Андрей Столяров

Звезды и полосы

(Хроника ожиданий)

Необходимые пояснения

Создать хронику «горячей эпохи» непросто. Она потому и была названа в прессе «горячей», что события в ней, будто несколько фильмов, запущенных на одном экране, наслаивались друг на друга, сталкивались, смешивались, пересекались, образуя адский цвето-музыкальный коктейль, в котором подчас невозможно было что-либо разобрать. Мы слышали грохот, но не понимали, где происходит обвал, мы видели черный тревожный дым, ползущий по небу, но не представляли, откуда идет пожар, мы чувствовали под ногами колебания почвы, но сам источник землетрясения был недоступен нашему взору.

К тому же, несмотря на все торжественные декларации последних десятилетий, несмотря на звучно провозглашенные демократию, гласность, свободу, ответственность, транспарентность, политика остается одной из самых закрытых областей человеческой деятельности. Мы, как правило, не знаем истинной подоплеки тех или иных событий, оказывающих непосредственное влияние на нашу жизнь, мы можем только догадываться о внутренних механизмах, приведших к тому или иному катастрофическому решению. Почему Соединенные Штаты начали войну в Ираке? Они сражались за демократию или хотели установить контроль над иракскими нефтяными полями? Почему те же Соединенные Штаты буквально продавили независимость Косово? Они действительно отстаивали права этнического меньшинства или с самого начала намеревались построить на данной территории крупнейшую в Европе военную базу, которая могла бы контролировать все Балканы?

Подлинные мотивы действий нам недоступны. Картина, наверное, прояснится, по обыкновению, лишь через много лет, когда будут написаны мемуары политиков и военных, когда будут рассекречены, как можно надеяться, соответствующие документы. Правда, тогда, кроме специалистов, это уже никого не будет интересовать.

И еще одно обстоятельство подвигло меня на этот нелегкий труд. Я, разумеется, не был участником тех событий, которые изменили весь глобальный ландшафт, не принимал судьбоносных решений и не влиял на перипетии сложной закулисной игры. От меня, это следует подчеркнуть, вообще ничего не зависело. И вместе с тем, жизнь отдельного человека тоже имеет значение. Как по крохотной капле воды можно реконструировать весь океан, так по мыслям, желаниям, ощущениям отдельного «человеческого муравья» можно почти безошибочно судить обо всей эпохе. Не случайно Хейзинга и Бродель начали создавать «летопись повседневности». Возможно, как полагал Карлейль, историю действительно движут герои, они ведут за собой народы, совершают подвиги, остающиеся в памяти людей на века, но не следует забывать, что само движения осуществляется миллионами воль, жизнями тех, кого история предает потом безжалостному забвению.

Я, возможно, никто, искорка бытия, эхо тени, частица мирового эфира. Моя роль в глобальных событиях неощутима. Однако из виртуальных частиц, не имеющих даже массы, складывается физический мир вокруг нас, а из эфемерных желаний людей – ураганы, взметающие нагромождения прошлого.

Вот почему я сажусь за клавиатуру компьютера.

Вот почему слова у меня возникают как бы сами собой.

Великие преобразования не совершаются по воле одного человека.

Они происходят тогда, когда этого жаждут все.

День гнева

1

Существует несколько версий, когда именно начал рушиться старый мир. Некоторые аналитики полагают, что датировать это следует экономическим кризисом 2008–2010 годов: тогда стала очевидной для всех порочность глобальной финансовой системы, созданной Западом, основанной на кредите и надувании гигантских «денежных пузырей». Другие не без оснований считают, что за исходную дату следует взять 11 сентября 2001 года: разрушение Всемирного торгового центра в Нью-Йорке – «варвары», как это в истории бывало уже не раз, доказали свою способность наносить сокрушительные удары «империи». Третьи отодвигают «реперы» еще глубже в толщу времен: к августу 1991 года, когда после неудачного путча распался Советский Союз.

Все точки зрения, разумеется, серьезно аргументированы, каждая имеет своих сторонников, которые страстно отстаивают ее историческую правоту. И все же логичней будет присоединиться к мнению большинства. События, положившие начало новому миру, события, после которых история человечества пошла совсем по иному пути, обозначили себя ночью 14 ноября, в «день гнева», как его немедленно окрестила пресса, и, по-видимому, когда дым пертурбаций рассеется, когда разобраны будут завалы, оставшиеся нам в наследство от прежних богов, именно этот день будет рассматриваться историками как рубеж новой эпохи. Потому что в ту ночь ударила молния, грянул гром, просиял свет над дорогой, ведущей в Дамаск, истину мы, возможно, и не узрели, но весь пейзаж бытия стал другим. Привычная жизнь закончилась, началось нечто такое, названия чему еще нет.

Насколько можно судить по противоречивым сообщениям информагентств, ситуация развивались следующим образом. В ночь на 14 ноября, около четыре утра, оператор крупнейшего в Америке «Дейли-банка» Джеманго Ривз, американец карибского происхождения, что, по-видимому, сыграло роль в его дальнейшей судьбе, получил неожиданное извещение, что не прошел трансфер (денежный перевод) одному из постоянных финансовых адресатов.

Следует отметить, что «Дейли-банк» был действительно одним из крупнейших банков Америки, входил в Федеральную резервную систему Соединенных Штатов и обеспечивал финансовые трансакции не только на территории США, но и в громадном международном пространстве от Куала-Лумпура до Москвы. Даже временная приостановка его работы грозила обернуться неприятными финансовыми последствиями: упущенной выгодой, множеством исков, которые немедленно были бы ему предъявлены как базовому гаранту. Следует также отметить, что это был не первый сбой в его расчетной системе. Несколько лет назад, тоже ночью, которая, как известно, способствует проявлению всяких «потусторонних сил», произошло спонтанное отключение целого блока местных расчетных линий: почти два миллиона американских семей не могли воспользоваться своими кредитными карточками. Это вызвало даже некоторую панику среди американцев, улегшуюся впрочем довольно быстро, поскольку инцидент был ликвидирован уже через десять часов.

Здесь же ситуация выглядела гораздо серьезней. В течение следующего получаса Джеманго Ривз зафиксировал еще около тысячи аналогичных отказов. Причем, сама система расчетов, на первый взгляд, функционировала нормально: ни один из контрольных параметров не свидетельствовал ни о каких отклонениях. И вместе с тем нарастал тихий ужас: деньги, вышедшие в трансфер, как будто проваливались в какую-то пустоту. Точно образовалось в межбанковском коммуникате нечто вроде «черной дыры», которая с колоссальной силой начала поглощать любую пакетную информацию. Автоматически подключился дублирующий расчетный контур, но был в доли секунды втянут в тот же информационный провал. Поднятая по тревоге дежурная команда системщиков стала в спешном порядке менять сегменты базовых функционалов – работа, конечно, чудовищная, но ничего другого в данный момент они предложить не могли – однако на положении дел это никоим образом не сказалось, механика оставалась прежней: любой включенный сегмент немедленно приобретал те же патологические характеристики. Становилось понятным, что это масштабный системный сбой: на ходу, не прерывая межбанковского взаимодействия, с ним справиться не удастся.

В дальнейшем данная ситуация была многократно проанализирована. Во всяком случае, в той полноте, которую допускал весьма фрагментированный информационный архив. И большинство не ангажированных экспертов, которых, кстати говоря, еще не так просто было найти, в общем, склонялось к тому, что распространение этой эпидемии было бы можно предотвратить, если бы оператор, тот же Джеманго Ривз, взял бы на себя смелость сразу же отключить «Дейли-банк» от всех внешних коммуникаций. На эту мысль наводил отчетливый временной лаг: разность в тридцать минут между сбоем в самом «Дейли-банке» и трудностями у его контрагентов. Видимо, вирусу, если, конечно, это был действительно вирус, требовалось какой-то время, чтобы возобновить базовый репродукционный цикл. Вот эти самые тридцать минут, а точней, если верить хронометражу, представленному правительственной аналитической группой, двадцать восемь минут пятьдесят девять секунд, и являлись тем временем, когда мир еще можно было спасти. Конечно, тоже не факт, однако такая возможность, по-видимому, наличествовала. Правда, наличествовала она только предположительно – в виде грезы о том, как могло бы быть хорошо, если бы все вокруг делалось правильно. Если же вернуться в реальность, которая такова, какова есть, то, конечно, не мог простой оператор, винтик, обыкновенный служащий, находящийся на административной шкале где-то возле нуля, отключить целый банк, нанеся ему тем самым колоссальный ущерб. Ясно было, что тогда оператор окажется в положении «стрелочника», и за все случившееся придется отвечать лично ему.

– Меня закопали бы на шесть метров в землю, – признался Джеманго Ривз одном из своих бесчисленных интервью. – Меня и так, как вы знаете, превратили в козла отпущения…

Кое-что он все-таки сделал. Пока команда дежурных системщиков, пытаясь обнаружить «пробой», лихорадочно, в завораживающей тишине, проверяла один встроенный блок за другим, он по сотовому телефону, который еще работал, связался со своим приятелем, занимающим аналогичную должность в офисе «Ситизен-групп».

Надо заметить, что подобные действия вовсе не поощрялись. Администрация всякого крупного банка испытывает маниакальный страх перед утечкой самой ничтожной, самой малозначительной информации, поскольку в рулетке чрезвычайно изменчивой, динамичной, запутанной биржевой игры роковую роль может сыграть любая соринка. Горизонтальные связи между сотрудниками поэтому не то чтобы формально запрещены, но одобрения со стороны руководства однозначно не вызывают. Однако у программистов свои правила жизни, свои сообщества, свой поведенческий императив: дружеский профессиональный контакт они ценят больше всего. В общем, уже через две минуты Джеманго Ривз знал, что и в «Ситизен-групп» все стоят на ушах: нарастает такой же функциональный сбой, по непонятной причине разваливаются трансферные коммуникации. Приятель сообщил ему это сдавленным шепотом: в «Ситизен-групп» была включена система, фиксирующая контакты с внешней средой. Тем не менее, вместе, презрев все корпоративные ограничения, они вызвонили дежурного оператора банка «РИАЛ» и убедились, что там обстановка нисколько не лучше.

Возможно, они и наткнулись бы на какое-нибудь решение, низовой программистский состав в действительности гораздо умнее, чем предполагается в административных верхах, но тут произошло то, что вызвало потом множество недоуменных вопросов.

Сам Джеманго Ривз описывал это так:

«Вдруг начал медленно гаснуть свет, как будто поворачивали реостат… Все стало желтым… потом – серо-желтым… потом – серо-коричневым… Я ничего не видел… колыхались вокруг какие-то тени… Тишина… будто погрузили меня в толщу мутной воды… И вдруг одна из теней, звездчатое сгущение тьмы, потянулась к лицу и мягкой лапой проникла мне в мозг»…

Его нашли без сознания в коридоре. Те же странные ощущения испытали еще несколько человек. Это послужило затем основой для гипотезы об искусственном разуме, об «интеллектуальном скрипте», возникшем, по-видимому, путем самосборки в необозримой сети.

Гипотезы, которая обсуждается до сих пор.

Любопытна дальнейшая судьба этих людей. Джеманго Ривз, будучи уволенным из штата «Дейли-банка» с угнетающей формулировкой «за профессиональную непригодность» (именно так!), в этом смысле его опасения насчет «козла отпущения» вполне оправдались, уже через несколько дней получил приглашение на работу от таинственной фирмы «Гермес», которая якобы проводила исследования в области самоорганизующихся систем, после чего бесследно исчез, и никакими сведениями о нем мы больше не располагаем. Так же исчезли, практически не оставив следов, все те, кто испытал во время начального сбоя «прикосновение тьмы». А примерно через полгода после описываемых событий в голландской прессе появилась статья о том, что за фирмой «Гермес», так во всяком случае утверждал журналист, скрывалась организация одной из азиатских спецслужб, проводившая эксперименты с людьми спектра «индиго», то есть с теми, кто, по ее мнению, обладал способностью подключаться к сети без помощи каких-либо технических средств. Якобы в процессе исследований были получены некие фантастические результаты, некие странные технологии, меняющие все наши представления о том, чем в действительности является интернет, результаты и технологии, впрочем, достаточно эфемерные, поскольку мозг «пилота» после двух-трех сеансов такой работы просто сгорал: аксоны нервной ткани дегенерировали, человек превращался в растительное существо. Резонанса данная статья не имела. В свете последующих катаклизмов на нее вообще мало кто обратил внимание. Неизвестно, что там было на самом деле, и, по-видимому, останется неизвестным уже навсегда.

События, между тем, разворачивались своим чередом. Заскрипели, заскрежетали неповоротливые бюрократические шестеренки. Пока об инциденте было доложено дежурному администратору, пока дежурный администратор мучительно колебался, не очень хорошо понимая, что в этом случае следует предпринять, пока он связывался с исполнительным директором банка, пока тот, в свою очередь, колебался, тоже плоховато соображая со сна, пока он добирался из пригорода до центрального офиса, пока вникал в ситуацию, не слишком желая, как и дежурный администратор, брать ответственность на себя, пока, наконец, все-таки принял вынужденное решение, прошло более трех часов. Время было упущено, эпидемиологический радиус достиг критических величин. Когда забрезжил мутный рассвет и аварийная команда системщиков, повинуясь приказу директора, громким голосом пытавшегося прикрыть растерянность и испуг, начала постепенно, как полагается по инструкции, выводить банк из сети, это уже не имело никакого значения.

Час пробил.

Стрелки судьбы были переведены.

Медленно, с востока на запад, передвигалась по Соединенным Штатам граница нового дня, и вместе с ней, вторгаясь в еще не отступившую ночь, передвигалось что-то, чего нельзя было ни увидеть, ни услышать, ни ощутить.

Внешне вроде бы ничего не менялось.

Взлетали самолеты, прокатывались по шоссе размеренные потоки машин, звучала музыка, порхали по эфиру сводки утренних новостей, распахивались двери офисов, магазинов, церквей, аптек.

Все вроде бы оставалось на своих местах, и одновременно все было уже совершенно иным.

2

Я не случайно упомянул здесь о границе нового дня. До определенного часа, примерно до одиннадцати утра по вашингтонскому времени, события понедельника, 14 ноября, несмотря на всю их апокалиптическую масштабность, были скрыты от глаз общественности. Уже около сотни банков, в основном восточной и срединной части страны, поразил странный коллапс трансферов, уже тысячи фирм, расчеты которых поддерживались этими банками, слали туда панические запросы, уже первые сбои, тоже связанные с системой коммуникаций, начались в крупных аэропортах и программном обеспечении городских коммунальных служб, а миллионы граждан Америки, впрочем как и миллиарды жителей планеты Земля, еще ни о чем даже не подозревали. Страсти кипели в тиши банковских кабинетов, за стенами правительственных учреждений, в стерильных офисах корпораций. Наружу они пока не прорвались. Ни одна из новостных служб мощнейших американских информагентств не передала к этому часу ни строчки о надвигающейся катастрофе. Ни одна из радиостанций, обычно прекрасно осведомленных, не сообщила о странных задержках в получении и отправлении платежей. Молчание, разумеется, поразительное, и потому совершенно естественно, что позже, когда разразился настоящий коммуникационный обвал, главам сразу нескольких крупных банков, особенно относящихся к Федеральной резервной системе, были предъявлены обвинения в сокрытии жизненно важной, решающей, стратегической информации. Обвинения, конечно, не лишенные оснований и вместе с тем большей частью направленные на поиск все тех же «стрелочников». У банков есть свои профессиональные особенности: ни один банк не станет раньше времени признаваться, что у него возникли трудности в проведении каких-либо операций. Главный ресурс банков – это доверие, и утратить его хотя бы на миг – значит создать угрозу собственному существованию.

Следует также учитывать специфическую психологию компьютерщиков – тех достаточно молодых людей из бригад техподдержки, которые все это время лихорадочно пытались поставить в банках «информационный крепеж». Привыкнув работать со сложными динамическими системами, где играет роль не столько рациональное знание, сколько интуитивный порыв, компьютерщики очень склонны к методам техномагии, склонны к демиургическому мышлению, к заговорам и заклинаниям колеблющихся цифровых иллюзий. Они постоянно пребывают в уверенности, что вот буквально еще десять минут, еще две-три команды, введенных в систему практически наугад, еще несколько символов, поспешно, судорожными пальцами, набранных на клавиатуре, и произойдет чудо: патологическая мистерия обретет ясный алгоритмизуемый вид. В этом смысле бригады техподдержки и докладывали наверх. Дриблинг, то усиливаясь, то ослабевая, продолжался в разных случаях от трех до пяти часов. И даже еще в десять утра, когда сводка наиболее значимых ночных новостей легла на стол президенту Соединенных Штатов, информация о трансферном параличе помещена была лишь в четвертый раздел и комментировалась таким образом, что ситуация, в общем, находится под контролем: все необходимые меры приняты, нормализация в этой сфере – дело ближайших часов. День поэтому начался с обсуждения вопроса о ядерной программе Ирана, и это нельзя, по-видимому, как позже пытались делать некоторые оппозиционные СМИ, объяснять только некомпетентностью президента. Президент вынужден опираться на мнение специалистов, и если специалисты, формирующие повестку дня, говорят: это так, то для него это именно так. Напомним, кстати, что во времена Великой депрессии, когда коллапс американской экономики был уже очевиден для всех, президент Гувер, тоже опираясь на мнение специалистов, полагал, что ситуация в стране вовсе не катастрофическая: вот сейчас подкачаем в банки еще немного кредитов, и все наладится.

Повторяю, довольно долгое время Америка еще ни о чем не догадывалась. Кошмарный пейзаж нового мира начал проступать лишь около одиннадцати часов, когда домохозяйки Восточных штатов двинулись за покупками в супермаркеты.

Вдруг оказалось, что кредитные карточки, которыми они обычно расплачивались, глухо молчат.

Для американцев это был настоящий шок. В стране выросло уже целое поколение, которое практически не имело дела с «живыми деньгами». За последнее десятилетие бумажный доллар был совершенно вытеснен из оборота, и кредитная карточка, твердый пластмассовый прямоугольничек, прошитый полоской ферромагнетика, превратился для граждан Америки в некий сказочный жезл, материализующий жизненные блага: бензин для машины, продукты, одежду, лекарства, связь. И вдруг этот магический источник иссяк, царство изобилия, всегда бывшее под рукой, неожиданно оказалось вне зоны доступа. Оно больше не подчинялись волшебному зову, на него больше не действовало страстное электронное колдовство.

Чувства, охватившие американцев, лучше всего выразила некая домохозяйка, интервью с которой распространили все новостные каналы:

– Только что я была человеком, и вдруг стала ничем…

Сейчас трудно представить себе, какой хаос воцарился в брендовых супермаркетах Соединенных Штатов, когда выяснилось, что расплачиваться кредитными карточками нельзя. И хотя выход, разумеется, был тут же найден: и дежурный персонал магазинов, и срочно нанятые дополнительные работники начали от руки, на бумаге, вести списки покупок, регистрируя одновременно фамилии покупателей, номера их страховок или водительских прав, это не могло полностью расшить ситуацию. Столпотворение образовалось невероятное. Американцы, никогда раньше не знавшие, что такое очередь в магазин, теперь вынуждены были отстаивать по шесть-восемь часов, чтобы приобрести самые элементарные вещи. И если в маленьких городах, где жители в общем знали друг друга, порядок обычной жизни еще кое-как поддерживался, то в мегаполисах, где индустриальная обезличенность провоцировала эмоциональный накал, сразу же последовала серия очень неприятных эксцессов. Уже к вечеру «дьявольского понедельника» более сотни ультрасовременных торговых центров, мультиплексов, изобилующих эмблемами знаменитых корпораций и фирм, были взяты штурмом и беспощадно разграблены. Полиция ничего не могла сделать. Пока она кое-как наводила порядок в одном супермаркете, выставляя ограждения и пытаясь утихомирить толпу, волнения, как правило, сопровождающиеся погромом, вспыхивали в двух-трех других. Губернаторы нескольких штатов вызвали на помощь национальную гвардию, но, конечно, нельзя было уследить за каждой торговой точкой, за каждым неработающим банкоматом.

«Банкоматная эпопея» – вообще отдельная песня в этой грандиозной симфонии. Неизвестно, где выдран был из держателей и разгромлен первый отключившийся банкомат, на эту «честь» претендовали потом сразу несколько городов, но после того как данная сцена прошла в сюжете умопомрачительных дневных новостей, эпидемия вандализма охватила практически всю страну. Банкоматы безжалостно сковыривали с постаментов, вытаскивали из банков, из магазинов, практически отовсюду, их били, так что вываливалось механическое нутро, пытались распиливать, сбрасывали с высоты, поджигали.

Американцев, по-видимому, приводила в особую ярость мысль, что деньги там, внутри, есть, но их не достать. И следует вообще учитывать специфически национальное отношение граждан Америки к собственности: мое – значит мое, никто меня этого не может лишить. А тут они оказались в шизофренической ситуации: деньги как бы имеются, но одновременно их как бы и нет. Они как бы по всем законам мои, но получить я их не могу.

Это противоречие не укладывалось в головах.

Все звериное бешенство, рождаемое толпой, обратилось на ни в чем не повинные терминалы.

Местные банки также не могли выправить положение. Ни в одном банке, как известно, нет такого запаса наличных денег, чтобы удовлетворить сразу все требования о платежах. Для текущих операций это просто не нужно. И потому, когда американцы, убедившись, что их кредитные карты молчат, ринулись в ближайшие банковские отделения, то резервные фонды, имеющиеся в распоряжении, были исчерпаны буквально за час. Быструю доставку наличных тоже обеспечить было нельзя: тут непреодолимым препятствием вставали элементарные законы логистики. В результате банки один за другим останавливали платежи, и примерно к шести часам вечера (опять-таки по вашингтонскому времени) на всей территории США возник тотальный финансовый ступор: невозможно было осуществить почти никакой трансфер, невозможно было произвести самую ничтожную реальную выплату.

Такого коллапса еще ни одна финансовая система не знала.

И все же, как утверждали позже некоторые аналитики, полномасштабной катастрофы, вероятно, можно было бы избежать. Правда, тут требовались экстраординарные меры, которые не каждое правительство отважится в полном объеме осуществить. Например, на трое суток (это необходимый минимум) прекратить вообще все текущие платежи: закрыть биржи, банки, ведущие фирмы, крупные супермаркеты, не начислять процентов, не выдавать кредиты, не возвращать долгов, заморозить индивидуальные вклады, зарплаты, счета, то есть – остановить, насколько возможно, весь денежный оборот, тем временем – разобрать финансовую систему страны на модули и собирать ее постепенно, по отдельным уровням, по частям – уже на «чистой» коммуникационной основе.

Однако это, конечно, из области благих пожеланий.

Из тех ретроспективных прозрений, которые приходят на ум только задним числом.

Это все равно, что – не пустить в свое время Гитлера в демилитаризованную Рейнскую зону, не дать ему захватить Австрию, Судеты, Чехословакию, не заключать с ним Мюнхенский пакт и предотвратить таким образом Вторую мировую войну.

Кто бы тогда на это пошел?

Где это видано, чтобы политиков беспокоило будущее, а не ближайший электоральный цикл?

В общем, в девятнадцать часов ведущие телеканалы страны передали «Обращение к нации» американского президента. Президент, кстати, выглядевший, по общему мнению, каким-то помятым, очень кратко признал, что действительно имеет место крупнейший в истории США технологический инцидент. Последствия его могут очень серьезными для страны. Ни с чем подобным американской экономике до сих сталкиваться не приходилось. Но вместе с тем он заверял американский народ, что все необходимые меры уже предприняты, нормализация обстановки – дело ближайших дней, и выражал надежду, что граждане великой страны проявят в это трудное время свойственные им мужество и спокойствие.

– Мы преодолеем все препятствия на нашем пути, сохранив, как это завещано нам провидением, идеалы свободы и демократии…

Сам я данного выступления президента не видел. Российское телевидение транслировало лишь небольшие выдержки из него. К тому же, перевод, даже самый профессиональный, не передает интонацию, которая говорит иногда больше чем любые слова. Однако, если судить по многочисленным комментариям, появившимся уже через час, то в обращении президента не прозвучало как раз того, к чему он граждан Америки призывал: мужества и спокойствия.

Скорее, наоборот.

Правда, президент был информирован лучше, чем рядовые американцы. Ему, например, было известно, что еще восемь часов назад после долгих и мучительных переговоров, ведшихся по специально выделенному оптоволоконному треку, Межбанковский координационный совет Швейцарии принял решении заблокировать все без исключения интернет-коммуникации с США, мотивируя это тем, что есть риск получить через них тот же опасный вирус. Никакие протесты и обещания не помогли, никакие паллиативные предложения насчет новых вирусных фильтров приняты не были: ровно в полдень (по времени Вашингтона) сетевые маршруты в Соединенные Штаты были отключены. Через тридцать минут примеру Швейцарии последовали Япония и Китай, далее – Лондон, Париж, Москва, Куала-Лумпур, Джакарта, Берлин…

К моменту выступления президента сложилась беспрецедентная ситуация: крупнейшая экономика мира оказалась изолированной от глобальной сети. Были потеряны все связи с производственной периферией, все управление теми группами и корпорациями, которые находились за пределами США.

Так что, слова остались только словами.

Мужество и спокойствие пребывали в недостижимых мечтах.

Реальность была совершенно иной.

Финансовая система Америки фактически перестала существовать.

Танцует «Огненный Джек»?

1

Конечно, главный вопрос, который и по сю пору тревожно воспаляет умы, основная проблема, которая не дает покоя ни на мгновение, это – как такое могло случиться вообще? В чем причина колоссального коммуникационного сбоя? Почему межбанковская система трансферов, выверенная, защищенная, работавшая как часовой механизм много лет, буквально за считанные минуты рассыпалась будто карточный домик?

Ответа на этот вопрос у нас нет до сих пор.

Не выдерживает серьезной критики гипотеза «супервируса», который пресса уже на следующий день окрестила броским именем «Огненный Джек». Дескать, возник новый паразитический вид, «питающийся информацией», и он, как огонь, пожирает все, что может гореть. Эта гипотеза пользуется необыкновенной популярностью в массах: ей посвящены многие тысячи публикаций, десятки серьезных исследований, сотни статей, ее обсуждают в блогах, в семинарах, на форумах, с ней связано множество грантовых исследовательских программ. Ни на что так охотно не выделяются деньги, как на то, чтобы поймать «Огненного Джека» за хвост. Ставки здесь, военные и политические, как можно догадываться, весьма велики. Перспективы, если только они действительно есть, чрезвычайно заманчивы. И все-таки, несмотря на шум, поднятый вокруг этой проблемы, несмотря на беспрецедентное количество сил и средств, брошенных в данной области на прорыв, результаты исследований и обсуждений весьма скромны. По-прежнему остаются в силе те возражения, которые, обобщая их, сформулировал Монаган Феттер Либб, профессор Гарвардского университета, между прочим крупнейший специалист по эволюции электронных сетей.

Во-первых, констатировал он в предисловии к своей книге, названной, видимо, с намеренным вызовом «Пламя, которого нет», если это вирус, то есть реально существующий информационный объект, то почему мы не можем его хотя бы примерно идентифицировать? Почему мы не можем выделить из зараженных носителей ни единый его фрагмент, ни одной из структурных фем, представляющих собой намек на чужеродное информационное тело? Модели, которые созданы в лабораториях Ливермора, ничего не доказывают: это просто модели для выполнения определенного спектра программ. К тому же они оставляют после себя обширный информационный детрит, следовые траектории разрушений, которых в исходной версии не было. Все, что мы знаем сейчас об «Огненном Джеке», пока сводится к отрицанию. Это не червь, не спай, не троян, не химера, не стелс, не полиморфный вирус, даже не автоматический бот-репликатор. У него как будто вообще не имеется никаких вещественных свойств. Или же эти свойства, как очертания призрака, меняются ежесекундно. Похоже, что мы с туповатым упорством идентифицируем пустоту, пытаемся выделить флогистон, отфильтровать энтелехию, сконденсировать Святой дух, очистить эйдосы. Занятие по меньшей мере бесплодное.

А во-вторых, темпераментно восклицал профессор из Гарварда, если это действительно вирус, то почему его действие ограничилось лишь межбанковским коммуникатом на территории США? Почему пролиферация, способность к самовоспроизведению инфо-генетических вирусных фем, имеет строго очерченные пределы в пространстве и времени? Почему он не распространился, например, на коммуникаты Европы или Китая? Почему он не поразил Малайзию, Индию, Сингапур? Почему он не обнаружил себя ни в Бразилии, ни в Египте? В чем тут, собственно, дело? У вируса – «антиамериканская идеология»? Он заточен под то, чтобы «проедать» лишь специфические маршрутные сигнатуры? Тогда это, извините, не вирус. Тогда это целенаправленная, заранее подготовленная атака на определенные сегменты сети. Тогда это невидимая война. Тогда это апокалиптическое сражение не на жизнь, а на смерть. И тогда мы должны именно воевать, потому что иного выхода у нас просто нет.

Эта публикация вызвала настоящую бурю эмоций. Словно проснулись в политкорректной Америке древние уродливые инстинкты «охоты на ведьм». Во многих городах прошли стихийные демонстрации. Были разгромлены два десятка мечетей, считавшихся подозрительными, и, видимо заодно, несколько синагог. Фирмы, принадлежащие «истинным американцам», начали в срочном порядке увольнять сотрудников-мусульман. Причины: «лояльность к Америке превыше всего». Суды были завалены «национальными исками»; в мусульманских, а также китайских, индийских, вьетнамских, негритянских кварталах выставляли на ночь охрану и перекрывали улицы нагромождениями баррикад. Только так жители их чувствовали себя в безопасности. Полиция элементарно не успевала: огонь этнического патриотизма вспыхивал то здесь, то там. Особенно впечатлила мир акция, которую провели «Дети Америки» – странная организация, за считанные часы возникшая буквально из ничего. На грандиозном митинге, собранном в местечке Ювента, штат Арканзас, лидер их Патрик О’Нил (по некоторым данным – Петро Ниленко, уроженец Западной Украины) громогласно провозгласил, что Соединенным Штатам необходимо срочное «этническое очищение»: Америка снова должна стать белой! Америка снова должна стать собой!.. Заявление, надо сказать, более чем удивительное, учитывая, что как раз недавно, всего три года назад, президентом Соединенных Штатов впервые в истории был избран афро-американец. Тем не менее, тридцать тысяч участников митинга, заполонивших пригородные холмы, – мужчины, женщины, молодежь – восторженно подхватили этот призыв.

Впрочем, что там «Дети Америки», если даже министр обороны Соединенных Штатов, чиновник, по статусу своему обязанный проявлять сдержанность в публичных речах, заявил на пресс-конференции в Вашингтоне, что «Америка подверглась неспровоцированному нападению… выхода у нас нет, мы должны нанести ответный удар». Заявление, также вызвавшее взрыв разнообразных эмоций.

Правда, неясно было, по кому именно наносить удар. После трагедии 11 сентября 2001 г., когда исламские террористы (по крайней мере так их называла официальная версия) протаранили самолетами башни-близнецы на Манхэттене, в результате чего погибло более трех тысяч человек, США буквально разгромили Афганистан. И уже тогда мотивированность их действий ставилась под вопрос. Что же говорить о нынешней ситуации, где «противник», если только он и в самом деле существовал, был еще менее определим.

Конечно, сразу же после «дня гнева» около двух тысяч индивидуальных пользователей сети и более десятка разного рода подпольных организаций взяли ответственность за этот акт на себя. Однако проверке данные сведения не поддавались, во всяком случае, тщательно просеянные аналитиками ФБР, они реальных фактов не принесли. Нельзя же было в самом деле полагаться на исследование «Джихад в астрале», выпущенное в сверхсрочном порядке издательством «БББ» («Бест Бест Бук») и ставшее, по крайней мере в Европе, бестселлером номер один. Хотя надо отметить, что автор, который скрывался под псевдонимом Омега Зет, высказывал, помимо беллетристической лабуды, и вполне здравые мысли. В частности, на мой взгляд, он достаточно обоснованно классифицировал разворачивавшийся уже более десятилетия конфликт «Запад – Юг» как исторически типовой конфликт «империя – варвары». Причем сюжет этого конфликта находится в русле известных схем: в первоначальных столкновениях с варварами империя, как правило, побеждает. Более того, имперской власти кажется, что так будет всегда. Однако варвары довольно быстро перенимают имперские военные технологии, осваивают их, до некоторой степени совершенствуют, и начинают, в свою очередь, побеждать – просто за счет более высокой пассионарности. Убедительной иллюстрацией здесь является та же Аль-Каида, выстроившая свою организацию в виде современной самовосстанавливающейся сети, не имеющая единого центра и потому практически неуязвимая для традиционной войны. Вместе с тем, весь фактурный материал, содержащийся в этом «исследовании», материал чрезвычайно эффектный, благодаря которому книга и вызвала такой резонанс, к сожалению (или к счастью) оказался мистификацией. Никаких «Школ Пророка», где якобы проходили обучение исламские хакеры, ни на территории Голландии, ни в Бельгии не существовало. Ни существовало и специально оборудованных лагерей – ни в Ливийской пустыне, ни в джунглях Мьянмы – откуда, согласно версии автора, был нанесен синхронный удар. Что же касается интервью с террористами, сопровождаемых, кстати, многочисленными фотографиями, то никакого конкретного, то есть верифицируемого, материала в них нет, сами же фотографии, вероятно, представляют собой элементарную «сборку», сделанную в «фотошопе» – идентифицировать по ним человека нельзя.

Скорее уж имеет право на существование более экзотическая гипотеза, которую предложил петербургский интеллектуал Сергей Пересогин. Согласно концепции, разрабатываемой под его руководством последние несколько лет, инфосфера (совокупность собственно информации и коммуникативных путей) достигла за истекшее десятилетие таких организационно-структурных высот, что в ней начали спонтанно образовываться самостоятельные «информационные сущности»: динамические сюжеты, обладающие свободой деятельностного бытия. Это, конечно, еще не разум: рефлективность, способность осознавать окружающий мир здесь пока на нуле, но аналогия с возникновением органической жизни на нашей планете вполне очевидна. «Петербургский Фукуяма», как его тут же назвал ряд местных газет, полагал, что в «день гнева» произошла мгновенная самосборка именно такого информационного «скрипта», который так же мгновенно распался, как только начал разваливаться поддерживающий его коммуникат. Не исключена, разумеется, возможность повторной эволюционной возгонки, и нам следовало бы заранее подготовиться к тому, что грядет.

Стоит упомянуть еще об одной точке зрения. В марте 2008 года, опять-таки в Петербурге, вышла исследовательская монография «Освобожденный Эдем». Особого внимания эта книга не привлекла: даже для интеллектуального авангарда она, вероятно, была слишком концептуальна. И, тем не менее, она содержала интересный прогноз. Автор «Эдема» считал, что наша цивилизация приближается к так называемому «пределу сложности»: избыточная структурность ее становится так велика, что дальнейшее функционирование в том же режиме оказывается невозможным. Впереди – «первичное упрощение», то есть спонтанный и необратимый обвал всех сверхсложных систем. Диагностировать его можно уже сегодня – и по динамике техногенных эксцессов, количество которых непрерывно растет, по удельным объемам «бюрократических джунглей», из-за которых любое социальное действие быстро заходит в тупик.

Причем автор подчеркивает один важный момент. Будучи перегруженной как структурно, так и функционально, всякая динамическая система, в том числе американская экономика, неизбежно оказывается в состоянии высокой неравновесности. Это, в свою очередь, означает, что крушение ее может вызвать любой толчок, незаметное дуновение, крохотная пылинка, упавшая на чашу весов. Автор приводит в пример кризис 1998 года, когда трудности в Таиланде (экономически, прямо скажем, не самая значительная страна) вызвали резонансные колебания всей мировой экономики, в частности российский дефолт, а также – «мистический кризис» 1987 года, для которого, по мнению ведущих экономистов, вообще не было никаких внятных причин.

Если же транспонировать этот концепт на события «дьявольского понедельника», то получается, что побудительная причина обвала не так уж важна: это мог быть и вирус, и скрипт, и хакерская атака, и что-то еще. Гораздо важнее другое: банковская система Америки находилась в таком неустойчивом состоянии, когда тотальный технологический шок был попросту неизбежен.

Любопытно, что аналогичной позиции, правда облекая ее в другие понятия, придерживался и Ватикан. Уже через три недели после «американской трагедии» вышла внеочередная энциклика папы Бенедикта XVI «Сумма тревог», где римский понтифик, кстати незадолго до этого объявивший католическую конфессию «союзницей всех наук», утверждал, что ориентация на сугубо технологическое развитие, на непрерывное быстрое обновление мира, к чему западная цивилизация стремилась последние четыреста лет, ныне продемонстрировало свою онтологическую ущербность. «Мы породили люциферианского монстра, – торжественно возвещал он. – Мы породили чудовище, которое грозит нас пожрать. Сейчас, вероятно, самое время задуматься об угрозах близкого будущего, время обратиться к тем принципам, которые составляют основу человеческого бытия. Мы, разумеется, не призываем просвещенное человечество остановить прогресс, но мы твердо убеждены, что отныне он должен быть ограничен рамками разума и морали».

Еще определенней высказался кардинал Наварро, считающийся одним из самых значительных представителей «новых католических интеллектуалов». Выступая перед студентами Болонского университета, он вдруг распрямился над кафедрой во внезапно образовавшейся тишине и, воздев к небу руки, воскликнул:

– Что если мы потревожили Бога? Что если впервые за две тысячи лет он обратил к нам свое разгневанное лицо? Что если это – последнее предупреждение и, не вняв ему, мы как поденки, живущие только день, обречем себя на вечную гибель?..

В общем, если попробовать подвести какой-то итог, то с определенностью можно сказать только одно: мы не знаем, что это было. Почему вспыхнула молния, ослепившая человечество, почему в мгновение ока была испепелена величайшая в современном мире страна?

Зато мы теперь знаем другое: вспыхнуло один раз – может вспыхнуть еще. Техногенный мир, который мы с таким трудом возвели, чрезвычайно хрупок. Он не защищает нас ни от пожаров грядущего, ни от экзистенциального холода небытия. Во всей нашей цивилизации есть что-то не то. Путь, который мы когда-то избрали, по-видимому, ведет в тупик.

Вот что мы знаем теперь.

Вот в чем состоит опыт наших потерь.

И это знание, это «моменто мори» висит над нами, как циклопическая лавина, готовая ринуться вниз в любое мгновение…

2

Конечно, легко рассуждать «после всего». Чрезвычайно удобно, взирая из будущего, чувствовать свое превосходство над современниками. Снисходительно удивляться, почему они не заметили самых элементарных вещей, почему, вопреки очевидному, предприняли эти действия, а не те?

Однако превосходство это, разумеется, мнимое.

Когда сумрачный дым катаклизмов выедает глаза, когда сыплется небосвод и потрясает слух черный рев урагана, очень трудно сохранить здравый рассудок. Перспективы искажены. То, что станет очевидным «потом», вовсе не является очевидным «сейчас». То, что в данный момент кажется правильным и необходимым, вовсе не обязательно будет впоследствии признано таковым.

Будущее ничуть не умнее прошлого.

Мы совершаем те же ошибки и платим за них той же непомерной ценой.

И тем не менее, рассуждая именно «после всего», можно сказать, что наибольшая трудность, стоявшая перед Соединенными Штатами, заключалась, по-видимому, в их представлении о самих себе.

Привыкнув за последние десятилетия быть сильнейшей в мире державой, экономическим исполином, чьей сокрушительной мощи противостоять не может никто, Америка и вообразить не могла, насколько опасна для нее нынешняя ситуация. Как выразился по сходному поводу один из американских политиков: «Америка не может погибнуть. Это слишком большая страна. Если погибнет Америка – погибнет весь мир».

Вот, что определяло подсознательную диспозицию Соединенных Штатов. Вот, что направляло их действия в те решающие часы. И президент, и правительство, и конгресс совершенно искренне полагали, что оснований для серьезной паники нет. Кризис, кстати, по их мнению, чисто технический, будет вскоре преодолен. Глобальная экономика имеет достаточные резервы. Весь мир, чтобы не быть ввергнутым в жуткий хаос, ринется сейчас на выручку США.

Именно в таком настроении, судя по всему, прибывает президент США на чрезвычайный саммит «двадцатки» в Лондоне. Держится он великолепно: по его виду никак не скажешь, что Америка неуклонно сползает в пропасть. Впрочем, сам он так пока еще не считает. Он намерен предложить главам правительств конкретный план, который, по его мнению, должен оздоровить ситуацию. План этот разработан Министерством финансов Соединенных Штатов, и если отвлечься от технического регламента, который еще требуется согласовать, содержит два ясных пункта.

Во-первых, крупнейшие банки Америки снова подключаются к глобальной сети и начинают функционировать, как и прежде, в непрерывном операционном режиме. Никаких вирусов, по мнению президента, в банковских сетях Америки нет, сбой был чисто функциональным, и последствия его уже фактически устранены. Заметим, что это нисколько не соответствовало действительности, но ведь что такое действительность как не сотканный из наших желаний правдоподобный фантом?

А во-вторых, президент США предлагает, чтобы сроком по крайней мере на ближайшие три месяца был введен фиксированный курс доллара в отношении основных мировых валют. Более того, чтобы этот стабильный курс был поддержан обязательствами присутствующих на саммите стран. Через три месяца, как он полагает, ситуация стабилизируется, и тогда можно будет вернуться к свободному плавающему обмену.

Все это президент излагает спокойным деловым тоном. Возможно, он и в самом деле не слишком волнуется: по его мнению, лидерам стран «двадцатки» ничего не остается, как принять американский вердикт. Можно, разумеется, его отклонить, но при нынешних обстоятельствах это будет просто самоубийством. К тому же, как он полагает, у Соединенных Штатов очень убедительный аргумент: все страны «двадцатки» имеют значительные запасы как собственно долларов, так и акций различных американских компаний.

На этом в известной мере строится их бюджет.

Не захотят же они потерять эти вещественные миллиарды.

Не склонятся же они к тому, чтобы обратить эти активы в бумажную пыль.

В общем, мир должен помочь Америке.

Другого выхода нет.

Однако «мир», как выясняется в ближайшие два часа, придерживается совершенно иной точки зрения. Президент не учитывает один существенный фактор, который уже много лет вызывает законное раздражение даже у ближайших союзников США. Это привилегированное положение доллара. Сразу же после Второй мировой войны американский доллар приобрел статус основной мировой валюты. Большая часть расчетов в мировой экономике совершалась только за доллары, и стабильность множества стран, хотели они того или нет, определялась наличием у них достаточных долларовых резервов. Это, конечно, предоставляло Соединенным Штатам колоссальные преимущества. Как писал с явной горечью известный французский интеллектуал, Мишель Дамю, занимавший одно время пост министра культуры: «Они всучивают нам как дикарям раскрашенную бумагу, а мы должны отдавать за нее товары, сырье, в конечном счете – национальный суверенитет». То есть, долларовая рента, которую Америка взимала со всего мира, мягко говоря, не вызывала восторга у тех, кто по необходимости был должен ее платить.

Конечно, в мировом сообществе не раз возникали попытки создать комплекс региональных валют, собственные финансовые инструменты, которые могли бы эту ситуацию немного смягчить. Однако, дальше бессодержательных разговоров дело не шло. Слишком велико было экономическое могущество США, слишком ревниво относились они к любым действиям, способным его хоть сколько-нибудь подорвать.

И вот великий момент, кажется, наступил. Благостные мечтания, зарницами вспыхивавшие на горизонте, начинают превращаться в реальность. Сразу же после речи американского президента берет слово недавно избранный президент Перу и извещает присутствующих, что на чрезвычайной встрече глав правительств стран Южной Америки, которая завершилась двенадцать часов назад, было принято решение о создании единого расчетного средства – сукре, поддерживаемого государственными резервами всех этих стран. Электронные трансакции в формате сукре начнутся уже через несколько дней, бумажный и монетный эквивалент новой валюты будет введен в оборот через две недели. Предполагается, что к концу года на континенте возникнет единое финансовое пространство и национальные валюты большинства стран Латинской Америки будут упразднены.

Интересно, что о предложениях президента Соединенных Штатов он даже не упоминает.

Так, как будто этих предложений не было вообще.

Далее берет слово представитель Саудовской Аравии, принц Абдалла, и, в свою очередь, сообщает, что аналогичное решение приняла Лига арабских стран. Теперь все расчеты за нефть будут осуществляться через динар.

Китай ставит присутствующих в известность что переходит в международных трансакциях в основном на юань, а Россия, присоединяясь к очевидному большинству, уведомляет, что со вчерашнего дня рубль стал региональной валютой стран СНГ.

О предложениях американского президента никто по-прежнему не упоминает. Это даже не бунт, не восстание, не мятеж, не попытка экономического сопротивления. Это простая констатация факта: лев уже мертв, сейчас надо думать о том, как разделить его царство.

Положение пытается спасти председатель Евросоюза. Известный своими дипломатическими способностями, которые, собственно, и принесли ему этот пост, Скольринк Ван Хеффиг произносит невероятно длинную речь, где говорит о необходимости более тесной международной кооперации. Прошло то время, когда каждая страна могла решать сама за себя, учитывая прежде всего свои национальные интересы. Ныне мир стал глобальным – в нем все сцеплено, взаимосвязано, переплетено. Нам нужна более тщательная координация наших действий – в рамках коллективной ответственности перед вызовами новой эпохи.

Ну – и так далее, и тому подобное.

Что-то благостное, расплывчатое, неопределенное – на пятьдесят восемь минут.

Всем абсолютно ясно, что это только слова.

Сотрясение воздуха.

Попытка соблюсти политкорректный декорум.

В общем, ждать здесь более нечего. Через десять минут после речи Ван Хеффига президент США демонстративно покидает саммит «двадцатки». Он не делает никаких заявлений для прессы и, по сведениям, просочившимся из его ближайшего окружения, упорно молчит в течение всего времени перелета. Лишь в Вашингтонском аэропорту, остановившись в ослепительном свете телевизионных прожекторов, он, словно выйдя из ступора, произносит фразу, которую будут потом цитировать множество раз:

– Америке не нужен никто. Со своими трудностями мы справимся сами!..

Фраза, конечно, была красивая, но потрясение, которое она вызвала, объяснялось вовсе не ее красотой. Курс доллара начал снижаться сразу же после того, как крупнейшие медийные холдинги, кстати говоря, в основном контролируемые американцами, распространили известия о грандиозном системном сбое в межбанковских коммуникациях Соединенных Штатов. Падение, надо сказать, поначалу было вовсе не катастрофическое: Государственное казначейство Америки по согласованию с правительством США объявило, что оно готово выкупить любое количество долларов, гарантируя это своим золотовалютным запасом. Такое решение несколько охладило взбудораженные умы. Понижение стоимости на первых порах составило не более трех-четырех процентов. Однако примерно за день до приснопамятной встречи «двадцатки» на биржи Копенгагена и Гонконга неизвестно откуда было сброшено экстраординарное количество долларов. Как будто где-то прорвало шлюзы, сдерживавшие напор, как будто одна из стран-акцепторов, имея инсайдерскую информацию, решила таким образом обезопасить себя. Позже этот залповый сброс послужил основой для многочисленных конспирологических версий: дескать хакерская атака в «день гнева» – это был лишь первый удар, за ним, точно в расчетное время, был нанесен второй. Частично эту избыточную массу денег удалось стерилизовать, хотя доллар и рухнул по отношению к евро уже почти на десять процентов. Однако теперь, после неосторожного заявления президента, когда стало понятно, что договориться о спасении банковской системы Америки на саммите не удалось, сразу же вспыхнуло то, что получило позже название «долларовый пожар». На биржи всего мира от Лиссабона до Токио, от Стокгольма до Анкары, от Тель-Авива до Йоханнесбурга хлынуло такое количество свободной американской валюты, что мгновенно утрачено было всякое представление о ее реальной цене. Никакие меры больше не помогали. Никакие заявления Казначейства или правительства США в расчет больше не принимались. Через три часа доллар потерял уже половину своей номинальной стоимости, а к исходу суток (по американскому времени) – около семидесяти процентов. И хотя большинство бирж экстренно и неоднократно прерывало торги, даже это не могло остановить распространение паники. К утру за доллар давали не более восьми процентов от номинала, а к середине следующего дня – менее одного.

Впрочем, промежуточные цифры уже никого не интересовали. Все заслонил не поддающийся пока осмыслению, фантастический, но тем не менее свершившийся факт.

Доллар неожиданно выпал из числа мировых валют.

Его просто не стало.

Он превратился в бумажку, порхающую в финансовой пустоте.

Смерть американцам!

1

Сейчас, по прошествии времени, трудно представить себе, какое необыкновенное ликование охватило весь мир. В радости миллионов людей было что-то мистическое. Как будто рассеялась свинцовая туча, затягивавшая небосвод, спала невыносимая духота, перестали посверкивать молнии, очистилась воздушная синева, просияло солнце, жизнь, только что казавшаяся безнадежной, обрела новый смысл.

Удивительное зрелище представлял собой в эти дни быт множества городов, где вспыхивали стихийные шествия, митинги, манифестации; многотысячные колонны шли, как на празднике – с яркими транспарантами, с трещотками, с воздушными шариками, с цветами. То и дело возникали импровизированные концерты: музыка и песни, казалось, непрерывно звучали на площадях. Мгновенно стал популярным уличный ритуал: торжественное публичное сожжение американских долларов. Черный копотный дым полз из мусорных баков, куда охапками подбрасывали серо-зеленые, скомканные бумажки – люди вокруг кричали, аплодировали и смеялись. В Рио-де-Жанейро прошел спонтанный Гранд-фестиваль: долларами было обклеено громадное чучело, символизирующее Америку. Аналогичное чучело протащили по улицам Мехико, и затем оно с грохотом было взорвано на площади перед кафедральным собором. А в Каракасе (столица Венесуэлы) организован был даже официальный военный парад: по площади, как ковром, усыпанной тысячами долларовых купюр, вбивая их в пыль, прошествовала рота национальной гвардии. Прозвучал гимн страны, грянул салют, сам президент, известный своими антиамериканскими настроениями, в победном жесте поднял кулак. И затем поехали мусороуборочные машины, выметая жесткими щетками символы американской эпохи.

Точно началась всемирная революция. Здания посольств США в десятках стран были окружены бурлящими толпами. Самым популярным лозунгом стал «Американцы, убирайтесь домой!», летели через ограду пакеты с краской, с кетчупом, яйца, помидоры, бананы. Полиция едва сдерживала напор. Тем более, что многие полицейские явно сочувствовали манифестантам. А после неприятного инцидента в Найроби, когда американский морской пехотинец, у которого, видимо, произошел нервный срыв, выстрелил из винтовки (как он клялся потом – в воздух, поверх голов), толпа рванулась на штурм и здание посольства было разгромлено. Персонал еле-еле успели снять с крыши полицейскими вертолетами. Пламя над горящим особняком поднялось уже через десять минут. Инцидент подробно осветили мировые информагентства, и в течение следующих двух суток в Африке были разгромлены и подожжены еще пять американских посольств.

Сумасшествия не избежала даже цивилизованная Европа. В итальянских кафе вдруг перестали понимать английский язык (пострадали при этом, правда, не столько граждане США, сколько Великобритании), Дания неожиданно отказалась принять американский линкор, направлявшийся туда для участия в ежегодной тренировочной операции «Балтик-си», а в Люксембурге (уж, казалось бы, где!) четверо американских туристов были выдворены из страны только за то, что попытались возразить полицейскому, сделавшему им совершенно идиотское замечание.

Какие-то флюиды распространялись в воздухе. «Американцем в наши дни быть опасно, указывала в редакционной статье «Нью-Йорк Таймс». Американец теперь виноват во всем, просто потому что является американцем».

Интересную картину представляло мнение россиян. Антиамериканский митинг в Москве, организованный оппозицией, собрал чуть ли не десятитысячную толпу – такого Россия не помнила со времен перестройки. Данные социологических опросов свидетельствовали, что «испытывают радость от катастрофы в Америке» почти 90 % российских граждан, и это несмотря на то, что многие россияне пострадали от кризиса, потеряв свои долларовые накопления. Вместе с тем, 72 % опрошенных признались, что «сочувствуют американцам», и почти 80 % ответили, что «испытывают теперь тревогу за будущее России».

Ничего удивительного в этих противоречиях нет. Человек – это кластер, в нем уживаются одновременно, казалось бы, взаимоисключающие интенции.

Не случайно один из прохожих, у которого интервью брали на улице, так и сказал:

– Сочувствую американцам, но ненавижу Америку.

И это была предельно четкая формулировка, выражающая, по-видимому, настроения большинства россиян.

Ликовал, впрочем, не только «народ». Исламский религиозный философ, Ваттаб Хаттаби, живущий в Париже и пользующийся большой популярностью у европейских интеллектуалов, заявил в интервью телекомпании «Аль-Джазира», что случившееся с Соединенными Штатами – это историческая неизбежность. В каждую эпоху существует страна, которая олицетворяет собой мировое зло, является метафорическим представительством дьявола на земле. В колониальную эпоху это были последовательно – Испания, Португалия, Голландия, Англия. В двадцатом веке – фашистская Германия и Советский Союз. Теперь роль «черного духа», персонажа, который концентрирует в себе мировое зло, взяли на себя Соединенные Штаты Америки. И задачей миролюбивых демократических сил, задачей, которая вышла ныне на первый план, является сокрушение этого злобного монстра.

В аналогичном ключе высказался и субкоманданте Маркос, объявивший еще в 1994 году личную войну американской глобализации. «Вместе с технологической революцией, писал он в воззвании, распространенном по всему интернету, глобальные финансовые рынки навязывают народам свои законы, свою разрушительную мораль. Но они же порождают и новую логику сопротивления, которое превратилось теперь в тотальное противостояние злу. Четвертая мировая война стала реальностью. Долой американский империализм! Свободу угнетенным народам!»…

Интересно, что в брошюре, воспроизводящей это воззвание, которая была срочно выпущена одним из патриотических российских издательств, слово «империализм» везде было напечатано через четыре «и». У патриотов, как известно, всегда нелады с родным языком.

Сама Америка испытывала в эти дни настоящий психологический шок. Ни рядовые американцы, ни представители политических или интеллектуальных элит даже не подозревали какую ненависть, оказывается, испытывает к ним весь остальной мир. До сего часа они были твердо убеждены в обратном: мир восхищен Америкой и воспринимает ее как образец цивилизационного бытия. Причем, для такого суждения были веские основания. Анри Мальро, французский писатель, в свое время сказал, что Соединенные Штаты – это единственная в мире страна, которая стала великой державой, не приложив к этому ровно никаких усилий. Или, как констатировал другой исследователь: «Обширная территория, полная безопасность на протяжение всей истории от вторжений извне, исключительно благоприятный климат, наличие множества природных ресурсов – все это привело к тому, что за свое стремительное развитие Америка платила значительно меньшую цену, чем, например, европейские государства».

Действительно, из мировых войн, опустошивших Европу, Америка вышла намного сильней, чем была, а после распада СССР осталась, по существу, единственной сверхдержавой. Могущество ее было практически безграничным. Американская экономика составляла почти четверть от мировой, доллар безраздельно господствовал на рынке международных валют, а военный флот США, вкупе с подводными лодками, превосходил по мощи военные флоты всех других стран, вместе взятых.

Сферой национальных интересов Америки стал весь мир, и Америка твердо держала в своих руках бразды правления этим миром.

Не следует, разумеется, отрицать и собственных достоинств американцев. «Новый свет», как первоначально называли Америку, осваивали в основном фанатичные европейские диссиденты, люди, которым было невыносимо душно в феодально-сословном европейском миропорядке и которые жаждали лишь одного – свободы веры и деятельности. На пустынных землях нового континента они получили и то, и другое. Они приходили на территории, где еще никаких государственных институтов не было – сами устанавливали себе законы и сами их исполняли. Так родился великий демократический принцип: не народ служит власти, а власть служит народу. Свобода была претворена в деятельность. Деятельность получила зримое материальное воплощение. Символом Америки стала триада: банк, церковь, автозаправка – ее можно было увидеть в любом американском городе.

К началу ХХI века американцы уверовали окончательно, что сам бог избрал их страну в качестве пастыря для остального непросвещенного человечества. Мир стал для них понятен и прост. То, что хорошо для Америки, хорошо для всех. То, что делают Соединенные Штаты должно везде встречать безоговорочное одобрение и восторг. Ослепление собственной избранностью было настолько сильное, что породило настоящий психологический астигматизм: вынужденное подчинение принималось за внутреннее согласие, согласие – за восхищение, лесть сильному – за искреннюю любовь. Америка совершила ту же ошибку, что в свое время и Советский Союз: решила, что только она обладает истиной, и попыталась силой навязать ее всем остальным. Отрезвление не наступило даже после террористических актов 11 сентября, когда выпуски новостей продемонстрировали радость и ликование, охватившее исламские страны. Американцам это казалось атавистической дикостью: как можно радоваться, если погибли тысячи ни в чем неповинных людей? Они так и не поняли простую вещь: диктатура, даже с самыми благими намерениями, всегда вызывает отчаянное сопротивление. Мир вовсе не жаждет иметь нового «господина». Он так же ценит свободу, как и сами американцы.

Об отношении к Соединенным Штатам свидетельствует хотя бы тот факт, что когда одно из известнейших российских издательств выпустило монографию Чарльза Капхена «Закат Америки», то от себя добавило на обложке «Уже скоро!» – яркими крупными буквами с восклицательным знаком.

Вот чего не учитывали ни политики, ни аналитические центры, ни простые американцы. Миллионы людей во всем мире страстно ненавидят Америку: ее имперское высокомерие, ее диктаторский тон, ее мещанское пренебрежение к тем, кто на нее не похож.

А страстная ненависть, чего тоже в прогностическом обобщении, как правило, не учитывают, сильнее армии, флота, сильнее денег и технологий.

Ненависть имеет обыкновение овеществляться.

То, чего ждут сотни миллионов людей, в конце концов происходит.

2

И даже в этот момент окончательную катастрофу, вероятно, можно было предотвратить. Или, по крайней мере, демпфировать ее технологические последствия. Ретроспективный анализ, проведенный через несколько месяцев после «дня гнева», однозначно свидетельствует, что ситуация была вовсе не безнадежной. Просто правительству США опять-таки следовало принять некоторые экстраординарные меры и проводить их в жизнь несмотря ни на что.

По мнению ведущих экономистов, требовалось сделать следующее. Во-первых, объявить официальный дефолт, чтобы снять с себя обязательства, которые при сложившихся обстоятельствах выполнить все равно невозможно. Так в свое время поступила Россия, и после встряски, смывшей спекулятивную пену и гниль, там началось явное оздоровление экономики. Во-вторых, следовало немедленно ввести «новый доллар», новую государственную валюту, гарантировав ее всеми активами, которые у США еще есть. Конечно, золотовалютный резерв Америки после «дня гнева» сильно уменьшился, прежде всего из-за бесплодных попыток правительства спасти старый курс, и все же, по мнению тех же экономистов, его было вполне достаточно, чтобы поддерживать новую валютную единицу в течение месяцев трех, если повезет – четырех. А четыре месяца, заметим, это громадный срок. За четыре месяца можно горы экономические своротить. Тем более, что золото на мировых рынках резко подскочило в цене, и активы, которыми Соединенные Штаты располагали, были не так уж малы. И, наконец, Америке следовало восстановить традиционное денежное обращение, то есть перейти на расчеты, связанные с «живыми» (бумажными, физическими) купюрами. Да, разумеется, это чрезвычайно громоздкий функционал, да, разумеется, это требует потрясающего количества чисто «технических рук»: бухгалтеров, учетных работников, контролеров, кассиров, во многом уже забытые к нашему времени специальности, зато американская финансовая система начала бы хоть как-то дышать – удалось бы, наверное, преодолеть кататонический шок, протолкнуть «тромбы» в расчетных узлах, которые блокировали любую деятельность. Ну, а за это время, то есть за предполагаемые четыре месяца, как уже говорилось, поставить новые компьютерные терминалы, загрузить в них европейский банковский софт, в котором «Огненный Джек» так себя ничем и не проявил, провесить временные интернет-маршруты, и тем самым – связать в единое целое деньги, торговлю и производство.

Вот тогда, пусть с колоссальными финансовыми издержками, Америка, вероятно, могла бы выжить как дееспособное государство. Конечно, она потеряла бы громадное количество «электронных денег»: эти эфемерные символы постсовременности испарились бы безо всяких следов, бюджет Соединенных Штатов сократился бы по самым скромным подсчетам в двадцать пять раз, и уж, конечно, Америка надолго выбыла бы из списка лидирующих мировых держав. Положение ее в мире стало бы совершенно иным. Но появился бы тогда некий фундамент, некая устойчивая основа, с которой можно было бы начинать новый виток развития.

Так, по крайней мере, считали экономисты. И хоть это опять-таки соображения, высказанные, что называется, задним числом, определенная логика в них все же имелась. Возможно, что принятые немедленно, проводимые строго и в комплексе, а не так, как это обычно бывает: каждая мера сама по себе, они и в самом деле могли бы ограничить масштаб катастрофы.

Ничего этого, конечно, сделано не было. Неизвестно, о чем думало в эти жуткие дни правительство Соединенных Штатов, но заявления и поступки его были настолько противоречивы, что реконструировать по ним целостную картину – занятие безнадежное. С уверенностью можно сказать лишь одно: оно пребывало в полной растерянности и, как птица под выстрелами охотников, панически металось из стороны в сторону. «Хроника черных дней», изданная недавно под псевдонимом, однако, судя по достоверной фактуре, написанная, несомненно, тем, кто наблюдал ситуацию изнутри, свидетельствует, что достоверной информации у американского правительства не было, и оно сотрясалось слухами один фантастичней другого. То поступал сигнал, что в течение ближайших часов будет нанесен удар, аналогичный тому, который обрушился на страну 11 сентября, и следовал категорический запрет президента на пролет в воздушном пространстве Америки любых транспортных средств, то образовывались неизвестно откуда «абсолютно достоверные сведения», что начинается массированная атака хакеров на Пентагон: возможны самопроизвольные пуски ракет по целям на территории США, а то и вовсе прорывался сквозь частокол заграждений шизофренический телефонный звонок: Белый дом заминирован, взрыв последует уже через полчаса…

Трудно было сохранить в такой атмосфере здравый рассудок. И, судя по многочисленным признакам, американскому политическому истеблишменту это не удалось. Во всяком случае, вместо того, чтобы принимать необходимые меры, там в первую очередь озаботились совершенно другим вопросом: кто виноват? На первой же пресс-конференции, которая был собрана по возвращению с «саммита двадцати», президент США разразился громкими обвинениями в адрес Китая: дескать, это Китай начал массированный сброс американской валюты, Соединенные Штаты рассматривают это как недружественный и даже враждебный акт. А когда последовало необычайное по резкости заявление Генерального секретаря ЦК КПК, в котором все эти «странные инсинуации» категорически отвергались, то президент, словно забыв о чем говорил буквально сутки назад, обрушился точно с такими же обвинениями на Индонезию; речь теперь шла уже не о китайских, а об исламских консолидированных капиталах, «втянутых в широкомасштабную диверсию против Соединенных Штатов».

Складывалось впечатление, что президент не совсем понимает, о чем говорит.

При чем тут Индонезия?

Какие-такие загадочные «исламские капиталы»?

Однако, это его заявление вызвало в Джакарте настоящую панику. Сотни тысяч людей – на машинах, на велосипедах, пешком – бросились прочь из города, будучи уверенными, что Соединенные Штаты вот-вот нанесут по нему бомбовый или ракетный удар.

Заметим, что более никогда и нигде президент США об Индонезии не упоминал.

Нельзя, правда, сказать, что никаких разумных действий не было предпринято вообще. Напротив, по многим принципиальным моментам делалось именно то, что требовалось. Так, например, уже в первые сутки после «дня гнева» были изолированы в локальных сетях военные суперкомпьютеры Пентагона (мощные оперативные блоки, способные совершать триллионы операций в секунду; они, впрочем, и раньше не были подключены к общем сети), а также выведены в локальные коммуникаты все элементы стратегического командования по родам войск: маршруты были провешены заново, система национальной обороны Америки, пусть медленно, поскольку включала теперь и элементы «голосового режима», но все же могла работать.

Аналогичные меры осуществлялись и в правительственных учреждениях, как на уровне федеральных структур, так и на уровне штатов, где без особых затей, чтобы не тратить сил на проверку, были развернуты комплексы «чистых компьютеров», взятых непосредственно с производства. Таким образом, разумеется, исключались из оборота все базы данных, переведенные за последнее десятилетие в цифровой формат, все архивы, все рабочие поисковики, но, по крайней мере частично, сетевая связность страны к концу этой сумасшедшей недели была восстановлена.

Намного хуже обстояли дела в банковской сфере. Там, разумеется, тоже были развернуты интактные, то есть неповрежденные, терминалы, загружена часть софта, взятого у европейских партнеров, и провешены временные сетевые маршруты, связавшие между собой крупнейшие банки страны. Однако при осторожных попытках просканировать базы текущих счетов операторы получали картину тотального «цифрового детрита»: хаос не структурированных и не поддающихся осмыслению данных, работать с которыми было нельзя. Сходная картина наблюдалась и на стриммерах, то есть на дублирующих носителях информации, хранящихся в специальных сейфовых помещениях. Правда на стриммерах оказались поврежденными лишь отдельные архитектурные сектора, и, тем не менее, этого было достаточно, чтобы сделать недееспособной всю сохранившуюся информацию. К тому же наличествовали весьма серьезные опасения, что при обратной трансляции данных со стриммера на вновь поставленный терминал может произойти спонтанная реинтеграция вируса, тогда усилия всех последних дней пропадут.

В общем, приходилось мириться с тем, что, по крайней мере на первых порах, восстановить исходные финансовые позиции не удастся. Фактически американцы лишились всех своих накоплений, всех рабочих кредитов, всех денежных средств, и это было, пожалуй, самое сильное потрясение, которое им пришлось испытать. Психологический шок был просто чудовищным. Как производить покупки? Как осуществлять необходимые текущие платежи? Как вообще жить дальше, если вместо денег, придающих уверенность в том, что ты – человек, в руках – неощутимая пустота?

Плохо помогали и так называемые «заемные облигации», в срочном порядке выпущенные правительствами нескольких штатов. Во-первых, был совершенно непонятен их курс: то они приравнивались к одному «старому доллару», то к двум, то к трем, а то сразу же – к десяти. Тем более, что курс самого доллара был не определен. А во-вторых, обращение их стопорила та же техническая проблема: нет квалифицированных кассиров, бухгалтеров, экономистов, не хватает оборудованных машин, надежных сейфов, охранников для перевозок. Наконец выяснилось, что американцы, давно уже подсевшие на электронное колдовство, вообще отвыкли считать: сложить или вычесть сложные числа для них – непреодолимая трудность. А уж про действия умножения и деления говорить нечего – самые простые расчеты требовали невероятного количества времени. Никакие калькуляторы не помогали: два человека складывали одну и ту же колонку и получали разные результаты. В дополнение ко всему буквально через неделю появились в громадном количестве фальшивые облигации, которые даже специалисты с трудом отличали от настоящих.

Несколько легче было положение в юго-западных штатах, где все расчеты явочным порядком были переведены на мексиканское песо. К тому же президент Мексики сделал широкий жест, объявив, что вклады граждан Америки, имеющиеся в мексиканских банках, будут переведены в песо по старому курсу. Выиграли на этом, конечно, прежде всего мексиканцы, живущие в США, на фоне прочих американцев они вдруг оказались состоятельными людьми.

Однако все это были мелочи. Они чуть-чуть смягчали проблему, но не могли ее устранить. В главном же американское правительство допустило, по-видимому, фатальный просчет, после которого под ногами его разверзлась настоящая бездна. Ослепленное блеском недавнего своего величия оно не смогло или не захотело расстаться с иллюзиями. Признать экономический крах страны, перейти из статуса сверхдержавы в положение развивающегося, не самого благополучного государства? Нет, это не для него! В результате вместо того, чтобы объявить дефолт, как настойчиво рекомендовали европейские и израильские экономисты, американское правительство сделало как раз то, чего делать не следовало: оно предприняло отчаянную попытку удержать курс национальной валюты. Последовало вторичное заявление президента Соединенных Штатов и практически одновременно с ним – заявление вновь избранного председателя Федеральной резервной системы о том, что пик кризиса для Америки позади и что правительство гарантирует реальную покупательную способность доллара. Соединенные Штаты не только готовы выполнить все свои финансовые обязательства, возвестил президент, но и впредь – нести свою долю ответственности за устойчивое развитие и процветание мировой экономики. Курс доллара в ближайшие месяцы останется неизменным. Свободная конвертация его в другие мировые валюты будет сохранена.

Заявление, конечно, совершенно безумное.

Ничем, кроме шизофренического умопомрачения его, видимо, не объяснить.

Так игроку в казино, который взял крупный выигрыш, а потом бездарно, даже не понимая, что делает, его спустил, брезжит обманчивая надежда на чудо. Его воспаленному воображению кажется, что еще один ход, еще одна ставка, один ловкий финт, одна счастливая фишка, и удача вновь обратит к нему сияющее лицо. Он забывает главный закон бытия: выиграть в жизни можно, но отыграться нельзя.

Последствия этого были вполне предсказуемы. Уже через сутки в пределы Соединенных Штатов хлынул поток физических денег. Достоверной статистики здесь, разумеется, нет, но согласно сведениям, собранным ФБР и опубликованным позже газетой «Файненшел Таймс», ежедневно на территорию США приземлялось от сорока до пятидесяти нелегальных бортов, груженных мешками с долларами. Далее деньги перегружались на легковые автомашины и доставлялись в банки Нью-Йорка, Лас-Вегаса, Сиэтла, Чикаго, где какой-нибудь полностью правомочный гражданин США на законном основании требовал их обмена. Войска противовоздушной обороны Америки получили очередной приказ сбивать после первого же предупреждения все неизвестные самолеты, однако легкие «Орланы» и «Сессны» шли так низко, чуть ли не касаясь брюхом земли, что военные радары их засечь не могли, тем более, что как раз в это время начались сбои в системах оповещения и операторы пультов слежения были не в состоянии выделить достоверный сигнал из океана помех. Впрочем, главная масса бумажных денег все равно перевозилась трейлерами через границу с Мексикой и Канадой. Популярны были также и пешеходные караваны: мексиканцы, например, собирались вооруженными группами по пять-шесть человек, надевали на себя рюкзаки, набитые долларами, и шли зигзагами через пустыню, перекрыть которую было нельзя. В этом случае деньги «сбрасывались» уже в приграничных районах, откуда они быстро перекочевывали во внутренние регионы страны.

Никаким силами это наводнение было не остановить. К концу месяца золотовалютные запасы Америки были исчерпаны почти на девяносто процентов. Потребительские цены возросли более чем в пятнадцать раз, и при расчетах в магазинах и на автозаправках с покупателя, вопреки всем законам, все чаще требовали евро, швейцарские франки, песо, йены, рубли, даже украинские гривны – все что угодно, только не американские доллары.

Наконец правительство США признало свершившийся факт. Специальным указом, который тут же получил в прессе имя «Билль нищеты», оно объявило о прекращении действия нынешней национальной валюты и о введении на всей территории Соединенных Штатов доллара нового образца. Купюры, оказывается, уже были тайно отпечатаны в Нидерландах. Для простоты визуального различения они имели не серо-зеленоватый, а розовый, с нежными оттенками, цвет, из-за чего сразу же обрели сленговое прозвище «красных». И этот доллар признавался отныне единственным средством законного и официального платежа. Никакого курса по отношению к прежней валюте новые доллары не имели: каждому гражданину Америки открывался личный стандартный кредит в пять тысяч номинированных единиц. Все остальные вклады следовало подтверждать документально, и восстановление их, то есть предполагаемая компенсация, откладывалось до лучших времен.

Это был уже не столько экономический, сколько символический акт.

Америка, стиснув зубы, подчинилась новой реальности.

Грандиозность данного действия еще требовалось осознать.

Правда, времени ни для осознания, ни для размышлений практически не было.

Другое событие всколыхнуло насторожившийся мир.

Утром двенадцатого апреля войска Китайской Народной Республики оккупировали Тайвань.

Великий желтый дракон

1

Китай всегда был загадкой для Запада. Со времен Марко Поло, выпустившего свою знаменитую книгу о Поднебесной империи, в которой он провел ни много ни мало семнадцать лет, Китай представлялся европейцам как сказочная полумифическая страна, где все не так, как у них.

Европейцев поражали даже не вошедшие в поговорку сложнейшие китайские церемонии, не имеющие с точки зрения европейского прагматизма никакой содержательной ценности, и не циклопические сооружения восточной державы, вроде Великой китайской стены, протянувшейся более чем на пять тысяч километров вдоль исторических имперских границ (это больше, чем расстояние от Лондона до Парижа), их поражали, скорее, поведенческие эталоны китайцев, настолько абсурдные, что никак не укладывались в рационализированное западное сознание. Например, то, что после свержения императора Чжу Юцзяня (XVII век) почти восемьдесят тысяч чиновников его администрации, как один, покончили жизнь самоубийством. Просвещенные европейцы просто не понимали – зачем? Неужели эти опытные администраторы, на которых, с любой точки зрения, не было никакой вины, не могли спокойно работать с новой императорской властью? Или то, что перед одной из решающих битв, которая могла бы изменить весь облик страны, китайские полководцы, уже построившие войска, вдохнули в себя тончайшие ленточки золота, то есть тоже покончили самоубийством, вместо того чтобы поверить в судьбу и дать сражение. С точки зрения европейцев – действие абсолютно нелепое. Зачем торопиться? А вдруг битву каким-нибудь чудом все же выиграть бы удалось?

Поражал сознание европейцев и тот поистине удивительный факт, что, опередив Запад во многих принципиальных технологических инновациях, намного раньше изобретя компас, порох, книгопечатание, бумажные деньги, многопалубные военные корабли, китайцы, тем не менее, не попытались создать вселенской империи – не двинулись на завоевание мира, что было бы естественным для любой европейской страны. Китайцы, например, не открыли Америку, хотя, двигаясь по теплому течению Куросио, сделать это было довольно легко, не колонизировали Южную Сибирь, несмотря на то, что сильных противников на этой территории у них не было, не пробовали завоевать Японию или средневековые государства Азии.

Культурологи объясняли это интровертностью китайской цивилизации. В западной трансценденции, то есть в целеполагающей метафизике, наличествует явственный «внешний акцент»: бог создал мир и потому мир устремлен к богу. Это, в свою очередь, порождает представление о прогрессе, то есть о линеарном, направленном, сознательном улучшении мира, который таким образом приближается к своему создателю. Отсюда – экстравертность европейской цивилизации, ее силовая экспансия, ее стремление охватить собой все, что есть на земле. Восточная трансценденция построена совершенно иначе. Здесь преобладает не «внешний акцент», а «внутренняя истинность бытия». Не бог порождает мир, а мир порождает бога: Будда, Конфуций и Лао Цзы первоначально были людьми, божественный статус они обрели в течение жизни. И потому Восток не пытается сделать мир лучше. Он пытается приспособиться к той реальности, которая есть. В китайском мировоззрении постоянство – это высшее благо, не случайно одно из самых страшных китайских проклятий звучит так: «Чтоб тебе жить в эпоху перемен». Вот почему Китай не склонен к экспансии. Он устремлен не столько вовне, сколько внутрь.

Правда, загадка Китая в сознании Запада довольно быстро отошла на второй план. Или – продолжала интересовать лишь философов, историков, культурологов. В координатах международных отношений она была решена. После того как в середине XIX столетия европейские страны с необычайной легкостью выиграли у Китая две «опиумных войны», стало понятно, что несмотря на всю свою древнюю экзотическую культуру, несмотря численность населения и его необыкновенное трудолюбие, позволяющее выжить везде, Китай – это нищее, слабо развитое в техническом отношении государство, представляющее для Запада интерес лишь как колоссальный рынок сбыта товаров. В политическом плане на Китай можно не обращать внимания; он никогда не достигнет могущества развитых европейских держав.

Запад знал китайский фарфор, китайский шелк и китайский чай. В Соединенных Штатах в XIX веке начали открываться китайские прачечные. В богатых домах принято было держать прислугу, состоящую из китайцев, а еще доходили неясные слухи, что в Китае чуть ли не каждый год – то наводнение, то землетрясение.

Такое представление о Китае держалось на Западе почти целый век. Занятый своими проблемами Запад не обращал на Китай практически никакого внимания. И потому неприятным сюрпризом для Европы и США стал приход к власти в Китае коммунистической партии, победившей своих противников в длительной гражданской войне. А другим неприятным сюрпризом, который никто из западных аналитиков не предвидеть не смог, явилось то, что именно под руководством коммунистической партии Китай, который, казалось бы, оцепенел навсегда, сумел провести серьезную полномасштабную модернизацию экономики, создать собственную индустрию, собственную сильную армию и, наконец, в 1964 году обрести собственное атомное оружие. Факт тем более неприятный, что Мао Цзэдун, «великий кормчий», как его называли в Китае, в отличие от Запада и СССР, не опасался всеобщего ядерного катаклизма. Он заявлял прямо: «Пусть в атомной войне погибнет половина китайцев, зато остальные будут жить при коммунизме».

Китай ни о чем не забыл и ничего не простил.

Дракон в китайской исторической мифологии – совсем не то, что дракон на Западе.

Соединенные Штаты были официально объявлены в Китае «врагом номер один», и эта доктрина, несмотря на установление вскоре нормальных дипломатических отношений, отменена не была.

Больше всего пугало демографическое разрастание Поднебесной. Шутка сказать, к концу ХХ века каждый пятый человек на Земле являлся китайцем.

К тому же китайский солдат был чрезвычайно неприхотлив, ему не требовались кока-кола, антибиотики, дорогостоящее военное снаряжение. Он мог обходиться в день двумя чашками риса, спать на голой земле, месяцами жить в джунглях, даже не помышляя об отпуске.

Можно ли такую армию победить?

С некоторым облегчением Запад вздохнул, только когда Китай внезапно рассорился с СССР. Доктрина «социализма с китайской спецификой», провозглашенная тем же Мао Цзэдуном, оказалась несовместимой с доктриной ортодоксального коммунизма, которой как догмы придерживался Советский Союз. В действительности дело, конечно, было не в разном истолковании социалистического учения. Просто Китай, почувствовав свою силу, не собирался больше оставаться на положении младшего брата. Теперь он претендовал на самостоятельную роль в мировой игре.

И он эту роль получил.

Тем более, что вопреки многочисленным негативным прогнозам, Китай вовсе не погрузился в хаос после распада СССР. Напротив, «китайский социализм», предполагающий руководящую и направляющую роль КПК, казалось, обрел новые силы. Студенческие выступления на площади Тяньаньмэнь были жестоко подавлены. Никакой трансформации политической системы Китая не произошло. Вместо этого Китай начал очередной этап широкомасштабной модернизации и – опять-таки неожиданно для западных аналитиков – продемонстрировал чудеса экономических преобразований. Достаточно сказать, что ежегодный прирост китайской экономики устойчиво держался на уровне 10 % – о таких темпах роста западным державам приходилось только мечтать. Еще в 1970 году Китай запустил в космос свой первый искусственный спутник, а в 2003 году вывел на орбиту корабль с китайскими космонавтами на борту. Более того, вдруг оказалось, что Америка, впрочем как и Европейский Союз, уже не могут обойтись без дешевых китайских товаров, которые покрывают значительную часть их бытовых потребностей.

Фантастический результат для якобы «оцепенелой цивилизации».

Видимо, не стоило эту «оцепенелость» преувеличивать. Культурологи, исследующие особенности цивилизационных форматов, уже указывали, что, например, Япония, которая также долгое время считалась «оцепенелой культурой», после реставрации Мэйдзи в 1868 году, когда началось утверждение в этой стране европейского пространственного сознания, немедленно перешла к территориальной экспансии, нанеся военные поражения тому же Китаю, России, а затем попыталась создать Империю восходящего солнца.

Китай, следуя велению времени, пошел принципиально иным путем. Во всех крупных западных городах, и не только в западных, но и в развивающихся мегаполисах Юго-Востока, начали возникать так называемые «чайна-тауны»: целые кварталы, «внутренние острова», населенные китайцами материкового происхождения. Причем, формально соблюдая законы страны пребывания, чайна-тауны на собственной территории придерживались исключительно местных законов. Полиция тут ничего не могла сделать: отношения внутри китайских кварталов оставались для нее закрытой книгой. Фактически это была экспансия в форме эмиграции. По всему миру образовывались многочисленные «форпосты Китая», прочно связанные со своей исторической родиной. В 1970-х годах началась их государственная структуризация, и к концу ХХ века возникла империя совершенно нового типа: не метрополия и угнетаемые колонии, как это было с Испанией, Великобританией, Португалией, а метрополия и аффилированные с ней диаспоры, представляющие собой практически единое государство. Китайцы получали западное гражданство, участвовали в выборах, входили в местные муниципальные органы, учились в университетах, устраивались на работу, и тем не менее оставались китайцами, для которых интересы Китая имели неукоснительный приоритет.

Численность китайских диаспор в начале XXI века достигла пятидесяти миллионов человек. Эта была та сила, с помощью которой Китай колонизировал мир. И реальность этой силы, конечно, осознавалась на Западе: Англия вернула Китаю Гонконг, захваченный еще в 1842 году, а Португалия – важный торгово-экономический анклав Макао.

Китай таким образом освободился от присутствия западных стран на своей территории.

О влиянии, которое он приобрел в современном мире, свидетельствует хотя бы тот факт, что когда разведывательный самолет США совершил после столкновения в воздухе вынужденную посадку на аэродром в Хайнани, Китай не возвращал ни экипаж, ни сам самолет до тех пор, пока ему не были принесены официальные извинения. Заметим, что никакая другая страна не рискнула бы вести себя с Соединенными Штатами подобным образом.

И отметим еще один выразительный факт. В 2005 году Россия на переговорах по установлению официальных границ, которые ни шатко, ни валко велись уже несколько десятилетий, вдруг уступила Китаю два острова в районе слияния рек Амур и Уссури. Сорок лет назад из-за претензий на остров Даманский между обеими странами вспыхнул настоящий вооруженный конфликт, погасить который удалось с неимоверным трудом, а теперь Россия без каких-либо возражений отдала Китаю часть своей территории. При том, что вопрос, например, о возврате Японии спорных островов на Курилах Россия даже отказывалась обсуждать.

И это тоже однозначно показывает – чем ныне является Великий желтый дракон.

2

Что же касается темы Тайваня, то она как болезненная заноза сидела в отношениях между Западом и Китаем более шестидесяти лет. Краткая ее история такова. После свержения в 1911 г. маньчжурской династии Цин к власти в Китае пришла партия Гоминьдан (Китайская национальная народная партия), созданная Сунь Ятсеном и другими китайскими революционерами. Китай в тот период представлял собою страну, погруженную в хаос и раздираемую региональными распрями. В 1925 г. Сунь Ятсен умер. В 1928 г. один из лидеров Гоминьдана, генерал Чан Кайши, в результате ожесточенной борьбы установил в стране единоличную власть. Коммунистическая партия Китая (КПК), которая первоначально сотрудничала с Гоминьданом, удержала за собой лишь так называемый Особый район, расположенный в центральной части страны. В 1931 году началась японская интервенция, против которой коммунисты и Гоминьдан выступили единым фронтом, хотя разногласия между ними вспыхивали и в этот период. После разгрома Японии во Второй мировой войне КПК, получив колоссальную советскую помощь, перешла в решительное наступление и за четыре года установила контроль над всем материковым Китаем. В 1949 г. была провозглашена КНР – Китайская Народная Республика, руководимая коммунистами. Гоминьдан удержал за собой только остров Тайвань (бывшая португальская колония Формоза), да и то исключительно потому, что существование и неприкосновенность Тайваня были гарантированы западными державами.

Запад коммунистическое правительство КНР не признал. Вплоть до 1971 года от лица Китая в Организации Объединенных Наций представительствовал Тайвань – ситуация унизительная для Китайской Народной Республики.

В свою очередь, КНР никогда не признавал государственной независимости Тайваня и безоговорочно рассматривал остров как законную часть своей территории. Более того, установление официальных дипломатических отношений с материковым Китаем неизменно сопровождалось требованием прекратить таковые с Тайванем.

Политику «двух Китаев», которую Запад пытался всеми способами утвердить, Китайская Народная Республика категорически отвергала.

Тайвань, тем не менее, продолжал существовать.

К концу 1980-х гг. после реформ, проведенных президентом Цзян Цзинго, Тайвань неожиданно вошел в число «азиатских тигров», совершив вместе с Южной Кореей, Гонконгом и Сингапуром мощный рывок в сфере экономического развития.

Марка «сделано на Тайване» стала известной практически всему миру.

Сами тайванцы рассматривали себя как отдельный китайский народ и вовсе не стремились к объединению с материковым Китаем, где и уровень жизни был тогда значительно ниже, и отсутствовали элементарные демократические свободы.

Тайвань еще помнил кошмарную «культурную революцию», организованную Мао Цзэдуном, когда репрессирована была почти вся китайская интеллигенция, множество людей было сослано на «перевоспитание» в сельскую местность, а вандалы, выкрикивающие революционные лозунги, громили университеты и библиотеки.

Расстрел студенческой демонстрации на площади Тяньаньмэнь тоже не прибавил тайванцам энтузиазма.

Вместе с тем, эфемерность государственного бытия лишала надежды. Тайванцы хорошо понимали, что существуют лишь потому, что Запад, прежде всего США, готов отстаивать их независимость военным путем.

Между тем ситуация в мире необратимо менялась. Материковый Китай обретал все большую мощь и значение. Его военные силы становились сопоставимыми с военными силами Запада, и не было никакой уверенности, что те же Соединенные Штаты рискнут поставить на карту все, чтобы защитить пусть давнего и надежного, но все-таки не слишком влиятельного союзника.

Вообще – сколько можно жить под раскачивающимся мечом угрозы? Сколько можно вздрагивать, ожидая, что смертельное лезвие вот-вот упадет?

Лучше уж пусть оно действительно упадет.

По крайней мере станет понятно, как жить дальше.

3

Операция была проведена молниеносно. На рассвете 12 апреля, когда солнце, вынырнувшее из-за моря, только-только позолотило его утреннюю синеву, китайские десантные транспорты, сопровождаемые фрегатами ВМС, подошли к побережью Тайваня и высадили на нем три мощные ударные группировки. Одновременно сотни боевых вертолетов начали барражировать небо над островом – их грозный неумолкающий гул был слышен в любой точке Тайваня. Соотношение сил было очень демонстративным: через четыре часа бронированные колонны армии КНР вошли в Тайбэй. В городе было объявлено осадное положение, над правительственными учреждениями победно вспыхнули красные коммунистические знамена.

Тайваньская армия никакого сопротивления не оказала. Да и какое могло быть сопротивление, если в ее регулярных частях наличествовало всего двадцать две тысячи человек. Были, правда, девятьсот самолетов и почти три тысячи броневиков, но направить их в бой, значило ввергнуться в гигантскую гекатомбу. Потери тогда были бы неисчислимы. В общем, войска получили приказ оставаться в казармах и в боевые действия не вступать. И, вероятно, был прав один из второстепенных тайваньских политиков, бежавший вскоре на Запад и выпустивший там сенсационную книгу «Предательство демократии», который прямо указывал, что Китай, стремясь избежать жертв, могущих негативно отложиться в сознании, заранее договорился об оккупации с тайваньским правительством и даже дал ему несколько дней, чтобы подготовиться к новой политической ситуации. Эта версия, кстати, отчасти подтверждалась и тем, что во вторжении не участвовали ни тяжелые танки, ни артиллерия. Вся операция осуществлялась силами пехотных соединений, как будто китайское военное руководство действительно знало, что реальных боевых действий не будет.

И есть еще одно интересное подтверждение. Уже через сорок минут после высадки китайского десанта на побережье, правительственная радиостанция Тайбэя, а вслед за ней и многие местные, муниципальные, как впрочем и частные радиостанции, начали передавать сообщения, где говорилось, что материковые и островные китайцы – это единый народ, который был разделен исторической несправедливостью. Теперь произойдет «Великое воссоединение», распустятся «сто цветов», воспрянет «тысяча трав», наступит эпоха «мудрого совершенства», и обновленная китайская нация двинется по дороге благоденствия и прогресса. Тайваньское правительство, в свою очередь, призвало население соблюдать спокойствие, армию и полицию – проявить разумную сдержанность, местных чиновников – сотрудничать с новой администрацией.

В общем, серьезных инцидентов в период вторжения не было. Уже на следующий день жизнь большинства тайванцев вошла в привычное русло. Правда, партия Гоминьдан, существовавшая на острове до сих пор, была официально распущена, но никакими политическими репрессиями это не сопровождалось. Большинство тайванских чиновников немедленно подали заявления в КПК, были приняты и остались на своих должностях. А осадное положение, объявленное в стране, выразилось лишь тем, что в течение нескольких суток на площадях Тайбэя стояли темно-зеленые китайские бронетранспортеры.

Впрочем, к концу недели они оттуда ушли. Тайвань особым решением правительства КНР получил статус автономного района Китая, некоторые идеологические топонимы были изменены, посольства иностранных держав переведены в ранг представительств и консульств, на побережье, где высадился десант, воздвигнут был памятный знак, а шоссе, ведущее от него, было названо Дорогой свободы.

Более – ничего.

Время снова потекло в Поднебесной, как оно текло до того – уже тысячи и тысячи лет.

Это – свобода!.

1

Сказать, что мир вздрогнул, значит не сказать ничего. Мир вздрогнул, покрылся испариной, оцепенел, как цепенеет кролик, когда зажигаются перед ним янтарные глаза смерти.

Дремлющий восточный дракон поднял веки.

Даже когда Ирак вторгся в Кувейт, не было такого ощущения нарастающего кошмара. В конце концов, что такое Ирак? Типичная слаборазвитая страна с непропорционально большой, но не слишком боеспособной армией. Войска НАТО справились с ним менее чем за неделю. И уж во всяком случае это был региональный конфликт: не было никакого риска, что он перерастет во всеобщую катастрофу. Совсем другое дело – Китай. Его невозможно остановить с помощью ограниченной войсковой операции.

На удар Китай ответит ударом.

У него – военные спутники, баллистические ракеты, ядерное оружие.

Значит, снова мировая война?

Снова жуткий всепожирающий дым расползется по континентам?

Нет-нет, только не это!

Америка оказывается в политическом тупике. С одной стороны, она имеет четкие и недвусмысленные обязательства перед Тайванем. Она гарантировала его государственный суверенитет и обязалась его отстаивать всеми возможными средствами. Правительство США не раз публично заявляло об этом. С другой стороны, учитывая свое нынешнее положение, Соединенные Штаты просто не могут позволить себе ввязываться в полномасштабный военный конфликт. И дело тут вовсе не в соотношении сил. Формально армия США остается сильнейшей армией мира. У нее двенадцать авианосцев, войска быстрого реагирования, те же стратегические ракеты, в количестве, достаточном для того, чтобы превратить главные промышленные центры Китая в огненные скелеты.

Ну, и к чему это приведет?

Вне всяких сомнений последуют аналогичные действия, и нет никакой уверенности, что Америка сумеет их как-то предотвратить.

Это действительно не Ирак. И не Сербия, где весь конфликт можно было свести к точечным ракетным ударам с безопасного расстояния.

Китай будет воевать по-настоящему.

Китайские подводные лодки уже встали в океане на боевое дежурство. Китайский военный флот, пусть явно меньший по силам, уже выведен в международные воды по направлению к берегам США.

Китай в самом деле ни о чем не забыл и ничего не простил. Он помнит и «опиумные войны», где европейские страны нанесли ему унизительное поражение, и помощь Америки Гоминьдану во время гражданской войны, и последовавший затем, поддержанный Западом, раздел государства на две страны. Прощать – это христианская философия. А на Востоке, обращенном не столько в будущее, сколько в прошлое, помнят даже те незначительные обиды, которые были нанесены тысячу лет назад.

На Востоке умеют ждать.

Если долго сидеть на берегу реки, то можно увидеть, как плывет мимо труп твоего врага.

Идти на военный конфликт в этих условиях – самоубийство. Китай – единственная в мире страна, которая может реально воевать с США.

Впервые после распада СССР Америка испытывает неуверенность. Впервые она чувствует страх, от которого уже начала отвыкать.

Стремительные телефонные консультации ни к чему не приводят. Даже ближайшие союзники США проявляют в этом вопросе необыкновенную сдержанность. Европа не хочет ссориться с Китаем из-за Тайваня: у нее и без того хватает сейчас проблем. Япония находится в легком обмороке: китайцы прекрасно помнят японскую оккупацию во время Второй мировой войны. Извинений за эту трагедию Япония так и не принесла. А скандал вокруг учебника по истории, неосторожно выпущенного в Японии, где тема о военных преступлениях японцев в Китае была просто обойдена, как и скандал с посещением премьер-министром Японии «милитаристского храма» в городе Ясукуни, отношений между странами не улучшил. Китайцы ненавидят японцев. Согласно данным опросов, лишь 14 % из них относятся к Японии более-менее хорошо. Остальные же видят в ней исторического врага. И если раньше у Японии был американский «ядерный зонтик», то теперь его, судя по всему, уже нет. Япония осталась с Китаем фактически один на один. Японцев прохватывает озноб при мысли о том, что может преподнести им такой сосед.

Что же касается России, на которую американский президент почему-то рассчитывал, то у нее положение в этом смысле, наверное, хуже всех. В Китае миллиард триста миллионов человек населения, в России – всего сто сорок два, китайцы сидят друг у друга на головах, в России – пустая Сибирь, пустой Дальний Восток. Китай испытывает острый дефицит основных ресурсов, в России – нефть, газ, руда, полезные ископаемые. И пусть политологи сколько угодно твердят, что Китай исторически не склонен к территориальной экспансии, что китайцы не селятся там, где не произрастает рис, и что китайца даже в сильный мороз не заставить надеть шапку-ушанку. Все это просто слова, набрасывающие на реальность успокоительный флер. Уже имеется и трансгенный рис, который растет где угодно, и на китайских картах район Южной Сибири указывается в качестве исконно китайских земель, ну а насчет шапок-ушанок, это вообще ерунда, жизнь заставит – наденут и шапки, и валенки, и телогрейки.

В общем, Россия тоже внятно осознает – кто есть кто.

Ссориться с Китаем она не хочет ни при каких обстоятельствах.

В конце концов, что такое Тайвань?

Сберечь бы как-нибудь территории, прилегающие к Амуру…

Правда, уже через сутки после высадки на Тайване китайское правительство в специальном заявлении, переданном агентством «Синьхуа», подчеркивает, что не имеет территориальных претензий ни к кому из соседей. Восстановление суверенитета над островом – это просто восстановление исторической целостности КНР. Оно ни в коей мере не может рассматриваться как прецедент. Напротив, правительство КНР твердо убеждено, что решение всех спорных вопросов должно осуществляться исключительно мирным путем – на основе уступок для достижения взаимоприемлемого соглашения. Тон заявления чрезвычайно сдержанный. Никакого тревожащего подтекста, намеков, угроз в нем нет. Однако это мало кого успокаивает. Заявления ведь для того обычно и делаются, чтобы запудрить мозги. Тем более, что уже через десять дней Китай, видимо правильно оценив новый международный пейзаж, демонстрирует, чего это заявление стоит. Когда сомалийские морские пираты захватывают очередной сухогруз, идущий под флагом Либерии, но направляющийся в Китай, китайские военные корабли немедленно блокируют дельту Нигера – в воздух поднимаются вертолеты, бронированные катера входят в сеть узких протоков, куда не рисковали соваться западные ВМС, на пятьдесят километров окрест расстреливается все, что есть, берега, отмели, островки опрыскиваются тоннами гербицида, дельта Нигера горит две недели, а когда дым рассеивается, становится ясно, что проблема пиратства снята с повестки дня.

Вот так – буквально за шесть секунд.

Ни грана западного гуманизма.

Зато порядок в этом морском регионе наведен сразу и навсегда.

Китай показывает, как он собирается действовать впредь.

И потому Россия, вопреки американским иллюзиям, заявляет, что всегда рассматривала Тайвань как неотъемлемую часть Китайской Народной Республики, и если Китай восстанавливает над островом государственный суверенитет, то в этом, по мнению Российской Федерации, нет нарушений никаких международных законов.

Выхода из этого тупика не видно.

Америка оказывается в одиночестве, нарушить которое не смеет никто.

Срочно созванный по ее требованию Совет безопасности ООН проводит за трое суток аж целых одиннадцать заседаний. Дебаты на них, по сообщениям прессы, разворачиваются необычайно острые, обмен мнениями, судя по новостям, похож на беспорядочную стрельбу, но резолюция, предложенная в итоге большинством голосов, ни в коей мере не отражает этих усилий. В ней лишь фиксируется обеспокоенность Организации Объединенных Наций процессами деструкции и возрастающего насилия в мире, содержится призыв ко всем странам воздерживаться от односторонних действий, которые могли бы углубить и расширить конфликт, а в заключение выражается настойчивая надежда, что на Тайване в ближайшее время будет проведен демократический референдум, где граждане этой страны смогут свободно высказаться о ее будущем государственном статусе.

То есть, ничего, кроме благих пожеланий.

ООН фактически принимает существующее положение дел.

И после сокрушительного провала на саммите это второе крупнейшее политическое поражение США.

Оно с очевидностью демонстрирует, что мир изменился.

Он стал другим.

Он, видимо, уже никогда не будет таким, как был.

2

Америка, естественно, оскорблена такой резолюцией. Она рассматривает ее как «грубое нарушение всех существующих международных правил и соглашений». Пользуясь своим правом постоянного члена СБ, она накладывает на резолюцию вето и требует, чтобы «были приняты безотлагательные и конкретные меры по восстановлению ситуации в рамках Устава ООН». В частности, китайские войска должны незамедлительно покинуть Тайвань, а правительство КНР должно дать гарантии по недопущению в будущем подобных эксцессов.

Странно выглядит эта позиция в глазах других членов ООН, многие из которых, кстати, вовсе не являются союзниками Китая. Кто, спрашивается, требует соблюдения международных законов? Требует та страна, которая сама неоднократно их нарушала. Кто требует восстановления справедливости? Требует тот, кто ранее ни о какой справедливости не помышлял. Ослепленная геополитической яростью, чувствуя, как ускользают сквозь пальцы власть, влияние в мире, авторитет, Америка словно забыла свое собственное недавнее пренебрежение уставом ООН, свои собственные слова о ненужности, громоздкости, неэффективности этой организации. Она забыла, как, отбрасывая те же законы, вторгалась в Ирак, как вводила войска в Панаму, как бомбила беззащитную Югославию. У нее словно вылетело из головы, что даже взносы, причитающиеся с нее по уставу ООН, она не вносила уже несколько лет, хотя сумма тут была просто ничтожной по сравнению с гигантскими цифрами, выражающими американский военный бюджет.

Америка требует от других того, чего не соблюдает сама и приходит в исступление, видя, что на ее «законные требования» не обращают внимания.

Между тем, положение у нее отнюдь не такое, чтобы выдвигать какие-то требования. Банки Соединенных Штатов по-прежнему отключены от глобальной сети. Конечно, за истекшее время в них была проведена тотальная чистка: поставлены новые терминалы, загружены чистые банковские программы, срочно переброшенные сюда из ЕС, проложены основные финансовые маршруты, созданы расчетные центры, резервные цифровые поля. Однако до прежнего уровня, разумеется, еще далеко. Все это пока – в локальных сетях, в разобщенных, изолированных островах, в корпоративных доменах, слабо связанных между собой.

Главное, что утрачено доверие к американским источникам. Ни Европа, ни Азия, ни страны Латинской Америки не хотят рисковать. Можно сколько угодно клясться, что банковские системы Соединенных Штатов теперь абсолютно чисты, можно ставить любые фильтры и размахивать официальными заключениями экспертов, можно приглашать наблюдателей и организовывать международный контроль, но доверие – это такая материя, которая либо есть, либо нет, и если оно вдруг утрачено, восстановить его удается лишь ценой громадных потерь. Америка сталкивается с этим ежеминутно. Ни один крупный зарубежный партнер не желает иметь дело с американскими банками напрямую. Ни один сколько-нибудь серьезный клиент не хочет, чтобы до него дотянулся «Огненный Джек». Никакие доводы разума не помогают, и потому, например в Европе, любые американские данные собираются сначала в специальный «отстой»: на особые терминалы, где они распечатываются, просматриваются, сканируются, подвергаются антивирусной дезинфекции, прочесываются до каждой подозрительной запятой, снова распечатываются, снова сканируются и лишь после этого помещаются в европейскую сеть. Затраты времени, конечно, огромные. Фактически американские корпорации утрачивают контроль над своими активами за рубежом.

Впрочем, они теряют и сами эти активы. Как только доллар, примерно через месяц после «дня гнева», падает практически до нуля, начинается бешеная «эпидемия возврата долгов». Все кредиты, оформленные именно в долларах, все обязательства, все долларовые заимствования гасятся в единый момент. С этим ничего сделать нельзя. Суды завалены исками, где американские кредиторы ссылаются на форс-мажорные обстоятельства. Однако ситуация пребывает в состоянии юридической неопределенности: что значат «форс-мажорные обстоятельства» в масштабах целой страны? Вы объявили государственное банкротство, дефолт? Нет? Тогда извините… Дрогнули даже самые солидные корпорации, связанные с американскими вкладчиками уже много лет. И это понятно, когда еще выпадет такой уникальный шанс: взять в долг тысячу долларов, а вернуть один цент.

Во многих случаях технология элементарно проста: доля инвестора, начисленная в американских дензнаках, оценивается по текущему курсу, то есть в ничтожную величину, соответственно производится перераспределение остальных долей. И то же самое – если вклад обеспечен акциями американских компаний, курс которых также колеблется где-то возле нуля.

За три недели зарубежные авуары Америки обращаются в пыль. Ее могущество, основанное на проникновении доллара в экономику прочих стран, испаряется на глазах. Только что она была крупнейшим собственником планеты, только что акции и облигации американских банков и фирм рассматривались как надежнейший рыночный инструмент И вот – пустота, звенящее головокружение, пугающее финансовое ничто. Америка похожа на великана после инфаркта: мускулы еще есть, габариты тела по-прежнему впечатляют, и вместе с тем – слабость, одышка, каждое движение дается с невероятным трудом.

Хуже всего, что не видно никаких перспектив. Новый доллар, красного цвета, ни у кого особого доверия не вызывает. Его неохотно берут как при международных трансакциях, и потому правительство США вынуждено все время тратить и без того скудный золотовалютный резерв, так и на внутреннем рынке, в самой Америке, где легкомысленные радужные бумажки порхают как мотыльки. Инфляция приобретает просто чудовищные масштабы. Всего за четырнадцать дней после выпуска первого, так называемого «стабилизационного» тиража новый доллар обесценивается почти на треть, а через месяц, несмотря на все усилия Федеральной резервной системы, он стоит уже не более половины своей первоначальной цены. Что с этим делать никто не знает. Ведь, как известно, курс любой национальной валюты держится опять-таки на доверии, а уж чего-чего, но доверия к американскому доллару нет.

Одновременно такими же безумными темпами растет безработица. Даже по официальным данным, явно заниженным, она составляет не менее двадцати трех процентов. А по данным независимых аналитиков, которые, правда, это надо учесть, любят цифры несколько завышать, держится на уровне тридцати – тридцати пяти. То есть, треть населения США вдруг оказывается без работы.

Здесь, вероятно, надо сказать об особенностях экономической жизни Америки. Перейдя к постиндустриальным форматам, которые Соединенные Штаты как передовая держава освоили раньше других, американская экономика решительно трансформировалась: собственно материальное производство, то есть производство товаров, было вынесено в основном в Третий мир, в страны Юго-Восточной Азии, в Индию, в Малайзию, в Китай, в Пакистан, там и сырье дешевле, и рабочая сила стоит меньше в несколько раз, в самой Америке остались лишь офисы управляющих фирм, зато гигантскими темпами начал развиваться сектор услуг, к началу третьего тысячелетия он составлял почти треть доходов национального валового продукта. Американская экономика стала офисной, она стала сервисной, виртуальной, превратилась по большей части в поставщика символических благ. «Мы не производим ничего, кроме долларов, предупреждал три года назад известный американский экономист, и дай бог, чтобы такая странная экономическая специализация как печатание серо-зеленых бумажек по-прежнему приносила нам твердый доход»…

Теперь эта масса офисных работников, оказывается, никому не нужна. Значки и символы, которые они энергично производили, выметены ураганом катастрофических перемен. Образовавшаяся пустота оглушает. Куда деваться? Где можно найти работу, за которую будут платить? Раньше любой американец, если ему в жизни не повезло, мог все бросить и уехать на Запад, где открывались бескрайние свободные земли. Там можно было начать новую жизнь. Но куда ехать сейчас? Свободной земли больше нет – по всей Америке стоят километры пустых мертвых офисов. Не нужны сотрудники рекламных агентств, поскольку реклама в этой ситуации себя не оправдывает, не нужны юристы, которых в Соединенных Штатах просто не счесть, не нужны банковские работники, не нужны менеджеры, агенты по недвижимости, по страхованию. Выясняется любопытный факт: американцы ничего не умеют производить. Если в России в катастрофические времена перестройки территории вокруг городов были мгновенно засажены километрами свеклы, картошки и огурцов, россияне делали это сами, без каких-либо приказаний со стороны, то безработным американцам, которым в буквальном смысле этого слова стало нечего есть, даже в голову не приходило сажать кукурузу или маис. Да и как это делать, если утрачены навыки сельскохозяйственного производства, если давно уже нет в магазинах обычного огородного инвентаря, если ни один чистенький офисный служащий, только и знающий что по восемь часов смотреть в монитор, даже толком не представляет где у кукурузы верх, а где низ. К тому же, чтобы запустить сельскохозяйственный оборот, нужно колоссальное время, нужно по крайней мере полгода пока взойдет урожай. А как это время прожить? Кредита, тем более в евро, под эфемерные будущие доходы никто не даст. А на пособие по безработице, превратившееся в инфляционную пыль, нельзя купить даже пару носков.

В конце концов правительство США отваживается на беспрецедентный шаг. Особым указом, который немедленно утверждает конгресс, оно гарантирует каждому американскому гражданину еженедельный продуктовый набор, продаваемый по твердой цене. Фактически это карточная система, так хорошо знакомая многим поколениям советских людей. Продовольствие изымается из стратегических военных запасов, закупается в Канаде, в Бразилии, в Мексике, в Аргентине, платить за него приходится золотом – на что уходит теперь значительная часть бюджета страны.

Правда, выясняется, что это не решает проблему. Ни учета, ни строгого распределения в ситуации «все вверх дном» наладить нельзя. С этим не может справиться даже армия, которую правительство привлекает, чтобы обеспечить хоть какой-то порядок. «Команды СВАТ» (спецназ США) выставляют у супермаркетов патрули. Бравая морская пехота, вооруженная до зубов, сопровождает продовольственные конвои. И тем не менее, словно в шизофреническом сне, сила оказывается бессильной против стихии общего помрачения. Все будто проваливается в какую-то бездну. Большая часть продовольствия до потребителей, по-видимому, не доходит. Зато оно в громадных количествах всплывает на черном рынке, где цены на самые элементарные вещи растут с каждым днем. Многие американцы оказываются в отчаянном положении: нечем платить за жилье, за медицинскую помощь, за автомобиль, за одежду. Даже бензин, который в Америке всегда был доступнее, чем вода, постепенно становится для многих непозволительной роскошью. Арабские страны, впрочем как и Нигерия с Венесуэлой, отказываются поставлять нефть американским концернам в кредит. Теперь покупать ее можно только с прямых торгов, то есть деньги вперед, а на это у правительства США средств уже не хватает.

Рушится, казалось бы, незыблемая триада Америки, почти двести лет являвшаяся неофициальным символом идентичности: банк, церковь, автозаправка.

Давний американский вопрос «Кто мы?» встает с невиданной остротой.

И ответ на него простой: никто.

Мы никто, и, видимо, еще долгое время будем никем.

Такого государства «Соединенные Штаты Америки» больше не существует.

Отныне каждый, кто живет на этой земле, сам за себя.

3

Впрочем, остальной мир понял это значительно раньше американцев. Уже на четвертый день после высадки китайских войск на Тайване, когда еще кипела и пенилась ожесточенная политическая круговерть, тысячи жителей японского острова Окинава окружили американскую военную базу, созданную там после Второй мировой войны, и потребовали ее немедленной ликвидации.

Надо заметить, что Окинава представляет собой особый район Японии. Остров чрезвычайно долго сохранял определенную независимость и вошел в состав японского государства только в 1879 году. Тем не менее, окинавцы сохранили «островное сознание», признавая себя, конечно, японцами, но – не такими, как все. Против присутствия на острове американских военных они протестовали множество раз, и особенно после того, как в 1995 г. трое американских солдат изнасиловали местную школьницу.

Однако сейчас все разворачивалось гораздо серьезней. Собравшаяся толпа, насчитывавшая, по сообщениям прессы, несколько тысяч людей, не просто скандировала антиамериканские лозунги, как всегда, но забрасывала строение КПП бутылками и камнями. А когда командир базы, полковник, между прочим по этнической принадлежности негр (то есть, афро-американец, как было принято говорить в США), отмахнулся от переговоров и приказал поставить ребристые заградительные щиты, тяжелый джип, обтянутый металлической сеткой, протаранил ворота. Многотысячная толпа хлынула на территорию базы. Полиция, которой почему-то было немного, не смогла ее удержать. Цепь солдат, спешно выстроившаяся внутри, была сметена. Стрелять, даже в воздух, американские военные не решились, и уже через полчаса практически все было кончено. Часть солдат полиции все-таки удалось отбить, их отвезли в местный участок и заперли для сохранности в камерах, а другая часть забаррикадировалась в казармах, где и провела несколько не слишком приятных часов. К концу дня база была совершенно разгромлена: командный пункт подожжен, большая часть техники повреждена, остаток гарнизона пришлось эвакуировать вертолетами, а ночью на освобожденной земле зажглись тысячи победных свечей.

Это послужило своего рода спусковым крючком. Азиатское отделение Си-Эн-Эн передавало репортаж о событиях на Окинаве в реальном времени. Ролики потом были выложены в интернете. Впечатляющие скриншоты появились на интерфейсах главных поисковых систем. Весь мир видел, как американские солдаты в панике отступают к казармам, как их, связанных, оборванных, обезоруженных, передают в руки полиции.

Точно искра упала на древесную пыль. В течение следующей недели военные базы Соединенных Штатов были осаждены возбужденными толпами буквально по всему миру. В Турции аэродром был забросан бутылками с зажигательной смесью, в Греции местные анархисты нацелили на американский командный пункт бензовоз, обложенный горящим тряпьем, в Пакистане выгнали на взлетные полосы сотни коз, а в Исландии, которая всегда считалась спокойной страной, жители окрестных районов, в основном молодежь, явились к проволочному ограждению с соответствующими инструментами и под звон кусачек, под шипение ацетиленовых резаков начали методично демонтировать его по частям.

Еще проще поступило социалистическое правительство Кубы. Специальным «Революционным указом» оно объявило аннулированным договор о бессрочной аренде Соединенными Штатами территории в Гуантанамо, заключенный еще в дремучем 1903 году. По периметру базы выстроились сотни бульдозеров: каждый день под охраной кубинских войск они продвигались на десять метров вперед. Эта война нервов длилась почти неделю, а затем представитель военного ведомства США объявил о «временной приостановке базирования военно-воздушных и военно-морских сил в данном районе». Американская техника и войска были эвакуированы. Военный флот США «во избежание инцидентов» был выведен из кубинских территориальных вод. Одновременно была ликвидирована тюрьма в Гуантанамо, дискредитированная пытками и другими методами незаконного обращения с заключенными.

Ситуация складывается парадоксальная. В чисто военном, то есть техническом, отношении США по-прежнему намного сильнее любой из конфронтирующих сторон. В каждом отдельном случае они, разумеется, могут настоять на своем – угрожая агрессией или даже нанеся показательный ракетный удар.

Однако что делать, если таких случаев тысячи?

Если им противостоят не войска, а в основном гражданское население?

Нельзя же воевать со всем миром.

Нельзя же подливать масла в разгорающийся огонь.

Америка делает благопристойную мину в плохой игре. Конгресс и сенат США принимают закон о «сокращении присутствия армии Соединенных Штатов за рубежом». Военные базы США в большинстве стран ликвидируются или, как в случае с Турцией, Грецией, Скандинавией, передаются под контроль местных властей.

Происходит то, чего никто представить не мог.

Америка больше не нависает как грозовая туча над миром.

Звездно-полосатые стяги, реявшие на всех континентах, укладываются в чехлы.

– Это – свобода!.. – видимо, не сдержавшись, темпераментно восклицает диктор бразильского телевидения.

И десятки тысяч взволнованных голосов – на всех волнах радиостанций, на всех телевизионных каналах – неудержимо подхватывают:

– Это – свобода!..

Как будто сам воздух над землей проясняется.

Российские новостные программы ежевечерне показывают, как сходит с политической карты планеты коричневая военная сыпь.

День за днем.

День за днем.

Зрелище и в самом деле захватывающее.

Мир, пробуждаясь и радуясь, очищается от болезненных метастазов войны.

Ликование продолжается, впрочем, чуть больше недели.

Новая эра пришла, но с ней пришли и новые потрясения.

Ликовать, оказывается, еще рано.

Все заслоняет собой грандиозная израильская катастрофа.

Земля обетованная

1

Своим существованием евреи обязаны христианству. Если бы христианство, став в Европе господствующей религией, не выделило их своей ненавистью среди остальных народов, если бы оно не превратило евреев в народ-изгой, так что каждый еврей, в какой бы европейской стране он ни жил, был на виду, если бы в течение двух тысяч лет христианство не указывало бы на евреев, как на тех, на ком лежит несмываемое проклятие, то евреи, скорее всего, исчезли бы как этнический персонаж, погрузились бы вслед за другими в бездну забвения, растворились бы в дреме веков – как множество прочих народов, не слишком интересных истории.

С евреями такого не произошло.

Евреи выжили, но заплатили за это громадную цену.

Подсчитано, что со времени крестовых походов, когда христианство, окончательно утвердившись в Европе, простерло благодетельную свою длань на весь мир, было более двух тысяч еврейских погромов, в которых погибло около полутора миллионов человек.

Последняя трагедия, названная Холокостом, случилась в период Второй мировой войны, когда фашисты сознательно и планомерно уничтожили шесть миллионов евреев.

Ни один народ не истребляли еще столь упорно.

Так овеществлялась великая метафорическая вина.

И «Пилат… взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы. И, отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших».

Слова эти звучат в христианском сознании до сих пор.

И одновременно звучат другие слова – об иудеях, «которые убили и Господа Иисуса и Его пророков… и Богу не угождают, и всем человекам противятся… и через это всегда наполняют меру грехов своих; но приближается на них гнев до конца».

Проклятие трансформировало нацию. Евреи приобрели те качества, которыми другие народы не обладали: умение приспосабливаться к любым обстоятельствам, умение выживать в откровенно враждебной среде, умение обращать к своей выгоде даже ненависть, которая обратила бы в пепел других.

Европейский философ начала XIX века писал: «Никакая другая нация в мире не обладает такой хитростью, скрытностью, изворотливостью, как евреи. Еврей всегда говорит не то, что думает. Он не способен на искренность и не ждет этого от других. Еврею верить нельзя. Он мгновенно откажется от своих слов, как только почувствует в этом хотя бы малейшую выгоду».

К исходу Средних веков евреи стали финансовыми операторами Европы. Никто не умел так последовательно накапливать капиталы, так настойчиво, шаг за шагом, обращать их в незримую власть, как еврейские ростовщические дома. Евреи вытеснили из этой сферы ломбардцев, генуэзцев, венецианцев, существенно отодвинули немцев, голландцев и англичан. Они отгораживались от мира стенами золота и серебра, они возводили крепости, контролирующие не земли, а невидимые финансовые потоки. Отверженность теперь трактовалась как избранность: евреи – это мессианский народ, единственный, кто имеет непосредственную, живую связь с богом. Бог когда-то избрал этот народ для осуществления великой миссии, и с тех пор ведет его по пути священного предназначения. Слияние с другими народами для евреев греховно, евреи – всемирная экстерриториальная нация, оберегающая свою начальную чистоту. Все великие достижения этого мира принадлежат евреям, и со временем бог отдаст им власть над всем сущим.

Вряд может быть приятен народ, обладающий подобным качествами. Антисемитизм, порожденный «христианским проклятием», несомненно подпитывался и другой стороной. Здесь, по-видимому, работал механизм «самосбывающихся ожиданий»: евреи постепенно становились такими, какими их представляли. Их видели хитрыми – они становились хитрыми, их считали коварными – они проявляли неожиданное коварство, их рассматривали как исконных врагов христиан, и в итоге таких врагов обретали.

Европа сама создала евреев, и сама же в конце концов устрашилась этого мистического фантома. Не случайно с таким упорством всплывали в европейском сознании версии о грандиозном еврейском заговоре, направленном против народов земли, о том, что за всеми бедствиями, которые обрушиваются на мир, за всеми войнами, за всеми социальными потрясениями стоят действия некой тайной еврейской организации.

В сенсориуме коллективных иллюзий евреи являлись средоточием мирового зла.

Народом, который существует за счет других.

И с наибольшей силой это проявилось в конфликте между Израилем и арабским миром.

2

Интересно, что в истории первоначальных контактов особых противоречий между евреями и мусульманами не было. Более того, после изгнания евреев из Испании и Португалии в 1492 году, значительная их часть осела именно в тогдашнем мире ислама и, судя по сохранившимся документам, чувствовала себя там лучше, чем среди христиан.

Возможно, что последний в Средневековье расцвет исламской культуры как раз и вызван был приходом туда людей, владеющих искусством торговли, ремесел, наук.

Ситуация начала меняться в конце XIX – начале ХХ века. В 1896 году Теодор Герцль, австрийский философ, писатель, юрист, опубликовал книгу «Еврейское государство», где утверждал, что евреям нужна собственная страна и что болезненный для Европы еврейский вопрос может быть решен лишь подобным путем. Уже в следующем году эти идеи были поддержаны Всемирным сионистским конгрессом, состоявшимся в Базеле, и после этого началось планомерное заселение евреями исторических земель Палестины.

Первая большая группа переселенцев прибыла туда еще в 1881 году, когда евреи вынуждены были спасаться бегством от погромов в Восточной Европе. Затем последовала вторая волна, 1904 – 1914 гг., вызванная Кишиневским погромом, затем – третья, четвертая, накатывавшиеся одна за другой. А установление фашистского режима в Германии, который сделал антисемитизм своей государственной идеологией, породил пятую алию, пожалуй самую многочисленную: почти четверть миллиона евреев переселились в Палестину, спасаясь от Гитлера.

Резко изменилось демографическое соотношение. Если в середине XIX столетия евреи составляли в Палестине ничтожное меньшинство, то по окончании Второй мировой войны их было уже более трети от общей численности. Вполне естественно, что это вызвало бурный протест со стороны арабского населения. Арабы жили в Палестине уже более тысячи лет и не понимали, с какой это стати они должны отдавать свои земли пришельцам. Арабские восстания следовали одно за другим. Они происходили в 1920, 1933, 1936–1939 гг. Пронемецкие настроения многих лидеров арабских народов в период Второй мировой войны были вызваны не в последнюю очередь именно этими обстоятельствами.

Запад в лице Англии, которая имела мандат на управление Палестиной, попал в очень сложную ситуацию. С одной стороны, еще в 1917 г. была принята декларация Бальфура, где утверждалось, что Британия с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине еврейского «национального очага» и приложит все усилия для содействия к достижению этой цели, с другой стороны, все возрастающее сопротивление арабских племен грозило перерасти в полномасштабный конфликт. Попытки хоть как-то ограничить еврейскую иммиграцию тоже ни к чему хорошему не привели. Еврейские силы самообороны, кстати созданные и вооруженные именно англичанами, начали открытый террор против британской администрации. Кульминацией его явился взрыв в иерусалимской гостинице «Царь Давид», когда погиб 91 человек.

В результате вопрос был решен волевым усилием. В 1947 году правительство Великобритании после некоторых колебаний отказалось от мандата на Палестину, а буквально только что созданная Организация Объединенных Наций приняла план, предусматривающий раздел этих земель на два самостоятельных государства, еврейское и арабское. Причем, согласно данному плану, Иерусалим, а также и Вифлеем, чтобы не допустить раздоров, должны были стать территориями под международным контролем.

План, естественно, не удовлетворил ни одну из сторон. Его отвергли как радикальные еврейские организации: «Иргун» Менахема Бегина и «Лехи» Ицхака Шамира, считая его несправедливым по отношению к еврейскому населению, так и Лига арабских стран, призвавшая противодействовать осуществлению этих намерений. А председатель Высшего арабского совета Джамаль аль Хуссейни заявил, что «Палестина будет охвачена огнём и кровью, если евреи получат хоть какую-нибудь её часть».

Израиль родился в войне.

Война началась в ночь с 14 на 15 мая 1948 года – уже через несколько часов после того, как Бен-Гурион провозгласил создание независимого еврейского государства. Сразу пять стран-союзников (Сирия, Ливан, Трансиордания, Египет, Ирак) выступили против Израиля, начав тем самым первую арабо-израильскую войну.

С тех пор военные действия на Ближнем Востоке не прекращались.

Сначала была «война за независимость» (1948–1949 гг.), когда Израиль захватил часть Палестины, предназначенную для арабов. Территория его увеличилась в результате почти в полтора раза, и около миллиона проживавших там палестинцев оказались на положении беженцев. Была оккупирована также западная часть Иерусалима, а через год вопреки решениям Генеральной Ассамблеи ООН Иерусалим был объявлен столицей Израиля.

Затем последовала «шестидневная война (июнь 1967 г.): Израиль разгромил объединенные военные силы Египта, Сирии, Иордании, Ирака, Алжира. Он взял под свой контроль Западный берег реки Иордан, восточный Иерусалим, территории, называемые «сектором Газа». Также были оккупированы Синайский полуостров, принадлежащий Египту, и входившие в состав Сирии Голанские высоты. Характерны потери обеих сторон. Израиль потерял убитыми порядка 800 человек, арабские страны – около 14 тысяч.

В «войне Судного дня» (1973 г.) Израиль вновь разгромил Сирию и Египет, хотя на этот раз победа далась ему уже с некоторым трудом. Кроме того, страны ОПЕК вызвали мировой энергетический кризис, введя эмбарго на продажу нефти государствам, являющимся союзниками Израиля.

В 1982 г. Израиль вторгся в Ливан, где в это время происходило что-то вроде гражданской войны. В ходе операции была взята столица Ливана Бейрут, а отряды Организации освобождения Палестины были вынуждены покинуть эту страну и передислоцироваться в Тунис. В Южном Ливане была создана так называемая «территория безопасности», которую Израиль контролировал почти двадцать лет.

В 2006 г. Израиль второй раз вторгся в Ливан, стремясь разгромить вооруженные формирования радикальной шиитской организации «Хезболла» и освободить двух своих военнослужащих, захваченных ею в плен на израильско-ливанской границе.

Это выглядело как настоящее чудо: крохотный Израиль против необозримых арабских стран. И блистательные победы следуют одна за другой.

Казалось, что на стороне Израиля – сам бог.

Правда, это не могло длиться вечно.

Даже бог, видимо, устает от непрерывной войны.

К тому же, видимо осознав бессмысленность прямого военного столкновения, исламский мир перешел тактике изматывающей партизанской борьбы. Войну против Израиля повели уже не конкретные государства, а трансграничные военные организации, построенные по сетевому принципу. На Израиль одна за другой обрушивались волны террора. Смертники, надевшие пояса шахидов, подрывали себя в транспорте, в магазинах, в общественных учреждениях, в ресторанах, в кафе, арабская молодежь, в основном подростки, участвуя в интифаде, забрасывали бутылками и камнями израильские военные патрули, а из сектора Газа, где было налажено производство ракет типа «Эль-Кудс» и «Кассам», регулярно наносились удары по израильским городам.

Это поставило Израиль в очень невыгодное положение. Можно было в открытом военном конфликте разбить армии Сирии или Египта, что, собственно, демонстрировалось уже не раз, можно было разгромить танковую дивизию или уничтожить военный аэродром, но как победить целый народ, который выводит на поле битвы все новых и новых «гражданских солдат»? И хотя реальные потери от террора были невелики, даже меньше, по-видимому, чем количество жертв в дорожно-транспортных происшествиях, но психологическое его воздействие было огромным: каждый израильтянин отныне знал, что смертельная молния может ударить в любой момент – взорвется бомба, грохнет ракета, начнется стрельба. К тому же не выдерживала военного напряжения экономика: ей все время требовалась финансовая подкормка в виде кредитных или прямых вложений из-за рубежа.

Израиль вынужден был начать стратегическое отступление. В 1979 году он подписал договор о мире с Египтом, согласно которому Синайский полуостров был возвращен египетской стороне. В 1994 году аналогичный договор был заключен с Иорданией – она стала второй арабской страной, формально установившей с Израилем дипломатические отношения. В 1993 году подписывается договор о взаимном признании между Израилем и Организацией освобождения Палестины, и через год возникает Палестинское автономное государство. И наконец в 2005 году, в результате «одностороннего размежевания», которое тогдашний премьер-министр Ариэль Шарон едва продавил, Израиль выводит свои войска из сектора Газа, ликвидировав все находившиеся там еврейские поселения.

Таким образом большая часть земель, захваченных в результате войн, арабам возвращена, Палестинское государство создано, торжественно подписаны соглашения о взаимном отказе от насильственных действий. И тем не менее, для Израиля это ничего не меняет: исламские страны, даже заключая с ним «дружеский договор», все равно вынашивают надежды когда-нибудь «сбросить евреев в море». И у них есть для этого все основания. Уже в «войне Судного дня» они сумели нанести Израилю ряд сильных ударов. А после «второй ливанской войны», когда профессиональной израильской армии вполне успешно противостояли боевики «Хезболлы», стало окончательно ясно, что силы Израиля на исходе. В этой войне Израиль, фактически впервые, потерпел поражение: захваченные «Хезболлой» израильские военнослужащие, из-за чего, собственно, и вспыхнул конфликт, так и не были освобождены.

Видимо, в ситуации наметился перелом.

Израиль больше не имеет неоспоримого превосходства над исламскими странами.

Само его дальнейшее существование – вопрос времени.

И вот это время, по мнению исламских лидеров, наступило.

3

Наверное, о Дне Исхода будут сложены сказания и легенды. Наверное, о нем будут написаны сотни книг, сняты фильмы, созданы десятки документальных исследований. Наверное, его действительно назовут днем Вечной скорби, днем Новой диаспоры, Холокостом двадцать первого века.

Евреи любят превращать события своей истории в праздники, придавая даже мелким деталям некое мистическое значение.

Во всяком случае, сравнение ракет класса «Кассам» с апокалиптическими «дымными звездами» появилось в электронных изданиях буквально через пару часов.

Впрочем, такая метафора, конечно, напрашивалась. Очевидцы, которым удалось вырваться из «ашкелонского ада», а затем благополучно эвакуироваться в Россию, Бразилию или какую-нибудь из европейских стран, позже рассказывали корреспондентам, что утром в день катастрофы небо над юго-западным регионом Израиля внезапно покрылось тысячами дымных огней. «Кассам» – это ракета, изготавливаемая кустарно. Она представляет собой трубу длиною обычно от одного до двух с половиной метров. В верхней части трубы помещается заряд взрывчатого вещества, а в нижней – камера с твердотопливной смесью из сахара и калийной селитры. Смесь при сгорании выделяет громадное количество дыма, вот почему жителям Ашкелона, куда был нанесен первый удар, казалось, что заполыхало все небо.

А потом накатилась дикая шумовая волна, вылетели стекла в домах, задрожали стены…

По удар попали не только Ашкелон и Сдерот, но – Беэр Шева, Ашдод и еще несколько городов. Около десятка ракет долетели даже до предместий Иерусалима, где разорвались, посеяв панику, как ни странно, в арабских кварталах. Впрочем, это, вероятно, были уже не «Кассамы», а ракеты класса «Фадшар – 3», имеющие значительно большую дальность.

Для израильского командования это было катастрофической неожиданностью. Ракетные удары из сектора Газа наносились по территории Израиля уже несколько лет. К ним успели привыкнуть, как привыкают к неизбежным дорожно-транспортным происшествиям. Тем более, что, обладая малой боевой мощностью, «Кассамы» не могли нанести ни гражданскому населению, ни инфраструктуре большого вреда. Взрывались они, как правило, с неприятным шумом, но радиус поражения у них был весьма невелик. Фактически падала тупая металлическая болванка, и разрушения, которые она причиняла, ликвидировать можно было за пару часов. Однако, когда подобных ракет многие тысячи, когда они бухают непрерывно, заволакивая дымом и копотью все вокруг, то ощущение, по словам тех же ашкелонских свидетелей, возникало такое, словно раскалывается земля.

Ясно было, что «Кассамы» накапливались в секторе Газа заранее, и также было понятно, что военная разведка Израиля эти приготовления проморгала.

Впрочем, «пылающий небосвод» имел, скорее, психологическое значение. Главным же было то, что под аккомпанемент «дымных звезд», падающих одна за другой, по Стене безопасности, отделяющей Западный берег реки Иордан от израильской территории, точно шизофренический монстр, поднявшийся из-под земли, ударила тяжелая строительная и военная техника.

Стену начали строить еще в 2003 году, чтобы предотвратить проникновение террористов-смертников на земли Израиля. Правда, бетонной стеной она являлась лишь на небольшом участке около Иерусалима, а в остальной своей части, протяженностью более семисот километров, представляла собой лишь металлический листовой забор, обнесенный колючей проволокой. Пробить ее для бульдозеров и бронетранспортеров не составляло труда. А в открывшиеся проломы хлынули вооруженные отряды исламских боевиков.

Позже эта операция была названа «Палестинский самум» и трактовалась в исламском мире как образец гениального планирования широкомасштабных военных действий. Исламские теософы потом не раз утверждали, что в данном случае на стороне Палестины выступил сам Аллах. В действительности же, если судить по весьма противоречивым сообщениям прессы, это был сплошной натиск отчаяния, неподвластный уму, натиск фанатичной надежды, натиск сверхъестественной веры в то, что чудо арабского возрождения обязательно произойдет. Вся вековая ненависть к Израилю выплеснулась в этом порыве, все унизительные поражения прошлых позорных войн, весь иррациональный страх перед евреями, которые всегда побеждают, все ослепительное упование на данный богом единственный и последний шанс.

Сейчас или никогда!

Исламские боевики шли, даже не пытаясь защититься от пуль, обжигаемые безумием вопящих человеческих орд. Потери среди них были громадные. В первые же часы наступления погиб, вероятно, каждый второй. Но как вода, накатываясь раз за разом, в конце концов промывает плотину, так их отряды, дробясь и снова сливаясь, просачивались сквозь смертоносный огонь. Стоило наметиться щели, и туда устремлялись сотни бойцов, стоило израильтянам выстроить оборону, и десятки шахидов, взрываясь один за другим, безудержно проламывали ее. Невозможно было оказать организованное сопротивление: толпы беженцев, гражданское население, хлынувшее от границ, превращали войсковые соединения в хаос. Израиль имел одну из самых боеспособных армий мира. В обычной военной кампании он, вероятно, мог бы в считанные дни разгромить любую из арабских стран. Возможно, он мог бы, как это случалось ранее, одолеть даже их совместный напор. Однако, дикий водоворот, который воцарился в стране, парализовал ее действия. Артиллерия не знала, куда стрелять, авиация, наблюдая бесконечные колонны людей, не знала, кого бомбить, израильские танки, поспешно выдвинутые к границам, попали в ловушку, обтекаемые со всех сторон волнами человеческого потопа. Все это чудовищно перемешалось. Нельзя было отделить своих от чужих. Нельзя было зацепиться за что-то и утвердить спасительный фронт. Положение усугублялось еще и тем, что восстали более двух миллионов арабов, проживавших в Израиле. Положение их с самого начала было двусмысленным. С одной стороны, они были все же арабами и потому страстно хотели, чтобы Израиль был стерт с лица земли навсегда. С другой стороны, как граждане этой страны они пользовались многочисленными, весьма ощутимыми привилегиями, и вовсе не жаждали превратиться в господствующее, но нищее большинство, каковое представляли собой жители автономного Палестинского государства. Те, в свою очередь, считали израильских арабов предателями, жалкими отщепенцами, уклоняющимися от священной борьбы. Не раз раздавались из арабского мира гневные голоса, что в час расплаты эти двурушники заплатят за все. Они ответят и перед богом, который не прощает отступничества, и перед братьями-палестинцами, на страдания которых они закрывают глаза. Страх вывел израильских арабов на улицы. Уже через три часа после того как прошумел над страной пылающий звездопад, весь Восточный Иерусалим превратился в кипящий человеческий муравейник. Волны его выплеснулись в израильскую часть города: толпы арабов продвигались по улицам, громя все на своем пути. Это была бушующая огненная стихия, извержение ненависти, которая питала сама себя. Полиция была не в силах ее сдержать, тем более что в город со стороны Иордании уже начали просачиваться отряды исламских боевиков. Ситуация ухудшалась с головокружительной быстротой. Снимки, сделанные из космоса, демонстрировали клубы дыма, поднимающиеся над городскими кварталами. Продолжать войну в таких условиях было бы самоубийством. В середине дня израильское правительство объявило об эвакуации еврейского населения Иерусалима. Премьер-министр печально сказал в микрофон: Прощай, Медина́т Исраэ́ль… – и можно считать, что именно с этой минуты Израиль из царства земного, преисполненного скорбей, вновь стал царством небесным…

4

Остальное можно без преувеличений назвать агонией. Причем следует отметить, что в обстановке грандиозного государственного апокалипсиса израильская армия все-таки совершила некое чудо: она сумела организовать вокруг Тель-Авива и Хайфы жесткие оборонительные рубежи, которые исламские боевики так и не сумели преодолеть.

И такие же жесткие оборонительные рубежи были образованы вокруг атомного центра в пустыне Негев, где находились запасы израильского ядерного оружия. Впрочем, уже на следующий день там высадился сначала российский, а затем немецкий спецназ, а еще через сутки были развернуты две полноценных бригады, взявшие объект под охрану. По крайней мере, эта проблема была решена безболезненно: начался демонтаж и вывоз спецоборудования и расщепляющих материалов.

Что же касается Тель-Авива и Хайфы, где на крохотных пятачках скопились миллионы людей, то мировое сообщество, пребывая в состоянии близком к панике, не сумело им предложить ничего, кроме экстренной эвакуации.

Не могло быть и речи, например, о введении в Иерусалим миротворческих войск: это привело бы лишь к кровопролитным боям, исход которых прогнозировать не брался никто. И также не могло быть и речи о применении каких-либо политических санкций: против кого их применять, если войну ведет не конкретное государство, а «вооруженный народ».

Военное вмешательство ООН тем более не имело смысла, что на третьи сутки хаоса и резни южный Израиль вплоть городов Беэр-Шева и Ашкелон оккупировали египетские войска – разумеется, под предлогом восстановления там порядка и мира, а с севера осторожно, не ввязываясь ни в какие бои, начали продвигаться сирийские военные подразделения.

Вот когда пригодился американский военный флот. Особенно тот, который патрулировал акваторию Средиземного моря. Суда подходили вплотную к Тель-Авиву и Хайфе, загружались беженцами под завязку, так что даже палубы были черны от людей, далее они полным ходом следовали к берегам Турции, Греции и Италии, где освобождались от груза и брали на борт горючее, продовольствие, медикаменты.

Через сутки к ним присоединились российские, греческие, французские, итальянские корабли. Это, вероятно, была крупнейшая эвакуационная операция, какую только знала история. По масштабам она более чем в десять раз превосходила известную Дюнкеркскую операцию Второй мировой войны, когда с побережья Франции, уже наполовину разгромленной, эвакуировался блокированный там немцами английский экспедиционный корпус. Кроме того, в тот же день к берегам Израиля устремились тысячи частных яхт, рыбачьих шхун, прогулочных катеров, которые прямо с пляжей, с купальных причалов снимали людей, не сумевших пробиться к главным эвакуационным пунктам.

Никогда еще Запад не действовал в таком дружном единстве. В Южной Европе были отменено практически все обыденное пассажирское сообщение. Авиация и поезда перевозили исключительно беженцев, для которых по всей Европе срочно освобождались школы, гостиницы, туристические пансионаты. Около двух миллионов израильтян приняли в совокупности европейские страны, полтора миллиона расселились в Латинской Америке – в Бразилии, Чили и Аргентине, несколько сот тысяч рискнули, несмотря ни на что, уехать в Соединенные Штаты, и еще миллиону, по традиции выделив для этого Биробиджан, предоставила место Россия.

Еврейское государство перестало существовать. «Исторический казус», как его назвал один из исламских теософов, разлетелся на осколки новой диаспоры. В Иерусалиме была взорвана Стена плача и под ликование сотен тысяч людей, под беспорядочную пальбу, под огненные взрывы петард было провозглашено создание Великой Палестинской державы. Была заложена мечеть, долженствующая стать самой высокой в мире, и дана торжественная, священная клятва, что более ни один еврей никогда на эту землю не ступит. После чего в Палестине вспыхнула яростная гражданская война, немедленно перекинувшаяся на Иорданию и Ливан.

В этом заключалось некое символическое значение. Точно под ударами сарацинов пало древнее Иерусалимское царство, пал грозный Рим, пал великий Константинополь – казалось, мир вновь погружается в хаос «темных веков».

Особое впечатление на Запад произвело разрушение Золотых Ворот, через которые, согласно легенде, должен был придти на землю новый мессия.

Теперь он, разумеется, не придет.

Мир погиб.

История действительно завершилась.

Неизвестно, чья была эта инициатива, но внезапно во всех христианских церквах Европы зазвонили колокола и звонили, не переставая, целых три дня – вселяя в сердца людей смятение и печаль…

Как вымерли динозавры

1

И снова возникают вопросы.

Снова, точно звезды в космической глубине, вспыхивают в сознании тревожные мысли.

Можно ли было все это предвидеть?

Можно ли было предугадать надвигающуюся катастрофу?

Что следовало предпринять, чтобы избежать ее?

Было бы преувеличением утверждать, что на эти вопросы не пытались ответить. В том же «Освобожденном Эдеме», о котором я уже говорил, автор, исследуя прежде всего механику будущего, на основании большого ретроспективного материала делает ясный и однозначный вывод: будущее предвидеть нельзя. Будущее, по мнению автора, это вовсе не «продолженное настоящее», это не то, что есть, масштабированное и перенесенное на несколько лет (десятилетий) вперед. Будущее – это всегда принципиальная новизна, то, чего нет, то, что по природе своей несовместимо с текущей реальностью. Будущее не столько надстраивает настоящее, сколько разрушает его, оно всегда не такое, как мы его представляем. И потому будущее несет в себе непредсказуемые сюрпризы: мы ждем одного, а получаем нечто совершенно иное.

Христос, въезжающий на ослике в Иерусалим – это будущая христианская цивилизация. Лютер, вывешивающий на дверях Виттенбергской замковой церкви свои девяносто пять тезисов против индульгенций – это будущий протестантский мир. Супруги Кюри, исследующие свойства радия – это будущее Хиросимы и Нагасаки.

В этом смысле логично, что будущее обрушивается на нас действительно как лавина, что оно сметает привычный ландшафт, превращая его во вздыбленный хаос.

Заметим, что ни один из американских форсайтов, то есть прогностических обобщений, высвечивающих специфику будущего, нынешней версии грядущих событий не предусматривал. В качестве угроз там фигурировали экология, дефицит ресурсов, нестабильная политическая ситуация – все что угодно, только не то, что на самом деле произошло.

Вместе с тем не было и недостатка предвидений. Один из авторов, исследовавших данный вопрос, писал: «История учит, что великие державы не вечны – рано или поздно любая из них, сколь бы могущественна она ни была, оказывается на грани распада. Так было с империей Александра Македонского, с империей Тамерлана, с империей Наполеона, с великой Британской империей, с Советским Союзом… Сходная участь, по-видимому, предстоит и нынешнему глобальному лидеру – Соединенным Штатам Америки»…

Впрочем, не обязательно было обращаться к оксфордским профессорам. Достаточно было посмотреть названия книг, начавших несколько лет назад выходить одна за другой: «Закат Америки», «Гибель Америки», «Смерть Запада», «Конец американской мечты»… Это был, вероятно, интуитивный прогноз. Не только кошки и крысы могут почувствовать землетрясение, заранее покидая ту местность, где оно предстоит, но и люди, по-видимому, способны улавливать некую эманацию будущего, некие эсхатологические флюиды, выражая их так, как это принято в мире людей.

На мой взгляд, катастрофу можно было предвидеть даже из общесистемных соображений: главный признак надвигающейся деградации – это расцвет. За зрелостью неизбежно следует старость, за бешеным всплеском энергии – болезненная астения. Если что-то – государство, культура, народ – выдвинулось в зенит, значит скоро начнется неудержимое и сокрушительное падение.

Что-то такое, по-видимому, и произошло.

Лавина двинулась вниз.

Померкло солнце.

Растрескалась и заколебалась земля.

Привычный комфортабельный мир заволокло туманом грядущего.

И, в общем, понятно, почему это случилось именно с Соединенными Штатами: у лидера технологического прогресса пороки постсовременности должны были проявиться с особенной остротой.

Таковы негативные последствия лидерства.

Именно лидер вынужден первым принять удар будущего на себя.

И тогда неожиданно выясняется, что он к этому не готов.

2

Критическим рубежом для Америки стал, вероятно, развал энергосистем. Хотя объективности ради стоит отметить, что подобные инциденты происходили и раньше. Несколько лет назад, например, удар молнии во время заурядной грозы вывел из строя крупнейшую Ниагарскую электростанцию. В результате аварийной ее остановки произошла частотная рассинхронизация всех энергосетей Восточного побережья Канады и США: начали срабатывать системы защиты и на других станциях – отключались блоки, прекращали работать турбины. За короткий период времени из строя выбыло более двух десятков базисных узловых единиц. Это был, вероятно, крупнейший сбой в истории мировой энергетики. Более суток оставались без света такие мегаполисы, как Нью-Йорк, Монреаль, Оттава, Детройт. Всего авария затронула около 50 миллионов граждан обеих стран: останавливались поезда в метро, гасли светофоры на перекрестках, переставала работать вся бытовая техника, прекращалась подача воды. Перед ошеломленными американцами вырастал призрак первобытного существования…

Кстати, всего через две недели аналогичный сбой произошел и по другую сторону океана. Внезапно, по причинам, которые до сих пор не слишком ясны, отключились, по крайней мере частично, центральные энергосети Лондона. И тоже – остановилось метро, пассажиров эвакуировали из полутемных тоннелей, нарушилось движение пригородных поездов, умерли светофоры на 270 лондонских перекрестках, пожарная служба получила более 400 вызовов, множество людей требовалось вызволить из застрявших лифтов.

А до этого были веерные отключения электричества в Калифорнии. А еще раньше – из-за пожара в туннеле, несущем электрокабель, множество квартир и офисов в центре Стокгольма погрузились во мрак. Причем сразу же за отключением света перестали работать водопровод и стационарная телефонная сеть, а немного спустя, не выдержав увеличившейся нагрузки, отрубилась сеть сотовой связи.

Теперь масштабы явления увеличились в тысячи раз. Целые регионы Соединенных Штатов внезапно оставались без электричества. Американцы сидели по вечерам при фонариках, при свечах, жгли костры, чадящие ядовитыми бытовыми отходами. Причем, непонятны были причины этих спонтанных конвульсий: то ли продолжал смертоносный свой танец «Огненный Джек», то ли техногенный обвал, начавшись на верхних иерархических этажах, распространялся теперь как вглубь, так и вширь.

Большинство специалистов склонялось все-таки ко второй версии. Современная цивилизация, как считали они, представляет собой чрезвычайно сложный, взаимосвязанный и взаимозависимый механизм – нельзя вынуть одну деталь и полагать, что все остальное будет благополучно работать.

Нет, остальное тоже пойдет вразнос.

Посыпятся шестеренки, начнут вываливаться целые рабочие блоки. Спонтанная деградация остановится лишь тогда, когда очистится архаическая «естественная» основа существования.

Автор «Эдема» назвал это – «первичное упрощение».

Впрочем, концепции интересовали только горстку экспертов. Лишь упертые интеллектуалы могли еще обсуждать подробности «деконструированного бытия».

Америку, охваченную технологическим ураганом, потряс совсем другой факт.

Как динозавры после падения гигантского метеорита, начали погибать американские города.

3

Города всегда были двигателями прогресса. Уже первая «революция городов», начавшаяся еще в Древнем мире, привела к образованию устойчивых государств: возникли величественные восточные деспотии – Шумер, Египет, Ассирия, Вавилон – со сложной иерархией, религией, структурами социального управления.

В городах Древней Греции, которые тоже во многом представляли собой самостоятельные государства, были опробованы все возможные политические системы: от тирании до демократии, от олигархии до военной республики. Кроме того, в греческих полисах зародилась европейская философия: человек начал систематически и последовательно осознавать окружающий мир.

Города европейского Средневековья дали первые образцы самоуправления, из чего потом выросли западная выборная система и гражданское общество. Там же, как продолжение философии, начала зарождаться наука: знания каталогизировались, обобщались, внедрялись в повседневную жизнь.

Стремительный рост городов произошел в период индустриализации. Миллионы крестьян стекались на фабрики и заводы, чтобы стать городскими жителями. Города превращались в средоточие власти, денег, культуры, инноваций, идей. Только здесь открывались реальные жизненные перспективы. Только здесь человек мог получить то, чего он хотел. К середине ХХ века был преодолен важный рубеж: городское население западных стран стало преобладать над сельским. Появились настоящие монстры, названные мегаполисами, где, как в муравейнике, скучивались миллионы людей. А в конце ХХ века был зафиксирован феномен «мировых городов»: мегаполисы начали включаться в глобальную экономику как вполне самостоятельные субъекты. Теперь уже не столько государства контролировали крупные города, сколько сами города требовали от государства тех или иных действий.

В противоположность «человеку сельскому» возник «человек городской», полностью отгороженный от природы и обладающий очень специфическими навыками бытия. Такой человек не знал, как растет хлеб, зато мог проводить операции с электронными эквивалентами денег. Такой человек представления не имел откуда берется бифштекс, зато знал, что такое франчайзинг, промоушен и кредитные деривативы. Фактически это был новый вид человека. И от «человека сельского», «аграрного», существующего «на земле», он отличался так же, как тот, в свою очередь, отличался от «человека пещерного», жившего охотой и собирательством.

Однако за все надо платить. Особая «городская среда», где человек был защищен от голода, хищников, капризов природы, породила собственные проблемы, которые в ней невозможно было решить. Прежде всего это скученность, резко повышающая агрессию: города захлестывала преступность, и никакими мерами справиться с нею было нельзя. Далее это невыносимый ритм жизни: «человек городской», чтобы не оказаться на социальном дне, вынужден был непрерывно «бежать». Отсюда – множество стрессов, хроническая усталость, депрессия, рост психических аномалий. И наконец, это функциональная обезличенность: в миллионной толпе отдельного человека не различить, нельзя ему сочувствовать, сопереживать – сил не хватит на всех. «Человек городской» предоставлен исключительно самому себе. Никому ни до кого дела нет.

Не случайно города много раз проклинали. Их называли каменными джунглями, асфальтовыми пустынями, капищами порока. Утверждалось, что все зло современной цивилизации – от городов и что только разрушив их, вернувшись назад, к природе, человек обретет самого себя.

И все же главной особенностью мегаполисов являлось то, что они могли существовать только при развитой инфраструктуре. Город был жив, пока текла из кранов вода, пока было напряжение в электросетях, пока работала связь, пока десятки тысяч фургонов развозили товары и продовольствие по магазинам.

Нет инфраструктуры – нет города.

Нет города – нет той среды, где только и способен обитать «человек городской»

Мегаполис, в котором отключено электричество, начинает погибать уже через десять дней. Портятся запасы продуктов в гигантских промышленных рефрижераторах, останавливаются лифты, только что возносившие толпы людей на тридцатые, сороковые, семидесятые, этажи, перестают качать воду насосы напорных станций, глохнут телефоны, радиоприемники, телевизоры, интернет. Город уподобляется человеку, который лишился всего: оглох, ослеп, обессилел, впал в паралич – руки и ноги еще подергиваются, но о самостоятельной жизни уже речи нет.

Сейчас, разумеется, невозможно восстановить четкую последовательность событий. Великая американская драма еще ждет своего летописца. Однако если суммировать сообщения прессы, как всегда полные противоречий и, тем не менее, складывающиеся в определенный сюжет, то можно полагать, что агония городов продолжалась около двух недель. Сначала проявили себя спонтанные отключения линий: на несколько дней оставался без электричества то тот, то другой обширный коммунальный сегмент, затем последовал небольшой период надежд, когда казалось, что энергосистему страны удастся взять под контроль, далее был, по-видимому, период разброда: хаос усиливался и становилось понятно, что ситуацию не удержать, и наконец, произошел общий обвал – крупнейшие мегаполисы США замерли навсегда. «Урбокалипсис», как его немедленно окрестили, разразился практически одновременно по всей стране. Точно ударил гонг, свидетельствующий о конце света. Миллионы людей, движимые инстинктом спасения, хлынули на сельские просторы Америки. Никакой организованной эвакуации не было. Даже в самых мрачных прогнозах никто ничего подобного не ожидал. Мэры нескольких мегаполисов, взяв ответственность на себя, попытались было установить нечто вроде этапов последовательного движения: сначала эвакуируется высотный городской центр, затем – пояс средних кварталов, где плотность застройки, как правило, значительно меньше, далее, причем только частично, разгружаются городские окраины, а население пригородов вообще призывали остаться в своих домах. Призывы, однако, ушли в пустоту. Американцы, во всяком случае в подавляющем большинстве, уже не воспринимали доводов разума. Казалось произошло всеобщее помешательство: во мгновение ока были разграблены тысячи супермаркетов, автозаправок, ресторанов, лавок, кафе. Будто всесокрушающее торнадо покатилось по улицам городов. Офисные менеджеры, работники банков и фирм, солидные бизнесмены, сотрудники государственных служб, вчерашние законопослушные граждане, даже в мыслях не предполагавшие что-либо нарушать, вдребезги разбивали витрины, проламывали двери, замки, загружали свои машины продуктами, одеждой, бензином, оружием и, как тараканы, спрыснутые дезинфицирующим веществом, устремлялись прочь из пахнущих смертью, сумрачных городских лабиринтов. Ничто не могло их остановить. Слабенькие полицейские заграждения были сметены в первый же день, воинские подразделения, высланные по распоряжению федеральных властей, растворялись в наплывах сотен тысяч людей. Тем более, что и полицейские, и солдаты, получая то один, то другой явно противоречивый приказ, испытывали растерянность, ничуть не меньшую, чем все остальные. Мгновенно выросли на выезде из городов многокилометровые пробки: целые семьи бросали машины и, как безумные, брели по земле, вдруг ставшей для них чужой. Куда? зачем? – этого никто объяснить не мог. Двигались на запад и на восток, на юг и на север, сразу во все стороны, лишь бы уйти.

Сокрушительному разгрому подверглись малые города, на которые, как тучи апокалиптической саранчи, накатывались волны беженцев. Спасения от тысячеликого чудовища не было. Отряды самообороны, спешно созданные на местах, отсиживались с женщинами и детьми за стенами полицейских участков. Оказывать открытое сопротивление они не рисковали: толпы голодных людей разметывали баррикады, опрокидывали заслоны, безудержно растекались по улицам. А через несколько часов уходили, оставляя за собой выеденную скорлупу.

Федеральное правительство, судя по всему, пребывало в растерянности. У него не было ни сил, ни средств, чтобы хоть как-то минимизировать урбанистический хаос. Распоряжения его попросту игнорировались, президентские обращения и призывы не ставились ни во что, а продовольственная помощь, которую оно пыталось организовать, тут же перехватывалась администрацией штатов и графств.

Единственное, что американскому правительству удалось – это силами той части армии, которая ему еще подчинялась, развернуть около сотни палаточных лагерей для беженцев, куда более-менее регулярно доставлялись питьевая вода, продукты, медикаменты.

Но это, разумеется, были паллиативные меры.

Улучшить ситуацию в целом они не могли.

Фактически, через неделю все было кончено. Страна мегаполисов превратилась в страну кочующих орд. Я хорошо помню телевизионную хронику тех летних дней: пустынные улицы Миннеаполиса, Атланты, Чикаго, Нью-Йорка, битое стекло, посверкивающее на асфальте, искореженные автомобили, зияющие провалы витрин… И сверхъестественный, невообразимый пожар в Лос-Анджелесе: пламя движется гудящей стеной, пожирая один район за другим.

Кажется лишь тогда до меня, как впрочем и до многих других, дошло, что возврата к прошлому нет.

Относительный порядок сохранялся лишь в китайских кварталах. Вероятно, в силу своей истории, которая никогда к ним милостива не была, китайцы быстрее всех остальных приспособились к условиям катастрофы. Во всяком случае, в чайна-таунах жизнь продолжалась. Откуда-то бралось горючее, продовольствие, средства связи, электроника, транспорт. Китайцы подключили локальные электросети, работающие от генераторов, пробили бульдозерами дороги, теперь пригодные для езды, наладили даже примитивную канализацию. Китайские военные патрули взяли под жесткий контроль прилегающие городские районы, следя в основном за тем, чтобы не бесчинствовали мародеры. Здесь соблюдались, конечно, чисто экономические интересы: вся техника, все ценные материалы и оборудование, все то, чем был богат прежний мир, целенаправленно изымалось и складировалось за «желтой стеной». Тут без проблем можно было достать запчасти к автомобилям, работающие батарейки, платы, фармацевтику, инструменты, любое оружие. Расчет, как правило, производился в юанях, процветал также натуральный товарообмен. А поскольку трансакции совершались под вооруженной китайской охраной, то и цены на все товары устанавливали только они.

Была в этом какая-то удивительная ирония: раньше такие фактории принадлежали исключительно американцам, которые, чувствуя свое цивилизационное превосходство, продавали индейцам «огненную воду», бусы и дешевый текстиль. Теперь те же американцы, свободные люди, граждане великой страны, смиренно привозили скромные свои товары к китайским форпостам и обменивали их на изделия более высокого технологического достоинства.

Когда-то Америка стала «белой», а индейцы, ее коренные жители, были вытеснены на обочину бытия.

Теперь Америка окрашивалась в другие цвета, причем «желтый» был не единственным, который утверждался в футурологической перспективе.

Уже во время грандиозного пожара в Лос-Анджелесе, полыхавшем почти пятеро суток и отравившем копотью землю на многие километры вокруг, правительство Мексики заявило, что «всю ответственность за восстановление спокойствия и порядка на исторически родственных территориях оно берет на себя», а уже на следующий день перешло от слов к делу. Ровно в девять утра мексиканские воинские подразделения под звуки национального гимна, под барабанный бой, торжественно, не встречая сопротивления, пересекли границу с Соединенными Штатами.

4

Мексика была вовсе не первой, кто проявил подобную инициативу. Двумя неделями ранее, еще до того как началась мучительная агония городов, правительство Канады официально уведомило правительство США, что «берет под временный контроль и ответственность» так называемую Каскадию, трансграничную область, захватывающую территории обеих стран. В заявлении особо подчеркивалось, что Канада ни в коей мере не покушается на территориальную целостность Соединенных Штатов Америки и не имеет намерения распространить на данную область канадский суверенитет. Речь идет исключительно о временном управлении, о стабилизации региона Каскадии в условиях коммуникационного паралича о наведении там элементарного экономического порядка. Никакие права граждан Соединенных Штатов не будут ущемлены.

Правительство США отнеслось к этому заявлению с пониманием. Мгновенно был заключен договор о помощи со стороны дружественного государства. Соответствующие рекомендации были переданы муниципальным властям, после чего части канадской конной полиции продвинулись в штаты Орегон, Вашингтон и в северную часть Калифорнии.

С Мексикой ситуация была совершенно иная.

Еще на заре образования Соединенных Штатов в результате двух войн, которые Мексика проиграла, от нее были отторгнуты колоссальные земли, составлявшие почти половину ее государственной территории. На этих землях были образованы штаты Аризона, Невада, Юта, Калифорния, Нью-Мексико и Техас.

Это были чрезвычайно богатые земли. В Техасе вскоре была найдена нефть, в Аризоне – залежи меди. А Калифорния стала не только самым населенным штатом Америки, но и лидирует в США по объему валового внутреннего продукта.

Мексика этого унизительного поражения не забыла. В течение полутора сотен лет, прошедших со времени подписания договора Гвадалупе-Идальго, в национальном сознании мексиканцев пылала мечта: вернуть утраченные территории, вновь отодвинуть границы государства на север, отбросить проклятых гринго с исторических мексиканских земель.

Правда, мечты эти были совершенно бесплодными. И в военном, и в экономическом отношении Соединенные Штаты настолько превосходили «наследницу всех богов», что ни о какой новой войне речи быть не могло.

Однако во второй половине ХХ века положение изменилось. Внезапно выяснилось, что у Мексики есть оружие, которому не может противостоять все невероятное могущество США.

Дело заключалось в высокой рождаемости мексиканцев.

Данный фактор не раз играл в истории важную роль. Механизм его был типовым для уже упоминавшегося конфликта между «варварами» и «империей». Как только «варвары», входя с «империей» в тесный цивилизационный контакт, перенимали у нее более продвинутую, более современную медицину (прежде всего, разумеется, нормы санитарии и гигиены), детская смертность у них резко снижалась, как, впрочем, снижалась и смертность населения вообще, происходил демографический взрыв, и давление на границы «империи» существенно возрастало.

В случае с Мексикой реализовывался аналогичный сценарий. В рядовой мексиканской семье было обычным делом иметь десять – двенадцать детей, в то время как рождаемость белых американцев неудержимо падала: семьи даже с тремя детьми становились демографической редкостью. К тому же богатый сосед это всегда соблазн: реки, полные меда и молока, неудержимо манят сказочным изобилием. И если ранее, примерно до 1970-х годов, иммиграцию мексиканцев на территорию США еще удавалось каким-то образом сдерживать, во всяком случае чрезмерной она не была, то после победы либерализма, приведшей к прозрачности официальных границ, не осталось уже практически никаких препон. В Соединенные Штаты хлынул мощный людской поток, стремительно растекающийся в пространстве юго-западных штатов.

Всеми правдами и неправдами мексиканцы устремлялись в Америку, оседали там, находили работу, постепенно легализовывались, создавали семьи, рожали детей, зазывали к себе многочисленных родственников и знакомых. Этнический баланс стремительно менялся в их пользу. На рубеже XXI века один из американских аналитиков в тревоге писал, что «воссоединение Мексики и Техаса происходит на наших глазах, рутинно и тихо. Эту область уже вполне можно именовать Мезоамерикой». А влиятельный журнал «Экономист» в это же время приводил потрясающую статистику: оказывается, население крупнейших городов Калифорнии на 90 % состоит из испаноязычных граждан.

Причем, в отличие от европейских иммигрантов, которые чувствовали свое историческое родство и потому в «плавильном котле» Америки быстро ассимилировались, мексиканцы вовсе не стремились превратиться в «настоящих американцев», предпочитая сохранять и свою многовековую культуру, и свой язык. Их дети ходили в испаноязычные школы, сами они читали испаноязычную прессу и слушали испаноязычное радио, а телевизионная сеть, вещающая на испанском, контрольный пакет которой, кстати, принадлежал правительству Мексики, очень быстро стала одной из крупнейших телевизионных сетей США. «Внутри, но не вместе» – вот лозунг, под которым мексиканцы жили в Америке. «Америка – это не гринго. Америка – это мы!». Более того, в испаноязычной среде стало модой с презрением относиться ко всему, что составляло американский государственный официоз. В 1998 году, например, во время футбольного матча между Мексикой и США, проходившего, между прочим, в Лос-Анджелесе, мексиканские болельщики освистали гимн США и напали на человека, осмелившегося поднять звездно-полосатый американский флаг. Один из мексиканских студентов тогда заявил: «Дядя Сэм – no es mi tio» {No es mi tio (исп.) – не мой дядя. }.

В общем, недалеки от истины были те американские политологи, которые утверждали, что мексиканская реконкиста уже началась, и предрекали в надвигающейся перспективе отделение испаноязычных штатов от США.

И вот этот момент настал.

Иллюзии о единстве страны развеялись окончательно.

На грандиозных митингах, собранных в столицах обоих штатов, Калифорния и Техас объявили себя сначала «свободными экономическими территориями», а затем, буквально через несколько часов после этого – «независимыми государствами в составе Мексиканской республики».

Федеральное правительство США, разумеется, отказалось признать этот факт. Более того, оно заявило, что не признает его никогда. В самых резких выражениях, какие только допустимы в дипломатическом языке, оно потребовало от Мексики прекратить незаконную оккупацию и отвести войска за пределы международно-признанных мексикано-американских границ.

Это был крик отчаяния. Можно представить себе какие паника и смятение царили тогда в стенах Белого дома. По просочившимся в прессу сведениям, которым, еще неизвестно, можно ли доверять, мир в течение этих суток висел буквально на волоске. Предлагалось немедленно нанести ракетный удар по Мехико. Предлагалось высадить в Калифорнии и Техасе десант, который прошел бы по обоим штатам огнем и мечом. Предлагалось поднять в воздух стратегическую авиацию и разбомбить приграничные мексиканские города.

К счастью, ничего этого сделано не было. И не то чтобы панику победили разум и трезвый расчет. Нет, разум здесь был не причем. Просто через сутки о своей независимости объявили Невада, Аризона, Нью-Мексико, а еще через сутки – Флорида, где большинство составляли кубинцы и выходцы стран Карибского моря.

То есть, процесс пошел.

Глиняные ноги колосса начали подгибаться.

Будущее действительно наступило.

И оно действительно оказалось совсем не таким, как мы его представляли.

Россия во мгле

1

Теперь обратимся к России. Судя по некоторым достаточно внятным признакам, ей предстоит сыграть в истории нового мира особую роль. Впрочем, для России это дело обычное. Либо в силу провиденциального предназначения, если, конечно, считать, что такое предназначение вообще может быть, либо в силу специфики подсознательных этнокультурных констант, но Россия всегда играла в истории какую-то особую роль. Она то погружалась в бездны исторического небытия, и тогда само имя ее надолго забывалось Европой, то вдруг возникала, как будто из ниоткуда, и энергией деяний своих сотрясала весь мир. То она переживала трагедии, казалось, сокрушавшие ее навсегда, то внезапно восходила к вершинам, которых не достигал никто, кроме нее.

Николай Бердяев назвал это антиномичностью – стремлением к крайностям, к максимуму бытия или небытия. Самой судьбой, по-видимому, России не суждено было существовать в качестве благополучной среднеевропейской страны. Она признавала только блистательные победы или сокрушительные поражения.

Сейчас положение России стало неопределенным. С одной стороны, потеря долларовых резервов, вне всяких сомнений, отрицательно сказалась на ней, с другой стороны, Россия не настолько была привязана к экономике США, чтобы вслед за ней низвергнуться в пропасть. С одной стороны, падение мировых цен на нефть поставило ее в очень трудное положение, с другой – после распада Соединенных Штатов заметно повысился ее статус как мировой державы.

А неопределенность эта, в свою очередь, порождена была тем своеобразным путем, которым Россия двинулась после первых либеральных реформ.

В экономике существует легенда о «ресурсном проклятии». Суть ее в том, что страны, не имеющие больших природных ресурсов, вынуждены развивать высокотехнологичное производство, в результате – модернизироваться и неуклонно идти вперед. Напротив, страны, обладающие избытком природных ресурсов, могут существовать на довольно низком технологическом уровне, в основном добывая и продавая сырье. Необходимости в непрерывной модернизации у них нет, проще поставить «трубу» и качать дивиденды. То есть, наличие дешевых ресурсов не стимулирует, а тормозит развитие.

Более того, считается, что этот же фактор в значительной мере определяет и политическое устройство страны. Во всяком случае, аналитические исследования, проведенные международными институтами, показывают, что существует зависимость между ценой на нефть и уровнем демократического развития основных нефтедобывающих стран. Эту зависимость можно представить так: чем выше цена, тем менее развита демократия.

В начале двадцать первого века России предстояло сделать исторический выбор. Она могла двинуться по пути дальнейших реформ, стимулируя бизнес и модернизируя производящую экономику – правда, этот путь требовал внедрения реальных свобод, что, конечно, ограничивало всевластие и доходы правящей российской элиты. Или Россия могла свернуть к централизованным формам управления экономикой, при которых власть и государственные доходы остаются в распоряжении небольшого круга людей, но при этом, разумеется, необходимо было, во-первых, поставить под контроль бизнес, который должен был понимать, кто есть кто, а во-вторых, минимизировать критику со стороны политической оппозиции.

Возможно, выбор был сделан в результате ожесточенной борьбы. Возможно, в руководстве России сталкивались разные силы и возникали острейшие противоречия. Мы ничего не знаем об этом. Картина, по-видимому, прояснится опять-таки лишь через много лет, когда будут написаны мемуары и рассекречены соответствующие документы. Однако ретроспективный анализ показывает, что победила вторая, «ресурсная», точка зрения и решающим аргументом здесь, видимо, послужило неожиданное, не предугаданное никем, стремительное повышение мировых цен на нефть. Если в 1999 году баррель нефти стоил всего 11 долларов, то к середине 2008 года его цена достигла уже 140 долларов с лишним. Соответственно выросли и цены на газ. На Россию, основные доходы которой составлял экспорт сырья, хлынул денежный дождь. Выяснилось, что вовсе не нужно осуществлять трудоемкие и рискованные реформы, которые еще неизвестно к чему приведут, проще действительно – поставить «трубу» и качать прибыль оттуда. Тут хватит и на возрастающие запросы элиты, и на социальное умиротворение россиян, которым также необходимо было что-нибудь дать.

Решение выскочило как бы само собой.

Примерно с 2002 года в России началось целенаправленное строительство нового государства.

Прежде всего был поставлен под контроль крупный бизнес. Пользуясь привлекательной для россиян идеологемой о «равноудаленности олигархов», властные структуры России обрушили мощный удар на тех российских предпринимателей, которые пытались играть самостоятельные роли в политике. В результате одни были вынуждены эмигрировать (а принадлежавшие им крупнейшие телевизионные каналы страны перешли под контроль президентской администрации), а другим, глупо упорствующим, были предъявлены разного рода уголовные обвинения. В частности, глава нефтяного концерна «ЮКОС» был признан виновным в присвоении чужого имущества, неуплате налогов и осужден на срок в девять лет. Кстати, основные активы «ЮКОСа» были сразу же приобретены весьма загадочной компанией «Байкал Финанс Групп», представлявшей, как позже выяснилось, интересы «Роснефти», которую, в свою очередь, возглавлял близкий друг и соратник тогдашнего российского президента.

Это была очень показательная демонстрация силы. Эффективный бизнес в России невозможно было вести, не нарушая те или иные законы. Любой бизнесмен, особенно крупный, обязательно был хоть в чем-нибудь да виноват, и потому карающий меч правосудия мог опуститься на каждого. Выводы в бизнес-среде были сделаны незамедлительно. Один из знаковых олигархов безропотно уступил государственному концерну «Газпром» пакет акций принадлежавшей ему нефтяной компании, а другой олигарх, выражая, по-видимому, общее мнение деловых российских кругов, заявил в интервью газете «Financial Times», что готов в любой момент поступить точно так же. «Если государство скажет, что ему это нужно, я это сделаю. Я не отделяю себя от государства. У меня нет других интересов».

Одновременно начал осуществляться и «партийный проект»: построение «партии власти», способной гарантированно победить на выборах. Ядром ее стал огромный массив чиновников, приводящих в движение рычаги российского государственного механизма. А возглавил это политическое объединение человек, лично преданный президенту России.

Опираясь на консолидированное телевидение, высвечивающее отныне лишь определенный ландшафт, на административный ресурс в лице послушных региональных властей, на личную популярность российского президента, которая в тот период достигла невероятных высот, «партия власти» успешно выиграла сначала одни выборы, затем – другие и получила в парламенте устойчивое большинство голосов. Демократические силы России были маргинализованы и вытеснены на периферию, российский законодательный орган превратился в рутинный штемпелевочный механизм, послушно утверждающий любые указы Кремля. Никакая реальная оппозиция там была невозможна. И лидер «партии власти», ставший, разумеется, председателем Государственной Думы, имел все основания заявить, что «парламент – это не место для дискуссий».

Далее были откорректированы законы о выборах, о средствах массовой информации, об общественных организациях, права которых были значительно сокращены, о российских губернаторах, ныне, фактически напрямую, назначаемых из Кремля, и весь этот комплекс политических мер был обозначен как «суверенная демократия».

Вот теперь можно было заняться делом. В России начали возникать гигантские корпорации, бравшие под контроль целые отрасли российского производства: авиастроение, судостроение, коммунальное хозяйство, перспективные инновационные технологии. Причем, в отличие от западных корпораций, которые возникали сами собой и значит вынуждены были существовать в острой конкурентной борьбе, российские корпорации создавались исключительно государством, а потому сразу же наделялись колоссальными привилегиями. Известный петербургский экономист писал: «Образуются эти корпорации примерно так. Берется большой пакет государственных активов, к нему присоединяются частные (покупаются, разумеется, но только попробуй им не продай!), а затем все это объявляется госкорпорацией, которой управляет уже не правительство, а ответственные товарищи, назначаемые лично президентом РФ. За безубыточность эти новообразования не отвечают и банкротству не подлежат. Зато щедро накачиваются бюджетными средствами».

Или, как писал другой известный экономист: «Суть этой модели – в государственном перераспределении ресурсов «своим». Ее главный принцип – приватизация прибылей, национализация убытков: «своим» предоставляются все возможные льготы, «чужим» – налоговые претензии, завышенные требования и ограничения».

Иными словами, доходы госкорпорации в основном оставляют себе, а убытки, если они случаются, перекладывают на государство.

Любопытно, что россияне против этого не протестовали. Во-первых, разумеется, мало кто понимал, что в действительности происходит: для этого надо было владеть основами экономической аналитики, а во-вторых, «золотой дождь», начавший орошать Россию вместе с ростом цен на сырье, не оставался целиком в социальных верхах, часть его просачивалась и вниз: экономика России стабилизировалась, доходы россиян неуклонно росли, перед ними, как им казалось, открывались вполне благоприятные перспективы. К тому же ощутимо подрос и международный статус России, голос «энергетической сверхдержавы» начинал звучать все более громко, уверенно, «в полный рост». Это создавало ощущение психологического комфорта: нас уважают, с нами считаются, мы более не являемся предметом сочувствия или насмешек.

По сравнению с хаосом недавних реформ это было несомненное достижение. Россияне вновь почувствовали себя гражданами сильной и великой страны. Ничего удивительного, что они дружно голосовали за «партию власти»: пусть лучше так, чем то, что было всего лишь несколько лет назад.

В общем, все были более-менее удовлетворены. «Верхи» пилили бюджет, становясь постепенно миллионерами и миллиардерами, взрастая, ширясь и утверждаясь в среде глобальных элит, а «низы», куда часть «опилок» все-таки просыпалась, согласны были это терпеть, лишь бы избежать потрясений и нищеты.

Избранный путь оказался практически оптимальным.

И, вероятно, Россия, к тому же имеющая до сих пор ядерное оружие, могла бы существовать в данном статусе еще много лет, скорее всего, медленно угасая, поскольку создать крепкую производящую экономику «партии власти» все-таки не удалось, но мир неожиданно изменился, произошло перераспределение социальных ролей, сдвинулись в глубине какие-то тектонические пласты – выступила на авансцену истории сила, впервые обозначившая себя полвека назад.

2

Одной из примет новой эпохи стали студенческие революции конца 1960-х – начала 1970-х годов. Вспыхнули они, казалось бы, из-за пустяков: студентам одного из парижских предместий запретили оставаться в общежитии на ночь у своих герл-френдз. Эффект превзошел все ожидания. Будто искра упала на грандиозный взрывчатый материал. Студенты начали захватывать учебные заведения, громить аудитории, изгонять из них профессоров, организовывать митинги, демонстрации, строить баррикады, вступать в схватки с полицией, или – образовывать коммуны, контркультурные группы, экзотические секты, сообщества, да просто внешним видом своим – разрисованными футболками, длинными волосами, гитарами, татуировками – шокировать благонамеренных граждан.

Пожар охватил практически всю Европу и США, перекинулся даже на Азию, где произошли массовые студенческие волнения в Пакистане, эхом «Пражской весны» прокатился по странам социализма и развеял призрачные надежды Запада на мирную и благополучную жизнь.

Что случилось? – недоуменно вопрошали западные социологи. Почему мир, только-только воспрянувший после трагедии великой войны, вновь затрясло? Где причины этого внезапного катаклизма и какими социальными мерами его можно было предотвратить?

В действительности, странный «революционный порыв» был явлением закономерным.

К середине ХХ века, помимо традиционных общественных классов, интересы которых за предшествующие столетия были институционально утверждены, образовалось в индустриальном мире принципиально новое сообщество – молодежь, тут же потребовавшая себе места под солнцем.

Молодежь – это феномен нашего времени.

И в эпоху Античности, и в период Средних веков человечество признавало только три возрастных категории: детство, взрослое состояние, старость. Это было отражено и в знаменитой загадке Сфинкса: кто ходит утром на четырех ногах, днем – на двух, вечером – на трех? Младенец, взрослый человек, старик, опирающийся на палку. Возраст молодости был в этих координатах не предусмотрен.

Экономический уровень общества был таков, что не мог обеспечивать стратегические гуманитарные инвестиции. На счету была каждая пара рабочих рук, и ребенок, едва повзрослев, был обязан включаться в ту или иную хозяйственную деятельность. Достаточно вспомнить уклад русских крестьянских семей, где дети уже с четырех-пяти лет должны были присматривать за младшими братьями или сестрами, исполнять несложные работы по дому, чуть позже – выходить в поле вместе со взрослыми.

Это было общей цивилизационной картиной.

Знаменитые европейские университеты Средних веков, частично аккумулировавшие молодежь, ситуацию изменить не могли: их насчитывались единицы.

Только в середине ХХ века, когда, с одной стороны, была осознана коммерческая ценность образования, а с другой, доходы среднего класса возросли настолько, что родители получили возможность содержать «взрослых детей» несколько лет, высшее образование стало явлением массовым: появилось множество молодых людей, единственной обязанностью которых являлось приобретение знаний.

Причем, важный фактор: это было первое в истории поколение, которое целиком вырвалось из-под опеки семьи, перейдя из патриархального быта, не менявшегося веками, в аудитории, кампусы, библиотеки, студенческие лагеря, поколение, начавшее получать сведения о мире, не от родителей и священника, имевших безусловный авторитет, а из газет, радио, телевидения, друг от друга. Были сняты все ментальные фильтры, упорядочивавшие умы. Новые идеи, провозглашавшиеся многочисленными оракулами, благодаря средствам массовой информации, распространялись с фантастической быстротой. И, разумеется, пассионарный материал, каким всегда является молодежь, вспыхнул с необыкновенной силой.

Фактически началась новая Реформация, новая революция, вызвавшая к деятельности новые социальные силы. Однако поскольку вовремя этот грандиозный поворот отрефлектирован не был, поскольку не была наработана опережающая философия, которая могла бы придать спонтанной пассионарности позитивный формат, то и всплеск молодежной активности выразился исключительно в отрицании.

Разрушать было легче, чем созидать.

Вот характерные лозунги тех огненных лет: «Будь реалистом, стремись к невозможному!», «Запрещается запрещать!», «Занимайся любовью, а не войной!».

Впрочем, предпринимались попытки нормализовать этот стихийный протест. Президент США Джон Кеннеди, пришедший к власти не в последнюю очередь именно благодаря голосам молодых, выдвинул идею «Корпуса мира» – объединения добровольцев, готовых работать в отстающих регионах планеты, способствуя продвижению туда демократии и прогресса. Нравственный капитал Соединенных Штатов Америки был накоплен именно в этот период. С другой стороны, Советский Союз, где реализовывать большие мобилизационные сценарии было значительно проще, конвертировал этот пассионарный порыв в осуществление гигантских проектов – по освоению целинных земель, по строительству крупнейших электростанций, по прокладке стратегических железных дорог. Китай, в свою очередь, содрогался в судорогах «культурной революции»: энергия нового поколения была использована для политической, внутрипартийной борьбы.

В результате молодежное движение захлебнулось. Революция сознания, необходимая новому времени, осталась незавершенной. Она не сумела вывернуть мир наизнанку: протест превратился в коммерцию, что выразилось в мещанском «актуальном искусстве», бунтари стали благопристойными членами Европарламента, а у родителей-хиппи, мечтавших о свободе, равенстве и любви, выросли дети-яппи, грезящие о топ-менеджменте и сверхдорогом потреблении. И это тоже «было уже в веках, бывших прежде нас».

Однако первый шаг к преобразованию мира был сделан. «Восстание масс», о котором писал Ортега-и-Гассет, вышло на новый уровень.

Особую энергию этому явлению придал интернет: возможность мгновенных контактов, практически не зависящих от расстояния.

Молодежь всего мира стала объединяться.

Она уже не просто сутками торчала на форумах, где с упорством, достойным лучшего применения, обсуждала всякую невообразимую ерунду – начались акции гражданского сопротивления, которые мгновенно охватили весь мир.

«Прямое действие», то есть непосредственное влияние человека на ход истории, философию которого заложил еще XIX век, предстало ныне в виде парадоксального движения антиглобализма.

Слабый ветер начал превращаться во всесокрушающий ураган.

Считается, что антиглобализм возник 1 января 1994 года, когда вступило в силу экономическое соглашение НАФТА – договор о свободной торговле между Мексикой, Канадой и США. И в этот же день лидер мексиканских повстанцев, субкоманданте Маркос, в действительности, как предполагается, профессор философии Рафаэль Гиллен, выпустил воззвание, призывающее народы мира к борьбе против глобализации. В 1997 году появилась его книга «Семь деталей мировой головоломки», представлявшая собой антиглобалистский идеологический манифест. Возникли газеты, журналы, множество сочувствующих интернациональных групп. А первым политическим действием антиглобалистов считается «Битва в Сиэтле»: десятки тысяч людей вышли на демонстрации против проводившейся там сессии Всемирной торговой организации (ВТО).

С тех пор масштабный гражданский протест стал визитной карточкой антиглобализма. Аналогичные акции повторялись затем в Мельбурне, Праге, Генуе, Вашингтоне, Гонконге, Ростоке, Эдинбурге, Женеве, то есть там, где собиралась на сессии мировая элита. И каждый раз это были десятки и даже сотни тысяч людей, беспорядки, столкновения с полицией, массовые задержания и аресты.

Мировоззренческий пафос движения был необычайно велик. Антиглобализм выступал против той мрачной тени, которую действительно отбрасывала глобализация: против колоссального разрыва в доходах Запада и Третьего мира, против всевластия безличных международных организаций, берущих человечество под контроль, против экономического эгоизма транснациональных корпораций, против доминирования поп-культуры, ведущей к оболваниванию умов, против нарастающего подавления гражданских прав и свобод. Такой протестный диапазон позволил создать самую широкую коалицию. В движение антиглобализма включились марксисты, пацифисты, «зеленые», анархисты, изоляционисты, представители сексуальных меньшинств, защитники животных, независимые профсоюзные организации, националисты, различные конфессиональные группы, борцы за мир, хакеры, противники абортов, хиппующие студенты… Число антиглобалистских организаций росло на глазах. Только в Европе и США их было уже несколько сот. Держались они в основном на молодежном энтузиазме, и это был опять-таки яркий пример того, как «варвары» в борьбе против «империи» используют ее же продвинутые технологии: сетевые структуры взаимодействия, коммуникативную связность, либеральную прозрачность границ. В ответ на деспотию транснациональных элит возникло такое же транснациональное гражданское сопротивление.

Вот краткая хроника предшествующего десятилетия.

Она похожа на сводку боевых действий, фронт которых распространился на весь мир.

Их невозможно локализовать.

Они нигде и одновременно – везде.

2001 г.: «Анонимная революция» на Филиппинах. Никакой предварительной организации этого действия нет, просто на сотнях интернетовских сайтов, на мобильных телефонах, на пейджерах, в электронной почте появляются приглашения на антиправительственную демонстрацию. Участие в ней принимают десятки тысяч людей. В результате президент страны Жозеф Эхерсито Эстрада уходит в отставку.

2003 г.: «Революция роз» в Грузии. Стихийный народный протест, выплеснувшийся на улицы, также приводит к отставке президента страны.

2004 г.: «Оранжевая революция» на Украине. Непрерывный массовый митинг в центре столицы вынуждает правительство назначить новые выборы.

2005 г.: «Война предместий» во Франции. Опять-таки выходят на улицы десятки тысяч людей. Волнениями охвачены Париж, Бордо, Страсбург, Лилль, Тулуза, Дижон, Нант, Марсель. Молодежь поджигает машины, проводит митинги, шествия, демонстрации, строит баррикады, вступает в схватки с полицией. И снова – никакого «руководящего центра», никаких «штабов», пламя вспыхивает как бы само собой.

2005 г.: «Революция тюльпанов» в Киргизии. Президент Аскар Акаев бежит из страны.

2007 г.: Беспорядки в Дании. Толпы молодежи в столице страны кидают в полицейских бутылками и камнями, поджигают машины, скамейки, мусорные бачки, громят банки, офисы, магазины.

2008 г.: Молодежный бунт в Греции. Волнениями охвачены несколько городов, включая Афины. Вспыхивают многочисленные пожары, растут надолбы баррикад, демонстранты, представляющие, по их словам, «анонимное большинство», опять-таки громят банки, офисы, административные учреждения.

2009 г.: Беспорядки в Латвии и Эстонии. Толпы взбудораженной молодежи парализуют работу парламентов…

Сходство с молодежными бунтами 1960-х – 1970-х годов вполне очевидно. Нынешнее «спонтанное сопротивление» можно считать непосредственным продолжением тех бурных лет. Его также можно считать третьим поколением революций, начавшихся еще в XVII веке и докатившихся дымом и пламенем до наших дней.

В свое время Великая французская революция сформулировала канон, по которому должен жить человек: «Свобода. Равенство. Братство». Ничего лучшего с тех пор человечество не нашло. И если первое поколение революций отстаивало свободу: человек не может быть вещью, «говорящим орудием», то есть рабом, если второе поколение революций отстаивало лозунги равенства: все люди, независимо от происхождения, имеют одинаковые гражданские и политические права, то третье поколение революций было устремлено именно к братству, представляющему собой естественное воплощение справедливости. Потому что без братства людей, без принятия простого и ясного факта, что мера всего есть человек, невозможны ни настоящее равенство, ни подлинная свобода.

Так что, дело тут было не только в Соединенных Штатах Америки.

Социальная почва потрескивала и дымилась уже давно.

Огонь прорывался то здесь, то там.

Причем было понятно, что это только начало.

Прямое действие

1

Что двигало людьми разных стран, в том числе из мирной и благополучной Европы, людьми разных рас, национальностей, конфессий, мировоззрений, что заставляло их бросать все дела и лететь на другой континент – жить в скученности, в палатках, выходить на улицы чужих городов, нести транспаранты, конфликтовать с полицией, рискуя получить травму или тюремное заключение?

Вот именно это и двигало.

Не стремление к «социальной игре», как полагали многие аналитики, считавшие вслед за Хейзингой, что homo ludens, «играющий человек», стал главным действующим лицом современности. И не сброс избыточной пассионарности, как считали другие, объяснявшие это тем, что в обществе всегда имеется некоторое количество «генетических бунтарей», готовых протестовать против чего угодно.

Доля истины в таких рассуждениях, наверное, есть, и все же не это до обжигающей эманации поднимало температуру протестов.

Причины, как водится, были гораздо проще.

Достаточно было перелистать прессу, включить радио, телевизор, пробежаться по интернету, чтобы эмоции начали вскипать сами собой. Например, звезда латиноамериканской эстрады Рики Мартин обзавелся собственным островом в территориальных водах Бразилии. По сообщениям журналистов, покупка эта обошлась певцу почти в 8 миллионов долларов. Голливудский актер Николас Кейдж купил сразу два острова. Один стоил 2,6 миллиона долларов, второй – 3 миллиона. Несколько островов в южной части Багам приобрел также иллюзионист Дэвид Копперфилд. Собственные острова есть у Леонардо Ди Каприо, Джонни Деппа, Ленни Кравитца, Мэла Гибсона, Брук Шилдс и других. По данным журнала «Форбс», самый дорогой частный остров, выставленный на продажу, стоит 100 миллионов долларов. Или, например, художник Ричард Принс приобрел за 46 миллионов долларов собственный самолет, «Гольфстрим V», который относится к классу сверхдальних реактивных лайнеров повышенной комфортности. Пресса отмечает, что эта марка вообще считается любимой у знаменитостей шоу-бизнеса. Собственный самолет имеет и популярный рэп-исполнитель Шон «Пи Дидди» Комбс. По его словам, перелет из Нью-Йорка в Лос-Анджелес обходится ему в 200 тысяч долларов. А вот как решается здесь проблема жилья. Тот же Николас Кейдж имеет дома в Лос-Анджелесе, Род Айленде, на Багамах, а в дополнение – замок Мидфорд на западе Англии. Актер Брэд Питт, приехавший на съемки в Берлин, остановился с семьей на вилле площадью 2745 квадратных метров. В поместье, расположенном на озере Ванзее, имеется вертолетная площадка, лодочный причал, новейшая система безопасности. Опекать актера будут 14 телохранителей и несколько поваров. Аренда виллы составляет 30 000 евро в месяц. «Зеленый дом» Томми Уолша обошелся актеру в 360 000 долларов. Пентхауз писательницы Кэрол Вордерман стоил 5,75 миллионов долларов, пентхауз супермодели Жизель Бундхен – 10,8 миллионов, дом Шэрон Стоун в Лос-Анджелесе – 20,2 миллионов, пентхауз киноактрисы Скарлетт Йоханссон – 7,2 миллионов долларов.

И это только звезды кино и эстрады. Есть еще спортсмены, политики, финансисты, высокооплачиваемые чиновники, топ-менеджеры больших корпораций.

Сколько нужно работать среднему европейцу, чтобы приобрести себе остров? И сколько нужно работать жителю Третьего мира, чтобы по доходам сравняться с гражданином Европы? Вообще, что чувствует человек, живущий на 100–200 долларов в месяц, когда он слышит сообщение, растиражированное средствами массовой информации, в котором сказано, что некая американка заплатила 150 000 долларов, чтобы ей клонировали любимую собаку?

Обесценивается труд: работай – не работай, все равно столько денег не будет. Обесценивается жизнь: тот, у кого нет миллионов, считается неполноценным.

А ведь таких подавляющее большинство.

Странные черты проступили в реальности. После всех демократических заклинаний о свободе и равенстве, после торжества либеральных принципов, казалось бы утвердившихся навсегда, мир вновь начал приобретать отчетливо разделенный характер: новые социальные страты, новые «знать» и «чернь» стали такими же выразительными, как и в эпоху Средневековья.

И единственное отличие от давнего прошлого заключается в том, что если в течение европейских Средних веков принципом сословного выделения служила генеалогия: нищий дворянин, по крайней мере формально, всегда имел больше прав, чем богатый купец, то ныне доминирующим критерием являются деньги: все остальные качества человека отходят на задний план.

Можно жить в таком мире?

Нет, жить в таком мире нельзя!

Можно ли с этим смириться?

Нет, разум и сердце восстают против этой вопиющей несправедливости.

Мир должен быть устроен иначе.

Чем дальше мы продвигаемся в будущее, тем это становится более очевидным.

В общем, горючий материал накапливался много лет.

Видимо, масса его достигла, в конце концов, критической величины.

Реакция началась спонтанно.

И Россия, как это с ней бывало уже не раз, оказалась в данной ситуации слабым звеном.

2

Россия вообще удивительная страна. Бердяев не случайно писал о ее стремлении к антиномиям. Когда дым либеральных реформ наконец рассеялся, когда перестало трясти и появилась возможность оглянуться по сторонам, то неожиданно оказалось, что по уровню жизни основной массы граждан она находится на шестьдесят пятом месте в мире, где-то рядом с Македонией и Ливийской Арабской Джамахирией, и вместе с тем по количеству долларовых миллиардеров обгоняет многие передовые, развитые западные государства. Во всяком случае, согласно данным того же журнала «Форбс», из двадцати пяти самых богатых людей планеты – семеро россиян.

То есть, из принудительного советского равенства, которое, в общем-то справедливо, называли «равенством в нищете», Россия бросилась в другую крайность – в патологическое неравенство, значительно более вызывающее и уродливое, чем в мире капитализма.

Российские олигархи нисколько не отставали от западных. А кое в чем даже их успешно превосходили. Один из них, например, купил виллу в Западном Сассексе стоимостью 18 миллионов долларов, пентхауз в Кенсингтоне (еще 29 миллионов долларов), дом во Франции (15 миллионов), пятиэтажный особняк в испанской Белгравии (11 миллионов), шестиэтажный коттедж в Найтсбридже (18 миллионов), дом в Сан-Тропе (10 миллионов), наконец дачу недалеко от Москвы, за пустяки – всего 8 миллионов долларов. Кроме того он владел тремя яхтами: две по 70 и одна за 65 миллионов долларов, с бассейнами, турецкой баней, вертолетными площадками, собственной подводной лодкой, а его личный авиапарк состоял из двух «боингов»: 30 и 60 миллионов, и двух вертолетов по 35 миллионов долларов каждый.

Случилось, казалось бы, невозможное. Незаметно и как-то очень естественно образовался в России целый экономический сектор, направленный на обслуживание богатых и сверхбогатых людей. Обозначался он, как правило, ярлыком «элитный». Появились элитные квартиры, дома, поселки, специально выделенные, охраняемые, жестко отгороженные ото всего, элитные клиники и лицеи, где лечение, и образование стоило колоссальных денег, элитные магазины, элитные марки машин, элитные рейсы, элитные залы в аэропортах. Известный российский ученый назвал это vip-демократией. «Принципы феодального бытия, писал он, распространяются у нас со сказочной быстротой»…

В общем, возникли в России две разных вселенных, отделенные друг от друга практически непреодолимой стеной: мир богатых, где позволено все, и мир обычных людей, едва-едва удовлетворяющих самые насущные свои жизненные потребности. Возникли две разных нации, два разных народа, две разных социальных культуры, разрыв между которыми стремительно нарастал.

Ситуация осложнялась еще и тем, что российские нувориши, сознательно или случайно, возрождали худшие черты средневековых элит. Если в советское время партийно-хозяйственная номенклатура, тоже обладавшая немалыми привилегиями, все-таки старалась не слишком демонстрировать их, придерживаясь, по крайней мере в теории, принципа «все люди равны», то теперь подчеркивание своего социального превосходства стало обыденной нормой. Никогда еще богатство не демонстрировалось так нагло и вызывающе. Оно бросалось в глаза ежедневно, ежечасно, ежеминутно, ежесекундно. Средневековые феодалы кичились замками, роскошью доспехов, украшений, одежд, пышностью празднеств, количеством подобострастной дворни. Новые хозяева жизни строили себе особняки, копирующие эти замки, окружали себя охраной, прислугой, исполнявшей любые их прихоти, устраивали зрелищные вечеринки, обходившиеся во столько, сколько простой россиянин не мог бы заработать за десять лет.

Это был пир во время чумы. Ликование диких готов на развалинах древней цивилизации. Разграбление павшего царства, обращение его жителей в бесправных и безмолвных рабов.

Конечно, такое положение не могло сохраняться до бесконечности. Как бы ни были россияне довольны спокойствием и достатком последних нескольких лет, как бы ни были они умиротворены теми крошками, которые попадали к ним с властного пиршественного стола, но превращаться в рабов они, естественно, не желали.

Не для этого вытерпели они мучительную какофонию перестройки.

Не для этого сокрушили могущественную советскую власть.

Гроздья гнева вызревали медленно, но неумолимо.

Раскаленная магма должна была разломить где-то корку земли.

И произошло это по давней российской традиции в Санкт-Петербурге.

3

Здесь, вероятно, следует кое-что объяснить. Санкт-Петербург не похож ни на один из других городов. Он и основан был вовсе не для того, чтобы овеществлять собою обычную жизнь, а – как парадиз, как рай на земле, как государственная мечта. По метафизическому статусу своему этот город ближе к небу, а не к земле. И если говорить о «гении места», в котором, как полагают, воплощена созидающая душа, то гений Петербурга – это гений символа, а не скучных земных подробностей, гений великих деяний, а не мелких, суетных дел, гений вечности, а не конкретного времени. Будучи от рождения несколько приподнят над миром, Петербург утверждает приоритет «всегда» над «сейчас», бытия над бытом, закономерного над случайным. Идея здесь величественнее человека, смысл – больше, чем жизнь, эстетика выше пользы. Петербург в отличие от большинства «естественных городов» стремится не к благополучию, а к идеалу. Он отвергает «жизненный прагматизм», который отягощает и уродует человека. Известен чисто петербургский феномен: быть богатым – это не слишком прилично. Богатство – это не достижение, это болезнь, и демонстрировать ее окружающим – значит расписываться в мещанстве. Совершенно особые люди населяют Санкт-Петербург: фантазеры, мечтатели, фанатики, интеллектуалы, люди, склонные жить в иллюзиях, среди грез, склонные стремиться к тому, чего в этом мире достичь нельзя.

Можно поэтому представить себе их потрясение, когда началась трансформация Петербурга, вызванная наплывом сюда больших денег. С ужасом, от которого немеет язык, наблюдали ошеломленные и растерянные петербуржцы, как на Сенной площади, описанной еще Достоевским, сносится целый микрорайон старых двухэтажных домов, выстроенных, между прочим, еще в восемнадцатом веке, а вместо них воздвигается громадный стекло-металлический монстр, непотребными своими размерами придавливающий все вокруг. Или как рядом с Исаакиевским собором, разрушая величественный ансамбль, который создавал Монферран, вырастает некий стеклянный пузырь, абсолютно здесь неуместный и потому сразу же бросающийся в глаза. Или как подвергается искажению даже панорама Невы: прямо в центре всемирно известного красивейшего исторического ландшафта, кстати, запечатленного на сотнях картин и гравюр, теперь торчит жилой комплекс «Монблан», скопище элитных квартир, совершенно не соответствующий петербургской стилистике.

Однако самым чудовищным архитектурным проектом, повергшим в отчаяние буквально весь Петербург, явилось амбициозное намерение концерна «Газпром» возвести башню для своего офиса высотой аж в 400 метров.

Напомним, что особенностью Петербурга является горизонтальный пейзаж с редкими вертикальными доминантами в виде Петропавловской крепости, Исаакиевского собора, Адмиралтейской иглы. Было понятно, что новая высотная чебурда этот необыкновенный пейзаж полностью уничтожит. Исторические доминанты станут просто игрушечными. Петербург утратит свою уникальность, выделяющую его среди других городов. На такое не отваживались даже в советское время. При строительстве, скажем, гостиницы «Ленинград» тоже первоначально предполагалось нагромоздить немыслимое количество этажей, но после протестов общественности высота шлакобетонной коробки была резко уменьшена.

А тут – никаких сомнений.

Дремучее купеческое самодовольство, желающее видеть город у своих ног.

При чем тут уникальная архитектура?

При чем тут мнение горожан?

За все плачу…

И, конечно, уже полный кошмар, для которого в русском языке просто недостаточно слов, творился с «фоновой», рядовой, застройкой Санкт-Петербурга. После первых осторожных шагов с ней перестали церемониться вообще. Схема здесь была отработана идеально: здание, которое приглянулось инвестору, совершенно официально переводилось в разряд «аварийных», тут же выносилось решение о непригодности его для жилья, жильцы в срочном порядке переселялись куда-нибудь в новостройки, затем дом сносился, быстро, пока никто опомниться не успел, и на месте его – в пышно-купеческом стиле – возникал банк, офис или торговый центр. Это напоминало известный процесс «огораживания», протекавший в Англии более двухсот лет назад, когда крестьян сгоняли с земли, чтобы увеличить господский домен.

Тут, разумеется, проявило себя еще и фатальное умопомрачение власти. В свое время королева Мария-Антуанетта, видя в Париже толпы голодных, которые требовали хлеба, удивленно спросила: «А почему они не едят пирожные?». Как известно, дело для нее закончилось гильотиной. С тех пор прошло более двухсот лет. Революции, уничтожавшие правящее сословие, прокатились по множеству стран. За примерами не надо ходить далеко. Чего стоила одна лишь Октябрьская революция, развернувшая против состоятельных классов беспощадный террор. И вместе с тем складывалось ощущение, что российские властвующие элиты, упоенные все возрастающим блеском своих богатств, как Бурбоны во Франции после реставрации монархии, «ничего не поняли и ничему не научились».

Несмотря на грозные уроки истории, они не усвоили главный материал.

Нельзя жить так, словно на дворе все еще XVII век.

Нельзя разбрасывать вокруг зажженные спички и легкомысленно полагать, что не начнется пожар.

С демонами, поднявшимися из бездны, не совладать.

Классовая ненависть – это не выдумки большевиков.

Это – реальность, это – раскаленная лава, пробивающаяся сквозь все.

4

События в Петербурге первоначально не казались сколько-нибудь значительными. Они безнадежно меркли на фоне тех пертурбаций, которыми был охвачен глобальный мир. И только позже, когда огонь распространился уже по всей стране, когда поплыл едкий дым и завертелась головокружительная карусель, стало ясно, что зародилось все именно здесь.

Началось, как это обычно случается, с пустяков. В одном из районов города решили произвести очередную уплотнительную застройку. Надо, видимо, пояснить, что означает данный специфический термин. Уплотнительная застройка – это когда внутри городского квартала по разрешению правительства города уничтожается сад или сквер и на освободившейся территории возводится новый многоэтажный дом.

Конечно, жителей, квартала это вовсе не радует. Они теряют место, где можно хоть как-то было отдыхать в выходные дни, сидеть на скамейках, прогуливаться, играть с детьми. К тому же уничтожается множество деревьев, кустарников, клумб, а новый дом, как правило, заслоняет свет в десятках, если не сотнях квартир.

Протестовать, тем не менее, бесполезно: тут же появляются документы, где сказано, что все санитарные нормы строго соблюдены, строительство осуществляется исключительно в законном порядке – приезжает милиция и силой обеспечивает начало работ.

Новый дом, разумеется, можно было бы возвести и на другой территории: несколько в стороне, так чтобы он никому не мешал, но тогда бы пришлось тянуть к нему новые коммуникации, рыть траншеи, прокладывать трубы, кабели, провода, а это, естественно, удорожает строительство и, соответственно, уменьшает прибыль застройщика на определенный процент.

Любая компания старается этого избежать.

Прибыль – это святое.

Ничего выше прибыли нет.

А то, что ухудшится жизнь тысяч людей, – наплевать.

В конце концов, кто в этих домах живет: лузеры, социальный отстой, биомасса, способная лишь жрать, гадить и размножаться, тот, кто не сумел вырвать себе из жизни вкусный кусок, и теперь копошится, как насекомое, среди грязи и нищеты.

На них можно просто махнуть рукой.

Однако в этот раз налаженный механизм дал осечку.

Когда зарычали бульдозеры, срезая кустарники и цветы, когда заворочался кран, выставляя вокруг будущей стройплощадки бетонное ограждение, когда полетели искры от сварщиков, прихватывающих это ограждение на скобу, то из ближайших домов начали подтягиваться к строительству группы людей. Сначала их были десятки, потом – несколько сот. Некоторые медийные издания утверждали впоследствие, что собралось около тысячи человек. Снимки, выложенные в интернете, этот факт вроде бы подтверждают. Подъехали, как водится, наряды милиции. Выставили посты. Обстановка медленно накалялась. Около семи вечера, когда было еще совсем светло, митингующие, устав от бесплодных переговоров, пошли на штурм. С десяток мужчин, притащив откуда-то длинный бетонный брус, как средневековым тараном, ударили им в створки ворот. Петли с замком слетели. Под ликующие крики «ура-а-а!…» толпа хлынула внутрь. Милиция отреагировать не успела. Сотрудники, частного охранного предприятия, нанятые строительной фирмой, были оттеснены. Люди мгновенно распространились по всей площадке: были поставлены две палатки, зажжен костер. Избранный тут же гражданский комитет из десяти человек постановил, что будет дежурить всю ночь.

Впрочем, пока это не выходило за обычные рамки. Таких случаев лишь в одном Петербурге было не счесть, а уж по всей стране, просевшей в дикий капитализм, они проступали, наверное, как тифозная сыпь. И митинги уже собирались, и стройплощадки захватывали, и пытались блокировать к ним подъездные пути. В общем, ничего такого, чтобы – из ряда вон. И способ разрешения подобных конфликтов тоже был хорошо известен. На следующее утро, когда большинство жителей микрорайона, уехало на работу, сотрудники охранного предприятия, к которым подвезли подкрепление примерно из двадцати человек, вежливо, но непреклонно вытеснили гражданский комитет за ограду, ворота снова были повешены, существенно укреплены, а поверх самого ограждения пущена колючая проволока – проникнуть внутрь без специального оборудования теперь было нельзя. Милиция, видимо, получила соответствующие указания: группа женщин, пытавшаяся не пустить на площадку второй строительный кран, тоже была с проезжей части вежливо оттеснена. Милиционеры дали понять: их дело маленькое, они выполняют приказ.

Тем бы, наверное, история и завершилась.

Как завершалась, повторяю, уже не раз – и в Петербурге, и во многих других городах.

Однако тут действительно что-то засбоило.

Быть может, петербуржцы вспомнили о традициях, которые культивировала еще советская власть.

Все-таки Петербург – город трех революций.

И потрясли они не только Россию, но в прямом смысле слова – весь мир.

А быть может, дело обстояло иначе.

Есть предел, который никакая власть не может переступать.

Дальше – взрыв.

Дальше – извержение протестных страстей.

Историки, вероятно, еще будут спорить о хронике этих дней: выяснять детали, уточнять последовательность событий.

На мой взгляд, это не имеет значения.

Гораздо важнее то, что ночью на стройплощадке раздалось несколько негромких хлопков, и затем ярко-огненные языки охватили бульдозер и оба крана. Пресс-служба милиции на другой день заявила, что «хулиганствующие элементы использовали бутылки с зажигательной смесью: «коктейль Молотова», известный еще со времен Великой отечественной войны».

Телевидение, видимо, было предупреждено: в интернете появились эффектные ролики, явно снятые мониторами, а не на сотовый телефон.

Их видела вся страна.

Вся страна восприняла это как революционный призыв.

И тогда – началось.

Следующей ночью вспыхнули еще три стройплощадки в Санкт-Петербурге, именно те, которые можно было квалифицировать как уплотнительную застройку, одновременно – четыре стройплощадки в Москве, две – в Саратове, три – в Ярославле, опять четыре – в Перми…

Выяснилось, что «коктейль Молотова» здесь не причем. Неутомимая народная мысль уже продвинулась далеко вперед. Интернет-блоги были забиты описаниями рецептов, как такое устройство можно изготовить в домашних условиях. Объяснялось все это очень подробно: берется бутылка из-под сока или из-под молока, бензином заполняется на две трети, чтобы оставалось над жидкостью для взрыва пространство паров, в горлышко втискивается петарда китайского производства, запал ее подрезается, так чтобы горел он не более трех-четырех секунд. Собственно, вот и все. Правда, бутылку лучше брать с узким горлышком, и не стеклянную, а пластиковую – тогда взрыв не поранит людей. И проводить акцию лучше не ночью, а днем – проще исчезнуть, сесть в транспорт, затеряться в толпе…

С этим ничего нельзя было сделать. Блоггеры не призывали ни к каким действиям, за которые их можно было бы привлечь к суду, не выдвигали ни антигосударственных лозунгов, ни экстремистских идей. Они просто обсуждали тему, вызвавшую у них интерес. И хотя Генеральная прокуратура России заявила, что в ближайшее время будет проведено всестороннее и тщательное расследование и что мера ответственности каждого за разжигание социальной розни будет определена, всем было ясно, что это не более чем сотрясение воздуха: нельзя привлечь к ответственности десятки тысяч людей, да и как привлекать, если подавляющее большинство их скрыто под псевдонимами.

Между тем, вспыхивала уже не только, уплотнительная застройка, вспыхивали банки и офисы, вызвавшие чем-то неудовольствие горожан, горели дорогие автомобили, пылали коттеджи чиновников, выстроенные на так называемой «отчужденной земле».

В Новосибирске сгорел ненавистный жителям элитный отель, в Петербурге, аналогично, пострадал и закрылся тот самый, что на Сенной площади, уродливый стекло-бетонный монстр, в Москве загоралось что-либо буквально каждые полчаса, а знаменитый поселок элиты на Рублевском шоссе теперь страшновато ощеривался гнилозубьем многочисленных пепелищ.

Милиция пребывала в растерянности. Нельзя было приставить охрану к каждому дому, к каждому автомобилю, к каждому особняку. Пресса, в том числе электронная, ежедневно с каким-то восторгом вывешивала расцвеченную «карту ненависти»: любой мог видеть, как она, будто нарождающаяся галактика, зажигается россыпями новых огней.

Сперва их были десятки, потом – сотни, затем – многие тысячи.

«Россия пробуждается! – восклицал в своей газете известный патриотический публицист.

В тот же день и у него сгорел особняк.

Исчезали охранники, прохаживавшиеся у элитных домов; закрывались, разумеется по чисто «техническим обстоятельствам», дорогие бутики и рестораны; будто щелоком, вымыло с телеэкранов множество щекастых физиономий: засветиться в каком-нибудь роскошном ток-шоу означало вызвать огонь на себя.

Наконец, выступил со специальным обращением президент и, заметно волнуясь (как когда-то его американский коллега), в осторожной речи, которая длилась целых двадцать минут, призвал россиян к сдержанности и благоразумию.

Речь эта транслировалась по всем основным каналам.

Был создан ролик, выложены обширные комментарии в блог.

Эффект, тем не менее, оказался равным нулю.

Ни благоразумия, ни сдержанности у россиян уже не было.

Было нечто иное – властно утверждавшее себя в новой реальности.

Новое небо

1

Вспомним о том, что говорилось в начале.

Я не историк, не философ, не аналитик, умеющий осмысливать меняющееся бытие. Никакого исследовательского значения мои «хроники» не имеют. Они не устанавливают сногсшибательных фактов, доселе скрытых от глаз, не выявляют закономерностей, по которым можно было бы сделать перспективный прогноз, не предлагают концепций, объясняющих то, что с точки зрения ординарного наблюдателя происходило как бы само собой.

Вряд ли они добавят хоть что-нибудь ко множеству публикаций, появляющихся сейчас одна за другой.

И все же, как представляется мне, заметки эти имеют определенный смысл. Что-то, чему названия нет, требует, чтобы увиденное и услышанное было запечатлено.

Дело здесь, вероятно, не только в концепциях и прогнозах.

Дело не в новых фактах и не в сногсшибательных объяснениях их.

Дело, вероятно, в тех ощущениях, которое никакими фактами не передать.

В том необыкновенном воздухе, который все это время, казалось, слегка обжигал гортань, в том сиянии атмосферы, от которого винными пузырьками шуршала и закипала кровь, в тех необыкновенных вибрациях, которые испускал, наверное, каждый атом вселенной.

Многие журналисты пишут сейчас, что преобладающим настроением, воцарившимся в мире, был страх.

Это не так.

Страх, разумеется, был, глупо отрицать очевидное. Мы все помним жутковатые фантастические картины тех дней: безжизненный «марсианский» ландшафт пригородов Лос-Анджелеса, громадные палаточные лагеря, где жизнь поддерживалась лишь редкими гуманитарными транспортами ООН, моторизованные банды «ангелов» и «волков», бесчинствующие на дорогах, военно-сельскохозяйственные анклавы, ощетинившиеся дзотами, надолбами и радарами. Мы видели километры ржавеющих автомобилей, скелеты громадных универсамов, из которых в минуты паники выгребли все, пустынную, словно голливудские декорации, Силиконовую долину, городки Среднего Запада, лихорадочно превращающиеся в средневековые феодальные укрепления.

Одного этого было достаточно.

Страх, что чума техногенного апокалипсиса распространится и по другим континентам, конечно, был очень велик.

Дул страшный ветер, взметая копоть и гарь.

Подрагивала кровля небес.

Эхо американской трагедии гудело в умах и сердцах.

И все-таки главным, на мой взгляд, было не это.

На краю бездны, внезапно разверзшейся перед нами, на смертельной черте, за которой могло прерваться само существование человечества, ощущалась какая-то неслыханная свобода.

Рушились последние бастионы.

Безвозвратно сползали в прошлое реликты старого бытия.

Мир необратимо преображался.

Он становился совершенно иным – как бабочка, вылезающая из кокона.

В пыли чудовищной катастрофы рождалось будущее.

Новое небо уже брезжило синевой над затененными горизонтами…

2

Я живу в новостройках на северо-востоке Санкт-Петербурга. Из моего окна, обращенного к югу, виден столб дыма, переливающийся мрачными торфяными клубами. Это горит «кукуруза», как петербуржцы прозвали офис «Газпрома», который, несмотря ни на какие протесты, начали возводить в прошлом году.

«Кукуруза» горит уже второй раз. Первое возгорание, случившееся неделю назад, погасили, нагнав множество техники, сравнительно быстро. Как сообщалось в прессе, здание практически не пострадало. Однако теперь, судя по мощи дымового столба, от строения, вымахавшего почти на сто метров, вряд ли что-то останется.

А если даже останется, то загорится и в третий раз. И в четвертый, и в пятый – столько, сколько потребуется.

«Кукурузы» в Петербурге не будет!..

Впрочем, это мелочь по сравнению с другими событиями. Новостные каналы захлебываются от поступающей информации. Продолжается «Каштановая революция» на Украине – многотысячная толпа, собравшаяся в центре Киева, непрерывно скандирует: «Вместе с Россией!»… Главное требование – референдум об объединении двух государств: хватит вражды, хватит политических дрязг, народ, разделенный в порыве амбициозных страстей, хочет вновь быть единым. И такие же митинги, ничуть не меньшие по масштабам, полыхают сейчас в центральных, южных, восточных регионах страны…

Третьи сутки в осаде парламент Молдавии. Ночной штурм отбит, но происходит, по-видимому, новая концентрация сил. Временное правительство, занявшее вчера городской театр, заявляет, что блокада не будет снята, пока нынешняя власть не уйдет…

В осаде также парламент Латвии. Русскоязычное население, коего в Риге, столице страны, подавляющее большинство, перегородило баррикадами и нагромождениями машин все основные подъезды. Лозунги: «Нет геноциду!», «Всем жителям Латвии – одинаковые права!»… Два дня назад «горячие латышские парни», в основном добровольцы, из военизированных отрядов «стражей земли», попытались силой восстановить порядок: имеются жертвы, пожар, вспыхнувший в здании мэрии, не удалось погасить до сих пор…

Военный переворот в Грузии. Президент арестован, вся власть перешла в руки «Комитета национальных сил». В Тбилиси идут бои. О выходе из состава страны заявили Аджария, Мингрелия, Имеретия…

Колоссальная демонстрация в Эр-Рияде… Демонстрации в Париже… Стокгольме… Берлине… Амстердаме… Рейкьявике… Требования выдвигаются самые разные, но понятно одно: жить так, как раньше, никто не хочет.

Россия, как всегда – в авангарде. «Гражданские комитеты», новая муниципальная власть, создаваемая прямо на митингующих площадях, образована уже в двадцати восьми городах. Вчера сдались мэрии Саратова, Нижнего Новгорода, Красноярска… Сегодня с утра – Мурманска, Владивостока, Архангельска, Воркуты… Продолжается грандиозный митинг в Москве. Телевидение показывает Красную площадь, во всю ширь заполненную неисчислимой толпой. По подсчетам прессы, собралось от десяти до пятнадцати тысяч людей. Лозунг один – «Уйдите!», и он начертан на множестве транспарантов, плакатов, знамен. Пусть уйдут правительство, президент, депутаты парламента, главы госкорпораций, руководство милиции, высшие чиновники министерств. Вся власть – Гражданскому комитету Москвы, который проведет новые выборы.

Это уже не восстание масс, о чем писал некогда испанский философ. Это нечто совершенно иное, чему пока еще названия нет. Может быть, «гражданская демократия», может быть, «народная власть», аналогичная бывшей когда-то в России «власти советов». Тогда эта гражданская власть была подмята большевиками, превратилась в фикцию, в фарс, в драпировку коммунистического произвола. Теперь она парадоксальным образом возрождается и на новом витке истории становится символом перемен.

Возможно, это и есть будущее.

Новая, неизведанная земля.

Новое небо.

Контуры нового бытия.

То, что неумолимо проступает сейчас сквозь распадающуюся реальность.

3

У меня в электронной почте сразу пять сообщений. Сегодня в семнадцать часов состоится очередной митинг на Знаменской площади. Оттуда колонна проследует по проспекту до Смольного, и там, где жива еще память о сокрушительной революции, потребует отставки губернатора и городского правительства.

Так было вчера и позавчера.

Так будет сегодня, завтра и послезавтра.

На спад эта волна не пойдет.

Будущее наступит – несмотря на все нагромождения прошлого.

Пали монархии, казавшиеся вечными и нетленными.

Пали диктатуры, провозглашавшие свою тысячелетнюю власть.

Падет и эта – последняя – тирания элит.

Мир не погибнет.

Просто он станет иным.

Над нами больше не будет господ.

Мы вернем себе утраченную свободу…

Content

Андрей Столяров
Звезды и полосы
(Хроника ожиданий)

Необходимые пояснения

День гнева

Танцует «Огненный Джек»?

Смерть американцам!

Великий желтый дракон

Это – свобода!.

Земля обетованная

Как вымерли динозавры

Россия во мгле

Прямое действие

Новое небо