Барбара Вайн

Львиная стража

Barbara Vine

Gallowglass

© 1990 by Kingsmarkham Enterprises Ltd.

This edition published by arrangement with United Agents LLP and The Van Lear Agency LLC

© Павлычева М. Л., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Посвящается Пэт Кавана

Большая часть легших в основу этого романа сведений о похищениях людей в Италии почерпнута из «Бизнеса на похищениях людей» Марка Блеса и Роберта Лоу, «Пелхэм букс», 1987.

Глава 1

– Когда будешь в Риме, – сказал Сандор, – обязательно пройди по Виа Кондотти и взгляни на витрины. Это то место, где водятся деньги, а в витринах полно красивых вещей.

– А что это значит? – спросил я. – «Виа Кондотти», как это переводится?

– Улица Похищений.

– Серьезно? – сказал я. – Неужели это так переводится?

Он лишь рассмеялся в своей обычной манере. Затем продолжил свою историю, первую из рассказанных мне. Если у тебя магазин на Виа Кондотти, сказал он, значит, ты успешен, ты богат, витрина на самой модной улице Рима – это верный признак благосостояния.

Булгари, ювелиры, тоже там. Один из членов семейства Булгари был похищен в 1975 году и отпущен за выкуп в шестьсот пятьдесят тысяч фунтов. Ну, платили в итальянских деньгах, сказал Сандор, но сумму назвали в фунтах. Через восемь лет похитили еще двоих из этого семейства и выпустили после того, как за них заплатили один и три четверти миллиона фунтов. Если пойдешь дальше по улице, то придешь к Пьятелли. Они продают мужскую одежду. Барбару Пьятелли похитили и где-то держали почти год, прежде чем освободили за пятьсот тысяч фунтов.

На другой стороне – Пиранезо, парфюмер. Сандор спросил у меня, слышал ли я когда-нибудь о духах с таким названием. Я ответил, что нет, естественно, никогда не слышал о таком парфюме, не говоря уже о том, чтобы душиться им.

– Он тоже был похищен? – произнес я.

– Не он, его жена.

– И что с ней стало?

Голос Сандора зазвучал мечтательно, как будто в мыслях он был далеко-далеко.

– Дело было в конце Эры киднеппинга. Всего пять лет назад. Золотой век киднеппинга закончился – даже в Италии.

Я посмотрел на него, ожидая продолжения. Ведь это же не история, верно? Что-то вроде вступления, экскурса в прошлое… Это даже отдаленно не похоже на историю о сеньоре Санта-Анне, или о Личникоффе, когда есть начало и конец. Откуда-то я уже понял, что нельзя просить Сандора продолжать, если он не хочет, – ничего хорошего из этого не выйдет; я понял, что должен предоставить ему решать, когда ее рассказать. Возможно, он захочет продолжить, а может, никогда больше не упомянет о ней. Сандор прикурил сигарету и откинулся на подушку, полуприкрыв глаза. Я наблюдал за ним, уже три или четыре дня опьяненный любовью. Я ощущал внутри трепет своей любви, и когда я наблюдал за ним, этот трепет начинал бурлить и усиливался, как будто пытался вырваться через мой рот криком. Я прикрыл рот рукой и продолжил наблюдать.

На следующий день мы вышли в город. Наверное, это был первый раз, когда Сандор решил прогуляться со мной, показать мне город, в котором я родился, но который никогда не видел. Мы поехали на метро, чтобы я снова освоился в этом виде транспорта, и я видел, как Сандор смотрит на меня, проверяя, в порядке ли я. Оксфорд-стрит и снег, кружащийся на ветру, таящий на теплом тротуаре.

– Совсем не Виа Кондотти, – сказал он.

Я не знаю, что он имеет в виду. Здесь много магазинов и людей. Возможно, Сандор имел в виду деньги – вокруг ощущался голод до вещей, но не до денег, на которые их можно купить. Мы зашли в большой универмаг. Там по запаху можно было найти отдел, где продаются духи, пудра, кремы и прочие штучки такого рода. Наверное, представил я, так ощущаешь себя в каком-нибудь незнакомом месте, когда идешь к тропическому саду, но еще не видишь его. Сандор подвел меня к прилавку, где все имело название «Князь Пиранезо». С одной стороны были товары для женщин, с другой – для мужчин. Девушка с хрустальным флаконом в руке брызнула духами на меня и на Сандора, и тот, к моему величайшему изумлению, кажется, не выразил недовольства и не рассердился. Он даже поднес запястье к лицу, понюхал и растянул губы в слабой улыбке.

Продукция для женщин была выполнена в бледно-голубой цветовой гамме, для мужчин – в красной. Такие дорогущие притирания нельзя переводить на лицо, их нужно есть. Изображений князя нигде не было, только моделей – девушек и одного молодого человека, который показался мне похожим на Сандора. Когда я сказал ему об этом, он нахмурился и покачал головой. То, к чему он привлек мое внимание, представляло собой крохотную фотографию в золотой овальной рамке. Фотография – девушка с густыми золотистыми волосами, собранными в высокую прическу и украшенными нитками жемчуга, – помещалась на крышке большой пудреницы. Сандор буквально ткнул меня носом в нее, чтобы я мог получше рассмотреть снимок.

Мы пробыли там так долго, что девушка с хрустальным флаконом обрызгала нас духами снова, однако на этот раз Сандор проявил недовольство. И нахмурился.

– Пошли, малыш Джо, – сказал он мне. – Пока хватит.

Я уже почти неделю жил в номере Сандора в «Шепардз-Буш», когда все это случилось. Это дало мне пищу для размышлений на вечер, пока он читал. Именно тогда у меня вошло в привычку размышлять о прошедшем дне и, возможно, о предыдущем и критически оценивать то, что произошло за день, и то, чему Сандор научил меня. Кроме того, я узнавал новые слова и прокручивал их в голове. Довольно большая комната с двуспальной кроватью, со стулом и со штуковиной, называемой chaise-longue[1], находилась на верхнем этаже здания. Сейчас, рассказывая о том времени, я думаю, что chaise-longue было первым новым словом, которому меня научил Сандор. Что-то вроде канапе, очень жесткое и неудобное, со спинкой, похожей на раздутое изголовье кровати, – вот что такое chaise-longue. Мне пришлось спать на нем первые несколько дней, но после того, как я провел с ним неделю, идя на мелкие уступки, Сандор, лежа на кровати, сказал:

– Можешь перебраться сюда, ко мне.

Я спал на краешке, чтобы не касаться его ночью. Я бы с радостью прикасался к нему по ночам, просто обнимал бы, без вольностей, без секса. Это стало бы для меня счастьем, но это было невозможно. Один раз я нечаянно прижался к нему. Он тут же проснулся и начал говорить ужасные вещи; его обвинения ранили меня в самое сердце, а потом он ударил меня по лицу, сначала по одной щеке, потом по другой, причем сильно, как прикладом ружья. Думаю, мое подсознание держит воспоминания о тех словах и тех ударах в боевой готовности, чтобы по ночам, если мое тело слабеет от сна и желания, у меня в голове начинал звучать набат, будил мои мышцы, и они прогоняли желания.

К этому времени я уже понял, что испытываю к Сандору. Это была, естественно, благодарность и восхищение тем, как он выглядит и как говорит. Но еще была и любовь. Я чувствовал, что всю жизнь искал кого-то, на кого можно было бы обратить свою любовь, что этот некто всегда ждал меня и что он – Сандор. Конечно, я любил и до сих пор люблю Тилли, хотя не виделся с нею много месяцев, но то, как я люблю Сандора – пусть это прозвучит дико, потому что он всего на два года старше меня, – в общем, думаю, так ребенок любит своего отца. Дома с Мамой и Папой мы не говорили о любви, это слово не произносилось. Говорили, что человек тебе «приятен», или он «нравится», или, в крайних случаях, по выражению Мамы, «вызывает глубокую привязанность», но о любви речи не было. Думаю, они считали, что «любовь» – это нечто, связанное с сексом, а секс для них был тем, чем занимаются в темноте или используют как объект для шуток.

Гораздо труднее понять, что Сандор видит во мне. В настоящий момент у меня нет желания думать о тех главных вещах, которые превратили меня в то, что я есть, и в первую очередь о том, от чего меня спас Сандор, но мне совсем не трудно признаться себе в том, что у меня нет образования, которым можно было бы хвастаться, нет знаменитых предков, и, если уж совсем честно, мне нечего дать другим. То есть нечего предложить. У меня есть только любовь, но вряд ли это то, что нужно Сандору. Возможно, дело в моей глубокой привязанности – Мамины слова – и в моей готовности подчиняться ему. Или, возможно, ему нужен слуга. Я, конечно, обязан ему жизнью, потому что в тот раз он спас мне жизнь и объяснил, что это значит: принадлежать ему и делать все, что он говорит.

В последний раз Сандор велел мне отрастить бороду. Не помню, сказал он об этом до того, как рассказал следующую историю, или после. Думаю, это не имеет значения. В то время я воспринял это как пример способности Сандора читать мои мысли. Меня слегка смущала необходимость бриться одноразовым станком «Бик», такой оранжевой пластмассовой штуковиной, продававшейся в упаковке по десять штук. Сандор же брился прадедушкиной опасной бритвой и делал это очень элегантно и ловко. Как будто давал мне лазейку.

– Я никогда не носил бороды, – сказал я.

– Тем более есть повод отрастить, малыш Джо, – сказал он.

У меня внутри разливается тепло, когда он называет меня вот так. Никто никогда меня так не называл. Я не малыш, я такого же роста, как он, почти шесть футов[2], но его обращение очень похоже на отеческое, так обращаются к сыну. Я пошел взглянуть на себя в зеркало.

Я очень тощий и длинноногий. Редиска с ножками, говорит Сандор, – довольно забавная ассоциация. У меня такие же темные волосы, как у него, но жидкие и вьющиеся, не густые, прямые и блестящие, как у него. Да и кожа у меня слишком бледная для такого цвета волос. У меня бледно-голубые глаза под покрасневшими веками, и Сандор говорит, что я «скорбный и хрупкий», так в Библии описывается одна женщина. Не очень лестно такое слышать, но я знаю, что отнюдь не красив. Длинная такая жердь с длинной шеей – вот как я выгляжу.

Я стал бриться с тринадцати лет, четырнадцать лет назад. Однажды Папа привел меня в ванную и плотно закрыл за нами дверь, как будто собирался показать мне нечто неприличное. Он дал мне один из этих одноразовых станков и сказал, что с завтрашнего утра пора начинать бриться. Я ни разу не подверг сомнению его слова, просто стал бриться каждый день, хотя моему голому лицу с маленьким подбородком хоть какая-то растительность пошла бы на пользу. Должно быть, прошла неделя после того, как я выбросил свою бритву, и сейчас у меня на подбородке, щеках и верхней губе уже выросла темная шерсть. Хотя шерсть – это у животных; с бородой я, думаю, стал больше походить на человека.

После князя Пиранезо было еще три истории: одна о том, как прятали драгоценности ганноверской короны после прихода пруссаков, еще одна – о пожилой паре, у которой была обезьянья лапка, они загадали на ней желание и оживили своего умершего сына, но из страха не впустили его[3]. Еще Сандор рассказал мне о сеньоре Санта-Анне. Она была женой диктатора Мексики, и однажды, когда она в сопровождении фрейлины и ливрейных лакеев выехала из дома в карете, на нее напали бандиты.

– Что значит ливрейный? – сказал я.

– Лакей в богато украшенной униформе, – сказал Сандор, – и в напудренном парике, полагаю.

Бандиты хотели отомстить генералу Санта-Анне, поэтому они заставили даму и ее людей, в том числе лакеев-дуралеев, раздеться и голыми ехать в Мехико. Они не причинили им вреда, просто заставили раздеться. Генерал так разозлился, что объявил награду за голову главаря – он хотел положить ее к ногам жены. Но главаря так и не поймали, зато пострадали сотни невинных людей, которых казнили через отрубание головы.

Жестокая история, правда? У Сандора все истории такие, полны мрачных событий и боли, и при этом захватывающие. Прошло четыре дня, и я задался вопросом: а будет ли еще одна? Интересно, спросил я себя, услышу ли я продолжение о Риме, и об улице Похищений, и о князе. На ужин у нас была еда из индийского ресторана и бутылка красного vino, и Сандор лежал на кровати и читал книгу под названием «Золотая ветвь»[4] какого-то там сэра Джеймса. Он накрылся старой розовато-серой простыней. Вы когда-нибудь замечали, что, когда шторы, покрывала и прочие вещи в таких местах, как меблированные комнаты «Шепардз-Буш», старятся, они всегда приобретают вот такой цвет? Наверное, это от пыли, и от некачественной стирки, и от солнечного света, и снова от пыли. Друг Тилли, Брайан, тот, который был в Индии, рассказывал мне, что розовато-серый – это цвет ковриков у нищих.

У Сандора было удивительное лицо, такое не забудешь. Один раз увидишь Сандора и больше ни на кого смотреть не захочешь. Во всяком случае, я так чувствую. Он не отличался привлекательностью. Вы тут же спрашиваете: если он не привлекателен, то что я подразумеваю под привлекательностью? Именно это я и подразумеваю. Большой рот с полными губами, большой нос, отвисшие и слишком впалые для человека, не достигшего тридцати лет, щеки, запавшие карие глаза – я таких темных никогда не видел, – тяжелая и чисто выбритая нижняя челюсть, похожая на острое лезвие. Это лицо становится прекрасным, когда он улыбается, особенно когда он улыбается именно тебе, а в последнее время Сандор мне улыбался очень часто. Волосы у него короткие, очень темные и густые, и одна прядь ниспадает ему на лоб. У него удивительной красоты руки, с длинными и тонкими пальцами, но не похожие на женские, потому что суставы крупные, а подушечки плоские.

Он отложил книгу, раскрытую, положил ее обложкой вверх, потому что никогда не пользуется закладками. А вот Мама вкладывала закладки даже в журналы, представляете? Сандор просто положил раскрытую книгу на пол, с улыбкой посмотрел на меня и сказал, что настало время рассказать мне часть той истории, которую он начал рассказывать, но так и не закончил.

– Пусть это будет нашим сериалом, – сказал он. – Нашей мыльной оперой, если хочешь; она будет напоминать тебе о том, чего тебе недостает.

Он знает, что мне недостает телевизора, хотя я никогда об этом не говорил, – просто упоминал, что привык смотреть телик. Именно это я и сказал ему, когда он спросил, чем я занимался. А что еще я мог сказать? Но истории мне тоже нравятся, даже больше, а сидя рядом с ним, я воспринимаю их как сказки на ночь. Сандор не мог рассказывать без сигареты. Это мне тоже нравится, хотя я не люблю их запах, потому что точно так же пахло, когда отец – мне тогда было три или четыре – закурил сигарету, а потом подозвал меня к себе и усадил на колено. Сандор затягивался очень глубоко, поэтому дым долго выходил из его рта, и казалось, что он никогда его не выдохнет и дым останется внутри, и он будет выдыхать огонь и серу.

Сандор откинул голову на стену – у кровати не было изголовья – и закрыл глаза. Улыбка исчезла с его губ.

– Князь, – сказал он, – был стар, когда началась наша история. В ней он у нас будет Принцем.

Я уже научился определять, когда он хочет, чтобы я задал вопрос.

– Что значит стар?

– Мы молоды, – сказал Сандор, и я понял, что эти слова доставили ему массу удовольствия. Он словно просмаковал эти слова. – Мы молоды, малыш Джо. Я хочу оставаться молодым вечно, а ты? – Я не ответил; я никогда об этом не думал, просто жил, и, по моему разумению, этого было достаточно. – Он был стар не только по нашим меркам, а по общим. Он был дважды женат. С одной женой он развелся, а другая умерла. У него были внуки, и к тому моменту они тоже были в преклонном возрасте. Таком, что вполне могли сойти за родителей Принцессы.

– Какой принцессы? – сказал я.

– Она была красивейшей женщиной в мире. – Сандор посмотрел на меня, как будто ожидая от меня возражений. Я просто кивнул. – А еще она была обычной маленькой девочкой, – сказал он, – вернее, была ею до поры до времени. Она родилась в деревушке на берегу моря. Ты хочешь спросить, в Италии ли, – но нет, не в Италии. Здесь, в Англии. Она была англичанкой. Когда князь Барнаба ди Пиранезо впервые увидел ее, она была знаменитой моделью, и ее лицо было на обложках всех журналов, хотя ей исполнилось всего двадцать два. А ему – шестьдесят восемь, но он был очень богат. Ты когда-нибудь слышал о ящерице-ядозубе, малыш Джо?

– Кажется, – сказал я, – это было в передаче о природе по телику.

Мой ответ вызвал у него смех.

– Тогда ты помнишь ее чешуйчатую морду, крохотные выпуклые глазки и жирное тело с розово-черными бородавками. Она очень красиво называется на латыни, эта ящерица. Heloderma horridum. Наш Принц выглядел именно, как H. Horridum, но Принцесса все равно вышла за него. Это тот же случай, что с Красавицей и Чудовищем, только это чудовище никогда не превратилось в прекрасного юного принца. Он уже был принцем – ведь он носил титул князя, – а для превращения, видишь ли, нужно нечто большее, чем женитьба. Предполагается, что нужна любовь, но я думаю, что там ее не было.

– Именно ее и похитили? – сказал я.

– О да, но пока ее еще не похитили. До этого еще несколько лет. – Сандор прикурил еще одну сигарету и несколько мгновений молчал. Я решил, что это конец первой серии, поэтому для меня стало почти шоком, когда он снова заговорил, на этот раз каким-то резким, грубым голосом. – У них было три дома. Один в Париже. Еще у них была большая квартира в Риме и дом на тосканских холмах недалеко от Флоренции. Принцу уже было семьдесят, у него сдавало сердце, но он все еще являлся большим боссом в бизнесе. Все еще был председателем – или как называется эта должность в парфюмерной империи Пиранезо – и имел офисы в Риме и Флоренции и магазины в Лондоне, Нью-Йорке, Париже, Амстердаме и один, естественно, на Виа Кондотти, на улице Похищений. Он находился там, в Риме, когда все случилось, когда ее похитили.

Я спросил, кто и когда похитил ее. Какие-то калабрийцы, сказал он. Знаю ли я, что из калабрийцев получаются лучшие похитители? Это общеизвестный факт в Италии. А я даже не знаю, что такое калабриец – для меня это звучит похоже на ядозуба. Но я всего этого не сказал. Я попросил, чтобы он продолжал, и Сандор сказал:

– Пока хватит. Продолжение следует.

– Ты бы записывал свои истории, – сказал я. – Из тебя, Сандор, мог бы получиться писатель.

Его лицо вдруг стало грустным, и он покачал головой: – У меня нет дара своеобразия. – А потом он сказал нечто лестное, нечто такое, что пробудило во мне желание прижаться к нему, чего я, естественно, сделать не мог. – Жаль, что у меня нет твоего воображения, малыш Джо.

Но он иногда все же что-то пишет. Он пишет письма. У него очень красивый почерк; линии, направленные вверх, он выводит тонко, а вниз – с нажимом, и буквы у него заостренные и очень ровные. Сандор послал меня купить бумагу и конверты, но был не очень доволен тем, что я принес. Написанное письмо он отправил сам, а потом пошел в библиотеку. В библиотеке Сандор пробыл долго-долго, он сам мне так сказал, хотя не признался, зачем туда ходил.

Мы никогда не получали писем. Это не совсем правда, потому что иногда, не очень часто, Сандор получал письмо от матери. Она живет в Норидже. Когда от нее приходит письмо, он открывает его не сразу, и его лицо становится пустым, когда он его читает.

– Я, малыш Джо, человек на довольствии, – однажды сказал он, прочитав очередное письмо матери. – Знаешь, что это такое? – Тогда я не знал. – Это человек, которому семья платит за то, чтобы он держался подальше от дома. Как ты думаешь, твои согласились бы платить тебе, чтобы ты не возвращался? Стоит попробовать.

– У них нет денег, – сказал я, но мой ответ не означал, что они отказались бы платить, если бы деньги были. Если б можно было получить грант, чтобы превратить своего сына в человека на довольствии, они бы первыми заполнили заявление.

Кроме писем от матери Сандора, больше никакой корреспонденции мы не получали. Слышали, как приносят почту, но не утруждали себя тем, чтобы специально спуститься за ней вниз, и забирали по пути. Однако после того, как Сандор написал первое письмо, он стал следить за тем, когда приносят почту. Вряд ли он ждал ответа, хотя я могу и ошибаться. Потом, в течение длительного срока, он написал еще несколько писем и только в марте сказал, что собирается переезжать. Не «мы», а «он».

– В Восточную Англию, чтобы быть поближе.

Я спросил его, поближе к чему. Сандор не любит, когда его о чем-то расспрашивают; он разрешает задавать вопросы только, как он говорит, на академичные темы. И еще – когда он, рассказывая историю, делает паузу и слегка приподнимает брови. Он не любит, когда его просят объяснить, что он сказал, но при этом сам, кажется, провоцирует на вопросы. Тогда он мне не ответил.

– Мне нужна машина. Где мне взять машину?

– Можешь купить ее или украсть, – сказал я.

– Или одолжить. – Сандор пристально смотрел на меня, и в его глазах таилась усмешка. – Что это с тобой? Почему у тебя так вытянулось лицо?

– А как же я? – сказал я. – Что будет со мной?

– Ты, естественно, поедешь со мной.

Вот тогда я впервые увидел те особые вещи, которые Сандор возил с собой: его собственность, движимое имущество. У него была дорожная сумка, набитая автомобильными номерами, и «дипломат», полный вырезок из газет. Ну, не только вырезок, там еще хранились фотографии и целые журналы. «Дипломат» случайно открылся, вот так я и узнал.

– Это личное.

Сандор произнес это хриплым, резким тоном, который я ненавидел. Но он успокоился, когда я закрыл «дипломат» и запер его, и рассказал мне историю о некоем князе Личникоффе, которого во время революции повесили на фонарном столбе. Неудивительно, что я иногда не чувствую разницы между выдумкой и правдой. В старой сумке, похожей на портфель, я нашел его паспорт. Он опять читал и не видел, как я рассматриваю документ. Новость, что его на самом деле зовут не Сандором, а Александром, стала для меня своего рода потрясением. В паспорте было много печатей, главным образом итальянских, но самая последняя – четырехлетней давности.

Мы уехали из Лондона на следующий день, прихватив все наши пожитки, в основном вещи Сандора, потому что у меня практически ничего не имелось. Я был нагружен ими, как осел, – или как лакей-дуралей.

– Похоже на название паба на Мейфэр, – сказал Сандор. – «Счастливый дуралей», Брутон-стрит, Запад-1.

– Ну да, я действительно счастлив.

Он улыбнулся:

– Это я должен быть счастлив.

С Ливерпуль-стрит поезд привез нас в Эссекс. Я никогда не путешествовал, практически нигде не бывал. Естественно, у меня не было паспорта, я даже не получал водительские права, хотя умел водить машину не хуже других. Дело в том, что я не из тех, кто способен выполнить тест, ответить на экзаменационные вопросы или пройти через другие испытания, не говоря уже о том, чтобы сдать их. На сельские просторы опускалась темнота, хотя еще не наступил вечер. Все вокруг выглядело серым, продуваемым ветрами и недружелюбным.

В Колчестере нам нужно было делать пересадку, и мы прождали полчаса.

– Это самый холодный вокзал во всей Восточной Англии, – сказал Сандор. – Серьезно, это общеизвестный факт.

Он рассказал мне историю; она была, по его словам, из «Тысячи и одной ночи». В ней говорилось об одном восточном дядьке, который хотел защитить свою дочь от мужчин, поэтому запер ее в коробке, коробку спрятал в ларец, ларец – в сундук, а потом выбросил ключ от сундука в море. Но ей все же удалось выбраться, и она встретила своего возлюбленного, и они убежали и жили счастливо до конца дней. Сандор сказал, что главная мысль истории в том, что, как бы тщательно людей ни запирали, они все равно выберутся, если очень этого захотят. Я ничего не сказал, но усомнился в том, что на практике такое возможно. Если бы все было так просто, никто не сидел бы в тюрьме.

Пока мы там стояли, проехал нориджский экспресс. Он идет от Лондона до Нориджа без остановок, и у него скорость под сто миль в час[5]. Мы узнали об этом от голоса, который сообщает о прибывающих поездах. Голос сказал: «Пассажиры второго перрона, просьба отойти от края платформы. Отойдите дальше от края платформы».

А потом мимо вихрем пролетел поезд. Только этими словами не описать, на что это было похоже; сомневаюсь, что я вообще смог бы это описать. Он с ревом прогрохотал мимо, и платформа содрогнулась. Толпа отшатнулась, как волна, и самое удивительное было в том, что все улыбались друг другу. Сандор улыбался, и я тоже. Не знаю почему – может, потому, что в этом экспрессе было нечто торжествующее, нечто необыкновенное и радостное, то, что открывало дорогу в новые миры, прочь от заурядного старого города, где жила мать Сандора.

– Это великий поезд! – сказал Сандор, вернее, проорал, перекрикивая рев.

Наш поезд тащился к другому перрону. Контраст был разительным, это напоминало шутку, и люди тоже заулыбались. Сандор устремил на меня осторожный взгляд.

– Это не вызвало в твоей памяти нечто, что ты хотел бы забыть? – сказал он.

– Нет, – сказал я, – не вызвало.

Хотя на самом деле вызвало.

Глава 2

Сандор спас мне жизнь. Вот так мы и познакомились.

Я долго хворал. Не хворал, сказал бы Сандор, а болел. Ты же не американец. Так говорят американцы, для них это правильно, но ты-то англичанин. В общем, я болел, хотя слово «хворать» лучше отражает то, что со мной было. Я периодически лежал в больнице, и это длилось годами.

Люди говорят, что они в депрессии, когда подразумевают, что чувствуют себя плохо, без сил, подавленно. Они не знают, что их угнетает. Настоящая депрессия – это совсем другое. Это когда у тебя ничего нет, когда все уходит: желания, потребности, воля, привязанность, надежда, страсть. Не смейтесь – страсть! Это когда ты больше не можешь принять решение, причем любое, например, вставать и идти в ванную или нет. Или взять чашку и отпить чаю или просто сидеть и смотреть на нее. Это когда ты не хочешь ничего и ничего не можешь делать и при этом не желаешь, чтобы в тебе поднялось нечто противоположное нежеланию, что бы это ни было, и ты не испытываешь ни гнева, ни страха, ни даже паники.

И это не самое плохое. Ты погружаешься глубже. Ты погружаешься туда, где не видишь цветов и не слышишь, как люди обращаются к тебе, и в твоей голове что-то плещется, когда ты двигаешься. Это вода, там целый бак воды, грязной от машинного масла, плавающего на поверхности радужной оболочкой. Это единственные цвета, которые ты можешь видеть, радужные круги масла на грязной воде, плещущейся у тебя в голове.

Но нет смысла продолжать об этом. Ничего из этого у меня не повторялось после того, как я познакомился с Сандором, хотя наблюдались другие явления. Как бы то ни было, в больнице мне становилось лучше. Медленно, но я поправлялся. Депрессия – единственная из головных болезней, с которой врачи могут справиться, а справляются они с помощью наркотиков. Говорить о так называемых специалистах, невропатологах, психиатрах и прочих, более чем бесполезно. А вот наркотики действительно помогают. Для меня проблема заключалась в том, что они выписывали меня до окончания лечения. Все из-за сокращения выделяемых средств, естественно. Фондов не осталось, и они закрыли четыре палаты.

Нет, они всего этого не говорили. Это Сандор объяснил мне насчет сокращений. Они сказали, что я подошел к тому этапу, когда все зависит от меня, что они сделали все возможное, и теперь я должен принять от них эстафету и помочь самому себе. Местные социальные службы окажут мне всестороннюю поддержку. Я спросил, что они подразумевают под местными? И они сказали, что у меня есть дом и родители, не так ли? Вот туда я и отправлюсь.

Забавно: если уж ты не проявил никаких особенных талантов, друзья любят тебя сильнее, когда ты оказываешься неудачником по жизни. Потому что теперь им нечему завидовать и не с чем соперничать. Для родителей все наоборот. Родители хотят иметь успешных детей с кучей дипломов и высокими зарплатами. Сандор говорит, что это потому, что они через детей заново проживают свою жизнь и хотят видеть собственный успех. Субсти… не помню, как дальше; в общем, он использовал примерно такое слово. Человек не может завидовать самому себе и быть собственным соперником. Как бы то ни было, Маме и Папе я оказался не нужен. Естественно, они этого не сказали. Они аж наизнанку выворачивались, чтобы продемонстрировать свое понимание и стремление помочь – во всяком случае, пока дома был соцработник.

Прошло много времени с тех пор, как я жил дома. Папа превратил мою спальню в темную комнату, а в спальню Тилли они пустили жильца. Я спал на кушетке – прости, Сандор, на диване, – в гостиной. Я, собственно, не возражал; бывало, я спал и на полу, и в гараже. Едва мы трое оказались одни, они сразу расставили точки над «i». Например, меня выдворили на диван.

– Для тебя, Джо, диван вполне сойдет, пока ты не подыщешь себе собственное жилье.

Что она имела в виду? Пока я не получу ипотеку? Пока я не найду работу топ-менеджера и прилагающийся к ней дом? Я бы переехал к Тилли, если бы мог. Если бы у нее была хотя бы одна комната, она разделила бы ее со мной, я знаю. Но Тилли и ее приятель уехали на кемпере[6] в Бельгию, не знаю зачем. Я не знаю, что она там нашла – или он. В родительском доме ее имя никогда не упоминалось. Она покинула его, чтобы жить с мужчиной без брака, и этого было достаточно. Они не знали, что с тех пор она жила с еще двумя, а сейчас, с последним своим приятелем, обитала в каком-то кемпинге. Мама четко выразилась на этот счет:

– Когда Мэтти образумится, решит вести достойную жизнь и начнет уважать саму себя, тогда она сможет вернуться, и мы всегда будем ей рады.

Я все еще сидел на своих таблетках и, возможно, из-за этого больше не погружался в маслянистую воду. Большинство называет депрессией то состояние, что было у меня тогда: апатия, безразличие ко всему и ощущение, что ничто не имеет значения. Я ни с кем не общался, кроме Мамы, Папы и жильца. Все мои друзья куда-то разъехались. Жилец, студент старших курсов колледжа, изучавший нечто под названием «натуропатия»[7], сказал, что у меня шизофрения из-за неправильного питания, в котором недостает сырой пищи. Думаю, он боялся меня. Он обычно подскакивал, когда я входил в комнату.

Однажды Папа сказал:

– Полагаю, мы все знаем, что пришло время тебе, Джо, сдвинуться с места. Даже если бы ты был нашим родным ребенком, мы сказали бы то же самое. – «Даже если бы ты был нашим родным…» – В жизни любого человека наступает момент, когда он должен встать на ноги.

Они не могли вышвырнуть меня из дома. Не могли, если я не хотел уходить. Разве только вызвав полицию. Если оглянуться назад, они вполне были на это способны.

Ну, уж коли быть абсолютно честным, на самом деле я не думал о самоубийстве. Ну, не до такой степени, чтобы сказать себе: «Я сделаю это вот таким-то способом, в четверг, в такое-то время, я напишу записку и сделаю». Все было совсем не так. Я действительно чувствовал, что все безнадежно. Да, я так себя чувствовал – мне все было безразлично; я мог перейти улицу, не поглядев по сторонам, проглотить все оставшиеся таблетки и посмотреть, что из этого выйдет. Но все же я этого не делал. Я ушел. Однажды во второй половине дня я вышел из дома, никому ничего не сказав и не зная, куда иду. В кармане у меня было около восьми фунтов. Сандор говорит, что в тот момент я стал стереотипом человека, которого Министерство здравоохранения, вышвырнув из психиатрической больницы, превратило в нищего.

Стоял ноябрь, было очень холодно. Побродив какое-то время, я пожалел о том, что не прихватил отцовскую куртку, которая висела на вешалке. Папа ушел на работу в плаще с утепленной подкладкой. В нашей семье зимнюю одежду не надевают до декабря и носят до мая. Это одно из правил. Я жалел, что не взял ее, но вернуться не мог. Я не знал, куда направляюсь, я не мог придумать, у кого бы переночевать. Мне казалось, что нужно найти таких же, как я, и остаться с ними.

Таких я нашел на Набережной. Никто ничего мне не сказал. Они готовились к ночи, кутаясь в газеты, старые пальто, одеяла. Одна старуха забралась в картонную коробку из-под посудомоечной машины. Я не был экипирован для того, чтобы провести ночь на улице, и подумывал о том, чтобы податься куда-то еще, но идти было некуда. Потому что худшим из всего был холод. Я нацепил на себя все, что нашел в своем рюкзаке, но этого оказалось мало. Ранним утром я купил себе чашку чаю и датскую булочку, но никак не мог развернуть целлофан, в который была упакована булочка, – так у меня замерзли пальцы. Пришлось рвать его зубами.

Когда открылось метро – в пять или шесть утра, у меня не было часов, поэтому определить время я не мог, – я спустился на «Набережную», так как надеялся, что там будет теплее. Забавно, правда: если бы я спустился на платформу Северной линии, меня, вероятно, здесь бы сейчас не было, я был бы мертв. Я же выбрал Кольцевую, потому что на ней поезда ходят по кругу, и можно сидеть в вагоне целый день, а он будет катать и катать тебя, и все за билет в шестьдесят пенсов, другой я вытрясти из автомата не смог. В тот момент я не думал о том, чтобы убить себя, хотя у меня были другие идеи. Я думал, что, проехав через «Кенсингтон-Хай-стрит», и «Пэддинтон», и «Фаррингдон», и «Ливерпуль-стрит», и «Темпл», и снова через «Кенсингтон-Хай-стрит»[8] пару раз, я согреюсь и смогу что-то предпринять. Например, украсть что-нибудь у кого-нибудь так, чтобы меня арестовали, и тогда у меня будет койка в тюремной камере на следующую ночь.

Но будет ли? Может, на одну ночь. Меня приволокут в суд и дадут условное освобождение или отсрочку наказания – и отправят назад, к Маме и Папе. В наши дни единственно верный способ попасть в тюрьму, да и то не наверняка, – это убить кого-нибудь. К тому моменту я уже стоял на платформе, и народу вокруг было немного. Час был ранний.

Приехал поезд, но я в него не сел. Семь или восемь человек сели, а я остался один. Толкнуть кого-нибудь под следующий поезд – как насчет этого? Я сидел на скамье под одним из тех расписаний, на которых указывается время прибытия первого и последнего поезда, потом встал и подошел к краю платформы. Я встал на расстоянии трех дюймов от края и в нескольких футах от зева тоннеля.

Кто-то вышел на платформу. Я обернулся, чтобы посмотреть, кто это. Мужчина на несколько лет старше меня, темноволосый, худой, с вытянутым лицом, лицом хищника, и черными голодными глазами. Неужели я действительно тогда все это увидел? Не знаю. На нем были джинсы и джинсовая куртка, подбитая грязной овчиной. Я был бы рад сказать, что с первого мгновения понял, какую роль он сыграет в моей жизни, что сразу увидел в нем своего лучшего друга, но это было бы неправдой. Я не ощутил ничего, только подумал, что этот человек будет свидетелем.

Дело в том, что мое отношение поменялось. Край платформы манил меня, темный зев тоннеля затягивал меня, свет, который переключился на зеленый, вызывал во мне трепет. Я все еще не слышал ни звука и не ощущал движения воздуха, но знал, что поезд будет здесь – через сколько? Через тридцать секунд? Я передвинул стопы еще ближе к краю. Я представлял, как весть дойдет до Мамы и Папы, и это доставляло мне что-то вроде причудливого удовольствия. А вот о том, что весть дойдет до Тилли, мне думать не хотелось. Мыски моих кроссовок уже сдвинулись за край.

Я слегка наклонился вперед. Свесил голову. Опустил рюкзак на платформу. Я думал: «Я не могу никого убить, но я могу убить себя». Только дальше этого, заметьте, я думать не стал. Я не достиг той точки, когда мог сказать: «Я это сделаю, я убью себя, вот так, прощай, белый свет». Мама часто плакала и повторяла, что я всегда отличался непостоянством, а Папа заявлял, что у меня «кишка тонка».

Сандор говорит, что я собирался совершить самоубийство. Я не спорю с ним. Все равно он лучше знает, он все знает лучше меня, тут нет сомнений, он же образованный. Я стал значительно лучше, чем был раньше, за то время, что мы вместе, потому что он многому научил меня, но тогда я был абсолютным невеждой и в половине случаев не понимал, что делаю. Так что Сандор, наверное, прав, когда говорит, что я собирался броситься под поезд. Не знаю. Как бы то ни было, воспоминания о том моменте скрыты своего рода дымкой. Я не знаю, о чем думал или что собирался сделать; помню только то, что мои ступни наполовину выдвинулись за край платформы и мое тело клонилось вперед.

Прошла вечность, прежде чем появился поезд. Я почувствовал, как подгоняемый им ветер шевелит мои волосы. Я услышал глухие раскаты в тоннеле. Я не видел свет, потому что не смотрел. Мою голову заполнил приближающийся гул, так что, думаю, там не было никаких мыслей, их прогнал летящий поезд. И тут я ощутил шеей жаркое дыхание, почувствовал у себя на талии теплые ладони, даже не теплые, а обжигающе горячие. Они были твердыми, как подошва утюга, и они ухватили меня за талию и оттащили от края, и я упал, и мы откатились к стене, когда поезд вырвался из тоннеля.

Один или два человека сошли с поезда. Наверное, они подумали, что мы пьяные. Мы встали, я подобрал свой рюкзак, и мы сели на скамейку. Мы смотрели друг на друга без улыбок, просто смотрели не отрываясь, и глаза наши были огромными. У меня в голове захлюпала маслянистая вода, а потом началась икота, и вода вытекла через штепсельное гнездо в мозгу. Вся до последней капли, и то место, где она была, осталось чистым.

– Ты кто? – сказал он. – Что ты тут делаешь, ну, если не считать, что ты хотел убить себя?

Я рассказал ему, кто я такой. Я рассказывал ему о себе глухим голосом и невнятно, глядя на свои руки. Когда я дошел до спанья на кушетке (в тот момент он не поправил меня и не назвал кушетку диваном) и до их слов о том, что все это временно, я заплакал.

Он сказал:

– Лучше будет, если ты пойдешь со мной. – А потом, когда пришел следующий поезд и мы сели в него: – Я спас тебе жизнь, так что теперь твоя жизнь принадлежит мне.

– Ладно, – сказал я.

Глава 3

На самом деле Тилли мне не сестра. Но когда я задумываюсь об этом, выходит, что «моих» у меня нет. Мама мне не мама, Папа не папа, а Сандор не друг. Где-то у меня есть родители, которые по-настоящему мои, то есть они дали мне свою кровь, свои гены и все такое прочее, я получился после их секса, и я знаю их имена, в этом нет никакого секрета. Но если бы они встретили меня на улице, они не узнали бы меня, да и я их – тоже. Я попал в приют, когда мне было четыре, а потом, когда мне было семь, меня передали на воспитание Маме и Папе. Тогда у них уже была Тилли, ее взяли на воспитание за год до меня в возрасте одиннадцати лет.

Все это выглядит очень сентиментально, как в одном из тех голливудских фильмов тридцатых годов, где снимались дети-кинозвезды, но и в действительности случается, что приемные дети, оказавшиеся в одной семье, проникаются друг к другу глубокой любовью просто потому, что им больше некого любить. Мама никогда не дотрагивалась до нас, не целовала – об этом не могло быть и речи. Не говорила нам ласковых слов, не называла нас «солнышко», не хвалила нас, не рассказывала нам, как это положено делать приемным родителям, что выбрала нас специально и взяла к себе потому, что захотела именно нас. Не могу сказать, что она никогда не обращалась к нам по именам – обращалась, но очень-очень редко, наверное, когда была вынуждена звать нас и не было другого способа сделать это. Она была проворной, чопорной и исполнительной. Мы оказались в ее доме, потому что в этом был ее долг.

Папа ходил на работу, возвращался домой и смотрел телевизор, заходил в букмекерскую контору и ездил на рыбалку, ложился спать, и вставал, и шел на работу. Иногда он довольно скверно подшучивал над нами – например, подкладывал в кровать дохлую лягушку или подменял вареное яйцо сырым. Апрельский День дурака превращался в кошмар. Но он никогда не прикасался к нам – ни в хорошем, ни в плохом смысле. Он никогда не усаживал Тилли к себе на колени. Только один раз почти усадил. Он читал что-то, а она заглядывала ему через плечо и слегка оперлась на него, и он поднял руку и перетащил ее к себе на колени. Тогда ей было лет двенадцать. Мама тут же схватила Тилли за руку и отвела в сторону, а потом что-то возмущенно зашептала Папе на ухо – я не расслышал. Это было еще до того, как со всех углов стали говорить о совращении малолетних, но Мама, думаю, именно это имела в виду.

Я помню родную мать. Она, разумеется, не была замужем за моим отцом. Я помню разных мужчин, и один из них, возможно, был им – не тот ли, который много курил и иногда разговаривал со мной? Думаю, мать никогда не била меня и вообще ничего плохого мне не делала, однако она запирала меня в нашей комнате на целый день, а сама уходила на работу, и в конечном итоге меня забрали у нее. Меня назвали Джозефом, потому что она была ирландкой и католичкой. Тилли – это сокращенно от Матильда. Это было типично для Мамы и Папы – то, что они отказались называть ее Тилли, когда она попала к ним, потому что это было необычное сокращение от Матильды, нетрадиционное, а нетрадиционно вести себя нельзя, нельзя вести себя так, чтобы привлекать к себе внимание. Так что они звали ее Мэтти. Естественно, они практически не обращались к ней по имени, но когда обращались, то называли Мэтти.

Когда я подрос и узнал, что в родном доме ее звали Тилли, я так и стал называть ее. Мама не простила мне этого. Она держалась со мной так, будто я ворую в магазинах, или проклял Господа, или кокнул старушку. Когда я звал Тилли так, она резким голосом приказывала мне замолчать, заткнуться, больше не произносить это имя, а потом часами со мной не разговаривала.

Когда люди спрашивают меня, где я родился и вырос, я отвечаю: в Лондоне. Если так ответить иностранцу, он решит, что ты имеешь в виду Гайд-парк или Почтовую башню. Большинство из тех, кто вырос на окраинах, совсем не знают Лондон, они годами не ездят в город. Вернее, ездят в конце учебного года, чтобы посмотреть какое-нибудь рождественское представление или «Мышеловку»[9] и закупить рождественские подарки на Оксфорд-стрит.

Сандор показал мне Лондон. Он много мне о нем рассказал. Мы ходили смотреть, и он рассказывал, и не только истории о парфюмерных империях, но и о местах, о которых я слышал и которые никогда не видел. Иногда я спрашивал себя, а что, если мы наткнемся на Маму, ведь близится Рождество, но мы с ней так и не столкнулись. Не столкнулись мы и с Тилли, хотя я на это очень надеялся. Страна, в которой мы сейчас живем, – это закрытая книга. Это то, что ты видишь по телевизору, в научно-познавательных программах. Сандор говорит, что они сбивают меня с толку, эти самые программы, причем до такой степени, что, идя по Саффолк-лейн, я ожидаю встретить носорога, а корова, глядящая на меня поверх забора, олицетворяет для меня целое стадо топочущих бизонов.

«Рейлуэй-Армз», вот где мы сейчас живем, в центре маленького городка. Кто-то думает, что это рядом с вокзалом, но до него еще добрых полмили. Наверное, здесь когда-то и в самом деле был вокзал. Мы шли пешком, неся в руках наши пожитки. Сандор говорит, что выбрал эту гостиницу, потому что она не выглядит респектабельно – в жизни не слышал более забавного повода для выбора чего-то. Мы прошли мимо нескольких домов с вывесками, предлагавшими ночлег и завтрак, мимо бунгало с милыми садиками и отполированными до блеска дверными молотками из латуни. Сандор сказал, что такие обычно устанавливают в провинции, но их можно увидеть и в окраинных районах Лондона. Единственным признаком того, что в «Рейлуэй-Армз» сдаются комнаты, было объявление в окне бара с надписью: «Свободно». Не «Свободные места», а «Свободно», и, зайдя внутрь, мы обнаружили, что у них всего одна комната.

Было поздно, я проголодался. У Сандора были сигареты, они ему заменяли еду, поэтому я спустился вниз, в зал, и купил то, что у них было: два корнуолльских пирожка с мясом – только от нас до Корнуолла было далеко, как до луны, – два пакетика чипсов и сэндвич, который столько раз грели в микроволновке, что он совсем скукожился. Когда я вернулся наверх, Сандор лежал на кровати. Покрывало на кровати было из той же серии, что и в «Шепардз-Буш», таким же розовато-серым.

– Может, где-то поблизости есть магазин, где все это покупают, – сказал я. – Магазин непригодной мебели и предметов обихода. Хит продаж: столы с ампутированными ножками.

Он рассмеялся и сказал что-то насчет моего воображения. Но что-то хорошее, не обидное.

– А вот тот магазин, о котором я сейчас тебе расскажу, он совсем другого сорта, – сказал он, – вернее, его владелец другого сорта.

И тогда я понял: нам предстоит вторая серия о Принце и Принцессе. Сандор похлопал по кровати рядом с собой, и я подошел и сел, потом, подумав секунду или две, подтянул ноги, но постарался близко не придвигаться к нему и держал руки на коленях. Шторы не были задернуты, но за окном стоял непроглядный мрак, на фоне черного неба и такой же черной земли под ним виднелись крохотные, с булавочную головку, огоньки. Я расстелил между нами газету, разложил на ней еду, открыл пакетики с чипсами. Сандор закурил.

– Их загородный дом стоял в местечке под названием Руфина, – сказал он. – Вокруг там сплошные зеленые горы, поросшие деревьями. Не такие, как здесь, здесь вообще похожего нет. Деревья – оливы и кипарисы, а горы – высокие округлые холмы. Там в долине есть городок и железнодорожная станция, через которую идет поезд на Флоренцию. Вилла называлась «I Falci». Это значит «Соколы». Когда на Флоренцию опускался туман и город становился серым и мрачным, в «Соколах», над облаками, всегда было солнечно.

Принцесса жила там, а старик пропадал то в Риме, то в Милане. У нее для компании были две служанки и собака, коричневый спаниель, натасканный на то, чтобы отыскивать в лесу трюфели.

– Я думал, трюфель – это то, что внутри шоколадной конфеты, – сказал я.

То был один из тех случаев, когда прерывать было нельзя.

– Господи, – сказал он, – мне иногда кажется, что ты ненастоящий. – Я ничего не сказал. Я научусь, со временем. – Так, где я остановился? Ах да… Конечно, она иногда выбиралась из дома. Не во Флоренцию. Забавная ситуация с этой Флоренцией: люди, которые живут в окрестностях, ненавидят ее и не ездят туда, а туристы со всего мира не могут насладиться ею. Обычно Принцесса навещала своих соседей, у нее были друзья в Руфине. Однажды она ехала вниз с горы, там серпантин, который вьется по склону, и за одним из поворотов увидела, что поперек шоссе стоит машина.

Не знаю, заподозрила она что-нибудь или нет. Она не была итальянкой, поэтому, наверное, ничего не поняла. Увидев, что не может проехать дальше, Принцесса стала разворачиваться, чтобы вернуться обратно, но в это время сзади подъехала еще одна машина и заперла ее. В передней машине был один человек, в задней – двое. Они связали ее, и кто-то из них предложил запихнуть ее в багажник. Им предстояла долгая дорога, они ехали в Рим и не хотели, чтобы она видела их лица. Для этого они натянули высокие воротники свитеров почти до самых глаз.

Из троих двое были итальянцами, а один иностранцем. Итальянцы были отец и сын, студент мединститута. Он-то и решил проблему, сделав ей укол в руку и тем самым выключив ее на четыре часа. Никто из них не был тем, кого называют профессиональным похитителем. Они были дилетантами, а дилетанты гораздо опаснее, потому что у них нет опыта, они не знают, каковы ставки по выкупам в том или ином районе, и склонны к панике, если возникают сложности. Похитители, когда паникуют, убивают своих жертв.

Хотя эти трое не были профессионалами, они все же имели определенное представление об этом бизнесе, они читали газеты, один даже изучил эту тему для газетной статьи. Они, к примеру, знали, что самым разумным будет требовать выкуп в сумме от восьмисот до девятисот миллионов лир.

– Сколько это в фунтах? – сказал я.

– Четыреста-пятьсот тысяч фунтов. Но до переговоров еще было далеко. Они привезли Принцессу в один дом в двадцати милях от Рима. Они арендовали этот дом через туристическую фирму и в одной из комнат поставили палатку. Так что она не видела не только дом, но и комнату, в которой ее держали. Она видела только внутреннее пространство палатки.

Я спросил у Сандора, что мешало ей выбираться из палатки. На его лице появилось своеобразное выражение. Как будто он собирался сказать нечто, что не хотел говорить, но не говорить не мог. Он закусил нижнюю губу. Его плечи едва заметно приподнялись в пожатии.

– Ее приковали цепью к стене, – сказал он. Пока длилась короткая пауза, я осмысливал все это. – Это была длинная цепь, одним концом она крепилась к кольцу на щиколотке, другим – к балке над камином и проходила через ткань палатки. Она не была туго натянутой. – Сандор внимательно смотрел на меня. Почему-то ему очень хотелось, чтобы я в это поверил, насчет цепи. – Целых три метра, нетяжелая, не калечила ногу. После долгого путешествия в машине – почти все это время она была без сознания – Принцесса ни разу не видела лица похитителей-итальянцев, зато слышала, как они разговаривают. А вот похитителя-иностранца она увидела – правда, он был в маске и в капюшоне.

Пока она была без сознания, старший из итальянцев обстриг ей ногти на руках. У нее были длинные ногти, покрашенные бледно-золотым лаком. Он обрезал их очень коротко, как у детей или у мужчин, и отослал обрезки князю Пиранезо.

– Вот тогда он обо всем и узнал? – сказал я.

– Нет, естественно, не тогда. Им не было смысла держать его в неведении. Младший из итальянцев говорил с ним по телефону; он сказал, что у них находится его жена и что он пришлет доказательства того, что она у них. Это и было доказательством. Но это, конечно, не доказывало, что она жива. – Сандор замолчал, а у меня не было желания что-либо говорить. Я наблюдал, как его пальцы механически шарят по простыне в поисках сигарет. – Пока хватит, малыш Джо, – сказал он. – Я устал, и завтра у нас много дел.

Он не сказал мне, каких дел, и на следующий день ушел один. А мне дал задание. Мне предстояло сходить в публичную библиотеку и выяснить, есть ли у них книга под названием «Дома Саффолка» какого-то автора, чью фамилию я забыл, он был знаменитым архитектором. Если у них была такая книга, я должен был записаться в библиотеку и взять ее, принести в «Рейлуэй-Армз» и попытаться найти в ней дом, носивший название Джаредз.

Я нашел книгу, но меня отказались записывать в библиотеку под тем предлогом, что я не местный, не плачу там налоги и не имею в их городе работы. Я сел за стол и стал искать в книге Джаредз. Его там не оказалось. Я просматривал книгу по второму разу, когда ко мне подошла женщина, хозяйка «Рейлуэй-Армз», и поздоровалась со мной. В результате она одолжила мне свой читательский билет, и мне выдали книгу.

Сандор вернулся к пяти. Он ездил повидаться с матерью и приехал на ее машине. То есть на одной из ее машин, на маленьком сером «Фиате».

– Это она дала тебе машину? – сказал я.

Мне всегда было трудно поверить, когда люди (даже Сандор) рассказывали, что родители проявили к ним щедрость или сделали для них что-то хорошее.

Он покосился на меня и сказал:

– Я просто взял ее, малыш Джо.

– То есть она не знает, что ты взял машину?

– Думаю, сейчас уже знает. Но она ничего не сделает. Ну, в том смысле, что она могла бы поднять шум, но не знает, где я. Насколько ей известно, я все еще в «Шепардз-Буш». Не смотри на меня с таким ужасом, она не натравит на меня полицию. Я же ее единственный сын, не так ли?

Он забывает, что у меня сохранились не очень счастливые воспоминания о том времени, когда я был единственным сыном. Но я показал ему книгу и сказал что-то насчет того, что Джаредз там нет. Он закурил. Стал очень внимательно просматривать книгу. Там были цветные фотографии огромных старых домов, и черно-белые фотографии огромных старых домов, и фотографии окон, дверей и элементов декора. Сандор рассматривал снимки.

Затем он сказал: «Ага!» – и толкнул книгу ко мне.

На фотографии, на которую указывал его большой палец, был не дом, а скорее дорога к дому, длинная прямая подъездная дорога с высокими стенками по обеим сторонам и плотно посаженными деревьями за стенками. В титре – новое для меня слово на тот день – говорилось: «Знаменитые стены и подъездная дорога в Атертон-холл, известные как Кремневая аллея». В конце этого проезда был виден дом, величественный, как лондонские дома на Пэлл-Мэлл и в Риджент-парк, с высокими окнами и колоннами с забавными завитками и листочками наверху.

– Читай вслух, – сказал Сандор. – Не титр, а текст.

Там было об архитектуре, и я спотыкался на некоторых словах. Сандор поправлял меня, а потом сказал, что я быстро учусь, что очень порадовало меня. Человек, который написал все это, говорил, что дом очень-очень старый, но впоследствии был «георгенизирован», и Сандор сказал, что это означает, что в восемнадцатом веке к дому были пристроены такие фасады, как в Риджент-парк. Весь дом и здания позади него, а также конюшня были покрыты штукой под названием математическая черепица, которая походила на камень, но камнем не была. Внутри дома были красивые вещи: изгибающаяся лестница, называемая винтовой, с резными розами и маками на балясинах, картина на верхнем этаже, написанная четыреста лет назад, она называлась «Суд Париса». Я сказал, что не думал, что люди из этого дома знали о таком городе, как Париж[10], но Сандор сказал, что это не город, а человек, и пообещал, что однажды расскажет мне историю о нем.

Все время, пока читал, я не мог понять, чем этот дом вызвал такой интерес у Сандора. Чувствовалось восхищение автора – он был в неописуемом восторге от так называемой Кремневой аллеи, единственной в своем роде, и воротных столбов с «редкими» каменными львами, хотя все, о чем писалось в книжке, было единственным в своем роде. Добравшись до последней строчки, я прочитал: «В наше время Атертон-холл известен как Джаредз».

– Завтра мы отправимся туда и посмотрим на него, – сказал Сандор. – Мы поедем на машине.

Спрашивать его, что он подразумевает под тем или этим, перебивать его, чтобы получить объяснения, – такое у нас не заведено. Поэтому я многое упускаю. Я не мешал ему говорить, и постепенно у меня сложилась картинка, я собрал все, что мог, из того, что понял. Теперь, когда у меня есть борода, мое смущение не заметно. Мой рот спрятан. Забавно, как люди рассуждают о выражении в чьих-то глазах, будто бы глаза выдали его и так далее, но на самом деле все чувства выдает рот. Теперь Сандор не видит, когда у меня дрожат губы или отвисает нижняя губа. Я прячу недоумение или смущение под темной, густой, курчавой бородой и чувствую себя вполне комфортно, в полной безопасности.

Вчера вечером мы сходили в индийскую закусочную и купили там себе ужин, потом купили сигарет для Сандора и поговорили о том, чтобы перевести мое социальное пособие в местное отделение почты. Тогда ходить за пенсией будет недалеко. Затем он показал мне серый «Фиат» на парковке позади дома и сказал:

– Мы не будем на нем далеко ездить, пока не поменяем номера. Завтра мы заедем на какую-нибудь тихую улочку и сделаем это.

Наличие машины очень радует меня. У Мамы и Папы была машина, но ею пользовались только в особых случаях. Внутри гараж был отделан лучше, чем комната Сандора в «Шепардз-Буш» или наша в «Рейлуэй-Армз»: белые стены, встроенные шкафы, пластмассовые абажуры на лампочках. У машины был войлочный чехол, как те попоны, что надевают на лошадей. По воскресеньям Папа брал меня с собой, и я – едва не сказал «скреб» – мыл ее, а потом Папа ехал за Маминым отцом и привозил его к нам на обед. Для машины это было как бы еженедельной зарядкой. Нас с Тилли тоже изредка возили на ней, но эти случаи я могу сосчитать по пальцам обеих рук.

Прошлой ночью я лежал рядом с Сандором и думал о Маминой и Папиной машине, я вспоминал их и Тилли и как плохо стало, когда она сбежала. Вероятно, эти воспоминания как-то подействовали на меня, заставили нервничать или почувствовать себя одиноким – в общем, я потянулся к Сандору. В полусне я прижался к нему и положил руку на его тело – ох, до чего же сильное и теплое! – и набат, который, как предполагалось, должен был не дать мне это сделать, не зазвучал. На этот раз он не ударил меня, только резко оттолкнул и пнул в голень. У него были длинные ногти на ногах, и утром, когда я встал с кровати, увидел на голени кровь, но он ничего не сказал о ночном происшествии, и я решил, что лучше промолчать.

Он отдал мне ключи от машины, и мне пришлось сесть за руль. Хорошо, что приятель Тилли под номером два научил меня водить. Сандор разложил на коленях карту. До Атертона дорога была дальней, гораздо дальше, чем он думал, когда мы вселялись в «Рейлуэй-Армз», – целых тридцать миль. Над нами висело серое небо, дул резкий ветер. Мы проехали через череду деревушек. Все они показались мне похожими друг на друга и одинаковыми во всем: дома, как на Мамином календаре, с соломенными крышами и деревянными наличниками, церковь с круглой или квадратной башней, большущие ангары, больше похожие на железнодорожные вокзалы, и штуки, напоминающие огромные железные бутылки, – силосные башни, как сказал Сандор. Сама местность представляла собою поля, которые перемежались маленькими темными лесками, а изредка на горизонте появлялись громадные особняки, напоминавшие Хэмптон-корт[11].

Атертон-холл, или Джаредз, был отмечен на карте Сандора. Он сказал мне, что, как он считает, мы скоро будем на месте, что до него миля или две. Я чувствовал, что он все сильнее волнуется из-за чего-то. Его речь замедлилась, голос стал глубже, и салон машины наполнила странная атмосфера. Самое близкое сравнение, которым я могу описать ее, – это как перед бурей. Она давила, и создавалось ощущение, будто приближается нечто мощное, сметающее все на своем пути.

– Там, – сказал Сандор. – Съезжай на площадку для отдыха.

Сначала я ничего не увидел, только высокую живую изгородь из чего-то колючего и забор. Но дальше по дороге в изгороди образовался проем, и я увидел высоченные деревья, нависающие над лужайкой. Мы с Сандором направились туда. Пока мы ехали сюда, на многие мили не было ни одной встречной машины, а уж пешеходов – тем более. Я уже знал, что в провинции редко можно встретить на обочине пешехода. Вокруг царили тишина и пустота. По другую сторону до самого горизонта простирались бескрайние поля, на одном из них стояла лошадь, другое было засеяно чем-то, что росло рядами и напоминало полоски на огромном зеленом свитере.

Там, где заканчивалась зеленая изгородь, стояли два воротных столба, сложенных из кирпичей, а на них висели кованые ворота. Створки были закрыты. Я понял, что архитектор, написавший книгу, подразумевал под «редкими». На вершине левого столба стоял каменный лев. Именно стоял, глядя поверх ворот на своего приятеля или подругу – в общем, на другого льва, – и этот другой лев тоже стоял, но передними лапами прижимал человека. Каменный человек был одет в старинный наряд, с воротником-жабо, как во времена Генриха VIII. Он был сделан просто мастерски; тот, кто его вытесал, был очень талантливым, потому что на лице у каменного человека отражались мука и страх. Он поднял руки и ухватился за нижнюю челюсть льва. Человек цеплялся за жизнь, но с первого взгляда было видно, что добром все это не кончится, что лев съест его.

– Только он никогда его не съест, – сказал Сандор. – Это синдром греческой урны. – (Что бы это значило?) – Лев будет держать его, а он будет бороться до конца вечности.

Он заглянул в щелочку между воротинами – створки были слишком высокими, чтобы смотреть поверх них.

Подъездная дорога с высокими стенами по обе стороны тянулась вдаль точно так же, как в книжке. Кремневая аллея, как ее назвал архитектор. Теперь было ясно почему. Стены, высотой в целых восемь футов, были сложены именно из этого камня, он валялся здесь повсюду. На обратном пути я увидел вспаханное поле, усыпанное такими же камнями, как в стенах Джаредз. Сандор сказал, что ему удалось разглядеть дом вдали, а я смотрел, но так и не понял, что это за клочок серого – стена дома или небо.

Не знаю, почему я попытался открыть ворота. Думаю, в той ситуации так поступил бы каждый. Створки выглядели так, будто их достаточно толкнуть – ведь я не заметил на них никаких замков. Однако они даже не шевельнулись. Сандор сказал:

– У тебя нет ключа.

– При чем тут ключ? – сказал я. – Здесь же нет замочной скважины.

Там электронный замок, сказал он, нужно иметь специальный ключ, что-то вроде персонального передатчика, чтобы разомкнуть цепь или замкнуть ее – в общем, все в таком роде. Достаточно, сидя в машине, взмахнуть такой штукой – и вуаля! Сезам, откройся, – ворота распахнутся перед тобой.

– Наверное, у него в холле монитор, и он видит, кто подъехал, и общается с ними по переговорному устройству. А если кто-то появляется на аллее ночью, то срабатывает инфракрасный тепловой датчик – он засекает все, что есть на аллее, пешеход или машина, лиса или даже кошка, – и тут же зажигается ослепляющий свет.

– Откуда ты знаешь? – сказал я.

– Просто знаю.

Мы сели в машину и поехали к деревне. До нее была миля или чуть больше. Мы проехали сто ярдов[12] мимо Джаредз, потом еще полмили, и Сандор заставил меня остановиться, и мы оглянулись, чтобы разглядеть дом, но увидели только поля, рощицы, купы высоких деревьев, линию деревьев и стену, прямую, как пластина. Это и была Кремневая аллея. У Сандора было немного денег – наверное, украл у своей матери, – и мы пошли в паб. Он послушал разговоры вокруг нас и сказал, что завтра сюда вернется, я подброшу его по дороге.

– По дороге куда? – сказал я.

– Завтра ты приступаешь к рекогносцировке, малыш Джо, – и Сандор объяснил мне, что это слово значит. Мне предстояло оставить машину там, где мы припарковались сегодня, и наблюдать за воротами, смотреть, кто входит и выходит, записывать номера машин, и если она выедет из ворот, сама за рулем или с водителем, я должен последовать за ней.

– Кто она, Сандор? Кто живет в этом месте?

– В книжке же написано, – сказал он. – Человек по фамилии Апсоланд. Очень богатый, лет пятидесяти, специалист по системам безопасности. Кто еще, по-твоему, живет здесь? – Я просто смотрел на него; ожидалось, что я не знаю. – А кто, по-твоему, мог бы выйти за богатого, а потом, после всего, что она пережила, влюбиться в специалиста по безопасности?

Вдруг все стало легко.

– Принцесса, – сказал я.

Глава 4

На следующий день я высадил Сандора в деревне далеко от паба, и он сказал, что доедет на автобусе. Там был автобус, который ходил дважды в день. Я считал, что наблюдение и преследование у него получилось бы гораздо лучше, чем у меня, но, когда я это предложил, он категорически отказался. Он сказал, что я ленюсь. К десяти я уже был у Джаредз и припарковал машину там же, где вчера. Первым делом я вылез из машины и еще раз взглянул на тех львов.

Они заворожили Сандора, это я понял сразу, а меня они чуть-чуть расстроили. Львы мне совсем не нравились. Пусть тот, кто их сделал, и талантлив, но он болен. Я видел много больных на голову людей и разбираюсь в этом. В больнице был один мужчина, который кусался; он укусил медсестру за руку, а однажды я видел, как он опустился на четвереньки и куснул кого-то за лодыжку, как собака. Еще была женщина, которая никогда не пользовалась правой рукой, она говорила, что правую руку ей ампутировали, хотя рука была на месте, где и у всех людей. Если бы у кого-нибудь из них хватило таланта вырезать всякие штуки из камня, они, я думаю, вполне могли бы сделать таких львов, а вот обычные, здравомыслящие люди, как мы с Сандором, на такое не способны.

На этот раз я заметил ящик, сложенный из кирпичей, с деревянной крышкой. Он был пристроен сбоку от левого воротного столба, того, на котором сидел лев-наблюдатель, а не лев-людоед. Ящик был предназначен для почты, на нем металлическими буквами было написано «Джаредз». Его можно было заметить, только если идти со стороны деревни. Я снова посмотрел в щелку между воротами. В этих воротах есть нечто, что просто заставляет тебя заглянуть за них. Я никогда раньше не видел такой подъездной дороги к дому, нигде. Конечно, я мало что повидал, я не настолько искушен во многих вопросах, но вряд ли существуют дороги, похожие на эту, на коридор из камня и деревьев без потолка. Хотя потолком можно считать переплетающиеся ветки. Когда они оденутся в листву, то образуют два ската одной крыши.

Это было слегка сверхъестественным, то, что произошло. Я думал, что обе стены тянутся непрерывной полосой до невидимого дома, но оказалось, что я ошибся, потому что совершенно неожиданно из одной стены вышла собака и исчезла в другой. В первое мгновение я решил, что собака все время была у стены. Но если это так, куда она делась?

Собака была такого же цвета, как кремень. Я вглядывался, говоря себе, что глаза обманули меня, и тут из стены появился мужчина, а с ним – еще одна собака. Обе собаки принадлежали к той породе, что похожа на волка. Мужчина был высоким, выше Сандора, и крупным, не толстым, а с широкими плечами и мощной грудной клеткой. Апсоланд, подумал я. Потом я вспомнил, как Сандор говорил, что Апсоланду пятьдесят. Естественно, я не мог хорошо разглядеть мужчину, он был от меня ярдах в ста, но вы же знаете, как это бывает, есть в человеке нечто такое – как он ходит, как держит голову, общий облик, – что указывает на его возраст. Этот мужчина был моложе – возможно, лет на десять моложе.

Сандор ничего не говорил насчет того, чтобы попытаться пробраться внутрь, но он ничего не говорил и о том, чтобы этого не делать. Мне ужасно хотелось узнать, есть ли калитки в стенах, установлены ли на них электронные замки и как выглядят участки по ту сторону стен. Воротные столбы, сложенные из кирпичей, были внушительными – надеюсь, я правильно использую это слово, Сандор недавно научил меня ему, – но проволочная ограда была присоединена к ним лишь тонкими полосками. Я понял почему, когда ухватился за верхнюю полоску. Она была под напряжением.

Моя рука подскочила, и я почувствовал себя так, будто меня ударили чем-то тяжелым по предплечью. Это противозаконно, не так ли, устанавливать подобные системы против людей? Наверняка. Люди – не свиньи и не коровы. Когда я рассказал Сандору, он сказал: законно это или нет, но какова вероятность того, что об этом знают, или что те, кого поймали на ограде, кому-то в этом признались?

– В том смысле, что ты ведь не побежал бы заявлять в полицию, правда? – сказал он.

Я шел обратно к площадке для отдыха, размышляя о том, что мне предстоит долгое ожидание на холоде, когда услышал позади шум машины. Я уже был у «Фиата», когда автомобиль повернул налево в конце подъездной дороги к Джаредз. Это был «Вольво», одна из маленьких моделей, 343S, забавного розовато-медного цвета, какой не увидишь у других производителей. Я на секунду или две увидел водителя, и его рука высунулась в окно и помахала чем-то. Специальным ключом, как сказал Сандор. Насколько я успел разглядеть, водитель был молодым, темноволосым, с красивым профилем.

«Вольво» скользнул на подъездную дорогу. В общем-то, я жалел, что ушел от ворот и не увидел, как они открылись и как машина въехала на Кремневую аллею, но оставаться там было бы ошибкой. Предполагалось, что никто не должен меня видеть. Время тянулось медленно, пока я сидел в машине. Я жалел, что не купил ничего съестного – просто забыл об этом, а сейчас меня начал мучить голод. В конечном итоге, часа в три, я поехал в деревню, надеясь, что не увижу Сандора. Нет, надеялся я не по-настоящему. Я вообще не могу представить, что может наступить время, когда я не захочу видеть его. Я просто не хотел, чтобы он поймал меня на том, что я покинул свой пост.

Паб был закрыт. Когда в прошлом году у нас ввели лицензию на круглосуточную торговлю спиртным, мы думали, что пабы будут открыты круглосуточно, но все оказалось не так. Они закрываются, когда хотят. Я нашел местный магазин, в котором был кафетерий – там продавали лежалые сэндвичи, коку и спрайт в банках. Так уж случилось, что мне повезло, что я не был на своем посту, потому что, когда вышел из кафетерия, я увидел того самого мужчину с двумя собаками, который таинственным образом вдруг появился на подъездной дороге. Сейчас собак с ним не было. Я понял, что это он, хотя мне трудно объяснить, каким образом. По телевизору, в детективных сериалах, полиция спрашивает свидетелей, как они могут быть уверены, что подозреваемый – именно тот, кого они называют подозреваемым, что заставляет их так считать. Ну, я бы сказал, что в такой маленькой деревушке не может одновременно оказаться двух мужчин такого роста и телосложения; невозможно, чтобы у двух мужчин одинакового роста и комплекции были еще и одинаковые большие круглые головы с короткими, как щетина, светлыми волосами.

Он стоял в толпе других людей, и все те люди были женщинами. Я только через минуту или две сообразил, что это школьный двор. Из школы стали выходить дети. Было полчетвертого. К крупному мужчине подошла девочка с длинными золотистыми волосами, маленькая – я не умею на глаз определять возраст детей, – лет шести или семи.

А вдруг это дочка Принцессы, подумал я, и эта мысль очень взволновала меня. Сандор говорил, что Принцесса была красавицей, и эта девочка тоже была красива. Она и мужчина пошли вперед, свернули в переулок и сели в медно-розовый «Вольво», тот самый, за рулем которого я видел другого мужчину.

Естественно, я последовал за ними. У ворот Джаредз я не осмелился остановиться. Водитель «Вольво» мигалкой показал, что поворачивает налево, и мне пришлось объехать его и покатить дальше. У меня набралось много интересного, что рассказать Сандору. Он лежал на кровати, когда я вернулся, курил и читал книгу на иностранном языке. Воздух в комнате был сизым от дыма, дым висел забавными голубыми полотнами – ну, иногда так бывает.

– А ты знаешь, что такое глагол, малыш Джо? – сказал он.

Всегда правильно честно признавать свое невежество. Я помотал головой. Он объяснил, что это слово, обозначающее действие, и я думаю, я ухватил смысл.

– В языке швицердюч, то есть в швейцарском немецком, – сказал он, – нет глагола «любить». – (Не знаю, сейчас он это обнаружил или нет. Эта новость вызвала у меня смех.) – Забавно, правда? Нет глагола «любить».

Я рассказал ему о маленькой дочке Принцессы.

– Нет у нее никаких детей, – сказал он, и голос его прозвучал сердито. – Это, наверное, дочка кого-нибудь из слуг. У них есть слуги, знаешь ли, они богаты. У них есть шофер по имени Гарнет, Бен Гарнет, и супружеская пара, которая живет там же. Думаешь, Принцесса сама делает работу по дому и водит машину?

Я об этом не думал. Как-то так уж сложилось, что вся эта история до сих пор была для меня сказкой.

– Расскажи мне еще немного, – сказал я.

На секунду мне показалось, что моя просьба будет проигнорирована. Сандор уткнулся в свою книгу, но я видел, что он не читает, а просто смотрит на страницу и ничего не видит. Затем он положил раскрытую книжку рядом с собой, взял сигарету и подержал ее в пальцах, не прикуривая.

– Сейчас для тебя в этой истории уже нет ничего интересного, – сказал он. – Ты знаешь, что она освободилась, ты знаешь, что они не убили ее.

– Но я хочу знать, что было.

– Ладно. – Сандор пошарил по кровати в поисках спичек. Я взял коробок с каминной полки, зажег спичку и поднес огонек к его сигарете. Он ухватил мою руку за запястье, чтобы спичка не дрожала. Интересно, знает ли он, что моя рука дрожит из-за него? – Когда похитители позвонили во второй раз, Принц попросил у них доказательства того, что она жива.

– Доказательства?

– Его самого никогда не похищали и не похищали никого из его родственников, но о похищениях он знал все. Разве он не был богатым итальянцем с магазином на улице Похищений? У него, считай, была степень в науке о похищениях. Именно поэтому, вероятно, случившееся обеспокоило его, ужаснуло, но вот шоком точно не стало. По соседству такое уже бывало, верно? Он знал: следующий шаг – требовать доказательства. Кто будет вести переговоры, собирать деньги, платить их ради жертвы, которая уже мертва?

– Все это звучит немного бессердечно.

– Да, в другом социальном климате – наверное. Но, находясь в Риме, ты ведешь себя как римлянин. Он не был бессердечным. Он не пошел в полицию.

– Это похитители не велели ему?

– Думаю, их это мало волновало, – сказал Сандор. – Это же Италия, где все весьма искушены в киднеппинге и пресыщены им. Они воспринимали как должное то, что он пойдет, – а он не пошел.

– А почему?

– Он знал, что, если случившееся станет достоянием общественности, если полиция узнает и информация попадет в газеты, следственный судья, ведущий это дело, заморозит его активы. Так обычно делается, чтобы помешать выплате выкупа, и он знал это. Но было еще кое-что, чего он не знал, а именно, что в качестве предупредительной меры это не работает, что это лишь огорчает семьи и отдаляет их от властей, но это ни разу не помешало выплатить выкуп. Скажем, у него была низшая научная степень в области киднеппинга.

Они дали ему доказательства. Они прислали ему запись с Принцессой. Это обычная практика, ее проинструктировали, что говорить, инструктировал ее иностранец, и она сказала своему мужу, как ей там плохо, как ей угрожают, что в следующий раз срежут не кончики ногтей, а все ногти. Они велели Принцу ехать в обсерваторию Монтемарио на вершине одного из семи холмов Рима. Там, в сигаретной пачке, в углу у статуи он должен был найти дальнейшие указания. Кстати, вспомнил…

Я подал Сандору еще одну сигарету. Он прикурил ее и уставился вдаль. Каким-то образом я понял, что сегодня больше ничего не услышу.

– Где писчая бумага? – сказал он. – Принеси мне лист бумаги и конверт, ладно? В полшестого забирают почту, и ты можешь успеть, если поторопишься.

* * *

Я успел на почту, чтобы отправить письмо Сандора, и на следующее утро вернулся к Джаредз. Мы установили на машину новые номера, и я надел солнцезащитные очки, которые Сандор купил мне в городе. Самый близкий друг не узнал бы меня. Хотя, думаю, мой самый близкий друг – это Сандор, и он, естественно, узнал бы меня, а вот Тилли, наверное, нет. Сейчас все по-другому, но в то утро мой скошенный подбородок и губы, которые начинали дрожать с такой легкостью, были скрыты бородой и усами, а настороженный взгляд – очками. Я выглядел старше. Я выглядел как переодетый участник какой-нибудь телевизионной передачи.

Я не видел, как открылись ворота, – увидел только, как выехала машина. На этот раз не «Вольво», а длинная и элегантная, бледно-серая – потом я узнал, что это «Бентли». Вел машину тот крупный дядька, Гарнет. На заднем сиденье кто-то был. Я не разглядел ее, но точно знал, что это – «она», женщина.

Я последовал за ними. Это не составило труда, потому что машин было мало. Я ожидал, что он повезет ее по магазинам, но «Бентли» все катил себе и катил, а потом, оставив за собой окраины Бери-Сент-Эдмундс, выехал на большое шоссе, которое вело в Ньюмаркет и Кембридж. Название «Ньюмаркет» для меня кое-что значит из-за скачек[13]. Папа ходил в букмекерскую контору, расположенную на нашей улице недалеко от нашего дома, а что касается Кембриджа, то там учился Сандор.

Я не смог бы держаться за «Бентли», если бы Гарнет прибавил газу, но он ехал по нескоростной полосе. Раз или два между нами вставала какая-нибудь машина, и это было только к лучшему, потому что все выглядело так, будто я не преследую его, а просто случайно оказался тут. Гарнет был впереди меня через три машины, когда я увидел, как он включил левый поворотник, показывая, что собирается поворачивать на съезд. На Кембридж, как говорил указатель.

После съезда ему пришлось выехать на круг, и я смог разглядеть, что у женщины светлые волосы, не короткие и не длинные. Я надеялся, что она повернет голову, но она не повернула. Направлялись они не в центр города, это я потом понял, а на окраину, в район больших, довольно новых особняков. Гарнет остановил машину у ворот одного бунгало, дома – как это называется, в стиле ранчо, – с садом, в котором росли нарциссы, и маленькие елочки, и большое цветущее дерево. Я проехал дальше, повернул направо, потом еще раз направо и припарковался позади «Бентли», на противоположной стороне улицы по диагонали от него.

Гарнет держал заднюю дверцу открытой. Женщина вылезла из машины. Я знал, что это Принцесса, но почему-то ожидал, что она будет большой, яркой и эффектной, вроде, скажем, Долли Партон[14]. А еще я ожидал, что на ней будет нечто броско-дорогое, такое, что всегда нравилось Тилли. Но женщина выглядела как девочка. Тоненькая и хрупкая, она была одета в джинсы и свитер, плечи ее закрывала шерстяная шаль. Рядом с Гарнетом она казалась крохотной, или он казался огромным рядом с ней. Он вообще крупный, гигант прямо-таки, но при этом худой. Он выглядит сильным.

Она пошла по дорожке между нарциссами, и Гарнет смотрел ей вслед. Он наблюдал за ней, пока кто-то невидимый не открыл ей дверь и не впустил внутрь. После этого он сел в машину. Я не знал, что делать. Похоже, мне ничего не оставалось, как ждать, когда появится Принцесса. Вокруг было тихо и спокойно, ни пешеходов, ни машин. Пели птицы. Я прикидывал, каково это – жить в таком месте, мирном, богатом и спокойном, когда увидел, как Гарнет вылез из машины. Он постоял у водительской дверцы, посмотрел в мою сторону, затем перешел улицу – у него был легкий шаг – и пошел к машине.

Не может быть, чтобы он шел поговорить со мной, я не находил ни одной причины для этого, поэтому я решил, что он хочет зайти в один из домов поблизости или, вероятно, ищет, где поесть, ведь время приближалось к половине первого. Когда он постучал в окно, я аж подпрыгнул. Я опустил стекло, хотя мне и не следовало этого делать, теперь я это знаю. Мне следовало бы отвернуться и уехать, не смотреть на него.

– Ты ехал за мной, – сказал он.

Я помотал головой:

– Нет.

– Убирайся отсюда, – сказал он. – Убирайся отсюда, катись туда, откуда вылез.

Как будто я был существом, вылезшим из-под листа или чего-то в этом роде. Он встал перед «Фиатом» и записал номер на клочке бумаги, который достал из кармана. Только номер ему ничего не даст. Первой моей мыслью было: что скажет на это Сандор. А стоит ли ему говорить? – спросил я себя.

* * *

Когда я попал к приемным родителям, у меня вошло в привычку много есть. Это показатель хорошего отношения к детям – не ограничивать их в еде и в телевизоре. У нас, кроме телевизора внизу, было по одному в наших с Тилли комнатах, а еще нам на подушку по вечерам клали шоколадный бисквит, как в хороших гостиницах. (Я видел такое по телику.) Это производило неизгладимое впечатление на социальные службы, они называли это любовью. Мама – я не могу, как ни стараюсь, назвать ее своей матерью – обычно говорила: «Мой ребенок никогда не будет голодать». Забавное замечание, если учесть, что у нее никогда не было и не будет собственных детей. Ведь именно из-за этого мы с Тилли и оказались в их доме. Сандор же, с другой стороны, ест мало. Курильщики всегда едят мало. Не знаю почему – ведь дым поступает в организм не тем же путем, что еда.

Он писал новое письмо, но прикрыл его иностранной книжкой, когда я вошел, и сказал:

– Ты принес мне сигареты?

– Могу сходить, купить.

Я мгновенно понял, что это ему не понравится. Он не любит, когда говорят что-то, что не является ответом на его вопрос.

– Знаю, что можешь, – сказал он и добавил: – Если бы ты знал, как я устал переводить всю чертовщину, что ты говоришь… Ты имеешь в виду, что не принес, верно?

Я повторил ошибку. А все потому, что из-за него я начал нервничать.

– Думаю, там, в пачке, одна осталась.

– Боже мой, – сказал Сандор.

Я нашел сигарету и прикурил ее, а потом подал ему. Иногда ему нравится, когда я так делаю, а иногда это его бесит. На этот раз все прошло гладко. Я поставил пепельницу, выданную «Рейлуэй-Армз», на тумбочку. Эта тумбочка, единственная и стоявшая на стороне Сандора, сделана из ивового прута, только одна из ее ножек сломалась, и ее заменили деревянной. На пепельнице надпись «Лайгон-Армз», Бродвей». Сандор сказал:

– Как у тебя дела?

– Все в порядке. Отлично. – Он часто догадывается, когда я вру, но на этот раз не догадался. Я выдал себя, когда он попросил описать Гарнета, спросил, как тот выглядит, и я ответил, что Гарнет высокий и крупный, что тембр его голоса где-то на полпути между моим и Сандора, если можно так выразиться.

– Как получилось, что ты услышал его голос?

Вот и всё.

– Ты хочешь сказать, что позволил ему увидеть твое лицо?

Люди с таким выговором, как у Сандора, пугают значительно сильнее, чем те, у кого манера речи такая же, как у меня. Это забавно, потому что в телевизоре угрозы обычно произносят на кокни или на говоре Южного Лондона. Им следовало бы исправить это упущение. Надо бы сказать им, что властная речь – это то, как говорит Сандор, нормативное английское произношение, вот как это называется, НАП, полученное в частных школах или в старых университетах или выработанное в театральных кружках. Сандор произнес это, ну, то, что Гарнет видел мое лицо, со сталью в голосе, холодно и с отвращением, а на слове «лицо» его голос перешел в шипение, и получилось «лиц-ш-ш-о».

– Прости, Сандор, – сказал я, – но на мне были очки, и я только слегка приоткрыл окно. Он не узнает меня.

– В этом ты абсолютно прав, потому что к этому моменту я прикончу тебя.

Между нами повисла голубоватая дымка. Я никогда не курил, хотя и пробовал, действительно пробовал, потому что считаю, что, если бы нас объединяло нечто вроде этого, мы с Сандором стали бы ближе. Он сел и сорвал с себя розовато-серую простыню. На нем были его черные джинсы, его синяя джинсовая рубашка и мой темно-синий свитер из «Маркс и Спенсер»[15], который подарила мне на Рождество Тилли два года назад. Его туфли стояли у кровати, туфли из черной кожи. Сандор не носит кроссовки; в отличие от меня, он их терпеть не может. Он спустил ногу с кровати и сунул тонкие ступни в свои туфли.

– Гарнет не узнает меня, – сказал я. – Я точно знаю, что нет. Он видел меня мельком, минуту или две. Ты же знаешь – ты сам говорил, – что все темноволосые и с бородой похожи друг на друга.

– Светловолосый и без бороды не похож на темноволосого и с бородой, вот так.

– Но почему это так важно? – Я был вынужден спросить, хотя знал, что не получу ответа. – Ради чего все это?

Он покачал головой, но не так, когда люди хотят сказать «нет», а когда выражают нетерпение.

– Мне и в самом деле не хочется сбривать бороду, Сандор, – сказал я, расхрабрившись. Я должен научиться хоть иногда противостоять ему, обязательно должен.

Он посмотрел на меня. Он окинул меня тем самым улыбающимся взглядом, от которого я леденел.

– А ты и не обязан этого делать. Я сам сбрею.

Сандор бреется опасной бритвой. До встречи с ним я никогда не видел, чтобы ею брились. Лезвие убирается в рукоятку из перламутра. Он рассказывал, что бритва принадлежала его прадедушке и была куплена в каком-то первоклассном магазине в Лондоне, на Джермин-стрит. Сандор ни разу не порезался. Ему нравится бриться, потому что для этого процесса требуется мастерство, а еще точность и твердость руки, особенно когда проводишь этим жутким, блестящим и тонким лезвием по челюсти, которая и сама похожа на лезвие.

Я знал, что он не порежет меня, но сама идея мне не нравилась. У меня вообще странные идеи насчет Сандора, насчет того, что он хочет от меня и сделать со мной. Я не настолько несведущ, чтобы не понимать, что ему нужна власть. Ну, власть у него есть. Но иногда мне кажется, что ему нужно – пусть это и звучит дико, – в общем, сделать из меня мазохиста. Он хочет, чтобы мне нравилась боль. Он хочет, чтобы мне нравилось, как он причиняет мне боль и унижает меня. Возможно, я немного сумасшедший, а может, как говорит Сандор, у меня просто богатое воображение.

– Я бы предпочел сам, – сказал я и, еще произнося эти слова, понял, что уже сдался, уже согласился расстаться с бородой.

У Сандора снова это получилось – заманить меня в ловушку, поймать в свои сети и связать.

– Сядь на стул.

Стул был только один. Из черного резного дерева, со щербинами, поломанный, с грязной темно-красной обивкой, с сиденьем, продавленным настолько, что оно превратилось в таз. Сандор прикурил сигарету и принялся править прадедушкину бритву на кожаном ремне. Я положил одну из подушек на стул и сел на нее перед зеркалом. На зеркале, не старинном, дешевой копии из «Хоумбейз»[16], была то ли наклеена, то ли нарисована уродливая женщина по имени Джейн Эврил[17], вскидывающая ноги.

Сандор начал не с бритвы. Сначала он маникюрными ножничками обрезал мою бороду, а потом – волосы.

То, каким я вышел из-под бороды после того, как он стал брить меня, напомнило мне о том, о чем, как я думал, я забыл: как Мама обычно будила меня по утрам. Она входила в комнату, вся сияющая, и говорила: «Добрый день», хотя времени всегда было не больше половины восьмого, а затем стаскивала с меня одеяло. Она стаскивала его одним движением руки, и на меня набрасывался холод. У Мамы и Папы было четыре телевизора в доме, а пачек печенья и бисквитов больше, чем в «Сейнбери»[18] в Ипсвиче, но у них не было центрального отопления. Холод набрасывался на меня, и у меня перехватывало дух. Вот примерно то же самое я ощутил, когда Сандор сбрил с моих щек мягкие, теплые, приятные, уютные волосы, так меняющие внешность.

Но в остальном все было в порядке. Бритва не причинила вреда. Появилось небольшое раздражение, почти незаметное. Я почувствовал, что начинаю успокаиваться, хотя мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не прикрыть руками лицо, мое обнаженное, голое лицо. Я слегка съехал со стула, выдохнул, расслабил плечи. Подбородок выглядел крупнее, чем я помнил его. Это хорошо. Щеки были розовыми, хотя, возможно, в этом сыграло роль раздражение. Сандор водил бритвой по моей верхней губе очень нежно. Как еще назвать участок между носом и ртом, если не верхней губой, но ведь за ним и в самом деле идет губа. Сандор очень старался не задеть мою губу.

Я начал думать, что все это было чепухой – моя идея насчет того, что он хочет превратить меня в мазохиста, я действительно стал успокаиваться. Я думал, что он закончил. Я с медленно растущей уверенностью смотрел на свое отражение, когда он резко поднес бритву к моему лицу и лезвие остановилось в миллиметре от того места, где под ноздрями образуется ямочка. Разве я слегка двинул головой, чтобы получше рассмотреть линию подбородка? Сомневаюсь. Думаю – знаю, – что Сандор просто прижал бритву к этой впадинке, и я ощутил нечто вроде укуса насекомого. Появилась кровь, сначала в виде одиночных бусинок, потом в виде скопления бусинок, а затем в виде ручья, который затек мне в рот.

Глава 5

Вечером мы вышли взглянуть, какая еда предлагается навынос. Эти провинциальные городки жутко странные. Они совсем не такие, какими их представляют в путеводителях. Человек ожидает, что это будет очаровательное и уютное местечко с восхитительным воздухом и счастливыми обитателями, ведущими ленивый образ жизни. Человек ожидает, что в магазинах будут продаваться отличные свежие деревенские продукты, мясо от местных фермеров, яйца от кур на свободном выгуле, яблоки и груши из местных фруктовых садов. Реальность же другая.

Во-первых, в таких городках есть огромные, расползшиеся во все стороны промышленные предприятия, как минимум одно на город, а иногда и два. Даже если городок маленький, у него все равно есть окраины с новыми домишками. Никогда не увидишь людей, прогуливающихся по промзонам между фабриками, но они наверняка там, потому что с половины пятого до пяти из этих районов начинают выезжать машины, тысячи машин, они изливаются бурным потоком, забивают дороги и создают очереди на светофорах. Сандор говорит, что фабрики строят для того, чтобы удержать местное население в городках, и если это правда, то прием работает. В дневное время там невозможно выйти на улицу, нельзя идти свободно по тротуару из-за людей, делающих покупки; их целые толпы, и одному Господу известно, что они там могут купить. Там каждая вторая дверь – банк или строительная компания, а сами магазины – жалкие ответвления непопулярных продуктовых сетей, сувенирные лавки и спортивные универмаги.

В каждом городе есть примерно пятнадцать пабов и один или два хороших ресторана, где мистер и миссис Апсоланд могут позволить себе поесть, а вот мы с Сандором – нет, даже в самых диких мечтах. Вернее, в самых диких мечтах Сандора, в так часто появляющихся у него кричащих мечтах. Я никогда не мечтаю. Еще есть китайский ресторан, и индийская закусочная с тандури навынос, и обычная забегаловка с рыбой и картошкой. Только последняя обычно закрывается к вечеру, когда у тебя появляется желание поесть. К вечеру весь город закрывается и становится похожим на пристанище призраков.

Думаю, сердцевины таких городков все еще очаровательны, если вам нравятся такого рода вещи. Если вам нравятся домики, напоминающие картинку в календаре, с верхним этажом, нависающим над улицей, с георгианскими домами из бледно-серого кирпича цвета цемента, с извилистыми улочками, ограниченными стенами из серого и черного кремня. На которых по вечерам нет ни одного человека. В прямом смысле ни одного. Днем они забиты машинами, по ним толпами ходят любители шопинга и ездят велосипедисты, но по ночам они пусты и погружены в тишину. Эти узкие улочки серы, как прибрежные скалы, и продуваются ветром. Даже если ветра нет вообще, они все равно продуваются. Если же кто-то все же выходит на улицу, эхо от его шагов разлетается на целую милю вокруг. Иногда они специально так делают, чтобы напугать тебя. Просто чтобы заставить подпрыгнуть: ты слышишь эхо шагов, а потом на рыночную площадь с одной из улочек вылетает стайка мальчишек. Они все еще одеваются как панки, до сих пор, в сальные черные синтетические штаны со специально проделанными дырками, протыкают себе кожу всякими металлическими штуковинами, а волосы красят в причудливые цвета. Даже сейчас. Я бы не поверил в это, но на прошлой неделе своими глазами увидел мальчишку с английской булавкой, вдетой в ноздрю.

Но такое случается редко – появление мальчишек, я имею в виду. В основном на улицах пусто и тихо, окна пабов освещены оранжевым светом, их двери плотно закрыты, видны силуэты притихших людей. Из пабов вообще не доносится ни звука. Вокруг летает мусор, оставленный дневными ордами. Китайский ресторан издали выглядит темным, почти черным, и невозможно понять, открыт он или нет. Мы с Сандором пересекли рыночную площадь, и каменные стены отразили эхо наших шагов. Брусчатка едва ли не звоном откликалась на наши шаги. Индийский ресторан открыт, и мы заказываем виндалу с креветками и рис басмати с лепешками пападам[19]. Манговая чатни[20] у нас уже есть, она стоит в банке на нижней полочке в плетеной тумбочке.

Сандор сказал, пока мы сидели и ждали карри:

– Завтра мы переезжаем, малыш Джо.

– Куда? – сказал я.

– Туда. Поближе к Принцессе. – Он назвал городок, который находился всего в миле от ее деревни. – Мы поедем туда, посмотрим, что происходит. Мы в «Рейлуэй-Армз» полистаем «Желтые страницы» и выясним, что нам предлагают.

Человек за стойкой смотрел на меня. Когда он заметил, что я вижу, как он смотрит на меня, он опустил глаза в типичной для индусов смиренной манере. Возможно, черным, вернее афро-карибам, мы все и кажемся на одно лицо, а вот индусам – нет. Они белые, как и мы, говорит Сандор. Я видел, что индус пытается понять, с кем пришел Сандор – с тем же, с кем был раньше, или с другим. Он смотрел на мои волосы, которые теперь были унылого горчичного цвета.

– Зря ты не снял пластырь с губы, – сказал Сандор. – Ранка зажила бы быстрее, если б ты не закрывал ее.

Он так и не извинился за то, что порезал меня. Он вообще об этом не заговаривал до настоящего момента, целых два дня. Однако я знал, о чем он думает, что он сказал бы, если бы заговорил: это тебе за то, что позволил Гарнету увидеть твое лицо, это для тебя урок. Я не снимаю пластырь, потому что не хочу видеть то, что под ним. Пока не хочу. Я не хочу обнаружить, что останется шрам. Рана не болит, я вообще ее не чувствую. Джим, хозяин, или владелец патента, или бармен – не знаю, кто он там, в «Рейлуэй-Армз», – не сказал ни слова, но я верю, что он принимает меня за другого. Его жена, одолжившая мне читательский билет, не узнаёт меня. Они считают Сандора буйным гомосеком, а меня – его очередным дружком, которого он привел к себе в номер.

Принесли карри, и мы медленно пошли обратно через продуваемую ветром рыночную площадь с военным мемориалом в центре. Днем здесь слишком много народу, перед магазинами выставлены стойки с дешевыми свитерами, недорогая плетеная мебель, столы с пирогами и лимонным кремом от Женского института, поэтому военного мемориала не видно. На нем выбиты десятки имен, может, сотни. На ступеньку кто-то положил букет пластмассовых маков, хотя с ноября прошел уже месяц[21].

Темнеет. Уже невозможно разглядеть зеленые холмы и черные лесные массивы. За нашим окном уже нет того вида, что был днем. Барный зал заполнен только наполовину, а в обеденном – всего четыре старика. «Рейлуэй-Армз» не пользуется популярностью, потому что здесь не подают пиво «Эднамс» и нельзя играть в пул, есть лишь изношенные игровые автоматы. Сандор платит по семь фунтов за ночь за нашу комнату и говорит, что, наверное, можно позволить себе потратить чуть больше.

Я сел на кровать, он сел на стул, и мы съели карри. Сандор оставил половину своего риса, и я доел и его, а также все лепешки. Он закурил до того, как я все доел. Он всегда так делает. Я подумал: вот было бы здорово поселиться в комнате с телевизором.

– Расскажи мне о Гарнете, – сказал Сандор.

Он не заговаривал о нем с вечера четверга, и я, естественно, тоже. Я осторожно сказал:

– Что ты хочешь узнать?

– Я ничего не знаю о нем, только то, что он шофер у Принцессы, а еще мне известно его имя.

– Это крупный и высокий парень, – сказал я. – Лет сорок или чуть меньше. У него короткая мощная шея и круглая голова, очень короткие светлые волосы. Думаю, глаза у него голубые. Из него получился бы хороший телохранитель. – Меня осенила одна мысль: – А разве он не телохранитель?

– Может быть.

– Если ты, Сандор, не знаешь, откуда он взялся, не знаешь, как он выглядит, откуда ты знаешь, как его зовут?

На мгновение мне показалось, что он не ответит.

– А ты как думаешь?

Я едва не ляпнул: из телефонного справочника. Я едва не произнес это. Но разве можно искать кого-то в телефонном справочнике, если не знаешь его имя?

– Не знаю.

– У них есть почтовый ящик в начале подъездной дороги. Не заметил?

Подо львом, под тем, который наблюдает, а не тем, который держит человека.

Я ходил туда и заглядывал внутрь. Несколько раз. На третий раз мне повезло: там были их газеты. На «Таймс» и «Дейли телеграф», как и следовало ожидать, карандашом было написано «Апсоланд» – с ошибками, что тоже вполне ожидаемо, – а на «Индепенденте» – «Гарнет». Не представляю, что за мысли бродят в голове у этого типа, если он читает такую серьезную газету.

– Просто Гарнет? – сказал я. – А откуда ты знаешь, что его зовут Бен?

Сандор никогда не перестает удивлять меня. Думаю – полагаю – было бы правильнее сказать «шокировать».

– А я и не знаю, – сказал он. – Может, и не Бен. Это я его так назвал. Я прочитал статью, в ней говорилось, что это самое популярное в Британии имя для собаки.

Он закурил еще одну сигарету, попросил принести бумагу, в которую было завернуто наше карри, и сказал, что мы выбросим ее в мусорный бак Джима. И воспользуемся телефоном, который висит в проходе между барными стойками. Сандор не любит, когда на ночь в нашей комнате остается бумага, пропитавшаяся запахами еды, а вот то, что там накурено, его не волнует. Мы спустились вниз, и я услышал из-за приоткрытой двери в салун грубые голоса. Кто-то расхохотался густым, бурлящим смехом, как будто рот у него был полон слюны. Сандор велел мне держать перед ним «Желтые страницы», а сам стал набирать номер. Он отметил пару адресов, паб под названием «Три бочки» и «Гостевой дом Линдси». В пабе сказали, что не смогут принять нас, что они больше никого не принимают на постой, а вот у Линдси согласились.

– Номер должен быть с двумя кроватями, – сказал Сандор.

Он знает, как сделать мне больно. И я никогда не буду получать от этого удовольствия. Я никогда не стану умолять его причинить мне боль, чего он, по всей видимости, от меня добивается. От этого мне стало больнее, чем тогда, когда он прадедушкиной бритвой порезал мне губу. Он повесил трубку и сказал, что мы едем туда завтра.

Газеты для нас роскошь – «Сан» или «Стар» для меня и «Индепендент» для Сандора. По воскресеньям я покупаю ему «Обзервер» и беру «Ньюз оф зе уорлд» для себя. Сандор говорит, что я читаю «Ньюз оф зе уорлд» только ради грязного белья и сенсаций, но это не так. Я читаю ее из-за Тилли. Она однажды сказала мне, что это лучшая газета для размещения объявления, потому что ее читает больше народу, чем любую другую воскресную газету, и что именно там поверенные размещают объявления для тех, кто указан бенефициарием[22] в завещаниях. Если после смерти какого-нибудь богача выясняется, что он не составил завещание или что у него нет близких родственников, они размещают объявление для дальней родни. Естественно, я ни на секунду не допускаю, что у меня вдруг объявится богатый умирающий дядюшка, о котором я никогда не слышал, и поверенные примутся разыскивать меня. Естественно, не допускаю. Но ведь в моем прошлом есть другие неизвестные люди, не так ли, люди, которых я, думаю, могу вспомнить. Мне иногда кажется, что однажды они примутся искать меня.

Вечера в нашей комнате очень длинные. Раз или два Сандор разрешил мне спуститься в бар, посидеть там за выпивкой. Выпивку я купил на деньги из своего пособия, так что Сандора я не обделил. Но сейчас он говорит, что не хочет, чтобы я показывался людям на глаза, особенно чтобы они видели, как изменилась моя внешность. Они не знают, что я один и тот же человек, если не сообразили, что человек с голым лицом и желтыми волосами – это Джо Херберт. А вот человек из индийского ресторана кое-что понял. И если уж он заметил, то умный соотечественник поймет и подавно. И какой вывод он сделает? Сандор, естественно, не считает Джима умным.

Так что вниз я спуститься не могу. Я уже поменял номера на машине. Собрал вещи. Прочитал «Сан» и всю «Индепендент», и мне нечего делать, кроме как сидеть на стуле и смотреть на лежащего на кровати и читающего Сандора. Он подложил себе под голову обе наши подушки и добавил к ним скатанную простыню, а читает он «Аббатство кошмаров»[23]. Тишину вокруг нарушают звуки, доносящиеся с разных сторон. Внизу звякают стаканы, как при чоканье или когда их ставят на нечто твердое и холодное; слышен гул голосов, хотя слова различить невозможно, редкие взрывы смеха, аплодисменты. Там играют в дартс, – вероятно, сегодня вечер дартса. Все это никак не действует на Сандора, который читает, переворачивая одну страницу за другой.

Однажды я прохронометрировал его с помощью цифровых часов с секундной стрелкой. Эти часы дала ему мать, и он их ненавидел, так что я взял их себе. Когда это роман, прочтение страницы занимает у него максимум пятьдесят пять секунд и минимум тридцать три секунды, но когда это нечто более сложное, я бы сказал, у него уходит максимум минута и пятнадцать секунд и минимум пятьдесят семь секунд на страницу. Хронометрирование и вычисление среднего – интересный способ провести вечер. Если он об этом и знал, то ничего не говорил. Сомневаюсь, что знал.

Было около одиннадцати, когда он заговорил со мной. За два часа он не произнес ни слова. Звонок, прозвеневший внизу, пробился через его стеклянную стену, или это было простым совпадением – то, что он отложил «Аббатство кошмаров» именно в тот момент. Он сказал мне:

– Только подумай, эти все, там, – что, по-твоему, они делают?

– Выпивают и идут домой, – сказал я. Из-за долгого молчания мой голос прозвучал надломлено. Естественно, я произнес не то, в очередной раз вляпался.

– Не в баре, идиот. Кому какое дело до того, чем эти болваны занимаются? Я имел в виду людей из Джаредз.

Я посмотрел на него и кое-что понял: это именно то, о чем он думает – постоянно. Это стало для него навязчивой идеей. Еще с тех пор, как мы встретились. Книги ненадолго отвлекают его. Они как аспирин, который принимают при головной боли. Они убивают боль на два часа, а потом боль возвращается. Но вот что для него мысли о Джаредз – мука или удовольствие?

Он необычен, он изменчив. Выражение его лица было грустным, почти трагическим, и вдруг он расхохотался. Меня слегка смущает, когда он так делает, я не знаю, как на это реагировать или что говорить. Сандор отсмеялся и запел:

Ирландец я, и в сердце чувств

Я не привык скрывать,

В канун Святого Галлогласа[24]

Одной красотке удалось его украсть[25].

– Что это? – спросил я. Я всегда мог задать вопрос ради получения информации, всегда. – Как ты сказал: святого Галло…? Как там дальше?

– Разве ты не говорил мне, малыш Джо, что ты ирландец?

– Насколько мне известно, да, – сказал я. – Во всяком случае, наполовину.

– В Древней Ирландии и в Западном нагорье галлоглас был слугой вождя.

– То есть это я, ты это имеешь в виду? – сказал я.

Сандор снова расхохотался и сказал, что пусть будет так, если мне нравится, если именно этого мне хочется. После этого он впал в своего рода прострацию, лежал и смотрел через окно. Я не говорю, что «смотрел в окно», потому что там ничего не видно, только черный горизонт и чуть менее черное небо со множеством звездочек, но без луны. Я вышел в коридор и сходил в туалет, а потом в ванную. Когда я вернулся, Сандор был в кровати, то есть под одеялом, курил очередную сигарету, и я увидел, что он задернул шторы.

Я выключил верхний свет. С моей стороны нет настольной лампы, но так как я не читаю, для меня это не имеет значения. Я положил те самые часы, которые Сандору отдала мать, на пол, поставил рядом с ними стакан воды и подумал, что, когда в комнате станет темно, я сниму с верхней губы пластырь.

Иногда Сандор часами не выключает настольную лампу, но прошлой ночью он ее выключил. Он лег спиной ко мне, я – спиной к нему. Он предпочитает именно такое положение. Я поддел ногтем большого пальца пластырь и обнаружил, что за несколько дней волосы под ним выросли, и кожа отзывалась болью, когда я попытался отодрать от них пластырь.

– Ты перестанешь ерзать, а? – сказал Сандор.

Так что я лежал неподвижно без сна и думал о Тилли, гадая, где она сейчас. Я думал, осталась ли она такой же толстой или все же села на какую-нибудь диету, появился ли у нее новый друг после того типа, который оставил ей кемпер, и живет ли она в этом кемпере. Сандор сказал бы мне: «В доме-фургоне, а не в кемпере. Ты же не американец». Эта мысль вызвала у меня улыбку, меня позабавило, что я могу иногда, лишь изредка, спрогнозировать, что он скажет. Теперь я знал, кто я такой, что я для него – галлоглас, слуга вождя.

* * *

Четыре дня назад мы переехали в «Гостевой дом Линдси». Сандор говорит, что большинство людей, которые живут здесь, – не туристы, а рабочие, приехавшие сюда в поисках работы, например, строить что-нибудь или ремонтировать какую-нибудь кухню или ванную. Они не могут каждый день ездить в Лондон и обратно, поэтому им нужно где-то жить, иметь телевизор в комнате и плотный ужин по вечерам.

Такие удобства обходятся в двадцать пять фунтов в день, поэтому у нас нет ни телевизора, ни питания, ни даже душа, зато мы платим пятнадцать фунтов за комнату с двумя кроватями, маленькую, но чистенькую, с умывальником и горячей водой. С Сандором произошло нечто чудесное, вернее, он сам способствовал тому, чтобы это случилось. Когда он ездил к своей матери за машиной, пришел счет, или инвойс, или как это называется, по ее карточке «Американ экспресс», и она вскрыла его. Внутрь было вложено обращение банка с вопросом к держателю карты, не желает ли он или она выпустить дополнительную карточку для кого-нибудь из членов семьи – при условии, естественно, что держатель основной карты согласен оплачивать все счета. Она оставила конверт на кухонном столе, и Сандор забрал все это. Никто не заметит, сказал он, никто и не догадается, что он там был.

Он умеет подделывать подпись матери, почти не отличишь. С заявлением тоже не возникло проблем. Он заполнил печатную форму, попросил выпустить дополнительную карточку для ее сына, а в качестве своего адреса указал номер того абонентского ящика, которым он пользовался в Ипсвиче. Карточку доставили вчера. Он говорит, что нам нужно истратить все деньги за месяц. Она не откажется покрыть расходы, но, скорее всего, аннулирует карту, когда увидит, что происходит. Так что Сандор загнал машину на сервис в Ипсвиче, чтобы ее перекрасили. Теперь у нас будет цвет, который называется «рябиновый», то есть далекий от серого.

Мы не можем расплачиваться картой «Американ экспресс» в «Гостевом доме Линдси», но Сандор из-за этого не переживает. У него есть свой доход, и он выкрутится. Зато по карточке мы покупаем все остальное. Сандор запасся сигаретами в блоках. В пабах пользоваться карточкой не получится, а вот в винных магазинах с этим проблем нет, так что мы купили несколько бутылок крепкого алкоголя и коробку вина. Сандор подумывал о том, чтобы запастись горючкой, но это оказалось неосуществимым. В нашей комнате и так стало не повернуться из-за сумки с автомобильными номерами, бутылок, наших двух новых курток и кожаных ботинок, всех книжек и – вот чудо из чудес – подарка мне на день рождения от Сандора: маленького цветного телевизора с экраном семь с половиной сантиметров на пять.

Мы никогда не едим в гостевом доме, ходим есть в город – как всегда. Здесь есть индонезийское кафе, где можно все купить навынос, и их порции выглядят более основательными. Проблема в том, что без машины мы заблудились. Я предложил пройти пешком одну милю до Джаредз, просто чтобы разведать окрестности и вообще не терять формы, но Сандор сказал, что в таких местах любой пешеход привлекает к себе больше внимания, чем те, кто едет на машинах. Будь ты за рулем пляжного багги[26] или военного грузовика, на тебя все равно обратили бы меньше внимания, чем если б ты шел пешком.

Прошлым вечером Сандор показал мне свою коллекцию вырезок о Принцессе. Он держал их в том «дипломате», который раскрылся и из-за которого он набросился на меня со словами, что это личное. Он называет свою коллекцию портфолио. Там была и обложка того журнала. Обложке уже целых тринадцать лет, и это означает, что в то время мне было четырнадцать, а тогда мне в руки редко попадали глянцевые журналы.

Женщины больше не отличаются красотой, правда? То есть женщины в фильмах, в телевизоре, певицы и все в таком роде. Что до реальных женщин, то я никогда не видел среди них красивых. Но Тилли однажды принесла старую книгу под названием «Ежегодник кинозрителя за 1938 год» – может, я на год-два и ошибся с датой, – и там были черно-белые фотографии кинозвезд: Клодетты Кольбер, и Лоретты Янг, и Хеди Ламарр, и многих других. Я уже забыл их имена, но суть в том, что они все были красавицами, практически безупречными. Сейчас такой ежегодник стал бы насмешкой. У половины телеактрис рожи похожи на старый башмак.

Из красивых остались только модели, но и они постепенно портятся, превращаются в «интересных». А вот тринадцать лет назад, когда Нина Эбботт стала самой фотографируемой женщиной Британии, все было по-другому. Это так звали Принцессу, Нина. В общем, она была красивой. Ее лицо напомнило мне лица из ежегодника Тилли. Светловолосая, с лучистыми глазами и томным взглядом. Идеальные черты и ни пятнышка на коже. Естественно, ей тогда было не больше восемнадцати. На обложке журнала она была увешана драгоценностями. Огромные тяжелые серьги, похожие на люстры, украшали брильянты и синие камни, сапфиры, как сказал Сандор. Бриллианты и сапфиры были у нее и на шее.

У Сандора хранилось, наверное, двадцать ее снимков того времени, фотографий, где она в мехах, в вечерних платьях, участвует в показах каких-то знаменитых модельеров в Париже, и огромное количество журнальных обложек. Для меня они мало что значили. Самым интересным был снимок в газете, где она выходит замуж за того старого типа, князя Пиранезо, в Монте-Карло. Фото получилось нелепым, потому что она была молодой, свежей и прекрасной, а он – с лицом ядозуба, как говорил Сандор, противным, похожим на огромную ящерицу во фраке. Надпись над фотографией гласила: «Парфюмерный принц женится на своем первоцвете». Была еще пара снимков его и ее на приемах где-то в Европе, но с подписями на итальянском, поэтому прочитать их я не мог.

Я продолжал гадать, где мог видеть ее раньше, ее саму или ее фото, причем недавно. Не в Кембридже. Тогда я ее лица не видел.

– Она до сих пор выглядит так же? – спросил я.

Это вызвало у Сандора смех.

– Ей чуть-чуть за тридцать, и у нее есть все средства для сохранения молодости, которые можно купить за деньги. Ты же видел ее. Разве нет?

– Она была слишком далеко, – сказал я.

Ее сфотографировали для рекламы его духов. И снова подпись была на итальянском, поэтому я не знал, о чем там говорилось. Она стояла, похоже, голая, но в мехах и жемчугах. Мехов и жемчугов было много, она была закрыта ими аж до самой шеи. На заднем фоне поблескивал хрустальный флакончик. Ее волосы, бледно-золотые, цвета золота на обручальном кольце, были собраны вверх, и через них вились нитки жемчуга. И тогда я вспомнил. Это была крохотная картинка на пудренице на Оксфорд-стрит.

У Сандора была еще одна фотография: она вся в черном на похоронах старика. И опять из итальянской газеты. Он сказал, что английские издания не замечали ее, они к тому времени забыли Нину Эбботт. Она стояла на кладбище среди могил, надгробий и кипарисов и держала за руку другого старика. Может, того, за которого вышла потом. У Сандора не было фото ее свадьбы с Пауэллом Патоном, только снимок, где они вдвоем поднимаются на чью-то яхту в Генуе. Он оказался крупным и крепким парнем чуть за пятьдесят и был одет в шорты-боксеры и соломенную шляпу.

– Что с ним случилось? – сказал я.

– Скоропостижно скончался от сердечного приступа в собственном доме на Мартас-Винъярд. После свадьбы прошло всего пять месяцев. Он оставил ей кучу денег.

– И много драгоценностей? – сказал я.

– Денег было достаточно, чтобы купить кучу драгоценностей. Она так и не вернулась в Италию. Должен признаться, я не знаю, куда она поехала. Залегла на дно. Когда она снова объявилась, уже была замужем за Апсоландом.

– Что это за имя? – сказал я. Оно всегда меня озадачивало.

– Думаю, еврейское. Исковерканное Авессалом. А ты помнишь, малыш Джо, что ты именно об этом и спросил меня, когда мы встретились: что это за имя? Что это за имя такое, Сандор, спросил ты.

Сейчас он со мной очень добрый. У меня все время такое ощущение, будто сейчас Рождество. Жаль, что я не могу прикоснуться к нему. Не с грязными целями, я не это имею в виду. Мне этого очень хочется… ну, мне было бы очень приятно, если бы он позволил подержать его за руку. А вместо этого я включаю свой телевизор и смотрю «Ист-Энд»[27], а он читает медицинскую книгу под названием «Раковый корпус»[28]. Пластырь отодрался от моей губы, и я думаю, что от пореза бритвой шрама не останется.

* * *

Я знаю: без бороды я выгляжу младше своих лет. Те два дядьки, что живут здесь, строители, принимают меня за восемнадцатилетнего мальчишку, говорит Сандор. Так ему сказал Кевин, младший из двоих, и Сандор не стал спорить. Лес – ему пятьдесят – чувствует себя неловко в нашей компании, и, наверное, оба принимают нас за пару геев. Кен постоянно выдает что-то вроде «живи и дай жить другим, вот что я скажу, негоже, чтобы мы все были одинаковыми» и «в наше время и в нашу эпоху надо делать скидки».

Позавчера мы на автобусе съездили в Ипсвич и привезли «Фиат». Теперь он цвета томатного кетчупа, и Сандор даже не сразу поверил своим глазам, когда впервые увидел его. Он сказал, что ожидал чего-то поспокойнее. Одно важно: никто из тех, кто видел темноволосого молодого человека с бородой за рулем серого «Фиата», не свяжет его со светловолосым, чисто выбритым парнем в машине цвета рябины.

Последние две недели были потрачены на выяснение всего что можно о Джаредз и о людях, которые там живут. Сандор в пабе познакомился с одним человеком, чья жена дважды в неделю ходит туда убираться. Прежде чем заговорить с ним, он услышал, как тот рассказывает своему другу, что у Апсоландов работает иностранная пара, но женщина одна не справляется с таким большим домом. Его жена, ее зовут Дорин, боится немецких овчарок. Я тоже. Я не люблю собак.

Сандор сделал вид, будто ищет дом в аренду. Он сказал, будто слышал, что в Джаредз есть свободный коттедж. Муж Дорин, Стэн, вскоре ввел его в курс дела. В том коттедже живет шофер (он использовал именно это слово) Апсоландов со своей дочкой, которая учится в деревенской школе вместе с дочкой Стэна и Дорин. Жены у него нет, она то ли умерла, то ли сбежала, в общем, что-то в этом роде. Стэн сетовал на то, что Дорин от дома до Джаредз приходится целую милю ехать на своем мопеде, а в плохую погоду это ужасно. Сандор был вынужден купить ему и его приятелю выпивку, и, естественно, расплатиться материной «Американ экспресс» он не мог.

Я снова поехал за Гарнетом и Принцессой. На этот раз я был значительно осторожнее. Сначала я решил, что они едут в Кембридж, хотя был не четверг, но они доехали всего лишь до Бери. Всю дорогу я держался за ним через три машины, и несколько раз мне казалось, что я потерял «Бентли», но это заметная машина, и на шоссе А134 ее видно издалека. К моему удивлению, когда Нина вылезла из машины на парковке, Гарнет вылез вместе с ней. То есть, естественно, он вылез, чтобы открыть ей дверцу, но вместо того, чтобы сесть обратно и ждать, пошел с ней. Если бы у нее была хозяйственная сумка, он, думаю, нес бы ее, но сумки не было.

Я рассмотрел ее. Сандор прав: она все еще красива, изменилась не сильно. Очень стройная и выглядит маленькой только рядом с Гарнетом, который, наверное, ростом сто девяносто. День был замечательным, довольно жарким для апреля, и она оделась в костюм, бледно-серый с белой блузкой, которая казалась очень свежей и даже хрустящей. Волосы у нее не длинные и не короткие, до середины шеи, и подстрижены колоколом. Челку она не носит. Какие бы ни были у нее волосы тогда, в восемнадцать лет, сейчас они светло-русые, с прядями разных оттенков: и бледно-каштановыми, и золотистыми, и соломенными. Тилли тоже делала такое со своими волосами, она любила менять цвета, но думаю, что у Принцессы цвет натуральный.

В Бери есть пешеходная зона с магазинами. Я некоторое время шел за ними, а когда они свернули в магазин здорового питания, я вернулся в машину и поехал домой. «Бентли» обогнал меня на единственном участке этого шоссе, где можно было совершить обгон. Быстро же они закончили свои дела. Принцесса сидела сзади, Гарнет, очень прямо, как подобает, за рулем. Не похоже, что они много беседуют.

Вчера погода снова поменялась – так всегда бывает в апреле, – и полил дождь. Мы сходили за газетами, потом зашли в магазин недалеко от дома и купили дождевики, один желтый, другой черный, с капюшонами. Продавец поворчал, недовольный тем, что с ним расплачиваются карточкой «Американ экспресс», но согласился принять ее, когда понял, что это единственная возможность продать нам товар. Я надел черный, и Сандор повез меня на окраину деревни. Я собирался пройти по тропинке, которая пересекала территорию Джаредз, но на саму территорию заходить опасался, из-за собак. Стэн, как и все местные, стоило только упомянуть Апсоландов, много чего мог порассказать и о тропинке, и о собаках.

Я накинул капюшон. Я знал, что меня нельзя узнать, и это было хорошо, потому что первым, кого я увидел, был Гарнет, выгуливающий собак. Он прошел сквозь живую изгородь, которая шла по границе Джаредз, по меже, овчарки неслись впереди него. Дождь прекратился, но земля пропиталась водой, с деревьев капало. Собаки устремились прямо ко мне, Гарнет начал кричать и свистеть. Собаки подчинились ему в тот момент, когда я уже собирался взобраться на дерево. Он крикнул:

– Прошу прощения!

Я поднял руку, надеясь, что он воспримет этот жест как дружелюбный.

После этого я пошел в сторону, противоположную той, куда пошел он. Я обнаружил, что тропинка разветвляется: одна стежка шла через земли Джаредз, оттуда и пришел Гарнет, а другая – к шоссе, при этом она проходила почти вплотную к постройкам на заднем дворе дома. Я еще не увидел дом из-за деревьев и характера местности. Тропинка повела меня вдоль кремневой стены, которая огораживает все внутренние постройки. Все это напомнило мне картинку огороженного стеной города. Там было небольшое возвышение, насыпь, с которой я, наконец, увидел дом, но только заднюю его часть, где не было ничего интересного. Я разглядел то, что, наверное, когда-то было чем-то вроде большой оранжереи, конюшню с часами и домик Гарнета. Двор располагался посредине всего этого.

Из задней двери дома вышла женщина и пересекла двор. Она была маленькая и жилистая, с темными волосами, собранными на макушке. В руке она несла корзину. Мне пришлось спуститься. На расстоянии не видно, есть ли кто-нибудь у окон. Стекла кажутся черными. И именно в тот момент я услышал выстрел.

О, он не имел ко мне отношения. Я понял это почти сразу. Я испугался всего на долю секунды. Последовало еще несколько выстрелов. Я находился на общественной тропе, имел право находиться там. Я пошел дальше через лесок, не выходя на дорогу, от которой до построек Джаредз было рукой подать. Несмотря на то что я смотрел по сторонам и был уверен, будто знаю, что происходит впереди и позади меня, я все равно едва не налетел на мужика с ружьем.

Он был высоким, этот мужик, правда, пониже Гарнета, с каким-то ввалившимся лицом и ртом, похожим на щель. Сейчас я знаю, что это был Апсоланд, потому что Сандор показал мне фото, но тогда не знал. Вероятно, он решил устроить себе отгул и не ездить на работу в Лондон. Он нес гладкоствольное ружье, думаю, двенадцатого калибра, и держал его так, как держат люди вроде него: переломленным и перекинутым через руку. Небрежно – вот правильное слово, как говорит Сандор. Он был одет в куртку «Барбур»[29], зеленые сапоги и фуражку. Идеальный деревенский джентльмен. Я видел только одного человека, который носил фуражку, Папиного Папу, но тот был очень стар и говорил, что родился в те времена, когда на улицу не выходили без головного убора.

Он заговорил со мной. Он сказал:

– Доброго вам вечера. Стало получше, правда?

Он имел в виду погоду. Я сказал:

– Правда. – И каждый из нас пошел своей дорогой.

Я думал, что отстреливать что-то можно только зимой, но когда рассказал Сандору об Апсоланде, тот сказал, что нет, кроликов и голубей можно отстреливать в любое время. Ему, кажется, было приятно услышать, что Апсоланд такой зануда, другими словами, скучный человек.

– Нам придется пробраться туда, малыш Джо, – сказал он. – Как мы это сделаем?

Глава 6

Они неслись впереди него по поросшей вереском пустоши, коренастые овчарки с длинной шерстью цвета «перец с солью». С ним они вели себя хорошо, слушались. Они подбегали, когда он звал собак – их нелепые имена, что бы там ни думал Апсоланд, были из скандинавской или греческой мифологии. Они садились, ну, не сразу, когда получали команду. Они рычали и лаяли при любом неожиданном звуке, но для этого они и были предназначены. Людей, которых знали, собаки воспринимали вполне дружелюбно. И в то же время он хотел свести к минимуму их контакт с Джессикой. Естественно, она была бы рада иметь свою собаку, но он отлично знает, как к этому отнесся бы Апсоланд.

– Никаких питомцев, договорились, Пол, да? Ты же хороший парень.

Пол Гарнет терпеть не мог, когда его называли хорошим парнем, но он не собирался поднимать бучу из-за этого. Когда человек нанимается на должность слуги, он должен понимать, что ему придется спуститься на несколько ступенек по социальной лестнице. Альтернатива – даже не обучение, а попытка научить чему-то, чему угодно, тридцать пять подростков в школе Центрального Лондона – больше не привлекала. Кроме того, вместе с работой предоставлялось и жилье. А человеку, от которого ушла жена и оставила его отцом-одиночкой, нужен дом.

Пол подставил лицо солнцу. Небо Саффолка, свет Саффолка – за все эти годы он почти забыл, какие они. В бескрайнем синем небе сказочными горами плывут кучевые облака, они наползают на солнце и погружают пустошь во мрак, разделенный широкими потоками яркого света. Пропитавшиеся водой поля, стоящие под паром, напоминают усыпанный бриллиантами ровный зеленый ковер, на фоне которого редкие кусты утесника[30] кажутся золотыми. Он родился не в этой части графства, а восточнее, где ветры, прилетающие с Сол-Бей, начисто сбривают с полей кусты и вереск, а деревья заставляют клониться к земле. Полу нравился здешний, более мягкий, климат, огромные дубы, растущие купами остролисты, священные деревья, которые не решались рубить суеверные фермеры. Впереди лес как бы расступался в стороны, расщепленный вершиной холма, – это было типично для всех лесов Саффолка. Если собаки забегут туда, он их никогда оттуда не вытащит. Пол позвал:

– Один! Тор!

Они не прибежали по первому зову. Не так уж они и хороши. Он позвал их снова, и Тор в сомнениях замедлил бег. Он позвал их в третий раз. Тор повернулся и побежал к нему, лениво, как собака в замедленной съемке. Пол дунул в свисток – предполагалось, что это должно быть своего рода тревожной кнопкой для собак, такой, которую нажимают, когда все пропало. Один – он, уткнувшись носом в землю, исследовал границу леса – встрепенулся и во весь опор понесся к нему.

– Хорошая собака! – Гарнет погладил по голове каждую. – Пора возвращаться, – сказал он.

Много ли от них будет пользы в случае необходимости? Он не раз слышал, как воет Один. Глухой лай Тора разносится не только по большому дому, его слышно и в коттедже, а вот у Одина низкий, похожий на волчий вой, достойный собаки Баскервилей. Однако Пол ни разу не видел, чтобы они скалились. Они видели от людей слишком много доброты и ласки, чтобы быть свирепыми. Во всяком случае, ему так кажется. Как узнаешь? Собаки всегда были дружелюбны к нему. Его отец всегда держал собак.

Но Полу всегда было интересно, какой эффект произведет его появление с этой парочкой на гостя, пришедшего с недобрыми намерениями. Пусть он и сын фермера из Восточной Англии, но выглядит он – об этом говорило и зеркало, и бывшая жена – как актер в роли унтер-фельдфебеля в антинемецком военном фильме. И собаки дополняют брутальный образ высокого, крепко сбитого бугая с круглой головой, острым подбородком, близко посаженными голубыми глазами, большим прямым носом и пухлыми губами. Светлые волосы он стрижет коротко, потому что их мало для другой стрижки, но от этого сходство с жестоким тевтонцем только усиливается.

Мы – не наша внешность, что бы там ни говорили мудрецы или пословицы. Пол давно пришел к этому выводу, глядя на своих норовистых учеников и видя, как какой-нибудь щупленький парнишка с томным взглядом поднимает бунт в классе или ломает своему однокласснику руку. Сам он, как ни странно, был абсолютно чужд жестокости как в методах, так и во вкусах.

Апсоланд нанял его именно из-за внешности. Гарнет был уверен в этом, хотя, естественно, ни слова на эту тему сказано не было. Его внешность, рост и сила перевесили такие очевидные недостатки, как отсутствие жены, семилетний ребенок и лучшее, чем у босса, образование. Нет, тот факт, что он учился в университете, на собеседовании не всплыл. Об этом вообще никогда не говорилось, вспоминал Пол, ведя собак к тропинке, которая огибала деревню и вела к задам Джаредз.

Апсоланд не желал знать, что представляла собой его прежняя жизнь. Он не попросил показать рекомендации. Жалованье, которое он платил, жалованье, превышавшее все пределы, на которые рассчитывал Пол, когда подавал заявление на должность, должно было обеспечить лояльность, безопасность на дорогах и, как он подозревал, готовность драться, если понадобится. Чего же они так боятся, он и его жена? Дом охраняется так, будто там ядерные установки или зеленый глаз Маленького желтого бога[31]. Что это – гипертрофированная паранойя или то, что называется оправданной паранойей, то есть реальный страх, для которого есть все основания?

Собаки, думал он, освещение, которое включается по сигналу инфракрасных датчиков, ворота, рации для каждого обитателя дома, кнопки дистанционного контроля, забор под напряжением, очень сложная система охранной сигнализации, стальная дверь с замком, как в банковском хранилище. Гарнет часто размышлял над этим и не приходил ни к какому заключению. В тот первый раз, когда он приехал в Джаредз на собеседование, он думал, что ему предстоит быть шофером, мастером на все руки и время от времени садовником.

– Уход за садом? – сказал тогда Апсоланд. – Пару раз в год я вызываю одну фирму по ландшафтному дизайну, а ремонтом и техническим обслуживанием занимается Коломбо.

Очевидно, Коломбо чинил все, что требовало починки в большом доме, и еще выполнял роль дворецкого, а Мария, его жена, делала все остальное, приглашая помочь кого-нибудь из деревни. Пол – хотя об этом ни разу не было сказано вслух – вскоре понял, что ему предстоит стать еще и телохранителем.

– Идея в том, что вы должны возить мою жену, когда бы она этого ни пожелала. Не просто возить, а присматривать за ней. Заботиться о ней. Наблюдать. – Должно быть, женщина недееспособна, думал к тому времени Пол. Он не задал вопрос, естественно, ни о чем не спросил, и Апсоланд спокойным голосом добавил: – У нее что-то вроде агорафобии. – Слуга вряд ли мог понять значение этого слова, поэтому он разъяснил: – Она не любит выходить из дома одна.

О Джессике они уже говорили. При упоминании ее имени на этом красивом, ясном, слегка впалом лице, в котором уже стали проступать уродливые черты Щелкунчика, появилось недовольное выражение. Ребенок! Маленькая девочка! Но, с другой стороны, этот хороший парень силен и натренирован, в его облике есть все признаки преданного головореза, прототипа наемного убийцы и вышибалы.

Пол сказал:

– А что, если ваша жена захочет, чтобы я куда-то возил ее по вечерам?

– О, этого не случится. По вечерам я сам буду возить свою жену. – Он произнес это напыщенно, с гордостью. – Не думайте, что она отшельница. – Апсоланд помолчал, по-видимому, спрашивая себя, понял ли Пол это сложное слово, но не стал его разъяснять и развил тему дальше: – Мы часто выезжаем. Естественно, у нас много друзей по соседству. И у нас дом в Лондоне. В этих обстоятельствах я всегда рядом со своей женой. – Он перескочил на другую тему с таким видом, будто в этом не было ничего необычного, и привел Пола в крайнее изумление: – Между прочим, я собираю гладкоствольное оружие. У меня приличная коллекция, хотя это исключительно мое мнение. Я был бы рад показать ее вам.

Именно тогда Пол и начал ощущать ту самую манию преследования; она витала в воздухе, как газ на кухне или как нечто, что мешает действовать ползущему разведчику.

– А в чем проблема, если в самом крайнем случае моя жена все же попросит вас отвезти ее куда-нибудь вечером?

– Моя дочка, – терпеливо сказал Пол. – Я не могу оставить свою дочку одну.

– О, Мария будет только рада посидеть с нею. У нее гипертрофированный материнский инстинкт, вы же знаете этих католиков.

Пол не знал. Он видел экономку; она показалась ему молодой, замкнутой, безразличной ко всему.

– Кажется, мы все обговорили. О, вот еще: вы были бы хорошим парнем, если бы дважды в день выгуливали собак.

И сейчас Пол с собаками подходил к территории Джаредз, представлявшей собой маленький парк, в котором стояло два дома и надворные постройки. Эта тропа была общественной и тянулась близко к зоне, огороженной как сад, а потом шла прямо через центр парка. Апсоланд внаглую – так Полу сказали в деревне – закрыл проход. Местные любители собак и комитет по пешеходным зонам устраивали шумные скандалы. Однажды летом по тропе прошли члены комитета, но Апсоланд, ко всеобщему возмущению и ужасу, спустил на них Одина и Тора.

Сейчас дело рассматривалось в суде, иск подал совет графства. «Они откроют тропу только через мой труп», – повторял Апсоланд. Стэн, женатый на Дорин, которая дважды в неделю убиралась в Джаредз, говорил, что Апсоланд собирается установить на людей ловушки, но Полу в это не верилось. Однако он без труда верил в граничащее с сумасшествием стремление хозяина не пустить безобидных любителей спортивной ходьбы на волнующееся на ветру зеленое травяное море с разбросанными тут и там островами нарциссов, под кедры с разлапистыми ветками. Полиция, которая время от времени приезжала к нему проверять коллекцию оружия, явно не знала, что Апсоланд пустил по забору ток.

Оба дома стояли на склоне. И получалось, что деревья, посаженные здесь давным-давно, полностью скрывали их от любопытных взглядов тех, кто оказывался на дороге. Еще в первый раз Пол обратил внимание на то, как искусно расположены дома: подъезжая к территории на такси, он тогда подумал, что обещание предоставить отдельный дом для жилья было всего лишь наживкой, чтобы заманить его сюда.

Его ждали и ворота открыли дистанционно, из дома. Электрический кабель тянулся вдоль основания стены. Таксист в нескольких словах выразил свое изумление: сначала львами и поверженным человеком на воротных столбах, а потом – когда кованые ворота открылись и они поехали по аллее – коридором со стенами из кремня и светом, заливавшим парк. Тогда была зима и темнело в четыре. Дом, появившийся в конце тоннеля, имел внушительный палладианский фасад[32], возведенный на более древнем фундаменте.

Прекрасный дом, отделанный плитами из вуллпитского камня, с высокими, темными, поблескивающими окнами, с куполообразной крышей над входом, которая опиралась на восемь коринфских колонн. Деревья – кедры и корсиканские сосны, веллингтонии[33] и болотные кипарисы – были старше фасада, их посадили, чтобы украсить особняк семнадцатого века. Перед крыльцом подъездная аллея превращалась в вытянутое кольцо, и оттуда открывался вид на серые постройки на заднем дворе. Чуть позже, когда Пол уже познакомился с миссис Апсоланд, и увидел все своими глазами, и поговорил с нею, и ощутил, как между ними зарождается взаимопонимание, только зарождается, хозяин повел его к коттеджу, умело перестроенному из конюшни. Этот дом сразу все решил для Пола. Он подумал о Джессике. И какое ему дело до безумия Апсоландов?

Сейчас, доведя Одина и Тора до кухни и передав их на попечение Марии, Пол пересек двор и вошел в коттедж через парадную дверь. На часах была четверть четвертого. Миссис Апсоланд в самом начале сказала, что он может брать любую из машин, чтобы ездить за Джессикой, но сегодня – так случалось дважды в неделю – ее должна была завезти домой мама одноклассницы. Пол не в первый раз задавался вопросом, что на уме у Апсоланда, если он позволяет ему занимать коттедж и платит такие огромные деньги за то, что он практически ничего не делает. К примеру, сегодня Гарнет отвез миссис Апсоланд в Бери-Сент-Эдмундс, где она (и он, что неизбежно) зашла в книжный, чтобы забрать заказанные ею два новых романа, и в магазин здорового питания – он был единственным, где продавались нужные ей витаминные добавки. Все путешествие заняло полтора часа. Потом Пол с час выгуливал собак. И всё. Он свободен до завтрашнего утра. До утра четверга, когда он повезет ее в Ипсвич к парикмахеру. А потом начнутся долгие выходные – если только ей не понадобится, чтобы он в пятницу утром отвез ее куда-нибудь за какие-то несколько миль от дома.

Пол прошел в маленькую, но элегантную кухню, отделка которой была выполнена «Смоллбон оф Девайзез»[34] одновременно с отделкой кухни в большом доме. Старые английские буфеты с испанской керамической плиткой на стенах и красной глиняной плиткой, сделанной вручную в Мексике, на полу. Фасад большого холодильника тоже был облицован старым английским дубом. Пол убедился, что для Джессики есть молоко и мороженое на потом в морозильной камере. Отапливался коттедж от того же котла, который обогревал большой дом. Трубы тянулись под плитами, которыми был вымощен двор, – в общем, все было дорогим и эффективным. В коттедже была большая гостиная, из которой лестница вела наверх, где располагались две спальни с обитой ситцем мебелью и обоями от Лоры Эшли[35] и ванная, тоже отделанная «Смоллбон». Ему нравилось думать, что работами руководила миссис Апсоланд, хотя вероятнее всего, они нанимали какого-нибудь дизайнера.

Думая о завтрашнем дне – это был четверг, а в предыдущий четверг он возил ее в Кембридж, где она навещала мать, – Пол обнаружил, что мысли его то и дело возвращаются к серому «Фиату» и его водителю. Хотя он и записал номер машины, но так ничего с ним и не сделал, а с тех пор прошло уже две недели. Гарнет стоял у окна гостиной, которое – хотя с подъездной дороги и Кремневой аллеи оно, как и весь дом, видно не было, – выходило на узкий проселок, ведший в деревню. Деревня была на удивление близко, всего-то в пятидесяти ярдах. В те дни, когда ему не надо было ехать за Джессикой, Пол с удовольствием стоял здесь и наблюдал, как по проселку едет красный «Форд» матери ее одноклассницы Эммы или черный «Фольксваген» матери ее одноклассницы Гарриет.

Серый «Фиат»… Пол не может сказать, как долго тот следовал за ними. И разве он может утверждать, что «Фиат» вообще следовал за ними? Если давать показания под присягой? Он заметил его в пяти или шести милях от съезда на Кембридж в Ньюмаркете. Но вполне возможно, что он уже давно ехал следом. Пол не мог надавить на газ и уйти вперед, потому что вынужден был ехать по нескоростной полосе, чтобы не пропустить съезд на Кембридж. Но действительно ли «Фиат» преследовал их?

Он ничего не сказал миссис Апсоланд. Ее муж никогда об этом не заговаривал, но Пол сам догадался, что миссис Апсоланд нельзя говорить ничего, что могло бы растревожить ее. Бо́льшую часть времени они молчали, хотя, если появлялось что-то интересное, кто-то из них обязательно указывал на это другому.

Для Пола стало шоком, когда он увидел, что серый «Фиат» припарковался в переулке позади него. Он же своими глазами видел, как машина проехала мимо и исчезла. Вот тогда Пол и решил, что, возможно, ошибся. Должно быть, хозяин серого «Фиата» живет в этих краях. Ему нужно было по делам съездить в Ипсвич, и он просто вернулся домой, вот и всё. Миссис Апсоланд пошла к матери, а он снова увидел «Фиат», и водитель, молодой парень с черной бородой и курчавыми черными волосами, сидел за рулем. Гнев – вот что он ощутил, примитивный гнев. Он подумал: все потому, что она знаменитость или была знаменитостью, пусть и давно, но есть психи, которые одержимы публичными личностями, и им плевать, как давно это было. Поэтому он вылез из «Бентли» и пошел к водителю – но тот отказался признать, что действительно следовал за ними, – и записал номер машины.

Пока Гарнет ждал миссис Апсоланд, он был полон решимости рассказать все своему работодателю. Вероятно, это то, чего они боятся, – поклонники из прошлого. Хотя собственные аргументы не убеждали Пола, но он все равно не мог найти лучшего объяснения. Он поехал прочь, но не в центр города, где наверняка была бы пробка, а в кафе в торговом центре на окраине, съел там сэндвич и выпил кофе. Да, он расскажет Апсоланду, даст ему номер машины и, возможно, посоветует обратиться в полицию.

Они собирались уехать в тот вечер, вдвоем. На обратном пути хозяйка рассказала ему о торжественной церемонии в Старом доме в Ипсвиче, посвященной выходу в свет книги, написанной другом, и о последующей вечеринке, и об ужине с писателем и его женой и еще одной парой. Апсоланд обещал вернуться домой пораньше. На самом же деле он опоздал, приехал на полчаса позже обычного. Пол собирался поговорить с ним, как только он войдет в дом, но кое-что изменило его намерения. Это была инфракрасная система безопасности.

К тому моменту, когда Апсоланд на «Ягуаре» въехал на аллею, уже стемнело, и когда машина оказалась в зоне действия инфракрасных датчиков, все вокруг вдруг залило слепящими светом – вспыхнули галогеновые лампы на фронтоне, на надворных постройках, над террасой, на клумбе в центре подъездного круга. Все они засияли в темноте, как крохотные луны, и освещенное ими небо стало пенисто-синим с красноватым отливом.

Пол и Джессика сидели за столом и ужинали. Оттуда, где они сидели, увидеть подъездную дорогу было нельзя, а вот свет, слепящий, бело-голубой, до них добрался. Это заставило Пола рассердиться. Какая нелепость, зря тратить столько электричества – и ради чего? Тогда он еще придерживался теории об обезумевших фанатах. Если Апсоланд не проявит осторожность, активируется охранная система, завоет сирена, и, возможно, даже опустится стальная дверь, в результате чего малая гостиная превратится в крепость. А если рассказать ему о сером «Фиате», то будет еще хуже. Кроме того, есть еще Джессика…

Джессика молодец. Она, кажется, ничего не боится. А чего ей бояться, с ее-то прошлым, с жизнью на одной из улиц Центрального Лондона в бедном, запущенном районе, с индифферентной матерью, с разведенными родителями? Она даже темноты не боится, никогда не боялась. Если он оставлял ей включенный свет, она вставала и выключала его. Пол не хотел, чтобы она чего-то боялась. Естественно, он стремился воспитать в девочке осторожность, подготовить ее к неожиданностям, научить защищаться. И он уже начал рассказывать ей, чего она должна опасаться, чего избегать. Ему страшно было подумать, что она может превратиться в одну из тех женщин, которые видят насильника в любом одиноком мужчине, фигляра в любом парне без галстука и кейса; которые уверены, что после заката их за каждым углом поджидает орда грабителей.

Они ели ее любимую еду, китайскую. Не из кафе – Пол уже научился сам жарить в масле пророщенную фасоль и грибы. Она отложила вилку, подняла на него глаза и спросила:

– У мистера и миссис Апсоланд есть сокровища? У них есть драгоценности?

– Не так уж много, насколько я знаю, – сказал он. – Но что-то наверняка есть.

– Значит, есть плохие люди, которые хотят украсть их. Вот поэтому и зажглись все огни – чтобы испугать плохих людей.

Он не знал, что сказать. Неужели она считает, что все это нормально? Пол засомневался в том, что поступил правильно, привезя ее сюда. Но дом, жилье… Каким еще способом они могли получить дом в красивой местности, в его родном крае, который станет родным и ей? Дети, перенимая привычки взрослых, повторяют их в крайней форме. Девочка непроизвольно зажмурилась, когда вспыхнул яркий свет, затем притворно захлопала глазами, наигранно отпрянула от окна и села на свой стул. А потом сказала нечто довольно умное для своих лет – во всяком случае, Пол так решил.

– Если это повторится, как они определят, кто это – мистер Апсоланд или разбойник?

– Не знаю, Джессика, – сказал Пол, улыбаясь слову «разбойник», которое используют только дети, узнав его из сказок.

Он подумал, что если еще раз увидит серый «Фиат» или его водителя, то обязательно расскажет Апсоланду. Если же нет, то нет. Этих людей нельзя поощрять в их паранойе. Миссис Апсоланд в частности. Она должна лечиться от того, что с нею не так, подумал Пол, хотя в его голове эта фраза прозвучала как-то бессодержательно, особенно когда он задался вопросом, а какое тут может быть лечение и будет ли от него польза.

Сегодня Джессику везли домой на красном «Форде». За рулем была мама Эммы. Гарнет из своего холла открыл ворота кнопкой дистанционного управления. Еще одна такая же кнопка была в большом доме. Маленькая красная машинка проехала под деревьями. Ему показалось, что это машина мамы Эммы, но он не был уверен. Странно, но единственный недостаток этого дома заключался в том, что из окон не видна подъездная дорога. Он сможет узнать, есть ли в этой машине Джессика, только когда она проедет под аркой – довольно нелепым, в итальянской стиле, длинным сводчатым проходом, который соединяет дом и бывшую оранжерею, и окажется во дворе. Его сердце радостно дрогнуло. Он осознавал, что перспектива встречи с нею вызывает в его душе трепет предвкушения. Надо же, с собственной дочерью! Это же абсурд, он как влюбленный…

Красная машина лихо вошла в поворот. Мама Эммы была рискованным водителем. На заднем сиденье сидели девочки: темноволосая, с короткой стрижкой на китайский манер, с пухлыми щечками, и светловолосая, с очень белой кожей. Сегодня Эмма и ее мама не собирались заходить в гости. Пол понял это по тому, как они ему помахали. Джессика вылезла из машины, толкнула дверцу, но недостаточно сильно, чтобы она захлопнулась, что случалось почти всегда. Он увидел, как ее губы произнесли ее любимое на тот момент ругательство: «Вот поросенок!»

Откуда оно взялось? Из «Винни-Пуха»? Она еще раз толкнула дверцу, на этот раз правильно, и, побежав к дому, оглянулась, чтобы помахать. Красный «Форд» уехал. На ее лице было выражение – так случалось иногда, – как будто она увидела ангелов: восторженное и молящее, как у детских скульптур Миллеса[36]. Хотя думала Джессика, по всей видимости, о чае. Взяв в одну руку стакан молока, а в другую – булочку с шоколадной крошкой, она сказала ему:

– Папа, ты окажешь мне спонсорскую помощь, если я два часа не буду разговаривать?

– Что-что?

– Ну, видишь ли, у нас в классе не хватает учебников, а правительство не дает нам достаточно денег, чтобы купить их, так мисс Хант говорила, вот мы и собираемся добыть их. Мы будем делать молчание.

– Хранить молчание, – сказал Пол. – Молчание нельзя сделать.

– Ой, поросенок, – сказала она, – ты же понимаешь, о чем я.

– Джесс, а ты действительно сможешь два часа прожить без разговоров?

– Я попытаюсь. Ты профинансируешь меня из расчета десять пенсов за минуту?

– Это же огромные деньги. Если у тебя получится, это обойдется в двенадцать фунтов.

– Знаю, но мы же здесь никого не знаем. Кроме тебя, мне не к кому обратиться, и я ничего не заработаю, а все остальные соберут тысячи.

– Конечно, профинансирую, – сказал он.

– Вот и хорошо. Как ты думаешь, мы можем попросить финансовой поддержки у миссис Апсоланд? Она и мистер Апсоланд очень богаты, так что она могла бы стать спонсором. Мы можем попросить ее, папа?

– Не знаю, Джессика, – сказал Пол.

А почему бы нет? Он не слышал от хозяйки ни одного недоброго слова, она всегда отличалась великодушием. И вела себя застенчиво, как будто он был работодателем, а она – робкой служащей. Пол прошел в гостиную, чтобы затопить камин, в котором заранее сложил дрова. Снова выглянуло солнце, и на плитах двора появились тени от веток деревьев. Он поднял голову и посмотрел на бледно-серый особняк. Миссис Апсоланд стояла у окна, не того, которое было в ее спальне и выходило на фасад, а у другого, в холле второго этажа. Во всяком случае, он решил, что там, – ведь он никогда в доме не был.

Она смотрела вдаль, на море крыш, поверх деревьев, дороги, холмов и бескрайнего мира. Пол часто спрашивал себя, чем она занимается весь день, запертая в четырех стенах. «И тени мира возникают. Дорога ровная всплывает…» Но леди Шалот[37] видела все это только в зеркале, напомнил он себе. Однажды он попытался заставить своих тринадцатилетних учеников выучить эту поэму. Миссис Апсоланд стояла у окна совершенно неподвижно и смотрела, смотрела вдаль; ее взгляд был устремлен к горизонту, как будто она тосковала по чему-то далекому и невидимому. Пол подумал – чем несказанно удивил себя, – что у них с Джессикой много общего. Когда-нибудь Джессика станет похожей на нее так же, как когда-то она была похожей на мою Джессику. Наверное, это потому, что обе они честные и обе красивые.

Миссис Апсоланд оторвала взгляд от неба и посмотрела на него. Их глаза на мгновение встретились, прежде чем Пол отвернулся. Он сообразил, что не знает, как ее зовут.

Вошла Джессика и сказала:

– Ты так и не разжег огонь, папа. – А затем: – Можно мне щенка? У собаки мамы Гарриет появились щенки. Можно, пап, а?

Глава 7

Они не будут ходить в школу две недели, включая выходные, а у него всегда было мало дел в конце недели, начиная с вечера четверга. Понедельник Джессика провела у Эммы, а вторник – с Гарриет. В среду выяснилось, что ему нужно отвезти миссис Апсоланд в питомник редких растений в Эссексе, она собиралась купить рассаду для альпийского сада; и так как они планировали отсутствовать максимум два часа, Пол оставил Джессику одну, правда, попросив Марию приглядеть за ней. Четверг был днем Кембриджа, и ему снова пришлось обращаться за помощью к матери Эммы, чего ему очень не хотелось делать.

Кроме обустройства альпийского сада, работы над которым еще не начались, Апсоланд еще и восстанавливал старую оранжерею. Он называл ее зимним садом. Они собирались посадить там апельсиновые и лимонные деревья. Пол и не поверил бы, что наем рабочих может вызвать такой переполох, если бы кто-нибудь рассказал ему. Выяснилось, что иметь дело с этими людьми и контролировать их – тоже его работа. Прежде чем им разрешили приступать к работе, глава фирмы составил список всех рабочих с адресами, с типами транспортных средств, на которых они будут передвигаться, с номерами их машин и с точным временем их приезда и отъезда.

Всем этим занимался сам Апсоланд. В понедельник он взял полдня отгула, и когда рабочие (двое на машинах, один на мотоцикле) прибыли через ворота, открытые за десять минут до этого самим Апсоландом, он лично всех сфотографировал. Пол, вместе с Джессикой наблюдая на всем этим из окна, не верил своим глазам. Снимки делались «Полароидом», поэтому Апсоланд успел до своего отъезда на станцию принести ему фотографии и собранное им маленькое досье на каждого. Если бы появился человек, не состоящий в списке и не зафиксированный на фотографии, Пол должен был бы позвонить по номеру, указанному в верхней строчке.

– В этом случае, – мрачно сказал Апсоланд, – прибудет помощь и окажет вам содействие в выдворении чужака.

– А не может получиться так, что мы выдворим дополнительного рабочего, вызванного для какой-то специфической задачи? Нас могут засудить за оскорбление личности.

– Будьте хорошим парнем, делайте, как я прошу, договорились? – сказал хозяин.

Апсоланд с чопорным видом передал ему пульт для управления воротами. У Пола это, естественно, вызвало немалое удивление. Против всех посетителей Джаредз принимались повышенные меры безопасности, инфракрасные датчики и противовзломные системы отличались сложной структурой и дороговизной; вероятно, существовали и другие системы охраны, о которых он пока не знал, однако его самого даже не попросили представить какие-либо документы, не говоря уже о рекомендациях. Загадка. И почему, как сказал Апсоланд, прибудет какая-то «помощь»? Если он допускает возможность кражи со взломом или чего-то в этом роде, почему не вызвать полицию? А «помощь» вызывает ассоциации с бандой наемных убийц.

Однако он вскоре перестал переживать на этот счет. Каждый день трое рабочих прибывали на своих машинах и мотоцикле, приходил их начальник; они приезжали в то время, о котором и предупреждали, и уезжали точно в срок, и все они соответствовали своим полароидным фотографиям. Гораздо большей проблемой стала Джессика. Гарнету ужасно не хотелось оставлять ее одну. Он уже гадал, что будет делать в следующий понедельник.

В четверг утром, в Чистый четверг, Пол, как обычно, проверил рабочих, а затем на «Вольво» отвез Джессику к Эмме. Девочки подружились очень быстро. Они познакомились только в середине весеннего семестра, когда Джессика пришла в школу, и быстро стали закадычными подружками – делились секретами, вместе хихикали в своем замкнутом мирке, куда доступ взрослым был закрыт. Что касается Шейлы, мамы Эммы, то в ее дружелюбии Пол уверен не был. Она держалась с ним сухо и холодно, как будто собиралась с духом, чтобы в следующий раз, когда он обратится к ней с просьбой, сказать «нет».

Он ехал обратно по пустой дороге, умиротворенный первыми признаками весны. Живые изгороди из боярышника уже одевались в листву. Листочки проклюнулись всего два дня назад, а сегодня уже превратились в плотный зеленый покров, за которым не видно веток. На ферме этот сорт боярышника называли однопестичным, и было очень приятно срывать молодые побеги и жевать их. Нужно было поймать их в правильный момент, вспоминал Пол, когда они еще зеленые и мягкие, потому что потом они становились горькими. Поддавшись порыву, он остановил машину, вылез и нарвал молодых побегов с кустов. Их острый зеленый привкус вернул детство, продуваемые ветром поля, овец, пасущихся на давно не паханном поле, море, которое подгрызало сушу и каждый год откусывало несколько футов от отцовской земли.

«Я подавал такие надежды», – подумал он. Первый из семьи, кто поступил в университет, практически первый, кто не работал на ферме после окончания школы. Хороший дипломный проект, хорошая первая работа, учителем на севере, потом Кэтрин, встреча с Кэтрин, которая тоже работала в школе, и переезд в Лондон. Когда и почему все это рухнуло? Возможно, это его вина, или дело в том, что никто с его знаниями и, гм, идеалами – претенциозное слово, но какое еще подобрать? – не смог бы сменить преподавание на должность воспитателя в исправительном доме и пожертвовать всем лишь ради того, чтобы не позволять воспитанникам шуметь и препятствовать их попыткам разнести заведение в щепки. В ту неделю, когда Кэтрин ушла от него, одна пятнадцатилетняя девочка подошла к нему и без предупреждения и, насколько он знал, без какой-либо провокации с его стороны ударила его по лицу. То было в начале прошлого года. С тех пор он часто повторял себе: «У меня хотя бы есть Джессика, хотя бы она со мной».

Пол оказался в том же положении, что и другие члены семьи, те, которые не поступили в университет: они работали на земле или в строительном бизнесе или шли, как это называлось во времена его родителей, «в услужение», а сейчас обзавелось более горделивыми эвфемизмами. Пол стал просматривать объявления. Он ходил в бюро по трудоустройству. Дом был выставлен на продажу, чтобы Кэтрин могла получить свою долю, он – свою, а строительное общество – вернуть себе львиную долю. «Я испортил себе жизнь», – часто думал Пол, а потом бросал взгляд на Джессику и пересматривал свое отношение к прошлому. Суд наградил его опекой и попечением над ней. Кэтрин она была не нужна, она любила свою дочь до того, как та родилась, а потом стала равнодушна к ней; он не мог этого понять, но это было так. Она собиралась вернуться в университет, чтобы получить магистерскую степень.

Саффолк – тот факт, что Апсоланды жили в Саффолке, был решающим. А потом, когда Пол познакомился с ними, эта семья его заинтересовала. Он был слегка озадачен, заинтригован. Сперва, как и у других на его месте, у него в голове сложился образ миссис Апсоланд, расфуфыренной, сильно накрашенной, с той нелепой прической, к которой, кажется, тяготеют все богатые, или модные, или отдаленно связанные с шоу-бизнесом женщины, – такой, когда волосы, обязательно золотистые, уложены беспорядочной, спутанной, взбитой массой. Апсоланд привел его в малую гостиную, где в тот момент сидела она и читала. Вся сцена показалась Полу немного постановочной, но он решил, что это просто игра воображения. Она выглядела очень юной, очень обычной. Она была тоненькой, как девочка-подросток. У нее была бледная кожа и очень голубые глаза. Она улыбнулась, и Пол забыл, что всего секунду назад назвал ее обычной. Он увидел, что она очень красива, изящна, совершенна в мелких деталях и остается такой же красивой, когда ее улыбка гаснет. У нее была привычка держать голову чуть-чуть набок, как будто она тщательно что-то обдумывала, прежде чем высказать вслух.

– Мой муж сказал вам? – сказала она Гарнету. – Нам нужен тот, кто возил бы меня, а еще тот, кто приглядывал бы за мной. – Голос – глубокий и сильный и при этом нежный – стал для него неожиданностью. Ему показалось, что он увидел призрак улыбки на ее еле уловимо изогнутых губах. Вероятно, она поняла, что необходимы дополнительные разъяснения. Апсоланд просто стоял рядом, его лицо напоминало тупую маску. – Я довольно нервная. Мы оба нервные. Ведь случаются всякие ужасы, правда? – Она хотя бы не сказала, что у нее агорафобия.

Они пробыли в гостиной всего пять минут, а потом Апсоланд представил его собакам, что оказалось менее приятной процедурой. Пол тогда долго размышлял над ее словами, что нужен тот, кто будет присматривать за ней, и впоследствии не раз задумывался о них. О них же он думал и тогда, когда вошел в большой дом через заднюю дверь и, не обнаружив никого поблизости, пошел по коридору к малой гостиной. Тихо подкрасться к ней – это худшее, что он может сделать, решил Пол, поэтому шагал тяжело и дважды прокашлялся. Но она все равно подскочила, когда он вошел в комнату, а когда женщина повернулась, он увидел, что она прижимает руку к горлу.

– Простите, что напугал вас, – сказал Пол.

Миссис Апсоланд улыбнулась, слегка дернув плечиком.

– Ничего подобного. Просто я легко пугаюсь. – Она была готова к выходу, даже сумку из телячьей кожи повесила на плечо. Она снова надела джинсы и белую кожаную куртку. В это утро было холодно. – Я трусиха, правда? Вы, должно быть, так подумали. – Она не ждала ответа, который, естественно, был бы отрицательным. Ее голова слегка склонилась набок. – Я не всегда была такой. Когда-то я была храброй. Поехали?

Он открыл ей дверцу, и она села на заднее сиденье «Бентли». Пока Пол вел машину по подъездной дороге, у него появилось ощущение, что сегодня его ждут великие откровения, что ему откроется нечто новое. Ему даже показалось, что он чувствует, как в пространстве между ними трепещет еще не выраженная, но очень сильная потребность выговориться и исповедаться. Однако она всего лишь сказала:

– Я была наверху, смотрела в окно… – Леди Шалот, подумал он. – И увидела, как вы везете свою маленькую девочку в школу. А мне казалось, что их отпустили на пасхальные каникулы.

Ему пришлось объяснять. Она перебила Пола, когда тот заговорил о матери Эммы:

– О, но вы могли бы брать ее с нами. Я бы с радостью познакомилась с ней. Я вообще не знакома ни с одним ребенком. Смешно, правда?

– Вы серьезно?

– Серьезно насчет того, чтобы брать ее с нами, или насчет моего желания познакомиться с ней? Наверное, насчет того и другого. Почему бы вам не захватить ее в понедельник, а?.. Ой, понедельник же у нас пасхальная неделя, по идее, я не должна заставлять вас работать.

– Я не прочь поработать в пасхальный понедельник, миссис Апсоланд.

– Ральф едет на выставку. То есть на местную сельхозвыставку. Он, знаете ли, всерьез относится к роли провинциального джентльмена. – Женщина засмеялась. – Я уже говорила, что обедаю с друзьями в Олдборо. – Пол понял, хотя и не видел ее, что ей очень нравится ее план. – Вы могли бы взять с собой Джессику, и она провела бы целый день на море. Я еду туда надолго, наверняка задержусь на чай, так что у вас с Джессикой будет куча времени. Так и сделаем?

В первое мгновение им владела безграничная благодарность за то, что она не забыла имя Джессики. Насколько Гарнет помнил, он упомянул его только однажды, и это было во второй или третий раз, когда он вез ее куда-то. Потом Пол представил, как привезет Джессику в Олдборо и, пока миссис Апсоланд будет общаться с друзьями, отвезет ее на север, к своему брату, который теперь владел фермой.

– Меня это здорово выручило бы, – сказал он. – Вы очень добры. Спасибо.

Роль благодарного слуги все еще давалась Гарнету тяжело. И ему было очень трудно обращаться к ней «миссис», когда она обращалась к нему по имени. Хорошо еще, что он него не ждут всяких «сэр» и «мадам». Некоторое время миссис Апсоланд молчала. Пол ехал по второстепенным дорогам, направляясь в Лавенхэм и оттуда в Бери. На скоростной трассе он начал думать о сером «Фиате», хотя не видел его несколько недель.

Похоже, сегодня серого «Фиата» не будет. Он не появлялся с позапрошлого четверга. А в тот раз… Возможно ли, чтобы он заразился от них паранойей? Уж больно заразная это штука. У Апсоланда она в заразной форме. Его жена тоже заражена, но у нее проявления не такие явные; возможно, болезнь дает о себе знать, когда она остается без свидетелей. Похоже, она боится, так как испытала страх на собственном опыте, однако Гарнет опасался слишком серьезно воспринимать газетных и телевизионных паникеров. Все эти опасности, конечно, полная чушь, это ложная тревога. В том числе и его собственная нервозность, подхваченная у Апсоланда, как грипп.

Миссис Апсоланд заговорила о своей матери, которая жила в отдельном доме на окраине Кембриджа. К ней они и направлялись. Она хотела, чтобы мама переехала поближе к Джаредз, купить ей домик в деревне. Выяснилось, что она единственный ребенок. Ее матери было за сорок, когда она родилась, и сейчас та уже старушка. А у Пола есть родители? Он сказал, что они уже умерли, причем относительно молодыми. Его родственники никогда не славились долголетием. Из следующего поколения была только Джессика, так как у его брата детей нет и они вряд ли появятся.

– Как и у меня, – сказала она.

Никакой серый «Фиат» с агрессивным бородатым юнцом их не обгонял и не парковался в переулке. Вокруг были пустые улицы, цветущие деревья и сады, полные дрожащих нарциссов. Пол открыл ей дверцу, выждал, наблюдая, пока она шла по дорожке. Дверь открылась. Как обычно, он лишь мельком увидел кого-то тощего, с прямой спиной и седыми волосами. Затем сел в машину и поехал в паб, где можно пообедать чем-то более существенным, чем сэндвичи, и где продавали безалкогольный лагер. Завтра Пасха. На барной стойке в обрамлении цветов лежали завернутые в разноцветную фольгу пасхальный яйца – приз в какой-то благотворительной лотерее. Надо бы успеть до того, как на праздники закроются магазины, купить пасхальных яиц для Джессики. Интересно, Кэтрин пришлет ей что-нибудь? Хотя бы открытку? Это, конечно, не Рождество и не день рождения… Наверное, нет. Разве она не убеждала себя, когда уходила от Джессики, что ребенку лучше забыть о ней и считать, будто мама умерла? Иногда в нем поднималась жгучая ненависть к своей бывшей жене.

Пол должен был забрать миссис Апсоланд в три. Он нашел магазин с шоколадными яйцами, купил одно большое и дорогое яйцо, оплетенное позолоченной виноградной лозой с марципаном в качестве ягод, и без пяти минут три подъехал к домику. Миссис Апсоланд всегда отличалась пунктуальностью. Она вышла на крыльцо одна, закрыла за собой дверь. Гарнет обошел машину и распахнул для нее заднюю дверцу.

– Вы не против, – сказала она, – если я сяду вперед, с вами?

Робость, звучавшая в ее голосе, вызвала у него острый приступ раздражения. В какие игры она играет, общаясь с ним вот так, как будто это у него есть власть казнить или миловать, привечать или прогонять? Интересно, спросил он себя, какая последовала бы реакция, если бы он ответил, что да, он против.

– Конечно. Прошу вас.

Едва женщина села, как все тут же разъяснилось. Полу стало неловко, она словно прочитала его мысли.

– Какая же я глупая! Мне следовало бы сообразить, что я не должна спрашивать у вас, где мне сидеть. Наверное, таким, как вы, страшно досаждает общение со мной.

– Таким, как я?

– Сильным, умным, хорошо образованным – значительно лучше, чем их безграмотные работодатели, – тем, кто идет на такую работу только потому, что, по некоторым причинам, она им удобна. То есть, я догадываюсь, что причина – это Джессика, не так ли? Вам нет надобности отвечать.

Пол и не ответил. Он сказал:

– Вы позволите кое о чем у вас спросить?

– Смотря о чем. Простите, но нет, если вопрос обо мне или о моей прошлой жизни.

Она покраснела. Гарнет не видел ее лица, но знал, что она покраснела.

– Не о вас, – сказал он. – Не непосредственно о вас. Я вот о чем. Мистер Апсоланд очень тщательно проверял рабочих, однако он – вы и он – приняли меня без рекомендаций, даже не выяснив, чем я занимался раньше. А вдруг у меня судимость?.. Вы приняли меня, практически ничего не зная обо мне. Почему?

Она спокойно сказала:

– О, мы все знаем о вас. Мы проверяли.

Его пальцы стиснули руль. Они ехали по скоростному шоссе, причем с большой скоростью.

– Проверяли?

– Ральф проверял. Вы должны понять Ральфа, Пол. Сам он не стал бы вас расспрашивать. Видите ли, он не поверил бы вам. Люди сами пишут рекомендательные письма или просят друзей написать их, не так ли? Но дело не только в этом. Ральф – как бы точнее выразиться – это квинтэссенция осторожности, боеготовности, настороженности… ну, вы бы назвали это паранойей. Он живет во всем этом, вот он какой. Именно поэтому…

Женщина хмыкнула и замолчала. Возможно, он ошибался, но у него в голове появилась любопытная и довольно дикая мысль, что сейчас она скажет: «Именно поэтому я и вышла за него».

– Он видит грабителей под каждой кроватью, воришек – в любой толпе. У него эта подозрительность от природы. Если бы ему позвонила мать, он бы потребовал, чтобы она назвала ему номер паспорта. – Ее голос зазвучал тише, она почти бормотала. – Он сделал мне только хуже. – Пол не был уверен, что расслышал правильно. Женщина продолжила более громким, более обыкновенным тоном: – Коломбо и Мария, например, они работают у нас уже полгода. Ральф проверил все их прошлое, практически до окончания школы. Что касается вас, вы были одним из двадцати пяти кандидатов, с которыми Ральф провел собеседования. Потом он задействовал частных детективов. Он всегда так поступает. Это частная сыскная фирма существует практически благодаря ему. Если бы не он, они бы давно обанкротились… Ой, господи, мне не следовало бы рассказывать вам все это. Но раз уж начала, можно продолжать. Они прошерстили ваше прошлое – примерно так же изучают кандидатов для MI5[38], прежде чем взять их в штат. Вот я не знала, что ваши родители умерли, а Ральф точно знает. И все остальное. Ральф знает.

Это не разозлило, а изумило его. Он задумался над новостью, переваривая ее. Интересно, а «помощь», которую он должен вызвать, если объявится какой-нибудь незнакомый рабочий, – это те самые частные детективы? Или у Апсоланда есть еще и собственная рота убийц?

– Вы сердитесь, – сказала она. – Зря я вам рассказала.

– Нет, все в порядке.

– Вам должно это льстить, если взглянуть на это с другой стороны. Не забывайте о конкурсе. Он выбрал вас из двадцати пяти кандидатов. Он полностью доверяет вам.

Это не успокоило Гарнета. Он чувствовал себя задетым.

– Я всего лишь водитель, – сказал он.

Вероятно, его слова прозвучали мрачно, потому что миссис Апсоланд расхохоталась. Это изумило его, ее веселье, ее явно безудержный смех; а потом он и сам рассмеялся. Он ждал от нее комментариев, каких-то заверений, но ничего не последовало, и они поехали дальше в молчании. Возле сахарного завода шоссе изгибалось большой дугой, и Пол повернул направо, на съезд, который вел под мост. Стал накрапывать мелкий дождик.

Когда Гарнет проехал мимо ворот старой тюрьмы и повернул на А134, он увидел, что за ним следует красный «Фиат»; он обратил на него внимание только потому, что это был «Фиат». Не заражайся их паранойей, сказал он себе. Миссис Апсоланд поерзала на сиденье и поудобнее пристроила ремень безопасности. Когда она двигалась, Пол мог ощущать ее запах – он учуял его, когда она села рядом с ним, а потом принюхался к нему. Аромат был очень легким, но строгим и пряным, не сладким.

– Что бы вы сделали, – сказала женщина, – если бы вам предложили деньги за то, чтобы предать меня?

– Что? – спросил он.

– Вы же слышали. Вы же слышали, что я сказала.

Гарнет сообразил, что ему не хочется ставить ей диагноз психически больной. Ему хочется, чтобы ее страх был обоснован.

– Я не вполне понимаю, что вы подразумеваете под словом «предать», – сказал он.

– Поймете, когда это произойдет.

– Миссис Апсоланд, – сказал Пол, – надеюсь, вы воспримете мои слова правильно. Это старомодный способ выражать свои мысли, но я знаю, что это не мое дело – говорить вам подобные вещи. Видите ли…

– Продолжайте.

– Вы сами утверждали, что ваш муж излишне осторожен и что это влияет на вас. Вам не кажется, что, возможно, это влияет на вас слишком сильно? Верно, мы живем в жестоком обществе, и количество преступлений растет. Но здесь… Я в том смысле, что когда в этой деревне в последний раз появлялся взломщик?

Она ничего не сказала. Пол решил, что миссис Апсоланд, должно быть, обиделась, но продолжил. Было бы неправильно оставить свою мысль недосказанной.

– Я иногда размышлял над теорией о том, что страх нападения ведет к нападению, и мне кажется, что в этом что-то есть. Вероятность, что случится нечто плохое, значительно меньше, если женщина уверенно идет по темной улице и не удирает прочь при виде стайки мальчишек. Если более приземленно, то весть о том, что дом напичкан охранными системами, распространяется мгновенно, и вероятные взломщики понимают: у хозяев есть что украсть. – Произнося все это, Гарнет думал, что уж больно нравоучительно звучит его речь.

Они подъехали к участку, где шли дорожные работы. Одна половина дороги была отгорожена конусами, движение регулировалось временным светофором. Когда Пол включил ручной тормоз, женщина указала на кнопку на приборной панели и как ни в чем не бывало сказала:

– Эта кнопка – не знаю, предупредили ли вас, – если ее нажать, автоматически блокируются все двери и люк. – Пол повернул голову и посмотрел на нее. Он так и не понял, серьезно она говорит или нет, но заподозрил, что она сдерживает внутренний смех. – Когда вы стоите на светофоре или паркуетесь где-то ненадолго, – так, для большей безопасности.

Высокие живые изгороди, ряд пирамидальных тополей, пустые луга и лес, наползающий с вершины холма на склон. На человеке, который управлял светофором, была неоновая оранжевая куртка. Пол заметил, что миссис Апсоланд смотрит на этого человека, на его широкое красное лицо и спутанные желтые волосы. Потом она перевела взгляд на водителя катка, а затем – на рабочего, орудовавшего совковой лопатой. Включился зеленый. Он услышал, как женщина рядом с ним вздохнула.

Прошла минута или две, прежде чем она сказала:

– Я знала, что рано или поздно мне придется вам об этом рассказать. Просто мне не очень приятно об этом говорить.

– Тогда не говорите, если вам не хочется, миссис Апсоланд.

– Пожалуйста, называйте меня Ниной.

Он удивился и даже слегка смутился.

– Вы уверены, что хотите этого?

– Я терпеть не могу, когда ко мне обращаются «миссис». Это было бы нормально, если бы я была значительно старше вас, или вы – значительно младше меня, или в другой ситуации. Вы же понимаете, что я имею в виду. – Пол кивнул. Он не видел ее лица, но знал, что она смотрит на него. – Однажды меня похитили. – Ее тон сказал ему, что внутри у нее идет борьба. Гарнет не смог понять, что стало ее причиной. Это могла быть и попытка солгать и выдать ложь за правду, или это мог быть запрет говорить о каком-то страшном событии. Она повторила: – Меня похитили. – Он обнаружил, что не в состоянии как-то отреагировать на это. – Дело было в Италии, когда я была замужем в первый раз. Тогда меня звали Нина Пиранезо. Это произошло в мае пять лет назад – ну, почти пять лет.

Что на это было сказать? Пол радовался, что они почти приехали. Он уже открыл ворота Джаредз и въехал на аллею. Из парка вверх поднялась стая чибисов, черных с белым. Впереди он видел машины рабочих, две легковушки, мотоцикл и маленький грузовичок; все они были припаркованы перед парадной дверью.

– Вот поэтому я такая нервная, – сказала она. – Это внесло свою лепту.

Он сказал: «Ясно», что ничего не означало.

– Вы так и не ответили на мой вопрос.

– Простите, я забыл, что был за вопрос.

– О предательстве. Теперь вы понимаете, почему я задала его.

На какое-то мгновение Пол ощутил, что между ними установилась близость. Пока они разговаривали, он чувствовал, как между ними развивается нечто вроде дружбы. Это, конечно, было нелепостью, они не могли сблизиться, подружиться, однако Нина все в одну секунду разрушила своей чепухой про похищение, своей паранойей. Он повторил то, что сказал раньше:

– Я всего лишь ваш водитель. – И добавил: – Так что никаких вопросов по этому поводу не будет.

Она быстро вылезла из машины. Гарнет стоял возле дверцы, пока миссис Апсоланд, с ключом в руке, поднималась на крыльцо. «Все испорчено, – подумал он, – зря я ей не подыграл. Надо было сказать: «Неужели?» и «Какой ужас!», а не показывать, что я не поверил ни одному слову». На верхней ступеньке женщина повернулась и сказала:

– Помните, что в понедельник вы берете с собой Джессику. Договорились? – Она улыбнулась ему так, будто ее ничего не заботило. Возможно, действительно не заботило…

Пол поехал обратно в деревню и забрал Джессику. Они с Эммой сделали таблицы с именами своих спонсоров и суммами, которые те готовы заплатить за минуту молчания. Ему бросилось в глаза, что имени матери Эммы в списке Джессики нет, зато там были имена двух совершенно незнакомых ему женщин – вероятно, они в течение дня приходили в гости. Волосы Джессики были заплетены в две косички.

– Мама Эммы заплела, – сказала она в машине, стаскивая с кос резинки и распуская волосы. – Они упали в суп, и она сказала, что это неги-что-то.

– Негигиенично, наверное, – сказал Пол.

– Я не люблю суп.

– С волосами – конечно.

Это вызвало у нее смех. Она принялась развивать шутку – так всегда делают дети ее возраста, когда остроумие и умение выбирать нужный момент все еще остаются для них тайной, – о волосах в супе, о волосах в супе вместо вермишели, вместо лука, о светлых волосах, темных волосах, о картинках с волосами на банке из-под супа. Когда ему это надоело, Пол сказал:

– В понедельник мы поедем на море. Миссис Апсоланд туда нужно по делам, так что я отвезу ее, и ты поедешь со мной.

Дети редко реагируют так, как от них ожидаешь. Персонаж Ширли Темпл[39] захлопал бы в ладоши и воскликнул: «Ой, папочка!» Джессика же сказала:

– Как ты думаешь, она станет моим спонсором?

– Сама спроси у нее.

Пока Гарнет готовил ей чай, он размышлял над словами миссис Апсоланд, ну, насчет похищения. Если бы ее действительно похитили, об этом написали бы в газетах, а в газетах ничего не было. Он бы запомнил. Бывшая модель, англичанка, жена богатого итальянца по фамилии Пиранезо… Эту тему мусолили бы неделями, так всегда бывает, историю подхватили бы другие СМИ, и он наверняка запомнил бы.

Значит, либо у нее с головой не все в порядке, либо у ее мужа. Или у обоих. Этот вывод не упростил заданный ею вопрос, а даже усложнил. Ну, а в самом деле, сможет он предать ее или нет, в чем бы это предательство ни состояло? И вообще, сможет ли он предать кого-нибудь за деньги?

Это вопрос, подумал Пол, который люди часто задают самим себе. Какова твоя цена? На что ты готов за миллион? Есть ли такое, чего ты не сделаешь, если тебе предложат правильную цену и гарантируют безопасность и неподсудность? Доморощенная философия, гипотетические умозаключения, которые никуда не ведут.

Джессика сидела за столом и пила молоко. Она не могла снять обертку с шоколадной вафли, и он помог ей. Девочка обратила к нему свое личико, такое же, как у ангела, с восторгом глядящего на божественную красоту. Золотистые завитки на ее лбу были влажными. Над красной, как мак, верхней губой белели молочные «усы».

– Ты знаешь о щенке, а, пап? – сказала она.

– Это ни к чему не приведет, Джессика. На этот раз ты не можешь взять щенка. Прости, но именно так обстоят дела. Нам придется немного подождать, когда мы получше узнаем их и они нас узнают, верно? – «Если мы останемся, – мысленно сказал он, – если наша жизнь здесь наладится». – Я не говорю «нет», я говорю, что не в этот раз.

– Ой, поросенок, – сказала она, а потом: – Ладно. – Преувеличенный театральный вздох, как будто у нее на плечах лежит весь мир.

– Еще не время, Джесс.

Она не знала, что он имеет в виду. А откуда ей знать? Пол подумал: она вне этих умозаключений. Уж ее-то он никогда не предаст. Просто смехотворная идея, глупая шутка. Наверное, так считает большинство родителей, это трюизм, о котором нет смысла говорить вслух. Для него было бы удовольствием умереть ради того, чтобы спасти ее. Человек бежит к своей смерти, как в кровать к любимой. Кто-то это сказал, но Гарнет не мог вспомнить кто. Наверное, Шекспир. Все цитаты из Шекспира.

Глава 8

Сандор процитировал мне кусок стихотворения. Оно было о двух влюбленных, которые чувствовали себя так, будто и не жили до встречи друг с другом. Они родились заново. В стихотворении говорилось, что их словно только что отняли от груди или что они, как Семеро спящих[40], проспали свои жизни в пещере. Мне понравился этот отрывок, наверное, потому, что напоминает мне любимые сказки. Или выражает то, что я чувствую к Сандору. Не то чтобы я спал до встречи с ним, а если и спал, то видел кошмары; просто до нашего знакомства я не жил, ничего не знал, и моя голова была заполнена маслянистой водой.

Он говорит, что люди не могут научиться любить, если их не любили, когда они были младенцами. Так утверждают психиатры. Ну, я не могу знать больше, чем психиатры, это понятно любому здравомыслящему человеку, но я не испытывал любви, пока не появилась Тилли, и сейчас во мне больше любви, чем во многих; иногда мне кажется, что я взорвусь от любви к Сандору.

Неверно и другое, что любить – значит заниматься сексом, естественным или гомосексуальным. Я бы никому об этом не сказал, потому что все считают именно так, но я влюбился в Сандора с первого взгляда. Я влюбился в него, пока мы таращились друг на друга, ошеломленные, сидя на той скамейке в подземке. Влюбиться тоже можно по-разному, это не значит, что ты хочешь заниматься с кем-то чем-то грязным, тут главное, что ты чувствуешь к предмету своей любви, например, что чувствует Бог – если Бог существует – к нам или монашки – к Иисусу. Или что чувствуют старые слуги или вассалы к вождю своего племени, ведь галлогласы хранят верность до самой смерти.

Не думаю, что такой тип любви встречается в книжках, которые читает Сандор, или в журналах, которые читает Мама, так что, вполне возможно, я ее выдумал и она не существует. И ее точно не найдешь в «Ньюз оф зе уорлд». Помните, как я объяснял свое желание читать «Ньюз оф зе уорлд»? Тем, что говорила Тилли. Объявления охватывают самую большую аудиторию, потому что люди читают это издание чаще, чем любую другую газету. (Своеобразные хроники нашей культуры, говорит Сандор.) Естественно, есть специальные объявления, и я их искал, зная, что никогда не найду. Зато я нашел такое, о котором даже не думал. Такова жизнь. То, чего ты ждешь, никогда не случается. А вот то, чего ты не ожидаешь, случается, или случается нечто близкое к тому, чего ты ждал. Вот такое объявление я и нашел.

В прошлое воскресенье я сидел в нашей комнате и читал газету. Сандор закончил «Раковый корпус» и начал книжку о Пикассо. Он решил кроссворд в «Обзервере» и закурил двадцать пятую сигарету за день. Я считал. Я почти не видел его сквозь дым. Я стал просматривать объявления и прервался, чтобы открыть окно. Он поднял голову, но ничего не сказал. Я вернулся к объявлениям и на середине колонки нашел вот это:

«Джо, где ты? Я ищу тебя по в/а[41] Фартинг, Грайс-роуд, 25, Лондон, С8. Тилли».

Адрес ничего не значил. Я подумал: это наверняка другой Джо, который знал Тилли. А потом я вспомнил, что второго парня, с которым она жила, того, который отправился в Новую Зеландию и оставил ей кемпер, звали Фартинг, Мартин Фартинг. В этом объявлении Фартинг может быть фамилией его матери или сестры. Возможно, все это фантазии, но мне кажется, что семейство жило в Вуд-Грин или в Хорнси, где-то там, а это в С8[42].

Когда мы отправились есть – мы нашли дорогой ресторан, который готов был подать ужин в пасхальное воскресенье и принять к оплате «Американ экспресс», – я рассказал Сандору об объявлении. Я сказал, что хотел бы написать на адрес и указать наш почтовый ящик. Забавно, но к этому моменту я ощущал, как это растет во мне – потребность снова видеть Тилли, и, наверное, потому, что я так сильно этого хотел, я был уверен, что он ответит «нет». Но он ничего не сказал, просто пожал плечами в обычной для него манере.

– Родственники – это еще большая заноза в заднице, чем имущество, правда? – Вот и все.

Мне показалось довольно ироничным, когда Сандор пять секунд спустя протянул официанту материну карту «Американ экспресс». По его кривой усмешке и косому взгляду на меня я понял, что он тоже так подумал.

– Что мы делаем дальше? – сказал я.

– Расскажу завтра. Это мелочь, но я прикидываю, как бы нам раздобыть номер телефона Гарнета. Он наверняка зарегистрирован на имя Апсоланда и не внесен в телефонный справочник.

* * *

На следующий день я написал Тилли на адрес в С8. Я тщательно обдумал письмо. Я не мог сказать «приезжай к нам» или «я приеду к тебе», потому что не сомневался: Сандор не позволит ни того, ни другого. Я хотел рассказать ей о Сандоре, наконец-то у меня появился тот, с кем я могу поговорить о своей жизни, которая отныне принадлежит Сандору и с которой Сандор может делать что пожелает. Хотя я считаю все это правильным, я не смог изложить это на бумаге. Я просто написал:

Дорогая Тилли,

В настоящее время я живу в деревне. Мы с другом подумываем о совместном бизнесе. Я даю тебе номер почтового ящика, потому что у нас пока нет постоянного адреса, а телефон спаренный. Было бы здорово, если бы ты смогла черкнуть мне пару строчек и рассказать, как у тебя дела.

Твой любящий брат

Джо.

Я порвал письмо, потому что, увидев его перед собой, написанным черным по белому, понял, что не могу писать сестре и давать номер почтового ящика. Так что я написал его заново, выбросив предложение об отсутствии постоянного адреса и указав адрес «Гостевого дома Линдси», и еще добавив, что я счастлив и скучаю по ней. С грамматикой было что-то не так, но я не знал, что именно, поэтому оставил все как есть. У Тилли с грамматикой не лучше. Я никогда прежде не называл себя ее любящим братом, но почему бы не начать сейчас? Я ей не брат, но я люблю ее. Как я уже говорил, Тилли и Сандор – это моя семья, скорее мать и отец, а не сестра и брат. Забавно, правда? Даже не знаю, что я подразумеваю под этим.

Ей бы это не понравилось. Меня родственники смущают, а ее – выводят из себя, злят. Она говорит, что у других людей – один набор плохих родителей, а у нее целых три. И это правда, у нее их действительно три: собственные родители, тетка с дядькой, которые заботились о ней, хотя то, что они делали, трудно назвать заботой, и Мама с Папой. Мы никогда не обсуждали эту тему, пока жили с ними, а когда мне исполнилось двенадцать, она ушла жить к Брайану. Только в больнице нам удалось нормально поговорить.

Она навещала меня там регулярно. Это было для меня лучшим лечением, лучше, чем лекарства, даже врачи так говорили. Она обычно приходила во второй половине дня, и мы часами разговаривали в уголочке комнаты отдыха или вне стен здания, гуляя по территории, если светило солнце. К тому времени она уже порвала с Брайаном и рассказала мне об этом, и я очень расстроился. Это расстроило меня гораздо сильнее, чем можно было предположить, ведь как-никак суть случившегося состояла в том, что женщина, с которой у меня нет кровной связи, рассталась с человеком, которого я видел лишь пару раз. Однако я много думал об этом, на размышления у меня была масса времени. Я пришел к выводу, что мы так сильно переживаем, когда наши друзья расстаются, потому что мы как бы приравниваем их к нашим родителям. Однажды Сандор сказал мне, что подсознание ничего не знает о возрасте, или о времени, или о пригодности, и я считаю, что это правильно, как и многое из того, что он говорит. Я расстроился из-за разрыва Тилли с Брайаном точно так же, как позже расстроился из-за ее разрыва с Мартином, потому что мое подсознание воспринимало их как родителей.

Мое детство уже стало водой, которая давным-давно утекла, однако оно имеет отношение к тому, что я испытываю к Тилли и ее приятелям и что я почувствовал, когда увидел Гарнета и ту девчушку. Мы с Тилли много говорили о детях, о том, как мы их будем воспитывать. Она не любит детей, и это еще мягко сказано. «Для меня тайна, зачем люди дают им жизнь», – говорит она. У нее никогда не будет детей. Этот мир полон страданий, нищеты, болезней, голода и лишений, а кто в телевизоре страдает больше всех? Дети. Дети, которые превратились в кожу да кости, дети с мисками для милостыни, ведь им специально простреливают конечности, с ними плохо обращаются, их бьют. Однако люди продолжают рожать их, все больше и больше, и когда кажется, что их вдруг стало мало, правительство начинает орать о падении рождаемости и о том, что что-то надо делать. Ну, мы все знаем, что делается для этого.

Мы часто говорили об этом и о том, каким прекрасным стал бы мир, если бы осталась половина населения или меньше, другой же темой был брак и поиски партнера. Замуж Тилли тоже не собиралась. Она насмотрелась на три семейные пары, жизнь каждой из которых стала сущим кошмаром. А вот поселиться с мужчиной, которого любишь, – это другое дело. Нужно перепробовать нескольких, прежде чем принять решение, говорила она, и мы рассуждали, как же глупо считать человека моногамным, когда единственными моногамными животными являются те, которые образуют устойчивые пары с очень юного возраста. Гуси и морские свинки. Если показать молодому гусю собаку или плюшевого мишку, он зафиксируется на нем и никого другого не захочет. Иногда мне кажется, что то же самое произошло со мной: я зафиксировался на Сандоре. Естественно, с нормальными людьми такое не происходит, но я не нормальный; во всяком случае, я не такой, как другие.

Будет здорово снова увидеться с Тилли – только вот получится ли? Я пошел за газетами и по дороге бросил в ящик свое письмо и еще одно, которое написал Сандор. Когда я отправлял его первое письмо, он попросил не читать адрес; он сказал, что нет большей подлости, чем читать адрес, так что с тех пор я зарекся смотреть на его конверты. Он уехал на машине в сторону Джаредз. Он сказал, что сегодня день, когда Дорин приезжает туда на своем мопеде убираться. Он вернулся, кажется, в более хорошем расположении духа, пообедав в деревенском пабе. Там был и Стэн, они, как всегда, поболтали о Джаредз и об Апсоландах, но Сандор не узнал ничего нового, если не считать того, что ребенка Гарнета зовут Джессикой, что дочка Стэна и Дорин приходила к ней поиграть, что Гарнет сам приезжал за ней в деревню, а потом привозил ее домой, потому что у Стэна нет машины. Или из соображений безопасности?

Позже я напомнил Сандору, что он обещал сказать, что мы делаем дальше. Он сказал, что не помнит таких обещаний, он вообще не дает обещаний.

– Одевайся, – сказал он. – Мы идем ужинать.

Это был последний кутеж за счет «Американ экспресс». В последнюю неделю месяца, сказал Сандор, к его матери придет выписка, и тогда все закончится. Он заранее заказал столик в самом престижном ресторане округи. В великолепном здании, чуть ли не во дворце. Это была гостиница, где все номера отличались друг от друга и были отделаны в исторических стилях. Но мы не собирались ночевать там, к большому сожалению.

Сандор с присущим ему изяществом побрился опасной бритвой, сказал что-то насчет необходимости подкрасить корни моих волос и исчез в ванной. Он пробыл там целую вечность. А когда вышел, я едва его узнал. Выглядел он потрясающе. Раньше я не видел его в костюме с белой сорочкой и галстуком. Его лицо было гладким, кожа – оливково-коричневой, волосы – чистыми и еще влажными. Он него приятно пахло хвоей.

– Что? – сказал он. – Что за слово ты произнес? Парфюм – это плохо. То, чем я брызнул на себя, малыш Джо, – это аромат. Аромат, ясно?

– Я не могу появляться на людях, – сказал я. – Мне нечего надеть.

– Нет надобности ныть, как домохозяйка, отправляющаяся на масонскую вечеринку для дам, – сказал он. – Прими душ и надень чистую рубашку. Галстук можешь сунуть в карман, они не обратят внимания на его отсутствие. Как бы то ни было, я предпочел бы, чтобы ты выглядел более повседневно. Тогда сразу видно, кто тут босс.

Заведение было залито светом. Его было видно издали, за полмили. Оно напоминало декорацию для фильма. Машину вел Сандор. Он велел мне проверить, нет ли на парковке какой-нибудь из машин Апсоландов. Это, сказал он, был бы неожиданный поворот из романа, только я не понял почему. По ступенькам к нашей машине спустился человек в мундире и открыл дверцу. Точно так же, как Гарнет открывал дверцу Принцессе.

Поход в ресторан был пустой тратой денег для Сандора, потому что ест он мало. У нас было пять перемен, но он лишь поковырялся в каждом блюде. Он сказал, что я могу наесться вволю, а он – напиться. А вот получить удовольствие от того и другого я не мог, потому что мне предстояло сесть за руль по дороге домой, а ему меньше всего хотелось, чтобы меня остановили за превышение скорости. Мне этого тоже меньше всего хотелось, тем более что у меня не было ни прав, ни страховки. Я уже расправился с бараниной, а Сандор все гонял по своей тарелке рыбу, когда он снова заговорил о Принце и Принцессе. Он начал прямо с середины, как будто мы обсуждали их весь вечер. Или как будто он думал о них весь вечер – возможно, так и было.

– Когда все закончилось, у старого Пиранезо случился сердечный приступ. Он долго не протянул, всего несколько месяцев. Ты видел ее фото на его похоронах.

– Из-за шока? – сказал я.

– Не напрямую из-за шока. Наверное, лучше подойдет слово «напряжение». Похитители продержали Принцессу три недели. Это ничтожный срок, если судить по анналам итальянского киднеппинга, но вряд ли Пиранезо смотрел на это под таким углом. Некоторые из его соседей нанимали профессиональных переговорщиков для общения с похитителями своих родственников. Это вполне обычное дело. Но он никого не нанял. Думаю, он хотел, чтобы все побыстрее закончилось. Между прочим, ты знаешь, откуда взялось это слово?

– Какое? – сказал я.

– Слово «киднеппинг». Оно довольно старое, отнюдь не современное, как многие думают. И происходит от слова «кид» – малыш. Впервые его использовали в отношении людей, которые похищали детей для работы на американских хлопковых плантациях.

Пока Сандор говорил, официант забрал наши тарелки и вернулся спросить, что мы желаем на десерт. На сладкое. Сандор говорит, что правильно – только «на сладкое», не «на десерт», не «на третье», не «на заедки». Я заказал нечто из безе со сливками и фруктами, а Сандор – crème-brûlêe[43]. Пока официант маячил неподалеку – я решил, что не страшно, если он услышит, – я задал вопрос:

– А как насчет слуг? Тех, которые были в… Как называется это место? Руфина? Что он им сказал?

– Не знаю, – сказал Сандор, что не удивило меня. Меня поражало как раз то, что он так много знает. – Думаю, он сказал, что она уехала к своим друзьям в Рим. Она часто к ним ездила. Само собой разумеется, что она ездила к подруге, и они наверняка неплохо развлекались, пока она там гостила. Ей же было всего двадцать шесть, ну, а старику Пиранезо… В общем, ему было за семьдесят. Вероятно, она иногда тосковала по любви, по своим сверстникам…

Я ничего не сказал. Зачем растрачивать сочувствие на девицу, которая вышла за старого миллионера? Она знала, на что идет.

– А что было, когда она сидела в палатке на цепи?

– Она видела только иностранца. Ну, он был англичанином, как и она. Он приносил ей еду. Он прислуживал ей, как будто был ее слугой, приносил ей горячую воду, чтобы помыться, и чистые полотенца. Он менял ей постельное белье. Она ни в чем не нуждалась. Но он ни разу не выпустил ее.

– Чем она занималась целыми днями?

– Ничем. Не знаю. А разве это важно? Он приносил ей книги, но вряд ли она читала их; не слушала она и магнитофонные записи, которые он ей приносил. Они разговаривали. Она рассказала ему о своей собаке, натасканной на трюфели, о своей жизни на вилле. Они разговаривали о Париже, где у нее была квартира. Она много спала. Она беспокоилась о муже, во всяком случае, она так говорила, хотела знать, все ли с ним в порядке. Пиранезо получил доказательства того, что она жива, записанную ею пленку, а потом ему дали инструкции насчет статуи у обсерватории Монтемарио. В сигаретной пачке было письмо, написанное рукой Принцессы. В нем она умоляла его согласиться на требования похитителей – было очевидно, что она писала под диктовку. Фактически его диктовал англичанин. Пиранезо было сказано на следующий день отправляться во Флоренцию, где для него заказан номер в гостинице «Эксельсиор». Он должен был сидеть в номере и ждать, с шести до семи вечера ему позвонят и дадут дальнейшие инструкции.

Пиранезо сделал все, как было велено. Зазвонил телефон. Говорил итальянец. Сумма, которую они потребовали за Принцессу, составляла тысячу миллионов лир. Пиранезо запротестовал. Он сомневался в том, что сможет собрать такую огромную сумму. Голос спросил его, не желает ли он получить один из ноготков своей женушки, не кусочек, а целый ноготь. Принц сказал, что они должны дать ему время собрать деньги. Его предупредили, что номер забронирован на четыре дня и что ему будут звонить каждый вечер в это же время.

Пиранезо принялся собирать деньги, во всяком случае часть. Когда ему позвонили, он предложил пятьсот миллионов лир. На следующий день он получил ноготь, покрытый бледно-золотистым лаком, с кровью на корне. На самом же деле ноготь был не с руки Принцессы. Не забывай, младший из итальянцев был студентом-медиком и имел доступ в секционный зал, но Пиранезо-то об этом не знал. Когда снова позвонили, он предложил похитителям семьсот пятьдесят миллионов. В конечном итоге они сговорились на восемьсот. Пиранезо предстояло подняться на мост Святой Троицы, перейти на другой берег Арно и подойти к левой статуе на углу. Там, в складках одежды под пяткой, он должен был найти еще одну сигаретную пачку с инструкциями по выплате выкупа.

Естественно, инструкции были на месте. Ему было сказано принести деньги в маленьком кейсе. Был указан конкретный кейс – англичанин заранее попросил Принцессу описать, какие сумки, портфели и прочее есть у ее мужа. Он должен был принести все это в церковь рано утром. Сроком было восемь часов. Воскресенье, вокруг никого, кроме хозяев, выгуливающих своих собак. Во Флоренции множество церквей, и все улицы буквально утопают в собачьем дерьме, мерзость жуткая. Они выбрали церковь Святого Духа, большую, в стиле барокко, но одновременно и строгую. Они велели ему зайти в церковь, и там он получит дальнейшие инструкции.

Церковь открывается в половине восьмого. Тяжелая внешняя дверь была открыта, а на крыльце сидел нищий. Пиранезо подумал, что это, возможно, его человек. Он дал ему пару монет, и нищий принялся осыпать его благодарностями, призывать благословения на его голову и все в этом роде. Пиранезо был озадачен. Он, наверное, подумал: а что, если я отдам ему кейс, а потом окажется, что человек не тот? Он толкнул внутреннюю дверь и вошел в церковь. Там было пусто, холодно, тихо и, естественно, темно.

Он стоял в нефе, оглядываясь по сторонам. А потом из боковой двери появился мужичонка средних лет, которого Пиранезо принял за ризничего. Он подошел и сказал по-итальянски: «В церкви пользоваться вспышкой запрещено». Пиранезо сказал, что у него с собой фотоаппарата нет. «Фотоаппарат у вас в чемодане, – сказал мужичонка. – Позвольте взглянуть». Так что Пиранезо открыл кейс, который был полон потертых банкнот. Мужичонка сказал: «Я должен конфисковать фотоаппарат», забрал кейс и исчез за той же дверью.

Сандор прикурил еще одну сигарету. Четверо, сидевшие за соседним столиком, повернулись в его сторону. Представляю, до какой степени Сандору было наплевать на них!

– Пиранезо вышел из церкви. Нищего на месте не было. Он вернулся в Руфину, а три часа спустя ему позвонили и сказали, чтобы он встретил поезд, прибывающий в Руфину в три тридцать, но не из Флоренции, а с другого направления.

Принцесса была в поезде. Она была одна, одета в то, чего он никогда не видел, – поношенное черное пальто размера на два больше, на голове у нее был шарф. Она была цела и невредима. С нею всего-то и случилось, что ей коротко подстригли ногти.

– А еще ее три недели продержали в палатке, – сказал я, – на цепи.

Сандор пожал плечами, и на его лицо вернулось мрачное выражение. У меня возникло странное ощущение, что достаточно крохотного толчка, чтобы он открыл мне свое сердце, сделал какое-то огромное признание. Но подошел официант и спросил, не желаем ли мы пить кофе в кабинете. Там «сэр» мог бы спокойно курить.

Мы расположились в комнате с позолоченными зеркалами, композициями из мертвых цветов и мягкой мебелью, обитой ситцем. Я ожидал, что Сандор продолжит, но он не продолжал. Принесли наш кофе и блюдо с шоколадными конфетами.

– Расскажи, откуда ты все это узнал, – сказал я. – То есть если этого не было в газетах.

Он криво то ли улыбнулся, то ли усмехнулся.

– Я был тем самым англичанином, – сказал он.

Как же я не догадался! Я хотел о многом спросить его, например, был он тем нищим в церкви или ризничим. Сандор любит переодеваться, играть роли. Я очень хотел спросить его насчет денег, тех восьмисот миллионов лир. На сколько частей их поделили, на две или больше? И вообще, что он делал в Италии? Я не спросил ни о чем из-за выражения на его лице. Он выглядел свирепым – другого слова и не подберешь. Расслабленно откинулся на спинку кресла, элегантный и грациозный в своем темном костюме, рука с сигаретой в длинных-длинных пальцах свисает с подлокотника, ноги скрещены, но не так, как это делают женщины, а по-другому, когда стройная лодыжка лежит на колене, – и на лице маска гнева. Оно потемнело от гнева, как у того парня с желтухой в больнице.

А потом случилось нечто странное. Вошел новый официант – мы раньше его не видели – и на маленьком круглом подносе принес бренди для Сандора. Он сказал всего два или три слова, что-то вроде извинения за задержку, но сразу стало ясно, что он не англичанин. Сандор вдруг заговорил с ним на иностранном языке, и речь его звучала так, будто он говорил на этом языке всю жизнь. Официант произнес одно слово, которое я понял, «italiano», и я сразу сообразил, на каком языке они говорят. Забавно, правда? Не проходит и недели или даже дня, чтобы не случилось нечто, что заставляет меня еще больше восхищаться Сандором. Он уже улыбался, вся его свирепость куда-то исчезла. Наверное, я действительно испытываю нечто сродни преклонению перед людьми, которые умеют говорить на иностранных языках, наверное, потому, что не могу представить себя в этом деле.

Вскоре мы поехали домой. Ехать было недалеко, но Сандор заснул. Он выпил довольно много. Я подумал: вот было бы здорово, если бы он спал и дальше, я тогда мог бы взять его на руки и осторожно перенести в дом. Естественно, это было невозможно. Прежде всего потому, что я сомневался, что смогу поднять его. А потом представьте, какой переполох это вызвало бы в «Гостевом доме Линдси»! В общем, когда мы шли мимо Кевина, находившегося в холле, он все косился и косился на нас.

Наверху Сандор мгновенно ожил. Он прикурил сигарету. Был один вопрос, который я хотел задать, и я не удержался:

– Это из-за этого она так боится?

На его лицо вернулись отголоски того мрачного выражения.

– Кто говорит, что она боится?

– Ну, все эти инфракрасные штуковины, не выходить из дома одной… То есть это потому, что ее похищали? Я бы понял, если бы было из-за этого.

– Это Апсоланд боится, – очень холодно сказал он, – а не она. А что навело тебя на эту мысль?

Я уже сказал ему и не собирался повторяться. Через некоторое время мы легли спать, но я долго не мог заснуть из-за снов Сандора. Его сны иногда бывают ужасно шумными, он сучит ногами, стонет и часто говорит нечто вроде «где я?», а один раз – «кто я?». Однако в ту ночь он говорил не это, а повторял и повторял: «Я их верну, я их все отдам».

Глава 9

Зацвели вишни, и казалось, что все деревья вокруг присыпаны тонким слоем снега. На два-три дня, когда цветы полностью распустились и еще не начали увядать, этот слой превратился в толстое белое одеяло. На земле так же изысканно цвели анемоны, образуя почти прозрачное покрывало. Пол повел Джессику на прогулку в лес и назвал ей каждое растение. Они захватили с собой книги-определители по полевым цветам и по грибам. Он учил ее произносить «анемоны», а не «аненомы», и не смеяться над названиями из-за того, что они латинские и длинные.

В лесу было много дятлов, их стук был слышен на большом расстоянии; пролетела стая длиннохвостых синиц, малиново-серых, своим порханием напоминающих скорее бабочек, нежели птиц. На деревьях из почек разворачивались листья: цвета меди – на вишнях, бледно-зеленые, цвета нефрита, – на буках. В один из дней они поехали в деревню и взяли с собой Дебби, дочку Дорин, которая убиралась в большом доме, а потом еще и Эмму и устроили пикник у реки, там, где стояли плетеные столы и стулья. Эмма принесла с собой фотоаппарат и снимала нырков с красными головками.

В те два раза, когда Пол должен был везти Нину Апсоланд – один день в Бери, другой в Фринтон, – Джессика ездила вместе с ними. В первый раз, в пасхальный понедельник, она в одиночестве сидела на заднем сиденье, и Пол опасался, что она будет чувствовать себя одиноко. Но, едва они тронулись с места, Нина повернулась и заговорила с ней. Джессика прихватила с собой ведерко и лопатку; она поверить не могла, что у моря нет песка, только галька. Нина рассказала ей, что когда-то там был песок, но море утащило его. А еще она рассказала об исчезнувшем городе Данвиче[44], который когда-то был крупным портом, и сейчас в сильный шторм можно услышать, как под водой звонят церковные колокола, – ее бабушка клянется, что сама их слышала.

– Я и не знал, что вы из тех краев, – сказал Пол.

– Мои родители переехали в Кембридж, когда я была в возрасте Джессики, но родилась я именно там. Я родилась в Уолберсвике.

После этого, когда они возвращались из Олдборо, и в две следующие поездки, Нина садилась на заднее сиденье с Джессикой. И у него опять возникло впечатление их схожести. Они вполне могли бы быть матерью и дочерью. Джессика была не похожа ни на него, ни на Кэтрин, только чуть на его брата-фермера, а вот на Нину Апсоланд она была похожа очень сильно. У обеих были мелкие тонкие правильные черты, одинаковый цвет волос, объединивший в себе все оттенки золотистого, одинаковые лучистые голубые глаза. Интересно, спрашивал себя Пол, сохранится ли у дочери этот цвет? Останется ли она такой же красивой, когда вырастет?

Была суббота, и он отвез ее на целый день к Стэну и Дорин и их дочери, по их же настоянию. Паркуя машину и прикидывая, нужно ли ему выгуливать Тора и Одина, если хозяин дома, он увидел, как с парадного крыльца спускается Апсоланд.

– Я хочу вам кое-что показать, – сказал он.

Пол вместе с ним прошел в дом, в комнату, где он еще ни разу не бывал, в кабинет. Обстановка была подобрана в правильном стиле, что редкость для таких помещений, и включала кресла, обитые кожей, так сильно натянутой и так сильно простеганной, что напоминала отполированное дерево, решетчатые книжные шкафы со стеклянными дверцами, за которыми стояли книги, купленные не просто так, а для определенных целей. Все остальное тоже сочеталось друг с другом: темно-красный турецкий ковер и полированный дуб, письменный стол с одним из самых компактных компьютеров, мобильный телефон, телевизор с экраном размером с почтовую открытку, нечто вроде факса – друг с другом сочеталось все, кроме коллекции стрелкового оружия. Она находилась в стеклянном шкафу другого стиля, очень простом, с дверцами, отделанными алюминием. Апсоланд достал ключ и отпер замок.

Внутри было легкое огнестрельное оружие: револьвер «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра, такой же, как у полицейских Соединенных Штатов, полуавтоматический «кольт» сорок пятого калибра, пара «люгеров» времен Первой мировой, еще более старый «кольт» – настоящий, сказал Апсоланд – середины девятнадцатого века. Он спросил у Пола, не хочет ли тот подержать настоящий «шмайссер» тысяча девятьсот восемнадцатого года[45], и вложил оружие ему в руку.

– Стреляли когда-нибудь, а?

– Не из такого, – сказал Пол.

– Мужчина, – скептически сказал Апсоланд, – должен уметь стрелять.

Он принялся рассказывать о том, как нужно обращаться со стрелковым оружием, о своей любви к оружию, которая проявилась у него еще в подростковом возрасте. Пол когда-нибудь стрелял по тарелочкам? Пол не стрелял.

– Я был бы признателен, если бы вы попробовали. Всего в миле отсюда живет славный парень; он даст вам урок, если вы заранее договоритесь с ним на какой-нибудь день, на вторую половину дня. Я бы с удовольствием поехал с вами, так, немного развеяться.

Гарнет вынужден был согласиться. Ему подойдет любой день после того, как у Джессики закончатся каникулы. Когда они прошли в холл, Апсоланд признался, что подумывает о строительстве стены по периметру территории. Это позволило бы ему видеть всех посетителей и спрашивать, по какому они делу здесь. «Допрашивать их» – вот так он выразился. Вернувшись домой, Пол снова задался вопросом, зачем Нина вышла за него. Наверное, он был очень добр к ней, наверное, он любил ее всем сердцем, а любовь, он сам это знает, иногда вызывает непреодолимую признательность. Ему очень не хотелось думать, что из-за денег Апсоланда, а ведь именно деньги наверняка были главным поводом в случае с итальянским князем.

Ранним вечером Пол отправился за продуктами для ужина, а потом привез Джессику от Стэна и Дорин. Дома она приняла ванну, переоделась в ночную рубашку и халат, и они поужинали китайской едой из картонных коробок, сидя перед телевизором. Он старался контролировать то, что смотрит Джессика, и выключал телевизор, когда наступало время новостей или когда показывали документальные фильмы о насилии и жестокости. Телевикторины, которые она любила, раздражали его, но они были безвредны.

Дочка от души хохотала над кульминационным моментом телевикторины, когда блондинка с бирмингемским акцентом, которой пообещали в качестве приза ожерелье в восемнадцать карат, выиграла цепочку из желтого металла с восемнадцатью горошинами, теми самыми семенами рожкового дерева, которые и послужили эталоном для меры веса в каратах. Наверное, что-то в викторине вызвало у нее ассоциацию, потому что девочка повернулась к нему и сказала:

– Папа, а кто такой твой друг Ричард?

– Что?

– Твой друг Ричард. Так он сказал. Он звонил, когда я была у Дебби.

– У меня нет друга по имени Ричард, – сказал Пол, а потом спросил себя, не может ли он ошибаться.

Его ответ, судя по всему, не вызвал у нее беспокойства.

– Ну, мы обедали. Они обедают очень рано, в двенадцать, но я была не против, я хотела есть. Зазвонил телефон, Стэн взял трубку, он поговорил с этим человеком, а потом сказал: «Я не знаю, я его где-то записал, но здесь его дочь, можете спросить у нее».

– Ты говорила с ним?

– Да, и он сказал, что он твой друг Ричард, и попросил наш номер телефона.

– И ты дала его?

– Да, дала, и Стэн сказал, что я молодец, что помню его, а я подумала, что надо быть очень глупой, чтобы не помнить, потому что мы живем тут уже девять недель и три дня.

– Интересно, откуда он узнал номер Стэна и Дорин?

– Дорин сказала то же самое. Она сказала: откуда он узнал их номер телефона, и мы все пытались сообразить, но так и не смогли. Кто такой Ричард, папа?

– Думаю, это некто, кого я учил в школе, когда работал учителем, – сказал Пол, хотя на самом деле так не думал.

Если бы его спросили, он бы сказал, что никогда не лжет Джессике, хотя, естественно, он лгал. Он лгал ей постоянно, чтобы избавить ее от боли, или от страхов, или от неудобств. Никого из его знакомых не звали Ричардом. Пол не смог вспомнить ни одного Ричарда среди людей, которых когда-либо знал. Наверняка все это очень скоро прояснится, потому что человек, который хотел раздобыть его номер телефона – и раздобыл его, – обязательно позвонит.

Вскоре после этого Джессика отправилась спать. Гарнет поднялся вместе с ней и подождал, пока она почистит зубы и заплетет волосы в косички. Он уже перестал читать ей вслух, так как она сама научилась хорошо читать. Сказки на ночь остались в далеком прошлом, и Пол скучал по ним, а вот Джессика – нет. Сейчас, если он и читал ей вслух, чувствовал, что дочь слушает его не с прежней сосредоточенностью, а с доброжелательным терпением, как бы потакая его капризу. Она забралась в кровать и, поражая его (потому что прошло много времени с последнего раза, когда она об этом спрашивала, и он уж решил – по глупости, – что она забыла), сказала:

– Как ты думаешь, моя мать когда-нибудь вернется и будет жить с нами?

После своего ухода Кэтрин никогда не была «мамочкой». То, что Джессика молча отвергла ласкательное и уменьшительное обращение, не объясняло, почему сейчас она употребила слово «мать». Гарнет не раз рассказывал ей, что они с Кэтрин развелись, но девочка, всегда все так хорошо понимая, кажется, просто никак не могла этого уяснить. Пол не знал, что сказать. Правда состояла в том, что он не принял бы Кэтрин ни при каких условиях. И ему стало стыдно, как часто бывало, за то, что они не приложили всех усилий ради блага своего ребенка. Его вина была не меньше, чем вина Кэтрин.

– Сомневаюсь, Джессика, – сказал Пол. – Но ты можешь повидаться с ней. Ты можешь поехать к ней на летние каникулы.

А есть ли у нее такая возможность? Кэтрин не писала со времен их приезда в Саффолк. Он так и не получил ответ на свое письмо, в котором писал, что теперь Джессика умеет читать рукописный текст. Для него становилось все очевиднее, что Кэтрин хочет полностью отстраниться. Она воспринимала трещину в их отношениях как неизбежную и не желала продлевать боль от расширения этой трещины. Пол поцеловал Джессику, пожелал ей спокойной ночи и, выходя из комнаты и оставляя дверь приоткрытой, спросил себя, что еще могло заставить его сейчас солгать Джессике, кроме трусости. Пятьдесят лет назад им с Кэтрин пришлось бы остаться вместе под давлением общественности. А разве сегодня ситуация лучше? Он так не думает. Он всего лишь сменил общество чужого по духу человека и респектабельность на свободу и угрызения совести.

А Джессика? Мучаются ли дети ее возраста бессонницей, переживая из-за семейных дрязг, из-за отношений между родителями, из-за утрат и одиночества? Или, озадаченные и беспомощные, сразу засыпают? Гарнет не знал и боялся это узнать. Он стоял у окна на лестничной площадке и смотрел во двор, освещенный светом из окон обоих домов.

На кухне, кажется, шла конфронтация между Коломбо и Марией. Он видел в оранжевых отблесках открывающиеся рты, жестикуляцию. Другие окна были пусты, бо́льшая их часть зашторена, шторы приглушали золотистый свет; ярким он был там, где ткань расходилась. У Апсоландов ужинали гости. Несколько раз, пока они с Джессикой смотрели телевизор, комнату заливало голубоватым мертвенным светом – это зажигались дуговые лампы. Мария что-то в сердцах бросила своему мужу, схватила поднос и ушла из поля зрения Пола.

Он подумал о пути следования этого подноса – по коридору в столовую или в гостиную, с кофе? И он представил Нину такой, какой никогда ее не видел: в прекрасном платье, она разносит красные кофейные чашки из тонкого китайского фарфора, сахарница полна маленьких коричневых осколков, похожих на кварц; она протягивает вперед белые руки, ее улыбка нежна, и она хотя бы сейчас ничего не боится, замирая на мгновение перед каждым гостем.

В одном окне на втором этаже шторы не были задернуты. Это был тот самый холл, где Гарнет видел ее однажды. Сейчас же он видел лишь овальное зеркало в позолоченной раме на стене. В некоторых домах, как он слышал, женщины все еще оставляют мужчин одних после ужина. А вдруг она поведет дам куда-нибудь, мимо этого овального зеркала, в свою спальню? Его охватило странное и иррациональное желание увидеть ее, хотя бы на мгновение. И в то же время Пол знал, что все это глупость, которой нельзя потакать. Он задернул шторы и пошел вниз.

История с человеком, который назвался Ричардом и сказал, будто он друг, вылетела у Гарнета из головы. Но вернулась утром, когда позвонила Дорин и спросила, хотят ли они с Джессикой вместе с ними пойти на воскресную службу к десяти тридцати в церковь Святой Марии. Джессике, естественно, очень хотелось пойти. Она была в том возрасте, когда вера пробуждает первые горячие отклики, а кроме того, Дебби заменила Эмму, пусть и на время, в качестве ее лучшей подружки. От нее только и слышалось: Дебби то, Дебби се, Дебби говорит, у Дебби есть… Эмма и Гарриет были забыты – к счастью, и щенки тоже. Пол спросил у Дорин, какой говор у этого самого Ричарда.

Ей пришлось спросить у мужа, сама она не слышала.

– Лондонский, говорит Стэн. Типично лондонский говор.

Не тягучий саффолкский, как у них троих, – вот что она имела в виду. Джессика переймет его, подумал Пол и тут же осудил себя за худший вариант снобизма, отлично понимая, что права на снобизм у него нет. Он не пойдет в церковь, большое спасибо, сказал Пол, не считая нужным объяснять, что вера родителей покинула его более двадцати лет назад.

Гарнет на «Вольво» отвез Джессику в деревню. На обратном пути он попытался представить Джаредз, обнесенный почти пятиметровой стеной, и подсчитал астрономическую стоимость такой стены. Все это заставило его рассмеяться. Вдали он увидел Апсоланда, направляющегося к меже, впереди него бежали Один и Тор. Вишни уже сбросили лепестки, которые теперь лежали на зеленой траве, напоминая остатки ледка. Только для льда стояла слишком теплая погода, день был безветренным, солнце неярким, бледное небо затянули полупрозрачные перистые облака. Пол проехал под арочным переходом, поставил машину в гараж и прошел через зимний сад, разглядывая то, что возвели строители. Через неделю работы закончатся, а еще через неделю закончится его роль своего рода офицера иммиграционной службы.

Когда он вошел в дом, звонил телефон. Пол знал, что это не Стэн и Дорин с вопросами о Джессике, и решил, что Нина хочет, чтобы он ее куда-нибудь отвез. Полный надежд, он взял трубку. В динамике раздались гудки. Молчание. Мужской голос сказал:

– Мистер Гарнет?

Разочарование вынудило его сердито бросить «да».

– Вы меня не знаете, так что мне нет смысла называть себя. Я уполномочен предложить вам крупную сумму денег. Двести тысяч фунтов, если конкретно.

В этот момент Пол понял, что должен положить трубку. Но не положил. Голос говорил с лондонским акцентом, характерным, кажется, для районов к югу от реки, не на литературном английском, но и не на кокни. Он сказал:

– Что я должен сделать для этого?

– Немного. Скорее, это то, что вы не должны делать. Отвернуться на пять минут и не смотреть.

– Отвернуться от чего?

Голос сказал:

– От Принцессы.

Пол все понял, но все же задал вопрос:

– В каком смысле?

– От миссис Апсоланд.

И опять ему следовало бы положить трубку. Пол подумал: а вдруг это своего рода проверка, которую устроили частные детективы, нанятые Апсоландом? Ведь он сам именно так и поступил бы. Но тут он вспомнил Ричарда.

– Вас зовут Ричард?

Вопрос проигнорировали.

– В четверг, когда поедете в Кембридж, завернете на заправку на Ньюмаркет-Хит, заправитесь, проедете еще несколько сот ярдов, и у вас возникнут неполадки с двигателем. Вы съедете на площадку для экстренной остановки, скажете, что вынуждены пешком сходить на заправку, и оставите ее. Вот и все. Двести тысяч фунтов, мистер Гарнет. Я перезвоню вам через пятнадцать минут.

Короткие гудки отдались сверлением дрели в ухе Пола. Он положил трубку на место. «Я должен позвонить в полицию, – подумал он, – но я не могу этого сделать, пока не посоветуюсь с Апсоландом, а Апсоланд гуляет с собаками. А вот Нину я точно тревожить не буду. Не верится, что все это в реальности, этого просто не может быть. Это все люди Апсоланда проверяют меня.

Меня проверяют. Это абсолютно в духе Апсоланда, даже удивительно, что он столько ждал. Но стали бы прихвостни Апсоланда звонить Стэну и спрашивать номер телефона в коттедже? Апсоланд отлично знает этот номер. Он не настолько коварен, чтобы ради большей правдоподобности звонить Стэну. А рассказал бы Стэн об этом звонке, если бы Джессики там не было? Ведь это была чистая случайность, которую Апсоланд просто не мог взять в расчет – что Джессика оказалась там. Но, возможно, он рассчитывал на то, что Джессика поговорит с незнакомцем, а потом расскажет об этом отцу».

Пол отошел, чтобы не видеть телефон, и вспомнил серый «Фиат». Звонивший знает, что он каждый четверг возит Нину в Кембридж, потому что он сам или кто-то, связанный с ним, и есть тот бородатый юнец в сером «Фиате». Это факт. Осознание всего этого стало для него шоком, он даже похолодел. Все доводы последних пяти минут исчезли. Ему стало холодно и страшно, в голове возник целый рой вопросов.

Паранойя Апсоланда оказалась оправданной. У него были основания для оружия, для собак, для дуговых ламп, основания для пятиметровой стены вокруг дома, для металлических дверей, для телохранителя. А Нина, когда рассказала о том, что ее однажды похитили, скорее всего, не фантазировала, это случилось на самом деле. Человек на проводе собирался совершить это еще раз. Часы на стене, обращенной к окну, сообщили, что прошло семь минут.

Следует ли ему записать разговор? Наверху у Джессики есть магнитола, которую он подарил ей на Рождество. Если он вставит в нее кассету и поднесет микрофон к трубке, получится ли запись? Пол открыл входную дверь, вышел во двор и прошел через арку, взглядом разыскивая Апсоланда. Вокруг никого не было. Вышло солнце, потеплело, неподвижный воздух казался липким.

Пол вернулся в дом бегом на тот случай, если мужчина позвонит раньше. Прошло одиннадцать минут. Он поднялся наверх, принес магнитолу и вставил в нее кассету. Впервые за все время он задумался о двухстах тысячах фунтов. Для него это была огромная сумма, но не невообразимая, совсем нет. Гарнет точно знал, что на нее можно купить здесь, для него, в его собственном графстве. Большой, как на картинке, дом с акром земли, машину, а остаток может давать очень приятный пассивный доход. И для этого ему всего лишь нужно изобразить поломку двигателя, пообещать ей скорое возвращение и уйти.

Естественно, он этого не сделает. Ведь потом ему придется с этим жить, как говорится в избитом, но убедительном обороте. Кроме того, где гарантии, что он вообще получит деньги? Любой, кто согласился бы на такое, потребовал бы деньги вперед. Предположим, деньги он получит, а что потом? Им, естественно, придется заплатить ему авансом. Иначе ничто не помешает им совершить то, что они задумали, и забыть о его существовании. Другими словами, размышлял Пол, ты воспринимаешь как должное, что деньги – все двести тысяч или как минимум половина – будут переданы тебе до того, как ты сыграешь свою роль.

Время шло. Миновало шестнадцать минут. Когда этот человек снова позвонит, он заговорит о передаче денег. Это будет первое, о чем он заговорит. Домик в восточной части графства, к северу от Вудбриджа. В Саксмундхэме или рядышком. Джессика сможет ходить в платную школу и избавится от всех тех ужасов, что заставили его уйти из профессии учителя. Он презирал себя за желание дать ей образование в частной школе, но знал, что отдал бы ее туда, если б были деньги. Деньги! Это огромная сумма. Очевидно, они собираются требовать у Апсоланда выкуп, и Апсоланд заплатит его. Кому от этого будет вред? Гарнет представил, как испугается Нина.

Двадцать минут. Этот человек не собирается перезванивать. Все это было уловкой, проверкой. Он подумал: «Я это так не оставлю, я все выскажу Апсоланду, даже если из-за этого потеряю работу. Пусть я и служу у него, но у него нет таких прав, ни у кого нет права…» Зазвонил телефон. Пол схватил трубку и поднес динамик поближе к магнитоле, а сам низко наклонился, чтобы слышать.

– Мистер Гарнет? Или мне можно звать вас Беном?

Опять сюрприз.

– Что?

– Ведь вас зовут Бен, да?

– Меня зовут Пол. – И зачем он это сказал? – Что вам надо?

– Предложить вам двести тысяч, Пол. У вас было двадцать минут, чтобы обдумать это, я дал вам лишних пять. Так что скажете?

Гарнет не стал ждать предложения заплатить всю сумму или половину заранее. Потом он спрашивал себя – почему. Не решился?

– Ответ «нет». Я даже не собираюсь ничего обдумывать. Я сейчас положу трубку. – Он так и сделал.

Попытки проиграть запись не увенчались успехом. Из динамика слышался только шум, похожий на звуки в радиоприемнике, когда ловишь волну. Пол подумал, а не попытаются ли они подбить на это дело Коломбо или Марию? Или Дорин? Или рабочих? Ни у кого из этих людей нет тех полномочий, что есть у него. Почему он не подождал, когда этот человек предложит заплатить авансом? Тогда он смог бы продолжить играть роль. Неужели потому, что боялся своей капитуляции?

Нет, нельзя так пристально вглядываться в себя. Кто знает, что еще он там найдет? Невнимание к Кэтрин, потому что он предпочел ребенка жене? Слабину в самой его сути и недостаток мужества – как же так, дядька под метр девяносто не смог справиться с двадцатью шестью подростками и научить их хоть чему-то? Глупое самодовольство человека, получившего университетское образование? Гипертрофированную гордыню, на которой и закончились все его амбиции? Все это правда только отчасти, полуправда. Главное тут то, что он сказал «нет», не раздумывал над тем, чтобы сказать «да».

Кстати, а почему нет? Если бы она была старая, и уродливая, и сварливая, что тогда? Не надо об этом. Он должен решить, рассказывать ли Апсоланду. Что этот человек сделает? Что еще он может сделать? «Я подожду, когда они снова подкатят ко мне, – подумал Пол. – Если подкатят, я ему расскажу. Вполне возможно, что это был трюк, проверка, задуманная детективами Апсоланда, и тогда он ждет, что я, как честный человек, расскажу ему». Мысль о том, как он идет к Апсоланду и с лицемерным почтением самодовольно объявляет о собственной честности, о собственной неподкупности, вызвала у него такой приступ гнева, что у него запылали щеки. Он даже вспотел от гнева. Нет, пусть уж его отказ и последующее поведение послужат доказательством неудачи частных детективов. А если звонил настоящий похититель – ну, что Апсоланд может сделать такого, чего не может сделать он, причем гораздо лучше? Это он, а не ее муж, является защитником Нины и ее телохранителем.

К этому времени воскресная служба в церкви уже закончилась. Гарнет опять сел в «Вольво» и проехал через арку. Апсоланд уже вернулся и, стоя у парадного крыльца, гладил по холке собак. И она была рядом. Она вышла из дома, спустилась по ступенькам и стояла, обхватив себя руками, женщина, не привыкшая к открытому пространству. Она увидела его и помахала. Апсоланд повернулся и поднял руку. Пол непроизвольно сравнил его с высокопоставленным офицером, отдающим честь подчиненному. А вот она помахала и улыбнулась и тут же опять обхватила себя руками за плечи, подчеркнуто ежась, но улыбка все еще оставалась на ее губах и была сияющей.

В этот момент Пол понял, что влюбился в нее.

Он понял это по тому, как сильно его шандарахнуло. Как будто – хотя этого не могло быть – сильно сдавило сердце. На него навалилось чувство вины в виде вопроса: как я мог хотя бы на секунду задуматься о том, чтобы предать ее? Она же спрашивала меня, смогу ли я предать ее. Гарнет дважды повторил: «Я люблю ее, я люблю ее».

Затем он вслух, так, словно рядом кто-то сидел, сказал:

– Ты идиот, это же абсолютно в твоем духе – вляпаться в типичную историю, когда шофер влюбляется в хозяйку! Сколько было таких прецедентов, и они тебя ничему не научили… Прекрати сейчас же, забудь об этом; все это выдумки, все это одиночество!

Стэн, Дорин и девочки только что вышли. Они хотели, чтобы Джессика опять осталась на обед, но Пол сказал «нет». Он говорил «нет и нет» на все возражения. Он оправдывал свой отказ тем, что якобы девочка не должна злоупотреблять их гостеприимством, пока Дебби не побывает в гостях в Джаредз; на самом же деле он – из эгоизма – хотел, чтобы дочь была рядом, с ним, он не хотел сидеть в одиночестве.

Стэн сказал:

– Этот твой Ричард, он объявился?

Пол сказал: да, объявился, сегодня утром, между прочим. Никого эта новость не заинтересовала. А с какой стати? Он ехал обратно через деревню и молчал, Джессика сидела рядом. Пол не мог определить, что стало для него большим потрясением, с чем ему было тяжелее столкнуться, а потом существовать – с тем, что похититель предложил ему целое состояние за предательство Нины, или с тем, что он влюбился в нее. Когда он доехал до дома, Апсоландов во дворе не было. Отсутствовали любые признаки того, что они там стояли. А какой может быть признак? Ее запах? Оброненный носовой платок?

Проехать через арку, поставить машину – и в дом. Пол почти ожидал услышать звонок телефона. Но телефон не звонил, все было кончено. Он прошел проверку или сорвал попытку покушения.

Джессика сказала:

– Пап, а ты не знал, что Стэн – водопроводчик?

Что будет дальше?

– Мы пели этот гимн в церкви, – сказала она, – и Стэн сказал, что это гимн водопроводчиков. Дорин сказала, а почему это гимн водопроводчиков, и Стэн сказал, что из-за того, что в нем есть кусочек «хвалите Его Небеса небес, что закрепил шаровой поплавок». – Она с сомнением, с робчайшей улыбкой посмотрела на него: – Смешно, да?

Пол и в самом деле подумал, что очень смешно. Он засмеялся. Дочь обрадовалась.

– Все смеялись, – сказала она.

– А ты знаешь, почему смешно?

Опять сомнение и сведенные брови.

– Наверное.

Ее «наверное» означало, что нет. Пол привел ее в санузел и показал ей внутренности сливного бачка. Теперь она поняла, но улыбаться перестала. Она, кажется, размышляла – о Боге, вероятно. Он надеялся, что расспросов не будет, хотя бы сегодня.

– Пошли, – сказал он, – обедать. А потом мы поедем к морю, заедем в Филикстоу.

«И уберемся из дома, подальше от телефона, который может зазвонить, подальше от предположений, увижу ли я Нину у ее окна, если выгляну из своего».

Глава 10

Телефонная будка стоит на продуваемом ветром углу у почты. Я был один, когда звонил в первый раз, но Сандор научил меня, что говорить. Весь вечер перед этим мы репетировали в нашей комнате. Я был я, а он Бен – нет, Пол – Гарнет и давал все возможные ответы. Он заговорил с тягучим саффолкским акцентом, но я так расхохотался, что ему пришлось начать сначала.

Говорить должен был я, потому что у меня самый обычный лондонский выговор. Сейчас уже очень немногие говорят так, как Сандор, даже в телевизоре. Он произносит звуки отчетливо. Вот и получилось, что звонить должен был я, чтобы на том конце услышали речь, типичную для любого, кто ходил в школу в Кройдоне. Сандор, естественно, был прав, и Гарнет ответил именно так, как предполагалось. Я оставил его думать о том, что я сказал, и отправился на встречу с Сандором в «Георге». Он взял себе бренди, а я – пива, и мы вдвоем вернулись к телефонной будке. Внутри кто-то разговаривал, поэтому мы были вынуждены ждать, и прошло почти двадцать пять минут, а не пятнадцать, прежде чем я снова позвонил Гарнету.

Мы втиснулись в будку, Сандор и я. Я давно не был так близко к нему, не чувствовал тепло его дыхания, не ощущал его запах. Он пахнет сигаретным дымом, тем одеколоном, которым он пользуется, и сладким потом. Возможно, у меня получилось бы гораздо лучше, если бы Сандора не было рядом. Он стоял, прижав ладонь к той самой табличке на стене, где указывается, по каким номерам надо звонить в экстренных случаях, и она гипнотизировала меня, его рука. С длинными пальцами, с выступающими костяшками, с ногтями – теми, которыми он держит сигарету, – похожими на жареный миндаль. В общем, с Гарнетом ничего не вышло. Мне удалось вытянуть из него только то, что его зовут Пол. На репетициях мы не знали его настоящего имени, и до этого момента и я не вспоминал, что Сандор выбрал его наугад и сказал тогда, что это собачье имя. Я повесил трубку и посмотрел на Сандора. Я заглянул ему в лицо, которое было в шести дюймах от моего, и тут он толкнул дверь будки, и мы вышли наружу.

Я ожидал вспышки гнева. Я бы не удивился, если бы он ударил меня. Но он ничего не сделал, сел в машину и сказал:

– Что он сказал?

– «Ответ «нет». Я даже не собираюсь ничего обдумывать. Я сейчас положу трубку».

– Это я слышал, – сказал Сандор.

Я сказал очень осторожно – я знаю, когда с Сандором надо быть осторожным:

– Возможно, все получилось бы по-другому, если б я мог сказать, что половину денег мы дадим вперед.

– У нас их нет.

Я ничего не сказал. Я привез нас в «Гостевой дом». Наверное, мне в жизни не было так тяжело после такого напряжения. Я хотел снова задать Сандору тот вопрос, но побоялся спросить. Дело в том, что я не боюсь признавать, что мне страшно. Я не решался спросить у него, что случилось с теми восемьюстами миллионами лир, которые они получили пять лет назад, когда отпустили Принцессу.

Неужели Сандор за пять лет потратил сто двадцать тысяч фунтов? Конечно, это можно сделать без труда, но вместо денег должно что-то появиться. А у Сандора нет ничего, кроме старой машины его матери, сумки с автомобильными номерами и карточки «Американ экспресс», которая скоро перестанет работать. Кроме того, я не знал, где Сандор провел эти пять лет. Все выглядело так, будто он приехал из Италии и заснул (пещера Семи спящих) и проснулся только перед тем, как заселился в «Шепардз-Буш» и нашел меня на платформе на «Набережной».

В тот вечер он больше со мной не заговаривал. К этому времени Кевин и Лес уже съехали, и в их комнату заселились две пожилые дамы. Они были орнитологами в отпуске. Самое забавное, что обеих звали Джоан. Сандор говорит, что они сестры и что их родителям нравилось имя Джоан, поэтому они и вторую тоже назвали Джоан – на тот случай, если первая умрет. Так было принято в давние времена, когда младенцы умирали чаще, чем сейчас. Он говорит, что это указывает на то, что им сто лет.

Если судить по тону, то Сандор немного приободрился, хотя это не так. Почти все время он лежит на кровати и курит, и воздух в нашей комнате стал густым и голубоватым. Потеплело, погода была жаркой даже для апреля, и птицы за окном начинали щебетать в четыре. Обе Джоан сновали туда-сюда ужасно радостные, у них на шее висели бинокли и подпрыгивали на мощной, как у гренадерок, груди. Самое дикое было то, что обе при встрече только и говорили, что о гренадерках, – они имели в виду синиц с хохолком на голове. Странная штука слова, правда? Я этого никогда не замечал, пока Сандор не сказал мне, зато теперь замечаю.

Когда наступил четверг, день, когда Гарнету нужно было везти Принцессу в Кембридж, я спросил у Сандора, не хочет ли он предпринять еще одну попытку.

– У тебя есть сотня «кусков»? – сказал он.

– Не обязательно так много. Мы могли бы дать ему тысячу. А тысячу раздобыть можно. Выручить за машину. Или мы могли бы накупить много всего на «Американ экспресс», а потом это продать. – Я рассуждал по-детски, я знаю.

– Единственный способ – действовать силой, – сказал Сандор.

Я смотрел по своему крохотному телевизору старый фильм про разбойников. Это была «Злая леди»[46] с Маргарет Локвуд и Джеймсом Мейсоном. Когда Сандор сказал это, я представил, как мы влетаем на заправку на Ньюмаркет-Хит, наставляем старомодные пистолеты на Гарнета, а потом вынуждаем Принцессу выйти из машины, и она танцует с нами. Я видел в фильмах и такое.

– А как ты делал это в первый раз? – сказал я, здорово рискуя.

– Я рассказывал тебе. В те времена она часто ездила в одиночестве. Чезаре вел машину, которая встала поперек шоссе и перегородила ей дорогу, а мы с Адельмо были в другой.

Хоть что-то, подумал я, я узнал их имена, теперь я знаю их имена. Отец и сын: Адельмо отец, а Чезаре сын, студент-медик. Чезаре, что очень похоже на Цезаря, – это тот, кто блокировал дорогу, а Адельмо, отец – это тот, кто изображал ризничего в церкви. Чезаре – это нищий на паперти, студент-медик, который раздобыл ноготь с тела умершей женщины. Сандор – это тот, кто проводил с нею много времени и разговаривал с нею, пока она сидела на цепи, кто приносил ей еду и воду для умывания.

– Дело в том, что тогда она была одна, – сказал Сандор. – Сейчас она одна не бывает.

– Так что мы будет делать на этот раз? – сказал я.

Он не ответил. Наверное, думал, что уже ответил, сказав, что будем действовать силой. Мы отправились на поиски чего-нибудь поесть, а на обратном пути одна из Джоан, старшая, та, что чуть худее, окликнула Сандора и сказала, что ему звонила какая-то женщина. Не знаю, как получилось, что трубку взяла она – ведь телефон стоит в служебном помещении, в крохотной каморке, которая здесь называется кабинетом, – но они обе, кажется, подруги или родственницы тех людей, которые заправляют гостевым домом.

Сандор, должно быть, решил, что это звонила его мать насчет карточки «Американ экспресс», потому что он побледнел, а кожа вокруг глаз потемнела, как у индусов. Он сказал:

– Она назвалась? – Его голос звучал глухо и с придыханием, как у больного астмой.

– Она сказала, что она твоя сестра.

Выражение его лица испугало Джоан. Оно испугало и меня, а я-то уже привык к нему. Она сказала:

– Разве тебя зовут не Джо?

Я подумал, что он сейчас ударит ее. Мне всегда кажется, что Сандор готов бить людей. Он повернулся и пошел наверх, перешагивая через две ступеньки.

– Джо – это я, – сказал я. – Простите его, он немного расстроен.

Она ничего не сказала, просто посмотрела на меня таким же взглядом, как одна школьная учительница, когда один из моих школьных приятелей, но не я, проткнул ножом картину. Озадаченно, с негодованием, по-стариковски.

– Она что-нибудь говорила? – сказал я.

Голос женщины был тихим и нервным.

– Только то, что она твоя сестра, и передала привет.

Наверное, Тилли где-то раздобыла номер телефона этого заведения через справочную. Джоан-старшая больше ничего мне сообщить не смогла. Тилли не оставила своего номера. Я попытался вспомнить, когда в последний раз мы с нею разговаривали. Похоже, год назад, когда она навещала меня в больнице. Мартин тогда уехал в Новую Зеландию и оставил ей кемпер, который не всегда был кемпером – прежде он был передвижной лавкой зеленщика, которым когда-то был Мартин. У них с братом был бизнес по доставке овощей в какую-то деревушку в Кенте. Мартин установил в фургон туалет и душ, оборудовал кухню и спальное место со складной кроватью. В последний раз, когда Тилли навещала меня, она приехала к больнице на кемпере и поставила его на парковку.

Стоял замечательный день, кажется, тогда был конец мая или начало июня, и мы прогулялись на парковку, и она показала мне кемпер. «С. У. и М. Г. Фартинг, свежие фрукты, овощи и салаты» все еще было написано на его боку. Кажется, Тилли считала это забавным – то, что надпись осталась, и ее новый приятель подкрасил буквы свежей краской. Я не помню, как звали ее нового приятеля, но это не важно. Она сказала, что они собираются поехать на этом кемпере в Бельгию. Возможно, ее приятель был бельгийцем, или он там работал, или был как-то связан с тамошним бизнесом, не знаю. Она не оставила мне адрес – а как она могла? – но пообещала не пропадать. Тилли всегда была крупной, она высокая и сильная девушка, но с отъезда Мартина здорово поправилась. Она сказала мне, что ест для утешения, особенно налегает на батончики «Баунти» и «Марафон», не может пройти мимо магазина, не купив тот или другой, но новый приятель пообещал ей купить новый гардероб, если она сбросит килограммов десять. На столе в кемпере лежало два «Баунти», так что, думаю, на это надежды было мало.

Я предполагал, что Сандор обязательно спросит меня, что хотела моя сестра, или вообще выскажется насчет телефонного звонка, но он ничего такого не сделал. Он снова достал газетные вырезки и фотографии Принцессы, разложил их на своей кровати и даже не поднял головы, когда я вошел. Он не может думать ни о чем другом, кроме похищения Принцессы, я в этом уверен, а меня воспринимает так же, как хозяин – свою собаку. Есть собака, ее надо кормить, ей надо дать место и, когда делать нечего, можно погладить ее и поговорить с нею. Нет, Сандор не гладит меня, я это говорю так – как это? – метафорически. А разговаривает он со мной, потому что больше некому его слушать и он мне доверяет. В этом тоже состоит достоинство собак – в том, что им можно доверять.

Мне не следовало бы так думать, и я не знаю, почему так думаю. Я должен помнить, что Сандор выбрал меня, когда спас мне жизнь. Я его галлоглас. И если я при этом еще и его домашний питомец, что с того? То выражение на его лице, оно озадачивает меня, потому что я не знаю, какие чувства оно передает – ярость, или голод, или удовольствие. Это своего рода страсть, я знаю. Он однажды сказал мне, что страсть – это не то, что нам показывают по телевизору, с любовью и сексом. Страсть означает страдание.

Неожиданно появился один вопрос, который мне захотелось задать ему. Принцессу похитили пять лет назад. Они получили деньги и выпустили ее. Если похищение получилось настолько успешным, что Сандор решил повторить его, зачем он так долго ждал? Мне хотелось бы верить, что потому, что искал правильного человека себе в помощники, но так и не нашел его до встречи со мной на платформе, однако я думаю, что все было не так. Естественно, я не задал этот вопрос. Вместо этого я спросил, что он делал тогда в Италии.

Работал гидом, сказал Сандор, агентом туристической компании. Водил группы туристов по Риму, Флоренции и Пизе. После окончания Кембриджа он был студентом факультета истории изобразительного искусства в Болонском университете, но не смог найти работу по специальности. Сандор напрямую этого не сказал, но я услышал это между строк. Касательно того, как он познакомился с Адельмо и Чезаре, – он дружил с Джанни, другим сыном Адельмо, когда учился в колледже.

– Из них получилась классная компания мафиози, – сказал он.

Ведь он имел в виду не настоящую мафию, правда? Нет, это просто термин, но они были злодеями.

– Они совратили меня, – сказал он, но вид у него был такой лукавый, уголок рта так забавно дергался, что я усомнился, что он говорит всерьез. Я спросил, они ли организовали похищение.

– Не Джанни, – сказал он. – Он к этому не имел никакого отношения. В те дни он был чист и респектабелен, во всяком случае, выглядел таким, член местного собрания, ну, то есть совета. Но когда мы получили деньги, он тоже захотел долю. За то, что познакомил меня со своим отцом, наверное, за это, других поводов не было.

– И он получил ее? – спросил я.

– Денег? – сказал он. – За кого ты меня принимаешь?

Это прозвучало по-иностранному – то, как Сандор сказал, как у актера, который изображает иностранца в телевизоре.

– Хватит о них, – сказал он, сложил вырезки и фотографии обратно в коробку и принес тюбик с краской, чтобы покрасить мне волосы.

Вскоре комната наполнилась запахом аммиака. Сандор обращался с краской небрежно, я думаю, она разлеталась во все стороны и комками падала на ковер. Поосторожнее, сказал я, потому что увидел, как красная роза на ковре в том месте, куда шлепнулся комок, стала бледно-розовой. Одна капля попала мне в глаз. Жгло ужасно, я никогда ничего подобного не испытывал. В инструкции на тюбике говорилось, что при попадании краски на кожу, не говоря уже о глазе, нужно немедленно смыть ее холодной водой. Я так и сделал, но жжение не проходило. Для меня теперь главное было, чтобы я мог видеть этим глазом, и я им видел. Не думаю, что Сандор сделал это намеренно, хотя ему не понравилось, когда я попросил его быть осторожнее, это точно.

– Не переживай из-за ковра, – сказал он, пока мои волосы сохли. – Это все равно не ковер, это кусок дерьма. Надо же, красные розы и голубые бабочки на желтом фоне – жуть… Мы убираемся отсюда. Пора обосноваться в нормальной гостинице.

– Вот как? – сказал я. Нейтральная реакция показалась мне самой безопасной.

– В выходные, – сказал Сандор. – Но сначала мы нанесем короткий визит моей мамаше.

Глава 11

Когда Пол с Ральфом Апсоландом отправился на стрельбище, он был чрезвычайно удивлен тем, что хозяин, взявший отгул, по собственной воле оставил Нину одну и забрал с собой ее телохранителя. Однако Апсоланд пустился в объяснения еще до того, как «Рейнджровер» выехал за территорию. Дома остались не только Коломбо и Мария, но еще сегодня был день Дорин, а с ней приехал и Стэн (на велосипеде, догадался Пол), чтобы помочь ландшафтным дизайнерам вырыть пруд и построить фонтан. Да и Тор с Одином остались дома.

Весь недолгий путь Апсоланд сокрушался по поводу невозможности построить стену вокруг парка и в мельчайших подробностях разъяснял Полу обстоятельства судебного разбирательства, которое он затеял против совета графства в отношении тропинки. Гарнета удивило то, что в нем с каждой минутой растет неприязнь к Апсоланду. Это ревность, решил он, негодование. Он сказал себе, что спокойнее воспринимал бы его как мужа Нины, если бы тот не был таким законченным бесчувственным чурбаном.

День был пасмурным, из туч то и дело сыпал дождь. Стрельбище представляло собою открытый луг с полуразвалившимися навесами на одном конце, с наблюдательной башней – на другом и с пологими, похожими на могильные, холмиками в центре. Не было видно ни одного человека. Апсоланд взял с собой два дробовика, пару гладкоствольных ружей двенадцатого калибра, которые лежали на одеяле в багажнике «Рейнджровера». Пока они ждали, хозяин рассказывал Полу о тех днях, когда он занимался разведением собак, и о грустной кончине какого-то чемпиона мира из-за болезни печени.

Когда Пол уже начал думать, что он больше не выдержит, что придется притвориться, будто ему плохо и нужно глотнуть свежего воздуха, на поле через широкую дыру в изгороди въехала древняя, покрытая грязью легковушка-универсал. Оттуда вылез мужчина в такой же куртке «Барбур», как у Апсоланда, и с переломленным ружьем, переброшенным через левую руку. Он назвался Виком и обращался к ним «джентльмены».

– Итак, джентльмены, у вас есть какой-либо опыт обращения с ружьями?

Апсоланду это не понравилось. Он из тех, подумал Пол, кто спрашивает у раздражающих его людей, знают ли они, кто он такой. Вик, очевидно, не знал, что он местный землевладелец, который регулярно охотится на собственных землях. Апсоланд высокомерно заявил, что он опытный стрелок, а учить обращению с дробовиком нужно Пола.

На этом этапе Гарнет подумал, что ему следует рассказать о своем предыдущем опыте.

– Я стрелял по большей части из нарезного оружия. И стрелял, надо сказать, довольно метко. – Не было надобности упоминать серебряный кубок, который он выиграл в стрелковом клубе и который сейчас стоял на камине в Джаредз, в коттедже. – А вот гладкоствольное держу в руках впервые за двадцать лет.

Апсоланд не слушал. Он бродил вокруг, то и дело целясь из ружья по невидимым целям в небесах.

– Итак, джентльмены, кто из вас начнет?

– Пол, – сказал Апсоланд. – Тогда, если останется время, он сможет сделать второй подход.

Вик показал Гарнету, как переламывать и заряжать ружье, хотя ни в том, ни в другом надобности не было. Пол решил, что это не его вина. Он им сказал; если они предпочли не слушать, их дело. Вик дунул в свисток – сигнал помощнику, спрятавшемуся за могильными холмиками, – и в воздух взмыла первая тарелка. Пол подумал: «Господи, я лучше промахнусь». Он выжидал на долю мгновения дольше, выстрелил, и целая тарелка полетела дальше.

Вик сказал – Пол знал, что он это скажет:

– Повезет в следующий раз.

Он поправил ружье у плеча Гарнета, заявив, будто тот держит голову не под тем углом.

Взлетела следующая тарелка, и на этот раз Пол попал в нее, разбив диск на две ровные части.

Вик зааплодировал:

– Очень хорошо. Очень хорошо.

Пол подумал: «С какой стати, черт побери, я должен притворяться? Я же сказал им». Он прицелился и попал в следующую тарелку и в следующую. Он выбил четыре подряд, выстрелом разбивая тарелку на две половинки. Пятый выстрел раздробил тарелку на мелкие кусочки, которые осыпались на траву. Вдали с деревьев в небо вспорхнула стая голубей. Где-то закудахтал испуганный фазан и с тяжелым хлопаньем крыльев поднялся вверх.

На каждого было по тридцать тарелок. Пол выбил двадцать восемь. Апсоланд, которого он справедливо считал метким стрелком, – двадцать девять. Но когда они переместились на другое поле, где тарелки вылетали под низким, косым углом, сначала влево, потом вправо, его меткость куда-то пропала, и он промазал столько же раз, сколько попал в цель. Пол же выбил все, кроме трех. Вик пожал руку им обоим, но именно Полу сказал:

– Мои поздравления. Замечательно постреляли.

Гарнет поневоле вспомнил одну из тех сказок, которые так любила Джессика и в которых свинопас или лягушка превращается в принца. Естественно, трансформация обычно происходит в присутствии красавицы-героини и к ее удовольствию. Апсоланд не подходил на эту роль. Недовольство придало ему мрачный вид. Интересно, спросил себя Пол, расскажет ли он Нине? Гарнет надеялся, что Ральф расскажет, и тогда он сам переживет превращение, правда, только в ее глазах – ведь женщины, вопреки своим заявлениям, восхищаются храбрыми мужчинами, умеющими обращаться с оружием, разве не так? Но он тут же назвал себя глупцом и, что еще хуже, жалким недотепой, падким на лесть и похвалу.

Только никакой похвалы ему от Апсоланда не дождаться. Его работодатель ничего не говорил, пока они не подъехали к воротам Джаредз. И тогда резким, обиженным тоном сказал:

– Честное слово, Пол, мне кажется, это было чересчур – заставить меня думать, будто серьезнее духовушки вы в руках ничего не держали, да и стреляли из нее в далеком детстве.

Пол ничего не сказал. Этот человек должен понимать, что каждое слово из только что сказанного выдумано им. Апсоланд высунул в окно руку с пультом, открыл ворота, и они поехали по Кремневой аллее. Вокруг царил покой. Листва на деревьях стала плотнее и превратилась в завесу, и теперь через нее нельзя было разглядеть изящные очертания веток. После подъема и поворота показался дом, жемчужно-серый во влажном, пронизанном туманом воздухе, одно окно наверху было открыто, на площадке стоял фургон ландшафтных дизайнеров.

– Ну, вам нечего сказать в свое оправдание? – сказал Апсоланд тоном директора школы.

«Если он меня уволит, ну и черт с ним, – подумал Пол. – Я не создан быть слугой; я долго колебался, прежде чем примерить на себя эту роль».

– Вы должны бы радоваться тому, что я в состоянии защитить вас и вашу жену. Ведь ради этого вы и наняли меня, не так ли?

Апсоланд с пробуксовкой прошел дугу на площадке и остановил «Рейнджровер» перед домом, затем выключил двигатель и спрыгнул на землю. Пол вылез из машины неторопливо и обошел ее сзади, чтобы забрать из багажника дробовики. Апсоланд сказал:

– Я хотел бы официально заявить, что не обращаю внимания на ваш тон, ясно? – Когда Пол кивнул, он сказал: – Почистите ружья, ладно? И уберите машину.

Сначала Гарнет привез Джессику. Она преуспела в том, чтобы хранить молчание, и продержалась час и пятьдесят две минуты. Впервые она совершила нечто, что сильно удивило ее отца. «Веха, – подумал он. – Это первое из многого, что будет удивлять меня и заставлять задаваться вопросом, а знаю ли я ее?» Он гордился ее выдержкой, ее решимостью.

– Что ж, поздравляю тебя, Джесс. Великолепно. Ты молодчина. Только не подумай, что я критикую тебя, ничего подобного, но если ты можешь хранить молчание целый час и пятьдесят две минуты, что помешало тебе дотянуть до двух часов?

– Эмма заговорила, – сказала она. – Эмма что-то сказала, потом Мэттью, кто-то захихикал, и я решила, что смысла больше нет. Как ты думаешь, я молодец?

– Ты молодец.

– Я читала книжку. А для тех, кто почти не читает, это было ужасно. Ты, папа, должен мне одиннадцать двадцать, а миссис Апсоланд должна мне тридцать три шестьдесят.

– Тридцать три?

– Она сказала, что заплатит мне тридцать пенсов за минуту. Это было, когда мы разговаривали на пути в Бери, ты, наверное, не слышал.

Пол слышал. Теперь он вспомнил. И тогда подумал: она не имеет представления о деньгах, об их ценности, об их покупательной способности, их у нее слишком много – тридцать пенсов за час или тридцать пенсов за минуту, для нее все едино. Она с такой же легкостью могла бы предложить Джессике и по тридцать пенсов за секунду.

– Мы можем прямо сейчас пойти к ней и попросить деньги?

Первой его реакцией было отвергнуть эту идею. Но он ничего не сказал, задумался. Сейчас самое хорошее время, еще нет пяти, а Гарнет заметил, что Апсоланд куда-то ушел. Ему очень хотелось увидеть ее. Прошло более двадцати четырех часов с тех пор, как он в последний раз видел ее, на обратном пути из Бери, и она тогда рассталась с ним и поднялась на крыльцо, где ждала Мария, придерживая для нее дверь.

Пол ненавидел себя за эту одержимость, за эту усиливающуюся страсть. То, как она росла, приводило его в ужас; она напоминала ему пятно на коже, которое продолжает воспаляться и, вместо того чтобы зажить и исчезнуть, превращается в нарыв, в карбункул. Но нарыв всегда причиняет боль; он же испытывал удовольствие, почти щенячью радость. Его охватывало бессмысленное счастье, когда она садилась рядом с ним. В его голове начинал звучать оркестр. Пол то и дело ловил себя на том, что сдерживает дыхание. Когда Нина поднялась по дорожке к дому своих друзей и исчезла внутри, ему показалось, что закрывшаяся дверь – закрывшаяся тихо, без стука, – ударила его по лицу.

Он сидел в пабе и ел сэндвичи, приправленные чувством разочарования и унижения. Он мысленно разговаривал с ней, вел беседу, тщательно обдумывая каждое слово, сам задавая вопросы и давая на них ответ, – он просто не мог избежать этих диалогов. Старался изо всех сил, и каждая его попытка обрести свободу заканчивалась просьбой, обращенной к ней. Его усилия не фантазировать, как они вместе проводят время, превращались в мольбу к ней отпустить его. Не то чтобы его мысли были сексуального характера; нет, он был погружен в грезы о высокой романтике, как он выглядывает в окно и через двор смотрит на ее окна и на ее дом, и эти грезы перемежались с ненавистью к самому себе.

Все это было ужасно нелепо, ужасно банально и, что главное, вызывало у него отторжение. Он напоминал себе человека из старой песенки, который был слугой, ничего не значил для своей хозяйки и не мог ухаживать за ней. Но лучше уж так, думал он, чем как современные слуги, которые заранее рассчитывают на тайные отношения с работодателем и либо достигают своей цели, либо смиряются с вынужденным увольнением.

Джессика ждала его ответа и сейчас, когда двухчасовая тишина была соблюдена, ждала не молча. Она дважды повторила свой вопрос и в конечном итоге раздраженно воскликнула:

– Папа!

Он сказал:

– Да, давай. – И подумал: «Слыхали ль вы, как госпожа моя в саду поет? Смолкают птицы, нежный звон над садом тем плывет[47]».

В тот момент она прошла через арку. Это было настолько необычно, что Гарнет решил, будто у него галлюцинации, что его сильное желание увидеть ее вызвало видения. Чепуха, полнейшая чепуха. Она, естественно, ходила смотреть на зимний сад – работы закончились час назад. Разве не он сам разговаривал с рабочими, отправил прораба, или начальника, или кто он там еще, в дом поговорить с ней, под присмотром Марии?

Двустворчатая дверь, которая находилась на дальнем конце стеклянной постройки, выходила на гравиевую дорожку и смотрела на парк, наверняка была заперта, так что миссис Апсоланд могла зайти в зимний сад только с этой стороны, через маленькую дверцу. Она открыла ее и вошла внутрь. Зимний сад построили в виде Хрустального дворца в викторианском стиле с готической ковкой. Некоторые стекла в витражах были желтыми, красными и бледно-голубыми. Лучи солнца, проникая сквозь них, отбрасывали на ее руки розоватые и янтарные блики.

Нина увидела его и улыбнулась. Расстояние было немалое, тридцать или сорок ярдов, но она все равно заметила его и улыбнулась. Этого хватило. Пол взял Джессику за руку, и они поспешили из дома. Нина вышла из зимнего сада, в руках она держала каменный горшок с кактусом.

– Строители такие странные, вам не кажется? Мы забыли о нем, когда освобождали место. Логично было бы предположить, что они отодвинут его в сторону, правда? Но нет, они с религиозным благоговением каждый день прикрывали его чехлом. И он, кажется, зацвел.

– Я сохранила молчание, – сказала Джессика.

Нина выразила несоразмерный восторг. Пол отметил, ощутив при этом легкий укол совести, что в ее поздравлениях больше энтузиазма, чем в его.

– Ты просто молодчина. Это такое же достижение, как для меня в твоем возрасте было переплыть Канал!

– А сейчас можете?

– Что, переплыть Канал? Вряд ли.

– А молчать?

– О, – сказала Нина, – наверное, смогла бы. Сейчас мне практически не о чем говорить. – Интересно, спросил себя Гарнет, что она имеет в виду. Ему почему-то стало обидно за нее. – Я должна тебе деньги, – сказала Нина. Она разговаривала с Джессикой как со взрослой. – Ты не против, если я выпишу чек?

– Я не против, папа?

Он поймал себя на том, что принялся извиняться за столь огромную сумму. Пока Пол произносил слова, сбивчиво объясняя, что ставка была грабительской и что расплачиваться надобности нет, нет никакой необходимости платить деньги, он с глубоко засевшей яростью думал, какими же дураками делает нас любовь, противными, отталкивающими глупцами!

– Пойдемте в дом, – сказала миссис Апсоланд.

Она села за свой маленький столик в малой гостиной и выписала чек. Джессика оглядывала красиво обставленную комнату. «Интересно, а откуда спускается стальная дверь?» – думал Пол. Очень осторожно, кончиком пальца, девочка притронулась к круглому кактусу, покрытому белесоватым пушком.

– Нравится? – сказала Нина. – Давай, забирай.

– Можно, папа? – Она вдруг начала спрашивать у него разрешение на все. Это был очередной этап, а вот что положило ему начало – бог его знает.

– Конечно, – сказал он. – Скажи спасибо.

Дочь неожиданно возмутилась:

– Не надо меня учить! Я и так знаю, я не маленькая. – Она не без усилий подняла горшочек – он был тяжел для нее. – Большое вам спасибо, миссис Апсоланд. И спасибо за чек. – Ее чувство собственного достоинства повергало в трепет.

Пол сказал:

– Пойдем. Пора пить чай.

Какая прихоть заставила его надеяться, что Нина скажет: «Оставайтесь на чай, составьте мне компанию»? Она, наверное, не пьет чай, эта традиция сохранилась только у тех, у кого есть дети. Он бездумно сказал:

– Вы желаете утром ехать куда-нибудь? Мне вас отвезти?

– Завтра же суббота, – сказала Нина. – Забыли?

Потом, когда они уходили, Гарнет кое на что обратил внимание. Она ожидала, что он выйдет через заднюю дверь. Входили же они через парадную, их впустила Мария; Нина никогда не пользовалась задней дверью, а вот от него и Джессики ожидали, что они выйдут из дома именно этим путем. На кухне был Коломбо, он чистил серебро. Он не поднял головы, когда они прошли мимо.

После того как Пол поставил чайник, налил Джессике молока и положил на тарелку ее бисквиты, он велел ей отнести кактус в ее спальню. Он опасался, что, если бы растение осталось внизу, он бы превратил его в фетиш. «Помню, как я ласкал и нежил гороховый стручок вместо нее, потом вынул из него две горошинки и, обливаясь слезами, отдал их ей и сказал: «Носи их на память обо мне. Мы, истинно влюбленные, способны на всевозможные чудачества»[48]. Гарнет отнес кактус наверх сам – он был слишком тяжелым для Джессики и весил, наверное, фунтов пять[49].

Глава 12

Я проснулся ночью с мыслями о семье итальянцев. Вероятно, деньги достались им, все восемьсот миллионов лир, потому что они выполнили большую часть работы. Или, может, Сандор остался с ними после того, как они отпустили Принцессу к мужу, и они потратили деньги на то, чтобы начать совместный бизнес. Какой-нибудь бизнес, связанный с туризмом, может, туристическое агентство, но оно лопнуло, и они потеряли все деньги. После этого Сандор вернулся в Англию. Мне нравилась эта мысль, она выглядела вполне правдоподобно.

Была масса вопросов, на которые я все еще хотел получить ответы. Что случилось с долей Сандора, естественно, но не только. Например, почему от его матери не было никаких вестей в связи с карточкой «Американ экспресс»? Уже май, а она должна была покрыть траты Сандора к пятому или шестому числу. Мне не хотелось представлять, в какую сумму это вылилось. Каждый раз, когда начинал подсчитывать, я останавливался где-то в районе тысячи.

Утром мы собирались ехать в Норидж, хотя предполагали, что матери дома не будет. Сандор хотел забрать свою кожаную куртку, которую он там оставил, и серебряную зажигалку, которую она в порыве приступа щедрости подарила ему. Мать уезжала в отпуск куда-то в Грецию и должна была выехать на рассвете в Хитроу. Я сожалел, что не увижу ее. Когда любишь кого-то, хочется хоть одним глазком взглянуть на всех, кто связан с предметом твоей любви, правда? Хочется познакомиться с семьей и друзьями, потому что так можно побольше узнать о любимом. Интересно, спрашивал я себя, что бы я почувствовал к женщине, которая так сурова и беспощадна к Сандору.

Машину вел он. Если бы его мать была дома, Сандор, я думаю, надел бы костюм, но так как ее дома не было, а погода стояла холодная, он надел джинсы и джинсовую куртку, подбитую овчиной, – ту самую куртку, которая была на нем, когда мы встретились. Когда мы уже проехали немного на север, я спросил, какой выкуп мы собирались назначить за Принцессу на этот раз.

– Миллион, два миллиона, – сказал он. – Какая разница?

– Фунтов? – сказал я, и мой голос даже для меня прозвучал глухо.

– Естественно, фунтов. Стерлингов. А ты бы в чем хотел? В йенах?

– Два миллиона фунтов? – сказал я. Если честно, я впервые подумал о деньгах. Часть этих денег стала бы моей точно так же, как часть выкупа перешла к Адельмо и Чезаре. Я больше ничего не сказал, а Сандора тема не заинтересовала, но я все думал о таких огромных деньгах, и они казались мне нереальными.

Дом на окраине Нориджа был большим и стоял особняком. Он был построен из красного кирпича, кое-где оштукатурен и отделан деревом, но не выглядел старым, как дома там, где жили мы. Дом стоял на вершине пологого холма, который террасами спускался вниз, и к нему вела дорожка, которая чередовалась со ступеньками. У Сандора был ключ, и мы начали подъем по этой дорожке-лестнице.

Он остановился и устремил взгляд в одну точку, как будто увидел нечто там, где ничего не было. Возможно, он увидел привидение. Парадная дверь распахнулась – другим словом это и не назовешь, – и на крыльцо вылетела эта женщина, сбежала по ступенькам и бросилась на шею Сандору. Признаюсь, я никогда не видел, чтобы женщины кого-то так обнимали, только в телевизоре. Я тугодум, я знаю – секунду или две не мог сообразить, что эта женщина – его мать. Его мать, которая уехала в Грецию.

Она отступила на шаг, сказала:

– Дай взглянуть на тебя. – А потом: – Ой, какой сюрприз! Какая радость!

– Я думал, ты уехала, – сказал Сандор.

– В афинском аэропорту забастовка, – сказала его мать. – Рейс отложили на сорок восемь часов. – Казалось, женщина совсем не расстроилась, когда он ясно дал понять, что не приехал бы, если бы знал, что она дома. Улыбка у нее была очаровательная. – Я так рада этой забастовке! Я бы себе не простила, если бы разминулась с тобой, Алекс!

Обращение «Алекс» сейчас даст толчок к чему-то нехорошему, подумал я, но Сандор ничего не сказал, лишь растянул губы в полурадушной улыбке. Он прошел мимо нее, поднялся по ступенькам и, только оказавшись внутри, вспомнил обо мне.

– Это Джо Херберт, – сказал он. – Мама, ты можешь накормить нас обедом?

Она пожала мне руку, так и сияя улыбкой.

– Как поживаете, мистер Херберт? Мне приятно познакомиться с другом Алекса.

– Вот видишь, Джо, – сказал Сандор. – Сечешь? Тут главное – не ты сам, а то, что ты мой друг.

Я не возражал. Он впервые назвал меня своим другом, и только это имело значение.

Внутри дом был очень милым, очень уютным, но не большим. Комната, в которую мы прошли, была наполнена всем тем, что делает жизнь интересной и комфортной, тем, чего у Папы и Мамы никогда не было. Там был проигрыватель компакт-дисков, видеомагнитофон, книжные шкафы с книгами, растения в штуковине, которую она назвала жардиньеркой, и стопка коробок с настольными играми. Женщина заставила меня записаться в гостевой книге, переплетенной в белую кожу. Что до ее внешности, она была совершенно не похожа на Сандора, у них одинаковыми были только глаза, глубокие и темные. На сильно напудренном лице у нее выделялась красная губная помада, на выкрашенных в каштановый цвет волосах была «химия». Было видно, что под платьем у нее корсет или что-то в этом роде, и там, где он заканчивался и начинались бедра, была заметна выпуклость. Интересно, подумал я, каково это, иметь такую мать, как она? Но представить не мог, как ни старался.

Почти сразу женщина сказала:

– Ну что, Алекс, тебе пригодилась карточка «Американ экспресс»? Я просмотрела выписку и вижу, что ты с толком распорядился ею.

Я был потрясен. Как будто грезил наяву. Но я сразу сообразил, что ничего не придумал. Она на самом деле это сказала. И тепло улыбалась. Надо же, мы потратили тысячу, может, больше, а она тепло улыбается, причем так тепло, как если бы ждала ответа на вопрос, что ты купил на книжный талон в пять фунтов.

Я подумал, что Сандор, наверное, смутился, будучи пойманным на лжи, и его лицо действительно потемнело, что в его варианте было все равно что покраснеть. Но он довольно быстро справился с собой, посмотрел на меня и подмигнул. Теперь я увидел четкую картину. Он, должно быть, хотел покрасоваться передо мной, строил из себя кого-то вроде бунтаря, который обманывает собственную мать. Более того, ему, должно быть, претила мысль, будто я считаю его отношения с родителями легкими, в то время как у меня с моими отношения не складывались. Кто бы мог представить, что Сандору есть дело до того, что я думаю! Это показало мне, что у него есть свои слабости, и от этого я любил его еще больше.

Перед обедом его мать вышла вместе с нами взглянуть на машину. Сандор не крал машину, она сама отдала ее ему. Я понял это, когда она сказала, что сожалеет, что машина не новая. Женщина, кажется, была в восторге, ей понравился новый цвет. На обед мы ели суп из спаржи, и морепродукты в сырном соусе, и свежие фрукты, и сыр, и бисквиты и пили вино. Суп и креветки она достала из морозильника и разогрела в микроволновке. Все шло очень гладко. Пока женщина накрывала на стол, мы выпили шампанского. Она принесла шампанское, попросила Сандора открыть бутылку, тот открыл, и пена фонтаном взлетела вверх и залила и ее саму, и проигрыватель компакт-дисков, но она отнеслась к этому абсолютно спокойно. Весь обед она говорила о деньгах, объясняя, как я понимаю, мне, так как Сандор, вероятно, все уже знал.

Первый муж, отец Сандора, оставил ей кучу денег, и она с тех пор выдает их сыну порциями.

– Он может получить их все хоть сейчас, не дожидаясь, когда я умру, – сказала она, ласково улыбаясь ему.

Вот чему бы она очень обрадовалась, сказала его мать, так это тому, чтобы Сандор вернулся жить домой и она могла бы ухаживать за ним. Но она отлично понимает, почему он этого не делает, – они с отчимом на дух друг друга не переносят. Сандор закатил глаза, когда мать это сказала. Она бы купила ему дом или квартиру, но ее средств – такое слово она и использовала, «средства», – на это не хватает. Тем более сейчас, когда цены просто астрономические.

Мы выпили много вина. Я надеялся, что хмель выветрится до того, как мы поедем назад. После обеда Сандор выпил порцию бренди, потом еще одну. Затем встал из-за стола и сказал матери, что устал, что ему нужно поспать, и она совсем не разозлилась и не возмутилась. Она просто сказала, что его, наверное, утомила дальняя дорога, что шоссе просто ужасное, почему нет нормальной автострады до Нориджа, что он может поспать на ее кровати. Мы остались вдвоем, она и я, и я думаю, что она именно этого и хотела, потому что женщина принесла кофейник со свежим кофе, села рядом со мной на диван и начала говорить удивительные вещи.

Первым делом она бесхитростно допустила, что мы с Сандором состоим в гомосексуальной связи. Сейчас большинство матерей, насколько мне известно, большинство матерей ее возраста, за пятьдесят и за шестьдесят, предпочли бы что угодно, только бы их сын не был геем. Но только не Диана – она сама предложила мне так называть ее.

– Я так рада видеть рядом с ним хорошего и порядочного человека, как ты, Джо, – сказала она. – По-настоящему близкая дружба – отношения, как сейчас говорят, – это надежная опора, ты согласен? А Алексу нужна опора, он такой ранимый… Ты не возражаешь, если я открою тебе одну тайну?

Я сказал, что не возражаю. А что еще я мог сказать?

– Ну, в общем, я очень ревнивая. Наверное, лучше сказать, что я собственница по натуре. Для меня было бы пыткой увидеть Алекса с другой женщиной – с женой, подружкой, не важно. Я бы этого не вынесла. А с мужчиной все по-другому, мужчина мне не соперник.

Я выпил кофе и немножко бренди, потому что он там стоял, хотя я знал, что пить его мне не следует. У меня слегка кружилась голова, и казалось, что она заполнена чем-то, но не грязной водой с маслянистой пленкой, ничего подобного.

– А теперь расскажи, каким бизнесом вы с Алексом решили заняться?

Это до такой степени ошарашило меня, что я на мгновение решил, будто он уже рассказал ей, что именно мы делаем в Саффолке – что мы пытаемся похитить Принцессу. Но мне на помощь пришел здравый смысл, а может, просто осторожность, и я, несмотря на хмель, сказал, что пусть он сам ей все расскажет. Как-никак она его мать.

А потом – вы не поверите! – Диана принялась рассказывать мне, как ей было тяжело произвести его на свет, что роды длились сорок восемь часов, что ее разрезали, а потом зашивали и что, естественно, вопрос о том, чтобы родить еще детей, отпал сам собой. Но все эти муки стоили того, чтобы иметь такого сына. Он очень похож на своего отца, рассказывала она, самого красивого из Бомбардировочной команды[50] – не знаю, что это значило, – а вот характером он пошел в нее, такой же восприимчивый, ранимый, страдающий от непонимания. Из-за этого-то он и попал в тюрьму, из-за непонимания. Он же никому не хотел причинить вреда.

Новое откровение. Она считала, что я знаю, а я не собирался говорить, что не знаю, что это новость для меня. Это означало, что я не могу спросить, за что Сандор попал в тюрьму. Все это время она все ближе и ближе придвигалась ко мне, а когда заговорила о непонимании, взяла мою руку и сжала ее. В этом не было ничего сексуального, все это не было флиртом старухи с молодым парнем, пожатие было теплым и дружеским, материнским. Во всяком случае, такой я представлял себе мать в идеальном мире, скажем, там, где люди ведут себя именно так, как им положено.

Не буду кривить душой, я, естественно, был немного пьян. Я сжал ее руку в ответ. Мне нравилось, что она держит мою руку, мне было хорошо от этого, мне хотелось улыбаться, смеяться и петь. Я и улыбнулся, глядя на нее, и она опять повторила, что счастлива, что Сандор нашел меня. Только она называла его Алексом, она всегда его так называла.

– У Алекса был замечательный друг, когда он учился в колледже в Италии, – сказала она. – Это было в Болонье. Его звали Джанни, Джанни Вьяни. Забавно звучит, правда, Джо? Как Шалтай-Болтай, я всегда это говорила. У него было второе имя, только я забыла какое. Почему он им не представляется, спрашивала я у Алекса, но Алекс считал, что я говорю глупости. Я надеялась, что у них получится команда, если ты понимаешь, что я имею в виду, но у него была очень суровая семья, строгих правил. Думаю, они это осуждали. Итальянцы всегда ратуют за брак и семью, правда?

Она продолжала рассказывать мне о Сандоре, но больше ни разу не упомянула о его заключении в тюрьме. Боюсь, в какой-то момент я задремал, но ее это не задело, она была довольна и сказала, что это здорово, что мне в ее доме спокойно и уютно.

Сандор пришел где-то около пяти. Пора ехать, сказал он. Он практически не провел с матерью ни минуты, но, что самое забавное, она вдруг очень захотела, чтобы мы уехали. Настояла, чтобы мы захватили с собой еды, шоколадный торт, упаковки с тем, что называется закуской для коктейля, и две бутылки вина. Когда я укладывал все это в багажник машины к кожаной куртке Сандора, я увидел мужчину в котелке и с кейсом. Это, конечно, был не отчим Сандора, это был какой-то сосед, но он напомнил мне о том, о чем я забыл, – что муж Дианы скоро будет дома. Диана не хотела, чтобы Сандор виделся с ним, а Сандор хотел этого еще меньше.

Перед самым отъездом она опять стиснула сына в сильных объятиях. Я заметил, как у него напряглась шея, когда он отстранился от нее и изогнулся, как на картинке, которую я однажды видел, где человека сжимал в лапах медведь. Или как тот бедняга, которого держал лапой лев в Джаредз? Она спросила, можно ли поцеловать меня на прощание, и я ответил «да».

А знаете, меня раньше никогда не целовала женщина. Ну, мужчина тоже, естественно, не целовал, но вы понимаете, что я имею в виду. Наверное, моя родная мама меня целовала, только я этого не помню. А вот Мама не целовала, и Тилли тоже, да и у меня не было желания, не знаю почему. Диана поцеловала меня не в рот, а в щеку, придерживая меня за плечи. От нее пахло чем-то сладким, как от пирожного, как от бисквита королевы Виктории[51].

– До свидания, Диана, – сказал я. – Спасибо за гостеприимство.

Это вызвало у Сандора смех, и он продолжал смеяться, когда я надавил на педаль газа. Он сказал, что так обычно говорят дети, но я что-то не мог вспомнить, чтобы я так говорил в детстве. Я хотел спросить у него, за что он оказался в тюрьме и почему, но, как всегда, испугался. Неожиданно он гаркнул:

– Что тебе сказала моя мать?

– Она была очень любезна со мной, Сандор; думаю, она замечательная.

– Господи, – сказал он, – опять ты за старое. Я не в настроении заниматься переводом, и мне глубоко до фени, что ты думаешь о ней. Что она сказала?

Впервые я решил, что не позволю ему вытянуть из меня все.

– Она рассказала мне о том, как ты появился на свет, о твоем отце. Она думает, что мы… в общем, любовники.

Сандор расхохотался.

– Она не спит со своим придурком с Рождества, – сказал он.

Я не упомянул о тюрьме, не упомянул и о Джанни Вьяни, хотя думал о нем, не мог выбросить его из головы. Если честно, я ревновал. У меня не было никакой ревности, когда Сандор уточнил, что познакомился с ним в университете, я не испытывал к нему никаких чувств, пока Диана не рассказала, что они были командой. И пока не назвала его прозвище – все это сделало его реальным.

В городе было тихо и пустынно, когда мы вернулись часов в восемь. У нас ушло почти полчаса на то, чтобы выехать из Нориджа. Ветер гонял мусор по рыночной площади и дул порывами из переулков. Погода мало походила на майскую, хотя ночи уже стали короче. Небо было серым, предгрозовым, но таким же светлым, как в три. Сандор сказал, что мы поедим в китайском ресторанчике. Это было самое дешевое заведение в округе, а в последнее время мы питались в довольно дорогих ресторанах. Но не в этот вечер. Он больше не заговаривал о том, чтобы переехать в гостиницу. Все было забавно, когда выглядело, будто он обманывает свою мать, но теперь-то я знал, что все не так. Ну, если это не объяснение, то что же это?

Я продолжал думать о Риме, где жил Джанни со своим семейством, о «мафиози», о плохом отце, плохом брате и хорошем брате, который оказался не таким уж хорошим, когда начал требовать не заработанные им деньги. Я абсолютный невежда, не боюсь признать это, но я почему-то считал, что Болонья, где находится университет, и Булонь – это одно и то же. Я знал, что Булонь – во Франции, потому что был там в однодневной поездке, ездил туда с Мамой и Папой сначала на автобусе, а потом на пароме, чтобы купить к Рождеству дешевой выпивки.

Утром, отправившись за газетами, я нанес визит в публичную библиотеку. Я немного нервничал, но потом взял себя в руки и спросил у девушки, есть ли у них карты Италии. Она нашла мне большой атлас с указателем географических названий в конце, и там – сюрприз, сюрприз! – была Булонь во Франции и Болонья в Италии. Потом я заглянул в раздел для путешественников и нашел книжку о Северной Италии. Считается, говорилось там, что в Болонье готовят вкуснее, чем в других частях страны; другой достопримечательностью было то, что можно в дождь пройти по городу из конца в конец и при этом не промокнуть. Это благодаря аркадам, закрывающим тротуары. Идея мне понравилась, было бы здорово иметь что-нибудь в этом роде здесь.

В книжке было еще много чего, главным образом о церквях, насколько я понял, но у меня не было времени читать дальше. Я знал, что Сандор обязательно спросит, где я был, и у него возникнут подозрения. На обратном пути я думал о Джанни Вьяни и представлял, как он идет по этим аркадам, думая о Сандоре и, возможно, вспоминая.

Когда я вышел на улицу, на которой стоял «Гостевой дом Линдси», начался дождь. К сожалению, не было никаких аркад, которые могли бы защитить меня. Я нырнул в ближайший магазин и сунул газеты под куртку. Когда я вышел и огляделся по сторонам, то увидел дом-фургон, припаркованный у гостевого дома, – не фургон, а кемпер. Он был зеленым и с надписью на боку: «С. У. и М. Г. Фартинг, свежие фрукты, овощи и салаты».

Это приехала Тилли. Я со всех ног побежал к кемперу.

Глава 13

Когда я впервые увидел Тилли, ей было двенадцать и она была толстой. Мне же тогда было семнадцать. Она уже тогда отличалась высоким ростом, почти таким же, как у Мамы, и постоянно набирала вес. Мама обычно поощряла ее, когда она ела все эти неправильные вещи: шоколадные батончики, чипсы, хрустящие шарики и пирожные, она часто покупала замороженные пирожные. Почти всегда на кухонном прилавке оттаивал бисквит со сливочным кремом или шоколадное пирожное с вишней. Думаю, Мама поощряла Тилли, потому что хотела, чтобы та разжирела и стала непривлекательной для мужчин. Женщины часто так поступают с девочками-подростками, они боятся соперничества. В подростковом возрасте Тилли была огромной и весила все восемьдесят кило.

Мама отказывалась видеть в этом нечто неправильное. В разговоре с другими людьми она называла Тилли «крупной девочкой» – это был своеобразный способ описать ее. Тилли не была даже симпатичной, у нее было слишком большое лицо, и с его пропорциями было что-то не так, не знаю, не могу объяснить. Волосы, хотя и очень густые, имели невзрачный мышиный цвет, а из-за сильной близорукости ей приходилось носить очки, хотя она их люто ненавидела. Мама же, естественно, настаивала на очках именно в металлической оправе.

Одна знакомая Мамы как-то спросила, не страдает ли Тилли болезнью Дауна и умеет ли она читать и писать. Вот гадюка, да? Она не назвала это болезнью Дауна, тогда ее так не называли. Монголизм – вот что она сказала. Некоторые люди действительно очень жестоки, аж в дрожь бросает. Вы, наверное, решили, что потом Мама не общалась с той женщиной, но нет, ничего подобного. Вы не поверите, что она стала делать. Когда Тилли совершала какую-нибудь глупость – мы все их совершаем иногда, давайте смотреть правде в лицо, – или путала что-то в школе, Мама напоминала ей разговор с той женщиной и добавляла: «Ты же не хочешь, чтобы люди думали, что у тебя монголизм, правда?»

Тилли сбежала, когда ей было шестнадцать. Все это чепуха, что девушки должны быть красивыми и стройными, чтобы подцепить мужика. Абсолютно любая девушка способна подцепить мужика, не знаю почему, не могу это объяснить, но это так. Ну, то есть когда она юная. Абсолютно любая. Взгляните на замужних женщин вокруг – даже им в какой-то момент удалось подцепить мужа. Брайан хорошо на нее подействовал, он заставил ее пользоваться косметикой, пусть и по минимуму, перекрасить волосы и сменить очки на другие, с большими стеклами в прозрачной розовой оправе. И еще она похудела, хотя мало. Она уже не была уродиной, и теперь никто бы не сказал того, что тогда сказала та жестокая женщина.

Самое странное, что, когда я в то утро вошел в «Гостевой дом Линдси», я ее не узнал. Я не узнал женщину, которая стояла в холле и разговаривала с Джоан-младшей. А вот она меня узнала. Узнала, несмотря на оранжевые волосы. Естественно, когда мы в последний раз виделись, у меня не было бороды, не было ее и сейчас.

Она повернулась и произнесла: «Джо», а потом сказала:

– Как я рада видеть тебя, ох как я рада. – И хотя она не поцеловала меня, потому что мы никогда не целовались, она обняла меня и прижала к себе точно так же, как Диана прижимала Сандора.

Джоан стояла рядом и таращилась на нас. Я отступил на шаг и оглядел Тилли. Естественно, к этому моменту я уже узнал ее. Главное состояло в том, что она повзрослела – в красавицу не превратилась, но выглядела потрясающе, и, будь она мужчиной, ее назвали бы привлекательной. Длинные, до плеч, модно подстриженные волосы стали темно-каштановыми с красноватым отливом и блестящими, благодаря коричневым теням глаза казались карими, в ушах висели большие серьги в виде колец, на губах красная помада. Вместо брюк, которые раньше она носила почти постоянно и которые только уродовали ее, на ней была длинная черная юбка, наряд дополняли блестящие черные сапоги и изумрудно-зеленая блузка с черным кожаным ремнем. И она была худой! Ну, не худой, а нормальной, с тонкой талией и без выпирающего живота.

– А куда делись твои очки? – сказал я.

– Я теперь ношу линзы. Очень удобно, когда к ним привыкнешь. Не знаю, почему я давно не начала их носить? – Тилли оглядела меня с ног до головы. – Твои волосы! Даже не знаю, нравятся они мне или нет. Что с тобой? – Она не ждала ответа на вопрос. – Джо, я счастлива, что ты выбрался оттуда, из больницы, я никогда не считала это хорошей идеей. Ведь у тебя больше нет депрессий, правда? Вижу, что нет.

В холле была пара кресел возле плетеного стола со стеклянной столешницей, на ней лежали старые газеты и журналы. Это очень напоминало приемную у зубного врача, но мы все равно сели и продолжали смотреть друг на друга, просто не могли наглядеться; мы были как воссоединившиеся любовники. Наверное, именно так и подумала Джоан, потому что она бросила на нас последний взгляд и ушла. Тилли захотелось узнать, если ли у меня какие-нибудь вести от Мамы и Папы, и она рассмеялась, когда я сказал, что, конечно, нет, да я и знать ничего не хочу. Она спросила, как мне удалось выбраться из больницы, что за друг, с которым я собираюсь начать какой-то бизнес, и впервые после нашей с ней встречи я ощутил – даже не знаю, как это назвать, – слабенький толчок, как будто ко мне изнутри прикоснулся холодный палец. Как можно с Сандором делать какой-то бизнес?

На это я ничего не ответил и сказал:

– А что с этим, как его там? Ты все еще с ним?

– С Родом? Он вернулся к своей жене в Брюссель. Скатертью дорога.

На этот раз разрыв Тилли с ее молодым человеком меня не расстроил.

– Он купил мне все то, что обещал вначале, – сказала она. – Я сбросила три стоуна[52], а он потратил на меня триста фунтов, таков был уговор: по сотне за сброшенный стоун.

Я хотел спросить, когда она вернулась из Бельгии, и где она живет, и нашла ли она замену тому типу, что уехал в Брюссель, когда услышал скрип ступеньки, той, забежной на повороте, которая скрипит всегда, повернул голову и увидел спускающегося Сандора. Я все еще держал в руке газеты, я не отнес их наверх, я даже не положил их на стол. На нем был новый свитер, тот, который подарила ему мать, очень дорогой, совершенно черный, длинный, в рубчик, с воротником поло, он в нем выглядел чрезвычайно стройным и элегантным. Если он день не побреется, у него отрастает очень модная щетина. Она идет ему, придает определенное обаяние. Он держал в руке сигарету и, что бы там ни говорили о вреде курения, выглядел изысканно. Он выглядел сексуально.

Трудно предугадать, как Сандор себя поведет в следующий момент. Он способен на дикую грубость. Я бы не удивился, хотя это и расстроило бы меня, если бы он велел Тилли убираться прочь, гаркнул бы что-нибудь вроде «ты нам тут не нужна». Но он ничего этого не сделал. Однако и не улыбнулся и не протянул ей руку.

– Полагаю, ты Тилли.

– Все верно, – сказала она. – А ты кто?

– Это Сандор Уинкантон, тот самый друг, с которым у нас общий бизнес.

– Ну и фамилия, не произнести, – сказала Тилли.

Не знаю, почему Сандор не набросился на нее; могу объяснить это только тем, что она была привлекательная, высокая и яркая, на нее действительно было приятно смотреть. Когда она встала, ее юбка заструилась вниз красивыми складками, а густая масса волос качнулась, как красный бархатный рождественский колокольчик. Она напомнила мне нечто, что я видел по телевизору под названием «Кармен», пару лет назад было много фильмов с таким названием.

Однако, думаю, на его благосклонную реакцию по отношению к Тилли повлиял кемпер. Мы все вышли наружу взглянуть на него. Не знаю, чего я ожидал, – развалюху, наверное. Конечно, внутри не было роскоши, но и развалюхой он не был. На полу лежал ковер, кровать была убрана в стену, и пахло чистотой и свежестью. Это действительно был номер маленького передвижного отеля с мини-душем и уборной – Сандор говорит, что я должен перестать так называть его, и я стараюсь, туалетом, я имею в виду, – с холодильником в кухонном закутке и электрическим чайником. Оборудован получше, чем многие номера в гостиницах, в которых мы останавливались.

Я, наверное, уже довольно хорошо узнал Сандора. Когда любишь кого-то, изучаешь выражения на его лице, и сейчас я могу абсолютно точно сказать, о чем конкретно он думает. Или как минимум, что он над чем-то размышляет. Я увидел, что он думает о кемпере, о том, как его можно было бы использовать в нашем предприятии. Он наконец-то улыбнулся Тилли и сказал, что у нее замечательный маленький домик. Не хочет ли она, чтобы он выяснил, есть ли свободные комнаты в «Гостевом доме Линдси»? Он рассчитывает, что она задержится на день или два.

У меня возникло ощущение удушья – так бывает всегда, когда Сандор делает или говорит нечто хорошее. Мне приходится подавлять радостный возглас, и именно из-за этого я начинаю задыхаться, наверное. Если бы меня спросили, что такое счастье, что оно значит для меня, я, вероятно, сказал бы, что это вот эти редкие приступы удушья. Но на Тилли его слова так не подействовали, иначе и быть не могло.

– Может, и задержусь, – сказала она, – но жить буду в кемпере, так что спасибо. Я всегда в нем живу. Я загоню его на парковку, если меня туда пустят; если же нет, поставлю где-нибудь на обочине.

На парковку ее не пустили. Хозяева заведения очень рассердились.

– Тогда мы съезжаем, – очень холодно сказал Сандор.

– Вы вправе делать что пожелаете.

– Мы съезжаем в понедельник, – сказал Сандор.

Он отправил меня в телефонную будку, велел позвонить в «Георг» и заказать там два одноместных номера. Мне повезло, потому что двух номеров у них не оказалось. Начинается туристический сезон, во всяком случае, они так сказали, и они могли предложить мне номер с двумя кроватями и с ванной. Сандор больше не мог дурить меня насчет того, что такое якобы ему не по средствам. Диана ясно дала мне понять, что он может позволить себе немало, так что я заказал номер и сказал, что мы заселимся в понедельник к обеду.

После этого я поднялся наверх и нашел Сандора в нашем номере. Тилли отправилась искать место для парковки. Он лежал на кровати, курил и писал одно из своих писем.

– Значит, это Тилли, – сказал он и засмеялся.

Я уже говорил, что, по моему мнению, я хорошо понимаю Сандора, но этот смех я расшифровать не смог. Он смеялся, а потом вдруг погрустнел, стал печальным, отвернулся от меня и уставился в окно. Я знал, что в окно он смотреть не может, потому что там, в отличие от «Рейлуэй-Армз», смотреть не на что, кроме кирпичной стены с «Инд Куп»[53], выписанной выцветшими буквами.

Был один вопрос, который я вынужден был задать ему, но я ужасно боялся спрашивать. Если Тилли задержится здесь, останется с нами, хотя и не будет ночевать в гостевом доме, какую часть всего мы сможем рассказать ей? В смысле, из того, что мы затеяли. Если же мы собираемся отговориться тем, будто у нас назревает совместный бизнес, то нужно договориться, чтобы он был одинаковый для обоих. Нужно вместе составить план, причем до того, как она вернется. Однако, если я прав и Сандор действительно положил глаз на кемпер, не стоит ли нам быть с ней почестнее и все же открыть какую-то часть?

Он изумил меня. Конечно, он часто меня изумляет. Он спросил:

– У нее кто-нибудь есть?

– В смысле, приятель? Ее парень? Нет, она одна.

– Можно сказать, что она ведет кочевой образ жизни?

Я не очень хорошо понял, что он имеет в виду. Я построил разумное предположение, сделал то, чему я, по его словам, должен учиться.

– Да. Она никогда нигде подолгу не задерживается. Она как цыганка. Если ты в том смысле, что есть ли у нее постоянные связи, то нет.

– Я думаю, она будет не против некоторой суммы, – сказал он. – Большинство было бы не против. Думаю, ей есть куда потратить деньги.

– Ты хочешь сказать… ты в том смысле, что мы ей расскажем?

– Что значит «мы»? Это мое предприятие – ты забыл?

– Так ты собираешься рассказать ей, Сандор?

– Я собираюсь подумать о том, стоит ли рассказывать. Это все, что я собираюсь делать на настоящий момент, – думать. Если я решу, что она может оказаться полезной, то расскажу ей, если же нет, пусть идет куда подальше.

Глава 14

Я не забыл, как Диана упомянула, что Сандор сидел в тюрьме. Более того, я почти все время думал об этом. Это постоянно маячило на задворках моего сознания. Было две вещи, которые я хотел бы знать: сколько он пробыл там и что он натворил. Срок мог быть и четыре года, и все десять. Я почему-то решил, что его упекли туда за похищение людей или даже за убийство. За убийство не всегда приговаривают к большому сроку – все зависит от того, что думает на этот счет какой-нибудь дряхлый старичок-судья, а вовсе не от закона. В былые времена я знал одного человека, которому дали четыре года, хотя он убил свою жену, порубил ее на куски, а куски спрятал в буфете.

Тюремное заключение Сандора объясняло, почему он так долго ждал, прежде чем предпринять новую попытку похитить Принцессу. Пока я лежал в больнице, он сидел в тюрьме, мы оба были заперты, лишены свободы. Вероятно, это должно было сблизить нас. А теперь приехала Тилли, и я стал воспринимать нас как трех членов общества, почему-то выброшенных из этого общества, или трех пассажиров, оставшихся на платформе потому, что им не хватило места в поезде. Поезд был полон, и мы пытались втиснуться, но двери закрылись у нас перед носом. Ни у одного из нас не было дома, он побывал в тюрьме, я, надо смотреть правде в лицо, – в психушке, а Тилли превратилась в цыганку или в бродягу, которая раскатывает по миру в своем доме на колесах.

В тот вечер Сандор сказал, что поведет нас ужинать, и потратил много времени, изучая ресторанный гид, который нашелся у хозяев «Гостевого дома Линдси». Заведение, которое он выбрал, было одним из тех, которые славятся якобы великолепной кухней, а их владельцы – грубостью по отношению к клиентам. Тилли долго искала, где припарковать кемпер, но наконец она вернулась и предложила пойти в «Трастхаус-Форте»[54], мимо которого она только что проехала. Сандор даже слышать об этом не желал. Если бы это не было настолько вопреки его характеру и вообще маловероятно, я бы сказал, что он выделывается перед Тилли, пытаясь произвести на нее впечатление.

Хотя нам запрещалось пользовать телефоном, Сандор все равно прошел в кабинет, который оказался пустым, набрал номер этого многозвездочного ресторана и сказал, что ему нужен столик на троих к восьми вечера.

– Дама и два джентльмена, – сказал он и, когда на том конце провода попробовали возразить, думаю, там заявили, что не уверены, что могут забронировать для нас столик за столь короткий срок и тем более в субботу, добавил: – Естественно, вы нас примете – ведь вы для этого и созданы, верно?

Они согласились принять нас. Но сильнее всего Сандора обрадовало то, что ему удалось сделать звонок по телефону «Гостевого дома Линдси» и при этом не заплатить за него. Он курил сигарету через черепаховый мундштук, который, вероятно, вчера прихватил из дома Дианы. Мы должны пойти в паб, сказал он, в нашей комнате расслабиться невозможно. Лучшее, что произошло в этой заскорузлой стране – Сандор произнес именно это слово, «заскорузлая», кажется, я такого никогда не слышал, – лучшее, что произошло в нашей стране за долгие годы, это изменения в законодательстве, которые разрешают пабам работать днем. Тилли рассмеялась и сказала, что с этим нельзя не согласиться.

А они прекрасно ладят друг с другом, подумал я. Вы ожидали, что я буду ревновать, правда? Если я ревновал к Джанни Вьяни, которого никогда в жизни не видел, почему бы не ревновать к Тилли? Ну, я не ревновал, и, как потом выяснилось, ревновать мне не надо было. У меня в характере, думаю, есть романтическая черта, и я начал фантазировать, как Сандор и Тилли влюбляются друг в друга, и на этот раз для Тилли отношения становятся постоянными. Диане это не понравилось бы, но ей пришлось бы смириться, она должна понимать, что не всегда все будет так, как ей хочется. Я представлял, как в них разгорается взаимная страсть и каждый из них делится со мной, рассказывает о своем чувстве. Я бы давал им советы, превратился бы в своего рода адвоката, у меня это хорошо получилось бы, потому что я отлично знаю обоих. Диане пришлось бы купить им дом, коттедж, скажем, на это у нее денег хватило бы. Они пригласили бы меня жить с ними («если бы не ты, Джо, мы бы никогда не встретились, только благодаря тебе мы вместе»), и я был бы рад, если бы они позволили мне… гм, стать чем-то вроде слуги для них, чтобы они нуждались во мне, а я бы убирал, готовил и носил белье в прачечную. Готовить я не умею, но мог бы научиться.

Все эти мечты закончились ничем, причем очень быстро. Я и Тилли спускались по лестнице, направляясь в паб, тот, что по соседству, в здании с выцветшей надписью «Инд Куп» на стене. Сандор вернулся за сигаретами – он их забыл.

– Он не шутит? – прошептала мне Тилли.

Это рассердило меня. Я спросил, что она имеет в виду.

– Не знаю, я думала, он играет роль, или… знаешь ли, сгущает краски, или дурит меня, или еще что-нибудь. Ты хочешь сказать, что все это серьезно?

Я ничего не сказал. Я был уязвлен.

– Не обращай на него внимания, – сказала она. – Господи, Джо, я никак не могу привыкнуть к переменам в тебе. Ты так здорово выглядишь. Ты сейчас совершенно другой. Но ты все такой же, ты остался моим Джо.

Сандор нагнал нас, и мы вошли в паб. Мало кто подолгу сидит в пабе днем, тем более в таком, деревенском, что бы там ни говорили, когда обсуждали новый закон, так что мы оказались там одни. Сандор попросил бутылку шампанского. Когда его принесли, выяснилось, что оно испанское и не очень вкусное.

Тилли рассказывала, каково это – жить в Бельгии. Они стояли лагерем недалеко от городка под названием Монс – именно там один из предков Сандора заслужил крест Виктории во Второй мировой войне. Потом они переехали в Брюссель. Сандор имел какое-то отношение к нашему послу в Бельгии. Когда Тилли закончила, он рассказал нам о своей жизни в Кембридже и об одном знаменитом писателе, с которым там познакомился, о Болонском университете, а потом много говорил об истории искусств. Мне нечем было поддержать эстафету. Что такого я совершил в жизни, если не брать в расчет то, что меня забрали у родителей, что мне не повезло оказаться на попечении Мамы и Папы и что я допустил, чтобы меня упрятали в самый настоящий, если смотреть в корень, дурдом? Ну да, я встретил Сандора. Это важное событие, это лучшее из всего, что со мною случалось. Слушая его мелодичный голос, слушая, как он произносит длинные слова, рассказывая обо всем, что знает – о старых художниках, об архитектуре, об иностранных языках, – я чувствовал, что это производит неизгладимый эффект на Тилли. То, что она сказала мне на лестнице, – тогда она просто еще не знала его, а сейчас ее мнение о нем наверняка изменилось к лучшему.

Когда мы приступили ко второй бутылке, Сандор заговорил об обитателях Джаредз. Он рассказал всю сказку о Принцессе, о ее жизни и замужествах, рассказал так же, как рассказывал мне в первый раз. Только он не упомянул похищение и добавил кое-что новое, что Принцесса родилась в одном городке на побережье Саффолка и что ее родители переехали в Кембридж, когда она была ребенком. Когда Сандор рассказывал мне о ней в первый раз, он не говорил, что встретился с нею во время учебы в колледже в Кембридже – ну, не познакомился, а изредка видел ее. Она была на два года старше и к тому моменту уже стала знаменитой моделью, часто приезжала домой на выходные, чтобы навестить мать и отца.

Тилли знала о ней все, то есть она знала все, что сообщали общественности. Принцесса стала для нее идолом, таким же, каким становятся красивые знаменитые женщины для обычных девчонок, которые вырезают их фотографии из газет. Стала она для Тилли идолом и еще по одной причине, совершенно дикой. Они были полными ровесницами, Принцесса и Тилли. Однажды Тилли читала в журнале гороскоп, и там указывали даты рождения знаменитостей, в том числе и Нины Эбботт. Она была Скорпионом, как и Тилли, и они обе родились двадцать пятого октября.

Она пришла в восторг от того, что Принцесса, которую она когда-то обожала, живет поблизости, и у нее, кажется, сложилось впечатление, что Сандор знает ее лично. Ну, по сути, это так, естественно, ведь он провел с ней много времени, две или три недели, с тех пор, как ее похитили, и до момента, когда ее отправили домой на том поезде. Но он и раньше не упоминал об этом, и сейчас не сказал. Тилли все повторяла:

– Ой, мне так хотелось бы увидеться с ней!

Она, наверное, повторила это раза три или четыре, пока Сандор рассказывал о том, как два года назад Апсоланд купил Джаредз, какие меры предосторожности он предпринял и так далее. Неожиданно Сандору это надоело.

– Что ты строишь из себя дуру, повторяя одно и то же?.. Я не общаюсь с ними. У меня другие цели.

Тилли восприняла его отповедь безропотно, но я знал, что так будет не всегда. Она, в отличие от меня, не настолько терпелива. Тилли спросила у него, что он имеет в виду. Сандор отказался объяснять, и мы пошли обратно к гостевому дому. Готовясь к походу в ресторан с хозяином-грубияном, он снова надел костюм, а Тилли вернулась в кемпер и переоделась в бело-зеленое полосатое платье и белые блестящие туфли. Сандор вел машину, Тилли сидела рядом с ним, а я – на заднем сиденье. Он повез нас мимо Джаредз.

Естественно, мимолетный взгляд на усадьбу ничего не дает. Успеваешь увидеть только ворота, туннель со стенами и с деревьями, на которых уже распустилась листва. На поле напротив Джаредз скакала лошадь, мотая гривой. Было еще светло, солнце стояло высоко.

– Как бы я хотела увидеться с ней, – снова сказала Тилли, хотя должна была бы знать, что делать это не следует.

Сандор рассмеялся. Он рассказал ей о Гарнете, телохранителе, о собаках, о коллекции оружия.

– Но чего они боятся?

– Что их похитят, – сказал он.

Тилли пожелала знать все. Не упоминая о своем участии, он стал рассказывать ей с теми же подробностями, что и мне, и тут случилось нечто странное. Мы проехали через деревню и приблизились к тому месту, где дорога поднимается вверх. Там работал временный светофор и была открыта для проезда только одна полоса, правая. Когда мы подъехали, загорелся красный. Сандор чертыхнулся – он всегда чертыхался, если включался красный, когда он вел машину.

Машины, ждавшие зеленый на том конце участка, поехали по полосе, и первым оказался медный «Вольво» из Джаредз с Гарнетом за рулем. Рядом с ним сидела маленькая девочка с длинными светлыми волосами – я видел, как он встречал ее у школы.

– Смотри, Гарнет и его дочь, – сказал я. – Тилли, смотри.

– Где? – сказал Сандор. – Да где же? – И я понял, что он никогда не видел Гарнета.

– В «Вольво».

Гарнет ехал довольно медленно. Он посмотрел на нашу машину и отвел взгляд.

– Ну и громила, правда? – сказал Сандор. – Похож на кулачного бойца. – Почему-то он был очень доволен.

Грубиян в ресторане был с нами не груб. Мы без труда вычислили его, коротышку с огромным пузом в зеленом бархатном пиджаке с галстуком-бабочкой. В ресторане была женщина с компанией, и он страшно разозлился на нее, потому что она попросила принести ледяного хереса. Не знаю, что она хотела, чтобы он был из морозилки или чтобы в него бросили лед, но грубиян наотрез отказался нести его. Он спросил, кто она такая, полная невежда или приехала из жарких краев. Женщина, кажется, не обиделась. Если бы я был на месте кого-нибудь из мужчин в их компании, я бы врезал ему. Она производила впечатление милой, мягкой и чадолюбивой.

Затем хозяин налетел на мужчину, который курил сигарету. В ресторане не было никаких объявлений, запрещающих курить, но тут была, очевидно, зона для некурящих. Мы здесь долго не задержимся, подумал я и, отнесшись к этому довольно философски, стал прикидывать, куда бы мы могли пойти вместо этого ресторана. Я знал, что Сандор не выдержит без сигареты больше десяти минут, и ждал, когда он закурит и случится неизбежное. Но самое забавное было то, что Сандор не курил все то время, что мы сидели в ресторане, то есть целых два часа.

Я бы не сказал, что люблю готовые блюда, всякое там под соусом или под слоями чего-то, даже если это блюда так называемой «французской кухни». Тилли тоже их не любит. Думаю, они напоминают ей, как и мне, о том, чем нас кормили у Мамы и Папы, о «телеужинах»[55] и замороженных десертах. В этой еде такое количество соусов, что уже не видишь, что ешь. Я бы с удовольствием съел простой стейк, но там такое не подавали. Мы пили красное вино. Подошел грубиян и выбрал его за нас, и Сандор, вместо того чтобы спорить, сказал, что замечательно. Когда разлили вино, Тилли чокнулась с нами обоими и сказала:

– За преступление.

– Я не очень понимаю, о чем ты, – сказал Сандор.

– Вы ведь собираетесь похитить Нину Эбботт, верно?

Мы оба уставились на нее. Даже Сандор выглядел удивленным.

– Как ты узнала? – сказал я.

И тут я понял, что она ничего не знала. Она шутила. Большей дикости, большей глупости она сказать не могла. Сандор, не сводя с нее глаз, очень медленно сказал:

– Если бы я ответил: да, мы собираемся, как бы ты отреагировала, а, Тилли?

Он впервые назвал ее по имени, и впервые он включил меня в состав до такой степени, что произнес «мы». На меня снова нахлынуло то самое теплое удушье, правда, не такое сильное.

– Я бы сказала, что вы обкурились, – сказала она.

Мы принялись за еду. Сандор сказал:

– Между прочим, я абсолютно серьезно.

Она посмотрела на него. У нее на вилке было что-то наколото. И оно покачивалось на зубцах, балансировало.

– Не поверю.

– Почему? А вдруг я террорист? Террористы реальны, они действительно существуют. И почему не я, если это под силу любому?

Она пожала плечами. У нее на лице было озорное выражение.

– Почему не мы, если это под силу любому?

И тогда Сандор рассказал ей все, что мы уже сделали и что собирались сделать. Раз или два он бросал на меня взгляды, давая сигнал продолжить рассказ, так что я заполнял пробелы, потому что информацию, которая могла их заполнить, знал только я. Тилли залпом выпила свое вино, как будто это было бренди и как будто ей нужно было прийти в себя. Сандор рассказал ей о сделанных мною телефонных звонках. А потом он удивил меня – как всегда. Он сказал, что написал ей. Все эти письма, что он писал, были адресованы Принцессе.

– В каком смысле ты написал ей? – сказала Тилли. Она действительно может быть очень едкой. Это потому, что жизнь научила ее. – Известил о своих намерениях, как я понимаю?

– Не совсем. Скажем, она знает, что один раз так уже случилось, и ее предупредили, что это может повториться. Я предупредил ее, что это повторится.

– И это все, что вы сделали, – погуляли по полям да посмотрели на дом? Выяснили, что там собаки, ружья и охранная сигнализация? Проследили за ней и Гарнетом и при этом обнаружили себя? Позвонили Гарнету, предложили ему деньги, а когда он сказал «нет», отказались от этой идеи? Написали несколько писем, переехали, перекрасили машину, купили маскировку? И все?

В таком ракурсе действительно было немного. И выглядело незначительно. Я не мог избавиться от мысли, что все это из-за меня, что это я сделал так мало, а то, что сделал, сам же и испортил. Наверное, Сандор совершил ошибку, выбрав меня. Не знаю, что бы я сделал, если бы он обиделся на слова Тилли. Что вы делаете, когда один из двух самых дорогих вам людей обижает другого?

– Что вы думаете? – сказала она. – Что она выйдет и сама отдастся вам в руки? Скажет: «Вот деньги, я принесла их вам»? Сколько еще вы будете болтаться по окрестностям?

Сандора уже трясло от ярости.

– Заткнись, – сказал он. – Пошла ты!

Слава богу, их разделяет стол, так что он не может ударить ее, подумал я. Я продолжал так думать, когда принесли кофе и к нам подошел грубиян, чтобы узнать, понравилась ли нам еда. Сандор не удостоил его ответом. А Тилли посмотрела на него и сказала, что все было хорошо, что мы обязательно дали бы ему знать, если бы было плохо. Мне стало интересно, что будет дальше, но ничего не произошло. Ну, то есть с нами. Грубиян устремился к блаженного вида парочке, вероятно влюбленным, и набросился на девушку за то, что она пьет водку с перечной мятой.

– Это явно было ошибкой – рассказывать тебе, – сказал Сандор вибрирующим голосом. – Твой деструктивный критицизм на меня не действует. – Он вздохнул и холодно сказал: – Я надеюсь, что мы можем рассчитывать на твое умение хранить секреты.

– Конечно, можем, – сказал я.

У Тилли на лице было такое же выражение, как когда она спросила меня, не шутит ли Сандор. Потом она заулыбалась и покачала головой – так качают головой люди, когда им трудно поверить в услышанное. Сандор с… как бы это сказать… с ледяной меткостью бросил на тарелку, которую принес официант, карточку «Американ экспресс». Он смотрел перед собой, и я видел, что он чувствует себя оскорбленным. Принесли счет, и он его подписал. Тилли наклонилась к нему. Я решил, что она хочет дотронуться до его руки, но у нее были другие цели.

– Спасибо, Сандор, – сказала она. – Спасибо за угощение. Все было здорово, мне очень понравилось.

Он не ответил. Тилли пошла в туалет, и, пока ее не было, он со мной не разговаривал. Он стоял неподвижно, как статуя, и в то же время как нечто, готовое взорваться. Стоит прикоснуться к жизненно важной точке – и рванет. Когда он вот такой, я чувствую себя беспомощным, я чувствую себя абсолютно неадекватным.

Вернулась Тилли – она подкрасила губы и расчесала волосы. Они составляли красивую пару, только нельзя назвать людей парой, когда они не разговаривают друг с другом. Сандор бросил мне ключи от машины:

– Ты поведешь.

Я пытался вспомнить, когда он в последний раз называл меня «малыш Джо». Я понимал, почему он хочет, чтобы я вел машину. Чтобы не сидеть рядом с Тилли. Либо ему, либо ей придется сесть на заднее сиденье, и он позаботился о том, чтобы этим человеком стала она. Первые несколько миль она молчала. Молчали мы все. Пока мы были в ресторане, опустился туман – так всегда бывает в этой части мира, – и я то и дело проезжал через его белые клубы. Когда мы доехали до того участка, где дорога поднималась вверх, я едва не въехал в светофорный столб, прежде чем увидел, что горит красный.

Тилли заговорила, когда машина снова тронулась с места. Ее голос звучал возбужденно.

– Могу рассказать, как это сделать, – сказала она, – если вам интересно. Мне в голову неожиданно пришла одна идея. И способ несложный.

И опять Сандор ничего не сказал. Рискуя получить от него выговор – хотя он меня ни в чем не упрекнул, – я сказал:

– Что сделать?

– Похитить Нину Эбботт.

– Ясно, – сказал я. – И как?

– Забудьте о собаках, дуговых лампах и сигнализации. Забудьте об оружии. Здесь нет никакого риска. После первого этапа надо будет все продумать; я не представляю, что тут может пойти не так.

Сандор медленно обернулся и посмотрел на нее.

Глава 15

Вероятно, Апсоланд организовал поездку на стрельбище именно в тот день, потому что через несколько дней ему предстояло уехать. Эта короткая командировка в Соединенные Штаты была давно запланирована, он летел туда и обратно на «Конкорде». А пока он собирал (как про себя обрисовал его действия Пол) свою частную армию. Гарнет вполне допускал, что явная грубость в адрес работодателя сошла ему с рук только потому, что Апсоланд просто не мог обойтись без него в этот период. Во всяком случае, его можно было бы величать командиром полка Апсоланда.

Его солдатами были Коломбо и Мария, Тор и Один. В отсутствие Апсоланда днем ландшафтные дизайнеры были рядовыми добровольческого резерва, а на ночь, по высочайшему разрешению, в доме оставались Стэн и Дорин – они приезжали по вечерам. Все эти предосторожности Пол считал излишними, но уже не абсурдными.

Телефонные звонки больше не повторялись. Пол ожидал, что придет что-нибудь по почте, но ничего не присылали. Случайная встреча, если ее можно так назвать, в субботу вечером ничего не значила. Не каждый «Фиат», появляющийся на дороге, следит за ним. К тому же тем красным, что стоял на светофоре, управлял мужчина, которого он раньше не видел, а рядом сидела девушка, которую он раньше не видел. Может, на заднем сиденье кто-то и был, но он в этом не уверен.

Пол постепенно убеждался в том, что паранойей заразиться проще, чем насморком.

– Можно Стэн и Дорин привезут с собой Дебби, – сказала Джессика, – и она переночует в нашем доме?

– Думаю, можно. Если хочешь – ведь ей придется спать в твоей комнате.

Едва он это произнес, как тут же понял, что для ребенка такая перспектива только в радость. Джессика пришла в восторг, на ее личике опять появилось то самое выражение, как у ангелочка, созерцающего божественную красоту. По обыкновению всех детей – только потом они теряют эту милую привычку, – она сказала:

– Я люблю тебя, папочка, – села к нему на колени и обняла его за шею.

– Я тоже люблю тебя, Джесс, – сказал он, и ему тут же захотелось сказать эти слова взрослой женщине. Интересно, спросил он себя, произнесет ли их когда-либо снова. Иногда Полу казалось, что он должен сказать их Нине, – «я люблю тебя», – независимо от последствий, даже если бы они вызвали отвращение или гнев.

На прошлой неделе, когда он вез ее в Ипсвич, она сидела на переднем сиденье рядом с ним, но практически не разговаривала. Близость предыдущей недели, задушевность разговора, как между давними друзьями, исчезли. Нина никак не объяснила цель своей поездки. За первые десять миль она всего-то и сказала, что рада снова видеть солнце. Они подъезжали к повороту на Оруэлл-Бридж, и Пол услышал, что она вздохнула так же тяжело, как бросивший курить курильщик, унюхавший сигаретный дым. Он стал ждать, когда она выдохнет. Ждал он долго. Когда Нина нарушила молчание, то заговорила как бы с середины, словно уже многое было сказано:

– Пол, я так испугалась… Это продолжается много лет. Видите ли, я понимаю, что в некотором смысле это моя вина, я сама навлекла на себя беду. Мне следовало бы быть осторожней, предусмотрительней – хотя вряд ли это что-либо изменило бы в конечном итоге.

– Вы в том смысле, что ездили на машине одна?

Теперь он верил. После второго телефонного звонка ему уже не составляло труда поверить.

Гарнет почувствовал, как она пожала плечами.

– Я бы рада рассказать вам все, но не могу, не могу произносить слова. Я даже Ральфу не могу рассказать. Он говорит: «Не думай об этом, я позабочусь о тебе». Зачем говорить, что не надо думать? Какой в этом смысл? Ведь человек не хочет думать, а думает. Любой перестал бы, если б мог.

Кэтрин часто так говорила: «Не думай об этом», когда его бросало в дрожь при мысли, что придется еще тридцать лет проработать учителем, когда он переживал из-за того, что они живут в таком районе. Нина вернулась к тому месту, откуда начала:

– Я так испугалась и едва… ну, едва не сошла с ума. Я думала, что теряю рассудок, я была готова пообещать что угодно, сделать что угодно. Сомневаюсь, что он был заметен, мой страх. Когда человек боится, он может дойти до точки, когда ради спасения нужно спрятать этот страх, и спрячет его. И будет делать то, что чуждо его натуре, вещи, которые до этого оттолкнули бы его, и все потому, что инстинкт самосохранения сильнее других. Секс, голод – они гораздо слабее. И человек будет говорить что угодно… Ох, что же я несла! – Она замолчала. Пол продолжал вести машину, но при этом затаил дыхание. – Что они со мной вытворяли… А, это неважно, могло быть и хуже. Отпустив меня, они посадили меня на поезд. Не знаю где, где-то между Римом и Флоренцией, на местную электричку, которая останавливалась на каждой станции. Один из них сел в поезд вместе со мной и проехал почти до самого конца. Он сошел за одну остановку до Руфины и перед этим снял с меня темные очки, которые они закрепили на затылке скотчем, и шарф, который они повязали мне на голову, а потом… он поцеловал меня и сказал: «Мы снова встретимся. Очень скоро».

Я ехала в первом классе, только в итальянских поездах классы не отделены друг от друга. Это своего рода секция, более комфортабельная, чем остальная часть вагона. Я была одна. После того как он сошел, мне стало плохо. В том смысле, что меня вырвало. Меня все тошнило и тошнило. Прямо на пол. Это был ужас. А потом мы прибыли в Руфину, и там был Барни, мой муж, которого они постоянно называли Принцем, хотя он был никакой не принц, ну, в том смысле, что мы понимаем под словом «принц».

Пол заехал на многоэтажный паркинг. Он не любил такие парковки, потому что считал, что они могут усилить страхи, мучающие таких нервных людей, как Нина, и сейчас его нелюбовь к ним, естественно, переросла в отвращение, потому что он знал: ее страхи оправданы. Если раньше Гарнет отмахивался от тревоги, называя ее нелепой, то сейчас испытывал настоящее беспокойство на погруженных в полумрак этажах с низкими потолками, подпертыми колоннами, с длинными рядами машин и с большим количеством мест, где можно легко спрятаться. Но деваться было некуда, на улице свободного места не нашлось. Он припарковал машину поближе к лифтам.

Она повернулась к нему, смотрела на него. «Если Нина расплачется, – подумал Пол, – а она, если судить по ее виду, действительно вот-вот расплачется, я обниму ее – разве я могу поступить иначе?»

Он заговорил – ради того, чтобы помешать себе прикоснуться к ней:

– Что он имел в виду под тем, что вы снова встретитесь и что скоро?

– Не знаю, – сказала она, но что-то в ее лице подсказало ему, что она знает.

Миссис Апсоланд открыла дверцу и вылезла. Впервые она не дождалась, когда дверцу откроет Пол. Он вместе с ней вошел в лифт, и они спустились вниз, молча. Она собиралась кое-что купить в универмаге. На ней была бледно-желтая льняная юбка и шелковая кофта цвета самых светлых прядей ее волос. Они долго ходили по торговому центру, прежде чем купили то, что ей было нужно, – колготки от Диора и особый крем для рук. Цена крема изумила Гарнета. Им пришлось пройти по запруженной пешеходами и машинами улице, чтобы добраться до парковки. Он бы не притронулся к ней без ее разрешения, несмотря на мечты о поцелуях сквозь слезы, но на краю тротуара она сама взяла его за руку – положила свою маленькую белую ручку к нему на согнутый локоть – и сказала:

– Ну, а теперь побежали!

Это был первый контакт. По какой-то причине они не обменялись рукопожатием при знакомстве. В лифте они стояли вплотную друг к другу, а когда в полумраке шли к машине, Нина опять взяла его под руку. Она села в машину и открыто улыбнулась ему:

– Вы так добры ко мне, Пол.

На этот раз он не стал ничего говорить насчет того, что он всего лишь водитель, что это его работа. Они съезжали с центральных улиц, поворачивали на окраины, когда она снова заговорила:

– Он оставил меня в покое на три года, больше чем на три. До этого были письма. Мир не настолько велик, чтобы спрятаться, – не весь мир, Австралия, Америка, вся Европа… Иногда я думала, что если бы я улетела на Луну, то и там не оказалась бы достаточно далеко.

– Вам снова угрожали, что похитят вас?

Пол подумал, что она кивнула, хотя он этого не видел. В этих узких проулках нужно постоянно следить за дорогой.

– А потом письма перестали приходить. Но пять месяцев назад все началось снова. В декабре. Последнее письмо я получила на прошлой неделе.

* * *

Он перестал видеть в ней нечто недосягаемое, свою недостижимую госпожу, и принялся мысленно передвигать себя и ее, словно фигуры на шахматной доске, в положение возможного взаимодействия. Идея рассказать ей о своих чувствах, поухаживать за нею уже не выглядела абсурдной. Пусть эта идея и глупая, но не невозможная. О том, что будет потом, Гарнет практически не думал. Он всячески избегал этого «потом» в вопросах, касающихся решений (даже если это был, например, исключительно его отъезд), финансовых аспектов, заранее построенных планов и интересов других людей.

Апсоланд уехал в Хитроу, сам сев за руль «Ягуара». Так как он уезжал рано утром, прошлым вечером вынуждены были приехать Стэн и Дорин. Марии, которая плохо говорила по-английски, каким-то образом удалось сообщить Полу, что она приготовила для них спальню в пристройке, где жили они с Коломбо, в том крыле дома, которое практически примыкало к конюшне и коттеджу Гарнета. Собственная инициатива Марии, подумал Пол, или, что более вероятно, приказ Апсоланда. Стэн с женой делают хозяину одолжение и при этом наверняка испытывают большие неудобства, но все равно не тянут на нечто большее, чем «крыло для слуг», хотя в доме как минимум четыре гостевых спальни.

Все это и вытекающие отсюда вопросы беспокоили его. Не потому ли, что само собой напрашивался вывод: если Нина смотрит на Стэна как на слугу, не будет ли она смотреть на него точно так же? Она говорила, что Пол образован лучше, чем она или ее муж. Это так – но меняет ли это что-либо? Только деньги, с горечью думал Гарнет, могут что-то изменить.

Все встали рано. Ничто не могло бы обозначить положение Апсоланда как хозяина яснее, чем это единое стремление всех обитателей дома бодрствовать, чтобы проводить его. Нет, никто не выстаивался в линеечку на крыльце или во дворе, но Пол сам, без приказа, подал машину, а Коломбо ждал с двумя чемоданами. Один был полон документов; Апсоланд сам поспешил сообщить об этом, чтобы они не сочли его самовлюбленным и не подумали, что он берет в короткую командировку столько одежды.

Нина стояла у окна гостиной и помахала, когда машина тронулась с места. Она улыбнулась Полу, задержалась у окна чуть дольше, кажется, в надежде, что он подойдет к окну и заговорит с нею. Гарнет поборол искушение – он увидится с нею позже, когда повезет в Бери. А пока он отвез Джессику в школу, погулял с Тором и Одином сначала в парке, потом на пустоши. Солнце грело, воздух был нежен, в лесу почва приобрела цвет залитого солнцем моря, хотя на прошлой неделе все еще было бледно-зеленым. Расцвели колокольчики. Их запах был слаще, чем у гиацинтов, и менее навязчивый. В такое утро, как это, трудно было смириться с мыслью, что в мире существуют бессердечие и жестокость, что невинные продолжают страдать и что кто-то желает зла Нине и хочет использовать ее в своих низких целях.

Пол позвонил ей, что уже вошло в обычай, и предупредил, что подаст машину через пять минут. Она сказала:

– Послушайте, у меня есть идея. Я не хочу говорить по телефону, ну, вы понимаете почему. Расскажу через пять минут.

Он не понимал. Сердце тяжело забухало в груди. Ее голос звучал… почти весело. Испуганная девочка, которая говорила, что на земле нет такого места, где можно было бы спрятаться, исчезла. Пол никогда не видел ее беззаботной, не слышал в ее голосе этих вот восторженных ноток. Трудно было не связать это новое, радостное настроение с отъездом Апсоланда. Парадная дверь открылась до того, как машина остановилась. Нина была в бледно-голубом хлопчатобумажном платье и сандалиях. Она выглядела очень молоденькой.

– Я вот что хотела сказать: давайте вместе пообедаем? В каком-нибудь уютном заведении. Где можно посидеть у реки. Я могу назвать много таких мест. Давайте, а, Пол?

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

– У меня сегодня только стрижка, много времени это не займет. Думаю, вы разочарованы, что я не езжу к модному парикмахеру в Лондон, но, ох, это так утомительно! – Она запрыгнула в машину так же легко и живо, как Джессика, и повернулась к нему: – Надеюсь, вам не будет скучно, а? Я просто подумала, что вам может понравиться эта идея. В том смысле, что ради разнообразия. Я не могла говорить об этом по телефону. Не хотела, чтобы услышал Коломбо.

По дороге домой ее настроение изменилось. На нее постепенно наваливалась меланхолия. Во время обеда, именно в таком месте, как она и описывала, со столиками на террасе на берегу реки возле каменного моста, Нина была оживленной, радушной и непосредственной. Она попросила его рассказать о себе, но Гарнет не мог перейти на серьезный тон, сидя за этим столиком под ветками ивы, которые приглушали яркий свет солнца. Пока говорил, он все время думал о том, чтобы сделать своего рода заявление, выбрать для этого подходящий момент. Но момент все не наступал.

Один раз, когда он с некоторой печалью рассказывал о своей неудачной жизни, о необходимости начать с нуля, Нина на секунду или две накрыла его руку своею. Это было очень мимолетное прикосновение. Она вытянула руку, как будто хотела что-то взять на столе – может, розу, которая выпала из вазы. Но роза так и осталась лежать. Ее пальцы легли на его руку, и его кожа отреагировала на ее прикосновение, как на ожог чем-то раскаленным или ледяным. Однако он ничего не сказал.

В машине миссис Апсоланд больше не улыбалась. И почти не разговаривала. Пол открыл дверцу, и она устало выбралась наружу, неуклюже, как старуха, которая не может обойтись без чьей-то помощи или клюки. Он подал ей руку, но она на нее не оперлась. Но на ступеньках женщина обернулась:

– Зайдите в дом на минутку. Вам же еще рано ехать за Джессикой, да?

– У меня есть еще десять минут, – сказал он и последовал за ней.

– Подождите, – сказала Нина. – Подождите здесь. – Ее тон был не столько категоричным, сколько властным.

Он стоял в малой гостиной, на середине китайского ковра, голубого со светло-бежевым, и смотрел в высокое окно на парк. Вид парка нервировал Гарнета, потому что он олицетворял то, что у нее есть и чего у него нет. Нина вернулась в комнату с маленькой картонной коробочкой в руках. Сняв крышку, протянула ему коробку.

Внутри лежал ноготь и с десяток обрезков, покрашенных бледно-золотым лаком. Верхушка у ногтя была грубо срезана, у обрезков край был неровным, как будто его срезали кухонными ножницами или даже ножом.

– Это ваши ногти?

– Обрезки. – Ее рефлекторно передернуло. – А ноготь… не знаю, откуда он, но догадываюсь. Один из них был студентом-медиком. Думаю, сейчас он уже врач. Чудовищно!

Нина заплакала, склонив голову, плакала, не вытирая слезы. От каждого всхлипывания ее тело сотрясалось. Пол поставил коробку на стул и обнял ее. Настало время сказать это – но он ничего не сказал. Просто прижимал ее к себе, и она казалась ему хрупкой, и маленькой, и теплой. Так как Нина была невысокой, он поддался вполне естественному чувству поцеловать ее в макушку. Она оставалась в его объятиях всего несколько секунд, затем высвободилась и с величайшим самообладанием сказала:

– Со мною все в порядке.

– Выбросьте все это, – сказал он. – Вы должны это выбросить. Так будет правильно.

– Вы правы. Выброшу. Обязательно выброшу. Ногти все равно мертвые, правда? Они мертвые уже тогда, когда растут на наших пальцах.

Гарнет поймал себя на том, что кивает, и сказал единственное, что ему пришло в голову:

– Я должен ехать за Джессикой.

– Да, конечно.

Гарнет сам не помнил, как вышел из комнаты, из дома и оказался в машине. Он даже не сразу заметил Джессику, когда она вместе с Гарриет и Дебби спустилась с крыльца и пошла по дорожке. Он просто видел перед собой трех девочек, и внутренний голос говорил ему, что одна из них значит для него больше, чем остальные. Он был оглушен, ошеломлен, он приходил в себя после контузии. Близость Нины пробудила в нем сильнейшие эмоции, которые высветили его и ее, а остальной мир оставили в полумраке. Ему нужно выбираться оттуда. Первым делом нужно вспомнить, что он встречает не только Джессику, но и Дебби. Дебби поживет у них. И, кажется, хотя он забыл об этом точно так же, как сегодня забыл обо всем, он еще пообещал отвезти домой Гарриет.

Дом последней буквально кишел щенками. А фактически их было пять. Естественно, девочки задержались, чтобы поиграть со щенками, а Пол и мама Гарриет тем временем выпили чаю. Дебби пришлось отругать за грубое обращение с маленькими, толстыми, пузатыми кутятами, а вот Джессику, как обнаружил Пол, предупреждать об осторожности не понадобилось – она держала понравившегося ей щенка со всей возможной нежностью. «Я не должен пренебрегать ею, – подумал он, – мне нельзя допустить, чтобы что-то отвлекло меня от нее».

Чего он ожидал по приезде домой? Что Нина встретит его на крыльце? Естественно, ее там не было. Пол вспомнил, как она говорила ему, что ждет гостей, тех самых друзей из Олдборо, – они помогут ей скоротать вечер. Первый настоящий укол ревности он ощутил, когда думал об этих друзьях, которых пригласили вместо него. А она могла бы позвать его… В голове на мгновение мелькнула здравая мысль, что она не могла этого сделать, когда в доме находятся Стэн и Дорин.

И с этими двумя, с родителями Дебби, коротать вечер придется ему. Они – милые люди, и это меньшее, что он может для них сделать, если вспомнить, сколько раз Джессика гостила у них. Так получилось, что он был во дворе, провожал ландшафтных дизайнеров, когда приехали эти самые люди из Олдборо. Нина вышла им навстречу, и Пол поспешно отвернулся, чтобы она не увидела, что он наблюдает. Через десять минут после того, как Стэн и Дорин вернулись в свою комнату в пристройке, люди из Олдборо уехали. Пол был в доме, но к тому моменту уже стемнело, и весь коттедж залило ослепительным белым светом, когда машина попала в зону действия инфракрасных датчиков.

После их отъезда все вокруг опять погрузилось в темноту и тишину. А тучи, которые собрались за вечер, закрыли луну. Гарнет вышел наружу, прошел через арку к парадному фасаду дома. Света не было ни в одном помещении. Нина, вероятно, легла спать сразу после отъезда гостей. Вот нелепость – он даже не знает, где окна ее комнаты. А у них раздельные спальни, у нее и Апсоланда? Пол запретил себе строить предположения. Свет горел только в пристройке. Наверное, в комнате Стэна и Дорин или у Коломбо и Марии. Он некоторое время постоял, вслушиваясь в мирную, спокойную, бархатистую и довольно теплую тишину. Когда ее нарушил отдаленный крик совы, вернулся в дом и лег спать.

Глава 16

Джессика бурчала, недовольная тем, что нужно расчесывать волосы; она ныла, точнее и не скажешь, и двигала рукой чисто механически и практически без результата.

– А вот Дебби не надо. Почему я должна?

Внешность Дебби говорила сама за себя. Ее рыжие волосы были подстрижены почти так же коротко, как у Пола.

– Ты сама говорила, что хочешь длинные волосы, – сказал Гарнет. – Придется что-то делать с колтунами. Подстригись, если длинные тебе не нравятся. Я не против, могу сам их подстричь, если хочешь.

– Я хочу, чтобы они были длинные и никогда не путались.

Пол рассмеялся.

– Ну, у тебя и запросы… Тебе подавай вишни без косточек и розы без шипов.

– А такое бывает, – сказала Дебби. – Розы без шипов. У нас такая растет в саду.

– Ладно, сдаюсь. Пошли, иначе опоздаешь.

Он отвез их в школу на «Вольво». Это был день Кембриджа. Из-за того, что рассказала Нина, и из-за телефонных звонков он ожидал увидеть серый «Фиат», преследующий их, но дорога позади была пуста на всем протяжении до Бери. Сегодня женщина надела бледно-абрикосовый льняной костюм с черно-белой блузкой и очень блестящие черные туфли на высоком каблуке. В этом наряде она казалась далекой. Нина ни словом не обмолвилась о том, что вчера произошло в гостиной. Она обладала удивительным даром хранить спокойное молчание и при этом не выглядеть высокомерной или холодной. Позади было уже много миль, а они так и не обменялись ни единым словом. Когда они выехали на А45, Нина с беспечным видом сообщила, что вечером звонил муж сказать, что он благополучно приземлился. Что до нее, то она не любит летать и надеется, что ей больше никогда не придется сесть в самолет.

На обратном пути их беседа протекала в том же духе. Она вкратце рассказала о друзьях, приезжавших к ней прошлым вечером. Сплошная скука, думал Гарнет; все это интересно лишь тем, кто знает этих людей близко. Ему было абсолютно ясно: вчера сказав – и сделав – слишком много, Нина сейчас полна сожалений. Она закрывает калитку в стене, разделяющей их, калитку, которую вчера она с таким великодушием открыла.

Когда они расставались у парадной двери, она всего-то и сказала, что «спасибо, Пол», хотя взгляд, брошенный ею напоследок, озадачил его. В нем было не радушие, а какая-то острая тоска, возможно, что-то вроде мольбы.

Дорин уже встретила девочек, и они пешком дошли от школы. Пол испытал угрызения совести, когда увидел, какой уставшей выглядит Джессика после долгого учебного дня. Он решительно запретил себе думать о Нине и с такой одержимостью размышлять над ситуацией, но это оказалось слишком сложной задачей. Вполне может случиться, что ему придется уехать. Если ему суждено превратиться во влюбленного, лишенного надежды на взаимность и живущего, образно выражаясь, у нее под дверью, если ничто не сможет утешить его и избавить от этой одержимости, единственным выходом будет отъезд. И если Джессике снова придется переезжать, снова привыкать к школе и расставаться с подругами – что ж, так тому и быть.

Вечером, когда они ужинали, зазвонил телефон. Пол уже отнес грязные тарелки на кухню и сейчас был занят делом, которое до сих пор считал трудным и опасным: вынимал из духовки яблочный пирог, приготовленный из замороженного полуфабриката, и перекладывал его на блюдо. Обычно он или обжигал пальцы, или пирог разваливался. На звонок ответила Джессика; Гарнет услышал, как она четко называет номер, но был уверен, что звонят ему. Она была еще слишком мала, чтобы перезваниваться с подругами. Однако, когда он вернулся в комнату, трубка уже лежала на месте, а Джессика спокойно обсуждала с Дебби преимущества кошек и собак в качестве домашних животных.

– Кто это был, Джесс?

– Тетя.

Он сразу подумал о Нине, но нет…

– Она назвала себя? Почему ты мне не сказала?

– Она сказала, что она жена твоего друга Ричарда. – Сейчас Джессика говорила с тем преувеличенным терпением, которое так характерно для ребенка, когда он сталкивается с непониманием приставучего взрослого. На то, как ее слова подействовали на отца, внимания она не обратила. Возможно, даже ничего и не заметила. – Она сказала: «Это Джессика?», а я сказала: «Да», и она сказала: «А меня зовут Энн, я жена Ричарда». Я не знала, что сказать, поэтому ничего не сказала, а она сказала: «Не трудись звать своего папу, думаю, он занят». Ой, а она назвала меня «дорогая». Я сказала, что не буду звать тебя, если она не против, и она сказала: «Скажи ему, что я еще раз позвоню или Ричард позвонит, и передай ему привет».

Пол страшно разволновался; он подозревал, что Джессика действительно не заметила, какой эффект произвели на него ее слова, и не хотел показывать, что этот звонок встревожил его. Непослушными губами он ровным голосом произнес:

– Энн, да. Ах да.

– Она еще раз позвонит, папа.

Эта женщина – одна из них? Вероятно, да, решил Пол. Наверняка она как-то связана с тем парнем, которого он видел за рулем серого «Фиата». С другой стороны, у него нет никаких оснований думать, что тот звонок, когда ему предлагали деньги, имеет какое-то отношение к мужчине, который назвался Ричардом. И, следовательно, с этой женщиной по имени Энн. Разве так уж мала вероятность, что Ричард и Энн – обычные законопослушные граждане, с которыми он был знаком в далеком прошлом и о которых почему-то забыл?

Связь между Ричардом и тем, кто звонил, существует только в его воображении. Такая направленность размышлений принесла непередаваемое облегчение. Он даже стал думать, а не было ли у Кэтрин близкой подруги по имени Энн.

Спустя какое-то время телефон зазвонил снова. Так как было уже без десяти одиннадцать и время, когда могли звонить друзья, давно прошло, Пол сразу подумал о том типе, который предлагал ему двести тысяч фунтов. Но когда взял трубку, он услышал то чередование гудков, которое говорило, что звонят с таксофона. Гудки длились тридцать секунд, и он повесил трубку. Напрашивался самый разумный вывод: ошиблись номером.

Опять ночь была безлунной, и небо казалось даже темнее, чем вчера. Гарнет вышел во двор. Света не было ни в доме, ни в пристройке. Возможно, потому, что его мучили угрызения совести из-за Джессики, потому, что он чувствовал, что в последнее время он не ставит ее на первое место, Пол заглянул в комнату девочек, прежде чем лечь спать. Вчера они хихикали и болтали почти до полуночи, может, и позже – он не знает, потому что сам заснул, но сейчас они спали, так как уже успели привыкнуть к обществу друг друга и к тому же устали.

С них сползли одеяла, и каждая спала в ворохе игрушек, книг и одежды – Дебби на животе, Джессика в нелепо-развязной, непристойной позе с раздвинутыми ногами, одна рука закинута за голову, другая свешивается, золотистые волосы разметаны по подушке. Пол перекатил ее на бок, прикрыл обеих. Плеер все еще был включен. Он выключил его, прошел в свою комнату и сразу заснул.

Его комната располагалась в задней части дома, на той стороне, что выходила на лужайку за стеной ограждения, так что телефон разбудил его до того, как он увидел свет. На мгновение, пока Пол лениво выплывал из сна, его охватило желание не отвечать на звонок. Но он спустился вниз и на повороте лестницы увидел ослепительно-белое свечение, которое вливалось в окна. Оставшееся расстояние до аппарата он пробежал. Звонил Стэн.

– Пол? Мы так и не договорились, ну, в смысле, что делать, если что-то случится. Извини, если разбудил тебя. Может, ничего и не случилось… Но вспыхнул свет, и мне кажется, что я кого-то видел. Ну, нет, не так: я точно кого-то видел.

– Иду. Только оденусь.

Он тут же подумал о двух телефонных звонках: одном – от женщины, назвавшейся Энн, другом – так и не состоявшемся. Возможно, это было простым совпадением – что звонили за несколько часов до появления незваного гостя. Свет будет гореть пять минут после срабатывания. Пол надел джинсы и свитер. Ружье – Апсоланд настоял, чтобы Пол хранил его в коттедже, – стояло у задней стенки гардероба. Поколебавшись, он достал его и высыпал в карман горсть патронов. У лестницы взял фонарь со столика.

Стэн стоял возле задней двери вместе с Коломбо. Он говорил шепотом:

– Меня разбудил свет. В нашей комнате стало светло, как днем. Я выглянул и увидел человека в парке, мужчину, он бежал. Выбежал через калитку на Кремневой аллее.

Коломбо смотрел на ружье у Гарнета под мышкой. Пол спросил:

– Миссис Апсоланд проснулась?

– Нет, насколько я знаю.

– Она пьет таблетки для сна, – сказал Коломбо.

Вот как? А откуда он узнал? Через свою жену, решил Пол. Мария убирала спальню, вероятно, заглянула в шкафчик в ванной. Пока они стояли, свет погас. Наверняка его можно было включить вручную, но Гарнет не знал как. Он прошел через арку – Стэн и Коломбо следовали за ним – и пересек зону действия датчика. Свет вспыхнул.

Парк залило сиянием, как при самой яркой луне. Свет посеребрил землю, теперь она казалась подернутой ледком. Все вокруг, несмотря на теплую и безветренную погоду, выглядело по-зимнему холодным. Тени огромных деревьев напоминали черные картины с причудливыми очертаниями на серебристо-белом фоне. От этого света сияло даже небо, оно превратилось в гигантский жемчужный купол. Коломбо куда-то ушел. Пол и Стэн стояли в зоне срабатывания датчика, чтобы свет не погас.

– В какую сторону он побежал?

– В лес. – Стэн указал вправо, где лес образовывал своего рода язык, который вплотную подходил к пограничной живой изгороди. – Они называют его Волчий лес, верно?

Пол не знал, он вообще никогда не слышал, чтобы его как-то называли. Этот язык на манер подковы обтекала пустошь, и именно там он вчера гулял с собаками, любуясь колокольчиками. Гарнет повернулся к дому, гадая, разбудил свет Нину или нет, и из арки появились две немецкие овчарки – их на сворке вел Коломбо.

– Я спущу их?

– Никаких возражений, – сказал Пол. – Трудно сказать, будет ли от них какая-то польза, но вреда они не принесут.

Вместо того чтобы ринуться к Волчьему лесу, Тор и Один принялись резвиться вокруг троих мужчин, Тор даже принес Полу палку, чтобы тот ее бросил.

– Наверное, одному из нас придется осмотреть лес, – сказал Пол. – Пойду я, если хотите, у меня есть ружье.

– Мы все идем, – сказал Коломбо.

– Ну, едва ли. Если он выманит нас троих, то его сообщникам откроется путь к дому, вы согласны?

Коломбо пожал плечами, он явно был разочарован. Они со Стэном вернулись к арке, во двор. Подозвав собак, Пол пошел через парк. Свет все горел. Коломбо, должно быть, что-то сделал, чтобы тот горел постоянно. Даже освещенный лес на расстоянии выглядел темным и непроходимым.

В изгороди не было калитки, только брешь, и, судя по ее виду, в недавнем прошлом ею часто пользовались. Пол прошел через брешь, собаки за ним. Островки колокольчиков засеребрились, когда он включил фонарь, а пахли цветы сильнее, чем днем. В лесу было тихо – ни шороха, ни хруста, ни птичьих криков. Гарнет увидел первый силок, едва сделав шаг или два в заросли леса: один конец бечевки был привязан к корню дерева, на другом была петля, и внутри петли, которая затягивалась, если ее потянуть, разбросано зерно.

Пол отвязал силок и положил в карман. Затем с помощью фонаря нашел еще три силка и обезвредил их все. Он не знал, кому принадлежат фазаны – наверное, Апсоланду, – но ненавидел эти противозаконные и неправомерные в период между охотничьими сезонами способы ловли птиц, при которых они сами себя душат. Тор и Один внимательно обнюхивали все вокруг. Вероятно, учуяли злоумышленника – кто их знает? Пол позвал их и вернулся через брешь в парк.

Свет выключился за мгновение до того, как он ступил на гравий. Датчики снова отреагировали. Неожиданный мрак, тут же сменившийся ярким светом, вероятно, испугал Тора, и тот глухо заворчал, а потом откинул голову и завыл по-волчьи. Пол пытался утихомирить его, прицепил поводок к ошейнику, погладил по голове и тихо заговорил с ним. А Один, заревновав, протиснулся к Полу и стал подпрыгивать, пытаясь лизнуть его. Наконец, Гарнету удалось успокоить обоих, взять их на поводки и довести через арку до задней двери дома.

Дверь была не заперта, но вокруг никого не было. Стэн и Коломбо, очевидно, отправились спать. Вот она, хваленая система безопасности… Если бы человек, который, как Пол теперь знал, был браконьером, на самом деле оказался одним из похитителей и выполнял роль приманки, его сообщники запросто могли бы попасть в дом. Как, например, Стэн из своей пристройки может на слух различить, кто вошел через заднюю дверь и прошел на кухню – Пол или злоумышленник?

У Тора и Одина имелась собственная комната – помещение, где когда-то была судомойня или кладовая, с двумя деревянными лежаками, похожими на большие ящики от комода, и с миской воды на полу. Гарнет запер их, подошел к двери, которая вела в холл, и прислушался. Дверь была открыта, в коридоре за ней и в широком холле было темно, как в пещере.

Ни звука. Никто не слышал, как он вошел, или, если слышал, не усомнился в том, что вошел он. Пол понял, что присутствие в доме Стэна и Дорин абсолютно бесполезно, и начал злиться. Что сделать, чтобы заставить их спуститься? Пальнуть из ружья? Заорать? Он прошел по коридору в холл, его глаза быстро привыкли к темноте. Тут и там поблескивало стекло и серебро – лучик света обязательно найдется. У подножия лестницы Гарнет остановился. Теперь он кое-что услышал. Не как Стэн или Коломбо готовятся к решительным действиям, а скулеж, тихий стон – так может плакать испуганный ребенок.

Он сразу все понял. Они не предположили, даже если слышали, что вошел кто-то еще, кроме него, а вот она предположила. Она услышала его нарочито осторожные шаги, почувствовала его нежелание обнаруживать себя, испугалась темноты.

Он взбежал по лестнице, крича:

– Нина, Нина, это я, это всего лишь я!

Ее спальней оказалась та, что располагалась над портиком и имела два центральных окна. Женщина вышла босиком, в белом махровом халате. На щеках блестели слезы, глаза расширились от ужаса. Свет из комнаты освещал холл верхнего этажа.

Она сказала:

– Пол, о Пол, – бросилась в его объятия, прижалась к нему.

– Прости, – сказал он, – прости.

– Я так испугалась… думала, умру от страха. Я думала, это они… Мне лучше умереть, чем попасть к ним.

– Коломбо сказал, что ты приняла снотворное, и мы решили, что ты спишь.

– Я ничего не принимала. Я чувствовала себя счастливой, поэтому и не приняла. Меня разбудил лай собаки, включился свет, а когда они ушли, я услышала, как ты вошел, только я не знала…

– Это я. Здесь больше никого нет. Все в порядке, все в порядке.

Он проводил ее в спальню. Комната оставила у него впечатление чрезмерности: белый, розовый, золотой – все было вполне предсказуемо. На двух окнах висели лишь гардины из плотного кружева. Она прижималась к нему, обеими руками держала его руку.

– Раньше такого не случалось, ни разу. Чтобы этот свет включался по ночам…

– Это был браконьер, ставил силки в лесу.

– Откуда ты знаешь? Как ты можешь быть уверен?

– Я видел силки, Нина. Я взял собак и пошел в лес, увидел силки и снял их.

– Их могли поставить там когда угодно. Их могли поставить днем. – В ее словах был резон, но Гарнет в этом сомневался. – Он сказал, что придет за мной, он написал в письме, что придет. Ты не оставишь меня, Пол, а? Ты останешься со мной?

О чем она просит?

Нина взяла его за плечи и, глядя на него, приблизила свое лицо почти вплотную к нему. Его пронзило сознание, что под халатом она голая.

– Если хочешь, я останусь в доме. – Его голос прозвучал натянуто, холодно, потому что сказать ему хотелось совсем другое: «Я люблю тебя, я останусь с тобой навсегда».

– Останься со мною здесь.

Его сейчас начнет трясти.

– Оденься, и давай спустимся вниз. Я сварю тебе кофе.

Он увидел, как на ее губах зарождается улыбка и поднимается к глазам.

Пять минут назад казалось, что она больше никогда не будет улыбаться.

– Не глупи, Пол. Ты знаешь, о чем я говорю. Я приглашаю тебя остаться со мной здесь – именно здесь!

И тогда Гарнет понял.

– Я влюбился в тебя. – Наконец-то он сказал это.

Нина, кажется, не удивилась. В своих грезах он представлял, как она изумится, но изумления не увидел.

– Знаю, – сказала она. – Конечно, я знаю, и я этому очень рада!

Глава 17

Было начало пятого. Пол поспал, наверное, часа два. Его разбудило пение черного дрозда, а может, свет зарождающегося дня, мягкий, нежный, но более насыщенный, чем от тех дуговых ламп, – он пробрался сквозь густые складки кружевных гардин, которые едва заметно колыхались на ветерке, дувшем в приоткрытое окно. Нина крепко спала, ее лицо было спокойным, почти серьезным. Одна рука лежала ладонью вверх на подушке, как будто выползла из-под щеки. Пол разглядел крохотную родинку на скуле – он раньше не замечал ее, – розовую дырочку, в которую вдевались серьги, седые волосы в прядях всех оттенков светлого, более жесткие и неровные, чем остальные. Он поцеловал ее в щеку, потом еще раз, едва касаясь, в уголок рта. Потом вылез из кровати. Одевшись, вернулся к постели и снова поцеловал ее. На этот раз она сонно сказала:

– Пол?

– Я ухожу. Так надо. Уже рассвело.

Она прикоснулась к нему одним пальцем и закрыла глаза. Он спустился вниз, услышал, как скулит одна из собак, но проигнорировал этот звук. Его ружье, так и не заряженное, лежало на столе. Задняя дверь оставалась незапертой: сначала он обнаружил, что она не заперта, а потом сам, мысленно раскритиковав за небрежность Стэна и Коломбо, не запер ее. Он такой же недобросовестный, как они, если не хуже. Только вот самобичевание выглядит нелепо при таком положении вещей. Он бы обязательно защитил ее, голыми руками, бился бы насмерть, если бы понадобилось.

Пошли, глупец, сказал он себе и вышел на холодный утренний воздух. Солнце – красный шар в обрамлении темного облака – медленно ползло вверх, в еще бледное небо. Пол уже давно, с самого детства, не обращал внимания на птичий щебет, разноголосый и громкий. Окна двух комнат в пристройке были закрыты и задернуты шторами. Кремень стен, камень мостовых плиток – все выглядело чистым, как будто ночью их тайком помыли.

Гарнет вошел в коттедж. Хорошо еще, что он эту дверь не оставил открытой. Не слышно было ни звука. Он заглянул к девочкам и убедился, что те спят. А вдруг кто-то из них просыпался? Вдруг одной из них приснился, скажем, плохой сон и она пошла искать его? Пол обнаружил, что не в состоянии думать, то есть рассуждать логически. И вовсе не потому, что чувствовал себя уставшим. Напротив, он был свеж и бодр и совершенно не нуждался в отдыхе. Просто последние несколько часов, за исключением часа или двух сна, были переполнены эмоциями, чувствами, действиями, восторгом и изумлением. Размышлений среди них не было, вернее, они всячески отвергались. И он успел отвыкнуть мыслить.

Но не вспоминать. Нина с радостью предложила себя ему и со всей страстью ответила на его ласки. Пока они занимались любовью – раньше он совсем не думал об этом, в своих мечтах он до этого этапа не доходил, – она сказала, четко и ясно, не шепча и не колеблясь: «Я люблю тебя, Пол». Она сказала это как раз перед тем, как он начал гадать, скажет ли она это когда-нибудь. И что дальше? Что теперь? Но размышления были невозможны, да и надобности в них не было. Гарнет упал в кресло и отдался воспоминаниям.

Когда он отправился будить девочек, его на мгновение охватил страх перед упреками Джессики: «Где ты был, папа? Я искала тебя, но тебя нигде не было…» Пол знал, что дочь уже отодвинута на второй план и что даже если она примется упрекать его, если выяснится, что ночью она испугалась, все это не ляжет на него тяжелым грузом, а если и ляжет, то ненадолго. Он даже поймал себя на мысли, что излишнее внимание и забота вредят детям. Суровое обращение и жизненные перипетии им только на пользу, «здоровое небрежение» – таким термином можно описать его собственное детство.

Как бы то ни было, девочка ничего не сказала. Они с Дебби спали долго и крепко. На тот день в школе у них был назначен словарный диктант, им предстояло под диктовку написать двадцать трудных слов, и за завтраком из кукурузных хлопьев, сидя за кухонным столом, они монотонно проговаривали друг другу существительные.

– Кто нас заберет? – спросила дочь по дороге в школу.

Это не было упреком, было бы преувеличением называть это упреком. Она лишь задала простой вопрос. Пол был уверен, что девочка уже забыла, как вчера долго шла из школы пешком. Вчерашний день казался ему далеким-далеким прошлым. Прежде чем он успел ответить, Дебби напомнила ей, что сегодня она с мамой возвращается домой, что в Джаредз остается только ее папа. Апсоланд должен был вернуться в субботу вечером.

– Значит, приедешь ты, да, папа?

Ее настойчивое желание узнать вызывало у Пола ощущение, будто Джессика вынуждает его быть дома, почти наказывает.

– Я, или мама Эммы, или кто-то еще. – Он не смог удержать себя от того, чтобы довольно резко сказать: – Ведь раньше тебя все время забирали, правда? Вчера был единственный раз, когда тебе пришлось идти пешком.

Ее чувство собственного достоинства привело его в смятение. Раньше, когда ей делали выговор, она начинала хныкать, ерзать, корчить рожи. Но сейчас, когда Пол остановился возле школы и, повернувшись, посмотрел на нее, он увидел, что она тихо сидит в уголочке, смирившаяся, грустная. Гарнет ощутил угрызения совести. Ему захотелось обнять ее – но не здесь же, на глазах у всех детей и родителей.

– Иди, – сказал он. – До свидания, Дебби. До скорой встречи.

Джессика была позабыта сразу же, как только вылезла из машины. Пол ехал в Джаредз быстрее, чем обычно, и только на подъезде к парку его вдруг ошеломила мысль: а ведь он не знает, что делать дальше – ведь она не строила общих для них планов, ничего не обещала… Способность мыслить к нему уже вернулась, а эта мысль вернула ему способность мыслить здраво. Пятница – раньше по пятницам он с нею практически не общался. И что, сегодня он вправе зайти в дом, чтобы повидать ее? И должен ли? Через парадную дверь или через заднюю? В нем уже поднялась тревога, когда он проезжал через арку.

Пол прошел в свой дом и принялся строить логические цепочки. Пять минут спустя он уже беспокойно ходил взад-вперед по комнате. Предположим, она будет держаться так же, как вчера утром, доброжелательно, но отстраненно? Но тогда этому поведению предшествовал поцелуй, хотя поцелуем это и назвать-то нельзя; сейчас же все по-другому, с тех пор мир изменился. Его вышагивание привело его на кухню, когда раздался звонок в дверь.

Нина стояла на крыльце и улыбалась. Раньше она никогда его не навещала. Ничто не могло яснее показать, как сильно изменился мир. Он взял ее за руку, потянул к себе и, сжав ее в объятиях, закрыл дверь.

* * *

Жизнь должна идти привычным путем. Нужно было контролировать ландшафтных дизайнеров, отмечать, на каких машинах они приехали, выгуливать собак. Нина сказала, что пойдет с ним, когда он собрался вместе с собаками пройти по пустоши до Волчьего леса.

– Но ты же не ходишь гулять.

– А раньше ходила. Много лет мне не с кем было гулять. Сейчас, когда у меня есть ты, все меняется. Меняется вся моя жизнь.

– Да? – сказал он. – Да? А моя, она поменяется?

– Увидишь.

Гарнет встретил ее во дворе, и она привела с собой собак. До этого момента, вдруг понял Пол, он воспринимал ее как больную. Это оттого, что Нина все время сидела дома и вела замкнутый образ жизни. На ней были джинсы, куртка на молнии, кроссовки. Она управлялась со своркой более умело, чем Коломбо. Пол ожидал, что ему придется подлаживаться под ее шаг, идти медленнее, чем обычно, но она шла рядом с ним, как хорошо натренированный человек, который ежедневно совершает долгие прогулки.

– Ты больше не будешь моим водителем, – сказала Нина. – Мы просто будем вместе уезжать на машине. Может, я даже сама сяду за руль. Ты не против?

– Сомневаюсь, что я могу быть против чего-либо.

Она покосилась на него:

– Давай надеяться, что ты не поддашься этому состоянию равнодушия.

– Ладно, не поддамся. – Гарнет засмеялся: – Ты убережешь меня от него.

– Давай уедем на весь день. Давай поедем в какой-нибудь знаменитый замок и будем гулять по садам рука об руку. Давай?

Собаки исчезли в лесу. Пол и Нина старались не сходить с тропинки, чтобы не наступить на колокольчики. Он показал ей, где нашел силки.

– Я хотел бы увидеться с этим браконьером, я хотел бы пожать ему руку и поблагодарить его. Если бы не он, ничего вчера не случилось бы.

– Случилось бы, но не вчера, – сказала Нина. – Обязательно случилось бы.

– Я хочу поцеловать тебя. Не увидит никто, кроме Тора и Одина.

– А они говорят только на древнеисландском.

Они поехали в Икворт, посмотрели на коллекцию серебра, их провели по комнатам. Потом, как она и предлагала, они гуляли по садам, держась за руки. Гарнет никак не мог поверить, что все это происходит с ним, и то и дело украдкой косился на нее, словно опасаясь, что она исчезла или превратилась в кого-то еще. Он знал: в подобных ситуациях человек часто начинает грезить наяву, однако Пол что-то не помнил, чтобы когда-либо оказывался в подобных ситуациях.

Во время обеда – они расположились в тихом, погруженном в полумрак зале одного из ресторанчиков в Бери, – Нина отложила вилку, слегка склонила голову набок и сказала:

– Ты ждешь, когда тебя лишат иллюзий, да?

Это было именно так, но он сказал:

– Почему ты так сказала?

– Ты ждешь, когда я заговорю об определенных вещах. Я знаю это, я чувствую.

– Может, и жду.

– Нам надо поговорить?

Гарнет рассмеялся, но не весело.

– Я думал о том, что твой муж возвращается завтра.

– Да, и я собиралась сказать: а почему бы нам не жить сегодняшним днем? А потом поняла, что сама я так не живу, я живу в прошлом и в будущем, и сейчас я живу в будущем. Возможно, это не так уж плохо.

Пол заставил себя твердо сказать:

– Плохо, потому что в нем нет меня.

– Пол, – сказала Нина, – послушай меня. Ты действительно ждешь, когда я лишу тебя иллюзий. Ты думаешь, что я сейчас скажу, что нам либо придется скрыть это от Ральфа, либо что все было замечательно, но все кончено.

– А ты так скажешь?

– Я скажу, что поставлю Ральфа в известность при первой же возможности. Или когда ты сам меня об этом попросишь, в любой момент, когда скажешь. Зачем скрывать? В этом нет смысла. – Ее лицо стало жестче. – Люди скрывают такие вещи по экономическим соображениям. У меня в этом надобности нет. – Ничего не уточняя, женщина продолжила: – У меня нет детей, меня рядом с ним ничего не удерживает. Мы можем уехать в любой момент, когда захочешь.

Уехать вот так, сразу – для Гарнета это было слишком. На него навалилось ощущение нереальности происходящего, он все никак не мог поверить, что все это происходит с ним.

– Нина, ты серьезно?

– Ты же не хочешь обманывать его, верно? Ты же не хочешь тайных отношений, любовной интрижки? Представь, каково это будет – самый настоящий гротеск: я сбегаю к тебе в коттедж, как только Ральф уходит на работу. А может, стоило бы снимать комнату на полдня в «Почтовой станции»?

– Крушение иллюзий насчет крушения чьих-то иллюзий, – сказал он, – это непременно медленный процесс. – А потом не удержался и выпалил: – Зачем ты за него вышла?

Миссис Апсоланд могла, когда хотела, быть резкой и едкой. Пол никогда такого не подумал бы. Он постепенно узнавал ее.

– Я вышла за Барни, своего первого мужа, ради денег. Он был миллионером, он был старым и вряд ли прожил бы долго. Не очень-то красиво, правда? Я вышла за Пауэлла, потому что рассчитывала, что он позаботится обо мне, а к тому моменту я была страшно напугана. У него тоже была куча денег, но для меня это не было поводом. Я думала, он сильный… Возможно, он и был сильным, но недостаточно, чтобы не умереть. Когда-нибудь я расскажу тебе, как познакомилась с Ральфом, а пока ограничусь тем, что он был сдвинут на системах безопасности и самосохранения. Никто лучше него не знает, как уберечь и защитить человека, которому угрожают. Он не просто параноик – паранойя стала его жизнью. Именно этим он сейчас и занимается – рассказывает какому-нибудь дельцу, как превратить квартиру в банковское хранилище.

– Я думал, он биржевой маклер.

– Ральф? – Нина расхохоталась. – Ой, господи, это так забавно, потому что, я уверена, он хотел бы, чтобы его таковым и считали. Возможно, он и сам способствует такой иллюзии. Нет, он глава процветающей и преуспевающей фирмы, которая занимается – как он это называет? – системами безопасности жилья.

Пол хмуро сказал:

– Неужели ты была напугана до такой степени?

– Мне было одиноко. Должен же кто-то быть рядом.

Этим Нина и ограничилась. Должен же кто-то быть рядом. Сколько еще было других, за которых она не вышла? Гарнет представил череду молодых мужчин, бедных мужчин. За богатых и старых Нина выходила. Сегодня она не впервые оплачивала их совместную еду, но это было впервые после того, как они переспали. Это многое меняло. Интересно, спросил он себя, а чьими деньгами она платит? Апсоланда? В настоящий момент он с этим ничего не мог поделать.

В машине Нина положила руку ему на одно плечо, а к другому прижалась щекой.

– Ты бы смеялся, если бы я сказала, что никогда не любила?

– Нет, если бы это было правдой, – сказал Пол.

Он сначала завез ее домой, потом поехал в школу. Джессика задерживалась. Среди женщин, поджидавших у ворот, стояла Дорин, и ему стало интересно – людям в подобной ситуации всегда интересно мнение их знакомых, – что бы она сказала, если б узнала. Если Нина настроена серьезно, она скоро и узнает. Весь этот маленький мирок узнает. Наконец вышла Джессика вместе с Дебби и Эммой, и у Пола, несмотря на принятые решения, упало сердце. Сейчас он хочет быть с Ниной, только с ней. Просьба Дорин оказалась очень кстати и послужила ответом, внушающим суеверный страх своей своевременностью, на его молитвы.

– Я тут подумала: а могла бы Джессика переночевать у нас? Дебби была бы рада.

Пол сказал себе, что не должен соглашаться, если Джессика проявит хоть малейшее сомнение. Раньше она никогда не ночевала в чужих домах без него или Кэтрин. Но дочка уже прыгала от восторга:

– Да, папа, да, можно? Можно мне, можно?

Пол вернулся, чтобы взять ее ночную рубашку, халат, одежду на завтра, совершенно необходимую щетку для волос. Ради ночи свободы, которую она предоставляла ему, он готов был съездить раз десять. Когда Гарнет возвращался от дома Дорин, его обогнал серый «Фиат», а через секунду или две он увидел красный, едущий навстречу ему. Обе машины вели женщины, и Пол отругал себя за излишнюю осторожность, но поневоле вспомнил тот телефонный звонок, когда звонила женщина по имени Энн, назвавшаяся женой Ричарда.

Когда он подъезжал к дому, с крыльца спустилась Нина. Гарнет объяснил ей, где Джессика.

– Мы куда-нибудь поедем, – сказала она. – Проведем вместе весь вечер, а на ночь ты придешь ко мне. – Тут ей в голову пришла одна мысль: – Ты будешь скучать без нее?

– Конечно, не буду. С ней все в порядке, ей там хорошо. И это всего на одну ночь.

– Я не знаю, видишь ли… Я не очень хорошо понимаю, что люди чувствуют к своим детям.

Пол поманил ее к себе и, когда она наклонилась к открытому окну машины, прошептал:

– Я не смогу остаться на ночь. Не могу, когда здесь Стэн.

– Он не узнает… Да и что такого, если узнает? Кому какая разница?

Сначала они поехали в маленький, тихий ресторан. Пол согласился на это, потому что подумал, что там будет дешево, но ошибся. Это был не ресторан, а самый настоящий дворец с фасадом, залитым светом. Ресторан славился вкусной едой и своим владельцем, которого она знала лично и который был знаменит грубым отношением к неловким или наивным клиентам. Для Пола, все еще плававшего в своих грезах, заведение оказалось слишком пафосным.

Может, ресторан и был маленьким и тихим, но оделась Нина, на его взгляд, роскошно: в темно-зеленое с голубым короткое шелковое платье с огромными рукавами-фонариками. Украшения он видел впервые – ожерелье из изумрудов и жемчуга в золотой оправе, серьги с изумрудами и жемчугом, – а вот обручальное кольцо исчезло, на пальцах вообще не было колец.

– Ведь мы не торопимся строить планы, правда? – сказала она. – Я скажу Ральфу, – естественно, только когда ты скажешь, что можно, – а ты должен сказать Джессике. – Хотя Нина и предоставляла ему право принимать решение, держалась она очень властно. И это приводило его в восторг. – А потом мы… просто уедем! Нас ничего не будет держать. Мы уедем и помчимся далеко-далеко, за холмы. Это будет такое счастье – покинуть эту крепость Джаредз; передать тебе не могу, я страшно его ненавижу. В последние месяцы я терпела его только потому, что рядом был ты. А знаешь, Пол, теперь, когда у меня есть ты, я вряд ли буду чего-то бояться. Я верю, что ты сможешь позаботиться обо мне так, – с почти детской наивностью сказала она, – как не получалось ни у кого другого.

Гарнету показалось, будто его коснулись холодным пальцем. Он даже едва заметно отшатнулся и сказал:

– Нина, ты говоришь, что мы уедем, а куда мы уедем? У меня нет дома, кроме этого коттеджа, у Джессики здесь школа…

– О, у меня есть дом в Лондоне. Очень милый дом, в Южном Кенсингтоне, только мы там практически не бываем. Ральф всегда очень нервничает, когда я оказываюсь в Лондоне. Вот туда мы и поедем. Пол, не смотри на меня так, дом принадлежит мне, если это тебя тревожит. Ты думал, он принадлежит Ральфу, ты думал, за все это, – она обвела рукой стол, затем провела обеими руками по плечам, по шее, где поблескивали изумруды, – платит Ральф? Да я значительно богаче него. Я очень богата. Не знаю, кто считается миллионером – в том смысле, сколько надо иметь, чтобы считаться им, – но я точно миллионерша.

Гарнет остался на ночь. В пристройке свет не горел, собаки были закрыты в своей комнате. На этот раз он убедился, что все двери заперты и что все щеколды задвинуты. Нина привела его в малую гостиную и показала, как окна и двери закрываются металлическими ставнями. Система оказалась очень простой и управлялась двумя переключателями, спрятанными в том же месте, куда обычно прячут сейфы, – за картиной.

– Ральф на этом специализируется, – сказала женщина, – но мало кто заказывает такую систему, потому что очень дорого.

– Я знал о ставнях, – сказал он, – но думал, что они решетчатые.

– Как в ювелирных магазинах? А знаешь, почему они сплошные? Потому что через решетку можно выстрелить. Для нас – только неуязвимые. В моей спальне такие же. – Пол обратил внимание, что она не сказала в «нашей». – Вот так, мой дорогой. Ральф передумывает и возвращается домой сегодня вечером, а ты в моей постели, и мы можем просто нажать на переключатели и спрятаться за железными стенами.

* * *

Но Апсоланд вернулся не в тот вечер, а в следующий, как и было запланировано. Пол и Нина весь день провели в Саутволде, пока Джессика гостила у Дорин. Для купания погода была слишком холодной, а вот для прогулок по пляжу и обеда на открытой террасе – в самый раз.

– Я скажу Ральфу в понедельник, – сообщила Нина, – если нет возражений. Должна предупредить тебя, у него может возникнуть желание подраться с тобой. Так ты не против?

По дороге домой они забрали Джессику. Нина вместе с ним в дом не пошла, осталась в машине. Если Дорин и заметила ее на пассажирском сиденье, в любом случае она ничего не сказала. Джессика забралась на заднее сиденье, но на этот раз Нина к ней не пересела. Она снова положила руку Полу на плечо, прижалась к нему, несмотря на присутствие ребенка. Когда они доехали до дома и зашли в коттедж, он ожидал каких-нибудь комментариев или вопросов, но то, что ничего не последовало, вызвало у него ощущение неловкости, как будто девочка и в самом деле спросила. Раз или два он ловил на себе ее серьезный и озадаченный взгляд.

Апсоланда ждали к шести, но Пол не слышал, как он приехал, да и было еще слишком светло, чтобы сработал инфракрасный датчик. Новость о том, что муж Нины дома, достигла его через телефонный звонок, на который ответила Джессика. Она протянула ему трубку.

– Будьте хорошим парнем, уберите «Ягуар», ладно?

Полу пришлось убеждать себя в двух вещах: что Нины не было в комнате, когда Апсоланд звонил ему, и что он все еще является наемным работником у этого человека. Однако он все же спросил у Джессики, что сказал Апсоланд. В других обстоятельствах ее ответ мог бы показаться смешным. Она изобразила хорошо поставленный лающий голос Апсоланда. Получилось очень похоже, он и не предполагал, что она обладает даром имитирования.

– Пол Гарнет на месте, а?

– Даже не поздоровался с тобой, вообще ничего не сказал?

Она сказала с чуждой ее возрасту снисходительностью:

– Ну, мы с ним не знакомы. Между прочим, нас не представили.

Воскресенье Пол посвятил Джессике и безумно скучал по Нине. Ему еще не верилось, что все будет так, как она обещала. Такого не бывает между графиней Стрейчи и ее камер-лакеем[56]. Его так и не унявшееся недоверие было подкреплено тем, что она исчезла, скрылась и прячется, как ему казалось, за крепкими стенами дома. Гарнет видел, как Апсоланд с собаками прошел через калитку в кремневой стене в лес; он бросал палки, а Тор и Один бегали за ними. Незадолго до этого в кухонном окне появились силуэты Марии и Коломбо – там шел сложный процесс приготовления пищи. Хозяин вернулся домой, подумал Пол.

Нину он так и не увидел, хотя часто подходил к окну, пока Джессика не спросила, зачем он таращится на большой дом и что там такого интересного. У Дорин она научилась карточным играм и заставила его полдня играть с ней в снап и в «Разори соседа»[57].

– Давно у нас не было вестей от матери, – сказала дочь, прежде чем идти спать.

Есть нечто жуткое в том, как дети все чувствуют. Пол испытывал своего рода смятение, которое обычно охватывает человека, оказавшегося в одиночестве в старом, стоящем на отшибе доме, где еще сохранились отголоски давних сверхъестественных событий. Джессика видела, как Нина прикасается к нему, как взяла за руку, когда они расставались. Она наверняка ничего не знает о половых отношениях, но некий глубокий инстинкт подсказывает ей, что подобное поведение несет угрозу семье, которой у нее больше не было и которую она мечтала, как мечтают все дети разведенных родителей, восстановить.

– Меня заберешь ты или кто-то еще? – спросила девочка утром, и он услышал укор в ее голосе. Джессика привязывала его к себе его чувством вины – ведь каким-то образом она узнала и о том, что его мучают угрызения совести.

– Сегодня день мамы Эммы, – сказал Пол, – или Гарриет, не мой. Кто-нибудь заберет тебя, Джесс. А это так важно?

Дочь сказала очень уверенно, глядя ему прямо в глаза:

– Мне больше нравится, когда забираешь ты.

Она сделала себе две косички, не очень ровные. Гарнет решил, что будет ошибкой переплетать их. Возможно, никто и не заметит, но он видел кривой пробор на затылке. Когда Пол вернулся в Джаредз, им владело то же чувство, что и в пятницу утром, – он все еще ждал, когда его лишат иллюзий. На этот раз Нина позвонила ему:

– Зайди в дом, Пол. Прошу тебя, приходи поскорее, постарайся.

Естественно, он подумал, что что-то случилось. Страх начал рассеиваться, только когда Гарнет вошел в дом, когда она, увидев его в окно, встретила у парадной двери и прямо в холле бросилась ему на шею:

– Пошли наверх. Быстрее, прошу тебя, Пол. Целых тридцать девять часов без тебя, я считала, тридцать девять часов. Я уже предупредила Коломбо и Марию, чтобы меня не беспокоили. Они думают, что я неважно себя чувствую и проведу утро в постели… Ох, Пол, я действительно проведу утро в постели, но чувствую я себя отлично, просто великолепно!

* * *

Он не нервничал из-за того, что вечером Нине, возможно, придется выдержать ссору с Апсоландом, и дал ей разрешение, которое она так настойчиво просила, хотя это было полнейшей нелепостью. Гарнет предпочел бы присутствовать сам, но она не разрешила. Всегда лучше принимать активное участие в столкновении воли и противоборстве интересов, думал он, чем в сторонке ждать результатов. Пол знал, что должен собраться с силами перед появлением Апсоланда в коттедже, перед тем как тот ворвется к ним, и хотя сам он спокойно ждал этого момента, его тревожило, как все это повлияет на Джессику.

Она должна была приехать домой сразу после четырех, ее должна была привезти мама то ли Эммы, то ли Гарриет, однако он больше не стоял у единственного окна, выходящего на дорогу, и не высматривал машину. Сейчас он мог смотреть только на Нину и думать только об их будущем, пытаться представить грядущий год, когда они втроем будут учиться жить вместе. Наверное, они с Ниной к этому моменту уже поженятся. А планирует ли она выходить замуж? Пришли угрызения совести, едва он вспомнил, как сам давал себе обещания растить Джессику за городом. Может, Нина и не будет настаивать на Лондоне. Все эти размышления – что часто случалось в последнее время – опять настроили его против ее денег.

Рано или поздно ему придется решить, как к ним относиться. Придется перестать отворачиваться от них, делать вид, будто их нет. Его жизнь – да и жизнь Джессики – изменится кардинально и бесповоротно. Любая работа, например, превратится для него в удовольствие, во что-то вроде хобби.

Неужели все это случится? Находясь с нею, Пол верил в это, но, когда они расставались, недавнее прошлое начинало казаться фантазией, тем, что он выдумал только потому, что очень желал этого. И все же, если ему суждено проснуться, прийти в сознание после долгого и необычайно яркого сна, не получится ли так, что возвращение в реальную жизнь тоже удивит его?

Гарнет вдруг сообразил, что Джессика опаздывает. Была четверть пятого. Он выдернул себя из другой жизни. А могла она поехать с Дебби, не предупредив его? Дорин обязательно предупредила бы. Он взял трубку и набрал номер мамы Эммы, уверенный, что на том конце не ответят. Телефон стоял у того окна, из которого было видно дорогу, и он уже собирался положить трубку, когда Шейла ответила после четвертого гудка.

– Сегодня не мой день. – Тон был обиженный, Пол понял это сразу. Либо он что-то сделал не так, либо он что-то недоделал, но что именно, он не знал, а мама Эммы принадлежала к тем женщинам, которые предпочитают лелеять свою тайную обиду, чтобы потом открыто выразить ее.

– Она поехала с Гарриет, вы не знаете?

– Нечего меня спрашивать. Я знаю, что сегодня не мой день. Что это не моя ответственность.

Мама Гарриет не отвечала. Такого раньше не случалось, но сейчас казалось вполне возможным, что мама Гарриет по дороге домой заехала за покупками и взяла с собой девочек. Вероятнее всего, подумал Пол, что сегодня был его день, но он просто забыл, и бедная Джессика сейчас бредет домой пешком.

Дорога абсолютно безопасна, ему не о чем беспокоиться, погода теплая, светло; конечно, для семилетнего ребенка путь длинный, но движение несильное, да и поросшая травой обочина достаточно широкая. При скорости не более двух миль в час она уже сейчас должна быть у входа в аллею. Нет смысла брать машину, чтобы встретить ее. Пол подумал, что уже места себе не находил бы, если бы такое случилось с Ниной, если бы она куда-нибудь поехала и задержалась; он представил, какой страх охватил бы его – только Нина никогда не выезжала из дома одна.

Нужно открыть ворота. Это можно сделать из дома, а можно и дойти до ворот по Кремневой аллее. Из дома он этого делать не будет, не сейчас. Парк казался совершенно пустым. Прежде парами или поодиночке пробегали кролики, постоянно вокруг было множество птиц: голуби, стаи красноногих куропаток, сороки – одна к беде, две к радости, вспомнил он деревенскую присказку, – толпы скворцов. Но сейчас не было видно ни птиц, ни кроликов. И даже ветер не шелестел плотной листвой. Тишина была полной.

Парк купался в солнечном свете, вдали подернутый дымкой лес казался фиолетово-голубым. В бледном небе плыли прозрачные облачка, похожие на редкие брызги. Если дочь идет пешком, ей пора уже быть дома. Пол посмотрел на часы: без двадцати пяти пять. Миновал час с тех пор, как дочь вышла из школы, – пятьдесят минут, если точнее. Гарнет спросил себя, как он может утверждать, что ей ничего не угрожает, ведь ей всего семь, – и впервые он похолодел от беспокойства.

Ее нигде видно не было. В обоих направлениях – а видно было далеко – дорога была пуста. В поле напротив гнедая лошадь щипала соцветия кокорыша[58]. Когда Пол шел за машиной, с дерева, раскинувшего ветви над домом, слетела сорока, уселась на крышу зимнего сада и задергала вверх-вниз хвостом. Сорока была одна. Гарнет сказал себе: пусть прилетит еще одна, хотя бы одна, одна, чтобы получились две для радости, и тут же обозвал себя суеверным дураком. Его задача – выехать на машине и разыскать Джессику, а не думать о каких-то там птицах и знамениях.

Когда он вошел в дом, зазвонил телефон. Мама Гарриет, подумал он. Слава богу! Сломалась машина. Ну, естественно. Он взял трубку.

Чужой голос, который он никогда не слышал, с аристократической изысканностью сказал:

– Мистер Гарнет? Джессика у нас. Не звоните в полицию, хорошо? Если вы это сделаете, мы сразу же убьем ее. Все мы совершенно равнодушны к детям, так что колебаться не будем.

Пол заговорил хрипло и почти неслышно, как будто его душили:

– Кто вы?

– Прошу прощения? Я не очень хорошо вас понял.

– Кто вы? Что вам нужно от Джессики? У меня нет денег, я не могу заплатить выкуп.

– О, еще рано вести речь о выкупе. Как бы то ни было, мы об этом позаботимся. А в настоящий момент нас интересуют исключительно переговоры.

– В каком смысле?

– Я перезвоню вам, – сказал голос, – через полчаса.

Глава 18

Сколько же аномалий в жизни! Сандор только что научил меня этому слову, и я уже вижу, как оно полезно. Например, вы предполагаете, что такие, как я, любят детей. У меня было плохое детство, никто из тех, кто выполнял роль моих родителей, не любил меня. И вот вы ждете, что я буду сочувствовать детям, которым плохо, вы ждете, что я буду заботиться о них, а я не сочувствую и не забочусь. То, что я чувствую к ним, близко к равнодушию, что-то в этом роде. Я вынужден был мириться со всем, так почему они не могут? Вероятно, если у меня когда-нибудь появятся собственные дети, что вполне возможно, у большинства появляются собственные дети, я буду обращаться с ними так же плохо, как обращались со мной, так уж устроен мир.

У Тилли такие же взгляды. И это тоже естественно. Только почему-то считается, что женщина будет другой. Ну, это еще одна ошибка, что женщины мягче, добрее, нежнее, щепетильнее, что ли, чем мы. Ничего подобного. Именно мужчине приходится давить в себе эти качества, чтобы стать хорошим начальником. Тебя не так сильно будут мучить угрызения совести, если ты сможешь убедить себя в том, что твои рабы в моральном плане лучше тебя, говорит Сандор.

Красный свет от светофора падал на лицо Тилли. Я оглянулся на нее и подумал: «Медуза». Однажды Сандор читал книжку о греках и пересказывал мне истории из нее, он рассказал мне о Медузе, женщине, у нее лицо превращало людей, смотревших на нее, в камень, а вместо волос у нее были змеи. Глаза Тилли блестели, а волосы казались живыми. Светофор переключился на зеленый. Я вынужден был ехать дальше. Она принялась рассказывать нам свой план, причем не без удовольствия, как будто она была голодна и расписывала свое любимое блюдо.

– Знаешь, Тилли, – сказал Сандор, – я действительно считаю, что ты ни перед чем не остановишься.

Думаю, я никогда прежде не слышал, чтобы он кем-то восхищался, а сейчас в его голосе звучало восхищение. По идее, я должен был бы радоваться, что они поладили после ссоры, что они относятся друг к другу с большим дружелюбием, чем раньше, и я радовался, радовался. Но люди полны аномалий, и меня охватил непонятный страх, что меня выбросят на холод. Видите ли, меня уже выбрасывали на холод, и я знаю, каково это. Для меня это не пустой страх, как для большинства.

Вот поэтому я не расстроился, когда мы разделились на ночь: Тилли отправилась в свой кемпер, а мы с Сандором – в наш номер. На следующий день мы переехали в «Георг», в большую комнату с ванной, цветным телевизором, маленьким, похожим на шкафчик холодильником, в котором хранились шкалики с алкоголем, банки с пивом и шампанское – Сандор сказал, что в жизни не видел более дорогого шампанского, пятнадцать фунтов за полбутылки[59]. Пришла Тилли, на ней было ярко-красное платье с очень низким вырезом, золотые украшения, изумрудно-зеленые открытые босоножки и такого же цвета ремень в целых четыре дюйма шириной с золотой пряжкой, отделанной красными и зелеными камешками.

Она носит такие яркие цвета, что начинает рябить в глазах. Не знаю, ее это вкус или это вкус того типа, что купил ей одежду за похудение. Когда она жила дома с Мамой, Папой и со мной, то носила бежевый и темно-синий, потому что Мама говорила, что яркие цвета только подчеркивают бесцветность внешности. Ногти у Тилли покрашены алым лаком с серебряными крупинками. Мы пили не дорогое шампанское, а то вино, что купили сами, и заедали его макадамией[60] из холодильника.

Тилли сказала, что ей нужна пара дней, чтобы собрать сведения о передвижениях Гарнета и ребенка. Ее идея состояла в том, чтобы совершить похищение в пятницу, если все пройдет гладко. Она собиралась выполнить всю работу и считала, что на этом ее роль закончится. Когда я сказал ей, что был тем самым Ричардом, который звонил Гарнету, она расхохоталась – она всегда хохочет, когда мы обсуждаем предварительные шаги, – и сказала, что представится женой Ричарда по имени Энн.

– Сейчас всем детям внушают, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми, – сказала Тилли. – И объясняют почему. И мне в этом плане очень повезло. Мама не сильно распространялась на эту тему; она лишь сказала, что, если я заговорю с чужими, со мной случится все худшее, что я смогу себе представить. А у меня в школе был приятель, и его бабушке ампутировали ногу, и худшее, что я смогла представить, это то, что мне ампутируют обе ноги.

– А я думал, что ко мне приставят электроды, – сказал я.

Сандор ничего не сказал. Это подтвердило мое предположение, что у него было счастливое детство, что Диана была хорошей матерью и что тогда у него был отец. Забавно, но это умозаключение заставило меня задаться вопросом: а что сделало его таким плохим? Такие мысли приходят нам в голову непроизвольно. Раньше – правда, не так давно, – если бы кто-то сказал мне, что можно знать, что человек плохой, и одновременно любить его, я бы ему не поверил.

Тилли сказала, что позаботится о том, чтобы эта девчонка, Джессика, узнала ее имя и не отказалась общаться с нею, когда придет время. Не думаю, что Сандору нравилось, что Тилли проявляет такую самостоятельность. И он взял руководство на себя. Тилли может сделать один звонок Гарнету и назваться Энн. Она может звонить ему до тех пор, пока не нападет на Джессику. Детям ее возраста нравится отвечать на телефонные звонки, сказал он, но вот откуда он это знал, я не представляю. А вот после того, как мы поговорим с Джессикой, она позвонит Гарнету.

Где мы собираемся держать Джессику? Ну, не в гостинице же, не в «Георге».

– В фургоне, естественно, – сказал Сандор.

Он говорил так, будто фургон принадлежит ему и у него есть право использовать его, как ему нравится, но Тилли, по всей видимости, не возражала. То, на что я надеялся и от чего отмахивался как от столь же маловероятного, как любая фантазия, кажется, вполне могло случиться.

– Знаешь что, Джо, – сказала мне Тилли, когда мы в тот вечер остались одни, а Сандор ушел звонить Диане, – он мне нравится. Такой мрачный, брутальный, задумчивый – меня всегда тянуло к таким, но все как-то не складывалось, они не попадались на моем пути.

Когда я представлял их вместе, я, глупец, все время думал о любви, совсем не о том, что было на уме у Тилли. Я всегда думаю о любви, как бедные всегда думают о деньгах.

– Сандора женщины не интересуют, – сказал я.

– А что же его интересует, мужчины?

– Его вообще не интересует секс, – сказал я.

Тилли стала следить за школой, в которой училась Джессика. Вскоре она поняла, что целая рота мамаш и сам Гарнет, естественно, привозят в школу и забирают домой своих детей, только она не увидела в этом системы. Один раз она приехала туда на «Фиате», другой – в кемпере и припарковалась на противоположной стороне улицы, в третий – тоже в кемпере, но оставила его в переулке и прошла до школы пешком. Меня отправили исследовать окрестности, чтобы выбрать место, где припарковать кемпер в день похищения и где держать его, когда мы спрячем в него девчонку. Был вечер четверга, когда она позвонила в дом Гарнета и по счастливой случайности с первой попытки напала на девчонку. Мне стало интересно, какой у нее голос, хорошая ли она девочка? Тилли сказала, что не понимает, что я имею в виду. Семилетний ребенок – это семилетний ребенок, просто семилетка.

Похищение запланировали на следующий день. Тилли думала, что за Джессикой приедет мамаша какого-нибудь другого ребенка, но получилось по-другому. Приехал сам Гарнет, и девчонка, вместо того чтобы ехать с ним, уехала с женщиной, которая убирается у Принцессы и ездит на работу на мопеде. До понедельника делать больше было нечего. Я спросил у Сандора, сколько денег, когда придет время, мы попросим. Я сидел на своей кровати с банкой пива из холодильника, а он был в ванной, брился.

– Предоставь это мне, – вот и все, что он сказал, но я почувствовал себя очень неуютно. Мне стало тревожно не за себя – я знал, что могу доверять Сандору, – а за Тилли, которая выполняла всю работу.

– Это будет миллион, да? – сказал я, хотя очень боялся продолжать расспросы.

– Я же сказал, чтобы ты предоставил эту сторону дела мне.

– А что, если он не заплатит? – сказал я.

Сандор притворился, будто не понял, что я имею в виду, он так часто делает, если я говорю на жаргоне или использую выражения вроде этого.

– Как мне тебя понимать?

Не знаю, почему я должен думать о том, что рассказала мне Тилли – что Принцесса сидела в машине на переднем сиденье рядом с Гарнетом, – но я об этом подумал, я пытался учесть все непредвиденные обстоятельства.

– А что, если он трахает ее? – сказал я.

Нехорошее слово, знаю, но хороших слов для этих аспектов нет. Реакция Сандора показалась мне несоизмеримой с оскорблением. В тот момент я даже не смотрел на него, я пил свое пиво и сидел отвернувшись от двери в ванную. В следующее мгновение Сандор уже держал меня за шею захватом пожарного, и в дюйме или двух от моего лица поблескивала бритва.

– Я перережу тебе глотку, – сказал он.

Я не мог говорить: Сандор пережал мне дыхательное горло. Я хотел объяснить ему, что всего лишь считаю Принцессу одной из тех женщин, которым нравится менять мужчин – все эти мужья, да еще Сандор намекнул, что в Риме были «приключения». Что может означать приключение, кроме мужчин и секса? Но я не мог сказать всего этого, я лишь, задыхаясь, повторял его имя:

– Сандор, Сандор, Сандор…

Он не перерезал мне глотку. Возможно, он вообще ничего бы со мной не сделал, если бы я не стал отрывать его руку от своей шеи, но мне деваться было некуда, я задыхался. Он полоснул бритвой по тыльной стороне моей ладони, от мизинца до нижней фаланги большого пальца.

Как и в первый раз, сначала было не больно, зато кровоточило жутко. Мое пиво разлилось по полу, и в него закапала кровь, и на золотистой лужице пива появился гребень из алой пены. Выглядело сюрреалистично – слово Сандора. Я сунул руку под холодную воду, наложил на порез корпию и заклеил его пластырем. И тут пришла боль – начало дергать, как будто поднимавшийся внутри жар пытался вырваться.

Сандор куда-то вышел, не знаю куда, но когда я снова его увидел, он сказал, что сюда идет Тилли и что мы все идем есть в тот самый шикарный ресторан, где фасад залит светом. Пришла Тилли. Она была в белом – этот цвет трудно назвать ярким, но почему-то он ярче других. Ее наряд состоял из белого костюма, обтягивающего и с короткой юбкой. Волосы у нее стали краснее, а губная помада была цвета герани, которая росла в горшке на стойке администратора.

– Что у тебя с рукой? – сказала Тилли, и когда я сказал ей, что произошла случайность с бритвой Сандора, она отшатнулась и сказала, чтобы я не грузил ее всем этим.

Кровь пропитала корпию и пластырь. Мне пришлось заново перевязывать порез, и я порвал гостиничную наволочку на бинты. Машину вел Сандор, и Тилли села вперед, рядом с ним. Я сразу почувствовал, что в них произошла перемена, по тому, как они общались друг с другом. Однако руководство все еще оставалось в руках Тилли, а Сандор просто соглашался и ограничивался тем, что отпихивал ее, когда она прикасалась к нему, и не отвечал на ее долгие призывные взгляды.

Секс тревожит меня. Во-первых, он смущает меня. Я не могу избавиться от ощущения, что без него мир был бы лучше. Он вызывает у меня неловкость, и я расстраиваюсь. Естественно, сексом приходится заниматься, чтобы раса не угасла. Думаю, нам всем этого хочется, но я не знаю, почему нам этого хочется, ведь гораздо важнее мы сами и наше существование здесь и сейчас. Но, считая само собой разумеющимся то, что раса должна продолжаться, люди могли занимать сексом только ради этого, как животные. Животные понимают все совершенно правильно. Секс грязен, как на него ни смотри, во всяком случае, я так думаю, – эти сплетенные, липкие от пота тела, вонь. Бог или кто-то еще рассчитывал, что секс будет использоваться так же, как и другие необходимые грязные функции – как отхаркивание мокроты, например, которое очищает дыхательное горло, или как испражнение, которое очищает кишки; рассчитывал, что секс будет использоваться так, чтобы с ним быстро покончить и забыть. А вот что гораздо приятнее секса, это крепко обнимать кого-то или сидеть, обнявшись с кем-то.

Тилли привыкла к сексу. Для нее это способ общения. В том смысле, что даже в ту пару раз после своего приезда сюда, что она обнимала меня, она не могла удержаться, чтобы не прижаться ко мне животом и не потереться сосками о мою грудь. Я видел, что ей хочется заняться всем этим с Сандором, и даже чем-то большим. Мы не напились, просто распили на троих бутылку вина, а потом добавили по порции бренди. Там был тот самый официант-итальянец, и лишь только увидев Сандора, он особо подчеркнул, что будет постоянно обслуживать нас. Сандор и он трещали без умолку, и я видел, что Тилли это нравится, ей нравится, что Сандор демонстрирует то, в чем он мастер. То, что она могла восхищаться какими-то его качествами, заставляло ее желать его еще сильнее. Сандор называл его Джованни, а тот называл Сандора signore, а вот остальное я разобрать не мог.

На обратном пути мы проехали мимо кемпера. Тилли припарковала его на клочке земли, где недавно снесли старое здание и собирались строить многоквартирный дом. Это было всего в нескольких сотнях ярдов от «Георга». Она спросила у Сандора, не заметил ли он в нем каких-нибудь изменений, и он спросил у нее, куда подевалась надпись про фрукты, овощи и салаты.

– Я извела два баллончика, чтобы закрасить ее, – сказала Тилли.

В ртутно-белой дымке, которая делает эти города такими унылыми и холодными по ночам, кемпер весь казался зеленовато-болотным, но четко определить его цвет было нельзя. Когда мы приехали на парковку «Георга», я первым вылез из машины, и мне пришлось ждать, когда они закончат целоваться. Потом, когда они тоже вылезли, они еще немного поцеловались – склоняли головы под правильным углом и соединяли губы, как будто собирались съесть друг друга.

Думаю, мне следовало бы догадаться, что произойдет дальше. Если б я вел себя тактично, если б хотя бы догадывался, я бы остался внизу, в баре, или где-нибудь еще. Дело в том, что я считал, что все это занимает больше времени, я думал, процесс будет идти медленнее. И губная помада, и пудра, и румяна – все это стерлось и слизалось с лица Тилли, но на лицо Сандора не попало. Думаю, они слизали это и проглотили. Ну, вы понимаете, почему я называю секс грязным? Я пошел за ними наверх, я действительно предполагал, что Тилли зашла пропустить стаканчик, и ожидал, что Сандор скажет мне позвонить в обслуживание номеров и заказать шампанское.

Он остановил меня, когда я закрывал дверь.

– Да ладно тебе, малыш Джо, – сказал он, – ты же туп не до такой степени. Отдай нам свое местечко, а?

Странный способ излагать свою мысль, правда?

– Убирайся, – сказал он, когда ему показалось, что я его не понял.

– Ладно, но куда мне убираться?

Тилли сказала:

– Можешь сегодня переночевать в кемпере. Я дам тебе ключ.

Вот так получилось, что мне пришлось идти пешком через рыночную площадь, мимо башни с часами, между редкими машинами на парковке. Нездоровый свет заливал все вокруг и отбирал цвета – это его особенность. Ощущения те же, как когда смотришь старый черно-белый телевизор. А еще было холодно. В мае иногда бывает холоднее, чем в марте. Все было закрыто, даже пабы. На рынке весь день шла торговля, и повсюду валялись раздавленные фрукты, очистки, гнилые овощи и оторванные листья капусты. Никто не счел нужным убрать площадь, и я сомневаюсь, что ее когда-нибудь уберут. А по ней будут ходить и ездить, вся эта дрянь будет прилипать к подошвам и колесам, пока дождь не смоет ее. Кроме меня, на площади была еще одна живая душа: старуха, укутавшаяся в одеяло, она сидела на газете, расстеленной на паперти.

Я сказал себе, что я галлоглас и возвращаюсь в казарму, но от этого у меня еще больше испортилось настроение. Я как бы чувствовал себя отвергнутым, но это не совсем точно. Меня действительно отвергли. Странным было то, что я не хотел заниматься ни с одним из них тем, чем они занимались друг с другом, и я совсем не ревновал. Между прочим, я не хотел думать о том, чем они занимаются, и очень надеялся, что все уже закончилось. Я нашел кемпер и отпер дверь, и когда забрался внутрь, мне стало лучше. Я включил свет и обогреватель. Пахло очень приятно, духами и косметикой. Тилли не складывала кровать, и сейчас на ней лежали подушки и одеяла, и все это было застлано красивой красно-синей застилкой. Вокруг была разбросана одежда, та, которую она решила не надевать, стояли баночки с кремом, емкости с красками для волос, спреи. Я видел, что Тилли превратила кемпер в собственный салон красоты.

Вся эта обстановка странно подействовала на меня. Причем в лучшую сторону. Я вот все гадаю, что за отдаленное воспоминание, наверное, из того раннего детства, которое я совсем не могу вспомнить, вытолкнули на поверхность все эти женские штучки. Потому что вскоре я уже опять воспринимал Тилли и Сандора как своих отца и мать, только на этот раз сильнее, и это был шаг к мысли, что это нормально – то, что они занимаются тем, чем занимаются, потому что так делают все родители, мамы и папы. Они играют в мам и пап.

Первым делом я развесил и разложил всю одежду в маленьком гардеробе. Я убрал все баночки и прочие склянки, при этом меня не оставляло то самое ощущение, что все это уже было со мной. Потом я разделся, лег на кровать Тилли, выключил свет и натянул на себя одеяло. Все это время я старался не задеть больную руку. Чтобы засыпать было приятно, я представлял, что лежу в детской кроватке в их комнате, а они спят в большой кровати всего в ярде от меня. Я даже вообразил, что слышу их спокойное и мерное дыхание, но, думаю, все это мне только приснилось.

* * *

Я боялся, что утром не попаду в наш номер. Но так уж всегда бывает: то, чего боишься, не случается, а о том, что случается, даже не думаешь. Ключ от нашего номера висел на доске у администратора, поэтому я просто попросил его и поднялся наверх. Естественно, я решил, что они куда-то ушли, но, когда я отпер дверь, я увидел в кровати Тилли.

– Где Сандор? – сказал я.

Она не знала, во всяком случае, не ответила. Я видел, что на ней ничего нет, но когда она села, то до самой шеи прикрылась простыней. Это была прежняя Тилли. Я имею в виду, что не совсем уж прежняя, толстая, замкнутая, с жидкими волосами мышиного цвета, а та, которая навещала меня в больнице.

– Я выяснила, за что он сидел в тюрьме, – сказала она.

– В каком смысле? – Я меньше всего ожидал этого.

– Я выяснила, за что его посадили. Он сам мне рассказал.

– И за что же? – сказал я.

Тилли рассмеялась. Циничный это был смех.

– Ну, не за изнасилование, уверяю тебя.

Я не понял, что она имеет в виду, и вряд ли понимаю сейчас Тилли. Она все смеялась. Потом прекратила, и смех стих, как звук у быстро выключенного телевизора.

– Причинение телесных повреждений при разбойном нападении. Возможно, я что-то перепутала, но суть такова. Он кого-то порезал бритвой, какого-то старика, когда пытался заставить его открыть сейф. – Она перевела взгляд на мою руку, и мне захотелось спрятать ее за спину.

– Сандор в своем репертуаре, напустил туману. Ну, я о том, Джо, что прочитала между строк. Я сделала собственные выводы – это сделал бы любой хоть с каплей мозгов. Во-первых, в сейфе было двести фунтов, а не двести «кусков», а во-вторых, старик оказался не таким уж старым. Он открыл сейф, но, пока Сандор заглядывал внутрь, включил сигнализацию. Сандор получил пять лет, но пробыл там не весь срок.

– А почему он тебе рассказал? – сказал я. Наверное, я имел в виду – а почему он мне никогда не рассказывал.

Тилли отвернулась, потом покосилась на меня, и в ее взгляде было то, от чего пробирает дрожь: мерзкие вещи были в ее взгляде.

– А как еще ему было раскочегариться, если другие методы не помогли? Что на это скажешь? Я бы не поручилась, что у него нет желания заняться садо-мазо, только не со мной, ни под каким видом, черт побери. – Она подтянула простыню и завернулась в нее. – Джо, я собираюсь встать и принять душ, а потом взгляну на твою несчастную руку и посмотрю, смогу ли я хоть немного облегчить тебе жизнь.

Сандор взял машину и уехал к Диане, которая вернулась из греческого отпуска. Он не поехал в Норидж, а встретился в ней на полпути в Диссе, и они вместе пообедали. Вернулся он уже в ее машине, в почти новом светло-голубом «Воксхолл Кавальере». Уговорил ее обменять на него «Фиат». Думаю, уговаривать долго не пришлось. Диана была готова для него на все, достаточно было попросить.

Он и Тилли, должно быть, занялись сексом, потому что того требовали их организмы. Я слышал, как рассказывали, что так бывает, если кто-то кого-то очень хочет. Займись сексом, займись сексом несколько раз, объешься им, и все закончится, тебе станет лучше. Как на секс ни смотри, грязная это штука, правда?

* * *

В понедельник утром я заменил номера на «Кавальере» – так, на всякий случай. Днем мы с Сандором разместились в кемпере, а «Кавальер» отдали Тилли и взглянули на ее маскировку.

Она надела цветастую хлопчатобумажную юбку и бледно-голубую футболку, а волосы с помощью спрея покрасила в коричневый. Это было что-то вроде мусса, который покупаешь и распыляешь по мокрым волосам, только потом волосы становятся липкими, а краска пачкается. Однако Тилли это не волновало, потому что главную свою задачу мусс выполнил. Она не наложила грим, лишь покрасила губы бледно-розовой помадой. Она была без чулок, а босоножки надела на босую ногу.

Оглядывая себя в зеркале, Тилли с отвращением морщилась, но я думал, что она выглядит вполне мило. Она собиралась смешаться с толпой мамаш. Она именно так и выглядела – как чья-то молодая милая мамаша. На мой взгляд, этот образ слегка подпортили солнечные очки, полагаю, и на взгляд Сандора, тоже, потому что он сказал:

– Во всей этой сложной маскировке нет надобности.

– Может, тебе и нет, – сказала Тилли, а потом произнесла целую речь: – Девчонка вас не увидит, так как я надеюсь, что вы с Джо успеете натянуть на головы чулки до того, как я привезу ее. Но если мы не убьем ее, она наверняка запомнит даму с огненно-рыжими волосами, в туфлях на каблуках и с длинными красными ногтями, ведь так? Так что не надо давать ей шанс; я не хочу до конца дней ходить с мышиными волосами и на плоской подошве, поэтому предпочту походить в таком виде три дня или сколько там понадобится. Если честно, я не схожу с ума по детям, но и не горю желанием убивать их. Ты сказал, что я ни перед чем не остановлюсь, но вот как раз тут я остановлюсь. И поэтому я хочу, чтобы хотя бы раз в твоей жизни хотя бы один из твоих проектов был лучше проработан. Ясно?

Пока она говорила, Сандор отвернулся. Он почти зевал. Ну, думаю, что он мало что услышал, потому что продолжил так, будто Тилли и не говорила:

– Гарнет не обратится в полицию, следовательно, не важно, кто и в каком из ярких образов тебя увидит. А после того как Гарнет сделает то, о чем его попросят, он и его дочь окажутся не в том положении, чтобы обращаться в полицию или вообще кому-то что-то рассказывать. Они вляпаются во все это по самое горлышко, так же глубоко, как и мы, – или глубже.

– Надеюсь, ты прав, – вот и все, что сказала Тилли.

Ей пора было уезжать. Мы договорились, где встретимся через час. Сандор и я сидели в кемпере, глядя на пару чулок, которые Тилли оставила для нас, – мы должны были натянуть их на головы. Но мы не надели их, во всяком случае пока. Сандор сказал:

– Не надо было мне это делать, малыш Джо. Это было ошибкой.

Думаю, он впервые признался мне, что сделал что-то неправильно. Это обозначало новый, интимный, этап в наших отношениях, ну, я на это так смотрел. У меня на душе потеплело. Я поднял раненую руку и, чувствуя, как в ней пульсирует боль, посмотрел на Сандора.

– Господи, – сказал он, – да я не имею в виду твою чертову руку. Ты сам нарвался на это, получил по заслугам. Я имею в виду то, что я трахнул твою сестру – или кем она тебе приходится. Не смотри на меня так – ты похож на собаку, которая держит на весу отдавленную лапу.

Я перебрался на водительское место, он сел рядом со мной, и мы поехали к условленному месту, длинной грунтовке, которая спускалась к реке и выходила к пешеходному мосту и броду. Там никогда никого не было. Вокруг стояла тишина. Здесь река неспешно переваливает через гряду из желтой гальки, а в воде много водорослей, напоминающих длинные зеленые волосы, и других растений, с листьями; наверное, это водяной кресс. Цветы уже распустились, с высоких стеблей свисали розовые колокольчики, в траве виднелись желтые лютики и белые маргаритки. Деревья здесь растут очень плотно, но в одном месте они расступаются, и между ними тянется длинный проход с зеленой и сочной травой, и можно видеть, как там пасутся коровы. Правильность линий, тишина – все это создает впечатление таинственности. В середине дня птицы не поют, только кукушки кукуют, но они кукуют целыми днями. Вот это кукованье мы и слышали, этот звук донимал меня, словно насмехаясь надо мной. В общем, он действовал мне на нервы.

Сандор сказал:

– Я бы не стал ставить на то, что у этой птицы был бы шанс, если бы у тебя, малыш Джо, было ружье.

Может быть, но я не уверен. Вряд ли я кого-нибудь убил бы. Потому что, убивая, ты забираешь жизнь, верно? А это конец всему, у живого существа больше ничего нет, это конец. Если бы люди больше думали об этом, о том, что это означает, они бы поменьше говорили об убийстве. Но я ничего из этого не сказал Сандору. Кукушка опять завела свою песню, она, должно быть, пролетела над кемпером – Сандор говорит, что они поют даже в полете.

Мы натянули чулки на головы. Не знаю, на кого я стал похож, но вид Сандора напомнил мне об одном фильме, который я смотрел по телевизору, о солдатах Первой мировой войны в противогазах, хотя чулок не очень-то похож на противогаз. Наверное, все дело в том, что под ним лицо исчезает так же, как под противогазом, а человек без лица перестает быть человеком, правда?

Было двадцать минут четвертого, когда мы приехали, и время тянулось медленно. После слов о том, чтобы застрелить кукушку, Сандор практически ничего не говорил. Я думал о том, что мне рассказала Тилли, и о старике, которого порезал Сандор, когда пытался ограбить его сейф. Что это было: магазин, банк, что-то еще? А может, это был частный дом? Все это никак не изменило моего отношения к нему, точно так же, как не изменило и отношения Дианы. Для любви все это не имеет значения. Я, видите ли, эксперт в любви, я такой же спец, как астроном – по какой-то звезде, которая так далеко, что он никогда ее не видел.

Без пяти четыре появился голубой «Кавальер», он медленно полз по дороге в нашу сторону. Девчонка по имени Джессика сидела на переднем сиденье рядом с Тилли. Пересечь реку можно было только вброд, и Тилли осторожно въехала на бетонные плиты, лежавшие на дне в двух-трех дюймах от поверхности воды. Девчонка рассмеялась, когда из-под колес в разные стороны веером разлетелись брызги. Она не знает, значит, она не знает, что что-то произошло, она думает, что «Энн» везет ее домой.

Мне не понравилось то чувство, которое пробудила во мне эта мысль, но что из этого? Ее неведение скоро закончится. Озадаченное выражение на ее лице появилось, кажется, в тот момент, когда Тилли вытащила ее из машины и повела к кемперу. Она, вероятно, сообразила, что что-то не так, когда вошла в кемпер и Тилли захлопнула дверь за ней. И еще она увидела нас, в масках.

Она не расплакалась, не закричала, а оглянулась на Тилли, снова посмотрела на нас и очень забавно сжала губы. У нее огромные зеленовато-голубые глаза, а волосы – ну, были – заплетены в две длинные, до талии, косички. Она повернулась к Тилли и сказала:

– А почему у них на лицах эти штуки?

Тилли ей не ответила, никто не ответил. Тилли сказала:

– Сядь. Иди и сядь напротив них.

Думаю, такое сказал бы любой ребенок. Интересно, сколько раз я слышал, как дети в телевизионных сериалах говорят такое?

– Я хочу домой.

Пока мы ждали, я – время от времени – поглядывал на ножницы, лежавшие на прилавке между плитой и холодильником, большие ножницы с длинными лезвиями и оранжевыми кольцами. Вечером в субботу их там не было, иначе я бы запомнил. Девчонка, то есть Джессика, не шевельнулась после того, как сказала, что хочет домой, она просто замерла, будто громом пораженная. Тилли стояла позади нее. Она взяла ножницы и одним быстрым движением отрезала обе косички.

Я тихо охнул. Хотя Сандор не издал ни звука, он резко отвернулся, как будто увидел нечто, что причинило ему боль. Джессика, сбитая с толку, медленно подняла руки и ощупала остатки косичек, ставшие короткими волосы.

Глава 19

Ему стало так плохо, когда он представил, какой ужас владеет Джессикой, как она нуждается в нем, как она озадачена, что совершенно неизбежно, что он даже застонал – так стонут те, кто не может в тишине выносить физическую боль. Неимоверным усилием воли он заставил себя прекратить думать об этом.

Сначала, что бы они там ни говорили, Пол был настроен звонить в полицию. В прошлом он бы сам первым осудил тех, кто, оказавшись в его ситуации, выполняет требования… террористов? Эти похитители – самые настоящие террористы, как бы мелок ни был тот, на кого направлены их действия, и как бы примитивна ни была их цель. Но за полчаса, прошедших до второго телефонного звонка, в полицию он так и не позвонил, просто ждал звонка. Пытаясь быть абсолютно честным с самим собой, он понял, что тон у говорившего отличается определенной властностью. Таким тоном обычно говорят представители правительственных кругов и судебных органов, закончившие знаменитые частные школы и прославленные университеты. Люди сразу верят тому, что говорят таким тоном, несмотря на то что раньше этот тон их не раз обманывал.

«Утром ваши инструкции будут лежать в почтовом ящике. Дождитесь восьми часов. Джессика будет в полной безопасности, пока вы подчиняетесь нам. Нам не нужны деньги, мы хотим, чтобы вы кое-что сделали для нас. Помните: она нам не нужна, мы не любим детей».

Эти слова можно было понять двояко: с одной стороны, они обнадеживали, а вот о другой стороне было страшно думать. Поэтому Гарнет снова подумал о полиции. Есть ли возможность обратиться в полицию так, чтобы об этом не узнали похитители Джессики? Не имея даже косвенного опыта в подобных ситуациях, он понимал, что его в одно мгновение ввергли в состояние, типичное для родителя жертвы похищения. В сознании такого человека похитители наделяются сверхчеловеческими, почти сверхъестественными, качествами; ему кажется, что они все знают, все слышат, что их тайные агенты прячутся за каждым углом, сидят на каждом дереве. Что они тайно и незаметно снабдили «жучками» каждую комнату и поставили на прослушку все телефоны, что их видеокамеры оснащены мощнейшими линзами, которые позволяют видеть на невероятные расстояния.

Пол нашел номер телефона ближайшего полицейского отделения и набрал первые три цифры. В комнате тут же появились тысячи глаз. Тому, кто подслушивал, скрючившись и приложив ухо к стене, стало слышно дыхание. Когда Гарнет набрал номер, ему показалось, что он слышит в динамике незнакомые механические звуки. Пол положил трубку на место.

Еще не было шести. Предстояло ждать четырнадцать часов, прежде чем ему скажут, что делать дальше. А сейчас он ничего не мог сделать, абсолютно ничего. Есть, читать, выходить из дома – все это казалось гротеском. Он подумывал о том, чтобы выпить, напиться до забытья, но думал он об этом не всерьез. Они сказали, что до восьми утра от них не будет вестей, но Пол отказывался в это верить. Если они изменят свои планы, они обязательно позвонят, если им в головы придут новые идеи, они обязательно позвонят. Он налил себе немного виски и выпил залпом. Лучше ему не стало, но и хуже тоже. Голова закружилась. Виски, слегка подействовав на сознание, словно вселило в него некоторую степень неверия, чувство, что не может быть, чтобы такое происходило с ним и Джессикой.

Если бы можно было с кем-нибудь поделиться, для Пола это стало бы хоть какой-то помощью, если бы рядом кто-то был, сидел бы в соседнем кресле и слушал. Но никого не было. Он никогда прежде так остро не ощущал свое одиночество. Он не вспоминал о Нине, не вспоминал о ее существовании до тех пор, пока не услышал ее голос. Когда зазвонил телефон, Гарнет подумал, что это похититель со своей гладкой, подчеркнуто-вежливой, властной манерой речи. Услышав Нину, он был так шокирован, что замолчал, целое мгновение не мог ответить ей.

– Пол, что с тобой?

Сейчас бы и рассказать ей, но он не рассматривал такую возможность всерьез.

– Все нормально.

– Только что звонил Ральф. Он будет поздно. Он попросил меня позвонить тебе и предупредить. Чтобы ты приглядывал за мной. Я подумала, что в этом есть определенная доля иронии. – Гарнет услышал осуждающий смешок. – Бедняга Ральф, – сказала она, а потом: – Пол? В чем дело? Если ты беспокоишься, что нас подслушивают, Мария и Коломбо на кухне.

Он видел их силуэты на фоне кухонного окна. Они уже включили свет, хотя еще не начало смеркаться.

– Прийти к тебе? Я знаю, что там Джессика, но мы можем просто побыть вместе, втроем.

Пол собрал все свои силы, чтобы ответить ей.

– Не сегодня, Нина. – Намек на то, что не все так хорошо, все же прозвучал, он ничего не смог поделать. – Прояви снисходительность. Не задавай вопросы.

Она задала. Естественно, она задала бы.

– Но в чем дело? Ты плохо себя чувствуешь, да? Или это Кэтрин? Это как-то связано с Кэтрин?

– Нина, прошу тебя, не задавай вопросы. Давай не будет говорить. Прошу тебя.

– Пол, в чем дело? Ты заболел?

Он сделал над собой нечеловеческое усилие.

– Я в порядке. Честное слово. Джессика… – Что он собирался сказать? Он повторил только имя. – Джессика. – Она поняла это так, будто он хочет сказать ей нечто, что не должна слышать Джессика.

– Ладно, – сказала Нина. – Увидимся завтра. Я просто хотела предупредить, что сегодня у меня не будет возможности рассказать Ральфу, если он вернется так поздно. Я не хочу, чтобы ты думал, будто я струсила.

– Я бы и не подумал. Хорошо. Это не имеет значения.

Нарастающее безумие – вот как это прозвучало. Пол даже не смог попрощаться с ней, слова не складывались, как будто он исчерпал все запасы слов. Трубка легла на место, и он стоял и смотрел на нее, уверенный, что Нина перезвонит. Она не перезвонила. Тишина стояла глубочайшая.

Гарнет прошел на кухню и налил себе еще порцию виски. У него не было никакой возможности оттащить себя от телефона. Даже на кухню идти было слишком далеко. Он развалившись сидел в кресле, потягивая виски. Когда напиток попадал ему в рот и начинал свой путь по пищеводу, его тепло приносило своего рода надежду. Все будет хорошо, все будет хорошо. Но после этого пришла неопределенность, а потом, постепенно, в нем стала нарастать паника. Она рождалась от беспомощности, от вынужденного бездействия. А потом возникла потребность ходить взад-вперед, но Пол ей воспротивился. Он так и сидел в отчаянии.

Огни в доме зажглись сразу после десяти. Апсоланд вернулся домой. Пол предположил, что сейчас может зазвонить телефон и Апсоланд потребует, чтобы убрали «Ягуар». Он не всегда убирал его, иногда автомобиль стоял у дома всю ночь. Через полчаса Пол понял, что Апсоланд не позвонит. Свет зажегся на верхнем этаже дома, в окне холла. Никто не задвинул шторы. Он увидел, как Нина идет через холл к своей спальне. У окна она на мгновение остановилась, посмотрела в сторону его дома. Прежде чем женщина успела заметить его, Гарнет отпрянул от своего окна и вернулся на кухню, где отрезал ломоть свежего серого хлеба и съел его всухомятку. Прошло одиннадцать часов с тех пор, как он ел в последний раз. Налив себе еще виски на дюйм, Гарнет сходил наверх за одеялом и, укрывшись им, попытался заснуть на диване.

Совсем стемнело, было темно даже при раздвинутых шторах, когда в доме выключили весь свет. В дальнем лесу закричала сова, пронзительно-высоко, таинственно, коротко.

* * *

Сон – он был совершенно иного рода по сравнению с тем, как Пол спал прежде, – был рваным. Каждый период длился десять минут или меньше, иногда его наполняли сновидения, иногда – очень яркие или очень темные образы. Но сон все равно оставался поверхностным, тревожным, у Пола болело все тело, с него лил пот. Вместе с рассветом, который наступил до невозможности рано, до четырех, Гарнет потерял надежду снова заснуть.

Его голова отяжелела от тупого пульсирования внутри. Он умылся холодной водой на кухне. Им все еще владел почти суеверный страх оказаться вдали от телефона. А вдруг они уже встали и сейчас идут к почтовому ящику, или они уже побывали у него, или все еще готовятся… В горло ничего не лезло, кроме крепкого черного кофе. Гарнет не мог думать ни о какой еде, кроме крепкого черного быстрорастворимого кофе. Мысль о нем даже принесла ему крохотное утешение.

«Если они убьют ее, я покончу с собой», – подумал он. То была первая реальная мысль за весь день. Затем, хотя ему это и претило, Гарнет с содроганием представил дочь, там, где она может быть, запертой в каком-нибудь грязном нежилом помещении с убогой кроватью и тощим одеялом. Хорошо, что сейчас не холодно. Она сможет поспать. Дети спят, несмотря на то что с ними происходит, несмотря на страх, переживания и даже боль. Сон для них естественен, они еще не умеют страдать от жестокости мира, который в три утра представляется пустыней без оазиса, поджидающего путника. Голодные дети, печальные дети, обиженные дети – все они получают утешение сна. Она поспит – и она проснется.

Пол обнаружил, что плачет. Насколько помнил, он плакал впервые за свою взрослую жизнь, впервые с тех пор, когда ему было десять или одиннадцать. Слезные железы, давно отвыкшие от этого, все равно знали, как это делать. Он стоял и плакал, откинув голову, как будто это могло удержать слезы. А потом он выпил мерзкого горького кофе.

Делать Гарнет ничего не мог, он не мог ничем занять себя, кроме как думать о Джессике. Он думал о ней и от этого плакал. И тут обнаружил кое-что: что нужно отдаться своему несчастью, что нужно думать о ней, вспоминать о ней, переживать за нее и тосковать по ней, потому что все другое будет отрицанием ее, потерей связи с реальностью и человеческого облика.

За пять минут до восьми Пол, с высохшими на лице слезами и в одежде, которую не снимал всю ночь, вышел из дома и направился к воротам. Он предпочел идти не между кремневых стен, а по траве. Она вся была покрыта росой. Утро было прохладным, туманным, а солнце – бледным. Заяц, вспугнутый его шагами, выскочил из-под высокого пучка травы и ускакал. Пол подумал: пусть они будут добры к ней, пусть хотя бы разговаривают нормально. Впервые он вспомнил женщину, которая звонила и назвалась Энн. Среди них есть женщина. Пусть эта Энн будет добра к ней.

Ему все же пришлось выйти на Кремневую аллею – другого выхода из парка не было. Что за дом! Что за глупость! Забор с пропущенным по нему током встречает браконьера и законопослушного гражданина одинаково. Гарнет вышел на аллею через кованую калитку, приблизился к воротам, открыл их и подошел к почтовому ящику, висевшему на дальней от него стороне столба, того, на котором стоял лев-наблюдатель.

Почта была в ящике. Два конверта с напечатанными адресами для Апсоланда. Пакет для него с адресом в Нортхэмптоне, – с адресом, который не имел к нему никакого отношения. Его инструкции. А почему инструкции в пакете?

Прежде чем открыть, Пол попытался представить, что там может быть. Ему показалось, будто все его тело остановилось – сердце, дыхание, кровоток. Действовали только пальцы: сдирали клейкую ленту, рвали видавший виды коричневый конверт, газету, оказавшуюся внутри. Ему на руки вывалились косички. Волосы пахли ею, от них шел сладковатый, слегка напоминающий аромат пудры запах маленькой девочки. Одна из косичек была отрезана в том месте, где у нее образовался колтун – практически единственный повод для споров между ними.

Его затошнило, и он отвернулся. В рот вылилась желчь, и на этом все закончилось. Пол сжимал в каждой руке по косичке, как будто цеплялся за все, что у него осталось от нее. Лев, прижимавший лапой человека, смотрел на него, повернув тупую каменную морду. Машина, ехавшая по аллее, заставила его поднять взгляд. Это был Апсоланд в своем «Ягуаре». Пол быстро сунул в карман куртки волосы своего ребенка, поднял с земли обрывки пакета.

Апсоланд опустил стекло, сказал:

– Будьте хорошим парнем, передайте Коломбо, что вы забрали почту, ладно? Избавьте его от ненужного путешествия.

Полу нечего было сказать, он ничего и не сказал, посмотрел на него и кивнул.

Бормоча что-то нечленораздельное насчет того, что надо оставить ворота открытыми для доставки растений, Апсоланд поехал дальше. Пол вернулся на аллею. С волосами никаких инструкций не было. Он понял, чего они добиваются: хотят заставить его обливаться по́том от тревоги. Они преуспели. По какой-то причине в этот момент он вспомнил, что Нина рассказывала о ногтях. Она тогда еще сказала, что то были не ее ногти. Неужели это те же люди, что похитили Нину? Возможно ли, что они захватили Джессику по ошибке, вместо Нины? Или тот, кому велели похитить девочку со светлыми волосами, что-то перепутал?

Но они отрезали ей волосы. Только бы она не испугалась, подумал Пол, только бы они отрезали косички, пока она спала. Жуткие фантазии были бесконечны. Он видел, как она держит свои волосы и как две косички остаются у нее в руках.

Зайдя в дом, Гарнет подумал: «А не следует ли мне сообщить Кэтрин? Должен ли я связаться с Кэтрин и сообщить ей? Как-никак она мать Джессики, пусть и ее любовь к дочери проявляется столь странным образом. Пока рано, пока рано. Подождем звонка, нельзя отходить от телефона. Ведь именно оттуда поступят инструкции, из телефона. Когда они почувствуют, что достаточно помучили меня. И ведь помучили. Жаль, я не могу сказать им об этом».

Зазвонил телефон. Гарнет подскочил. Голос принадлежал Коломбо. Доставили растения для зимнего сада. У Пола есть инструкции, как их проверить? Мистер Апсоланд сказал, что есть. Коломбо категорически отказывался по собственной инициативе брать на себя какую-либо ответственность.

Пол вспомнил. У него где-то был конверт. Он лежал на книжном шкафу. Если бы у него была физическая возможность рассмеяться, он бы рассмеялся. В конверте было две фотографии такого же формата, что делают на паспорт, лист бумаги с именами и описаниями. Какая ирония! Опасность-то миновала! Уже поздно. Но он вышел, оставив дверь открытой, чтобы слышать телефон. Грузовичок был припаркован по другую сторону арки. Мария разговаривала с водителем, который все еще сидел в кабине.

Пол подумал: «А вдруг они захватили Джессику, чтобы отвлечь мое внимание, а это их люди, приехали за Ниной?» Это был бы ловкий ход. Но лица совпадали с теми, что были изображены на фотографиях, описания тоже совпадали. Пол кивнул им и велел разгрузиться. Сам он вернулся в дом, к телефону.

Двое мужчин прошли через арку, толкая тележки с растениями в горшках. Они доставили апельсиновые и лимонные деревья, плюмбаго[61] и подборку комнатных растений, которые так широко распространены, так универсальны, что каждый узнает их, но никто не знает их названий. Он достал из кармана волосы Джессики. Смотреть на них было страшнее, чем в первые мгновения, когда они выпали из пакета. Он зажмурился, подумал: «Я должен сохранить их, возможно, это все, что мне от нее останется».

Через арку прошла Нина. На ней было бледно-голубое хлопчатобумажное платье, которое ему так нравилось. Те двое мужчин расставляли растения по полкам в зимнем саду, а она пришла, чтобы проконтролировать их. Пол видел, что она разговаривает с ними. Один раз даже засмеялась. Он отвернулся, взглянул на телефон. Цок-цок ее каблуков по мостовым плиткам подсказало ему, что она идет к коттеджу. Пол открыл дверь, впустил ее и быстро закрыл дверь. Как только дверь закрылась, она бросилась ему на шею. Пол подумал: а вдруг она попросит, чтобы он куда-нибудь ее отвез? Она пообещала, что он больше не будет ее водителем – в этом смысле.

Она сказала:

– Прости за вчерашнее.

– Почему ты просишь прощения?

– Я собиралась рассказать Ральфу. Ты наверняка разочарован. Я знаю, что ты рассердился на меня, я сразу поняла.

– Я не рассердился, – сказал Пол.

– Я скажу ему сегодня. Послушай, что ты будешь делать с Джессикой? То есть с ее школой? Тебе придется известить их.

Настала пора рассказать ей. Он не один, у него есть Нина, его товарищ, его доверенное лицо. С ней он может поделиться. Он расскажет ей, и, возможно, она поможет… Но каким-то образом Гарнет понял – еще до того, как подумал об этом, – что ничего ей не расскажет. Она страшно испугается, но причина была не в этом. Нина говорила о всяких мерах, которые следовало принять. В конце концов, он не обязан уведомлять Апсоланда, потому что наняли-то его как раз в услужение к ней. Но она, кажется, превращает в шутку то, что он нанят на работу. Пол был не в состоянии улыбаться.

Они сели рядышком на диван. Их могли видеть доставщики растений, Мария могла видеть, если бы посмотрела в окно. Казалось, что Нине безразлично, что они подумают. Она взяла его за руку.

– Я хотела провести с тобой весь день, но вчера вечером позвонили эти люди. Они мои родственники… ну, далекие, но родственники. Они здесь в отпуске и хотят заехать, мне пришлось пригласить их на обед. Пол, я очень сожалею, но это всего на один день.

– Не имеет значения, – сказал он.

Это была отсрочка. Гарнет спросил себя, как он выкрутится, если телефон зазвонит сейчас. Он мог только держать ее за руку, то и дело крепко сжимая ей пальцы. Нина сказала:

– Все то время, что ты здесь, я с каждым днем боюсь все меньше и меньше. Моя уверенность в своих силах растет, благодаря ей я перестала фантазировать и учусь воспринимать вещи без преувеличения. Какой вред от того, что сумасшедший написал мне письмо и сказал, что собирается похитить меня? Ничего у него не получится, раз ты здесь. Все эти ограды, ворота и фонари, что понаставил Ральф, не помогли мне так, как помог ты.

– Я ничего не сделал, – сказал он.

– Ты просто был здесь. Я стала сильной, твердой, разумной и рассудительной – и я люблю тебя.

Он обнял ее в полумраке холла. Это было утешением, мелким и недостаточным, но утешением, – обнимать другого человека и чувствовать тепло его тела, слышать его дыхание. Когда она высвободилась из его объятий и за ней закрылась дверь, он подумал: почему не звонит телефон, почему они не звонят?

Уехали доставщики, уехал грузовик. Пол увидел, что Нина, вместо того чтобы немедленно вернуться в дом, прошла в зимний сад и внимательно изучает свои новые, унылые растения. Они напоминали ему цветочное убранство какой-нибудь гостиницы или конференц-зала. Казалось, что она очень далеко от него. «Я практически ее не знаю, – подумал Пол. – Кто она?»

Эти слова были непроизвольно произнесены вслух. То ли телефонный звонок стал ответом на слова, то ли сами слова спровоцировали звонок. Он взял трубку, назвал свой номер и услышал дыхание.

– Кто это?

– Вам не нужно знать мое имя. – Это был тот самый человек, который предлагал ему двести тысяч фунтов, второй голос. – Вы получили посылку?

Ему очень хотелось послать его.

– Да, – сказал он спокойно.

– Полагаю, вы узнали волосы. Мы решили, что в сопроводительном письме надобности нет. С нею все в порядке; переживает немного, но этого и следовало ожидать. Не сомневаюсь, вы помните – мой друг сказал вам, что вы должны кое-что сделать для нас?

– Мне было бы стыдно называть такого человека другом.

– Глупо, – сказал голос. – Зря вы оскорбляете нас, это вас никуда не приведет. Разве вы не хотите узнать, как вернуть Джессику?

– Конечно, хочу.

– Вы можете получить ее завтра. Как вам такое?

Даже ради Джессики Пол не мог допустить, чтобы этот человек мучил его просто так, из удовольствия.

– Скажите, что я должен делать. – Он говорил резко. Кажется, это возымело немедленный эффект.

– Отдайте нам Принцессу. В обмен. Отдайте нам Принцессу и можете получить Джессику.

– Кого?..

Гарнет задумался, пытаясь понять, кого похититель имел в виду, но понять так и не смог.

– Нину Эбботт, – сказал мужчина. – Мы хотим ее в обмен на Джессику.

Глава 20

Старый отец Мамы, которого, как предполагалось, мы должны были называть дедушкой, изредка приходил нас повидать. Он приходил по воскресеньям на обед. Папа ездил за ним на машине и привозил к нам. У дедушки были ноги колесом, как у жокея, и он ходил согнувшись из-за артрита. Когда-то, примерно пятьдесят лет назад, он был батраком на ферме, так это тогда называлось. Сейчас таких называют сельхозрабочими. Дедушка часто рассказывал о тех местах, думаю, это был Гемпшир. По сути, он только об этом и говорил.

Он рассказывал, что в тех краях никуда нельзя было ходить. Это считалось нарушением владения. Тебя тут же пристрелили бы егеря, если бы ты не попался в капкан. Папа говорил, что он, должно быть, имеет в виду более давние времена, лет сто пятьдесят назад, но дедушка настаивал. Он рассказывал, что единственными, кому разрешалось ходить где угодно, были охотники на лис и люди, охотившиеся на зайцев с биглями. Ну, возможно, во времена дедушки было именно так, а может, и иначе, но сейчас все совсем по-другому. И главным образом потому, что вокруг никого нет. Сельхозработы полностью механизированы, и хотя вероятность встретить кого-то очень мала, можно все же увидеть одинокого мужчину, управляющего трактором или каким-нибудь похожим на танк агрегатом, – только и он, вместе с сигаретами, сэндвичами, пивом и наушниками, будет заперт внутри своей кабины.

Если надо убить сорняки, они посылают вертолет, который разбрызгивает отраву. Бо́льшую часть времени поля и леса пусты. Они похожи на города ночью; отличие в том, что и ночью, и днем они одинаковые. На селе запружены только дороги, открытая же местность предоставлена природе или тому, что от нее осталось. Вот поэтому для нас не составляло труда перегонять кемпер в различные укромные местечки.

В первую ночь мы проехали двадцать миль на север и встали в лесу. Это была сущая глухомань. Мы проехали через деревню, имевшую весь полагающийся набор: церковь, парочка пабов, администрация, принаряженные большие дома, обязательные силосные башни и зернохранилища на окраине. Наш лес находился в долине, до него можно было добраться по грунтовке, ответвлявшейся от шоссе. Оттуда не было видно ни одного дома, даже церковной колокольни видно не было.

Тилли все организовала, даже запаслась едой. Она пожарила на гриле сосиски, и мы съели их с консервированной картошкой и горошком, который разморозили и подогрели. Джессика к этому времени уже заснула, что было хорошо, потому что мы не могли бы есть в ее присутствии – ведь наши лица были бы скрыты чулками. Она вообще отказалась есть, но сказала, что выпьет чашку какао. Тилли очень настаивала на какао, что было не в ее характере. Я понял почему, когда Джессика заснула. Тилли подмешала в него снотворное. Оно было в капсулах, и Тилли вскрыла одну и высыпала порошок в чашку, где уже было какао с молоком и сахаром.

Я уже говорил, что не люблю детей, и это правда. Они надоедливые, не так ли? И с ними скучно. Вопросы, которые они задают, их незнание того, что ты уже давно знаешь, – все это раздражает. Однако с Джессикой я чувствовал себя как-то странно. Я чувствовал себя… ну, вероятно, правильно будет сказать озадаченным. Я знаю, что Сандор и Тилли ничего такого не чувствовали. Сандор не обращал на нее никакого внимания, он вел себя так, будто ее там нет, хотя он среагировал бы достаточно быстро, если бы она попыталась сбежать. Тилли – резкая, бесцеремонная и жесткая – вела себя, думаю, как надзиратель в колонии для малолетних преступников. Я видел резон в таком поведении. Как-никак мы притащили ее сюда не для того, чтобы баюкать и рассказывать сказки. И все же я был озадачен, я чувствовал себя неловко. Когда она смотрела на меня, я радовался, что она не видит моего лица, причем не только потому, что его закрывает чулок.

В общем, я обрадовался, когда она заснула. Тилли сказала, что если она никогда раньше не принимала секонал – что казалось наиболее вероятным, – то, скорее всего, проспит до утра. От этого мне стало лучше, от того, что она подолгу не будет знать, что с нею происходит. Для меня было облегчением снять эти чертовы чулки. Поносив их на голове целых три часа, задаешься вопросом, как женщины выдерживают, когда они у них на ногах. Думаю, на ногах они носятся по-другому, ведь ноги не дышат.

Когда Джессика заснула, Тилли заговорила о деньгах, которые нам предстояло получить. Сандор сказал: зачем досаждать нам этими глупыми вопросами сейчас, когда мы еще не получили согласия Гарнета.

– Затем, что я, черт побери, выполнила бо́льшую часть работы, – сказала Тилли. – Нужно было многое подготовить, и именно я все организовала. Кемпер мой, и именно я несу ответственность за нее – во всяком случае, сегодня. Я хочу, чтобы здесь и сейчас было решено, какова будет моя доля.

– Сандор что-то говорил насчет двух миллионов, – сказал я.

– Ладно, малыш Джо, если тебя порадуют два миллиона, вот и думай о них, ладно?

– Но разве не столько мы собираемся просить?

– Очень может быть, – сказал Сандор, – но мы не знаем, что делать до того момента, когда Гарнет ответит «да». И еще меньше мы знаем, что делать, если Гарнет ответит «нет».

Тилли пришлось удовлетвориться этим. Но ей захотелось еще раз услышать, что произошло в первый раз, так что, пока мы ели сосиски, Сандор рассказывал. О старом князе Пиранезо, о семействе Вьяни, о том, как Адельмо Вьяни встретился с князем в церкви и получил от него выкуп.

– Что ты сделал с деньгами? – сказала Тилли резко, будто взмахнула кнутом.

– Прошу прощения? – Когда Сандор начинает говорить в такой манере, медленно, протяжно, у меня по спине бегут мурашки.

– Со своей долей добычи, наверное, там было больше сотни «кусков». Что ты с ними сделал?

– Проклятье, а разве тебя это касается? – Но Сандор был в хорошем настроении и произнес это мягко. А потом немного посмеялся. – Ты, Тилли, должно быть, привыкла жить скромно, если думаешь, что я смог бы прожить на эти деньги пять лет и еще что-нибудь осталось бы.

Но ведь четыре года из этих пяти он просидел в тюрьме, так? И его содержит мать, она всегда его содержала. Я видел, что Тилли тоже об этом подумала, но ничего не сказала. Уже стемнело, вокруг было очень тихо. Мы здорово испугались, когда потолок кемпера вдруг осветили огни. Думаю, мы все успели представить, как полицейские в форме и люди в шляпах и плащах бегут между деревьями и окружают кемпер. Свет погас, и через секунду или две я вышел наружу.

Только потом я сообразил, что полицейские могли бы затаиться за деревьями с нацеленными винтовками и ждать, когда я выйду. Хорошо, что не сообразил, потому что испугался бы еще сильнее. Лес был темен и пуст. Я немного прошел в сторону грунтовки, мои глаза постепенно привыкали к темноте. Когда я подошел к краю леса, туда, где дальше были лишь бескрайние поля, в миле впереди, у поворота дороги, я увидел задние фары легковушки или фургона. Именно эта машина проехала мимо леса на пути к какой-то ферме дальше в долине.

Когда я возвращался назад, то услышал какие-то звуки в отдалении. Я не суеверен, не верю в привидения и все такое прочее, но я слышу, когда птицы поют, а когда нет. Пока двигался, я ничего не слышал. Я услышал звуки, только когда замер и сконцентрировался. Звуки были очень чистыми и равнодушными, как если бы кто-то играл гаммы на игрушечном пианино или на пианино, на котором не хватало нот. Вот такими были звуки, но я знал, что их издают птицы, и они тревожили меня, я не мог объяснить, почему это происходит, да и сейчас не могу. Самое близкое объяснение – это то, что они заставляли меня томиться по чему-то, что я не могу определить, а если бы и мог, то все равно не знал бы, что для этого надо сделать.

Я боялся, что расплачусь, если заговорю. К счастью, мне не пришлось ничего говорить до тех пор, пока мы с Сандором не тронулись в путь. Мы готовились к тому, чтобы переночевать в кемпере, но сейчас, когда Джессика спала под действием секонала, надобность в этом отпала. Тилли сказала, что прекрасно проведет время одна, что с нею все будет замечательно и что мы можем завезти волосы на обратном пути. Мы завернули их в центральные страницы «Дейли миррор» и положили в конверт, который Тилли отыскала в мусорном баке для бумаги. На нем был адрес Нортхэмптона, и мы решили, что это отличный штрих на тот случай, если Гарнет позвонит в полицию.

Птицы все еще пели. Они перебрались поближе. Я посмотрел на Сандора, но в темноте не увидел его лица. Я чувствовал, что он тоже прислушивается. Сбился с шага, замер, слегка склонил голову набок. Равнодушные ноты летели в ночь, но почему-то казалось, что они не принадлежат к здесь и сейчас. Они словно были в одном мире, а мы в другом, и иногда между этими мирами возникал мостик, или они проникали через этот барьер.

– Что это? – сказал я. – Что их издает?

– Соловьи.

Вот оно что. Я думал, они уже исчезли, вымерли, что это исчезнувший вид, как говорит Сандор. Неужели это те самые звуки, что издавал соловей на Беркли-сквер и что были записаны у Мамы? Почему-то я всегда представлял песню с мелодией. Мы подошли к машине, которую оставили между деревьев, и я сел за руль. Когда мы добрались до Джаредз, поняли, что Гарнет не сообщил в полицию и что, скорее всего, не сообщит. Иначе окрестности уже наводнили бы полицейские, повсюду стояли бы полицейские машины и везде горел бы свет. Сейчас же все было погружено во мрак и тишину, как соловьиный лес. Я вылез из машины и сунул пакет в почтовый ящик.

Ветки с большими темными листьями нависали над запертыми воротами и прикрывали коварную ограду с электрическим током. Один листик коснулся моего лица, и мне показалось, будто это холодная влажная рука. Львы напоминали тяжелые серые силуэты, но на одного из них – на того, который прижимал лапой человека, – падал свет фар, и казалось, будто он шевелится, чуть заметно усиливает нажим. Когда мы поехали прочь, Сандор оглянулся и смог разглядеть крохотный огонек, блеснувший там, где должен быть дом.

В ту ночь, впервые за несколько недель, он рассказал мне историю. Я лежал в кровати и смотрел телевизор. Сандор взял пульт – забавное название для такой штуковины, правда? – переключил каналы и выключил его. Он часто так делает, не спрашивая меня, и это, как мне кажется, вполне естественно, если он хочет спать. Но он спать не собирался. Он выглядел радостнее и моложе. Мрачности в его лице поубавилось.

– Однажды, – сказал Сандор, – жила-была богиня моря по имени Тетис, она была замужем за смертным по имени Пелей. На их свадьбе присутствовали все боги, кроме Дискордии[62], которую не пригласили и которая отомстила тем, что бросила в толпу собравшихся богов золотое яблоко с надписью: «Самой красивой».

– Сандор, а кто был самой красивой? – сказал я.

Он улыбнулся и несколько мгновений молчал. А потом продолжил историю о трех богинях, каждая из которых считала себя самой красивой, о том, как они нашли парня по имени Парис и попросили его рассудить их. Каждая пообещала вознаградить его, если он выберет именно ее, но Афродита, богиня любви и красоты, в награду предложила ему в жены самую красивую в мире женщину, вот он и выбрал ее.

– А я думал, что самая красивая женщина – это богиня, – сказал я. – Как их могло быть две?

– Та, которую пообещали Парису, была самой красивой из смертных, – сказал Сандор. – Смертная – это значит, что она могла умереть. А богини не умирают. На сегодня все, завтра у нас следующий этап.

* * *

Я купил для нас два капюшона с дырками для глаз и рта. Сандор говорит, что они похожи на те, что носили ку-клукс-клановцы. Только наши из черной ткани. Я купил их в магазине приколов в одном из городков, через который мы проезжали на пути к соловьиному лесу. В том магазине была куча потрясающих вещичек; я мог бы провести там много часов, разглядывая маски кошек и собак, костюмы скелетов, руки, отрубленные по запястье, фиолетовые родимые пятна, которые следовало клеить на лицо, зеленые и красные контактные линзы, которые должны были менять цвет глаз. Кроме масок я еще купил игрушечный пистолет. Продавец назвал его репликой, точной копией «кольта», но так быть не могло, потому что он стоил всего два двадцать пять.

Перед отъездом, до того как мы выписались из «Георга» и Сандор расплатился карточкой «Американ экспресс», я позвонил Гарнету. Сандор написал, что я должен говорить. Гарнет был груб, но этого, думаю, и следовало ожидать. Я получил удовольствие, когда сказал ему, что нам нужна Принцесса. Во-первых, я ничего против него не имел, он обычный трудяга, как я, он не купается в золоте, как те, на кого он работает, и мне было приятно дать ему понять, что его переживания скоро закончатся и он сможет получить назад своего ребенка. Другая причина состояла в том, что это было очень драматично – объявить ему наши требования и положить трубку. Как в телевизоре, когда последние слова произносятся перед рекламой. Пока крутят ролики про «Персил» и «Педигри», ты сидишь на краешке стула и гадаешь, что человек, произнесший эти слова, сделает дальше.

Я сказал Гарнету, что Джессика несчастна, потому что так написал на листке Сандор, но на самом деле она еще спала, когда мы приехали в соловьиный лес. Она спала уже пятнадцать часов. Я не хотел ее будить. Я не в том смысле, что хотел, чтобы она умерла или чтобы с ней еще что-то случилось, просто, пока она спала, я был избавлен от необходимости разговаривать с нею или смотреть ей в глаза.

Тилли сказала, что ее тошнит от роли няньки и что пусть ее кто-нибудь сменит. Она хотела глотнуть свежего воздуха и на несколько часов получить свободу. Так что я вел кемпер, а Сандор сидел внутри с Джессикой, Тилли же забрала «Кавальер». Мы ехали на восток, в сторону моря. Нужно было найти новое укромное местечко вдали от дорог, новый клочок леса. Его нашла Тилли примерно через пятнадцать миль.

Это был хвойный лес, он тянулся на многие мили. Я проехал по песчаной дороге и остановил кемпер на открытом клочке, образовавшемся после того, как ветер повалил деревья. К этому времени Джессика уже проснулась. Когда я поднялся по ступенькам и открыл дверь, предварительно надев капюшон, она уже просила у Сандора попить. Я нашел в холодильнике банку спрайта и, открыв ее, подал ей.

У нее слипались глаза, казалось, она с трудом поднимает веки. Я не знал, что ей сказать, и опять почувствовал себя озадаченным, когда она поблагодарила меня за питье. Тилли и Сандор ушли: она – сделать прическу, выпить кофе и пройтись по магазинам; Сандор – подыскать для нас новую гостиницу и позвонить Гарнету. Я остался один с Джессикой. Мне это не понравилось, но деваться было некуда. А вот что мне действительно понравилось бы, так это взять ножницы Тилли и подровнять ей волосы так, чтобы они выглядели прилично, а не драными, как их оставила Тилли. Но я представил, что она почувствует, когда я подойду к ней с ножницами в руке – не увидит ли она во мне человека в маске и с оружием, а? А ведь это и в самом деле будет человек в маске и с оружием.

Она не заговаривала со мной, не смотрела на меня. Если она хоть раз и плакала с тех пор, как Тилли привела ее в кемпер, я не видел. С открытой кроватью казалось, что кемпер забит кроватями. Джессика устроилась на том краю, что был ближе к стене. Она сидела привалившись к стене и кулаками терла глаза. Неумытая, с волосами, торчащими клочьями, в мятой и сбившейся одежде, она выглядела ужасно. Неожиданно убрала руки от лица и сказала:

– Можно мне в туалет?

Я кивнул и показал, куда идти. Я знал: я ни под каким видом не должен снимать капюшон, и все же я отдал бы все за то, чтобы снять его и чтобы она меня таким не видела. Пока она была в крохотном туалете кемпера, я убрал белье с кровати и застелил ее. Вокруг стало опрятнее, к тому же нам было где сидеть. В кемпере имелся такой же стол, как в купе поезда. Я нашел нарезанный хлеб, маргарин «Флора» и немного какого-то джема без сахара, который, как я полагал, входил в диету Тилли. Сломай лед, убеждал я себя, заговори с ней, скажи что-нибудь. Да что это со мной, почему я боюсь? Да, мне страшно – говорить с семилетним ребенком?

Она вышла. Я сказал:

– Если хочешь, завтрак на столе.

Хлеб удостоился взгляда, а я – кивка. И тут я увидел, что она боится слишком близко подходить ко мне. Я подвинул к ней бумажную тарелку – у Тилли были только бумажные. Девочка взяла ломтик хлеба, намазала на него «Флору», а джем без сахара мазать не стала. Наверное, она поступила мудро. Она взяла тарелку и села как можно дальше от меня. Думаю, никого никогда в жизни не боялись так, как меня, а это, полагаю, что-нибудь да значит.

Она не произнесла ни слова, пока не доела хлеб и не допила спрайт. Потом заговорила в манере, которая показалась мне совершенно не характерной для семилетнего ребенка:

– Вы друзья моей мамы?

– Что? – сказал я. – В каком смысле?

– Я имею в виду, что вы привезли меня сюда, чтобы передать моей маме?

Я совсем ничего не понял, но решил, что ей станет легче, если я назову ее по имени.

– Джессика, – сказал я, – прости, но я не понимаю, о чем ты говоришь. Я не знаю твою маму. Твоя мама с твоим папой в Джаредз, так?

Она помотала головой:

– Они развелись. Я думала, вы привезли меня сюда, потому что мама хотела забрать меня у папы. Видите ли, папа Изабель так и сделал. Он подговорил кого-то украсть Изабель и отвезти ее во Францию, где он жил, и ее маме пришлось возвращать ее, а на это ушло много времени и денег, но она все равно вернула ее. – Она не могла видеть по моему лицу, что я ничего не понимаю, но, вероятно, почувствовала это. – Изабель – девочка, с которой я знакома, из школы, из другой моей школы. Я думала, моя мама поручила вам то же самое, что папа Изабель – тем людям.

– Нет, – сказал я, – нет, ничего такого нам не поручали.

Через минуту, подумал я, она спросит меня, зачем мы привезли ее сюда, и если не из-за мамы, то зачем. Но Джессика не спросила. Она сказала:

– Что мне можно делать?

– Пардон?

– Здесь скучно, нечего делать. Есть что-нибудь, что я могла бы почитать?

Были остатки от вчерашней «Дейли миррор», в которую мы завернули ее волосы. Тилли любит читать не больше моего. Джессика сказала:

– Ну, а есть ручки и что-нибудь, на чем можно порисовать?

Я пошарил вокруг и нашел два листа писчей бумаги с логотипом гостиницы «Георг» наверху – вероятно, Тилли стащила их со стола в нашем номере. На подоконнике над раковиной лежала красная шариковая ручка. Джессика села на скамью у стены, положила бумагу на стол и принялась рисовать. Рисовала она не очень умело, сразу было видно, что художник из нее не получится. Люди у нее состояли из палочек, либо из большой и маленькой «О» с торчащими паучьими ножками. Но я подумал, что мне удалось занять ее, и, значит, она будет сидеть тихо, а иначе она стала бы искать способ выбраться. Потом, исчиркав своими каракулями обе стороны обоих листов, она отложила ручку, откинулась к стене, свесила голову и сказала:

– А теперь я хочу домой.

Я не знал, что ей ответить. Я просто покачал головой. Я продолжал качать головой, словно это могло изменить ситуацию к лучшему.

– Пожалуйста, отвезите меня домой.

– Ты сможешь вернуться домой завтра, – сказал я, хотя не представлял, так это или нет.

Она начала плакать. Это было ужасно, это было так страшно, как будто наступил конец света, а помощь не приходила. Все, что случилось со мной, когда я был в ее возрасте или младше, будто бы вернулось ко мне, все ведра моих слез, все забытое – так я думал, но, как выяснилось, не до конца. Она некоторое время рыдала, потом легла лицом на скамью и еще немного поплакала. Я понял, что произошло: она старалась быть храброй, она пыталась быть сильной и для этого принялась рисовать, но ведь ей было всего семь.

Я тогда подумал: что мы делаем? Зачем мы это творим? Но что я мог поделать? Я не мог отвезти ее к отцу. И я рассчитывал получить свою долю от двух миллионов. Как бы то ни было, с ней все будет хорошо, я знал, что все будет хорошо. Если она запомнит это на всю жизнь… ну, она запомнит это на всю жизнь. У меня тоже есть что вспомнить, похуже, чем у нее (если это худшее, что с нею стало), но я жив и прекрасно себя чувствую, так ведь?

Через какое-то время – долгое, ужасное время – она, как младенец, сунула большой палец в рот и заснула. Во сне она всхлипывала. Сон был не такой, как от снотворного, поэтому мне пришлось соблюдать тишину, когда я искал себе что-нибудь поесть. Я не решился снять капюшон, просто запихивал хлеб и засохшую камбоцолу[63] в рот через дырку.

Тилли и Сандор вернулись к трем. Парикмахер предоставил Тилли все основания гордиться собой: он смыл с ее волос коричневую дрянь, подстриг их и уложил в стиле принцессы Дианы, как будто волосы отодвинуты от лица порывом ветра. Когда Тилли уезжала, на ней была хлопчатобумажная юбка и майка, сейчас же она была одета в очень короткое платье ярко-розового цвета и белые колготки с розовыми розами. Я догадался, что за все это расплатился Сандор своей карточкой «Американ экспресс».

Но, несмотря ни на что, она выглядела мрачной, недовольной собой. Да и лицо Сандора снова потемнело. Он даже казался более худым, изможденным. Тилли бросила взгляд на Джессику, спавшую на скамье, а Сандор на нее и не взглянул. Он нашел гостиницу, не в ближайшем городе, а прямо на шоссе между двумя деревнями, перестроенный старый сельский особняк под названием «Боллинброк-Холл», и заказал для нас двухместный номер. Он и Тилли поднялись наверх, и Сандор позвонил Гарнету.

– Он сказал «нет».

Я покосился на Джессику.

– То есть Гарнет сказал «нет» на то, чтобы обменять Принцессу на Джессику?

– Именно это он и сказал. Господи, ну почему я должен все переводить? Я что, приглашал его на ужин?

Именно в этот момент Джессика начала просыпаться. Она села и увидела нас. Тилли выглядела модной и сексуальной, но при этом она была очень яркой, и лицом, и одеждой, и прической, и я подумал, что она может напугать ребенка. Джессика по скамье отползла в дальний угол и забилась туда, прижав перекрещенные руки к груди. Казалось, она пытается вжаться в стену и исчезнуть.

Глава 21

Если бы они не сразу положили трубку, он, может быть, и сказал бы «да».

Шанс вернуть Джессику, предложенный вариант обмена – после того как к нему пришло понимание, что его чувство к Нине слабеет, – могли бы вылиться в отчаянное хватание за соломинку. Она богата, и ее можно выкупить, во второй раз, за деньги. Вероятно, он даже не думал бы о таких вещах, он вообще не думал бы ни о чем, кроме шанса, и только выдохнул бы: «Да, я согласен на все!»

Но ультиматум был предъявлен, телефонный разговор окончен. Пол не шевелился. Он стоял парализованный, невидящими глазами таращился на стены, на деревья в парке, на дорогу. Трубка все еще была у него в руке, частые гудки казались громкими в тишине комнаты. Он положил ее на место, но сделал это неуклюже, как человек с нарушениями центральной нервной системы.

Ему следовало бы обратиться в полицию, когда это все началось. Это надо было бы сделать еще двадцать четыре часа назад. Если бы он так поступил, возможно, сейчас ее уже нашли бы. Однако одна мысль об этом вернула ему ощущение наблюдающих за ним глаз, подслушивающих ушей, «жучков», натыканных повсюду, и телефона, подключенного к прослушке. Гарнет не обратился в полицию, он слишком боялся за безопасность Джессики, чтобы обращаться туда, а сейчас уже поздно. Сейчас вернуть Джессику по силам только ему, обменять на нее женщину, в которую влюблен, – но при этом женщину, муж которой в состоянии заплатить выкуп и даже не почувствует потери этих денег. Простое и четко очерченное решение, которое нужно принять.

Голос ничего не сказал о новом звонке, но Пол предполагал, что кто-нибудь из них обязательно позвонит ближе к полудню. Он прошел в дом, взял Тора и Одина и повел их в парк. Стоял замечательный солнечный день, в воздухе висела легкая влажная дымка, которая, однако, не приглушала изумрудную зелень лугов, а вот лесу придавала синеватый оттенок, добавляя ему таинственности. Все это казалось Гарнету не связанным с ним, как будто он нес реальность с собой, в голове, а вокруг был сон или галлюцинация. Песнь черного дрозда звучала будто из-за стекла. Он представил Джессику. Она в какой-то грязной комнате, на голом матрасе тонкое одеяло, еда в бумажном пакете, вода в треснутой чашке. Он видел нечто подобное в телесериалах.

Машина, ехавшая по аллее, заставила его затаить дыхание. Но то были всего лишь друзья Нины, приехавшие на обед. Пол позвал собак, позвал еще раз, взял их за ошейники и прицепил к сворке. Машина остановилась перед домом, и оттуда вылезла женщина в широкополой белой шляпе, а за нею – мужчина в темном костюме. Уж больно официально, не его мир. По ступенькам спустился Коломбо, вслед за ним Нина.

На этот раз его сердце не дрогнуло, по телу не пробежал трепет. Пол увидел, как она бросилась на шею женщине, как утонула в объятиях мужчины и поцеловала его в обе щеки. А ведь она практически не знает этих людей, не виделась с ними много лет, просто не смогла отвертеться и была вынуждена пригласить их. Гарнет понимал, чем сейчас занимается. Он убеждает себя в том, что она никчемная. Испытывая отвращение к самому себе, он отвел взгляд и повел собак к калитке в стене, во двор, к кухонной двери. Дверь открыла Мария, нетерпеливым жестом забрала у него сворку. Она была в фартуке, из-под закатанных рукавов виднелись белые от муки руки. На ее маленьком, землистого цвета лице отражались усталость и раздражение. Пол не успел остановить себя, прежде чем подумал о несправедливости жизни, ведь эта женщина, выполняя обязанности кухарки и уборщицы, трудится с утра до ночи на человека, которого с полным правом можно назвать богатым бездельником.

Он без колебаний отдаст ее в обмен на Джессику. Он отдаст всех в обмен на Джессику, но его просили только об одном человеке, и отдать этого человека легко. Все почти закончилось. К вечеру, возможно, совсем закончится, и Джессика вернется к нему.

* * *

Его намерения изменились к середине дня. Он строил в голове различные сценарии, одноактные пьесы, в которых везет Нину по какой-то проселочной дороге и врезается в дерево, или выруливает на «Бентли» в кювет, или делает вид, будто автомобиль сломался. Возможно, Гарнет мог бы даже сделать так, чтобы машина и в самом деле сломалась. Он бы сказал ей, что сам пойдет за помощью, а она пусть сидит и ждет, что в машине ей ничего не грозит.

Ему это было не по нутру. Он считал, что у него это не получится – сказать, что ей ничего не грозит, и тут же дать сигнал тем, кто поджидает ее. Как он потом будет выглядеть в собственных глазах? Какие оправдания найдет, чтобы вернуть себе самоуважение?

Но что еще ему остается? Когда он будет менять ее, ему придется сделать это таким или подобным образом. Он может отвезти Нину в Бери или Ипсвич и потерять ее в толпе. Чем это хуже изначальной идеи? Если бы, к примеру, он оставил ее в машине на парковке в Бери и сказал, что забыл кое-что и должен вернуться в город, разве это выглядело бы по-другому? Пол все равно знал бы, что должно последовать, он заранее все подготовил бы. Если бы он сидел с Ниной и ждал, когда они придут, если бы он позволил им держать его под прицелом, пока они будут забирать ее, почему бы это выглядело по-другому?

Суть в том, что все, что они ни придумают, будет грязным, бесчестным предательством. Любит он ее, или не любит, или презирает за ее образ жизни, – все это ничего не меняет. И то, что ему приходится делать это ради своего единственного ребенка, своей дочери, тоже ничего не меняет. Сейчас Гарнет сомневался, что сможет физически совершить такое, что он сможет пойти на столь явное предательство, но не из-за своей чистоты и неподкупности, а из-за трусости, из-за того, что у него не хватит духу смотреть в лицо женщине и врать ей, просто нагло врать.

Зазвонил телефон. Пол взял трубку и почти чужим, неузнаваемым голосом сказал:

– Гарнет.

Звонил тот, с бархатным голосом, с выговором актера из шекспировской трагедии.

– Я полагаю, вы все это время размышляли над предложением, которое мы сделали вам сегодня утром.

– Да.

Он считал это само собой разумеющимся, что Пол согласится.

– Лучше всего было бы выбрать удобное место встречи, чтобы вы могли передать нам Принцессу, а мы – вернуть вам Джессику. Не на шоссе, конечно. На какой-нибудь тихой проселочной дороге. Возможно, у вас есть свои идеи, и я открыт для любых предложений; вполне вероятно, вы знаете окрестности лучше нас, к тому же вы хорошо представляете, куда бы могли вывезти Принцессу, чтобы ваша поездка не вызвала у нее подозрений.

Он говорил об этом как об обычной коммерческой сделке, как если бы партнеры назначали встречу для переговоров.

– Я не смогу этого сделать, – сказал Пол. Его голос походил на хриплый шепот, так обычно говорят после операции на горле. Он кашлянул. – Для меня абсолютно невозможно сделать то, о чем вы просите.

– Прошу прощения?

– Вы предположили, что я размышлял над предложением, которое вы сделали мне сегодня утром. Вы правы, я больше ни о чем не думал. Вы не спросили, каков будет мой ответ. Вы просто приняли как должное, что я соглашусь.

– Послушайте, Гарнет, думаю, вы знаете, какова альтернатива. Вы уже получили волосы Джессики. Уверен, вам не надо напоминать об этом. Если это не убедило вас, нам придется сделать следующий шаг.

– Вы должны придумать что-то еще.

– Нам больше ничего не нужно. Вы понимаете это, Гарнет? Я дам вам последний шанс. Последний телефонный звонок состоится сегодня в девять вечера.

* * *

Пол поднялся наверх и упаковал все личные вещи, свою одежду и одежду Джессики в чемоданы. Вещей было немного. Что бы ни случилось завтра, он больше сюда не вернется. Он это знал. Зря он связался с этими людьми, вошел в их чужой мир. Он учитель, а не телохранитель. Этот особняк в уединенном провинциальном уголке, возможно, красивый и полный покоя, – самое настоящее прибежище жестокости, здесь страшнее, чем на улицах Северного Айлингтона или в школах Холлоуэя. Зная, как здесь опасно, он не имел права селиться здесь с Джессикой.

Гарнета охватило чувство бессилия и бесполезности. Ему нечего было делать, и он ничего не мог поделать. Паника ушла, и он был абсолютно спокоен. Интересно, немного отстраненно спросил себя Пол, как долго он выстоит под натиском их угроз, как долго он будет настаивать на своем отказе.

В четыре телефон зазвонил снова. Новая угроза или новое предложение? Ни то, ни другое. Это Шейла, мама Эммы, спрашивала, как поживает Джессика. Естественно, они все решили, что она заболела. Пол сказал ей, что ничего серьезного, но на этой неделе она в школу ходить не будет, и попрощался с ней, пока она не начала задавать новые вопросы. С того места, где он стоял, фасад большого дома виден не был, но зато можно было увидеть, как через арку проезжает машина.

Вот и сейчас проехала машина. Друзья Нины уезжали. Пол подумал: «Мне достаточно сказать ей. Если я скажу ей, что меня попросили отдать ее тем людям, будет поздно, мосты будут сожжены. Как только я скажу ей, я уже не смогу обменять ее на Джессику». Наберись храбрости, сказал он себе, иди в дом и расскажи ей.

А Джессика? Есть ли у него право на потакание своему желанию быть храбрым и честным, когда дело касается Джессики? Ведь получается, что он играет жизнью дочери. Они не убьют ее. Им нет смысла убивать ее. А если они изуродуют ее? Гарнет с трудом произнес эти слова у себя в голове. То, что он применил это слово к Джессике, означало, что в нем что-то умерло, что ему никогда не быть прежним.

Почему-то, без всяких на то оснований, он верил, что обмен может состояться. Они четко выразили свою мысль. Им нужна Нина, и им не нужна Джессика. Они не убьют Джессику. Все это хорошо, но почему не убьют? Почему? Каждый день где-то без надобности умирает ребенок.

Все эти мысли крутились у него в голове. А показная храбрость, вынудившая его сказать «нет», угасала. Пол не сомневался, что не сможет повторить всего сказанного в девять, когда зазвонит телефон. А вот если бы его избавили от поиска выхода, если бы вмешался Апсоланд и, возможно, полиция, если бы Нина узнала, если бы у него была хоть какая-то поддержка или просто другая точка зрения, – вот тогда в девять, когда ему позвонили бы, он смог бы снова сказать «нет».

Ему было ясно: дальше так продолжаться не может. Чтобы сохранить жизнь Джессике и не впутывать Нину, ему остается только увиливать, а увиливание только отсрочит развязку. Пол вышел из дома и пересек двор, направляясь к двери в кухню. Коломбо открыл ее, прежде чем Гарнет взялся за ручку. Он прошел по коридору, через холл. «Я не расскажу ей, пока Апсоланд не вернется домой, – подумал он. – Начнутся крики и слезы, она придет в ужас, а я в одиночестве этого не вынесу».

Нина сидела на приоконной скамье и читала журнал, но, когда он вошел, вскочила и бросилась к нему, как будто Коломбо рядом не было.

Нина обняла его и поцеловала. Он прижал ее к себе, и в его голове сформировалась мысль, что он был бы счастлив делать так всегда, прижимать ее к себе и молчать, не обменивать, а лежать на кровати и прижимать ее, возможно, до самой старости. Вчера первым отстранился он. Сегодня – Нина. Она посмотрела на него, и Гарнет подумал: как же она красива, как очаровательна, как совершенны ее черты, насколько она безупречна. Руки у нее, как у богини, высеченной из слоновой кости.

Она расстроенно сказала:

– Пол, ты выглядишь больным.

– Я не болен.

– С тобой что-то случилось.

Это был его шанс. Он им не воспользовался. Они сели рядышком на приоконную скамью. Парк за окном напоминал пейзажи Гейнсборо[64] – неподвижный, вне времени. На лужайке коричневая птичка что-то клевала в траве длинным изогнутым клювом.

– Что это за птица?

– Это вальдшнеп, – сказала Нина. – Он и его подруга – или она и ее друг – живут в этом лесу. Милый, правда? Взгляни на его клюв.

– Нина, а к которому часу… – Пол заколебался, не зная, как того назвать, – ты ждешь своего мужа?

– К половине седьмого, наверное. Он обычно возвращается к этому времени. – Женщина с полуулыбкой покосилась на него: – Надеюсь, у тебя душа не в пятках?

Гарнет не представлял, что она имеет в виду.

– Я шучу, – сказала Нина. – Не смотри на меня так. Я знаю, что ты не струсил. Только не нервничай, ничего не случится. Если не хочешь, я могу ничего не говорить. Если хочешь, я могу сказать про «другого мужчину», это классический вариант, верно?

И тут он, естественно, вспомнил. Сегодня вечером она собиралась рассказать Апсоланду о них. Казалось, что эти планы строились лет сто назад и никогда не воспринимались всерьез.

– Пол, что-то действительно случилось. Я вижу по твоему лицу. Я сейчас говорю серьезно, не шучу. В чем дело? Я должна знать. Ты не хочешь, чтобы я говорила Ральфу? Ты хочешь, чтобы мы подождали?

То, что произошло дальше, невозможно было предвидеть, невозможно было вообразить. Он обнаружил, что держит ее за руки, потом схватил ее за плечи. Ее глаза наполнились тревогой, которая вспыхнула в них, как пламя.

– Пол, ты должен сказать мне, ты должен рассказать, что случилось. Они связались с тобой? Они потребовали, чтобы ты… отдал меня им?

Через мгновение она закричит. Она упадет перед ним на колени и будет умолять его, будет уверять его, что лучше умрет, чем окажется у них. Он посмотрел на нее и закрыл глаза, потому что смотреть было невыносимо.

Глава 22

Я никогда не жил в гостиницах лучше, чем «Боллинброк-Холл». Хотя это ни о чем не говорит, потому что до встречи с Сандором я вообще не жил ни в каких гостиницах. Но она отличалась от «Георга» так же, как «Георг» – от «Рейлуэй-Армз». В главном холле стояла гигантская цветочная композиция. Цветы были огромными и выглядели свежими, и я решил, что они сделаны из воска и шелка, но, когда я прикоснулся к розовому лепестку, он остался у меня в руке и был влажным, холодным – и пах.

Сандор попросил ключ от нашего номера, и случилось нечто забавное. Девушка дала ему ключ с номером двадцать три на бирке, и Сандор сказал:

– Не от этого. Это ключ от моего другого номера, а мне нужен от двадцать четвертого.

Естественно, я, глупец, будучи в своем репертуаре, подумал, что он заказал для нас два одноместных номера и что я окажусь в одиночестве. Я не решился спросить, он был в мрачном настроении. Но девушка забрала ключ от двадцать третьего и выдала от двадцать четвертого, и мы поднялись в номер. Если у гостиницы и был недостаток, то это отсутствие лифта. Даже в «Георге» лифт был. Но с первого взгляда становилось ясно, что лифт сюда было не воткнуть – не нашлось бы ему места среди всех этих балок, резьбы, низких потолков и лестниц. Везде лежали ковры цвета нефрита, очень пушистые и мягкие, и висели шторы, похожие на цветастые девчачьи юбки, и стояли вазы с цветами, а на стенах висели тарелки с красно-золотыми птицами и драконами. Каждый номер был назван в честь знаменитостей Саффолка, как сказал Сандор, хотя я никогда не слышал этих имен, и название было выбито на маленькой пластине с золотым узором по краю.

Наш номер называется «Томас Гейнсборо», а таинственный двадцать третий – «Миллисент Фосетт»[65]. Не знаю, каков двадцать третий внутри, но наш… великолепен, одним словом. У нас есть две кровати со столбиками, своего рода балдахином, шторками, которые можно задвигать, и подушками с оборками. Еще есть около двадцати разных светильников, журнальный столик, кресла с голубой атласной обивкой, ваза с шоколадными конфетами, ваза с леденцами в обертках и – вот диво – хрустальный графин с хересом. Естественно, у нас есть собственный холодильник, телевизор, радио и ванная с феном.

– Я бы жил здесь вечно, – сказал я.

Это было позже, когда настроение у Сандора улучшилось, когда он, как он сам говорит, возликовал.

– Ты еще не видел двадцать третий, – сказал он. – Там атласное постельное белье.

Но когда мы приехали, было только семь, и ему предстояло звонить Гарнету. Тилли сидела с Джессикой в кемпере, она припарковала его примерно в четверти мили от «Боллинброк-Холла». Из нашего окна можно было увидеть кусочек того леса, где она пряталась. Я принес им рыбы с жареной картошкой, и после того как Джессика съела свою порцию – к тому времени девчонка здорово проголодалась, – она получила какао, в которое высыпали порошок из еще одной капсулы снотворного, и выключилась на всю ночь. Так что от Тилли не требовалось никаких действий, только находиться там.

Сандор прошел в ванную и принялся бриться. То место на моей руке, по которому он полоснул бритвой, заживало, но было ясно, что у меня на костяшках навсегда останется шрам. Меня это не особо беспокоило. Однажды, если Сандор и я, не приведи господь, уже не будем вместе, размышлял я, шрам будет напоминать мне о нем. Но я не хотел думать об этом. Я распаковал наши вещи, развесил их в шкафу, где нашел «плечики», обтянутые голубым атласом, и электрическую гладильную доску для брюк, а потом выложил книги Сандора – «Золотую ветвь», «Аббатство кошмаров», ту самую по медицине, ту, которую он сейчас читал, она называлась «Адриан VII»[66], и новую, которую я раньше не видел, путеводитель по «лучшим гостиницам» Восточной Англии, – на старинный письменный стол.

В этом путеводителе рядом с «Боллинброк-Холлом» стояло пять звезд. Сандор выбрал его не случайно, он знал, что ищет. Он вышел из ванной в белом махровом халате, одном из тех, что гостиница предоставляет постояльцам. Думаю, гости их воруют в огромном количестве. В этом халате Сандор выглядел великолепно. Он сразу напомнил мне плейбоя из французского фильма шестидесятых годов, такие часто показывают по телевизору. Даже то, что он сказал, тоже напоминало фразу из фильма.

– Я убью ее вот этим, если понадобится.

Это была бритва. Не знаю, серьезно он говорил или нет, что до меня, то я точно не смогу никого убить, но мне совершенно не хотелось восстанавливать его против себя, вгонять в опасное настроение.

– В этом не будет никакого смысла, – сказал он. – Несомненно, ты именно так и думаешь, что это будет бессмысленно. Мне плевать с высокой колокольни. Это будет местью, а потом я сам себе перережу горло.

На это нечего было сказать.

– Сейчас позвоню матери, – сказал Сандор. – Умаслю ее.

Я всегда думал, что умасливать Диану нет надобности. Она продолжала бы любить Сандора, даже если бы он больше никогда не заговорил с ней, если бы он плюнул ей в лицо. Она и я, мы любим его одинаково. Но иногда мне кажется – и надеюсь, что это не предательство, думать такое, – что Сандор чувствует себя сильнее, более реальным, если хотите, считая, что у них такие же отношения, как у нормальной матери и сына, который… в общем, в своих мыслях я могу произнести это слово: негодяй, выродок. В таких отношениях должны присутствовать угрозы, всякие «чтобы глаза мои тебя больше не видели», и сын, умасливающий свою богатенькую мамочку, – другими словами, все то, что, как притворяется Сандор, у них якобы присутствует.

Но у всех свои слабости, правда? Господь свидетель, я ничтожество и не пытаюсь казаться другим. Сандор позвонил Диане, и хотя я слышал только звук ее голоса, а слов не разбирал, я мог представить, как ласково она с ним разговаривает. Потом мы спустились вниз, Сандор был угрюм и мрачен, и поужинали в ресторане при гостинице. На столе горела свечка и стояла хрустальная вазочка с одной розой.

Все, что он сказал – вернее, сказал по-английски, – пока мы ели, было то, что у Дианы заканчивается действие страхового полиса. «По дожитию» – именно такое слово использовал Сандор. Ей исполняется шестьдесят или около того. Она сказала, что Сандор может получить деньги, что страховку она сделала ради него, что она много лет ждала окончания действия полиса, потому что это означало, что она сможет отдать ему кучу денег. Что-то вроде двадцати тысяч фунтов, такова была сумма. Я ожидал, что новость ободрит его, но этого не произошло.

Официант, который принес нам закуски и горячее – вернее, мое горячее, Сандор ничего не заказал, – был англичанином с саффолкским акцентом. Вероятно, его смена закончилась или он обслуживал другой столик, потому что, когда настало время подавать нам десерт – прошу прощения, сладкое, – его принес тот самый итальянец из ярко освещенного ресторана.

Естественно, через минуту они уже болтали без умолку. Я не понимал ни слова и почему-то знал, что Сандор не сочтет нужным пересказать, однако я догадался, что итальянец то ли сам уволился с того места, то ли был уволен. Какое совпадение! Хорошо было то, что Сандор мог с кем-то поболтать и отвлечься от Гарнета и Джессики, от той неприятности, в которую мы, судя по всему, вляпались.

Он был так же молчалив, как и всегда, когда мы возвращались в номер. До звонка Гарнету оставалось пятнадцать минут. Время тянулось медленно. Так всегда бывает, когда ждешь чего-то важного. За две минуты до девяти Сандор заглянул в инструкцию, где говорилось, как пользоваться телефоном, то есть как позвонить в город. Это была копия телефонного аппарата, который выпускался лет сто назад, белая с золотым узором.

Сандор набрал номер. Я вдруг начал думать о том, чтобы убить Джессику. Было бы не так плохо, если бы мы сделали это, пока она спит… хотя нет, не знаю, это все равно было бы плохо, вряд ли бы я смог стоять рядом, пока все это происходило бы, было бы очень плохо. Я услышал, как телефон зазвонил в доме Гарнета, потом гудки прекратились, и прозвучал его голос.

Сандор сказал:

– Я хочу напомнить вам, мистер Гарнет, что случится с Джессикой, если вы не согласитесь на обмен. Первое доказательство серьезности наших намерений будет лежать в почтовом ящике в восемь утра.

Только до «восьми утра» он договорить не успел, потому что Гарнет перебил его. Я не слышал, что он сказал, кажется, это было «да», «да» на все, потому что Сандор заговорил об организационных моментах, связанных с возвращением Джессики и передачей Принцессы нам, и при этом он был так доволен, что ему с трудом удавалось говорить ровным голосом, без ликующих ноток.

* * *

Мы спустились вниз, чтобы сообщить Тилли новость. Солнце только что село, и небо было еще голубым, но с оттенками фиолетово-розового на горизонте. Было тепло, все вокруг казалось спокойным и ласковым, слабый ветерок напоминал прикосновение нежной руки к лицу. Птицы уже устроились на ночлег, только лесные голуби продолжал мягко ворковать. Их было множество в кронах деревьев. Мы вспугнули фазана, и он, издав дробный звук, похожий на то, как кулаком пробивают лист бумаги, прямо перед нами поднялся, взмахивая крыльями, которые выглядели слишком маленькими для такого большого тела с блестящим медно-красным опереньем.

Тысячи мошек танцевали в воздухе и то и дело прерывали свой танец, чтобы куснуть меня. Сандор закурил сигарету, и это заставило их держаться от него подальше. Когда мы добрались до леса, опустились сумерки, и все небо стало фиолетовым.

Свет кемпера мерцал между темных стволов, как звезда. Я наступил на ветку, она сломалась со звуком выстрела – ну, скажем, из духовушки, – и Тилли открыла дверь кемпера и посмотрела на нас.

Она все еще была в ярко-розовом платье и цветастых колготках. Ее вид вызвал у меня ассоциацию с цветами в дорогих флористических салонах, красными, розовыми, свежими, благоухающими и всегда словно светящимися на фоне черной земли и кожистых листьев. Сандор удивил меня. Он подошел к ней и обнял. Он не поцеловал ее, просто сжал в объятиях. Я знал, он сделал это не потому, что хотел еще раз переспать с нею, а потому, что был счастлив.

Джессика лежала на кровати, погруженная в искусственный сон. Ее лицо побагровело, на коже выступили крохотные бусинки пота. Сандор закурил сигарету и передал ее Тилли. Я заметил, что она сделала себе маникюр и украсила ногти переводными наклейками, серебряными сердечками на фоне ярко-розового лака.

– Значит, он вступает в игру, так? – сказала Тилли. Своей манерой речи она сейчас очень напоминала подружку гангстера из телефильма про похищение.

– Естественно, – сказал Сандор. – Ему некуда деваться. На какое-то мгновение я засомневался в успехе, а сейчас даже не понимаю, как мне в голову могла прийти такая мысль. А теперь слушайте, как все будет. Утром он повезет Принцессу в Стоумаркет. Там посреди леса стоит церковь. Раньше это была часовня в частном поместье. Гарнет свернет налево, на проселочную дорогу, которая ведет к церкви. Он скажет ей, что с машиной какие-то неполадки и что это дорога к сервису. Затем подъедет к воротам церкви. Вот там-то его машина и сломается.

– Он со всем этим согласился? – в той же манере сказала Тилли.

– Он согласился бы со всем.

– Это может быть ловушкой.

– Ловушки могли быть на всем нашем пути, но их не было. Думаю, я знаю, почему их не было и почему их не будет. Мы увидим, прав я или нет.

Думаю, Сандору хотелось, чтобы Тилли спросила, откуда он знает, но она не спросила. Она, в отличие от меня, не поддается на его провокации, но и наши чувства к нему тоже различаются. А сказала она следующее:

– Настало время поговорить о деньгах – о выкупе.

– Мы можем обсудить это, когда Принцесса будет у нас, – беззаботным тоном сказал Сандор.

– Нет, не можем. Как только она окажется у нас, тут же, как только мы заполучим ее, мы должны будем бежать прочь, подальше от ее муженька. Кстати, вспомнила: у нас есть номер его телефона в конторе?

Сандор помотал головой, не нетерпеливо, а так, как когда считают, что вопрос не имеет отношения к делу или просто скучный.

– Ну, наверное, его можно найти в телефонном справочнике. Проблема в том, Сандор, что у них тут нет лондонских справочников. Тебе придется сходить в библиотеку или куда-то еще. Ну, я о том, что это надо сделать утром, по дороге к церкви. Я сама это сделаю. Скажи мне название фирмы, и я найду номер.

– Я не знаю названия его фирмы, – сказал Сандор. – Вернее, знаю, но забыл. Оно записано на какой-то бумажке.

– Найди его, чтобы оно было у нас к утру, хорошо?

– Тилли, – сказал он, – руководить операцией буду я, ты с этим согласна? – Он говорил не сердито, а с легким недоумением. – Мы будем делать все по-моему. Я не знаю название фирмы Апсоланда, потому что у нас нет в нем надобности. Принцесса сама заплатит за себя выкуп, вот так; когда придет время, она даст указания другим людям, чтобы за нее заплатили.

– Значит, вот какую игру ты затеял, да? – Тилли своим тоном стала еще больше напоминать девчонку из фильма. С новой сигаретой, прикуренной Сандором и торчащей из уголка рта, она в полной мере соответствовала образу. Наверное, она переняла эту привычку у Мамы, молодые женщины обычно так не делают, ведь верно? А Мама имела обыкновение приклеивать сигарету к нижней губе, и, когда она разговаривала, сигарета болталась. – Это будет два миллиона, так?

Я видел, что Тилли и в самом деле сильно беспокоится о деньгах. Она работала ради них, шла на риск, взяла на себя самое тяжелое – ответственность за Джессику – и предоставила для дела кемпер.

Сандор сказал:

– Это будет зависеть от Принцессы. Будет столько, во сколько она оценит себя. – На лице Сандора появилось мечтательное выражение. Взгляд его был устремлен на Тилли, но выглядел он так, будто сейчас находится с женщиной, в которую по-настоящему влюблен. – Может, это выльется во все, что у нее есть, в целое состояние. Что ты на это скажешь?

– Меня устраивает, – сказала Тилли, и ответ, кажется, действительно удовлетворил ее, потому что она больше ничего не сказала, а мы через пять минут ушли.

«Мы вернемся к девяти утра», – сказал ей Сандор, когда мы уходили. Уже стемнело, и я приготовился услышать соловьев, но в этом лесу их не было, в нем царила полнейшая тишина, и от него веяло чем-то гнетущим. Я не услышал ничего, хотя видел глаза, две блестящие точки, две пары таких точек в кустах у корней деревьев. Мы шли по тропинке через поле, когда выглянула луна, круглый шар, такой же красный, как солнце.

В нашей роскошной спальне мы выпили хереса из хрустального графина. Сандор влез в махровый халат, развалился в одном из кресел с голубой атласной обивкой и стал рассказывать мне историю о том мужике, который судил конкурс красоты, и о том, как богиня Афродита отправила его в город, который назывался Спарта, где жила самая красивая на земле женщина. Она была замужем за королем. Добравшись туда, он украл ее, и они на корабле поплыли туда, где он жил, в Трою, но муж красавицы пришел в ярость и созвал всех своих друзей. У них была договоренность, что-то вроде доктрины Монро[67], не знаю, что это такое, но он рассмеялся, когда сказал это, что нападение на одного означает нападение на всех. Так что они подняли свои армии и начали войну с Троей, и эта война длилась десять лет.

На лицо Сандора вернулось мечтательное выражение, и он прочитал кусочек какого-то стихотворения, он по моей просьбе даже записал его для меня.

Исчезли все тревоги мира,

Когда Парис с Еленой возлежал

На ложе золотом и с нею

На рассвете засыпал[68].

После этого мы оба тоже заснули на наших позолоченных ложах, вернее, на наших украшенных розово-бело-голубым цветочным узором кроватях, я бы сказал. На своей Сандор задернул шторы и отгородился. Получилось, как будто он в другой комнате, и от этого я почувствовал себя изгнанным, но ничего не мог с этим поделать. Я лежал и думал, почему это Сандор вдруг заговорил как фаталист, и именно тогда я впервые подумал, что он собирается убить Принцессу, как только та окажется у него.

Стук в дверь, официантка, которая принесла завтрак, – вот что меня разбудило. Я не знал, что Сандор заказал доставку в номер, он никогда раньше так не делал. Женщина раздвинула шторы, и я ожидал, что в комнату ворвется солнечный свет, но за окном лил дождь. Похоже, он шел уже давно, и сильный ветер качал верхушки деревьев в том лесу, где стоял кемпер.

Я включил свой маленький телевизор – если хотите знать мое мнение, с ним не сравнится никакой навороченный агрегат с гигантским экраном за сотню «кусков», – и прогноз погоды предсказал, что затяжной дождь должен сменить шквалистый ветер и ливни. Сандор встал, и я сразу понял, что он страшно возбужден. Его аж трясло от возбуждения, но после того, как он выпил две чашки кофе, принял ванну и тщательно побрился своей опасной бритвой, он, кажется, немного успокоился, хотя и расхаживал взад-вперед по комнате, размахивая бритвой, от чего я немного нервничал. У нас еще оставалось более получаса до того срока, когда мы обещали быть в кемпере, и он куда-то ушел, сказав, что ему нужно кое о чем позаботиться.

Вероятно, горничная начала раннюю уборку номеров с двадцать третьего, потому что я слышал, как там кто-то ходит. Я мало что мог услышать, как вы понимаете, потому что звукоизоляция здесь была отменной, но щелканье выключателей и грохот передвигаемой мебели услышал бы любой. Именно эти звуки и доносились оттуда, и когда Сандор вернулся, у него в руке был ключ от двадцать третьего. Так что, возможно, он и в самом деле был там, хотя я не мог представить зачем. На его лице было странное выражение. Такое выражение у него бывает, когда он собирается сказать нечто ужасное – ну, ужасное для него, сделать отважный шаг, признаться в каком-то плохом поступке. Когда мы в «Кавальере» ехали к лесу, он тихо сказал:

– Ты знаешь, что Тилли очень волнуют деньги?

Я кивнул.

– Ты знаешь, что она очень хотела узнать, куда делись те деньги, что я получил в первый раз, итальянские деньги?

– А куда они делись?

– Я их вернул.

– Что ты сделал?

– Я их вернул. Ей и старику, все. То есть всю свою долю. Я хотел, чтобы Адельмо и Чезаре отдали свои, но они были глухи, как кирпичная стена. Ну, кирпичная стена, которая умеет орудовать ножом, если ты понимаешь, что я имею в виду. К тому времени уже нарисовался Джанни, и он сказал, что, если мне не нужны деньги, я могу отдать свою долю ему, и мы подрались, по-настоящему подрались, не на словах, и я вернулся в Англию. Вот поэтому я вступил на путь преступления, как говорят. Мне нужно было на что-то жить.

Я подумал о Диане, но я уже хорошо узнал Сандора. Вполне возможно, им двигало нежелание быть обязанным ей. Он сказал:

– Я напал на старика в магазине, я знал, что ему против меня не устоять. Я натянул на голову чулок – как мы на днях – и вошел в магазин. У меня и в мыслях не было ранить его. Он так хорошо разговаривал со мной, вполне любезно, он сказал – ладно, забирайте, он знал, что у него нет выбора, деньги все равно застрахованы, да и бизнес был не его, он работал по найму. Он даже пошутил, когда показывал мне сейф, сказал что-то вроде того, что, если не можешь победить их, присоединяйся к ним. А в следующее мгновение я увидел, как он ногой жмет кнопку тревоги. Я увидел красный цвет и обезумел, для меня это было как предательство, он, такой любезный и обходительный со мной, взял да и обманул меня, вся эта вежливость оказалась фальшивой, и я полоснул его бритвой.

– Сандор, – сказал я, – почему ты их отдал? Я не о старике, я о Принцессе. Почему ты вернул деньги?

– Операция потерпела крах, не так ли? Я считал, что в сложившихся обстоятельствах не имею на них права.

Потерпела крах? При том, что они получили выкуп, всю сумму, которую требовали? К этому времени мы уже доехали до кемпера, к тому же я знал, что продолжать расспросы бесполезно. Тилли успела разбудить Джессику, умыть ее и подровнять ей волосы. Выглядела она со стрижкой вполне мило, как будто так и должно быть. Краснота сошла с лица Джессики, она была очень бледной и вялой и равнодушной ко всему, как больной ребенок. Естественно, она еще была в полудреме, постоянно «клевала» носом. Палец она не сосала, но жевала костяшки пальцев и сидела забившись в угол.

Я ожидал, что Тилли опять нарядится в то, в чем увозила Джессику, но она разоделась в пух и прах. Это было Мамино выражение, она говорила так про тех, кто перебарщивал с одеждой. На Тилли был белый костюм, алая шелковая блузка, расшитая золотыми подвесками от браслета, алые туфли и куча золотых украшений. То, о чем я думал, но во что не верил, она подтвердила, прошептав мне, когда Сандор вышел к машине:

– Мне сегодня предстоит встреча с соперницей, да?

Глава 23

Рано утром Пол загрузил вещи, свои и Джессики, в багажник «Вольво». Что бы сегодня ни случилось, если ему отдадут ее, если произойдет еще что-то ужасное, если ему придется ждать еще несколько бесконечных дней, он сюда больше не вернется. Те голоса, что звучали в телефоне, именно в этом телефоне, все испортили. Они разрушили то, что могло бы стать приятным воспоминанием.

Однако дом он убрал. Он должен оставить все так, как было до его приезда. Ружье Апсоланда, дробовик двенадцатого калибра, Пол переломил и положил на кухонный стол. Вполне возможно, что до отъезда он передумает и возьмет его с собой, но вряд ли.

Солнце вставало, темно-красный огненный шар поднимался со своего ложа на плотном сером облаке. Гарнет наблюдал, как растет его сила. Когда он увидит, как оно садится, будет ли Джессика снова с ним? В кухне большого дома выключили свет, Тора и Одина выпустили во двор. Пол увидел в проеме кухонной двери Марию с чашкой кофе в руке.

Он вышел, чтобы закрыть дверь в гараж. Мария приподняла чашку, жестом предлагая угостить его, и он кивнул. Она вынесла ему кофе, делано поежилась и обхватила себя руками. На своем ничтожном английском она пояснила ему, что там, откуда она приехала, летом по утрам тепло.

Пол выпил кофе, прошел вслед за ней на кухню и взял собачью сворку. Раньше он никогда так рано не выводил собак, но те, судя по всему, не возражали. Трава была усыпана сверкающими бусинками росы. В лесу принялась кричать кукушка. Гарнет перешел через межу и пошел по пустоши; собаки носились впереди, изредка играючи сцепляясь друг с другом и катаясь по траве, Тор в азарте даже один раз перекувыркнулся в воздухе. В темном лесу колокольчики уже отцвели, их аромат выдохся. Он вспомнил день, когда они с Ниной пришли сюда и были так счастливы…

С запада ползли тучи, норовя закрыть чистое зеленовато-голубое небо и спрятать солнце. Они несли с собой ветер, порывистый, свистящий. Прогулка по лесу всегда несла с собой определенный риск, потому что собаки могли исчезнуть. На этот раз исчез Один. Пол звал его и свистел, подбивая Тора отыскать товарища; прочесал вытянутый «язык» леса, где в ту удивительную ночь нашел силки. У него так много времени ушло на то, чтобы найти Одина, созвать обеих собак и пристегнуть их к поводкам, что к тому моменту, когда он вернулся, Апсоланд уже садился в «Ягуар», чтобы ехать на станцию.

Хозяин, несомненно, был крайне доволен тем, что собак вывели на прогулку так рано. Он из салона улыбнулся Полу и поднял большой палец. Гарнет подумал: еще полтора часа, и мы уедем. Упали первые капли дождя. Он передал собак Коломбо и спросил, встала ли уже миссис Апсоланд. Коломбо, кивнув, сказал с усмешкой:

– А Джессику случайно не похитили? Что-то я давно ее не видел.

Вопрос ошеломил Гарнета своей бесхитростной точностью. Он выдавил из себя улыбку – просто растянул губы. Усиливающийся дождь стал хорошим поводом, чтобы уйти в дом. Да и звонящий телефон тоже. Пол схватил трубку; он ожидал, что голос одного из тех мужчин сообщит ему об изменениях, о задержке, о каких-то новых условиях. Звонила Нина:

– Зайди в дом, Пол.

Они выехали на час позже, чем рассчитывали. Он свернул на неприметную дорогу, обычную грунтовку, и остановил машину.

– Сядь назад, – сказала она.

Он посмотрел на нее с таким искренним сомнением, с такой неподдельной тревогой, что женщина рассмеялась.

– А ты что подумал? – Она смеялась весело, как будто у нее не было забот, не было ужасного будущего. – Ах, Пол, здесь просто удобнее. Надо признать правду: я не привыкла к маленьким машинкам.

Когда он сел на заднее сиденье, она взяла его за руки:

– Послушай, все не так плохо, как ты думаешь. Я боялась, да, конечно, мне было страшно, но теперь я больше не боюсь. Параноик у нас Ральф, это он заразил меня страхом. О, я благодарна ему, конечно, я ему благодарна, но, думаю, даже ты не представляешь, насколько сильно он одержим опасностями и угрозами. Это его жизнь; мне кажется, он считает, что жить можно только после того, как приняты все меры предосторожности для обеспечения безопасности этой самой жизни. Я была просто предлогом. Только подумай, я была самым настоящим бриллиантом для такого человека: нервная, вечно трясущаяся от страха женщина, которая полностью отдала себя в его руки и согласилась на все эти абсурдные меры. Стальные двери в малой гостиной, все эти лампы с ослепительным светом, собаки, телохранитель… – Она на мгновение стиснула его руку и поднесла ее к губам. – Пол, Пол, представь, сколько на свете людей, которые были бы счастливы иметь спящую красавицу в непроходимом лесу.

– Что будет с тобой? – спросил Гарнет.

– Ничего особенного, наверное. Мне следовало бы уладить эту проблему много лет назад, я должна была. Я так радовалась, что мне удалось освободиться, как мне тогда казалось. Требования прекратились, наступили тишина и покой. Потом я встретила Ральфа, и было уже поздно, а в прошлом году, когда я получила письмо, ко мне начал возвращаться страх. Но вполне возможно, что страх пустой, вполне возможно, что он беспочвенный… Ты говоришь, они отрезали ей волосы?

Он кивнул.

– Это все моя вина, я вижу. Вот поэтому я так и поступаю, не только ради Джессики. Я собираюсь решить все раз и навсегда. Сделать то, что должна была сделать давным-давно.

– Чем ближе назначенный срок, – сказал Пол, – тем быстрее тает моя уверенность в том, что я позволю тебе сделать это.

– Ты не сможешь остановить меня!

– Я могу прямо сейчас отвезти нас в полицию. Если бы ты была со мной, думаю, я смог бы так поступить. Вещи, Нина, выглядят совершенно по-другому, когда у тебя есть союзник, когда у тебя есть поддержка.

Она отвернулась:

– Не делай этого.

– Но ты говоришь, что твой страх может быть беспочвенным и что ничего особенного с тобой не случится. Означает ли это, что Джессике на самом деле ничего не грозит?

– Ты предлагаешь обмануть их. Возможно, с ним, с Александром, это и получится. Я тебе когда-нибудь рассказывала, что так зовут того, который разбушевался, когда они обрезали мне ногти? Мне он вреда не причинит. А вот что до других, до итальянцев, я так и не узнала их имен, то мне даже страшно думать о том, что Джессика у них в руках. Нет, если ты ослушаешься их… Не смотри на меня так. Она в безопасности, если ты делаешь то, что они хотят. А они хотят меня, ты сам это знаешь.

Она перебралась на переднее сиденье, а он обошел машину. На ней были джинсы и клетчатая хлопчатобумажная рубашка. Он спросил, почему она ничего не взяла с собой, даже дамскую сумочку.

– А я не могла сообразить, что мне может понадобиться, кроме зонтика. Я взяла зонтик.

Потоки дождя заливали лобовое стекло. Они сидели в окружении водяных стен. Он обнял Нину и поцеловал. Затем завел двигатель, включил «дворники» и поехал по указателю на Стоумаркет. Некоторое время Нина ничего не говорила. Из-за проливного дождя у него практически не было обзора, на дороге были участки, где вода не успевала стекать на обочину и стояла на асфальте небольшими озерцами. К северу от Кеттлбастона он выехал на шоссе В1115 и поехал по прямому участку без съездов. Участок был такой длинный, что он уже начал гадать, а не проскочил ли он случайно мимо Большого Финборо. А потом Пол вдруг оказался в Большом Финборо, крохотном, с деревушку, городке, слишком маленьком для такого звучного названия, и вынужден был развернуться, чтобы добраться до назначенного места.

Поворот, обозначенный указателем на никому не известные деревни, был хорошо виден. Дождь немного стих. Дорога была узкой, и Гарнет ехал между буйно цветущими живыми изгородями, с которых капала вода. Цветки шиповника ярко выделялись на фоне мокрой листвы. Ни домов, ни ферм. Проселок, обрамленный двойной тесьмой из изгородей, то нырял вниз, то поднимался вверх, по обе стороны от него лежали изумрудно-зеленые поля, а за ними сквозь голубоватую вуаль дождя виднелись леса.

Гарнет вспомнил вчерашний вечер. Готовясь к истерике и отчаянию, он рассказал ей, чего от него хотят, и ее ответ был быстрым, спонтанным, непосредственным, лишенным каких-либо сомнений.

– Тебе не придется отдавать меня. Я отдам себя сама.

Он тогда решил, что ослышался, и сейчас ему показалось, что он ослышался, когда она прошептала ему:

– Туда.

Но Нина и в самом деле это сказала, как и вчера говорила все то, что говорила. На указателе со стрелкой значилось: «К церкви», и его затошнило. Он сбросил скорость и посмотрел на Нину. Она была очень бледна, но улыбалась ему. До назначенного срока оставалось еще четыре минуты. Оба одновременно устремили взгляд на часы на приборной панели. Она положила руку на его предплечье:

– Машина должна остаться у тебя. Когда получишь Джессику, бери машину и немедленно уезжай. Ты сказал, что не вернешься в Джаредз. Куда ты поедешь?

– К своему брату. Ничего другого я не придумал.

– Скажи, где он живет.

Пол назвал ей адрес, и Нина записала его. Пока она писала, он заметил, что у нее дрожит рука. Дорога стала еще у́же. С одной стороны лес подошел к изгородям вплотную, потом – и с другой. С крон на крышу машины текла вода.

– Если бы я не рассказал тебе, а просто привез бы тебя сюда, если бы я сказал тебе, что машина сломалась и мне надо отправиться на поиски автосервиса, у тебя возникли бы какие-то подозрения?

Она без затей сказала:

– Я, видишь ли, доверяю тебе.

– Но они-то об этом не знают.

– Я думаю, они мало что знают о чувствах людей, – сказала Нина. – У них, в отличие от нас, нет эмоций, они другие, поэтому не могут понять.

Так ли это?

– Это то, что психиатры называют аффектом, – сказал Пол.

Дорога шла мимо заросшего церковного двора. Среди высокой травы он разглядел еще стоящие или уже покосившиеся надгробия. Стрелка впереди указывала: «К деревне». Церковные ворота были закрыты. Нигде не стояло ни одной машины, «Фиатов» тоже не было, ни серого, ни красного. Дождь прекратился и оставил после себя туманную молчаливую неподвижность.

– В прошлый раз тоже была церковь, – сказала Нина, – именно там Барни и назначили встречу. Только церковь была не такая, совсем другая.

Церковь была маленькая, сложенная из мелкозернистого песчаника, с круглой башенкой из песчаника. Часть ее крыши, та, что над алтарем, была тростниковой. Пол плохо разбирался в архитектуре и еще хуже – в истории религии, но он почувствовал, что эта церковь особенная, даже уникальная. С паперти из серого камня – затейливую резьбу, которая когда-то украшала его, почти полностью сточила непогода, – были видны скамьи внутри притвора, большой черный сундук или короб, дверь из черного дуба, ведшая в центральный неф.

Не глядя на него, устремив взгляд на лобовое стекло, по которому после выключения «дворников» опять струйками потекла вода, Нина тихим голосом сказала:

– Суждено ли нам снова встретиться?

– Ты не захочешь. Ты не можешь захотеть после того, что я прошу тебя сделать для меня. Возможно, ты даже возненавидишь меня. – «Какой же я трус! – подумал Гарнет. – Мы приехали сюда, успели в последнюю минуту, настал решающий момент, а у меня все не хватает духу говорить прямо». – Да и я, возможно, не захочу. – Он представил ее изумленное лицо, хотя и не повернулся к ней. – Из-за того, что ты сделала для меня слишком много. Такое бывает, и это… это смерть. И, – сказал он, – и… когда Джессика пропала, когда они забрали Джессику, я забыл тебя, Нина. Я перестал думать о тебе. Это ужасно, но это правда.

– Но ты снова вспомнил меня. Ты помнишь меня сейчас, все вернулось. – Она потянулась к его рукам. – Послушай, когда я оказалась у них, у Александра и итальянцев, когда я оказалась у них, я думала только о собственной шкуре, больше ни о чем и ни о ком. Я была готова отдать все, пообещать все, что угодно, сказать что угодно, лишь бы выбраться. И ведь я и в самом деле наобещала кучу всего, Пол, всяких дикостей. Только это не означало, что потом я их выполню. Мы не можем судить себя по тому, как мы действуем под влиянием ужаса.

– Где они? – сказал Пол. – Почему опаздывают? Они опаздывают на целых пять минут.

Неожиданно он сообразил, что даже здесь и сейчас их желания разнятся – он хочет, чтобы они приехали, а она боится их приезда. «Там я поцеловал ее в последний раз, – подумал он, – но тот раз оказался не последним, последним будет этот, возможно, навсегда». Пол обнял ее и понял, какая она маленькая; она была безучастна и напряжена от тревоги. Он поцеловал ее в губы, медленно и очень нежно, и произнес:

– Мы снова встретимся. Мы попробуем начать сначала.

– Я слышу машину.

Впереди на возвышенности показался небольшой голубой седан, даже пелена дождя не помешала разглядеть его. Автомобиль сбавил скорость, и Пол увидел, что внутри только один человек, водитель. Сердце Гарнета будто замерло на мгновение. Они предупреждали, что будет голубой «Воксхолл Кавальер». За рулем был мужчина, молодой, с бледным лицом и желтыми вьющимися волосами. Автомобиль проехал мимо – он не имел отношения ни к ним, ни к Александру, ни к итальянцам. Он исчез из виду сзади, там, откуда они должны были приехать.

– Это совпадение, – сказал Гарнет. – У меня такое чувство, предчувствие, что они не приедут.

– А твои предчувствия всегда оказываются верными?

– Нет, – сказал он.

– Ясно. – Нина смотрела в боковое зеркало со своей стороны. – Та машина возвращается.

Она проехала вперед мимо них и развернулась на небольшом участке пропитавшейся водой земли, который использовался для парковки у церкви. Там и остановилась, голубая, как небо, – только сегодня небо было серым от плывущих туч. Это был знак. Пол ощутил, как в нем растет напряжение, и его стало подташнивать. Джессики в машине не было; в машине не было никого, кроме светловолосого водителя, лицо которого было ему не знакомо.

– Прощай, – сказала Нина. – Нет, никаких прощаний. Я люблю тебя. Скоро увидимся.

– Естественно, никаких прощаний.

Он должен был, когда увидит машину, открыть капот, вылезти и заглянуть в двигательный отсек. Затем должен был все объяснить ей, поговорить с ней, придумать для нее какое-нибудь убедительное объяснение, а потом уйти прочь не оглядываясь. Оказавшись вне поля зрения Нины, он должен был пересечь парковку и зайти в церковь через тот из трех входов, который будет открыт, – через западный.

Все шло не совсем так, как они планировали, однако Пол вылез из машины и поднял капот. Джессики в голубой машине не было. Он дважды повторил это себе, невидящим взглядом осматривая двигатель. Мелкие капли падали с капота ему на шею и плечи. Он просунул голову в открытое окно машины:

– Я не уйду от тебя. Я просто не могу этого сделать.

– Таково условие, – сказала Нина.

– Я ничего не могу с собой поделать. Джессики нет в машине.

– Нет, смотри…

С вершины холма по дороге, в их сторону, ехал фургон. Пол сел в машину. Водитель голубого «Кавальера», вероятно, не знает, ушел он или нет. Фургон – большой, в зеленых пятнах, – въехал на парковку, исчез за церковью, сдав задом, снова появился из-за церкви, и Гарнет, наконец, увидел водителя. Его голова повернулась в их сторону, и Пол понял, что на нем капюшон. Видимость была плохой, и он подумал, что водитель вряд ли что-нибудь разглядит через лобовое стекло. Небо потемнело, а листва и трава стали серовато-синими.

По идее, его тут быть уже не должно. К этому моменту он должен был идти по дороге, а потом повернуть к церкви. Они ему не сказали, что будут делать сами. Подойдут к машине и заберут Нину? Гарнет наблюдал за фургоном. Он взял ее за руку. Водитель фургона сидел на своем месте и смотрел на них, но, по всей вероятности, не видел ничего, кроме дождя и силуэта машины, и ждал.

Нина выдернула руку, распахнула дверцу и быстро вылезла. Пол испуганно вскрикнул. Дверца машины захлопнулась, когда он потянулся к ней. Женщина прошла несколько шагов, остановилась и раскрыла зонтик. Гарнет не верил своим глазам – она раскрывает зонтик. Держа его над собой абсолютно вертикально, Нина спокойно пошла вперед, к фургону, и ни разу не оглянулась.

Человек в капюшоне слез с водительского сиденья. В машине он был в капюшоне, но снял его, прежде чем вылезти. Пол увидел высокого, темноволосого и худого мужчину, который одной рукой прикрывал лицо. Нина не смотрела на него, пока не подошла к фургону, вернее, не к фургону, а к кемперу, потому что у него была боковая дверь. Затем повернулась к нему и медленно сложила зонтик. Мужчина открыл дверцу и подал ей руку, помогая забраться внутрь.

До этого вокруг и так было тихо, но сейчас тишина словно усилилась. У кемпера было лицо с глазами в виде фар, с усатым ртом в виде решетки радиатора, со скулами в виде крыльев. Он стоял рядом с церковью и наблюдал за Полом. Дождь, серый и мелкий, но достаточно сильный, чтобы не считать его взвесью, сыпал между ними. Голубая машина уже куда-то уехала.

«Открой дверь, – сказал Гарнет, – отправь ее ко мне». Потом он сказал это вслух. Ничего не произошло. Где-то сзади закрылась автомобильная дверь, громко хлопнула. Он услышал скрип шагов по мокрому песку. Затем открыл дверцу и вылез из машины. Хотя от этого зависели их жизни, он больше ни секунды не мог сидеть на месте.

Мужчина в капюшоне. Не тот, который впустил Нину в кемпер, а водитель голубой машины. Он охнул, когда увидел Пола, но у него в руке был пистолет, так что он, вероятно, подготовился к такому повороту событий.

– Ты должен был уйти, – сказал он.

– Как ты видишь, я не ушел.

– Нам нужна машина. – Он пистолетом указал на «Вольво». – Ты можешь взять «Кавальер».

– Где моя дочь?

– Не знаю, – сказал он. – Там. Решать им, не мне. Я пришел только для того, чтобы забрать машину.

Пол ударил его. Он не думал о пистолете, и ему уже на все стало наплевать. Он ударил кулаком и вложил в этот удар всю силу своего натренированного тела. Пистолет не выстрелил. Мужчина издал вопль, попятился и упал на землю. Пол хотел было пнуть его, но сдержался. Он подобрал пистолет, который оказался незаряженным и, возможно, был просто игрушкой.

Кто-то открыл дверцу кемпера. Из машины появилась не Джессика, а какая-то женщина со впалой грудью и широкими бедрами, втиснутыми в обтягивающий белый костюм. У нее на голове тоже был капюшон, и в этом капюшоне, в узорчатых колготках и алых туфлях на высоких каблуках она выглядела еще более гротескно. Женщина не видела, что произошло, в этом он не сомневался. Мужчина на земле стал подниматься, когда увидел ее, руку он прижимал к челюсти.

Она сказала ему:

– Ты в порядке? Это он сделал?

Мужчина ничего не ответил.

– Животное, – сказала она Полу, села в «Вольво», завела двигатель и высунула голову в окно: – Иди туда. Советую помолиться.

Гарнет не сразу понял, что она имеет в виду. «Вольво» сдал назад и резко, с места, рванул вперед. Он еле успел отскочить. Спустя мгновение машина уже неслась прочь по дороге.

Гарнет пошел к церкви. Дверь в резной паперти была заперта. Пол подергал ее за старое, ржавое кольцо. Он забыл, что ему было сказано, он забыл обо всем. Спотыкаясь, обошел церковь и лицом к лицу столкнулся с кемпером, который двигался, медленно поворачивал. Маленькая стрельчатая дверца в увитой плющом стене тоже была заперта, ее не открывали, наверное, целый век. Его брюки промокли по низу, пока он шел по мокрой траве. Гарнет оперся на полукруглую верхушку надгробия, чтобы не упасть. Западная дверь оказалась незапертой, древние петли заскрипели, когда он приоткрыл ее.

Дочь сидела на краю скамьи, скрючившись в углу и обхватив руками подлокотник в виде резной кошки. Она обнимала подлокотник так же, как обнимала игрушку, лежа в кровати, прижимала к груди кошку с телом из темного дерева. Пол произнес хриплым, чужим голосом:

– Джессика!

Взгляд, который она устремила на него, был безжизненным, потрясенным и полным ужаса – и чего-то еще, возможно, пугающего укора или просто непонимания. Но ей было семь, она уже успела выучить некоторые правила поведения, и он увидел, что она, медленно поднимаясь со скамьи, пытается улыбнуться. Почти незаметно растягивает губы. Пол схватил ее и прижал к себе. Ее дыхание было очень тихим и поверхностным. Он ощутил под ладонью колючий ежик ее волос. Господи, взмолился он, не допусти, чтобы ей был причинен непоправимый вред, не допусти, чтобы она повредилась в рассудке, лишилась дара речи…

Он взял ее на руки так, как брал, когда она была младенцем. И почувствовал, что ее щека влажная. На мгновение все поплыло у него перед глазами: сине-алое внутреннее убранство церкви, темное дерево и парящие золотые ангелы, увядающие цветы в вазе… Он ногой пнул дверь и вышел на дождь.

Мужчины, которого он ударил, уже не было, кемпера тоже не было – тот уже подъезжал к вершине холма. Они с Джессикой оказались в одиночестве, без вещей, без всего.

Однако голубая машина стояла на месте. Гарнет с Джессикой на руках прошел через церковный двор, потом между надгробиями. На одном из надгробий черные, глубоко высеченные буквы складывались в надпись: «Мэри Энн Фрост, родилась 1888, скончалась 1894. Пустите детей приходить ко Мне». Он услышал, как всхлипывает, и увидел, что Джессика смотрит на него расширившимися глазами. Ее голос не изменился, ее речь осталась четкой.

– Я устала, – сказала она. – Можно мне поспать в машине?

Глава 24

Это правда, что из глаз сыплются искры, когда тебя вот так бьют. Я увидел миллионы крохотных молний, зигзагообразных, а не ветвистых. Когда в телевизионных вестернах люди получают удар по лицу, они пятятся и опять кидаются в драку. Их бьют, и они опять лезут в драку. В реальной жизни все не так. Когда ты получаешь в челюсть удар от такого бугая, как Гарнет, он отзывается во всем твоем теле и ты испытываешь дикую боль, какую не испытывал никогда раньше.

Я не хотел подниматься, я хотел лежать на земле и умереть. В общем, я знал, что все пошло не так. Принцесса куда-то ушла, а он остался, вот что я думал. Именно Тилли заставила меня собраться и сделать над собой усилие. Я с трудом забрался в кемпер, и внутри были Принцесса с Сандором.

Когда я увидел, как они сидят и смотрят друг на друга, при этом Сандор без капюшона, я замер, будто громом пораженный, и уставился на них. Свой капюшон я держал в руке, другую руку прижимал к челюсти.

– Что с твоим лицом? – сказал Сандор.

– Гарнет меня ударил.

И тут случилось нечто ужасное. Они начали хохотать. Оба, и это было дико, безумно и неправильно. Если бы смеялся один Сандор – ну, у него есть жестокое чувство юмора, это я знаю точно, – я бы воспринял это спокойно. Что до Принцессы, можно сказать, что у нее было право смеяться. Но чтобы оба… Я больше ничего не сказал. Я сел и потер челюсть.

– Как я понимаю, машину вести ты не в состоянии, – сказал Сандор.

– Я бы не стал рисковать.

Он пожал плечами, но не встал и вообще не двинулся. Он не отрывал глаз от Принцессы. Как будто нам некуда было спешить. Если честно, при ближайшем рассмотрении на нее и глядеть-то было нечего: без косметики, с неуложенными волосами, в джинсах, кроссовках и рубашке, которую Тилли даже в гроб не надела бы. Но я знал: Сандор смотрит на нее не из-за ее красоты или некрасивости. Он смотрел на нее, потому что мы заполучили ее, потому что у нас все получилось и он доволен. Я лишь надеялся, что меня не будет рядом, когда он решит убить ее.

Через минуту или две он все же встал и прошел к водительскому месту. Принцесса сказала мне:

– В этой колымаге дают пить? В смысле, попить воды? Я могу получить стакан воды?

У Тилли были только бокалы для вина. Я наливал воду, когда кемпер неожиданно рванул с места. На полу разлилась довольно большая лужа. Принцесса с любопытством наблюдала за мной. Затем поблагодарила меня за воду и сказала:

– А где итальянцы?

Я знал, что она имеет в виду, но не показал ей, что понимаю. Я считал, что это не очень хорошая идея – болтать с заложником. Это не светская вечеринка.

– Нет здесь итальянцев, – сухо сказал я, показывая ей, что не желаю слышать от нее всякую чушь.

Я расположился в задней части кемпера. У Тилли над раковиной висело зеркало, и я увидел, что мое лицо уже начало опухать.

Над задними колесами есть окна, и я устроился возле одного из них. Тилли исчезла. Думаю, Сандор сказал ей, куда ехать. Неужели мы все теперь будем жить в кемпере? Мне показалось, что мы едем к побережью, туда же, откуда приехали. Мимо проносились бесконечные зеленые поля и серые деревни, и была масса удобных местечек, чтобы остановиться и спрятать машину, но Сандор не останавливался. Я понял, что, должно быть, у него с Тилли где-то назначено рандеву.

Я смотрел в окно, гадая, куда мы едем, когда Принцесса ошарашила меня. Она дотронулась до моего плеча. Я буквально подскочил.

– Я хотела бы сесть вперед.

– Что? – сказал я.

– Вперед. В кабину.

– Вам нельзя никуда ходить, – сказал я. – Вам нельзя было даже подходить ко мне. Если это повторится, мне придется связать вас.

На мгновение у меня возникло чувство, что Принцесса сейчас рассмеется, но она не рассмеялась. Лишь пожала плечами, вернулась и села на то же место. Снова начался дождь, и я мало что видел за окном. Мы все ехали и ехали сквозь пропитавшийся водой туман. Сельская местность кажется мне везде одинаковой – поля, да леса, да живые изгороди, да проселочные дороги. Иногда тут и там попадается парочка бунгало, иногда – фермерский дом. Мне вот интересно, как люди узнают, где они живут, как отличают одну деревню от другой, если нет указателей. Но, несмотря на всю эту одинаковость, даже я заметил, что мы подъезжаем к деревушке, за которой стоял «Боллинброк-Холл».

Принцесса сидела на своем месте, в том же углу, где сидела Джессика, и держала на коленях один из журналов Тилли. Думаю, она хотела показать мне, какая она крутая и бесстрашная, но обмануть меня ей не удалось. Она не читала журнал, просто смотрела в него, вот и все, и взгляд ее был невидящим.

И тут Сандор повернул к воротам «Боллинброк-Холла». Вероятно, пока они тут сидели вдвоем, они договорились, что она будет вести себя тихо, не станет шуметь или звать на помощь. Именно так я и подумал в тот момент. Но я не понимал, какой ей от этого прок. Оружия у Сандора не было, а мою реплику «кольта» забрал Гарнет. Нам нечем было помешать ей обратиться к девушке или молодому человеку за стойкой и заявить, что вот эти люди удерживают ее против воли. Вполне возможно, она так и собирается сделать; не исключено, что она просто обманула его.

На гостиничной парковке «Вольво» не было. Тилли еще не вернулась. Сандор вылез из кабины, обошел кемпер и открыл дверь Принцессе. До входной двери было близко, но она все равно раскрыла зонтик. Это был зонт-гольфер с разноцветными клиньями: красными, синими и желтыми. Сандор попросил оба ключа, от двадцать третьего и от двадцать четвертого. Принцесса закрыла свой зонтик и сунула в специальную стойку, полную зонтиков, и я подумала, что вот сейчас она что-то скажет, заговорит с этим парнем, с менеджером службы размещения или кто он там. Обязательно заговорит – а что ей терять?

Она не произнесла ни слова. Мы поднялись наверх. Нас можно было принять за троих друзей или за молодого человека со своей девушкой и со своим братом. В общем, как-то так. Сандор поддерживал Принцессу под руку. Ну, держал ее за локоть, и она не вырывалась, пока мы не оказались на верхней лестничной площадке. Там она выдернула свой локоть и отвела руку подальше от него.

У двадцать третьего номера, который назывался «Миллисент Фосетт», Сандор сказал ей:

– Это твоя комната. Думаю, ты найдешь там все, что тебе нужно. – Я впервые слышал, чтобы он говорил с таким почтением. Он был очень заботлив. – Я купил тебе кое-какую одежду… ну, чтобы ты переоделась для сна. Купил халат и ночную сорочку. Там еще есть зубная щетка, паста и прочие мелочи, а еще я купил тебе духи. Я помню, какие тебе нравились.

Принцесса посмотрела на него. Наверное, прошло не меньше десяти минут с тех пор, как она в последний раз заговаривала.

– Я больше ими не пользуюсь, Александр.

– Если скажешь, какие тебе нравятся, – сказал он, – я кого-нибудь пошлю за ними.

То есть меня, подумал я. Но она покачала головой и протянула руку за ключом от номера. Такой расклад Сандора не устраивал. Он сам отпер дверь, впустил ее внутрь, прошел за ней и быстро закрыл за собой дверь. Я прошел в соседний номер, в «Томас Гейнсборо», сел в одно из кресел, обитых голубым атласом, и стал прикидывать, что делать дальше. Моя челюсть отекла, думаю, я даже не смог бы есть. Но пить я мог. Я налил из графина довольно внушительную порцию хереса в свой стакан для полоскания рта, потому что бокалы для хереса были слишком маленькими. Думаю, я мог бы пристраститься к этому напитку запросто. Если честно, я никогда не пробовал его до того, как мы заселились в «Боллинброк-Холл».

Через стену ничего слышно не было. Я представлял, как они спорят о выкупе, который она должна заплатить за свою свободу. А может, он уже убил ее, да так ловко, что она не издала ни звука. Правда, в таких заведениях что-то делают со стенами, чтобы они были звуконепроницаемыми. Спустя какое-то время я включил телевизор, но там не было ничего интересного, кроме детского мультика. На середине «Мишки Йоги»[69] в дверь постучали. Я не знал что делать, я даже на секунду решил, что это полиция, что Гарнет натравил на нас полицию. Я подкрался к двери, прислушался. И тут голос Тилли сказал:

– Это я, Джо. Впусти меня.

* * *

– Он уже потребовал деньги?

Откуда я мог знать?

– Он уже заставил ее позвонить в банк или связаться с тем, кто принесет деньги? На то, чтобы собрать такую сумму, нужно время. Кстати, Джо, а где она?

Я большим пальцем указал на стену:

– Там.

Тилли медленно сказала:

– Я не верю. – Она посмотрела на кровать с балдахином у стены, на прикроватные тумбочки, одну – с телефоном, другую – с радиоприемником. – Она спокойно вошла туда и сейчас сидит там? – Лицо Тилли сильно покраснело. – Господи, – сказала она, – я несколько часов каталась по округе. Я побывала везде, где мы были с Джессикой, даже заехала в лес. И все это время вы были здесь, и она спокойно вошла в номер, словно она ваша подруга…

Вместо меня ответила стена. По ней стали колотить кулаками. Потом зазвонил телефон. Всегда, когда в гостинице звонит телефон, теряешься. Друзья не знают, что ты здесь, так что может звонить только персонал гостиницы, и если он звонит, значит, жди вопросов, на которые у тебя нет ответа. Тилли взяла трубку. Не знаю, почему в ту секунду мне в голову пришла эта мысль, она осенила меня, как вспышка молнии, что мы с Тилли по одну сторону, а те двое – по другую. Может, тут сыграли роль два номера и стена между ними, вероятно, дело было только в этом. Я слышал, что сказал Сандор. Он говорил с Тилли так, будто она была барышней на гостиничном коммутаторе… нет, еще хуже, с барышней он говорил бы вежливее.

– Я желаю поговорить с Джо.

Она сказала:

– Очень мило, – и протянула мне трубку.

– Зайди сюда, – сказал Сандор, – и ее прихвати, если ей хочется. Пусть придут все. – Тон у него был странный, даже истеричный.

Мы пошли в двадцать третий номер вдвоем. Он был таким же, как мой с Сандором, только более женственным, с розовым атласом и розовым бархатом. Вместо кровати с четырьмя столбиками стояла овальная тахта с бело-розовым шелковым покрывалом и целыми горами подушек с оборочками. На этой горе были заботливо разложены – так мог сделать только любящий человек, а не горничная – ночная сорочка из белого атласа и кружева и белый атласный халат. Еще в номере стояло три вазы с цветами, вернее, одна из них была корзиной, полной роз. Номер вообще был переполнен розами, там даже была подушка из роз на длинных стеблях. Воздух пропитался их ароматом, он не похож ни на какой другой – так же, как запах клубники ни на что не похож. Кстати, клубника тоже была. Она лежала на хрустальном блюде, которое стояло на тележке, вероятно, заранее привезенной в номер гостиничной обслугой. Кроме клубники, на тележке было блюдо с копченой семгой и с бледно-оранжевыми кусочками дыни, а также бутылка шампанского в серебряном ведерке.

Никто из них не притронулся ни к еде, ни к шампанскому. Принцесса сидела в одном кресле с розовой атласной обивкой, Сандор – в другом. Он подскочил, когда мы вошли. Принцесса сказала:

– Я с ним наедине больше разговаривать не буду. Это бесполезно. Мне нужен свидетель.

– У тебя есть два, – сказала Тилли, достала сигарету из алой сумочки и сунула ее в рот. Именно тогда, думаю, я и обратил внимание на то, что в номере пахнет розами и клубникой, а не дымом. Прежде чем она успела прикурить, Сандор выхватил у нее изо рта сигарету.

Тилли заорала на него:

– Эй, ты, какого черта! Что ты себе позволяешь?

– Здесь не курить, – сказал он. Я глазам своим не верил, я не верил, что это Сандор. – Это комната Нины, а она не хочет, чтобы здесь курили.

– Да кто она такая, черт побери, чтобы указывать нам?!

Принцесса смотрела на Тилли с любопытством. Я видел, как женщины в джинсах, женщины, которые одеваются по-мужски, смотрят на изящно одетых дамочек, на ухоженных девушек, – так, будто небрежный стиль в одежде ставит их выше тех, кто одет аккуратно и красиво. Принцесса смотрела на Тилли не с улыбкой, а с искоркой веселого удивления в глазах. В следующее мгновение ее лицо стало непроницаемым, и она вздохнула.

– Я должна вам кое-что рассказать, – сказала Принцесса. – Выслушайте меня. Александр и я… – Я чувствовал, что ей трудно говорить об этом. – Мы провели вместе много времени, когда он со своими друзьями похитил меня. Его задача состояла в том, чтобы смотреть за мной. Мы много времени проводили наедине.

Сандор буквально поедал ее глазами. Он крутил в руках отобранную у Тилли сигарету и, я думаю неосознанно, рвал ее. Его взгляд был прикован к Принцессе, и его колени были усыпаны табаком и обрывками бумаги. У него темная кожа, смуглое лицо, но сейчас оно было очень бледным.

– Он влюбился в меня, – сказала она.

Неожиданно в комнате наступила гнетущая тишина. Такая, что, как говорится, было слышно, как муха пролетит, только мух в номере не было. Тихо стало потому, что все затаили дыхание. А потом заговорил Сандор, очень странным, расстроенным голосом:

– Мы влюбились друг в друга.

Нас с Тилли разделяло четыре или пять футов, но я все равно чувствовал ее напряжение. И остро ощущал запах роз и клубники.

– Нет, Александр, – сказала Принцесса. Она говорила ласково, но твердо, как учительница младших классов. – Нет, это неправда.

– Но ты же обещала… – Так сказал бы ребенок.

– Знаю. Знаю, что обещала. И тем самым совершила ошибку, теперь я это понимаю. Человек пойдет на все, чтобы получить свободу, скажет что угодно, чтобы избежать боли. Я трусиха, и я боялась за свою… я не знала, как буду выглядеть, если меня ранят.

– Ты действительно любила меня.

– Я лишь говорила, что люблю тебя. – Принцесса поправила его, и Сандор воспринял это как удар. Он дернулся. – Ты говорил, что любишь меня, и ты спрашивал, люблю ли я тебя, и я отвечала «да».

– Ты на деле подтвердила это «да», – сказал он.

– Знаю, Александр, знаю. Я знаю, что я сделала. Я не оправдываю себя. Я пообещала снова встретиться с тобой, быть с тобой, жить с тобой и все прочее. Я сказала, что, если ты отпустишь меня, я вернусь к тебе. Я дала слово – и я нарушила его. – Казалось, пока Принцесса говорила, она состарилась, морщины на ее лице стали глубже. Ведь они с Тилли одного возраста, но сейчас Принцесса выглядела старше, впервые за все время она стала выглядеть старше. – Александр отвез меня домой на поезде, – сказала она нам. – Мы договорились о встрече. Мы собирались встретиться во Флоренции, за столиком, за определенным столиком, на площади Синьории в кафе «Ривуар», в девять вечера спустя десять дней. Он сказал: «Деньги, которые ты заплатила, я верну тебе свою долю». Деньги меня не волновали, меня вообще ничего не заботило, кроме того, чтобы выбраться оттуда и получить свободу. Я сказала: «Встретимся у «Ривуар» в девять минут одиннадцатого». Видишь, как хорошо я помню детали?

– Ты так и не пришла, – сказал Сандор. – Я отдал тебе деньги. Я ждал. Я ждал до полуночи, я ждал и ждал, потом они стали закрываться, занесли столики, и все разошлись по домам.

– Разве к этому моменту ты не догадался? Разве ты еще не понял?

– Я написал тебе. Я написал тебе сотни писем. Твой муж умирал, он умер, и я подумал – уж теперь она придет ко мне. Ты вышла за другого старика, а я продолжал любить тебя. Я ожидал, что ты сдержишь обещание. Что для тебя брак? Верность никогда для тебя ничего не значила. Сколько раз мы занимались любовью за те четыре дня, Нина? Сколько раз?

Она покраснела.

– Ты сейчас скажешь, что я имитировала удовольствие, да? Это была не имитация. Я действительно получала удовольствие, Александр. А почему бы нет? Ты молод. Ты привлекателен.

Он встал:

– И это все?

– Это очень много. Ради того, чтобы выбраться, чтобы освободиться, я легла бы в постель даже с Человеком-слоном[70].

Он подошел к окну с таким видом, будто собирался открыть его, французское окно, выходившее на балкон, но не открыл, вернулся и остановился позади кресла Принцессы. Она откинула голову, посмотрела на него и отвела взгляд. Они напомнили мне старую фотографию Маминого отца, на которой молодая пара позировала для свадебного снимка: она сидит, а он стоит позади нее, как бы оберегая, только у тех, на фото, одежда была другой.

– Неужели ты думаешь, что я приду к тебе через столько лет? – сказала Принцесса. – Неужели ты все еще думаешь, что нужен мне, если я не ответила тебе ни на одно письмо? Я сожгла все твои письма, Александр. Некоторые из них, те, что пришли последними, – их я даже не открывала. Я сожгла их, не читая. Неужели ты и в самом деле думал, что я хочу быть с тобой?

– Тебя сторожил Апсоланд, – сказал он. – Как чертов крестоносец, как евнух в гареме.

– Если женщина захочет выбраться, она обязательно найдет способ, – сказала Принцесса, и я вспомнил, как Сандор однажды рассказал мне историю об этом, только, думаю, он никогда не примерял ее к своей жизни, к своим желаниям.

Тилли молчала целую вечность. Когда она заговорила, ее голос был резким и злым.

– Нам-то что с того? Какое нам дело, что она там наобещала? Все это в прошлом, утекло, как вода в реке. Ты хотела, чтобы мы пришли сюда. Зачем тебе это было надо?

– С ним невозможно говорить один на один – он только и повторяет, что любит меня и что знает, что я тоже его люблю, что в глубине души я люблю его всем сердцем. Но это не так, я его не люблю, я не могу его любить, и мне нужно было, чтобы кто-то еще услышал, как я это говорю, и заставил его принять мои слова как ответ. – Она перевела дух. – Тогда можно будет решить, как быть дальше.

– Мы не можем его заставить, – сказал я.

Принцесса обратилась к Сандору:

– Кто эти люди? Они твои друзья?

– Они никто. Никто для тебя. Никто для меня.

Меня охватила паника, когда Сандор произнес это. Как будто у меня отняли все, причем отняли так же быстро, как откатывается от берега приливная волна, рыча и грохоча галькой.

– Когда ты переехала сюда и тот тип запер тебя в крепости, когда ты не отвечала на мои письма, я понял, что тебя надо спасать. Я знал, что ты ждешь, когда я спасу тебя, и я взял их себе в помощники. Вот и все. Это все, на что они годны.

Тилли побелела под слоем «штукатурки», что она наложила на свое лицо. Я увидел, как кровь отхлынула от ее лица, когда Сандор сказал, что мы ничто для него. Она любит наряды, хотя у нее никогда не было денег на красивую одежду. Тилли встала, сорвала с кровати ночную сорочку и халат и швырнула их через комнату. Они ударились об окно, с тихим шуршанием сползли на пол и замерли блестящей молочно-белой пеной. Она схватила одну из ваз, выкинула из нее цветы и вылила воду на ковер.

– Прекрати! – сказал Сандор, делая шаг к ней.

– Не прикасайся ко мне, ублюдок! Ты сказала «как быть дальше», ты, Нина Эбботт, или как там тебя. Что ж, я скажу тебе, как быть дальше. Ты приносишь нам один миллион фунтов стерлингов. – Я заметил с грустью, что она уменьшила сумму выкупа наполовину, она дала слабину. Тилли только выглядит сильной, но кто остается сильным, когда дело доходит до денег? – Ты либо сама принесешь, либо попросишь кого-нибудь. В старых купюрах по двадцать и пятьдесят фунтов, и когда мы их пересчитаем, вот тогда и подумаем, стоит ли отпускать тебя домой, возвращать тебя в твою тюрьму.

На виа Кондотти так дела никогда не делались. Мне даже стало неловко за нее, уж больно по-дилетантски она выглядела.

– Я уже предлагала деньги Александру, – сказала Принцесса. – Не миллион, должна признаться, но немало. Он оскорбился.

Тилли все не понимала.

– Все, что меньше миллиона, – оскорбление. Хватит зря тратить время. Давай, садись на телефон и ищи того, кто привезет деньги.

– Где мне его взять? Я готова на любую сумму в разумных пределах. – Я был уверен, что Принцесса говорит серьезно, что она сожалеет о том, что у нее нет миллиона. – Я была бы рада сделать так, чтобы довольны были все.

И тут случилось ужасное. Сандор вышел из-за ее кресла и рухнул перед ней на колени. Мне было жутко видеть его, такого гордого и надменного, униженным. Он стоял на коленях у ее ног и говорил ей, что любит ее, молил ее остаться с ним, уехать куда-нибудь вместе, найти свое счастье рядом с ним.

– Нина, я так долго тебя люблю! Ради тебя я отказался от собственной жизни, я боготворил тебя, я не могу отказаться от тебя. Ради этого я трудился все эти годы, я больше ни о чем не думал, когда у меня опускались руки, я вспоминал о твоем обещании, и я знал, что ты говорила искренне. Я знал, что хотя твоя решимость ослабела, что хотя на тебя повлияли другие люди, что когда я вытащу тебя оттуда и ты снова увидишь меня, ты полюбишь меня, я это знал. Я помню, как нам было хорошо, как мы любили друг друга, и ничто не может это изменить…

– Прекрати, поднимайся, – сказала она. – Александр, вставай. Ты делаешь из себя посмешище. Ты не знал, люблю я тебя или нет. Как ты мог это знать? Это все твои выдумки. Это стремление удовлетворить свое желание.

Он вскочил и заорал нам:

– Убирайтесь отсюда, вы, оба! Оставьте меня с ней!

– Ты сам позвал нас сюда, – сказала Тилли, – и мы здесь останемся. Я не оставлю тебя с ней одного, потому что ты ее отпустишь, и мы никогда не увидим наших денег.

Сандор проигнорировал ее, он что-то искал в кармане своей куртки.

– Ты использовал нас, – сказала Тилли. – Ты сам попросил нас помочь тебе, а теперь вытираешь об нас ноги. Ты с самого начала в грош нас не ставил, скармливая нам все это вранье. Планировалось похищение, а ты превратил его в мерзкое воссоединение влюбленных.

Прежде чем Принцесса успела выговорить хоть слово, возможно, опровергнуть всю эту чушь про влюбленных, Сандор метнулся за ее кресло. Она вскрикнула, потому что он неожиданно левой рукой взял ее шею в замок, прижал ее голову к спинке, а в его правой руке, блеснув остро заточенным лезвием, появилась опасная бритва.

– Александр, – сказала Принцесса, – что ты делаешь? – Дальше она ничего не могла сказать, потому что он слишком сильно зажимал локтем ее горло.

– Мы умрем, – сказал он, – мы оба. Сначала ты, потом я. И для нас все закончится, так будет лучше.

Глава 25

Принцесса не видела мелькавшее лезвие, но слышала угрозу в его голосе. Возможно, она решила, что у него пистолет. Она окаменела, побелела от страха. Ее красота исчезла. Говорят, красота поверхностна, но на самом деле она значительно глубже, если на нее может повлиять страх. Страх делает человека уродливым. Принцесса подняла руки, попыталась оторвать от шеи его локоть, но у нее ничего не получилось. Она была маленькой и беспомощной, и ее маленькие белые пальчики не смогли сдвинуть руку Сандора даже на миллиметр. Он сунул бритву ей под нос, и она заскулила.

Тилли сказала:

– Она не умрет, пока не уладит вопрос с деньгами. Заставь ее заплатить выкуп, а потом можешь убивать. Замечательный у тебя метод общения с похищенными: сначала убить их, а потом с ними разговаривать.

– Тилли, – сказал я, глупец, – Тилли, не надо, ты не должна так делать.

Никто не обратил на меня внимания. А когда обращали? Тилли подошла к Принцессе, наклонилась так, чтобы ее лицо оказалось почти вплотную к ее, как будто их не разделяло лезвие бритвы.

– Говори, кому звонить.

Принцесса ничего не сказала. Наверное, не могла. Она закрыла глаза.

Тилли заорала на нее:

– Говори, кому звонить! Я наберу номер и поднесу к тебе трубку, ясно?

– Сядь, – сказал Сандор. – Сядь, или я убью ее.

Если бы он не был тем, кто он есть, Сандором, моим Сандором, я бы сказал, что в его глазах появился безумный блеск. Я видел много таких глаз, я разбираюсь, я видел безумие в глазах пациентов в больнице, тех, которые сидели в углу и разговаривали с демонами, тех, которые считали, что они аятолла[71] или что в них влюблен Горбачев. Но тут можно ошибиться, даже психиатры ошибаются, и Сандор не был безумен, просто иногда случается, что боль доводит нас до крайности, правда?

Я увидел, что Тилли отступает. Бритва замелькала у нее перед лицом. Она напомнила мне животное, которым управляют через датчик на ошейнике, я видел такое на каком-то базаре. Сандор опустил голову и заговорил с Принцессой. Она закричала. Ее голова была откинута, и он удерживал ее локтем, но ей все равно удалось издать крик. И в этот момент зазвонил телефон. Я знал, кто это, думаю, мы все знали, – звонил кто-то из персонала, чтобы узнать, все ли у нас в порядке, откуда эти крики, вопли и прочий шум. Никто не взял трубку, но звонок отвлек внимание Сандора. Он слегка ослабил хватку, иначе и быть не могло, отвел взгляд, и Принцесса заорала во все горло.

Тилли подскочила к Сандору и со всей силы обрушила ему на голову ту самую вазу, из которой вылила воду. Он попятился и стал заваливаться на тележку, машинально хватаясь за скатерть. На пол полетели блюда, металлические крышки, еда. Сандор упал, и тележка опрокинулась на него. Это было ужасно: звон, грохот, крики…

Я подбежал к нему. Я отшвырнул тележку. Ваза была из тонкого фарфора, и она разлетелась на сотни осколков. Сандор лежал на полу. Падая, он бритвой полоснул себе по запястью, и сейчас рана кровоточила. Тилли трясло, она стояла и смотрела на него, в руках у нее были остатки вазы, донышко, из которого торчал зазубренный, похожий на кинжал осколок стенки.

Хорошо, что именно в этот момент кто-то постучал в дверь, потому что в противном случае я не сумел бы справиться с собой, я бы покарал ее за то, что она натворила. В общем, я открыл дверь. Там был менеджер по размещению. Я залепетал всякую чушь, что все в порядке, что произошло недоразумение, и тут голос позади меня сказал:

– Прошу прощения.

У Принцессы в руке был ключ от «Вольво». Менеджер отступил в сторону, глядя на нее. Сандор уже сел. Она обернулась к нему:

– Ты так и не снял цепь, Александр. Это многое изменило бы.

Она произнесла это с грустью. Не знаю, что она имела в виду. Принцесса прошла мимо меня, без проблем, ей не понадобилось протискиваться, она гордо держала голову, хотя ее лицо было мокрым от слез, и я слышал ее учащенное дыхание. Она прошла по коридору и исчезла за поворотом на лестничную площадку.

– Произошло недоразумение, – сказал я менеджеру.

– Я вижу. – Он смотрел на разбитую посуду, на расколотую вазу, на дыню, перепачканную в крови Сандора, на майонез на ковре и на опасную бритву, воткнувшуюся в стопку тоненьких ломтиков серого хлеба, промазанных маслом. – Я кого-нибудь пришлю, – сказал он, – чтобы прибрались. – Гостиничный персонал никогда не будет отчитывать тебя, что бы ты ни натворил. Об этом, кроме всего прочего, я тоже узнал в тот день. – Вам требуется медицинская помощь, сэр? – сказал он Сандору.

Сандор к этому времени уже поднялся. Он не ответил. Он обмотал запястье гостиничной белой камчатной салфеткой – прошу прощения, столешником, – и кровь уже пропитала ткань. Менеджер ограничился последним, полным ужаса взглядом и ушел, оставив дверь открытой, как будто считал, что люди вроде нас не имеют права на уединенность. Или, возможно, чтобы через открытую дверь лучше нас слышать, если мы учудим что-нибудь еще.

Мы не учудили. Повода не было. Сандор открыл дверь на балкон и вышел, по пути отшвыривая в стороны осколки вазы. Я встал позади него, я никогда раньше не испытывал такого настоятельного желания обнять его, приласкать и утешить, как в тот момент.

Ярко светило солнце. Было тепло и влажно. Мы увидели, как медного цвета «Вольво» выехал с парковки и медленно двинулся по подъездной аллее к шоссе. У ворот он остановился, чтобы пропустить трактор и еще пару машин, потом повернул налево и исчез из нашего поля зрения. Навсегда из нашего поля зрения. Сандор облокотился на перила и смотрел вдаль, на зеленые, изумрудно-зеленые, темно-зеленые ленты живых изгородей, на леса, которые выглядели голубыми, и на огромную арку неба, которое на самом деле было голубым. Я подошел к нему и встал рядом, я двигался очень осторожно, опасаясь его, но он заговорил очень спокойно. Он заговорил с тоской:

– Ох, малыш Джо, ох, малыш Джо…

* * *

Пока мы стояли там и смотрели вдаль, Тилли, должно быть, тоже ушла. Во всяком случае, комната была пуста. Я быстро подобрал бритву и стер с нее масло. При нынешнем настроении Сандора – впредь, думаю, это будет его постоянное настроение – я не собирался оставлять его наедине с ней. Я собрался выбросить бритву при первой же возможности.

Между прочим, был всего час дня. Столь многое случилось, мир переменился, а времени было всего час. Забавно, но к часу я обычно успевал дико проголодаться. Сейчас же мне кусок в горло не полез бы. От запаха еды в номере меня тошнило.

Через какое-то время Сандор вернулся, и пришла горничная, чтобы приступить к уборке. Он взял корзину с цветами, протянул ее ей и сказал, что это для нее.

– За то, что подчищаете мое дерьмо, – сказал он.

Мы пошли в наш номер, но, думаю, мы оба знали, что больше в нем не задержимся. Наши вещи висели в шкафу, там был и новый костюм Сандора, а вот запас выпивки, и сумка с автомобильными номерами, и все снимки с Принцессой, которые Сандор называл портфолио, – все это лежало в багажнике «Кавальера». Сандор забыл об этом, и я решил, что пусть все остается как есть, не стал напоминать ему – пока, во всяком случае. Главное, что я не забыл взять с собой мини-телевизор и бритву.

Сандор не расплатился по гостиничному счету.

– Мы еще вернемся сюда, да? – сказал я.

– Может быть. Кто знает?

Но он забыл, что у нас нет машины. Он спросил у администратора, как добраться до ближайшей железнодорожной станции. Туда ходит автобус? Конечно, мы доставили им массу неприятностей, можно взглянуть на это и так, и для них это, вероятно, стало поводом заговорить с нами в высокомерной манере, с таким видом, будто они никогда в жизни не слышали об автобусах, а если и слышали, только потому, что этим видом транспорта пользуются их домработницы. В общем, нам предложили такси, но карточкой «Американ экспресс» с водителем такси не расплатишься, да и деньги в таком захолустье с нее не снимешь.

Как оказалось, Принцесса оставила свой зонтик-гольфер в стойке. Я узнал его, такой яркий и веселенький, а вот Сандор, думаю, нет. Он был в том состоянии, когда смотрят на вещи и не видят их. Мы вышли на улицу и зашагали вперед. У меня здорово распухла челюсть, у Сандора было забинтовано запястье, и кровь продолжала сочиться сквозь салфетку.

– Ходячие больные мы с тобой, малыш Джо, – сказал он.

– Тебе стоило бы пойти к врачу. Нужно бы наложить швы.

– Это не имеет значения, – сказал он, а потом: – Я не умру от потери крови.

Я спросил у него, куда мы поедем на поезде, но прежде чем договорил, я обо всем догадался.

– Мы едем к Диане, да? Конечно, к ней. – Мне понравилась эта идея, я верил в Диану, в то, что она все исправит.

– А куда же еще? – сказал он, и тут рядом остановилась машина, и водитель предложил нас подвезти. Такое часто случается на проселочных дорогах, в отличие от городов и автострад. Сандор сказал, что это потому, что на селе люди едут по дороге, видят идущего по обочине человека и думают, а вдруг он из соседней деревни; что они здесь все как соседи. Водители не боятся подвозить пешеходов.

Я бы хотел не думать о том, что произошло, но я думаю. Я прокручиваю и прокручиваю все у себя в голове, и, возможно, это хорошо, что я так делаю, думаю об этом и вижу все это и поэтому могу поверить в это, поверить, что все было реально.

Сандор купил нам два билета до Нориджа. Экспресс проезжал в два пятнадцать, а обычная электричка отходила в два двадцать. Мы поднялись на платформу. Он сказал:

– Помнишь, как мы пришли сюда и увидели, как проносится экспресс?

– Это было не здесь, Сандор, – сказал я. – Это было южнее, ближе к Лондону.

– Везде одно и то же, – сказал он. – Поезд-то тот же. Интересно, с какой скоростью он идет? Как ты думаешь, миль сто в час есть?

Прежде чем я успел ответить, что не знаю, откуда мне знать, зазвучал голос в системе оповещения: «Пассажиры второго перрона, просьба отойти от края платформы. Отойдите дальше от края платформы».

Экспресс слышно на очень большом расстоянии. Он ревет, как зверь. Мы не отошли от края платформы, тогда не отошли, ведь на это достаточно всего секунды. На помесь управляемой ракеты с драконом – вот на что он похож, тот поезд, тот междугородний экспресс. Он разрывает воздух, от него дрожит платформа, он заставляет людей охать и улыбаться.

Сандор посмотрел на меня. Он слегка улыбнулся. Он сказал:

– Это великий поезд. – И прыгнул.

Глава 26

Должно быть, машинист начал тормозить в тот момент, когда увидел Сандора, но поезд еще долго не останавливался. Меня отбросило воздушной волной, я кричал. Если бы я знал, что сейчас произойдет, то прыгнул бы с ним, клянусь, прыгнул бы. Но я не знал; я думал, глупец, что мы едем к Диане, а к тому моменту, когда поезд наехал на него, вышиб из него жизнь, перемолол колесами его тело и размазал по серебристым рельсам, прыгать было уже поздно.

Не знаю, что было потом, что они сделали, потому что меня отвезли в больницу. Для лечения от шока, как они сказали. Но то был не шок, а скорбь, а от скорби лечения нет. Нет такого укола, который высушил бы слезы, ручьем текущие из глаз. Нет такой таблетки, которую можно было бы принимать три раза в день во время еды, и она уняла бы рвущее душу горе.

Там Тилли и нашла меня. Она прочитала в газете, что после «несчастного случая» «Скорая» отвезла спутника Александра Уинкантона в больницу, и пришла и забрала меня в свой кемпер. Я погружался в новую депрессию – я всегда знал, что так произойдет, если мы с Сандором расстанемся, – я чувствовал, как она наваливается на меня, вернее, увлекает меня за собой, она скорее походила на утрату, чем на явление. А потом я стал ощущать, как у меня в голове опять хлюпает маслянистая вода, она перекатывалась с одной стороны на другую. Забавно: меня спас мой крохотный телевизор, который Сандор купил мне, когда у него появилась карточка «Американ экспресс» и когда он делал вид, будто ему пришлось выкрасть ее у Дианы. Все остальные наши вещи пропали, что-то осталось в гостинице, что-то – в багажнике «Кавальера», а что-то потерялось по дороге, но Тилли спасла мой телевизор и сохранила. Я думал: он всегда будет напоминать мне о нем, о том, что он привязался ко мне, что он нуждался во мне. Знаете, я принадлежал ему, потому что он спас мне жизнь. А вот если бы я смог спасти его, помешать прыгнуть под тот поезд, стал бы он принадлежать мне?

У меня остался мой телевизор и его бритва. Я так и не выбросил ее, хотя и собирался, только какой мне от нее прок, я не знаю. Вряд ли я решусь когда-нибудь побриться ею, и вообще я отращиваю новую бороду. Для меня это тоже какая-то помощь, я снова смогу прятаться в нее.

– Надеюсь, ты не обидишься, если я спрошу, – сказала Тилли, – были ли у вас с Сандором какие-нибудь гомосексуальные отношения?

– С чего ты так решила? – сказал я. – Сандор был не из таких, ты сама отлично знаешь. То есть ты должна бы знать.

– Если честно, Джо, я спрашиваю именно из-за того, как он себя вел со мной. Но теперь я думаю, что он просто любил Нину Эбботт, и больше никто его не интересовал. Тебе не кажется, что он был помешанным? То есть спятившим психом, не от мира сего?

Вы не замечали, как много слов используется, чтобы описать безумие? Больше, чем для секса, чем для мужского «прибора», да и чем для женского тоже.

– Больше так не говори, – сказал я. – Никогда так не говори.

Она больше и не говорила, и было это месяц назад. И за этот месяц случилось многое. Мы уехали на кемпере далеко-далеко, через Эссекс, через Дартфордский туннель, в Кент, нашли оборудованную стоянку и теперь там живем. На стоянке царят чистота и порядок, она разбита на поле, вокруг которого высажены молодые деревца, от нее рукой подать до деревенского паба и магазина. Тилли нашла работу в баре. Она говорит, что я тоже должен искать работу, и я знаю, что она права, но мне трудно представить себя работающим, это выглядело бы странно. Я каждый вечер прихожу в паб и разговариваю с людьми; я узнал, что местные были против стоянки для домов на колесах, но совет сказал, что оборудовать ее придется, чтобы стимулировать туризм. Меня это вполне устраивает. Если бы я сейчас жил в доме, в комнате какого-нибудь дома, воспоминания о Сандоре стали бы для меня слишком болезненными. Ведь мы с ним всегда жили вместе, в убогих комнатушках или в роскошных номерах, но всегда вместе, в одной комнате.

У нас, естественно, одна кровать. Сначала я сдвинулся к самому краю, чтобы не касаться Тилли. Я помнил, что случилось, когда я прикоснулся к Сандору. Но Тилли не Сандор. Жаль, что она не Сандор, но желания – не лошади, на которых можно было бы ускакать в мир мечты. И она мне не родная сестра. Какое-то время она лежала рядом, потом подвинулась ко мне и обняла, ну и, в общем, теперь у нас полноценные сексуальные отношения. Во всяком случае, она так говорит, и, наверное, это так, если она так говорит. Опыта в этих делах у меня нет, поэтому знать наверняка я не могу. То ли это, чем занимались Мама и Папа, и мои родители, и родители Тилли?

Забавно, что именно ради этого люди впадают в раж, рушат свои жизни и убивают себя. Стоит ли оно того? Ведь это то же, что и хорошая еда, причем не всегда секс столь же хорош, как еда. Трудно вообразить, чтобы кто-то угрожал кому-то убийством или похищением или убивал себя только потому, что не получил цыпленка табака на обед. Тилли говорит, что все совсем не так, что у меня неверное представление. Только она не понимает одного – кажется, этого не понимает никто: то, что для других неверное представление, для тебя, возможно, самое что ни на есть верное.

По утрам, когда Тилли на работе, и по вечерам, прежде чем уйти в паб, я сижу один в кемпере и думаю о Сандоре. Иногда я думаю о нем так напряженно, что могу вызвать его. Я закрываю глаза, осторожно открываю их и вижу, как он сидит в тени на другом конце той самой скамьи, на которой сидела Джессика, а потом Принцесса в тот день, когда мы привезли ее в «Боллинброк-Холл». Но когда я тянусь к нему – я чувствую, что теперь, когда он призрак, он не против того, чтобы я прикасался к нему, – он исчезает, и я опять остаюсь один в освещенных бледным солнцем или погруженных в сумеречный полумрак внутренностях кемпера.

Я знаю, что у меня слишком живое воображение, я помню, как Сандор сказал, что хотел бы иметь такую же богатую фантазию, но я не могу не задаваться вопросом, нашел ли он Принцессу там, где он сейчас, когда они оба призраки. Я спрашиваю себя, любит ли она его там, простила ли она его за цепь, простил ли он ее за то, что она украла его сердце в канун Святого Галлогласа.

О том, что случилось с ней, я узнал по своему телевизору, лишь голые факты, а потом Тилли принесла с работы газету. Это была одна из так называемых «солидных» газет, которые всегда подробно излагают все факты, все подробности и льют больше грязи, чем так называемые «бульварные» издания.

Апсоланд дал интервью и рассказал историю от начала и до конца. Предысторию он, конечно, не знал. Удивительно, что не знал, ведь, судя по приведенной информации о нем, у него на службе состоит частное сыскное агентство, да и сам он едва ли не лучший в стране специалист по безопасности. Так говорилось в газете, во всяком случае. Было ясно, что он никогда не слышал о Сандоре и не знал, где была его жена в день похищения, вернее, в тот день, когда она сама сдалась нам. А на следующий день он видел ее в последний раз.

Утром Апсоланд, как всегда, уехал в своем «Ягуаре» на станцию. Нина сказала ему, что поедет на побережье, чтобы вернуть одному человеку то, что он забыл у нее в машине. О том, кто этот человек, ничего сказано не было, но я думаю, это был Гарнет. Как-никак мы же поменялись машинами, верно? Ему пришлось взять «Кавальер», так распорядился Сандор, а «Вольво» должен был остаться для Принцессы. В общем, моя теория состоит в том, что Гарнет сложил в ту машину все свои вещи, потому что он не собирался возвращаться после того, как заберет Джессику. Только все получилось не так гладко.

Апсоланду не понравилось, что Нина едет одна, но она сказала, что с ней поедет Коломбо. Их водитель, сказал он, имея в виду Гарнета, ушел от них за день до этого без какого-либо уведомления. В тот вечер, когда Апсоланд вернулся с работы, дом был пуст, никого вообще не было. Только представьте: в том доме никого нет, вокруг никого нет, и все охранные системы отключены.

Естественно, в девять вечера, когда он вернулся домой, еще не стемнело. Только смеркалось, небо затянули черные тучи, все пропиталось водой. Дождь шел весь день. Львы стояли на воротных столбах, с их голов лилась вода, и у бедного человека, которому предстояло быть съеденным, между поднятыми к морде льва руками образовалось озерцо.

– Да ладно, ты не можешь этого знать, – сказала Тилли, но я мог и знал.

Он открыл ворота своим волшебным ключом. Поехал по аллее между кремневыми стенами и понял, что что-то не в порядке, когда проехал половину пути, а огни не включились. В доме, в этом образце безопасности для всех – но такой штуки, как безопасность, не существует, правда, в этом мире нет безопасности, – парадная дверь была открыта, окна открыты, задняя дверь широко распахнута. Когда он вылез из машины, к нему подбежали собаки. Звонил телефон, звук через открытую дверь выплескивался наружу, и создавалось впечатление, будто телефон звонит уже часами, но никто не берет трубку.

– Опять у тебя воображение разыгралось, – сказала Тилли.

– А как могло быть иначе? – сказал я. – Я живо это представляю, я знаю, что прав. Эти собаки скакали бы вокруг него, прыгали бы, требовали бы еды, а он спешил бы к телефону, отгонял бы их, орал бы, чтобы они от него отстали…

– Ладно, рассказывай так, как тебе видится, – сказала Тилли. – А потом он услышал знакомый голос, голос, который слышал изо дня в день много месяцев и который не вызывал у него подозрений, ни малейших.

– Насчет «ни малейших» не знаю. Здесь говорится, что он всех проверил, что его частные сыщики проверили всех на предшествующее.

– На прошлое, – сказала она – и была права. Теперь, когда рядом нет Сандора, который учил бы меня и поправлял, я начинаю забывать те знания, что он мне дал, и слова, что от него узнал.

– Получается, что у людей его нет, – сказал я, имея в виду прошлое, – нет в том случае, если их не поймали на каком-нибудь преступлении. Те двое не проходили по базе. Думаю, никто не знает о них то, что знаем мы.

– Они были рядом и в то же время так далеко. А если бы Сандор увидел его? Что тогда?

– Не увидел, – сказал я. – Его пару раз видел я, но откуда я мог знать?

Эти подробности Апсоланд газетам не рассказал, о том, что узнал голос, все это выяснилось позже. Он не сказал им, что голос требовал два миллиона фунтов, иначе его жена умрет. В тот момент он даже не рассказал им, что тот голос называл его жену не Ниной Эбботт и не миссис Апсоланд, а Принцессой.

Он выждал два дня, прежде чем заявить в полицию. К тому времени он уже отдал половину суммы. Ему было велено принести деньги в церковь, не в ту, в которой мы оставили Джессику, а в деревушке, название которой начиналось с «Х», таких в округе было много, – в общем, то ли в Хинкстоне, то ли в Хинтлшеме, то ли в Хевенгеме. Тот голос сказал: отдай нам половину, и Принцесса поговорит с тобой по телефону.

– Опять церковь, – сказала Тилли. – Интересно, почему.

– Потому что они всегда так делают. Точно так же они поступили, когда были втроем: Сандор, Адельмо и Чезаре. Можешь считать это их торговым знаком.

Апсоланд оставил миллион в кейсе, который положил на пол кафедры, забавного восьмиугольного балкончика из дуба со ступеньками, ведущими к нему. Но с Ниной он так и не поговорил, никто ему не позвонил. К тому времени Принцесса была мертва, давно мертва от выстрела в голову, ее застрелили из одного из его драгоценных коллекционных ружей и закопали в Волчьем лесу. В неглубокой могиле, как писали газеты. Наверное, она была неглубокой, потому что собаки Апсоланда отыскали ее и разрыли.

Коломбо и Мария – вот как они называли себя. Во всяком случае, так их называли. К тому времени, когда за дело взялась полиция, они уже были в Италии. Их должны экстрадировать, если это правильное слово, и привезти сюда. На то, чтобы довести это дело до суда, уйдет много месяцев, но им уже предъявили обвинение в убийстве и куче других вещей в суде, который возглавляет полицейский судья, а не настоящий.

Я представил, как удивился бы Сандор. Ну, в том смысле, что если бы он узнал, что, пока он придумывал, как похитить Принцессу, его старые товарищи жили в доме и строили собственные планы.

– Как, они сказали, их звали?

Я сделал над собой усилие и заставил свой язык произнести итальянские имена, не коверкая их.

– Джованни Коломбо Вьяни. Мать Сандора сказала, что ему никогда не нравилось, когда его называли Джанни Вьяни, и он подумывал о том, чтобы представляться вторым именем. В общем, он так и сделал, верно? Естественно, он не был женат, когда Сандор познакомился с ним. Он был просто Джанни Вьяни, он не участвовал в той афере, но свою долю хотел получить. Ну, так рассказывал Сандор.

– Ты все время говоришь о Сандоре, – сказала Тилли. – Что, у тебя своих мыслей нет? Неужели у тебя нет собственных чувств?

Сестра моя, невеста[72]… Не знаю, откуда я это взял. Не от Сандора, наверное, откуда-то из далекого прошлого, которого я не помню. Кто знает, откуда берется в голове весь этот мусор? Качается, как пустая пачка из-под сигарет или картонная упаковка от сока, на маслянистой поверхности воды.

* * *

Вчера я получил письмо от Дианы. Она хочет, чтобы я приехал ее навестить.

– И прихвати с собой сожительницу, – сказала Тилли.

Она думает, что теперь, когда Сандор умер, мне удастся уговорить Диану усыновить меня. Может, и удастся, может, так и должно быть, это неизбежно. Тилли думает о деньгах, о выплате по страховке.

Я же думаю совсем о другом, о том, что тогда я смогу до конца дней быть рядом с Сандором.

И отчасти стать им.

Сноски

1

Шезлонг (фр.).

2

Около 180 см (фут равен 30,5 см).

3

Сюжет рассказа В. Джекобса «Обезьянья лапка».

4

Сравнительное исследование мифологии и религии, написанное английским ученым сэром Джеймсом Джорджем Фрэзером. Впервые опубликовано в 1890 г.

5

Около 160 км/ч (миля равна 1,6 км).

6

Трейлер, жилой прицеп.

7

Альтернативная медицина. Приверженцы натуропатии считают, что процессы в живых организмах необъяснимы с научной точки зрения и управляются сверхъестественной витальной (жизненной) силой.

8

Станции Северной линии лондонского метрополитена.

9

Хрестоматийная детективная пьеса Агаты Кристи, написанная и поставленная в 1952 г. Успешно идет в Лондоне по сей день. Знаменита своей неожиданной развязкой.

10

По-английски Париж и Парис пишутся одинаково – Paris.

11

Дворцово-парковый ансамбль в Лондоне. Построен в XVI в., достраивался в конце XVII в. в стиле барокко.

12

Около 90 м (ярд равен 0,91 м).

13

Город Ньюмаркет – центр английского чистокровного коннозаводства; известен благодаря скачкам, проводящимся здесь на одноименном ипподроме.

14

Долли Ребекка Партон (р. 1946) – американская кантри-певица и поп-дива.

15

Крупнейший британский производитель одежды и одноименная сеть магазинов и торгово-развлекательных комплексов.

16

Магазин товаров для дома, декора, строительства и отделки.

17

Правильно: Жанна Авриль (наст. Жанна Бодон, 1868–1943) – танцовщица канкана в «Мулен Руж» и знаменитая модель Анри Тулуз-Лотрека.

18

Гипермаркет.

19

Виндалу – свинина, тушенная с уксусом и чесноком (иногда свинина заменяется другим продуктом); басмати – сорт ароматного риса; пападам – тонкая чечевичная лепешка.

20

Индийский соус к рису, часто готовится из хорошо уваренных фруктов.

21

11 ноября в Великобритании и странах Британского содружества отмечают День памяти ветеранов. В этот день в 1918 г. было подписано Компьенское перемирие, положившее конец Первой мировой войне. Красный мак – символ памяти жертв Первой мировой войны, а впоследствии – жертв всех военных и гражданских вооруженных конфликтов.

22

Лицо, которому предназначен денежный платеж.

23

Сатирический роман английского писателя и поэта Томаса Лава Пикока. Написан в 1818 г.

24

Галлогласы – воины-наемники из гэльских кланов Западных островов и Шотландского высокогорья, состоявшие в свите ирландского вождя; воинская элита шотландских и ирландских армий в XIII–XVII вв.

25

Г. К. Честертон, «Мое сердце» из сборника «Вино, вода и песни».

26

Простейшая спортивная машина с кузовом из трубчатого каркаса.

27

Английская мыльная опера «Жители Ист-Энда» (на телеэкранах с 1985 г.), повествующая о повседневной жизни жителей вымышленного округа Уолфорд в восточной части Лондона.

28

Роман А. И. Солженицына.

29

Дорогая марка английской одежды, специализируется на элегантных куртках для плохой погоды.

30

Колючий дрок, деревянистое растение семейства Бобовые; цветет яркими желтыми цветами.

31

То есть изумруд (отсылка к стихотворению Дж. Мильтона Хайеса «Зеленый глаз маленького желтого бога»).

32

Палладианизм – ранняя форма классицизма. В основе стиля лежат строгое следование симметрии и заимствование принципов классической храмовой архитектуры античности.

33

Веллингтония (секвойя, мамонтово дерево) – очень высокое, до 100 м, дерево семейства Кипарисовые.

34

Производитель дорогой мебели в классическом стиле.

35

Популярный английский бренд, выпускающий изысканные обои, текстиль и аксессуары для дома.

36

Миллес, Карл (1875–1955) – шведский скульптор.

37

Имеется в виду поэма А. Теннисона «Волшебница Шалот».

38

Служба безопасности в Великобритании, государственное ведомство британской контрразведки, не входящее в структуру Министерства внутренних дел.

39

Американская актриса, известная в 1930-х гг. своими детскими ролями.

40

Семь отроков Эфесских, христианских мучеников, замурованных в пещере и проспавших там несколько веков.

41

Временный адрес.

42

Обозначение одного из районов Лондона.

43

Крем-брюле (фр.).

44

Город на восточном побережье Великобритании; был крупным морским портом в XIV в., но к настоящему времени в результате эрозии почвы уменьшился до размеров деревушки. (Прим. пер.)

45

Имеется в виду пистолет-пулемет MP-18 конструкции Г. Шмайссера.

46

Британский фильм 1945 г.

47

Г. Ф. Гендель, опера «Птолемей».

48

У. Шекспир. Как вам это понравится. (Прим. пер.)

49

Более 2 кг (фунт равен 0,45 кг).

50

Имеется в виду бомбардировочная авиация, подразделение ВВС Великобритании (англ. RAF Bomber Command).

51

Легкий бисквит с прослойкой из джема.

52

17 кг.

53

Производитель английского пива.

54

Сеть недорогих кафе и гостиниц.

55

Готовое блюдо в упаковке из фольги.

56

В комедии «Двенадцатая ночь» У. Шекспира упоминается, что некая графиня Стрейчи вышла замуж за своего камер-лакея.

57

Детские карточные игры наподобие «Пьяницы».

58

Собачья петрушка; луговое ядовитое зонтичное растение.

59

0,375 л.

60

Дорогой сорт орехов, растущих в Австралии.

61

Свинчатка; тропический кустарник, цветущий светло-голубыми цветами.

62

Тетис и Дискордия – римские варианты имен греческих богинь Фетиды и Эриды. Сандор смешивает в одной истории латинскую и греческую традиции.

63

Немецкий коровий сыр с плесенью, нечто среднее между французскими мягкими сырами и итальянской горгонзолой.

64

Гейнсборо, Томас (1727–1788) – английский живописец, график, портретист и пейзажист.

65

Фосетт, Миллисент (1847–1929) – английская суфражистка и феминистка.

66

Роман-фантасмагория английского эксцентрика Фредерика Рольфе (1860–1913). В романе рассказывается о восхождении на папский престол монаха-отступника; роман содержит несколько прогнозов ближайшего будущего, в частности предсказывается революция в России.

67

Декларация принципов внешней политики США, провозглашенная в 1823 г. в послании президента США Джеймса Монро к конгрессу США. Суть послания – в разделении мира на европейскую и американскую системы: Соединенные Штаты не вмешиваются во внутренние дела стран Европы, и наоборот.

68

У. Б. Йитс «Колыбельная».

69

«Шоу Мишки Йоги» – мультсериал студии «Ханна-Барбера», выпущенный в конце января 1961 г. и законченный в 1988 г. Также был выпущен полнометражный мультфильм «Привет, я – мишка Йоги» (1964).

70

Меррик, Джозеф (1862–1890) – англичанин, также известный как Человек-слон, который стал известен из-за чудовищно деформированного тела. Его биография легла в основу фильма Д. Линча «Человек-слон» (1980).

71

Шиитский религиозный титул. Удостоенные этого титула являются экспертами в исламоведении, юриспруденции, этике и философии и обычно преподают в школах религиозных наук.

72

Песн. 4.

Content

Барбара Вайн
Львиная стража

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Сноски