Кэтрин Мэнсфилд

Маринованный огурец

И потом, через 6 лет, она снова увидела его. Он сидел за одним из бамбуковых столиков, украшенном японской вазой с бумажными нарциссами в ней. Перед ним стояло большое блюдо с фруктами, и очень осторожно, в своей всегдашней манере, которую она сразу же узнала, он чистил апельсин.

Он, должно быть, почувствовал весь ее ужас узнавания, так как поднял глаза и встретил ее взгляд. Он ее не узнал! Она улыбнулась; он нахмурился. Она подошла к нему. Он на мгновение закрыл глаза, но когда он их открыл, его лицо просветлело, как будто он нашел свою возлюбленную в темной комнате. Он отложил апельсин и отставил чуть — чуть стул, и она вынула свою маленькую теплую руку из муфты и подала ему.

— Вера! — он воскликнул. — Как неожиданно! Действительно, на мгновение я не узнал тебя. Присядешь? Ты уже пообедала? Не хочешь ли кофе?

Она колебалась, но, конечно, она хотела.

— Да, я бы хотела выпить кофе, — и она села напротив него.

— Ты изменилась. Ты очень сильно изменилась. — он сказал, смотря на нее этим нежным, светлым взглядом. — Ты так хорошо выглядишь. Я никогда не видел тебя такой красивой.

— Правда? — она подняла вуаль и расстегнула верхнюю пуговицу на шубе. — Я себя не очень хорошо чувствую. Ты же знаешь, я не переношу эту погоду.

— Ах, да. Ты же не любишь холод.

— Ненавижу его, — она вздогнула. — И хуже всего то, что чем старше становишься….

Он прервал ее: «Извини» — и постучал по столу, подзывая официантку. «Пожалуйста, принесите кофе и сливки». И ей:

— Ты уверена, что ничего не будешь есть? Может быть, фрукты? Фрукты здесь очень хороши.

— Нет, спасибо, ничего не надо.

— Заметано, — и улыбаяся сишком широко, он снова взял апельсин. — Ты говорила — чем старше становишься, тем….

— Тем холоднее! — она рассмеялась. Но она думала, как хорошо помнила эту его уловку — привычку перебивать ее — и как это раздражало ее 6 лет назад. Она словно чувствовала, будто он довольно неожиданно, в середине ее разговора, закрывал ее рот рукой, отворачивался, думая о чем‑то совершенно постороннем, а потом убирал руку и с той же слишком широкой улыбкой снова обращал на нее внимание….Теперь мы готовы. Заметано.

— Холоднее! — он повторил ее слова, тоже смеяся. — Ах, ты говоришь до сих пор те же самые вещи. И есть еще одна твоя черта, которая совсем не изменилась, — твой красивый голос, твоя прекрасная манера говорить, — теперь он был очень серьезен, он наклонился к ней, и она почувствовала теплый, резкий запах апельсина. — Стоит тебе сказать одно слово, и я узнаю твой голос среди всех других голосов. Я всегда недоумевал, что же делает твой голос таким….запоминающимся. Ты помнишь наш первый совместный полдень в Кью Гарденс? Ты была так удивлена тем, что я не знал названий цветов. Я и сейчас такой же невежда, несмотря на все твои объяснения. Но всегда в ясную и теплую погоду я вижу будто цветные блики…это очень странно….я слышу твой голос, повторяющий: «Герань, ноготки, вербена». И я чувствую, что только эти три слова уцелели от какого‑то забытого, божественного языка…Ты помнишь этот полдень?

— О, да, очень хорошо. — Она сделала очень глубокий, долгий вздох, будто бумажные нарциссы пахли слишком сладко, чтобы можно было бы переносить их запах. К тому же, все, что у нее осталось в памяти от того обеда, — это абсурдная сцена за кофейным столиком. Большое количество людей, пьющих чай в китайском домике, и его, сошедшего с ума из‑за ос, — его, прогонявшего их, махающего на них своей соломенной шляпой, слишко серьезного и яростного сверх всяких приличий. Какими довольными были хихикающие посетители кафе! И как она страдала.

Но теперь, по мере того как он говорил, ее воспоминание исчезало. Его впечатление было правдивее. Все‑таки это был восхитительный день, полный герани и ноготков, и вербены, и — теплого солнечного света. Она мысленно проговорила последние два слова так, будто пела их.

В этой теплоте всплыло в памяти и другое воспоминание. Она увидела себя, сидящей на лужайке. Он лежал рядом и неожиданно, после долгого молчания, он пододвинулся к ней и положил свою голову ей на колени.

— Я хотел бы, — сказал он громким, дрожащим голосом, — я хотел бы принять яд и умереть — прямо здесь!

В этот момент маленькая девочка в белом платье, державшая длинную лилию, с которой капала вода, выбежала из‑за кустов, посмотрела на них и убежала. Но он не видел ее. Вера наклонилась к нему:

— Ах, зачем ты так говоришь? Я бы так не могла сказать.

Но он издал звук, похожий на стон, и взяв ее руку, прижал к своей щеке.

— Потому что я буду любить тебя еще сильнее, гораздо более сильнее. И я буду так жестоко страдать, Вера, потому что ты никогда — никогда не будешь любить меня.

Сейчас он действительно лучше выглядел, чем раньше. Он растерял всю свою мечтательную задумчивость и нерешительность. Теперь он казался мужчиной, который нашел свое место в жизни, и сознание этого наполняло его уверенностью и верой в себя, что было, по крайней мере, впечатляюще. Он, должно быть, много нажил денег. Его ожеждойможно было восхищаться, и он сейчас вытаскивал из своей сумки русскую сигареточницу.

— Хочешь закурить?

— Да, — она поколебалась над сигаретами. — Они же так хорошо выглядят.

— Я тоже так думаю. Маленький человечек с улицы Св. Джеймса сделал их специально для меня. Я не очень сильно курю. В этом я не похож на тебя….но когда курю, это должны быть вкусные, очень свежие сигареты. Курение — не моя привычка; это роскошь — как парфюмерия. Ты также обожаешь парфюмерию? Ах, когда я был в России…….

Она перебила:

— Ты действительно был в России?

— О, да. Я провел там около года. Ты не забыла, как мы любили говорить о поездке туда?

— Нет, я не забыла.

Он издал странный полусмешок и откинулся на спинку стула.

— Разве это не забавно? Я и правда совершил все те путешествия, которые мы планировали. Да, я побывал во всех этих местах, о которых мы толковали, и оставался в них достаточно долго для того, чтобы, как ты говорила, «проникнуться их духом». К тому же я провел три последних года моей жизни в путешествиях. Испания, Корсика, Сибирь, Россия, Египет. Осталось посетить только Китай, и я собираюсь туда поехать, как только кончиться война.

Пока он говорил так вдохновенно, стуча концом сигареты о пепельницу, она почувствовала, как странный зверь, который дремал так долго в ее груди, потянулся, зевнул, насторожил уши и внезапно вскочил на ноги и устремил свой жаждущий, голодный взгляд на эти далекие страны. Но все, что она смогла сказать, было: «Как я завидую тебе».

Он принял такой ответ. — Это было, — он сказал, — просто великолепно, особенно Россия. Россия оправдала все наши ожидания и более того. Я даже провел несколько дней в лодке на реке Волге. Ты помнишь ту песню лодочника, которую ты любила играть?

— Да, — песня начала играть в ее голове, пока она говорила.

— Ты еще играешь?

— Нет, у меня нет пианино.

Он очень удивился этому. — Но что стало с твоим красивым пианино?

Она состроила гримасу. — Продано. Уже давно.

— Но тебе же так нравилась музыка, — он недоумевал.

— У меня сейчас нет времени на это, — сказала она.

Он оставил расспросы. — Эта жизнь на реке, — он продолжил рассказ, — это что‑то особенное. После дня или двух такой жизни невозможно представить, что можно жить иначе. И не обязательно знать язык — жизнь в лодке создает близкую связь между тобой и людьми, которые более чем необходимы. Ты ешь с ними, проводишь день с ними, и по вечерам это бесконечное пение.

Она вздрогнула, слыша, как пенся лодочника зазвучала громко и трагично, и видя мысленно лодку, плывующую по темнеющей реке с грустными деревьями по обеим ее сторонам…. — Да, мне бы это понравилось, — сказала она, поглаживая свою муфту.

— Тебе бы понравилось жизнь в России, — он нежно сказал. — Она такая непосредственная, такая испульсивная, свободная от каких‑либо вопросов. И крестьяне такие дружелюбные. Они так человечны…да, это правильное слово. Даже человек, который правит повозкой, — даже он принимает участие в происходящем. Я помню один вечер, было двое моих друзей и жена одного из них, мы поехали на пикник на Черное море. Мы взяли ужин и шампанское и ели и пили на траве. И когда мы ели, подошел извозчик. «Возьмите маринованный огурец», — сказал он. Он хотел поделиться с нами. Это казалось таким логичным, таким….ты понимаешь, что я имею в виду?

И ей казалось, что она сидит на траве около загадочного Черного моря, черного как бархат, накатывающегося на берег тихими, бархатными волнами. Она увидела экипаж, стоящий в стороне от дороги, и маленькую группку людей на траве, их лица и руки, белые в лунном свете. Она видела бледное платье женщины, раскинувшееся по траве, и ее лежащий в стороне сложенный зонтик, похожий на большой перламутровый крючок для вязания. Чуть вдалеке от них, с завтраком на салфетке на коленях, сидел извозчик. «Возьмите маринованный огурец», — сказал он, и хотя она точно не была уверена, что такое маринованный огурец, она увидела зеленоватый стакан с видным в нем красным перцем, похожим на клюв попугая. Она втянула в себя щеки; маринованный огурец был слишком кислый….

— Да, я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, — она сказала.

Во время последовавшей паузы они глядели друг на друга. Раньше, когда они смотрели так друг на друга, они чувствовали полное понимание души друг друга, были готовы обняться и броситься в одно и то же море, готовые утонуть как несчастные любовники. Но теперь — удивительно дело — это был он, кто первый нарушил эту идиллию. Он, кто сказал:

— Ты такой замечательный слушатель. Когда ты глядишь вот так внимательно на меня, я чувствую, что я мог бы рассказать тебе то, чего не дерзнул бы поведать ни одному живому существу.

— Была ли в его голосе насмешка или это только была игра ее воображения? Она не была уверена.

— До того как встретил тебя, — он сказал, — я никому не рассказывал о себе. Как хорошо я помню один вечер, когда я принес тебе маленькую рождественскую елку и начал рассказывать о своем детстве. Как я чувствовал себя таким несчастным, что сбежал из дома и жил, не найденный, два дня под телегой в нашем дворе. И ты слушала, и твои глаза светились, и я чувствовал, что ты даже рождественскую елку заставила слушать, совсем как в сказке.

Но от того вечера в ее памяти осталась только маленькая баночка икры. Она стоила 7 шиллингов и 6 пенсов. Он не мог этого понять. Только подумайте — такая маленькая баночка — и стоит 7 шиллингов и 6 пенсов. Когда она ела, он смотрел на нее, восхищенный и пораженный.

— Нет, правда, это проедание денег. Ты не могла заплатить за такую маленькую баночку 7 шиллингов. Только подумай о прибыли, которую они получают… — и он пустился в очень сложные вычисления… Но теперь — прощай, икра. Рождественская елка на столе, и маленький мальчик спит под телегой, положив голову на дворовую собаку.

— Собаку звали Босун, — умиленно сказала она.

Но он не следил за ходом ее мыслей. — Какая собака? У тебя была собака? Я совсем не помню собаки.

— Нет, нет, я имею в виду дворовую собаку, которая была, когда ты был маленьким мальчиком. — Он рассмеялся и щелкнул замком сигаретницы.

— Была ли? Ты знаешь, я это забыл. Это кажется таким далеким. Я не могу поверить, что прошло всего 6 лет. После того как я узнал тебя сегодня, я сделал такое усилие….мне надо было сделать такое усилие, чтобы вернуться в то время. Я был тогда совсем ребенком. — Он постучал по столу. — Я всегда думал, как, должно быть, я наскучил тебе тогда. И теперь я понимаю так ясно, почему ты написала мне так, как ты это сделала — хотя в свое время это письмо чуть не убило меня. Я недавно нашел его, и я не мог прекратить смеяться, читая его. Она такое умное…такое правдивое мое описание. — Он посмотрел на нее. — Ты же не уходишь?

Она застегнула пуговицу шубы и опустила вуаль.

— Я боюсь, я должна идти, — она сказала и выдавила из себя улыбку. Теперь она точно знала, что он насмехается над ней.

— О, нет, пожалуйста, — он умолял ее. — Останься еще хоть на минуту, — и он взял одну из ее перчаток и сжал ее так, будто хотел этим удержать Веру. — Я сейчас знаком с таким малым количеством людей, с которыми я мог бы поговорить, что я превратился в своего рода варвара, — он сказал. — Я чем‑то сделал тебе больно?

— Совсем нет, — солгала она. Но пока она смотрела, как он ласково — ласково перебирает ее перчатку, ее гнев действительно прошел, и, кроме того, он сейчас так походил на того, кем был 6 лет назад….

— Чего я хотел тогда, — сказал он мягко, — это быть чем‑то вроде ковра….превратиться в магический ковер для тебя, чтобы защитить тебя от острых камней и грязи, которую ты так ненавидела. Не могло быть более хорошего — и более эгоистичного желания. Все, чего я хотел в конце концов, — это превратиться в магический ковер и унести тебя в те далекие страны, о которых мы мечтали.

По мере того как он говорил, она все наклоняла голову назад, будто пила что‑то; странный зверь в ее груди начал мурлыкать.

— Я чувствую, что мы были одиноки, как никто другой в мире, — он продолжал, — и к тому же, возможно, что ты была единственным человеком, который был действительно живым. Рожденная вне своего времени, — он прошептал, гладя перчатку, — обреченная.

О, Господи! Что она наделала?! Как она смогла отказаться от такого счастья? Это единственный мужчина за всю ее жизнь, который бы понимал ее. Еще не поздно? Может быть, уже слишком поздно? ОНА была той перчаткой, которую он держал в руке….

— И потом тот факт, что у тебя не было друзей и ты не искала дружбы с людьми. Как хорошо я понимал это, так как сам был таким же. Все и сейчас также?

— Да, — она вздохнула. — Также. Я, как всегда, одна.

— И я, — он нежно рассмеялся, — такой же.

Внезапно быстрым движением он положил перчатку обратно, и его стул от движения скрпинул по полу. — Но то, что казалось мне таким загадочным, теперь очевидно для меня. И для тебя тоже… Просто дело в том, что мы были такими эгоистами, поглощенные только собой и сосредоточенные только на самих себе, что не могли приютить в своих сердцах любовь еще к кому‑то. Ты знаешь, — наивно и открыто воскликнул он, очень похожий на себя 6 лет назад, — я начал изучать психологию в России, и я обнаружил, что мы совсем не особенные. Это довольно известная форма….

Она уже ушла. Он сидел, ошеломленный и пораженный, не в состоянии ничего сказать… Затем он попросил у официантки счет.

— Но сливки не тронуты, — он сказал, — пожалуйста, не включайте их в счет.

Content

Кэтрин Мэнсфилд
Маринованный огурец