Амин Маалуф

Самарканд

Моему отцу посвящается

А теперь обрати свой взор на Самарканд! Разве он не царь городов? Гордый, вознесшийся над всеми остальными городами, держащий их судьбы в своих руках?

Эдгар Аллан По (1809–1849)

Я поведаю вам историю книги, которая лежит на дне Атлантического океана.

Возможно, развязка этой истории вам знакома, о ней тотчас возвестили газеты, а некоторое время спустя были написаны и книги. Когда в ночь с 14 на 15 апреля 1912 года ввиду берегов Ньюфаундленда затонул «Титаник», одной из самых невосполнимых потерь стал единственный в мире экземпляр рукописи «Рубайят» Омара Хайяма, персидского мудреца, поэта и астронома.

О самой катастрофе мне нечего добавить: уже подсчитано, скольких людей она лишила жизни, каков урон, понесенный владельцами компании. С тех пор минуло шесть лет. Меня занимает лишь судьба того полнокровного творения человеческого духа, воплощенного с помощью бумаги и чернил, чьим недостойным хранителем я являлся краткий миг. Ведь это я, Бенжамен О. Лесаж, вырвал его из цепких объятий его родной Азии. Ведь это в моем багаже попало оно на «Титаник». Ведь это мой надменный век положил конец его существованию, длившемуся не одно столетие.

С тех пор мир все больше обагряется кровью и погружается во тьму, а мне жизнь так больше ни разу и не улыбнулась. Я намеренно отстранился от себе подобных, чтобы слышать один голос памяти, лелеять одну простодушную надежду и созерцать одно видение: наступает завтра, и защищенная прочным золотым корпусом ларца, нетронутая тленом рукопись поднимается из мутных морских глубин, обогащенная еще одной страницей — подводной одиссеей. Пальцам снова дано открыть ее, перелистать, а плененным красотой очам проследить за ее необычайной судьбой, изложенной на полях и неотделимой от судьбы ее создателя с его первыми рифмами, первыми пьянительными успехами и страхами. А попутно и за историей секты ассасинов.

Взгляд задерживается на песочно-изумрудной миниатюре, под которой ни даты, ни подписи, только вот эти пылкие, а возможно, напротив, прозаически-холодные слова: Самарканд, прекраснейший из ликов, когда-либо обращенных Землей к Солнцу.

Книга первая.

Поэты и любовники

Кто, живя на земле, не грешил? Отвечай!

Ну а кто не грешил — разве жил? Отвечай!

Чем ты лучше меня, если мне в наказанье

Ты ответное зло совершил? Отвечай![1]

I

На исходе томительного и неспешного дня, покончив с дневными заботами, жители Самарканда, бывало, забредали в тупичок неподалеку от Перечного рынка, где меж двух питейные заведений можно было развлечься. Нет, не пригубить ударяющего в ноздри согдианского вина, а вдоволь потешиться над каким-нибудь бедолагой-пьянчугой: повалить несчастного наземь, в пыль, осыпать ругательствами, пригрозить ему адом, чей огонь до скончания веков будет напоминать ему о вине-искусителе.

После одного такого случая летом 1072 года и родилась на свет рукопись «Рубайят». Омару Хайяму было в ту пору двадцать четыре года, в Самарканд он пришел совсем недавно, По своей ли воле или воле провидения оказался он в тот вечер в харабате[2]? Как бы то ни было, бродить по незнакомому городу с широко открытыми глазами было для него сродни глотку хорошего вина. По Ревенной улице, прижав к груди яблоко, от кого-то улепетывал, так что пятки сверкали, мальчишка; на Суконном базаре в глубине чуть приподнятой над площадью лавки шла игра в нарды, — при свете масляной лампы бросали кости, кляли друг друга, задавленно усмехались; в аркаде Канатчиков у источника остановился путник, набрал ледяной воды в сложенные ковшиком ладони, наклонился над ними, вытянул губы, словно желая поцеловать в лоб спящего ребенка, и вобрал ими в себя благословенную влагу, после чего провел мокрыми руками по лицу, пробормотал слова признательности, подобрал с земли половинку пустого арбуза и поднес в ней воды своей скотинке. Мельчайший штришок умирающего дня подмечал глаз Хайяма.

На площади Торговцев копченостями к нему приблизилась женщина на сносях. Подняла чадру: ба, да ей едва исполнилось пятнадцать! Не проронив ни звука, не улыбнувшись своими по-детски припухлыми губами, взяла у него из рук горсть жареных миндальных орешков, только что купленных. Ничуть не удивился Омар, поскольку знал: по древнему самаркандскому поверью будущая мать может смело разделить с приглянувшимся ей незнакомцем его пищу, тогда ребенок будет так же хорош собой, строен и благороден лицом, как он.

Омар гордо грыз оставшиеся орешки, глядя ей вслед, пока его слуха не достиг вопль, заставивший его поспешить туда, откуда тот доносился. Вскоре он оказался посреди разъяренной толпы, окружившей валяющегося в пыли старика с иссохшими конечностями и седыми космами на смуглом черепе. Его стоны и крики превратились в одно долгое нескончаемое стенание. А глаза с мольбой обратились к подошедшему юноше.

Довольные зрелищем зеваки образовали круг, в центре которого орудовали десятка два молодцев с воинственно развевающимися бородами и дубинками в руках. Один из них, подметив возмущенное выражение лица Хайяма, бросил ему примирительное:

— Пустяки, это всего лишь Долговязый Джабер!

Омар вздрогнул.

— Джабер, друг Абу-Али[3]! — потрясенно вырвалось у него.

Мало ли Абу-Али на Востоке; Но когда ученый человек в Бухаре, Кордове, Балхе или Багдаде вот так, с благоговением, произносит это имя, сомнений быть не может речь идет о князе философов, прославившемся на Западе под именем Авиценна. Омару не привелось знать его, он родился через одиннадцать лет после его смерти, но он почитал его как первейшего мудреца своего поколения, превзошедшего все науки, как настоящего апостола Разума.

— Джабер, любимый ученик Абу-Али! — снова прошептал Хайям.

И хотя он впервые видел его, беспримерная и горькая участь Джабера ему была хорошо известна. Авиценна видел в нем продолжателя своих медицинских и философских изысканий, восхищался его умением аргументировать свои мысли; единственное, в чем он его упрекал, — в слишком жесткой проповеди идей. Это стоило Джаберу нескольких заключений под стражу и трех публичных бичеваний, последнее из которых состоялось на главной площади Самарканда: тогда на глазах близких ему людей он получил сто пятьдесят ударов плеткой из бычьих жил. И так никогда и не оправился от унижения. В какой момент его безрассудство перешло в безумие? Вернее всего после смерти жены. С тех пор он и слонялся нетвердой походкой по городу, выкрикивая кощунственные слова. Одежда его превратилась в лохмотья. За ним вечно увязывалась стайка мальчишек, которые смеялись над ним, хлопали в ладоши и бросали в него острые, больно ранящие камешки.

Омару невольно подумалось: «Если все пустить на самотек, пожалуй, и не заметишь, как сам превратишься в такого вот отверженного». Не пьянство его пугало — он и вино нашли взаимопонимание, научились уважать друг друга, так что никогда ни один из них не поверг бы другого наземь. Страшила толпа, ее способность снести в нем самом некую стену. Вот и теперь он ощутил исходящую от нее угрозу, ему хотелось отвернуться от падшего, затравленного существа и уйти. Но он твердо знал, что ни за что на свете не оставит на растерзание толпы друга Авиценны. И потому с достоинством сделал три медленных шага вперед и как ни в чем не бывало произнес, царски поведя рукой:

— Отпустите этого несчастного!

Главарь банды, до того склоненный над стариком, выпрямился и тяжелой походкой подошел к непрошеному гостю. Глубокий шрам пересекал его лицо от правого уха до кончика подбородка и тонул в бороде; именно этой стороной лица и повернулся он к Омару, произнеся как приговор:

— Этот человек — пьяница, нечестивец, филасуф.

Последнее слово прозвучало в его устах как проклятие.

— Нам в Самарканде не нужны больше никакие филасуфы.

По толпе пробежал одобрительный шумок. Для этих людей слово «философ» означало любого, кто проявлял непомерный интерес к светским наукам греков и в более широком смысле ко всему, что не являлось религией или поэзией. Омар же, несмотря на свои юные годы, уже являлся видным философом, а следовательно, куда более привлекательной дичью, чем жалкий Джабер.

Но, судя по всему, человек со шрамом не узнал его, поскольку отвернулся и вновь склонился над стариком, теперь хранящим гробовое молчание, схватил его за космы и стал трясти, всем своим видом давая понять, что намерен размозжить ему череп о ближайшую стену. Но вдруг остановился, словно выказав решимость прикончить это потерявшее человеческий вид существо, все же поостерегся пойти до конца. Хайям воспользовался передышкой, чтобы вновь вступиться за беднягу:

— Оставь старика, он вдовец, болен, не в своем уме. Не видишь разве, он едва шевелит губами?

Тут главарь выпрямился, подскочил к Хайяму и стал тыкать в него пальцем:

— А ты, видать, неплохо его знаешь. А сам-то кто? Ты не из Самарканда! Что-то мы раньше тебя в этих краях не замечали!

Омар снисходительным, но осторожным жестом отвел его руку, не позволяя ему переходить рамки приличия, но и не давая повода для драки. Тот отступил на шаг и вновь потребовал назвать себя.

Хайям пребывал в нерешительности, пытаясь уйти от ответа: поднял глаза к небу, где легкое облачко набежало на полумесяц, помолчал, вздохнул. Забыться, созерцая звезды, обращаясь к ним по именам, быть за тысячи верст отсюда!

— Я Омар, сын Ибрагима из Нишапура, — произнес он, словно очнувшись. — А ты кто?

Противник был явно не расположен называть себя. Будучи у себя дома, вопросы задавал он. Позднее Омар узнал, что он прозывался Школяром со Шрамом или просто Рассеченным. Придет время, и этот вооруженный дубинкой и словом Божьим Школяр заставит Самарканд содрогнуться.

Пока же его власть распространялась лишь на кучку юнцов, внимавших каждому его слову.

В глазах его внезапно вспыхнула искра; он обернулся к дружкам, а затем победоносно обратился к толпе:

— Боже правый, как же я мог не узнать Омара, сына Ибрагима Хайяма из Нишапура! Омар, звезда Хорасана[4], гений Персии и обоих Ираков, князь философов! — Склонившись в глубоком поклоне, он двумя руками дотронулся до своего тюрбана, вызвав смех собравшихся. — Как я мог не признать того, кто сочинил полные набожности рубаи:

Ты кувшин мой разбил, всемогущий Господь,

В рай мне дверь затворил, всемогущий Господь,

Драгоценную влагу Ты пролил на камни —

Ты, видать, перепил, всемогущий Господь?

Хайям настороженно и с возмущением выслушал его. Это был вызов, приговор, приказ убить на месте. Не теряя ни секунды, он громко и ясно, так, чтобы в толпе никто не заблуждался, отвечал:

— Это четверостишие я слышу впервые из твоих уст, незнакомец. А вот то, что и вправду принадлежит мне:

Кто владеет сим миром? Тупицы, невежды.

Лень им даже пошире открыть свои вежды.

Тотчас ты нечестивец, коль ищешь ты суть.

Отвернись же, Хайям, и продолжи свой путь.[5]

Видно, не стоило ему сопровождать чтение стиха презрительным жестом в сторону ополчившихся на него юнцов. Вот уже потянулись к нему их руки, затрещало по швам его платье. Он покачнулся и упал, больно ударившись о плитку мостовой. Покорно отдав себя на растерзание, не удостаивая обидчиков ответным ударом, вообразив себя агнцем на заклание, он погрузился в оцепенение, перестал слышать, чувствовать, обнеся себя мысленно стеной до облаков без единого входа и выхода.

А подоспевший отряд городской стражи человек в десять был воспринят им как помеха свершаемому жертвоприношению. Завидя бледно-зеленые надписи ахдат[6] на фетровых шапках, нападающие тут же расступились и принялись оправдываться, беря толпу в свидетели:

— Это алхимик! Чужестранец — алхимик!

В глазах властей быть философом не являлось преступлением, чего нельзя было, сказать о занятиях алхимией. Однако начальник дозора не собирался вступать в перепалку.

— Ежели этот человек алхимик, его следует препроводить к великому кади[7].

Тем временем всеми забытый Долговязый Джабер уполз в ближайший кабак и дал себе слово больше носу не казать наружу. Омар без посторонней помощи поднялся с земли, выпрямился и без лишних слов двинулся за стражниками, освещающими путь с помощью факелов. Его высокомерная отрешенность окутала целомудренным покровом его окровавленное лицо и тело в изодранной одежде. Обидчики и зеваки потянулись следом.

Омар ничего не видел и не слышал. Для него улицы были пустынны, безмолвны, небо безоблачно, а Самарканд оставался тем самым местом на земле, которым он грезил, пока наконец не оказался в нем всего несколько дней назад.

Он добирался сюда три долгих недели и сразу, не переведя дух, отправился бродить по городу, следуя советам путешественников прошлых времен: «Взойди на Террасу Кюхандиса, древней цитадели, оглядись, глазам твоим предстанут лишь зеленые кущи да водная гладь, цветники да ряды кипарисов, подстриженных искусными садоводами в форме быков, слонов, верблюдов и готовых к прыжку пантер». И впрямь, внутри крепостной стены, которой был обнесен город, от Монастырских ворот до Китайских, Омару прежде открылось зрелище густых садов и весело журчащих арыков, и только потом, приглядевшись, увидел он точеные купола сложенных из кирпича мечетей и белый ажурный бельведер. А на берегу озерка под плакучими ивами узрел нагую купальщицу, распустившую волосы на обжигающем ветру.

Не это ли видение рая изобразил неизвестный художник, который взялся иллюстрировать рукопись «Рубайят»? К нему мысленно обращался Омар, пока его вели в квартал Асфизар, и при этом все повторял про себя: «Не стану я ненавидеть этот город. Пусть даже мне и почудилась та купальщица. Пусть даже у сущего лицо — как у того, со шрамом. Пусть даже эта прохладная ночь окажется для меня последней».

II

Стоило Хайяму войти в просторные палаты дивана[8], как два стража схватили его за плечи, словно опасного преступника, и не дали ступить ни шагу далее. В свете канделябров лицо его казалось выточенным из слоновой кости.

Сидя на другом конце зала, кади не сразу заметил его и продолжал разбирать тяжбу двух соседей, увещевая одного, упрекая другого. Застарелая неприязнь, желание что-то выгадать мешали примирению. Устав от человеческой глупости, Абу-Тахер вздохнул и приказал главам враждующих кланов обняться в его присутствии, как будто ничего не было. Один из них послушался и сделал шаг вперед, но второй — детина с узким лбом — заупрямился. Кади не долго думая влепил ему пощечину, да такую, что присутствующие затаили дыхание. Ослушавшийся внимательно всмотрелся в судью — дородного мужчину холерического склада, исходящего нетерпением, которому пришлось снизойти до рукоприкладства, набычился, провел рукой по щеке и подчинился.

Отправив их восвояси, судья знаком подозвал стражей порядка. Выслушав их и задав несколько вопросов, он принялся распекать их за то, что они позволили народу скапливаться на улицах. Затем настал черед обидчика Омара. Наклонившись к уху судьи — казалось, они были хорошо знакомы — тот что-то оживленно зашептал. Абу-Тахер внимательно выслушал и его, никак не выдав своего отношения к услышанному. Затем, после нескольких секунд раздумий, приказал:

— Велите толпе разойтись. И чтобы каждый вернулся домой самым коротким путем! — Повернувшись к молодчикам из банды Рассеченного, гаркнул: — И вы тоже марш по домам! Никаких решений раньше завтрашнего дня. Задержанный останется здесь, под наблюдением стражей.

Немало удивившись тому, как скоро его попросили удалиться, Рассеченный вздумал было роптать, но спохватился и, подобрав полы своего платья, с поклоном попятился к дверям.

Оказавшись один на один с Омаром, в окружении лишь своих людей, Абу-Тахер загадочно приветствовал его:

— Для меня честь принимать у себя прославленного Омара Хайяма из Нишапура.

Это было сказано ровным голосом, без иронии. Но и без волнения. Только сопровождалось долгим испытующим взглядом, брошенным из-под густых бровей и тюрбана, формой напоминавшего тюльпан.

Омар не знал, что и думать, ведь он битый час стоял тут растерзанный, на виду у всех. Абу-Тахер, выждав некоторое время, продолжал:

— Омар, ты не чужой Самарканду. Несмотря на юный возраст, ученость твоя общеизвестна, о твоих подвигах рассказывают в школах. Разве не правда, что ты семь раз прочел в Исфахане объемистый труд Ибн-Сины, а по возвращении в Нишапур по памяти воспроизвел его слово в слово?

Хайяму льстило, что весть о его деянии дошла до Заречья, но беспокойство не проходило. Имя Авиценны в устах кади, принадлежащего к шафитам[9], не предвещало ничего доброго, к тому же ему до сих пор не предложили сесть.

— Не одни твои ученые подвиги передаются из уст в уста, молва приписывает тебе и любопытные четверостишия, — продолжал кади, не обвиняя, не оправдывая, а лишь спрашивая, да и то не впрямую.

Настало время и Омару прервать молчание:

— Рубаи, которое я слышал от того, со шрамом, мне не принадлежит.

Кади нетерпеливым жестом отмел его оправдание, и впервые в его голосе появилась твердость:

— Не имеет значения, сочинял ты то или иное. Мне передали такие нечестивые речи, которые ты якобы произносил, что, повторив их, я уже почувствовал бы себя виноватым. Я не стремлюсь вырвать у тебя признание, наказать тебя. Обвинение в алхимии вошло в одно мое ухо, чтобы выйти в другое. Мы одни. Оба мы имеем отношение к знаниям. Я только хочу знать правду.

Омар не поверил ему, испугался ловушки и затаился. Ему уже привиделись палач, дыба, крест. Тогда Абу-Тахер не сдержался и в сердцах повысил голос:

— Омар, сын Ибрагима, мастера палаток из Нишапура[10], да умеешь ли ты различать друзей?

Искренность, с какой были произнесены последние слова, возымела действие. «Различать друзей?» Что значит этот вопрос? Он всмотрелся в лицо кади, и подозрительность стала уступать место доверию; напряжение спало. По знаку судьи страж отпустил его. Не дожидаясь приглашения, он сел. Судья добродушно улыбнулся, продолжая расспрашивать:

— Являешься ли ты нечестивцем, как считают некоторые?

Это был не просто вопрос, от ответа на него зависело очень многое; кади внутренне умолял Хайяма тысячу раз подумать, прежде чем отвечать. И Хайям не разочаровал его.

— Ревностная набожность не для меня, но я никогда не заявлял, что один все равно что два.

— А приходилось ли тебе так думать?

— Никогда, Бог тому свидетель.

— Для меня твоих слов достаточно. Для Создателя, я думаю, тоже. Но не для толпы. Она ловит твои высказывания, наблюдает за тобой, пытаясь уличить в безбожном поведении. То же и со мной, и с сильными мира сего. Слышали, к примеру, как ты однажды изрек: «Бывает, загляну в мечеть, прохлада в сон вгоняет».

— Лишь человек, пребывающий в ладу с Творцом, способен уснуть в храме.

На лице Абу-Тахера было написано сомнение, отчего Омар загорелся и пустился в объяснения, пытаясь убедить его:

— Я не из тех, чья вера строится лишь на ужасе перед Страшным судом, а молитва — на унижении. Я молюсь по-своему: созерцаю розу, пересчитываю звезды, восхищаюсь красотой мира, совершенством его устройства и человеком — лучшим творением Создателя, человеческим мозгом, жаждущим знаний, человеческим сердцем, жаждущим любви, всеми его чувствами, и теми, которые только пробуждаются, и теми, которые уже в полную меру раскрылись.

Задумавшись, кади встал и пересел поближе к Омару, положив ему на плечо руку. Стражники удивленно переглянулись.

— Послушай, мой юный друг. Всевышний одарил тебя самым ценным, что может получить сын Адама, — умом, искусством выражать свои мысли, здоровьем, красотой, страстью к знаниям, тягой к наслаждениям, восхищением перед человеком и наверняка успехом у женщин. Надеюсь, Он не лишил тебя мудрости, заключающейся в умении молчать, без чего все предыдущее не может быть ни оценено, ни сохранено.

— Значит ли это, что мне следует дожидаться старости, чтобы выразить то, что меня волнует?

— День, когда ты сможешь выразить все, что тебя волнует, так далек, что успеют состариться потомки твоих потомков. Мы живем в эпоху молчания и страха, и тебе надобно иметь два лица. Одно для толпы, другое для себя и Предвечного. Хочешь сохранить глаза, уши и язык, забудь, что они у тебя есть.

Кади вдруг резко умолк, но не так, как бывает, когда один собеседник ждет, что скажет другой, а когда и себе, и другим приказывают хранить молчание. Вперив взгляд в пол, Омар ждал, давая кади возможность подобрать нужные слова.

Испустив глубокий вздох, Абу-Тахер отослал своих людей. Как только за ними закрылась дверь, он направился к той части дивана, что была завешана коврами, откинул полог, достал ларец из резного дерева, вынул из него книгу и торжественно преподнес ее Омару, не удержавшись от отеческой улыбки.

Это была та самая книга, которую я, Бенжамен О. Лесаж, буду однажды держать в руках. Переплет из толстой кожи со вставками из павлиньих хвостов для крепости. Обрез и головка неровные, рваные. Обложка шершавая на ощупь. Думаю, она всегда была такой.

Хайям открыл ее той незабываемой летней ночью, и его взору предстали двести пятьдесят шесть девственно-белых страниц. В ней еще не было ни стихов, ни миниатюр, ни комментариев на полях.

Чтобы скрыть охватившее его волнение, Абу-Тахер небрежно пояснил:

— Это китайский кагез, лучшая бумага, производимая в Самарканде. Ее изготовил по моему заказу один еврей из квартала Матюрид. Причем по древнему рецепту, из древесины белой шелковицы. Пощупай, словно шелк. — И, прежде чем продолжить, прочистил горло. — Был у меня брат, на десять лет старше меня. Когда он умер, ему было столько же, сколько тебе. Его четвертовали за стихотворение, которое не понравилось тогдашнему правителю Балха. Обвинили в ереси, не знаю, были ли на то основания. Но я затаил на брата обиду: как можно жертвовать жизнью ради стихотворения, едва ли длиннее рубаи. — Голос кади задрожал, стал звонче, было слышно, как тяжело он дышит. — Храни эту книгу. Всякий раз, как в твоей голове родится стих и приблизится к твоим устам, готовясь вылететь, безжалостно затолкай его обратно и запиши на этих страницах, которые никому не показывай. И помни об Абу-Тахере.

Мог ли этот кади из кади знать, что своим подарком дал жизнь одной из самых загадочных тайн в истории литературы? И что пройдет восемь столетий, прежде чем мир откроет для себя поэзию Омара Хайяма, «Рубайят» станет почитаться как одно из самобытнейших сочинений на земле, а поразительная судьба рукописи из Самарканда превратится во всеобщее достояние?

III

Эту ночь Омар провел без сна в деревянном флигеле — бельведере, стоящем на пригорке посреди огромного сада Абу-Тахера. На низком столике перед ним лежали калам[11] и чернильница. Книга была открыта на первой странице. Рядом стояла погасшая лампа.

На заре прекрасная, как видение, рабыня принесла ему поднос с дольками дыни, новую одежду и шелковую ткань из Зандана для тюрбана.

— Мой господин ждет тебя после утренней молитвы.

Когда он вошел в диван, тот был уже полон: истцы, просители, придворные, посетители всякого рода и среди них студент со шрамом, явившийся за новостями. Стоило Омару переступить порог, как кади уже приветствовал его, призывая и других последовать его примеру.

— Добро пожаловать имаму[12] Омару Хайяму, человеку, с которым никто не сравнится в знании обряда, завещанного нам Пророком, несравненному, непререкаемому авторитету в вопросах веры.

Посетители один за другим поднимались со своих мест, кланялись и приветствовали его почтительными словами. Омар исподтишка наблюдал за Рассеченным, чье лицо расплылось в неком подобии улыбки, тогда как на самом деле его душило возмущение. Абу-Тахер пригласил Омара занять место по правую руку от себя, заставив прочих подвинуться, после чего заговорил:

— С нашим выдающимся гостем случилась неприятная история. Вчера вечером он, ученый, почитаемый в Хорасане, Фарсе и Мазандаране, желанный гость любого из городов, любого из правителей, подвергся нападению на улицах Самарканда!

Поднялся шум, раздались возмущенные возгласы, кади выждал некоторое время, а затем жестом успокоил собравшихся:

— Мало того, на базаре чуть было не разгорелся бунт. И это накануне приезда нашего глубокочтимого Насер-хана, Светила Царства, которого мы уже сегодня ожидаем из Бухары, если на то будет воля Господа! Не мыслю себе, что было бы, не разгони мы толпу. Говорю вам, многие головы полетели бы с плеч!

Он сделал паузу, чтобы перевести дух, усилить впечатление от сказанного и дать страху поселиться в сердцах собравшихся.

— К счастью, один из моих давних учеников, здесь присутствующий, узнал нашего выдающегося гостя и предупредил меня. — Он указал на Рассеченного и попросил того встать. — Как ты узнал имама Омара?

В ответ послышалось нечто невразумительное.

— Громче! Наш дядюшка в летах не слышит тебя! — громогласно повелел кади, указав на белобородого старца слева от себя.

— Нашего выдающегося гостя я узнал по его красноречию, — с трудом выдавил из себя Рассеченный, — ну я и поинтересовался, кто он, прежде чем вести его к кади.

— Ты хорошо поступил. Если бы вспыхнул бунт, пролилась бы кровь. Пойди сядь рядом с гостем, ты это заслужил.

Пока Рассеченный с лживо-покорным видом шел по залу, Абу-Тахер шепнул Омару:

— Пусть он и не станет твоим другом, зато теперь не сможет прилюдно нападай на тебя. — И громко, на весь зал, вопросил: — Могу ли я надеяться, что, несмотря на все, что он перенес, Омар-ходжа не будет думать о Самарканде дурно?

— То, что произошло вчера вечером, уже забыто. Вспоминая об этом городе, я буду видеть совсем иной его образ, образ одного замечательного человека. Я говорю не об Абу-Тахере. Лучшая похвала, которой может удостоиться кади, это похвала не его достоинствам, а прямоте тех, за кого он в ответе. Так вот, в день моего приезда лошак мой с трудом одолел последнюю возвышенность, за которой уже виднелись Кишские ворота, и только я слез с него, как ко мне подошел незнакомец.

«Добро пожаловать в наш город, — проговорил он. — Есть ли у тебя здесь родные, друзья?»

Я отрицательно помотал головой и поостерегся останавливаться, боясь, что он окажется разбойником, попрошайкой или просто навязчивым человеком. Но он снова заговорил:

«Пусть моя назойливость не пугает тебя, благородный человек. Мой хозяин приказал мне встречать здесь любого, кто въедет в город, чтобы предложить ему гостеприимство».

Человек этот, судя по всему, был скромного достатка, но одет опрятно и не лишен хороших манер. Я последовал за ним. Вскоре он открыл массивную дверь, я переступил порог и оказался в коридоре со сводчатым потолком, который вел во двор караван-сарая с колодцем посередине. Двор был заполнен вьючными животными и занятыми своими делами людьми. По всему его периметру шло двухэтажное строение с комнатами для постояльцев. Человек сказал:

«Можешь оставаться здесь сколько хочешь, одну ночь или несколько месяцев. Тут ты найдешь кров и пищу, а также корм для скотины».

Когда же я поинтересовался платой, он обиделся:

«Ты гость моего хозяина».

«А где же сам великодушный хозяин? Я желал бы поблагодарить его».

«Тому уж семь лет, как его не стало, но он оставил мне сумму, наказав полностью потратить ее на гостей Самарканда».

«Могу я знать, как звали твоего хозяина, чтобы хотя бы рассказать о его благодеяниях?»

«Один Всевышний заслуживает твоей благодарности. Обращайся к Нему, а уж Он будет знать, кто этот благодетель».

Несколько дней оставался я в гостях у этого человека. Уходил, возвращался, меня всегда ждали изысканные яства, а за моим лошаком ухаживали лучше, чем это сделал бы я сам.

Омар оглядел присутствующих, словно ища отклика на свой рассказ. Но, странное дело, поведанная им история не вызвала ни в ком ни восхищения, ни удивления. Видя его замешательство, кади проговорил:

— Множество городов претендует на звание самых гостеприимных из всех исламских городов, но лишь Самарканд заслужил чести так именоваться. Насколько мне известно, никогда ни один путник не платил здесь за кров и пищу, некоторые семьи даже разорились на этом. Но похвальбы от самаркандцев ты не услышишь. В городе более двух тысяч питьевых фонтанчиков из глины, меди, фарфора, ты мог заметить их повсюду, они доступны всем и всегда полны свежей воды. Неужели ты думаешь, что кто-то один мог начертить на них свое имя, чтобы принимать благодарность?

— И впрямь нигде не встречал я подобной щедрости. Но позвольте задать вопрос, который не дает мне покоя.

— Догадываюсь, о чем ты хочешь спросить: как люди, столь высоко ставящие добродетель гостеприимства, могут допускать то, что случилось вчера с тобой?

— Или с несчастным стариком Долговязым Джабером.

— Отвечу тебе одним словом: из страха. Любая жестокость здесь порождена страхом. Нашу веру со всех сторон осаждают: карматы из Бахрейна, имамиты из Кума, жаждущие отмщения, семь десятков сект, румы[13] из Константинополя, неверные всех, мастей, но более всего исмаилиты[14] из Египта, чьи адепты наводнили Багдад и проникли даже в Самарканд. Никогда не забывай, чем являются наши исламские города — Мекка, Медина, Исфахан, Багдад, Дамаск, Бухара, Мерв, Каир, Самарканд: оазисами, всегдашними заложниками песчаных бурь, которые вмиг могут быть превращены в пустыню, стоит отнестись к ним с небрежением. — Бросив взгляд в окно, кади опытным глазом определил время и поднялся. — Пора встречать нашего повелителя — И хлопнул в ладоши: — Пусть нам принесут чего-нибудь на дорожку!

У него вошло в привычку запасаться в дорогу изюмом; приближенные и гости подражали ему. Слуги внесли огромный медный поднос с горкой светлого изюма и обнесли каждого.

Когда очередь дошла до Рассеченного, он протянул свою горсть Хайяму:

— Ты, конечно, предпочел бы, чтобы виноград был тебе предложен в виде вина.

И хотя он говорил негромко, словно по волшебству наступила тишина — затаив дыхание, все ждали, что ответит Хайям.

— Хочешь выпить, с умом выбирай виночерпия и того, с кем собираешься разделить удовольствие, — прозвучало в ответ.

Рассеченный слегка возвысил голос:

— Я-то и капли в рот не возьму, потому как хочу попасть в рай. А ты вроде не очень-то туда стремишься.

— Провести целую вечность в компании с поучающими тебя трезвенниками? Нет уж, благодарю покорно, Господь уготовил нам иное.

На этом их обмен колкостями пресекся. Омар поспешил на зов кади:

— Не помешает, если горожане увидят, как ты скачешь на лошади рядом со мной, это сгладит впечатление от вчерашнего.

В собравшейся на подступах к резиденции толпе Омару показалось, что в тени грушевого дерева мелькнула та, что взяла у него вчера из рук орешки. Он попридержал кобылу, пытаясь разглядеть ее, но Абу-Тахер скомандовал:

— Скорее, горе нашим костям, если хан прибудет раньше нас.

IV

Испокон веков астрологи утверждали, что четыре города возникли на земле под знаком мятежа: Самарканд, Мекка, Дамаск и Палермо. И не ошиблись! Никогда эти города не подчинялись своим правителям, разве что их к тому принуждали, никогда не следовали прямым путем, разве что он был проложен мечом. С помощью меча Пророку удалось сбить спесь с жителей Мекки, подобно ему поступлю я и с жителями Самарканда!

Насер-хан, владыка Заречья, стоял перед своим троном — гигантским, покрытым медью сооружением, утопающим в коврах, и метал громы и молнии, заставляя трепетать родных и гостей; взгляд его бродил по толпе, выискивая жертву: кого-то посмевшего не сдержать дрожь, или принявшего недостаточно сокрушенный вид, или напоминавшего ему о предательстве. Все инстинктивно пытались спрятаться за соседа или всей своей повадкой — согбенной спиной, понурой головой — выразить ему сочувствие и переждать грозу.

Так и не найдя жертвы, Насер-хан стал с остервенением стаскивать с себя парадные одежды, бросать их на пол, топтать ногами, изрыгая россыпь звучных ругательств на своем родном кашгарском диалекте — смеси тюркского и монгольского. По обычаю облеченные высшей властью с утра надевали на себя по три, четыре, иной раз до семи расшитых кафтанов, от которых в течение дня избавлялись, передавая их тем, кого желали отличить или наградить. Поступив так, Насер-хан дал понять, что сегодня никто из его подданных этого не заслужил.

День приезда Насера в Самарканд должен был стать праздничным, как и всякий раз, когда город посещал государь, однако случилось так, что радость угасла в первые же минуты его появления. Взобравшись по крутой мощеной дороге, ведущей от реки Сиаб к городу, хан торжественно въехал в него через Бухарские, северные ворота. Тогда еще его лицо светилось всеми своими черточками, маленькие глазки казались посаженными глубже, чем обычно, скулы лоснились в янтарных солнечных лучах. И вдруг его настроение резко изменилось. Это произошло в тот самый миг, когда он приблизился к группе из двух сотен именитых граждан, окружавших Абу-Тахера, среди которых находился и Омар, окинул их беспокойным подозрительным взором и не увидел тех, кого искал. Он натянул поводья, заставив лошадь встать на дыбы, и поскакал прочь, ворча себе под нос что-то неразборчивое. При этом он сидел на своей вороной кобыле так, словно аршин проглотил, ни разу больше не улыбнулся и не ответил на овации тысяч жителей, с рассвета дожидавшихся его появления. Многие размахивали над головой прошениями, написанными по их просьбе писцом, но никто не осмелился приблизиться к нему и самолично их подать. Его приближенный собрал прошения, обещая представить их на рассмотрение.

Процессию возглавляли четыре всадника с высоко поднятыми династическими штандартами коричневого цвета, затем верхом на коне ехал хан, за ним голый по пояс раб с огромным опахалом. Не делая нигде остановок, процессия миновала главные улицы города, обсаженные искореженными тутовыми деревьями, и, не заезжая на базар, двинулась вдоль арыков до квартала Асфизар. Там, в двух шагах от резиденции Абу-Тахера находился временный дворец шаха. В прошлом властители селились внутри цитадели, однако в результате недавних сражений она пришла в негодность. С тех пор на ее территории размещался турецкий гарнизон, разбивший палаточный город.

При виде убийственного настроения хана Омар засомневался, стоит ли ему идти во дворец и воздавать ему почести, но кади и слышать не хотел его возражений, втайне надеясь, что присутствие поэта поможет разрядить обстановку. По дороге Абу-Тахер просветил Хайяма относительно случившегося: высшее духовенство города решило бойкотировать церемонию встречи, обидевшись на хана за то, что он приказал дотла сжечь Большую мечеть Бухары, где укрылись его противники.

— Между сюзереном и духовенством, — объяснял кади, — идет постоянная война, порой открытая, кровавая, но по большей части тайная.

Будто бы дошло даже до того, что улемы[15] вошли в сговор с группой военачальников, которых приводило в отчаяние поведение их повелителя. Его предки принимали пищу вместе с воинами и не упускали возможности напомнить всем, что их власть опирается на воинскую доблесть выходцев из народа. Но со временем турецкие ханы стали все больше напоминать персидских правителей прошлых веков: воспринимали себя чуть ли не как богов, окружали себя все более сложным церемониалом, для высших армейских чинов непонятным и даже унизительным. И, потому часть высшего состава армии пошла на сближение с духовенством и не без удовольствия выслушивала, как поносят Насера, обвиняя его в отходе от норм ислама. Чтобы запугать военачальников, хан вел себя по отношению к улемам жестоко. Сыграл тут свою роль и пример отца, довольно набожного человека, тем не менее в самом начале своего царствования снесшего с плеч одну изрядно обмотанную шелковым тюрбаном голову.

В 1072 году Абу-Тахер был среди тех немногих, кто сохранил с ханом добрые отношения: он и сам частенько наведывался к нему в Бухару, где находилась главная резиденция, и во всякий его приезд в Самарканд устраивал ему торжественный прием. Кое-кто из улемов неодобрительно посматривал на его соглашательство, но большинство ценили в нем посредника.

И теперь ему предстояло в очередной раз исполнить свою роль примирителя, не перечить Насеру, использовать мельчайший просвет в его настроении, чтобы пробудить в нем лучшие чувства. Он выжидал, когда минуют самые тягостные минуты, когда хан поудобнее устроится на мягкой подушке трона, и только тогда исподволь повел свою тончайшую, незаметную для непосвященного игру по сближению сторон. Омар вздохнул с облегчением, видя, как умело обходится Абу-Тахер с разгневанным монархом: по его знаку дворецкий привел юную рабыню, которая подобрала с пола разбросанные, будто тела на поле брани, одежды. Присутствующие тотчас почувствовали облегчение, распрямились, иные отважились даже шепнуть что-то на ухо соседу.

Выйдя на середину зала, кади встал напротив хана, склонил голову и застыл, не роняя ни звука, до тех пор, пока Насер не бросил ему властным тоном, в котором сквозило пренебрежение:

— Пойди скажи всем улемам этого города: пусть с рассветом явятся к моим ногам. Голова, что не склонится, полетит с плеч долой. И чтобы не вздумали бежать от моего гнева, все равно не убегут.

Стало ясно: буря улеглась, выход из сложной ситуации наметился, и когда строптивцы повинятся, господин перестанет свирепствовать.

* * *

На следующий день Омар вновь сопровождал кади ко двору, где обстановка изменилась до неузнаваемости. Насер восседал на некоем подобии ложа, застеленного ковром темных тонов. Перед ним стояли два раба: один держал поднос с засахаренными розовыми лепестками, другой — сосуд, наполненный благоухающей водой, и полотенце. Шах брал по лепесточку, клал на язык и ждал, когда лакомство растает во рту, затем протягивал руку ко второму рабу, вытиравшему ее, и так раз двадцать, тридцать, все время, пока перед ним проходили депутации: от городских кварталов — Асфизара, Панжхина, Загримаша, Матюрида, торговых корпораций и ремесленников — жестянщиков, бумагоделов, шелководов, разносчиков воды, а также делегации от общин, находящихся под его покровительством, — еврейской, несторианской, огнепоклонников.

Каждая делегация начинала с целования земли, затем приветствовала хана челобитием, продолжавшимся до тех пор, пока он не подавал знака. После этого глава делегации произносил несколько фраз, и все пятились к выходу: поворачиваться к государю спиной не дозволялось. Подобный ритуал мог быть введен либо слишком озабоченным собственным величием сувереном, либо чересчур недоверчивым подданным.

Затем наступил черед церковных иерархов, их появления ждали с любопытством и страхом. Абу-Тахеру не составило труда убедить их явиться, ведь заявить о своем недовольстве — одно, а упорствовать в непослушании — другое, и мученической смерти никто из них не желал.

Десятка два священников предстали пред очи хана и склонились в глубочайшем поклоне, ожидая знака, по которому можно выпрямиться. Но знака не последовало. Прошло десять минут, двадцать. Уже и молодые были не в силах оставаться в неудобной позе, что ж говорить о пожилых. Как быть? Выпрямиться без позволения правителя значило неминуемо подвергнуться наказанию. И вот они один за другим стали падать на колени, что являлось не менее почтительной позой, но не столь тяжкой. И только когда последнее колено коснулось земли, хан мановением руки велел им подняться и удалиться без всяких приветствий. Произошедшее никого не удивило, это было ценой за непокорность, так было заведено.

Затем к трону стали подходить турецкие военачальники, именитые горожане, дехкане, зажиточные землевладельцы — все они прикладывались губами кто к ноге повелителя, кто к руке, кто к плечу, согласно своему общественному положению. После них на середину вышел поэт и прочел высокопарную оду во славу монарха, которая весьма утомила последнего. Жестом прервав поэта, он подозвал дворецкого и отдал приказ, который тому надлежало донести до присутствующих:

— Владыке наскучили одни и те же сравнения со львом, орлом и особенно небесными светилами. Пусть те, кому больше нечего сказать, удалятся.

V

Повеление хана вызвало среди двух десятков поэтов, дожидавшихся своей очереди, смешки, перешептывания, фырканье, иные отступили назад, а затем и вовсе ретировались. А вперед твердой походкой вышла женщина. Омар взглядом спросил о ней кади.

— Поэтесса из Бухары, называет себя Джахан. «Джахан» означает «необъятный мир». Молодая вдова с очень бурной личной жизнью, — произнес кади осуждающим тоном.

Но это лишь подогрело любопытство Омара, не отводившего взгляда от Джахан, слегка приподнявшей чадру, так что видны были лишь ненакрашенные губы. Она прочла весьма недурные стихи, в которых — странное дело — ни разу не прозвучало имя хана. В них лишь тонко прославлялась река Согд — благодетельница Самарканда и Бухары, чьи воды теряются в песках пустыни, поскольку ни одно море не достойно ее вод.

— Стихи твои хороши, пусть твой рот наполнится золотом, — произнес Насер свое обычное.

Поэтесса склонилась над огромным подносом с золотыми динарами и стала класть в рот монеты, а присутствующие — считать вслух их количество. Когда она чуть не задохнулась и подавила позыв выплюнуть все наружу, двор во главе с государем принялся хохотать. Насчитали сорок шесть динар. Дворецкий знаком предложил ей вернуться на место.

Не смеялся только Хайям. Глядя на Джахан, он пытался понять произошедшее на его глазах: ее стихи были так чисты и образны, сама она не робкого десятка, однако все испортила унизительная сцена получения ею вознаграждения. Перед тем как опустить чадру, она приподняла ее чуть выше, бросив в сторону Омара взгляд, который он попытался удержать, вобрать в себя. Это мгновение, для двоих длившееся вечность, не было замечено никем из окружающих. «О двуликое время, в длину движущееся в ритме солнца, в ширину — в ритме страстей», — пронеслось в голове Хайяма.

Кади похлопал друга по руке, желая привлечь его внимание, и сладчайший миг был прерван. А незнакомка успела исчезнуть.

Абу-Тахер счел, что наступил подходящий момент для того, чтобы представить хану своего молодого друга.

— Ваш августейший кров приютил величайшего ученого Хорасана — Омара Хайяма, которому в науках о травах и звездах нет равных.

Кади не случайно выбрал медицину и астрологию из многочисленных дисциплин, в которых преуспел Омар, ведь именно эти две отрасли знания неизменно пользуются благосклонностью государей: первая способствует продлению жизни, вторая — продлению успешного царствования.

Хан оживился, сказал, что весьма польщен. Однако, не расположенный к ученой беседе и явно заблуждаясь относительно намерений гостя, счел уместным отблагодарить и его.

— Пусть его рот наполнится золотом.

Омар лишился дара речи, к горлу подступила тошнота. Абу-Тахер заметил это и забеспокоился. Боясь, как бы отказ не оскорбил хана, он бросил на Омара значительный взгляд и подтолкнул его вперед. Однако Хайям был намерен во что бы то ни стало избежать постыдного ритуала.

— Ваше Величество, соблаговолите простить меня, но я пощусь и ничего не могу брать в рот.

— Но, если я не ошибаюсь, рамадан закончился три недели назад!

— Во время рамадана я находился в пути, направляясь из Нишапура в Самарканд, и мне пришлось прервать пост, дав обет позднее продолжить его.

Кади внутренне ахнул, все кругом заволновались, один хан оставался невозмутим.

— Ты ведь в курсе всех тонкостей соблюдения обрядов, так скажи, нарушит ли Омар-ходжа пост, наполнив рот золотыми монетами, а затем опорожнив его? — спросил он.

— Строго говоря, — принялся отвечать кади самым невозмутимым тоном, — все, что попадает в рот, нарушает пост. К тому же можно и проглотить монетку.

Насер выслушал его, но ответ не совсем удовлетворил его, и потому он вновь обратился к Омару:

— Назвал ли ты мне подлинную причину своего отказа?

— Это не единственная причина, — после недолгого колебания произнес тот.

— Говори, тебе нечего бояться.

Омар прочел стихотворение:

Разве бедность меня привела к тебе?

Но не беден ведь тот, кто обходится малым.

Что ж, подать разве почестей мне?

Их, свободному мне, окажешь ты даром.[16]

— Чтоб тебя! — в сердцах прошептал Абу-Тахер.

Зла Хайяму он не желал, но уж очень силен был страх перед ханом. Еще свеж был в памяти недавний его гнев, и он не был уверен, что удастся еще раз обуздать его. А тот замер и молчал, словно погрузился в глубокое размышление. Окружающие ждали, каким будет его первое слово, иные предпочли удалиться до того, как разразится новая буря.

Омар воспользовался всеобщим замешательством, чтобы отыскать взглядом Джахан: закрыв лицо руками, она стояла, прислонившись к колонне. Уж не из-за него ли она так переживала?

Наконец хан встал, решительно направился к Хайяму, дружески похлопал его по плечу, взял за руку и повел за собой.

«Хозяин Заречья проникся таким уважением к Хайяму, что приглашал его посидеть на троне рядом с собой», — донесли до нас хроники.

— Ну вот ты и друг шаха, — бросил Абу-Тахер Омару, стоило им покинуть дворец.

Его радость была под стать только что испытанному страху, от которого у него пересохло горло.

— Неужто ты забыл поговорку: «У моря нет соседей, у царя — друзей», — последовал ответ.

— Не пренебрегай дверью, которая распахнулась перед тобой, мне кажется, твое место при дворе!

— Придворная жизнь не для меня. Моя единственная мечта, мое заветное желание — обсерватория, утопающая в розах, звезды над головой, чарка в руке и красавица рядом.

— Такая, как поэтесса? — рассмеялся Абу-Тахер.

У Омара и впрямь на уме была она, но он молчал, боясь выдать себя. Кади посерьезнел:

— Прошу тебя об одной милости!

— Осыпать милостями по твоей части.

— Пусть так! Предположим, я попросил бы у тебя кое-что взамен.

Они вернулись в дом кади, разговор продолжался за накрытым столом.

— Есть у меня одна мысль относительно книги. Оставим на время «Рубайят». Стихи — неизбежный каприз гения. Подлинные области человеческого знания, в которых ты знаток, — медицина, астрология, математика, физика, метафизика. Не ошибаюсь ли я, считая, что после Ибн-Сины никто не разбирается в них лучше тебя? — Хайям молчал. Абу-Тахер продолжал: — Я хотел бы, чтобы ты написал книгу на основе всех твоих знаний, главную книгу, и посвятил ее мне.

— Не думаю, что можно написать труд, обобщающий все познания человечества, потому-то до сих пор я сам предпочитал читать, изучать, но ничего не писать.

— Объясни, что ты имеешь в виду?

— Древние ученые, греческие, индийские, восточные, оставили немало трудов по всем отраслям знания. Повторять сказанное? К чему? Спорить с ними? Меня без конца тянет это сделать, но тогда другие, которые придут после меня, поспорят со мной. Что же останется от книг ученых? Только то недоброе, что они писали по поводу своих предшественников. То, что они опровергли, будет помниться, а то, что создали нового, неизбежно подвергнется осмеянию. Таков закон, действующий в науке, в поэзии же такого закона нет, она не опровергает созданного до нее и не опровергаема последующими творениями, она спокойно живет в веках. Поэтому я и сочиняю. А знаешь, что меня завораживает в науках? Я нахожу в них высшую поэзию: в математике пьянительно кружится голова от цифр, в астрономии слышишь загадочный шепот вселенной. Но только не надо говорить со мной об истине! — Помолчав, он продолжил: — Я бродил в окрестностях Самарканда, повсюду видел развалины с надписями, не поддающимися прочтению, и думал: что осталось от города, некогда стоявшего на этом месте? Я не имею в виду людей — самых недолговечных из существ, но что остается от созданной ими цивилизации? Какое царство выжило, какая наука, какой закон, какая истина уцелели? Ничего, сколько ни рылся я в руинах, мне удалось найти лишь черепок горшка с изображением лица и фрагмент фрески. Вот чем будут мои бедные стихи через тысячу лет: черепками, осколками, обломками навсегда погребенного мира. От города остается безразличный взгляд, брошенный на него полупьяным поэтом.

— Мне понятны твои слова, — прошептал Абу-Тахер, на которого произвели впечатление доводы Хайяма. — Но не станешь же ты посвящать правоверному кади отдающие вином стихи!

Хайям нашел способ выразить благодарность своему покровителю, разбавил вино водой, если можно так выразиться. Он принялся за написание алгебраического труда, посвященного кубическим уравнениям. Для обозначения неизвестного числа он применял арабское слово chay, означающее вещь, в трудах испанских ученых оно превратилось в Xay, а впоследствии от него осталась лишь первая буква X, которой весь мир стал обозначать неизвестную величину.

Этот труд был завершен Хайямом в Самарканде и посвящен кади: «Мы жертвы века, в котором люди науки не ценятся, и лишь немногие из них имеют возможность предаться подлинным изысканиям… То немногое знание, что является достоянием сегодняшних ученых, обращено на получение материальных выгод… Я уж было отчаялся встретить в этом мире человека, который был бы одинаково заинтересован и в науке, и в мирских делах и был бы искренне озабочен судьбой рода людского, но Господь удостоил меня своей милости и послал мне великого кади, имама Абу-Тахера. Его заботам обязан я возможностью довести до конца сей труд».

Когда вечером того дня Хайям возвратился в свой бельведер, вокруг была кромешная тьма. Шел конец месяца шавваль, только что народилось новое ночное светило, но и его закрыли облака. А лампу он с собой не захватил, сочтя, что уже слишком поздно, чтобы читать или писать, и потому стоило ему удалиться от дома кади, как пришлось пробираться на ощупь, цепляясь за кусты, натыкаясь на ветки плакучих ив, спотыкаясь о камни. Когда же он был у цели, чей-то нежный голосок с упреком произнес:

— Я ждала тебя раньше.

Неужели голос этой женщины мог почудиться ему только оттого, что он так мною о ней думал? Стоя у двери, он вглядывался в темноту, но так ничего и не различил. Снова словно сквозь завесу послышалось:

— Хранишь молчание? Отказываешься верить, что женщина посмела проникнуть в твое жилище? Во дворце наши взгляды встретились, в них пробежала искра, но там были хан, кади, придворные, и ты отвел взгляд. Как и многие другие мужчины, ты предпочел оставить все как есть. К чему бросать вызов судьбе, к чему навлекать на себя гнев хана из-за какой-то женщины, вдовы, которая может подарить тебе лишь острый язык и сомнительную репутацию?

Загадочная сила сковала Омара, он не мог ни пошевелиться, ни разжать губы.

— Молчишь,— продолжала Джахан, в голосе которой сквозь иронию пробивалась нежность. — Тем хуже, я и дальше могу говорить одна. До сих пор инициативу проявляла лишь я. Когда ты покинул дворец, я стала о тебе расспрашивать, узнала, где ты живешь, сказала, что отправилась навестить кузину, которая замужем за богатым торговцем из Самарканда. Обычно, когда я путешествую вместе со двором, мне удается устроиться на ночлег в гареме, там у меня есть подруги, которые ценят мое общество и с нетерпением ждут моих рассказов, я для них не соперница, поскольку видов на их мужа не имею. Я могла бы соблазнить его, но слишком часто навещала жен сильных мира сего, чтобы это вызывало у меня желание уподобиться им. Для меня сама жизнь значит гораздо больше, чем мужчины! Пока я чья-то жена или вдова, государь благосклонно взирает на мои занятия поэзией. Вздумай он жениться на мне, прощай, свобода.

С трудом выйдя из состояния оцепенения, лишившего его дара речи, Омар пока мало что понял из речей Джахан, когда же решился ответить, то обратился не столько к ней, сколько к себе или чьей-то тени:

— Сколько раз юношей и позже, повзрослев, встречался я с чьим-то взглядом, улыбкой. Ночами мечтал, чтобы этот взгляд перевоплотился из мечты в реальность, стал ослепительной точкой в ночи. И вот наконец сегодня в этом необычном доме и нереальном городе ты со мной: красавица, поэтесса, да к тому же первая сделала шаг навстречу.

Она рассмеялась.

— Первая-то первая, но ты ведь еще не дотронулся до меня, не видел меня, да и не увидишь, потому как я намерена исчезнуть до восхода солнца.

В густой темноте раздалось шуршание шелка, разнесся аромат духов. Омар задержал дыхание, плоть его проснулась, и простодушный, как у школьника, вопрос сорвался с его губ:

— Покров все еще на тебе?

— На мне нет иных покровов, кроме ночного.

VI

Безымянный художник изобразил их в профиль: мужчина и женщина лежат, обнявшись, на постели из трав, в окружении розовых кустов, у подножия которой струится серебряный ручей. Джахан он наделил грудью, как у индусских божеств. Одной рукой Омар гладит ее по голове, держа в другой кубок.

Встречаясь во дворце каждый день, они избегали смотреть друг на друга, чтобы не выдать своих чувств. А вечером Хайям спешил в свои покои, где поджидал возлюбленную. Сколько ночей было им предназначено судьбой? Все зависело от хана: когда он соберется покинуть Самарканд, уедет и Джахан. О своих намерениях он не предупреждал, в любой момент мог сорваться с места и поскакать в Бухару, Пенджикент или Киш, не заботясь о дворе. Вскочить в седло для него, кочевника, сына кочевника, было так же естественно, как для других ходить пешком. Этого-то и страшились Омар с Джахан, оттого-то и каждое свидание носило привкус прощального.

Как-то раз выдалась особенно душная ночь, Хайям, дожидаясь подругу, вышел на террасу бельведера. Поблизости раздались голоса — это смеялись стражи кади, и он забеспокоился. Но Джахан все же пришла, как всегда никем не замеченная. Они прильнули друг к другу: первый поцелуй был обычно кратким — им заканчивался день, а второй — долгим, им начиналась ночь, принадлежавшая только двоим.

— Как ты думаешь, сколько в этом городе в этот миг любящих? — шепотом спросила Джахан.

Омар надел ночной колпак, надул щеки и важным голосом завел:

— А теперь рассмотрим вопрос всесторонне. Сколько жен этой ночью соединятся с возлюбленными, если исключить тех, которые коротают ночь в одиночестве, рабынь, уличных девиц и девственниц? Это с одной стороны. И с другой: сколько мужей делят ложе с любимой, которая отдается не потому, что у нее нет выбора? Как знать, может, таких пар всего-то раз, два и обчелся? Почему ты и почему я, спросишь ты? Потому что Бог сделал нас влюбленными друг в друга, как иные цветы ядовитыми.

Он засмеялся, она утерла слезы.

— Запремся, а то кто-нибудь подслушает наше счастье.

Насытившись ласками, Джахан прикрыла наготу и отстранилась.

— Хочу поведать тебе одну тайну, которую узнала от старшей жены хана. Знаешь, почему он приехал в Самарканд?

— Тайны сильных мира сего меня не интересуют, от них горят уши, — остановил ее Омар, не желая слышать сплетен, которыми полны гаремы.

— И все же выслушай меня, эта тайна может оказать влияние и на наши жизни. Насер-хан прибыл сюда для того, чтобы осмотреть оборонительные сооружения. В конце лета, когда спадет жара, он ожидает нападения армии сельджуков[17].

«Сельджуки»: это слово было не пустым звуком для Омара, с ним были связаны его первые детские впечатления. Задолго до того, как они захватили его родной Нишапур, посеяв Великий страх на несколько поколений вперед, они подчинили себе мусульманскую Азию.

Это случилось за десять лет до его рождения: однажды жители Нишапура проснулись в городе, окруженном тюркским воинством. Во главе войск стояли два брата: Тогрул-бек[18], Что означает Сокол, и Чагры-бек — Стервятник, сыновья Микаэля, сына Сельджука. Были они тогда еще никому не известными предводителями кочевого племени, недавно обращенного в ислам. Доставленное от них в Нишапур посланий гласило:

«Говорят, ваши воины горды, а чистая вода бежит у вас по подъемным каналам. Если попробуете оказать сопротивление, каналы окажутся под открытым небом, а солдаты под землей».

Это была бравада, нередкая при осадах. Тем не менее правитель Нишапура поспешил капитулировать в обмен на обещание, что жителям будет сохранена жизнь, а их домам, садам и каналам не нанесено вреда. Но чего стоят обещания завоевателей? Стоило тюркам войти в город, Чагры пожелал отдать город на разграбление своим воинам. Тогрул воспротивился этому, напомнив брату, что шел месяц рамадан, а грабить исламский город во время поста — грех. Довод возымел действие, но Чагры не разоружил свое войско, лишь согласился подождать окончания поста.

Когда жители прознали о разногласиях между братьями и поняли, что с начала следующего месяца город будет подвергнут грабежу, насилию и резне, вот тогда-то и воцарился Великий страх.

Хуже самого насилия лишь ожидание его — пассивное, унизительное ожидание неотвратимого ужаса. Запасы продовольствия истощались, мужчины прятались по домам, их жены и дочери видели, как они плачут от бессилия. Что делать, куда бежать? Завоеватели — всегда пьяные, в любую минуту готовые к разбою солдаты с волосами, заплетенными в косу, были повсюду: бродили по базару, городским кварталам, торчали у городских ворот, заполонили предместья.

Кто не желает окончания поста и наступления праздника? В этот год этого не желал никто, и, заметив на небе народившийся месяц, правоверные не ликовали, не подумывали о том, чтобы заколоть тельца, а сам город казался огромным жирным агнцем, готовым к закланию.

Последнюю ночь поста, в которую должно быть услышано пожелание любого, тысячи семей в слезах и молитвах провели в мечетях и мавзолеях со святыми мощами.

А в это время в цитадели между двумя братьями завязался яростный спор. Чагры кричал, что его люди месяцами не получают жалованья, что они согласились воевать только потому, что им была обещана свобода действий в этом богатом городе, что в войсках назревает бунт, и он, Чагры, не в состоянии его предотвратить.

Тогрул придерживался иной точки зрения:

— Мы лишь в начале нашего пути, нам предстоит завоевать еще столько городов: Исфахан, Шираз, Рай, Тебриз… Если мы разграбим Нишапур после того, как он нам сдался, и после всех наших обещаний, перед нами не распахнутся больше ни одни городские ворота, не дрогнет ни один гарнизон.

— Как мы завоюем все эти города, о которых ты мечтаешь, если потеряем армию, если солдаты разбредутся? Самые верные — и те уже жалуются и угрожают.

Все собравшиеся — воины, старейшины — в один голос поддержали Чагры. Ободренный их поддержкой, он встал и подвел итог.

— Довольно разговоров! У каждого из нас свое войско. Ты поступай как знаешь со своим, я со своим.

Тогрул молчал во власти тяжелых дум. Какое решение принять? Затем вдруг вскочил, отбежал в угол и схватился за кинжал.

Вынул кинжал и Чагры. Окружающие не знали, стоит ли встревать между братьями или позволить им, как всегда, решить спор с помощью поединка.

— Брат, я не в силах заставить тебя подчиниться мне, не в силах удержать твоих воинов. Но если ты так поступишь, этот кинжал вонзится в мое сердце, вскричал Тогрул.

С этими словами он упер кинжал в свою грудь, держа его обеими руками. Чагры, не колеблясь, бросился к нему с распростертыми объятиями, прижал к себе и долго не отпускал, обещая быть с ним во всем заодно. Нишапур был спасен, но забыть Великий страх, который пришелся на месяц рамадан, город так никогда и не смог.

VII

— Таковы сельджуки, — завершил свой рассказ Омар, — невежественные грабители и просвещенные правители, способные на низость и на возвышенный поступок, Тогрул-бек обладал задатками строителя империи. Мне было три года, когда он овладел Исфаханом, десять лет, когда он покорил Багдад, взяв на себя обязательство защищать халифа и получив из его рук титул султана Востока и Запада и даже женившись в возрасте семидесяти лет на дочери Князя Верующих[19].

В словах Омара прозвучало восхищение, а тон был слегка торжественным, отчего Джахан прыснула со смеху. Он строго взглянул на нее, не понимая, что это на нее нашло, и она пояснила причину такой непочтительности:

— Я вспомнила, что мне рассказывали об этой женитьбе в гареме.

Омар смутно помнил о том, что женитьба эта была не совсем обычной, но, конечно, не в таких подробностях, как Джахан.

Получив от Тогрула послание, в котором тот просил руки его дочери, халиф побледнел. Стоило гонцу султана удалиться, как халиф взорвался:

— Этот дикарь только недавно кочевал по степи, его предки молились какому-нибудь идолу, на их стягах было свиное рыло, и он смеет просить руки дочери Князя Верующих, в жилах которой течет благороднейшая кровь!

Все его августейшие поджилки тряслись оттого, что он знал: отказать Тогрулу он не сможет. Прошло несколько месяцев, а халиф все не давал ответа; дважды присылали гонца с напоминанием; наконец он решился. С ответом был отправлен один из старейших советников. Двор Тогрула располагался в городе Рай, чьи развалины до сих пор можно видеть в окрестностях Тегерана[20].

Сперва советника принял великий визирь. Первыми его словами были:

Султан пребывает в нетерпении, постоянно спрашивает, нет ли ответа, и я счастлив, что наконец-то он его получит.

— Твое счастье значительно уменьшится, когда ты услышишь его: Князь Верующих просит его извинить, но он не может удовлетворить просьбу, которую к нему вознес твой господин.

Визирь, казалось, ничуть не удивился и даже не перестал играть в нефритовых солдатиков.

— Что ж, тогда иди вот по этому коридору, входи вон в те высокие двери и объяви государю Ирака, Фарса, Хорасана и Азербайджана, великому покорителю Азии, мечу, защищающему истинную веру, хранителю трона Аббасидов[21]: «Халиф не выдаст за тебя свою дочь!» Стражник тебя проводит.

Советник уже поднялся, чтобы сделать как ему велели, когда визирь как бы между прочим заметил:

— Полагаю, что, как человек предусмотрительный, ты уплатил долги, разделил добро между сыновьями и выдал замуж всех своих дочерей!

Посланник снова опустился на сиденье, словно у него вдруг отнялись ноги.

— Что ты мне советуешь?

— Не получил ли ты от халифа еще каких-либо указаний? Нет ли возможности полюбовно уладить дело?

— Он сказал, что, если не будет никакой возможности избежать этого брака, он желал бы получить в качестве вознаграждения триста тысяч золотых динар.

— Так-то оно лучше, однако не думаю, чтобы он прислушался к голосу разума. После всего того, что султан сделал для халифа, после того, как он вернул ему его город, откуда он был изгнан шиитами, его богатства и земли, тот не вправе требовать от него вознаграждения. Мы могли бы договориться, не обижая Тогрул-бека. Ты скажи ему, что халиф согласен выдать за него свою дочь, а я, со своей стороны, воспользуюсь благоприятным моментом и подам ему мысль сделать такой подарок невесте, который был бы равноценен названной сумме.

На том и порешили. Чрезвычайно довольный тем, что дело тронулось с мертвой точки, султан отправил в Багдад депутацию, состоящую из великого визиря, высокородных лиц, высших военных чинов и своих сородичей с ценными дарами: камфарой, миром, парчой, сундуками, наполненными драгоценными камнями, и сотней тысяч золотых монет в придачу.

Халиф принял самых родовитых членов депутации, обменялся с ними вежливыми, но весьма пространными речами, а затем, оставшись один на один с визирем султана, заявил, что согласия на этот брак не давал и что, если его будут принуждать, он покинет Багдад.

— Если таково решение Князя Верующих, к чему было назначать денежное вознаграждение?

— Я не мог отказать одним словом. Надеялся, что султан войдет в мое положение, поймет, что не вправе ждать от меня такой жертвы. Тебе я могу сказать: никогда еще ни один султан — турецкий ли, персидский не требовал такого от халифа. Я обязан защищать свою честь.

— Несколько месяцев назад, почувствовав, что ответ может быть отрицательным, я попытался приготовить к нему султана и объяснить, что никто до него не осмеливался замахиваться на такое, что это не принято и не найдет понимания. Я никогда не посмею повторить тебе, что он мне ответил.

— Говори, не бойся!

— Пусть Князь Верующих позволит мне не произносить этого, моим губам не выговорить подобных слов.

Халиф был в нетерпении.

— Говори без утайки, приказываю тебе!

— Султан начал с того, что стал осыпать меня бранью, обвиняя, что я принял сторону халифа и выступаю против него… Грозился заковать меня… — Визирь намеренно медлил и не говорил главного.

— Скажешь ли ты наконец, что последовало затем?

— Султан возопил: «Ну не странные ли эти Аббасиды! Их предки подчинили себе лучшую половину земли, возвели процветающую империю, а взгляни на них сегодня! Я забираю у них земли, они молчат. Отнимаю у них столицу — поздравляют друг друга, осыпают меня подарками, а халиф мне еще и говорит: «Все страны, которые вручены мне свыше, препоручаю тебе, всех верующих, доверенных моему попечению, отдаю в твои руки». Умоляет меня защищать его самого, его гарем, его дворец. Но когда я прошу руки его дочери, он вдруг встает на дыбы и вспоминает о чести. Неужто девственницы — единственная территория, за которую он еще готов сражаться?»

Халиф хватал ртом воздух, из его рта не вылетало ни звука, визирь воспользовался этим, чтобы завершить рассказ:

— Еще он добавил: «Пойди скажи им, что я овладею его дочерью, как овладел империей и Багдадом».

VIII

Джахан в мельчайших подробностях, смакуя, расписывала матримониальные перипетии сильных мира сего; Омар был далек от того, чтобы осуждать ее, и от души смеялся вместе с нею. Когда же плутовка стала грозить, что не проронит больше ни слова, он упросил ее продолжать рассказ, хотя и знал, что было дальше.

Халиф смирился с неизбежным, а что у него было на душе — одному Богу известно. Как только благоприятный ответ достиг ушей Тогрула, он пустился в дуть и, не доезжая до Багдада, выслал вперед своего визиря, с нетерпением ожидая известий, как идут приготовления к свадьбе.

Посланнику дали понять, что свадебный договор готов к подписанию, но что о свидании супругов не может быть и речи «в силу того, что в этом деле главное сам союз, а не личная встреча».

Визирь был в отчаянии, но совладал со своими чувствами.

— Смею вас уверить, что сама встреча для Тогрул-бека не менее важна, если я хоть немного изучил его.

И впрямь, желая выказать пылкость своего чувства, султан не преминул привести свои войска в состояние боевой готовности, разбил Багдад на сектора и приказал окружить дворец халифа. Последний вынужден был пойти на уступки: встреча Тогрул-бека и его дочери Сайеды состоялась.

Принцесса села на роскошно убранную постель, Тогрул-бек вошел в спальню, поцеловал землю у ее ног и, как написано в хронике, «удостоил ее своим вниманием, при этом она не подняла чадры, не произнесла ни слова и вообще как будто его не заметила». С тех пор он стал каждый день навещать ее, одаривать подношениями и «удостаивать своим вниманием», но она так ни разу и не открыла своего лица. Когда он выходил от нее после каждой такой «встречи», его дожидалось множество разного народа, поскольку он пребывал в превосходном настроении и был очень щедр.

Потомства этот союз похотливого старца и надменной девицы не дал. Через шесть месяцев Тогрула не стало. Он вообще не оставил потомства, поскольку был бесплоден. Пока он об этом не знал, он избавлялся от жен; обвиняя их в бесплодии, но с течением времени, видя, что огромное количество женщин — жен или рабынь — никак не понесет от него, убедился, что причина в нем. Для консультаций призывали астрологов, целителей, шаманов. Чего только ему не прописывали, например, глотать при каждом полнолунии крайнюю плоть только что обрезанного ребенка, ничто не помогало. Пришлось смириться. Однако, дабы предотвратить падение своего авторитета, он создал себе репутацию неутомимого любовника и повсюду, даже на небольшие расстояния, возил с собой невиданных размеров гарем. Его ненасытность в любовных делах считалась обязательной темой разговоров в его ближайшем окружении, частенько можно было слышать, как его военачальники и даже иностранные гости справлялись о его подвигах, восхищались его силой и испрашивали у него рецепты и эликсиры.

Сайеда овдовела, опустела ее затканная золотом постель, но она и не думала горевать. Гораздо большую озабоченность вызывали у нее государственные дела: образовалась новая империя, и даже если она носила имя Сельджука, подлинным основателем считался ее почивший супруг Тогрул-бек. Не грозила ли мусульманскому Востоку анархия в связи с отсутствием потомства? Братьев, племянников, кузенов был легион. Турки не признавали ни права наследования власти старшим сыном, ни вообще каких-либо законов наследования.

Из рядов многочисленных родственников вскоре выдвинулся претендент на престол — Алп-Арслан[22], сын Чагры-бека. В несколько месяцев он обошел всех остальных членов клана, расправившись с одними, купив благожелательность других, и был уже готов предстать перед подданными как великий государь, твердый и справедливый, однако его соперники пустили слушок: если Тогрулу приписывали безграничную мужественность, Алп-Арслана, отца девяти детей, как ни странно, подозревали в том, что его мало притягивал противоположный пол. Враги окрестили его бабой, а придворные старались вообще избегать этой темы. Именно эта его репутация, заслуженная или нет, послужила причиной его гибели, так преждевременно оборвавшей правление, от которого очень многого ожидали.

Но этого ни Джахан, ни Омар знать еще не могли. Когда они предавались утехам в бельведере Абу-Тахера, Алп-Арслану было тридцать восемь лет, и он был самым могущественным человеком на земле. Его империя простиралась от Кабула до Средиземного моря, власть его была беспредельна, армия предана, а в визирях у него ходил умнейший человек того времени — Низам Эль-Мульк. Алп-Арслан одержал недавно сокрушительную победу над Византийской империей в местечке Малазгерд в Анатолии. Византийская армия была истреблена, а василевс[23] пленен. Во всех мечетях славили подвиги Алп-Арслана, передавали из уст в уста, как в решающий час он облачился в белый саван, натерся благовониями, собственноручно подвязал хвост своему коню и смог взять на подступах к своему лагерю разведчиков-славян, высланных византийцами, как наказал их, велев отрезать носы, и как, в конце концов, вернул свободу василевсу.

Для всего ислама это был важный исторический рубеж, а для Самарканда предмет головной боли. Алп-Арслан всегда жаждал овладеть им и даже предпринял ряд попыток для этого. Однако война с византийцами принудила его заключить мирный договор с правителем Самарканда, скрепленный к тому же династическими браками: Маликшах[24], старший сын султана, женился на Теркен Хатум, сестре Насера, а сам хан женился на дочери Алп-Арслана.

Однако отсрочка никого не ввела в заблуждение. Правитель Самарканда, узнав о победе, одержанной тестем над христианами, приготовился к худшему. И не ошибся.

Двести тысяч сельджукских всадников были готовы перейти реку, которая в те времена называлась Джейхун, в древности Оксус, а впоследствии станет Амударьей. На то, чтобы преодолеть ее по шаткой переправе, составленной из связанных между собой лодок, ушло двадцать дней.

В тронном зале, хотя и заполненном до отказа, все это время царила тишина, как в доме, где есть покойник. Хан был сражен выпавшим на его долю испытанием; придворные, не видя привычных вспышек гнева, не слыша ругательств, совсем приуныли. Его спесь была для них знаком надежности положения, пусть даже они и становились ее жертвами. Его присмиревший вид их беспокоил, поскольку они чувствовали, что он смирился с неизбежностью, и подумывали о своем спасении: бежать, предать его уже сейчас, подождать, молиться?

День за днем хан со свитой отправлялся осматривать крепостные стены, показаться народу и войскам. Во время одного такого обхода группа горожан попыталась приблизиться к нему. Охрана преградила им путь, и тогда они стали кричать, что готовы встать в строй рядом с воинами, сражаться и умереть за город, хана и династию. Ничуть не обрадованный их энтузиазмом, Насер-хан пришел в раздражение, прервал обход, приказав солдатам разогнать горожан. А вернувшись во дворец, принялся наставлять военачальников:

— Когда мой дед, да сохранит Господь в нас воспоминание о его мудрости; пожелал захватить город Балх, его жители взялись за оружие и истребили огромное количество наших войск, обратив нашу армию в бегство. Мой предок написал Махмуду, правителю Балха, письмо, полное упреков: «С тем, чтобы на поле брани сошлись наши войска и Господь присудил победу тому, кого сочтет достойным, я согласен, но что будет, если обычные люди станут вмешиваться в наши раздоры?» Махмуд признал его правоту, наказал подданных, запретил им носить оружие и заставил заплатить за вред, причиненный неприятельской стороне. То, что верно для жителей Балха, еще более верно для жителей Самарканда, непокорных от природы, и я скорее предпочту одному без оружия отправиться к Алп-Арслану, чем быть обязанным своим спасением горожанам.

Военачальники все как один придерживались того же мнения и обещали пресекать любое поползновение со стороны народных масс участвовать в боевых действиях, а также еще раз присягнули на верность ему и поклялись сражаться подобно раненому зверю. Это были не пустые слова. Воины Заречья ценились не меньше воинов сельджуков.

Преимущество Алп-Арслана состояло лишь в числе воинов и возрасте его династии. Он принадлежал ко второму поколению правителей, еще полному завоевательного рвения. А Насер был в своей династии пятым и больше тяготел к пожинанию плодов, чем к утомительным походам, направленным на расширение владений.

Хайям старался держаться подальше от событий, происходящих в городе, объятом беспокойством ввиду надвигающейся угрозы. Разумеется, совсем уклониться от появления при дворе или у кади в такую трудную для всех минуту он не мог. Но чаще всего он подолгу не выходил из дому, с головой погрузившись в свои труды, или заполнял страницы книги, словно война существовала для него лишь как источник мудрой отрешенности от мирской суеты. Одна Джахан связывала его со совершающейся драмой, принося новости, рассказывая о царящих во дворце настроениях. Правда, это не вызывало у него особого интереса.

Алп-Арслан уже выступил со своим войском в поход на Самарканд. Огромное малоподвижное войско, недостаток дисциплины, болезни, болота — все это затрудняло передвижение. К тому же порой приходилось сталкиваться с весьма ожесточенным сопротивлением. Особенно много неприятностей доставил ему комендант одной из крепостей. Крепость, даже и не крепость, а крепостица располагалась на реке. Вполне можно было бы обойти ее и продвигаться вперед, но тогда подвергались бы опасности тылы, да и отступление было бы затруднено. Ничего не поделаешь, прежде нужно было смять сопротивление небольшого гарнизона и уж потом идти дальше: прошло десять дней, как Алп-Арслан отдал приказ взять крошечное укрепленное место.

Из Самарканда следили за ходом событий. Раз в три дня прилетал почтовый голубь, выпущенный защитниками крепости. В посланиях не было ни призывов о помощи, ни жалоб на истощение продовольственных запасов или усталость солдат, лишь данные о потерях противника да слухи об эпидемии, начавшейся среди осаждающих. Комендант крепости — некий Юсеф, уроженец Хорезма, становился народным героем Заречья.

Однако наступил день, когда оборона захлебнулась под натиском превосходящих сил противника, которому удалось взорвать крепостную стену. Юсеф держался до последнего, но был ранен и взят в плен. Его привели к султану, любопытствующему взглянуть на того, кто причинил ему столько неудобств. Невысокий поджарый человек, всклокоченный, запыленный, был доставлен к султану и стоял перед ним с высоко поднятой головой. Алп-Арслан сидел по-турецки на деревянном помосте, устланном подушками. Оба долго с вызовом разглядывали друг друга, после чего победитель приказал:

— Врыть в землю четыре столба, привязать его к ним и четвертовать!

Юсеф с презрением посмотрел на него снизу вверх и крикнул:

— Разве так подобает поступать с теми, кто честно сражался?

Алп-Арслан, не желая отвечать, отвернулся. И тогда пленный вновь окликнул его:

— Эй ты, баба, я с тобой говорю!

Султан подскочил словно ужаленный. Затем схватил свой лук, вложил в него стрелу и, перед тем как выстрелить, велел стражникам отпустить пленного, чтобы ненароком не угодить в своих. Бояться ему было нечего, он был стрелком хоть куда.

Но то ли сказались волнение и поспешность, то ли ему несподручно было стрелять с такого близкого расстояния, только он промахнулся. Не успел он вложить в лук вторую стрелу, как Юсеф оказался рядом с ним. Понимая, что не сможет защититься в сидячем положении, султан попытался встать, но запутался в подушках и упал. Юсеф вскочил на него и всадил ему в бок нож, до того спрятанный в его одеждах, после чего замертво упал сам, сраженный ударом палицы. Солдаты набросились на бездыханное тело. На его губах застыла ухмылка: он отомстил за себя, султану его не пережить.

Алп-Арслану предстояло умереть через четыре дня в страшных муках, сопровождавшихся горькими размышлениями. Хроникеры донесли до нас его предсмертные слова: «Однажды я делал смотр войскам и, почувствовав, как земля дрожит под их поступью, сказал себе: «Я хозяин мира! Кто может помериться со мной?» И вот за мою спесь, за мою надменность Господь послал мне презреннейшего из смертных, пленного, побежденного, уже приговоренного к страшной смерти, и он оказался могущественнее меня: ранил, свалил с трона, отнял жизнь».

Как знать, возможно, на следующий день после этой драмы в книге Омара Хайяма появилось это четверостишие?

Тот усердствует слишком, кричит: «Это я!»

В кошельке золотишком бренчит: «Это я!»

Но едва лишь успеет наладить делишки —

Смерть в окно к хвастунишке кричит: «Это я!»

IX

В ликующем Самарканде осмеливался плакать лишь один человек — жена хана-победителя, она же дочь заколотого султана. Конечно же, муж выразил ей свои соболезнования и велел всему гарему носить траур, а также высечь на ее глазах евнуха, не сумевшего скрыть в ее присутствии своей радости, и все же, вернувшись на свою половину, хан то и дело повторял: «Господь внял молитвам самаркандцев».

Казалось бы, жителям города в те времена было безразлично, кто ими правит. И тем не менее они молились за своих правителей, поскольку смена власти всегда была чревата неизбежными резней и грабежами, а значит, страданиями и разорением. Если уж простые люди пожелали быть завоеванными пришлым тираном, значит, собственный перешел все границы, обложил население чрезмерными податями, подверг его неслыханным обидам. Насер был не из их числа. Пусть он был не лучшим из правителей, но и не худшим: к нему можно было как-то приноровиться, положившись на то, что Всевышний обуздает его непредсказуемый нрав.

В Самарканде царила радость в связи с тем, что удалось-таки избежать войны. На огромной площади Рас-аль-Так стоял гвалт, в небо подымался дымок от костров уличных торговцев. На каждом шагу попадались певцы, музыканты, рассказчики, предсказатели, заклинатели змей, собиравшие вокруг себя толпы зрителей. В центре площади на шатком временном помосте разместились народные поэты, без которых в городе не обходилось ни одно важное событие: и все они прославляли несравненный, непобедимый город. Публика дружно одобряла и поддерживала своих любимцев, освистывала посредственностей. На дворе стоял декабрь, по ночам было прохладно, чтобы согреться, жгли костры. Во дворце один за другим опустошались большие глиняные кувшины с вином, хан пребывал в добродушном настроении.

На следующий день по умершему родственнику отслужили молебен, приняли соболезнования от тех же самых людей, что вчера поздравляли с победой. Кади, произнесший по случаю несколько стихов, из Корана, попросил Омара последовать его примеру:

— Что ж тут удивляться, у реальности, как и у людей, два лица.

Тем же вечером Насер-хан призвал Абу-Тахера к себе и попросил присоединиться к делегации, отправлявшейся почтить от имени Самарканда память усопшего султана. Делегация состояла из ста двадцати лиц, среди которых был и Омар.

Последние почести воздавались султану в том самом месте, где испокон веков располагался лагерь армии сельджуков. Настоящий город из тысяч шатров и палаток раскинулся на берегу реки, видные и знатные самаркандцы соседствовали здесь с кочевниками, явившимися подтвердить свою присягу на верность сельджукам. С недоверием взирали посланники Насер-хана на этих воинственных молодцев с длинными, заплетенными в косу волосами. Семнадцатилетний Маликшах, колосс с детским лицом, восседал на помосте, том самом, с которого и свалился его отец Алп-Арслан. На плечах у него был просторный каракулевый бурнус. В нескольких шагах от него стоял великий визирь, опора империи.

Маликшах звал его ата — отец, что означало крайнюю почтительность, остальные — Низамом Эль-Мульком, что в переводе означает «царский приказ». Никогда еще прозвище не являлось столь заслуженным. Всякий раз, как к юному султану приближался знатный гость, он взглядом спрашивал своего визиря, как ему себя вести — радушно или сдержанно, доверчиво либо настороженно, внимательно либо рассеянно, и тот незаметно подавал ему знак.

Делегация из Самарканда распростерлась у ног Малик-шаха — все сто двадцать человек, он снисходительно покивал, затем часть самаркандцев, сплошь почтенные люди, направилась к визирю. Низам держал себя бесстрастно и никак не выдавал своего настроя, хотя и смотрел на них и слушал. Он вообще брал не горлом, а действовал как кукловод, заставляя других точными, рассчитанными действиями исполнять его желания. В этом-то и состояло его всесилие. О его умении ничего не сказать ходили легенды. Нередко посетитель битый час проводил у него, так и не удостоившись иных слов, кроме приветственных и прощальных. Да и являлись к нему не только затем, чтобы о чем-то договориться, очень часто — чтобы подтвердить свою лояльность, развеять его подозрения, не дать ему забыть о себе.

Дюжина самаркандцев получила привилегию пожать руку, лежащую на штурвале империи. Омар шел следом за Абу-Тахером. Когда тот молвил свое приветствие, Низам кивнул ему и задержал его руку в своей. Для кади это было большой честью. Когда же наступил черед Омара, визирь склонился к его уху и прошептал:

— На будущий год в этот же день будь в Исфахане, тогда и поговорим.

Хайям не был уверен, что визирь действительно говорил с ним, на него словно что-то нашло. Под впечатлением от церемонии прощания с султаном, шума, причитаний и завываний плакальщиц он перестал доверять своим ощущениям, кроме того, в присутствии всесильного визиря испытывал смущение. Если бы кто-нибудь мог подтвердить ему, что тот и вправду произнес эти слова… Но людской поток уже подхватил его и понес, а визирь отвернулся и продолжал молча кивать головой.

На обратном пути Хайям заново переживал события последних дней. Неужели он был единственным, с кем визирь заговорил? Не спутал ли он его с кем-то другим? И отчего назначенная им встреча так далеко отстояла во времени и пространстве?

Он решил посоветоваться с кади. Будучи рядом, тот мог что-то услышать, почувствовать, о чем-то догадаться. Абу-Тахер попросил его пересказать, как это было, после чего лукаво произнес:

— Я заметил, что визирь тебе что-то шепнул, но что именно, я не расслышал. Могу подтвердить, что он тебя ни с кем не перепутал. Видел, сколько у него помощников? В их обязанность входит знать, из кого состоит каждая из делегаций, подсказывать ему имена и заслуги. Меня спросили, как тебя звать, удостоверились, что ты точно Хайям из Нишапура, ученый, астролог. Так что о путанице не может быть и речи. Впрочем, если рядом с этим человеком и возможна какая-то путаница, то только та, которая нужна ему.

Абу-Тахер и Омар ехали верхом, чуть ли не соприкасаясь стременами, по каменистой ровной дороге. Справа вдали виднелся контур предгорий Памира,

— Да, но что я ему?

— Чтобы узнать это, придется потерпеть годик. Советую тебе не теряться в догадках, поскольку ждать долго, и не стоит себя изматывать. Но никому не рассказывай об этом!

— Неужто я такой болтливый! — В голосе Омара прозвучал упрек.

Но кади не дал сбить себя с толку:

— Я тебе прямо заявляю: не делись этим с той женщиной!

Омару следовало догадаться: его свидания с Джахан не могли остаться незамеченными.

— Уже с первой вашей встречи, — продолжал между тем Абу-Тахер, — охрана донесла мне о ней. Я сочинил запутанное оправдание ее визитам и попросил смотреть на них сквозь пальцы, кроме того, запретил будить тебя по утрам. Не сомневайся, это твой дом. Но я обязан предостеречь тебя.

Омар пребывал в замешательстве. Ему не по душе была манера его друга и покровителя называть Джахан «той женщиной», да и обсуждать с кем бы то ни было свои любовные дела тоже претило. И хотя он ничего не возразил, лицо его сделалось непроницаемым.

— Знаю, это тебя обижает, и все же скажу тебе все, что велят сказать тебе мой возраст и моя должность, если уж не наша недавняя дружба. Когда ты впервые увидел ее во дворце, уже тогда в твоем взгляде сверкнуло желание. Она молода, хороша собой, тебе понравились ее стихи, подстегнула ее смелость. Однако вы по-разному повели себя при виде золота. Она сделала то, что внушило тебе отвращение, повела себя как придворная поэтесса, тогда как ты был и остался мудрецом. Говорили ли вы с ней об этом?

Омар не проронил ни слова, но Абу-Тахер прекрасно понял, каков его ответ, и продолжал:

— Часто вначале любовники избегают касаться деликатных тем, боясь разрушить хрупкое здание, возведенное со столькими предосторожностями, но я вижу: то, что отличает тебя от этой женщины, слишком важно. Вы по-разному смотрите на жизнь.

— Она женщина, и к тому же вдова. Она пытается удержаться на плаву собственными силами, мне остается лишь восхищаться ее смелостью. Можно ли упрекнуть ее в том, что она берет плату за свои стихи?

— Понимаю, — отозвался кади, довольный тем, что удалось втянуть Омара в спор. — Но не думаешь ли ты, что эта женщина способна вести иную жизнь, не придворную?

— Возможно, что нет.

— Для тебя же придворная жизнь — что нож острый, и ты не задержишься при дворе ни на день дольше положенного. Так ведь?

Сконфуженное молчание Омара было красноречивее любых слов.

— Я сказал тебе то, что считал необходимым сказать, как настоящий друг. Отныне я этой темы больше не коснусь, если ты сам о том не попросишь, — закончил Абу-Тахер разговор.

X

В Самарканд они явились продрогшие, уставшие от езды верхом, а в их отношения закралась неловкость, вызванная разговором в пути. Отказавшись от пищи, Омар тут же отправился к себе. В дороге у него сложилось три четверостишия, и он принялся на все лады произносить их вслух, меняя то или иное слово, оборот, а потом заносить в свою книгу.

Неожиданно, раньше обычного, появилась Джахан; бесшумно проскользнув в приоткрытую дверь, на цыпочках прокралась в комнату Омара и скинула шерстяную шаль. Обвив шею поглощенного сочинением стихов Омара, она прижалась к нему, рассыпав копну благоухающих волос по его лицу.

Что сравнится с мигом, когда после разлуки любящий обретает весь свой пыл? Казалось бы, Омар должен был сжать ее в объятиях, стоило миновать первому изумлению. Однако ему отчего-то было не по себе. Раскрытая книга лежала перед ним на столе, он не успел убрать ее, и потому первым инстинктивным его движением было отделаться от гостьи. И пусть это длилось какое-то мгновение и в следующую минуту он уже раскаивался, Джахан почувствовала его холодность и догадалась о ее причине. Ее глаза недоверчиво рассматривали книгу, словно это была соперница.

— Прости! Мне так не терпелось тебя увидеть, я и не думала, что мой приход может быть тебе в тягость.

— Ты из-за книги? — спохватился Хайям, спеша прервать тяжелое для обоих молчание. — Нужно было давно показать ее тебе, я же всегда ее прятал, когда ты приходила. Тот, кто дал мне ее, взял с меня обещание держать ее в тайне. — С этими словами он протянул книгу Джахан.

Та полистала ее, выказав полнейшее равнодушие при виде нескольких исписанных страниц, и возвратила Хайяму с недовольной гримасой на лице:

— Зачем ты мне ее показал? Я тебя об этом не просила. Я ведь не умею читать. Все, чему я научилась, я научилась, слушая других.

Удивляться не приходилось: нередко неграмотными были и мужчины, а уж о женщинах и говорить нечего.

— А что в ней такого? Какие-нибудь алхимические формулы?

— Да нет, стихи, которые приходят мне в голову.

— Еретические? Запрещенные? Против власти? — подозрительно накинулась она на него.

— Вовсе нет, — отмахнулся он, смеясь. — Разве я похож на заговорщика? Это всего лишь рубайят — о вине, красоте жизни и ее тщете.

— Ты сочиняешь рубайят? — недоверчиво и даже слегка презрительно вскрикнула Джахан.

Рубайят относили к второразрядному литературному жанру, легкому, чуть ли не вульгарному, достойному лишь поэтов из бедных кварталов. Чтобы такой ученый человек, как Омар Хайям, позволил себе время от времени сочинять рубаи, могло быть воспринято только как желание развлечься, пококетничать или же как слабость великого человека, но чтобы он стал записывать их в книгу, да к тому же держать это в тайне, было удивительно. Поэтессу, привыкшую к определенным правилам, если не сказать больше, — это интриговало и тревожило. Омар выглядел пристыженным.

— Можешь прочесть мне что-нибудь?

— Я прочту тебе их все, в тот день, когда сочту, что они готовы, — ответил Омар, желая переменить тему разговора.

Больше ни о чем его не расспрашивая и не уговаривая, она обронила полные иронии слова:

— Когда заполнишь стихами всю книгу, смотри, не предлагай ее Насер-хану, он не очень-то жалует сочинителей рубайят и перестанет предлагать тебе место рядом с собой.

— У меня нет намерения предлагать эту книгу кому бы то ни было, я не собираюсь извлекать из нее пользу, поскольку лишен честолюбивых замыслов придворных поэтов.

Она ранила его, он ранил ее. В установившейся вдруг тишине оба задумались, не зашли ли слишком далеко, не следует ли остановиться, пока не поздно, чтобы спасти, что еще может быть спасено. В эту минуту Омар злился не на Джахан, а на кади. Сожалея о том, что позволил тому судить о ней, он размышлял, а не повлиял ли недавний разговор непоправимым образом на его отношение к любимой женщине. До сих пор они были беззаботны и простодушны, объяты обоюдным желанием не касаться того, что могло их разлучить. «Открыл ли мне кади глаза на истину или же закрыл от меня счастье?» — размышлял Хайям.

— Ты изменился, Омар. Не знаю, в чем именно, но в твоей манере смотреть на меня и говорить со мной появилось нечто такое, чему я не нахожу имени. Словно ты подозреваешь меня в каком-то проступке или злишься за что-то. Я тебя не понимаю, но мне почему-то стало вдруг очень грустно.

Он попытался обнять ее, но она отстранилась.

— Ты можешь меня утешить, но не так! Нашим телам под силу продолжить разговор, но не заменить его и не оспорить. Что с тобой, скажи?

— Джахан! Давай ни о чем не говорить до завтра!

— Завтра меня уже здесь не будет, хан на заре покидает Самарканд.

— Куда он направляется?

— В Киш, Бухару, Термез, еще куда-нибудь. Весь двор следует за ним, и я тоже.

— А ты не могла бы остаться у двоюродной сестры в Самарканде?

— Если б речь шла только о том, чтобы найти предлог! Но у меня при дворе есть свое место. Чтобы занять его, мне пришлось на равных состязаться с десятком мужчин. Не могу же я его оставить ради того, чтобы развлекаться в саду Абу-Тахера.

— Речь не идет о развлечении, — не задумываясь, парировал он. — Не хотела бы ты разделить со мной свою жизнь?

— Разделить с тобой свою жизнь? Но делить-то ведь нечего! — вырвалось у нее.

Она произнесла это беззлобно, даже с некоторой нежностью. Увидев же испуганное лицо Хайяма, принялась умолять его простить ее и разрыдалась.

— Я ведь знала, что нынче буду плакать, но не такими горючими слезами. Знала, что мы расстанемся надолго, может, и навсегда, но не так, не с такими словами напоследок. Я не хочу, чтобы от самой прекрасной любви, которая выпала на мою долю, у меня осталось воспоминание о чужих, незнакомых глазах. Омар, взгляни на меня в последний раз! Вспомни: я твоя любимая, ты любил меня, я любила тебя. Узнаешь ли меня?

Хайям нежно обнял ее и вздохнул:

— Будь у нас время объясниться, глупая ссора вмиг улетучилась бы, но время подстегивает и требует, чтобы мы поставили на кон наше будущее в таких вот нелегких обстоятельствах.

По его щеке скатилась слеза. Он хотел бы скрыть ее, но Джахан страстно прильнула к нему и прижалась своим лицом к его лицу.

— Ты можешь скрыть от меня стихи, но не слезы. Я хочу их видеть, ощущать, смешать со своими, хочу, чтобы их следы остались на моих щеках, а их соленый вкус на моем языке.

Могло показаться, что они вот-вот задушат друг друга, такими тесными были их объятия. Сорванные обезумевшими руками одежды упали на пол. Губы слились в одном долгом, орошаемом слезами поцелуе. Один огонь вспыхнул в обоих телах, разгорелся, охватил их целиком, зажег в них смертную страсть и испепелил до конца, до предела.

В песочных часах тем временем свершалась работа времени. Под утро огонь стал тише, пока не угас совсем. Но они еще долго не могли прийти в себя и, запыхавшись, пытались вернуть лицам обычное выражение. То ли Джахан, то ли судьбе, которой они бросили вызов, прошептал Омар:

— Это лишь начало.

— Не дай мне уснуть, — попросила Джахан, уже не в силах разомкнуть веки.

На следующий день в книге добавились две новые строчки, написанные нетвердым корявым почерком:

Ты был, Хайям, так одинок,

Когда касались ваши лица.

Но вот любимой след простыл,

Ты можешь с нею слиться.[25]

XI

Кашан — оазис на Шелковом пути на обочине Соляной пустыни, к которому пристают караваны, чтобы перевести дух, прежде чем отправиться вдоль Каргас Куха, Ястребиной горы — пристанища разбойников, грабящих путников на подступах к Исфахану.

Кашан: глинобитные убогие лачуги, грязь, ни одного фасада, на котором задержался бы взгляд. А ведь именно здесь изготавливался самый лучший глазурованный кирпич, которым выкладывались многочисленные мечети, дворцы, медресе от Самарканда до Багдада. На всем мусульманском Востоке фаянсовые изделия, обожженные и покрытые глазурью, назывались просто каши или кашани, наподобие того, как фарфор на персидском и на английском нарекли именем Китая.

За городом в тени финиковых деревьев расположился караван-сарай: огороженный стеной с дозорными башенками участок земли с двумя дворами: внешним для вьючных животных, поклажи и товаров и внутренним — для постояльцев.

Омар хотел было остановиться здесь, но хозяин развел руками: много богатых купцов понаехало с детьми, женами, челядью, заняли все горенки. И словно подтверждение его слов — зрелище кишащего людьми и лошадьми в роскошной упряжи караван-сарая. Омар был не прочь ночевать и под открытым небом, несмотря на зимнее время, вот только скорпионы Кашана славились не хуже, чем его фаянсовые изделия.

— Неужто и впрямь не найдется уголка, где я мог бы преклонить голову до утра?

Хозяин задумчиво почесал в затылке: уже стемнело, отказать в ночлеге единоверцу нельзя.

— Есть тут один студент, может, он пустит тебя?

Хозяин направился к двери в самом углу двора и без стука открыл ее. Внутри горела свеча. Послышался звук захлопнувшейся книги.

— Этот благородный путник следует из Самарканда, он в пути вот уже три долгих месяца. Ну, я и подумал, может, пустишь его переночевать.

Молодой человек не подал виду, что недоволен, и вежливо, хотя и с большим достоинством, пригласил гостя войти.

— Омар из Нишапура, — представился Хайям, из опаски не назвав своего полного имени.

В глазах молодого человека вспыхнула искорка интереса.

— Хасан, сын Али Саббаха, уроженец Кума, студент из Райя, держу путь в Исфахан.

Хайяму стало неловко: его явно приглашали сказать о себе побольше: чем занимается, какова цель его путешествия. Однако он предпочел не раскрываться до конца, не спеша уселся, прислонился к стене и стал разглядывать темноволосого невысокого юношу, хрупкого, худого, словно тростинка, с угловатыми движениями. Недельная борода, черный тюрбан, плотно обтягивающий голову, глаза навыкате — что-то во всем его облике было необычное.

— Неразумно появляться в здешних местах, если зовешься Омар[26].

Хайям изобразил на лице полнейшее удивление, хотя прекрасно понял, о чем речь. Омаром звали второго сподвижника Пророка, халифа, которого шииты возненавидели за то, что он был яростным противником их отца-основателя Али[27]. Большая часть населения Персии была суннитской, однако шиизм стал постепенно завоевывать позиции, в частности, в городах-оазисах Куме и Кашане, где укоренились весьма необычные традиции. Каждый год шуточным карнавалом отмечали, например, годовщину убийства халифа Омара. Женщины румянились, готовили сладкое угощение, жарили фисташки, дети высыпали на пороги домов с радостными криками «Аллах проклял Омара!», обливали прохожих водой. Изготавливалась кукла с обликом халифа, держащая в руках четки из помета домашних животных, ее носили по городу и распевали: «Предводитель неверных, подлый узурпатор, с тех пор как ты наречен Омаром, место твое в аду!» Башмачники Кума и Кашана взяли за обыкновение вырезать слово «Омар» на подметках, погонщики мулов называли его именем скотину и всякий раз, как стегали ее кнутом, старались произнести это имя, а охотники, когда у них оставалась последняя стрела, приговаривали, выпуская ее из лука: «Лети в сердце Омара!»

Хасан поведал об этих обычаях в общих чертах, не вдаваясь в подробности, Омар строго взглянул на него и произнес усталым, но не терпящим возражений тоном:

— Не стану я менять свой путь из-за имени, не стану и имя менять из-за пути.

Оба надолго примолкли, каждый ушел в себя, избегая смотреть на другого. Омар разулся и лег. Первым прервал молчание Хасан:

— Возможно, я нечаянно нанес тебе оскорбление, напомнив о здешних обычаях, но, поверь, я хотел лишь предупредить тебя, чтобы ты был осторожен, когда станешь называть себя, не более того. В детстве мне тоже приходилось принимать участие в этих празднествах, но позже я стал смотреть на них другими глазами и понял, что подобная ненависть недостойна человека. К тому же она несовместима с учением Пророка. Точно так же противно учению Пророка, когда мулла мечети в Самарканде либо в другом городе, облицованной глазурованным кирпичом, изготовленным шиитскими ремесленниками Кашана, принимается вдруг поносить еретиков-отступников — последователей Али.

— Это слова разумного человека, — чуть привстав, отозвался Омар.

— Я умею быть разумным, как и лишенным ума. Могу быть любезным в общении и невыносимым. Но можно ли оставаться вежливым с теми, кто делит с тобой кров и при этом не удостаивает тебя своим полным именем?

— Достаточно было немногого, чтобы ты набросился на меня с неучтивыми разговорами, а что было бы, назовись я полностью?

— Возможно, я и не стал бы говорить всего этого. Ведь ино дело — ненавидеть халифа Омара, ино дело — почитать и преклоняться перед Омаром — геометром, математиком, астрономом и философом. — От удивления Хайям привстал с лежанки. — Думаешь, люди распознаются только по имени? — довольный произведенным эффектом, продолжал Хасан. — Взгляд, походка, повадка, манера говорить — все выдает человека. Стоило тебе войти, я тотчас понял, что ты ученый, привыкший к почестям и в то же время пренебрежительно относящийся к ним, тот, кто приходит, не нуждаясь в том, чтобы ему указывали дорогу. Стоило тебе назвать свое имя, я сразу понял, кто ты. Мои уши знают только одного Омара из Нишапура.

— Если ты хотел произвести на меня впечатление, должен признать, тебе это удалось. Кто ты?

— Я назвал тебе свое имя, но оно не вызвало в тебе отклика. Я — Хасан Саббах из Кума. Мне нечем гордиться, кроме того, что в семнадцать лет я прочел все, что относится к религиозным знаниям, философии, истории и астрономии.

— Все прочесть невозможно, в мире столько знаний!

— Испытай меня.

Омар в шутку стал задавать ему вопросы о Платоне, Евклиде, Порфирии, Птолемее, медицине Диоскорида, Гальена, Разеса и Авиценны, затем о толкованиях Корана. И всякий раз получал безукоризненно точный ответ. Они и не заметили, как пролетела ночь, уже занялась заря, а ни один, ни другой так и не сомкнули глаз. Хасан весь светился радостью. Омар был покорен и должен был признать:

— Я еще не встречал человека, который накопил бы столько знаний. Что ты собираешься с ними делать?

Хасан метнул в него недоверчивый взгляд, словно Омар вторгся в потаенную часть его души, но чело его тут же прояснилось, и он произнес, потупив взор:

— Хочу попасть к Низаму Эль-Мульку, может, у него найдется для меня работа.

Хайям настолько подпал под очарование своего нового знакомого, что был готов рассказать ему, что тоже держит путь к великому визирю, но в последнюю минуту спохватился.

Недоверие хоть и отступило, все же малая его толика еще осталась.

Два дня спустя Омар и Хасан влились в торговый караван и пошли рядом, по памяти цитируя на фарси и арабском самые прекрасные страницы любимых авторов. Порой между ними завязывался спор, но им удавалось быстро разрешить его. Когда Хасан заговаривал о своих убеждениях и, повышая тон, провозглашал иные истины «неоспоримыми», вынуждая таким образом собеседника принять или не принять его сторону, Омар умел остаться при своем мнении, подвергнув сомнению любое высказывание и приведя иную точку зрения. Редко заявляя о своих собственных предпочтениях, он охотно признавался в невежестве в тех или иных вопросах. Для него были привычными слова: «Что ты хочешь услышат от меня? Сие скрыто от нас завесой, и мы оба по эту ее сторону, когда же она падет, нас уже не будет».

Неделю спустя они добрались до Исфахана.

XII

Esfahane, nesf-é djahane! — «Исфахан, половина мира!» — и по сей день можно услышать в Персии. Выражение это родилось после Хайяма, но и тогда, в 1074 году; город превозносили на все лады: «его камни — сернистый свинец, его мухи — пчелы, его трава — шафран», «воздух его так чист, так благотворен! Его чердаки не знакомы с долгоносиком, никакая плоть там не разлагается». Город и впрямь расположен на высоте пяти тысяч футов над уровнем моря. В нем уже тогда было шесть десятков караван-сараев, две сотни банкиров и менял, множество крытых базаров. Его шелка, хлопок, ковры, ткани, всевозможные ларцы вывозились во все уголки мира. Разновидностей роз там было просто не счесть. Богатства его были таковы, что о них слагались легенды. Самый многонаселенный из персидских городов притягивал всех, кто искал власти, достатка, известности.

Собственно говоря, это был вовсе и не город. До сих пор бытует легенда о юноше из Райя, которому так не терпелось увидеть чудеса Исфахана, что в последний день он оторвался от каравана, спеша поскорее добраться до города. Несколько часов скакал он до берега Зайянде-Руд — «реки, дающей жизнь», затем пустил коня вдоль нее, пока не уперся в глинобитную стену. Поселение было хоть и немалым, но гораздо скромнее, чем его родной город Рай. У стоявших на воротах стражников он справился, что это за город.

— Это город Джай, — ответили ему.

Не удостоив его даже взглядом, он обогнул его и продолжал скакать на запад. Конь выбился из сил, но он не жалел его. Вскоре он очутился у ворот другого города, более внушительного на вид, чем первый, но вряд ли больше Райя. Он поинтересовался у прохожего старика, что это за город.

— Это Иудея, еврейский город, — был ответ.

— Неужели в этих краях столько евреев?

— Есть немного, но большинство жителей — мусульмане, как ты и я. А называется Иудеей оттого, что царь Навуходоносор[28] поселил здесь евреев, которых выдворил из Иерусалима. Так говорят. А еще говорят, будто жена шаха, еврейка, привела их с собой сюда, задолго до появления ислама. А как было на самом деле, ведает только Бог!

Юный путешественник уже отвернулся от старика, полный решимости продолжать поиски, даже если конь падет под ним, когда тот окликнул его:

— Куда держишь путь, сынок?

— В Исфахан.

— А разве тебе не сказали, что Исфахана не существует? — рассмеялся старик.

— Как это? Разве это не самый большой и красивый из городов Персии, разве в давние времена он не был столицей Парфии[29] при Артабане, разве о его чудесах не написано в книгах?

— Не знаю, что написано в книгах, только я родился здесь семь десятков лет назад, об Исфахане слышу лишь от чужестранцев, сам же его никогда не видел.

Старик не преувеличивал. Долгое время название Исфахан принадлежало не городу, а оазису, в котором располагалось два разных города, в часе пути один от другого: Джай и Иудея. И только в XVI веке эти два города и окрестные поселения слились в один город. Во времена Хайяма его еще не существовало, имелась лишь стена длиной в три парасанги, или в дюжину верст, возведенная для защиты всего оазиса.

Омар и Хасан добрались до места к ночи. На ночлег устроились в караван-сарае города Джая у ворот Тирах: войдя в отведенное им помещение, оба тут же повалились на постель и уснули мертвецким сном.

Утром Хайям отправился к великому визирю. На площади Менял путешественники и купцы всех национальностей — андалузцы, греки, китайцы — толпились вокруг оценщиков монет, которые, вооружившись весами, определяли достоинство и подтверждали хождение кирманской, нишапурской или севильской динары, дельфийской танки, бухарской дирхемы, кривились при виде недавно обесцененной константинопольской номизмы.

Официальная резиденция Низама Эль-Мулька и здание правительственных учреждений располагались по соседству. Три раза в день в честь великого визиря исполнялись мелодии на флейтах. Однако, несмотря на всю важность учреждения, вход туда, как и в диван, был открыт для всех, вплоть до самых скромных вдов. Охранялся лишь сам великий визирь, доступ к нему осуществлялся после собеседования с придворными, отсеивающими просителей от праздношатающихся.

Омар остановился в дверях и принялся разглядывать зал приема посетителей, его стены, ковры, неуверенно поприветствовал окружившую визиря разноцветную толпу. Низам Эль-Мульк был занят беседой с турецким офицером, но краем глаза приметил вновь пришедшего, дружески улыбнулся ему и знаком предложил сесть. А пять минут спустя он уже целовал его в щеки и лоб.

— Я тебя ждал. Знал, что не заставишь себя ждать. Мне нужно о многом с тобой поговорить. — С этими словами визирь увлек Омара в небольшое помещение, служащее ему кабинетом, где можно было уединиться.

После того как они разместились на огромной кожаной подушке, визирь заговорил снова:

— Иные из моих слов тебя удивят, но, надеюсь, в конце концов ты не пожалеешь, что откликнулся на мое приглашение.

— Разве кто-нибудь пожалел о том, что побывал у Низама Эль-Мулька?

— Случалось, — с недоброй усмешкой пробормотал визирь. — Одних я возносил до небес, других спускал на землю. День за днем распоряжаюсь я чужими жизнями. Одному Господу судить о моих намерениях, он — источник любой власти — наделил ею арабского халифа, тот доверил ее турецкому султану, а султан, в свою очередь, вручил ее персидскому визирю, твоему покорному слуге. От всех требую я почтения к этой власти, тебя же, Омар-ходжа, прошу уважить мою мечту, которая заключается в том, чтобы возвести на огромной территории, врученной мне, самое мощное, процветающее и прочное государство в мире, в котором был бы порядок. Я мечтаю об Империи, в которой каждая провинция, каждый город управлялся бы справедливым, верующим человеком, внимательным к жалобам самых простых из подданных. Я мечтаю о государстве, в котором повсюду, до самых крайних пределов волк и ягненок могли бы спокойно пить из одного источника. И я уже строю такое государство. Пройдись завтра по кварталам Исфахана, и ты увидишь строителей, ремесленников. Повсюду возводятся приюты, мечети, караван-сараи, цитадели, правительственные здания. Недалек тот день, когда в каждом крупном городе будет своя школа, и носить она будет мое имя — «медресе Низама». Такая школа уже открылась в Багдаде, я сам вычертил ее план, утвердил программу обучения, отобрал лучших преподавателей, каждому учащемуся выделил стипендию. Как видишь, сейчас эта империя — одна огромная стройка, которая растет вширь и ввысь. Мы живем в благословенные времена, дарованные нам небесами.

В дверях появился светловолосый слуга и с поклоном поставил перед ними серебряный поднос искусной работы с двумя бокалами ледяного сиропа из роз. Низам залпом осушил один из них, Омар попробовал и стал пить маленькими глотками.

— Ты здесь, это радует меня и делает мне честь! — воскликнул Низам.

Омар собрался было ответить любезностью на любезность, но Низам жестом остановил его:

— Не думай, что я хочу польстить тебе. В моих руках столько власти, что я могу позволить себе возносить хвалы одному Создателю. Но, видишь ли, Омар-ходжа, какой бы необъятной, многонаселенной, процветающей ни была империя, в ней все равно всегда не хватает людей. Поглядеть, так кого только нет, толпы повсюду! А мне случается взирать на войско, или на совершающих намаз в мечети, или на рыночную площадь, или даже на свой диван и задавать себе вопрос: если бы мне понадобились умный совет, знание, непредвзятость, доброжелательность и целостный взгляд на мир, как быстро растаяла бы эта людская масса? Я один, Омар-ходжа, безнадежно один. Диван мой пуст, как и дворец, и город, и империя в целом. Я не перестану приглашать сюда тебе подобных из Самарканда, готов сам отправиться туда пешком за ними.

— Бог этого не допустит! — смущенно прошептал Омар.

— Таковы мои помыслы и заботы, — продолжал Низам Эль-Мульк. — Я мог бы говорить с тобой об этом дни и ночи напролет, но лучше послушаю тебя. Мне не терпится узнать, как ты относишься к моей мечте, готов ли занять рядом со мной подобающее тебе место.

— Планы твои впечатляют, доверие твое — честь для меня!

— Чего бы ты потребовал, чтобы стать моим сподвижником? Говори не таясь, как я говорил с тобой. Ты получишь все. Не умеряй своих желаний, не упускай минуту моего великодушия! — со смехом закончил он.

Чтобы скрыть охватившее его смущение, Омар постарался изобразить на лице улыбку.

— Не желаю ничего иного, кроме как продолжать свои скромные занятия, не заботясь о хлебе насущном. Еда, питье, кров и одежда моя алчность не простирается дальше этого.

— Предлагаю тебе один из красивейших домов Исфахана. Я сам жил там, пока возводили этот дворец. Он будет твоим — с садами, коврами, слугами. Кроме того, назначаю тебе пенсию в десять тысяч султанских динар. Пока я жив, ты будешь получать ее в начале каждого года. Достаточно ли?

— Это больше, чем мне требуется, я и не знаю, как распорядиться такой суммой.

Слова Хайяма были вполне искренни, но Низама взяло раздражение.

— Когда купишь все необходимые тебе книги; наполнишь вином все кувшины и одаришь драгоценностями всех своих любовниц, раздавай милостыню, оплати караван в Мекку, построй мечеть, увековечив свое имя!

Видя, что скромность запросов не по нраву визирю, Омар осмелел.

— Я всегда мечтал об обсерватории с большим секстантом из камня, астролябией и всевозможными приборами для наблюдения за небом. Хотелось бы исчислить точную продолжительность года.

— Согласен! Со следующей недели тебе будут отпущены средства, выбирай место и через несколько месяцев твоя мечта осуществится. А что еще доставило бы тебе удовольствие?

— Клянусь Господом, я больше ни о чем не помышляю, великодушие твое безмерно.

— Могу ли я высказать тебе свою просьбу?

— После того как ты столь щедро одарил меня, воздать тебе хоть малую толику было бы для меня счастьем.

Низам не заставил себя упрашивать.

— Я наслышан о твоей скромности, немногословности, уме, справедливости, умении отличать ложь от правды и знаю, что тебе можно доверять. И потому хотел бы возложить на тебя самую деликатную из государственных задач.

Омар ждал худшего, и оно не замедлило явиться.

— Назначаю тебя сагиб-хабаром.

— Меня, главным над шпионами?

— Главой разведывательной службы империи. Не спеши с ответом, речь не идет о том, чтобы шпионить за благонадежными гражданами, проникать в жилища правоверных, а о том, чтобы следить за спокойствием в стране. Любое мздоимство, любое утеснение должны быть известны государю и наглядно подавлены, кем бы ни был виновник! Откуда мы можем узнать, не использует ли тот или иной кади или наместник свое место для обогащения за счет неимущих. Только от соглядатаев, ведь жертвы не всегда подают жалобы на обидчиков!

— К тому же эти люди, доносители, не должны быть подкуплены эмирами, кади или наместниками, не должны становиться их сообщниками!

— Твоя роль, роль сагиб-хабара, как раз и заключается в том, чтобы найти неподкупных людей для выполнения этой миссии.

— Если такие люди существуют; почему бы их самих не назначать на государственные должности?

Простодушное замечание Омара прозвучало для Низама как насмешка. Он нетерпеливо поднялся.

— Я не склонен вступать в спор. Я сделал тебе предложение. Ты знаешь, чего я жду взамен, подумай, взвесь все «за» и «против» и завтра дай ответ.

XIII

Омар был не способен взвешивать, прикидывать, и потому, выйдя из дивана, отправился по самой узкой улочке, заполненной людьми и вьючными животными, на базар. В нос ударил дурманящий аромат пряностей. Улочка с каждым шагом становилась все мрачнее, менее оживленной, звуки приглушеннее, словно все, что происходило вокруг, было театральным действом со множеством актеров и танцоров. Омар шел наугад — то вправо, то влево, боясь потерять сознание и упасть. И вдруг оказался на небольшой залитой солнцем площади: это было так, словно в непроходимом лесу перед ним открылась вдруг поляна. Он выпрямился, вдохнул полной грудью. Солнце благотворно подействовало на него. Но что же произошло? Ах да, ему предложили рай, накрепко прикованный к аду. Согласиться? Отказаться? С какими глазами предстать завтра перед великим визирем? С каким лицом покинуть город?

Приметив дверь, ведущую в погребок, он толкнул ее и спустился по ступенькам в плохо освещенное помещение с низким потолком, земляным влажным полом и старыми, залитыми вином лавками и столами. Вино из Кума ему принесли в кувшине с отбитыми краями. Он долго вдыхал его аромат, закрыв глаза.

Мне хмельное вино помогает зело:

Забываюсь, когда на душе тяжело.

Отчего же оно называется зельем?

Это благостный дух, побеждающий зло!

И нужно же было забрести в этот мерзкий кабак, чтобы наконец уяснить для себя одну вещь. Это произошло на третьем глотке четвертой чарки. Он заплатил, оставил щедрый бакшиш и вышел на улицу. Вечерело, площадь опустела, базарные улицы были уже перегорожены. Пришлось делать крюк, чтобы вернуться в караван-сарай.

Когда он ступил в комнату, которую делил с Хасаном, тот уже спал. Лицо его было суровым и измученным. Омар долго вглядывался в него. Множество вопросов теснились в его мозгу, но он и не пытался на них ответить. Он принял решение.

Из книги в книгу кочует легенда о трех друзьях, персах, каждый из которых оставил яркий след в истории нашего тысячелетия. Омар Хайям изучал мир, Низам Эль-Мульк правил им, Хасан Саббах держал его в страхе. Якобы они вместе учились в Нишапуре, что совершенно неправдоподобно, поскольку Низам был на тридцать лет старше Омара, а Хасан учился в Райе и, возможно, в своем родном городе Куме, но только не в Нишапуре.

Возможно, «Рукопись из Самарканда» таит на своих страницах правду о трех друзьях? Из хроники событий, которая дана на полях, следует, однако, что впервые все трое встретились в Исфахане, в диване великого визиря, по инициативе Хайяма — слепого орудия судьбы.

Низам удалился в один из кабинетов и погрузился в бумаги. Завидя Омара в дверях, он тотчас понял, что тот пришел с отрицательным ответом.

— Значит, мои планы тебя не трогают.

— Замыслы твои грандиозны, и я желаю, чтобы они осуществились, но мой вклад в них не может быть таким, как ты себе его представляешь, — твердо заявил Омар. — Если выбирать между тайнами и теми, кто их раскрывает, я на стороне тайн. В первый же раз, как я услышу донесение соглядатая, я прикажу ему молчать о том, что он узнал, заявлю, что ни меня, ни его это не касается, и запрещу ему бывать в моем доме. Мое любопытство к миру и людям иного свойства.

— Я с уважением отношусь к твоему решению и не считаю бесполезными для империи людей, целиком посвятивших себя науке. Разумеется, все, что я тебе обещал — пенсию, дом, обсерваторию, — ты получишь, я не отнимаю того, что подарил от души. Хотелось приобщить тебя к своим планам, но что делать! Я говорю себе в утешение: хроникеры напишут для будущих поколений — во времена Низама Эль-Мулька жил Омар Хайям, он был окружен почетом, оберегаем и мог ответить отказом великому визирю, не рискуя впасть в немилость.

— Не знаю, смогу ли однажды выразить тебе всю свою благодарность за твое великодушие. — Омар запнулся, не решаясь продолжать. — Может, мне удастся заставить тебя забыть о моем отказе, познакомив с одним человеком, юношей большого ума, обладающим огромными познаниями, наделенным обезоруживающей ловкостью. Он кажется мне созданным для того, чтобы стать сагиб-хабаром, и уверен, он примет твое предложение с восторгом. Он сам признался мне, что пришел из Райя с Исфахан в надежде получить у тебя работу.

— Видно, какой-нибудь честолюбец, — сквозь зубы процедил Низам. — Такова моя участь. Стоит мне встретить человека, достойного доверия, как ему непременно недостает честолюбия и он сторонится власти, когда же я вижу человека, готового взяться за любое дело, которое я ему предложу, то тут уж пугаюсь я.

Низам выглядел утомленным и словно покорившимся судьбе.

— Как зовут этого человека?

— Хасан, сын Али Саббаха. Должен тебя предупредить — он уроженец Кума.

— Шиит? Это меня не смущает. Хотя я и отрицательно отношусь к отклонениям от ортодоксального ислама, некоторые мои сподвижники, из лучших, входят в секты, мои лучшие солдаты — армяне, казначеи — евреи. От этого мое доверие к ним не уменьшается. Единственное, кого я опасаюсь, — исмаилиты. Надеюсь, твой друг не из их числа?

— Мне это неизвестно. Хасан явился сюда вместе со мной, он ждет. С твоего позволения я кликну его, и ты сам обо всем его расспросишь.

Омар вышел и вернулся с Хасаном. Тот держался уверенно, хотя Омар и заметил, как дрогнул его заросший подбородок.

— Представляю тебе Хасана Саббаха. Никогда еще такое количество знаний не умещалось в голове, так крепко стянутой тюрбаном.

Низам улыбнулся.

— Что ж, меня окружают сплошь ученые люди. Бытует мнение: государь, водящий дружбу с учеными, лучший из государей. Не так ли?

— Не верно ли и обратное: ученый, водящий дружбу с государями, худший из ученых, — парировал Хасан.

Все трое искренне рассмеялись. Но вот уже Низам нахмурил брови, желая побыстрее покончить с притчами, игрой слов и поговорками, без которых не обходится в Персии ни один разговор, и перейти к деловой части. Удивительное дело: эти двое с первых же слов стали понимать друг друга. Омару оставалось лишь удалиться.

В очень короткий срок Хасан Саббах стал незаменимым помощником великого визиря. Ему удалось наладить густую сеть доносителей — лжекупцов, лжедервищей, джепаломников, которые стали ушами и очами сельджуков, без них не обходился отныне ни один дом или дворец, ни одна лавка. Заговоры, слухи, сплетни — все доходило куда следует и так или иначе, тайно или открыто, пресекалось.

Первое время Низам был доволен: как же, он заполучил машину устрашения и похвалялся ею перед султаном Маликшахом, до тех пор скептически настроенным в отношении его идеи охватить агентурной сетью страну. Отец Маликшаха Алп-Арслан советовал сыну не прибегать к подобным методам управления. «Насадишь повсюду шпионов, — предупреждал он, — твои верные друзья их не испугаются, поскольку и так тебе преданы, а изменники будут начеку и станут подкупать информаторов, и так мало-помалу начнешь получать доносы на своих настоящих друзей, выгодные твоим недругам, а ведь слова, хороши они или плохи, что стрелы — выпустишь много, одна да попадет в цель, и сердце твое закроется для друзей, их место рядом с тобой займут изменники, что станется тогда с твоей властью?»

Чтобы султан перестал сомневаться в пользе такой службы для государства, потребовалось разоблачить отравительницу в его собственном гареме, и вот с тех пор Маликшах стал приближать к себе Хасана. Однако это сближение было не по душе Низаму. Хасан и Маликшах были молоды, им случалось посмеяться над старым визирем за его спиной, особенно по пятницам, когда устраивался щёлен — традиционный пир, задаваемый султаном приближенным.

Первая часть застолья обычно протекала весьма сдержанно. Место Низама было по правую руку от Маликшаха. Их окружали поэты. То тут, то там завязывались оживленные беседы: от сравнения клинков разных народов до толкования Аристотеля. Какое-то время султан с увлечением следил за ходом разговоров, но очень быстро под влиянием вина его внимание начинало рассеиваться. Визирь понимал: пора уходить. Самые почтенные из приглашенных следовали за ним. После этого в зале появлялись музыканты и танцовщицы, вино лилось рекой, и так до утра. Под аккомпанемент гудка[30], лютни или тара певцы импровизировали на излюбленную тему: Низам Эль-Мульк. Неспособный обойтись без своего всесильного визиря, султан мстил ему, смеясь над ним. Достаточно было увидеть, как по-детски увлеченно хлопает он в ладоши, чтобы догадаться: однажды его «отцу» не поздоровится.

Хасан умел поддержать в султане любой росток неприязни по отношению к великому визирю. Чем Низам превосходит других умом, знаниями? Хасану этого и самому не занимать. Способностью защитить трон, империю? Хасан доказал свою компетентность и в этих вопросах. Верностью? В устах лжецов она всегда выглядит правдоподобнее.

Лучше всего у Хасана получалось играть на феноменальной жадности Маликшаха. Он то и дело доносил ему о тратах визиря, указывал на новое платье его самого и обновы его близких. Низам был привержен власти и всему, что ей сопутствует, Хасан любил лишь власть и умел быть аскетичным.

Когда Хасан почувствовал, что Маликшах поддался на его подковерные игры и созрел для того, чтобы нанести серому кардиналу удар, он затеял интригу. Дело происходило в субботу в тронном зале. Султан проснулся в полдень с головной болью. Настроение у него было хуже некуда, и весть о том, что шестьдесят тысяч золотых динар ушли на выплату жалованья охранникам визиря — армянам, его не улучшило. Узнал он об этом, разумеется, от людей Хасана. Низам стал терпеливо объяснять, что, дабы предупредить малейшее недовольство в войсках, нужно их кормить, и даже давать возможность накопить жирок, и что подавление бунта потребует в десять раз больших расходов. На что Маликшах стал возражать: если бросаться золотом, нечем будет платить жалованье, вот тогда и жди настоящих бунтов. Разве разумное правительство не должно откладывать на черный день?

Один из двенадцати сыновей Низама, присутствующий при разговоре, счел возможным вмешаться:

— Когда ислам делал свои первые шаги, халифа Омара обвиняли в том, что он тратит все золото, добытое в военных кампаниях, и тот спросил у хулителей: «Но ведь это золото досталось нам с благословения Всевышнего, не так ли? Если вы считаете, что Он не способен больше ничего нам дать, тогда не тратьте. Я же верю в безграничную щедрость Создателя и потому не оставляю в сундуке ни единой монеты, которую могу обратить на благо мусульман».

Но Маликшах не был намерен следовать примеру халифа Омара, поскольку в его мозгу укрепилась мысль, внушенная ему Хасаном. И потому повелел:

— Требую детального отчета о состоянии казны — о приходе и расходе. Когда я смогу его получить?

Низам выглядел подавленным.

— Я могу подготовить отчет, но потребуется время.

— Сколько времени, ходжа?

Он сказал не ата, а ходжа, что хотя и выглядело весьма уважительно, но в данных обстоятельствах больше походило на порицание, предшествующее немилости.

Совсем потерявшись, Низам стал объяснять:

— Нужно разослать по провинциям эмиссаров, сделать подсчеты. Империя огромная, раньше двух лет эту работу не осилить.

И тут с торжествующим видом вперед выступил Хасан.

— Если наш господин выделит мне средства и прикажет, чтобы все документы дивана были выданы мне на руки, обещаю представить ему полный отчет в сорокадневный срок.

Визирь хотел что-то сказать, но Маликшах уже встал и большими шагами направился к выходу.

— Прекрасно. Пусть Хасан расположится в диване. Весь секретариат будет к его услугам. Никто не войдет туда без его разрешения. А через сорок дней я приму решение, — бросил он напоследок.

XIV

Вся империя пришла в волнение, власть была парализована, в войсках началось брожение, заговорили о гражданской войне. По слухам, Низам роздал оружие жителям некоторых кварталов Исфахана. Торговцы стали придерживать товар. Ворота главных городских суков[31], в частности ювелирных лавок, стали закрываться сразу после полудня. Вокруг дивана было неспокойно. Великому визирю пришлось покинуть присутственное место, уступив его Хасану, но поскольку его личная резиденция прилегала к административному зданию — лишь небольшой сад отделял ее от штаба его соперника, — этот сад превратился в настоящую казарму — вооруженная до зубов личная охрана Низама дежурила там круглосуточно.

Однако хуже всех чувствовал себя Омар: желая поправить положение, он рвался что-то сделать, как-то примирить противников, погасить страсти. И хотя Низам не отказал ему от дома, он все равно не упускал случая упрекнуть его в медвежьей услуге. Хасан же вообще перестал показываться на люди, заперся в кабинете, полностью уйдя в составление отчета, и только ночью соглашался прилечь на огромном ковре, устилающем пол дивана, в окружении горстки преданных ему людей.

За три дня до роковой даты Хайям сделал попытку урегулировать ситуацию. Он отправился в диван и стал требовать, чтобы его пропустили к Хасану, однако его попросили прийти через час под тем предлогом, что сагиб-хабар держит совет с казначеями. Омар решил обождать на улице. И тут к нему подошел одетый во все красное евнух султана:

— Если Омар-ходжа соблаговолит проследовать за мной, я отведу его туда, где его ждут!

Пройдя вслед за евнухом по лабиринту из крытых галерей и лестниц, Хайям оказался в саду, о существовании которого не подозревал. Там свободно расхаживали павлины, цвели абрикосовые деревья, журчала вода. Евнух подвел его к низкой двери, инкрустированной перламутром, толкнул ее и пригласил Омара войти.

За дверцей оказалась просторная зала со стенами, задрапированными парчой, в одном конце которой была устроена ниша со сводчатым потолком, завешанная тканью. Там кто-то был. Дверь за Хайямом бесшумно закрылась. Прошла минута, другая, затем раздался женский голос. Омару показалось, что говорили на одном из тюркских диалектов. Незнакомый голос был низким, грудным. Из потока слов слух Омара выделил лишь несколько слов, похожих на скалы, возвышающиеся над водой. Он хотел было перебить говорящую, попросить ее перейти на персидский или арабский или же произносить слова помедленнее, но не знал, как обратиться к скрытой за занавеской женщине. Пришлось смиренно ждать, пока она закончит. Как вдруг послышался другой голос.

— Моя госпожа Теркен Хатун, жена султана, благодарит тебя за то, что ты пришел.

На сей раз говорили по-персидски, а голос… он узнал бы его и на Страшном суде. Он рванулся, зашелся в радостном крике, но почему-то из его уст вырвалось лишь жалобное «Джахан».

Она уже приподняла край занавески, открыла лицо и улыбнулась, жестом остановив его порыв.

— Жена султана обеспокоена борьбой, которая развернулась в диване. Ситуация становится все более неуправляемой, может пролиться кровь. Султан переживает, стал страшно раздражительным, гарем сотрясается от приступов его гнева. Так дальше продолжаться не может. Теркен Хатун известно, что ты предпринимаешь все возможное и невозможное, чтобы примирить противоборствующие стороны, желает тебе удачи, но не считает, что разрядка близка.

Хайям удрученно кивнул. Джахан продолжала переводить:

— Теркен Хатун считает, что на том этапе, до которого дошло дело, было бы предпочтительнее развести противников и поручить обязанности визиря третьему лицу, человеку благонамеренному, способному успокоить страсти. Ее муж, наш господин, окружен, по ее мнению, одними интриганами, ему нужен мудрый советчик, лишенный низменных устремлений, здравомыслящий. Султан относится к тебе с большим уважением, и ей хотелось бы подсказать ему назначить великим визирем тебя, это охладило бы всех. Однако, перед тем как предпринять этот шаг, она желает заручиться твоим согласием.

Некоторое время Омар молчал, осмысливая услышанное, но затем вскричал:

— Бога ради, Джахан, уж не хочешь ли ты моей смерти? Представляешь ли ты себе, как я командую армией, повелеваю обезглавить какого-нибудь эмира, подавляю восстание рабов? Оставь меня наедине с моими звездами!

— Послушай, Омар. Знаю, тебя не тянет заправлять делами, твоя роль сведется лишь к формальному исполнению обязанностей, а решения будут приниматься и приводиться в исполнение другими!

— Иными словами, ты станешь серым кардиналом, а твоя госпожа — султаном. Ты этого добиваешься?

— Что тебе от того? Тебе достанутся одни почести, без забот. Что может быть лучше?

Теркен Хатун добавила некоторые детали.

— Моя госпожа считает, — продолжала переводить Джахан, — у нас такие неважные правители оттого, что подобные тебе, отворачиваются от политики. По ее мнению, ты обладаешь всеми качествами, потребными для того, чтобы стать превосходным правителем.

— Скажи ей, что те качества, которые требуются для управления государством, — не те, которые необходимы, чтобы прибрать власть к рукам. Чтобы вести дела должным образом, нужно забыть о себе, думать о других, прежде всего об обездоленных, а для того чтобы прийти к власти, нужно быть самым кровожадным из людей, думать лишь о себе, быть готовым расправиться с лучшими друзьями. А я не собираюсь ни с кем расправляться!

Планы Теркен Хатун относительно Омара не осуществились. Он не пошел им навстречу, да и сделай он это, все равно ничего путного не вышло бы, поскольку столкновение между Низамом и Хасаном было неизбежным.

В этот день в зале заседаний дивана против обыкновения стояла тишина, полтора десятка собравшихся в нем молчаливо разглядывали друг друга. Маликшах, всегда такой громогласный, — и тот вполголоса беседовал со своим дворецким, по привычке теребя усы и время от времени бросая взгляд на двух гладиаторов. Хасан, во всем черном, заросший бородой, с изнуренным от недосыпания и усталости лицом и горящим взором, готовым встретиться со взглядом Низама, вышел на середину зала. За ним встал секретарь с бумагами, обернутыми широкой полосой из кордуана[32].

Великому визирю было позволено сидеть. Седобородый, во всем сером, с пергаментным лбом, он выглядел глубоким старцем, и лишь взгляд его был молодым, скорым, даже искрометным. С ним пришли два его сына, настроенных весьма воинственно.

Рядом с султаном сидел Омар, темный как туча, словно весь свет ему не мил, и перебирал в уме слова примирения, которые ему не было суждено произнести.

— Настал день обещанного отчета о состоянии нашей казны. Готов ли он? — спросил Маликшах.

Хасан поклонился.

— Я выполнил обещание, вот отчет.

С этими словами он обернулся к секретарю, тот кинулся к нему, развязал тесемки кожаной полосы и протянул ему пачку документов. Саббах принялся читать. Первые страницы по обычаю представляли собой выражение благодарности, умные изречения, красивые фразы. Аудитории не терпелось услышать суть.

— Мне удалось сделать точный подсчет всего, что принес казне султана сбор податей в каждой из провинций, в каждом из крупных городов, — провозгласил наконец докладчик. — Я также подсчитал, что принесли нам победы, одержанные над врагом, и на что пошло золото…

Он прочистил горло, протянул секретарю только что прочитанную страницу и поднес к глазам следующую. Его губы приоткрылись, а затем вновь сомкнулись. Установилась полная тишина. Он приподнял листок, пробежал глазами следующий, гневно сложил их.

— Что происходит? Я весь внимание, — нетерпеливо спросил султан.

— Господин, я не нахожу продолжения. Все бумаги были в порядке, листок, которого недостает, должно быть, выпал, я отыщу его.

Он еще какое-то время рылся в бумагах. Низам воспользовался паузой, чтобы изречь тоном, которому он старался придать великодушие:

— С каждым может случиться такое, не след сердиться на нашего юного друга. Вместо того чтобы задерживаться, предлагаю перейти к следующей части отчета.

— Ты прав, ата, перейдем к следующей части.

Ни от кого не ускользнуло, что султан вновь назвал визиря «отцом». Означало ли это, что он вернул ему свое благоволение? Пока Хасан пребывал в состоянии полнейшего смятения, Низам воспользовался своим преимуществом:

— Забудем о потерянной странице. Вместо того чтобы заставлять ждать нашего господина, предлагаю перейти к цифрам по некоторым самым крупным городам и провинциям. — Султан поспешил согласиться. Низам продолжал: — Возьмем, к примеру, город Нишапур, откуда родом присутствующий здесь Омар-ходжа. Можем ли мы узнать, сколько этот город и провинция, в которой он расположен, принесли в казну?

— Минутку, — отвечал Хасан, пытаясь наверстать упущенное.

Опытной рукой перелистал он страницы отчета, ища ту, на которой содержались сведения о Нишапуре, и вновь его постигла неудача

— Страницы нет, она исчезла… Ее украли… Кто-то перепутал страницы…

Низам встал, приблизился к Маликшаху и зашептал ему на ухо:

— Если наш господин не доверяет своим самым сведущим подданным, тем, кто представляет себе всю сложность государственного устройства и понимает, что возможно, а что нет, он будет оскорблен и посрамлен, попав в зависимость от безумца, шарлатана или невежи.

Маликшах ни секунды не сомневался, что стал жертвой гениальной махинации. По свидетельству хроникеров, Низаму Эль-Мульку удалось подкупить секретаря Хасана и заставить его изъять некоторые страницы, поменять местами другие, сведя к нулю итог кропотливого труда своего соперника. И сколько бы тот ни говорил о заговоре, поднявшийся в зале шум перекрыл его голос, а султан, в гневе оттого, что его надули, но еще больше оттого, что его попытка избавиться от опеки визиря не удалась, выместил всю свою злобу на Хасане. Приказав страже схватить его, он на месте вынес ему смертный приговор.

Тут в дело вмешался Омар:

— Я призываю нашего господина к милосердию. Возможно, Хасан Саббах допустил ошибки, возможно, даже согрешил от избытка рвения или энтузиазма, и за это он должен понести наказание, но по отношению к тебе он не виноват.

— В таком случае повелеваю ослепить его! Принесите свинец, раскалите железо.

Хасан не проронил ни звука. И снова за него вступился Омар: допустить такое в отношении человека, которого он сам ввел во дворец, он не мог.

— Господин, — принялся он умолять, — прошу тебя, не применяй такой кары к юноше, единственным утешением для которого, возможно, станет чтение и письмо.

— Ради тебя, Омар-ходжа, мудрейший и чистейший из людей, еще раз соглашаюсь я поменять свое решение. Хасан Саббах приговаривается к пожизненному изгнанию из империи. Он никогда не сможет вернуться.

Но юноша из Кума еще вернется. Вернется, чтобы отомстить.

Книга вторая.

Рай ассасинов[33]

Рай и ад — это две половинки души.

Омар Хайям

XV

Минуло семь лет, последних безоблачных мирных лет, памятных как для Хайяма, так и для империи.

Был июньский вечер. На террасе дома под навесом из виноградных лоз стоял стол, уставленный яствами и кувшинами с вином. Начинать трапезу Омар рекомендовал с легкого белого вина из Шираза, затем отведать фруктов и лишь потом приступить к сложным блюдам, таким как рис с барбарисовыми ягодами или айва, начиненная мясом.

С Желтых гор на цветущие сады дул легкий ветерок. Джахан перебирала струны лютни, извлекая из нее неспешную мелодию и словно аккомпанируя песне ветра. Не сводя глаз с Омара, поднесшего к ноздрям чарку и вдыхающего терпкий аромат, Джахан выбрала самую зрелую, большую и красивую на вид грудную ягоду и подала ее своему возлюбленному, что на языке фруктов означало «целуй скорее!». Он склонился к ней, коснулся губами ее губ, отстранился, вновь коснулся. Вскоре они слились в поцелуе, их пальцы сплелись. Но вошла служанка, и им пришлось отпрянуть друг от друга.

— Будь мне назначено семь жизней, — игриво завела Джахан, — одну из них я провела бы целиком на этой террасе, на этом упоительном ложе, пила бы вино, макала бы пальцы в кубок… Счастье в однообразии.

— Одна ли жизнь или семь, я бы все их прожил, как эту — здесь с тобой, гладя твои волосы, — молвил Омар.

Они были вместе уже девять лет и четыре года как женаты. Вместе, но такие разные. Их устремления не всегда гармонировали друг с другом. Джахан глотала время, Омар его потягивал. Она желала укротить мир, подчинить его себе и потому стала доверенным лицом старшей жены султана, в свою очередь пользовавшейся доверием супруга. День Джахан проводила в гареме султана, среди интриг, козней, слухов, страстно отдаваясь обязанностям наперсницы — это разгоняло кровь, было ей необходимо как воздух. А вечера проводила с любимым.

Жизнь Омара была иной: он наслаждался исследованиями и исследовал природу наслаждения. Вставал он поздно, натощак выпивал традиционную утреннюю чарку, затем писал, считал, чертил, что-то заносил в свою тайную книгу.

Ночь он проводил в обсерватории; располагавшейся на ближайшем к дому пригорке, сразу за садом, так что до милых его сердцу приборов было рукой подать. Он сам содержал их в порядке, протирал, подливал масло, начищал до блеска. Если у него гостил заезжий астроном, они вместе наблюдали за звездами. Первые три года в Исфахане Омар целиком посвятил обсерватории, возведенной и оснащенной всем необходимым под его руководством. В первый день фавардена 458 года, или 21 марта 1079 года, в торжественной обстановке в империи было введено новое летосчисление, предложенное и научно обоснованное им. Кто из персов в силах забыть, что в этот год в соответствии с подсчетами Хайяма святая святых мусульман — праздник Новруз — был передвинут, что начало нового года, всегда падающее на середину знака Рыб, было передвинуто до начала знака Овна, что именно начиная с этой реформы персидские месяцы стали совпадать со знаками зодиака, фаварден превратился в Овна, а эсфан в Рыб? В июне 1081 года пошел третий год новой эры, получившей официальное название по имени султана, но в народе, да и в документах эпохи; называемой «эрой Омара Хайяма». Кто из смертных при жизни знал такой почет? Нечего и говорить, как знаменит и уважаем был Хайям в свои тридцать три года. Кое-кто из тех, кому неведомо было его глубокое отвращение к насилию и власти над себе подобными, возможно, даже побаивался его.

Что же связывало его, несмотря ни на что, с Джахан? Казалось бы, мелочь, но такая важная — ни один, ни другой не хотел детей. Джахан раз и навсегда решила для себя этот вопрос. А Хайям часто повторял высказывание сирийского поэта Абул-Ала: «Я страдаю по вине того, кто породил меня; никому не придется страдать по моей вине»:

Однако назвать Хайяма мизантропом нельзя. Ему принадлежат строки:

Плеч не горби, Хайям! Не удастся и впредь

Черной скорби душою твоей овладеть.

До могилы глаза твои с радостью будут

На ручей, на зеленую ниву глядеть.

Если он и отказывался дать жизнь другому, то лишь потому, что жизнь представлялась ему непосильной ношей. «Счастлив тот, кто не пришел в этот мир», — не уставал он повторять.

Как видно, причины, по которым они отказались иметь детей, были различны. Она была движима непомерным честолюбием, он — предельным безучастием. А слухи о том, что один из них бесплоден, и осуждение окружающих способствовали еще большему их сплочению.

Однако всему есть предел. То же можно сказать и о том, что их объединяло. Случалось, Джахан спрашивала его мнения по тому или иному вопросу, дорожа взглядом на вещи человека, не одержимого пороком алчности, однако очень редко посвящала его в свои дела. Она знала: он осудит ее. К чему бы привели бесконечные ссоры и споры? Конечно, и Хайям не чурался придворной жизни, и если и избегал ее, держась подальше от интриг, в частности тех, что испокон веков противопоставляют придворных докторов и астрологов, все же и у него было немало обязанностей, избегнуть которых было невозможно: участие в пятничном пире, осмотр занедужившего эмира, составление для Маликшаха таквима — месячного гороскопа, с которым тот ежедневно сверялся. «Пятое: не покидать стен дворца; седьмое: недопустимо кровопускание и принятие микстур; десятое: повязать тюрбан в обратном направлении; тринадцатое: не посещать гарем…» — султану и в голову не приходило ослушаться этих рекомендаций. Как и Низаму, который получал свой таквим из рук Омара до наступления нового месяца, жадно прочитывал его и безукоснительно следовал ему. Мало-помалу ряд других лиц также получили привилегию иметь гороскоп, составленный Омаром Хайямом: дворецкий, великий кади Исфахана, казначеи, кое-кто из эмиров-военачальников, несколько богатых купцов, так что работы у него хватало. Десять последних дней каждого месяца он проводил в обсерватории, составляя гороскопы. Люди так жадны до предсказаний! Не всем, однако, повезло пользоваться таквимами знаменитого ученого, были астрологи и поскромнее. А кто победнее, тот, принимая важное решение, обращался к мулле: он с закрытыми глазами наугад раскрывал Коран и тыкал пальцем в стих, который затем и толковался. Самые неимущие выходили на площадь и ловили первую фразу, которая и была для них словом Провидения.

— Теркен Хатун спрашивала сегодня, готов ли ее таквим на месяц тир, — сказала вечером Джахан.

— Сегодня ночью составлю, — отвечал Омар, устремив взгляд в небо. — Небо прозрачное, видны все звезды. Пожалуй, пора в обсерваторию. — С этими словами он поднялся, собираясь идти, но тут появилась служанка.

— Пришел дервиш, просит разрешения переночевать у нас, — проговорила она.

— Впусти его. Отведи в комнатку под лестницей и пригласи разделить с нами пищу, — распорядился Омар.

Джахан опустила на лицо чадру, готовясь к встрече с незнакомцем, но служанка вернулась одна.

— Он сказал, что предпочитает оставаться у себя и молиться. И передал записку.

Омар прочел, изменился в лице. Видя, что муж стал сам не свой, Джахан встревожилась.

— Кто это?

— Я скоро вернусь.

Разорвав записку в клочья, он большими шагами направился к комнате гостя, вошел туда и притворил за собой дверь. Они обнялись:

— Зачем ты здесь? — с упреком бросил он Хасану. — Агенты Низама Эль-Мулька с ног сбились, разыскивая тебя.

— Я пришел обратить тебя в свою веру.

Омар принялся разглядывать лицо друга, желая убедиться, что тот в своем уме. Хасан засмеялся все тем же приглушенным смехом, что и во времена их молодости в Кашане.

— Успокойся, ты последний, кого я стал бы обращать в свою веру. Мне нужен кров. Найдется ли лучший покровитель, чем Омар Хайям, сотрапезник султана, друг великого визиря?

— Ненависти к тебе у них больше, чем дружелюбия ко мне. Добро пожаловать в мой дом, только не думай, что мои связи их остановят, если они что-то заподозрят.

— Завтра я буду уже далеко отсюда.

— Ты вернулся, чтобы мстить? — недоверчиво бросил Омар.

— Отомстить за свою ничтожную персону я не стремлюсь. Моя цель — подорвать господство сельджуков.

Омар вгляделся в друга: вместо обычного черного тюрбана — белый, весь запорошен песком, в поношенном платье из грубой шерсти.

— Какая самоуверенность! Между тем я вижу перед собой гонимого, скрывающегося от всех человека, у которого, кроме узелка и тюрбана, ничего нет, и при этом ты желаешь помериться силами с империей, простирающейся от Дамаска до Герата, на весь Восток!

— Ты ведешь речь о том, что есть, я же — о том, что грядет. Вскоре империи сельджуков будет противостоять Новое учение, мощное, устрашающее, тонко организованное. Оно заставит вздрогнуть султана и визиря. Не так давно, когда мы с тобой появились на свет, Исфахан принадлежал персидской династии шиитского толка, которая диктовала свою волю халифу Багдада. Сегодня персы на службе у турков, а твой друг Низам Эль-Мульк — самый презренный из прихвостней. Можешь ли ты утверждать, что то, что было вчера, невозможно завтра?

— Времена изменились, Хасан, власть захватили сельджуки, персы побеждены. Одни, как Низам, ищут компромисса с победителями, другие, как я, уходят в тень.

— Есть и такие, что сражаются. Сегодня их лишь горстка, завтра будут миллионы, они превратятся в многочисленное, решительное, неодолимое войско. Я — апостол Нового учения, я побываю повсюду, убеждением и силой с помощью Всевышнего буду сражаться с разложившейся властью. Говорю это тебе, Омар, тебе, спасшему мне однажды жизнь: скоро мир станет свидетелем событий, смысл которых поймут немногие. Ты будешь из их числа, из числа тех, кто понимает, что происходит, что и кто сотрясает землю и чем это закончится.

— Яне хочу подвергать сомнению твои убеждения и твой пыл, но я помню, как ты оспаривал у Низама при дворе турецкого султана его благосклонность.

— Ты заблуждаешься, я не негодяй, каким ты меня воображаешь.

— Я ничего не воображаю, я лишь подмечаю противоречия.

— Это оттого, что ты не знаешь моего прошлого. Злиться на тебя за то, что ты судишь по внешним признакам, я не вправе, но ты иначе стал бы относиться ко мне, когда б я поведал тебе свое прошлое все как есть. Я ведь происхожу из традиционной шиитской семьи. Мне всегда внушали, что исмаилиты — еретики. До тех пор, пока я не повстречал одного миссионера, который, поговорив со мной довольно долгое время, не поколебал мою веру. Когда же из страха уступить ему я стал его избегать, я заболел. Да так серьезно, что уже решил: настал мой смертный час. Это был знак свыше, и я дал зарок: если останусь жив — приму исмаилизм. И сразу пошел на поправку. Домочадцы отказывались верить в столь быстрое выздоровление.

Разумеется, я сдержал слово, дал клятву и через два года получил первое задание: войти в доверие к Низам Эль-Мульку, чтобы защищать исмаилитских братьев, попавших в тяжелое положение. Так я оставил Рай и отправился в Исфахан. В караван-сарае Кашана, сидя один в комнатенке, я все ломал себе голову, как же мне попасть к великому визирю, как вдруг дверь открылась. И кто же вошел? Сам великий Хайям, которого небо послало мне на подмогу.

Омар был глубоко поражен рассказом Хасана.

— Надо же, а ведь Низам еще тогда поинтересовался, не исмаилит ли ты, а я ответил, что вряд ли!

— Ты не солгал. Ты не знал. А теперь знаешь. — Он помолчал: — Кажется, ты предложил мне утолить голод?

Омар открыл дверь, кликнул служанку и попросил принести несколько блюд.

— И все эти семь лет ты бродишь, переодевшись суфием?

— Побродил я немало. Покинув Исфахан, я бежал от агентов Низама, жаждавших моей смерти. Оторваться от них мне удалось в Куме, где меня спрятали друзья, затем я направился в Рай и там повстречал одного исмаилита, который посоветовал мне держать путь в Египет и поступить в школу миссионеров, которую он сам когда-то окончил. Я сделал крюк и через Азербайджан попал в Дамаск. До Каира я рассчитывал добраться обычным путем, но под Иерусалимом шло сражение между турками и обитателями Магриба, пришлось вернуться и идти в обход через Бейрут, Сайду, Тир и Акру, где мне посчастливилось сесть на корабль. В Александрии я удостоился такого приема, словно был эмиром высокого ранга, меня встречали миссионеры во главе с их верховным главой Абу-Даудом.

В это время вошла служанка и поставила на ковер несколько блюд. Хасан принялся усердно молиться, пока она не вышла.

— В Каире я провел два года. В школе миссионеров нас было несколько десятков учеников, но лишь немногие предназначались для действий за пределами фатимидской территории[34].

Хасан явно не желал вдаваться в подробности. Однако из различных источников известно, что обучение проходило в двух центрах: принципы веры излагались улемами в медресе Аль-Азара, а способы ее распространения — в городище вокруг халифского дворца. Глава миссионеров, по совместительству высокий чин при фатимидском дворе, собственной персоной обучал учащихся методам убеждения, искусству строить систему доказательств своей правоты, воздействия одновременно и на разум, и на сердце слушателей. Он же заставлял учеников запоминать секретные коды, пароли, которыми им предстояло пользоваться в течение многих лет, чтобы безошибочно определять своих. В конце каждого занятия обучающиеся по одному подходили к нему, и он возлагал на их головы некий текст за подписью имама. После чего наступал черед более краткого занятия, предназначенного для женщин.

— В Египте я получил все те знания, которых мне не хватало.

— А помнишь, как ты однажды сказал, что в свои семнадцать научился всему? — усмехнулся Хайям.

— До семнадцати лет я набирался знаний, затем учился верить. В Каире я научился обращать в свою веру других.

— А что ты говоришь тем, кого хочешь обратить?

— Я говорю им, что вера без учителя — ничто. Когда мы провозглашаем: «Нет Бога помимо Бога», мы тут же добавляем: «И Магомет Пророк его». Почему? Да потому, что не имеет никакого смысла утверждать, что есть лишь Бог, если не называть источник, из которого мы почерпнули эту истину. Но этот источник — Мессия, Пророк давно умер. Откуда же нам знать, что он действительно жил, что говорил именно это? Мне, как и тебе, читавшему Платона и Аристотеля, подавай доказательства.

— Какие доказательства? Неужто существуют такие доказательства?

— Для вас, суннитов, их не существует. Вы думаете, что Магомет умер, не указав, кто его наследник, что он оставил мусульман на произвол судьбы, и они позволили управлять собой самому сильному или хитрому. Это абсурд. Мы думаем, что посланник Бога назначил своего преемника, которому доверил все тайны. Им стал имам Али, его зять, его двоюродный, то бишь почти родной брат. И Али, в свою очередь, назначил преемника. Таким образом, линия законных имамов никогда не прерывалась, а через них передавалось и доказательство послания Магомета и существования единого Бога.

— После всего, что ты сказал, я не вижу, чем ты отличаешься от остальных шиитов.

— Между моей верой и верой моих родителей разница велика. Они мне внушали, что нужно терпеливо сносить власть наших врагов, дожидаясь, когда вернется скрытый имам[35], который восстановит на земле справедливость и вознаградит истинно верующих. Мое собственное убеждение состоит в том, что нужно действовать уже сейчас и всеми способами приближать пришествие нашего имама. Я — предтеча, тот, кто подготавливает землю для принятия имама Времени. Разве тебе неизвестно, что Пророк предупреждал обо мне?

— О тебе, Хасане, сыне Али Саббаха, из Кума?

— Разве он не говорил: «Один человек явится из Кума. Он позовет людей следовать прямым путем. Люди сплотятся вокруг него, образуя передовой отряд, который не развеет ветер бурь, и не устанут они от войн, не ослабнут и станут опираться на Бога».

— Эта цитата мне не знакома. А я изучал канонические тексты.

— Ты читал то, что хотел. У шиитов иные тексты.

— Ты уверен, что речь идет именно о тебе?

— Скоро твои сомнения развеются.

XVI

Хасан, неутомимый миссионер с глазами навыкате, переночевав у Омара, отправился дальше; путь его лежал в Балх, Мерв, Кашгар, Самарканд и дальше — по всему мусульманскому Востоку.

Он проповедовал, убеждал, обращал, создавал ячейки. Он не покидал город или селение, не назначив ответственного за кружок адептов — шиитов, уставших от бесплодного ожидания персидских либо арабских суннитов, доведенных до отчаяния турецким правлением, юношей, охваченных бунтарскими настроениями, верующих, ищущих в религии большей строгости. Армия Хасана росла не по дням, а по часам. Его приверженцев окрестили батини, тайными людьми, считали их еретиками, атеистами. Улемы предавали их анафеме: «Горе тому, кто присоединится к ним, сядет за один с ними стол, горе тем, кто породнится с ними, связав себя брачными узами, а проливать их кровь столь же законно, как поливать сад».

Напряжение росло, слова уже были не в силах сдержать всю накопившуюся в людях ненависть. В городе Савах мулла донес властям о нескольких прихожанах, которые в часы молитвы держались в мечети особняком. Восемнадцать человек были взяты под стражу, а несколько дней спустя муллу нашли заколотым кинжалом. Низам Эль-Мульк распорядился устроить показательную казнь: в убийстве обвинили мастерового-исмаилита и подвергли жестоким пыткам, после чего распяли, а тело протащили по базарным улицам.

«Этот священнослужитель стал первой жертвой исмаилитов, этот столяр — их первым мучеником» — записал один из авторов хроники и добавил, что первый большой успех был одержан единомышленниками Хасана неподалеку от города Каина, к югу от Нишапура. Из Кирмана шел караван, состоящий из более шести сотен купцов и паломников, со значительным грузом сурьмы. Когда до Каина оставалось меньше дня, вооруженные люди в масках преградили ему дорогу. Один старейшина подумал, что это разбойники, и хотел по обыкновению откупиться. Но не тут-то было. Путников отвели в крепость, где продержали несколько дней, предлагая стать приверженцами исмаилизма. Кое-кто согласился, кого-то выпустили, но большинство было зарезано.

Уже вскоре этот случай с караваном казался пустяковым в сравнении с той гигантской подспудной пробой сил, которая, была предпринята повсеместно. Череда убийств прокатилась по городам и весям, не щадя никого и ничего; — «сельджукский мир» дал трещину.

Как раз в это время и разразился знаменитый самаркандский кризис. «Причиной всему — кади Абу-Тахер», — категорически заявлял автор одной из хроник. Однако все было гораздо сложнее.

И правда, одним ноябрьским днем давний покровитель Хайяма нагрянул в Исфахан с женами и скарбом, ругаясь на чем свет стоит и изрыгая проклятия. Въехав в город через Тирахские ворота, он направился к дому Хайяма, и тот разместил его у себя, счастливый возможностью отплатить кади добром за добро. После приветствий и изъявлений чувств Абу-Тахер чуть не плача справился:

— Как бы мне поскорее поговорить с Низамом Эль-Мульком?

Никогда еще Хайям не видел кади в таком жалком состоянии.

— Сегодня же вечером пойдем к нему. Стряслось что-то серьезное? — пытаясь успокоить его, спросил он.

— Пришлось бежать из Самарканда.

Больше он не смог вымолвить ни слова, голос его пресекся, слезы хлынули из глаз. Со времени их последней встречи он сильно сдал, весь как-то поблек, побелел, и только по-прежнему воинственно топорщились его густые черные брови. Омар попытался успокоить его, поправив тюрбан, кади взял себя в руки и повел рассказ:

— Помнишь ли ты человека, прозванного Рассеченным?

— Как же мне не помнить того, кто чуть не прикончил меня.

— Помнишь, как он распоясывался при малейшем подозрении на ересь? Так вот, уже три года, как он примкнул к исмаилитам и сегодня проповедует их заблуждения с тем же рвением, с каким прежде защищал истинную веру. Сотни, тысячи горожан пошли за ним. Он — хозяин улиц, он диктует свою волю торговцам с базара. Трижды говорил я с ханом по этому поводу. Ты знал Насер-хана с его вспышками гнева, приступами жестокости или расточительности — царство ему небесное, — так вот я поминаю его в каждой своей молитве. Власть перешла к его племяннику Ахмеду, молокососу, нерешительному, непредсказуемому. Прямо не знаешь, с какого бока к нему подступиться. Не раз жаловался я ему на выходки еретиков, объяснял, чем они опасны, а он рассеянно, со скучающим видом слушал меня. Видя его бездействие, я собрал страженачальников, а также нескольких преданных мне государственных мужей и попросил организовать наблюдение за сборищами исмаилитов. Три человека, сменяясь, ходили по пятам за Рассеченным, собирая сведения для моего подробного отчета хану, которому я надеялся открыть глаза. Так продолжалось до того дня, когда мне доложили о появлении в Самарканде главаря еретиков.

— Хасана Саббаха?

— Его самого. Мои люди дежурили на улице Абдах в квартале Гатфар, где собрались исмаилиты. Когда показался Саббах, переодетый суфием, они набросились на него, накинули ему на голову мешок и привели ко мне. Я тотчас доставил его во дворец, гордый тем, что могу доложить о его поимке своему господину. Впервые шах проявил интерес и попросил о встрече с ним. Да вот, только когда Саббаха ввели к нему, он велел освободить его от пут и оставить их наедине. Как ни предупреждал я его о грозящей ему опасности, ничто не помогло. По словам шаха выходило, что он собирался наставить Саббаха на путь истинный. Время от времени близкие заглядывали к ним — беседе не было конца. На заре же они вдруг распростерлись друг подле друга и стали молиться, произнося одинаковые слова. Целая толпа собралась посмотреть на это зрелище.

Пригубив миндального молока, Абу-Тахер поблагодарил Омара и продолжил свой рассказ:

— Пришлось смириться с очевидным: правитель Самарканда, государь Заречных областей, наследник династии Караханидов[36] стал последователем еретического учения. Разумеется, он не делал по этому поводу никаких заявлений и продолжал внешне следовать ортодоксальному обряду, но все безвозвратно изменилось. Его советниками становились исмаилиты, один за другим погибали начальники отрядов, которые участвовали в поимке Саббаха. Моя собственная охрана была заменена на молодчиков Рассеченного. Что мне оставалось? Только отправиться с первым же караваном паломников к тем, в чьих руках меч ислама, — Низаму Эль-Мульку и Маликшаху.

В этот же вечер Хайям отвел Абу-Тахера к визирю и оставил их одних. Низам с большим вниманием слушал кади, лицо его становилось все более озабоченным. Когда кади закончил свой рассказ, он спросил его:

— А знаешь, кто подлинный виновник несчастий Самарканда и наших бед? Тот, кто привел тебя сюда!

— Омар Хайям?

— Кто же другой? Омар-ходжа вступился за Хасана Саббаха в тот день, когда я мог покончить с ним раз и навсегда. Он не дал нам расправиться с ним. Сможет ли он и теперь помешать нам в этом?

Кади совсем потерялся. Низам молчал и тяжело вздыхал.

— Что бы ты посоветовал нам? — спросил некоторое время спустя Низам.

Ответ Абу-Тахера был готов.

— Настало время стягу сельджуков развеваться над Самаркандом, — торжественно изрек он.

Лицо визиря осветилось, но тут же помрачнело.

— Слова твои дорогого стоят. Сколько уж лет твержу я султану, что империя должна простираться за Оксус, что такие процветающие города, как Самарканд и Бухара, не могут оставаться вне сферы нашего влияния. Без толку. Маликшах не желает ничего слышать.

— А момент-то как раз благоприятный — армия шаха очень слаба, эмиры сидят без жалованья, крепости приходят в негодность.

— Это нам известно.

— Видно, Маликшах боится переходить Оксус, памятуя о кончине своего отца Алп-Арслана?

— Ничуть не бывало.

Кади ждал объяснений.

— Не боится султан ни реки, ни армии противника. А боится своей жены.

— Теркен Хатун?

— Она поклялась, что, если он перейдет реку, она навсегда откажет ему в своей милости и постарается превратить его гарем в ад. Не забывай, Самарканд — ее родина. Насер-хан был ее отцом. Ахмед-хан — ее племянник. Заречье принадлежит ее роду. Если царство, созданное ее предками, рухнет, она утратит особое положение, которое занимает во дворце, а это поставит под вопрос шансы ее сына наследовать трон.

— Но ее сыну всего два года!

— Вот именно, чем меньше сын, тем сильнее придется матери биться, чтобы сохранить все имеющиеся козыри.

— Если я правильно понял, султан никогда не согласится идти на Самарканд? — подвел итог кади.

— Этого я не говорил. Нужно постараться, чтобы он изменил свое мнение. Однако подыскать оружие более убедительное, чем оружие Хатун, будет непросто.

Кади покраснел, вежливо улыбнулся, но все же не отступился от своего предложения.

— Неужели недостаточно будет повторить султану все, что я сказал вам, изложить ему суть происходящего, поведать о заговоре Саббаха?

— Нет, — сухо ответствовал Низам, поглощенный своими мыслями.

В его голове рождался план. Собеседник ждал, когда он на что-то решится.

— Словом, так, — властно начал визирь, — завтра утром ты предстанешь перед входом в султанский гарем и попросишь о встрече с главным евнухом. Скажешь ему, что прибыл из Самарканда и хотел бы передать Теркен Хатун привет от ее семьи. Она не сможет отказать в приеме кади своего родного города, преданному слуге ее родных. — Кади кивнул. — Когда окажешься в зале с занавесями, поведай ей, в каком плачевном состоянии пребывает Самарканд по вине еретиков, но об обращении Ахмеда ни слова. Напротив, дай понять, что Хасан Саббах метит на его место, что жизнь шаха в опасности и что только Провидение способно его спасти. Упомяни, что был у меня, но я не выказал тебе должного внимания и даже отсоветовал обращаться к султану.

На следующий день задуманное Низамом удалось на славу. Теркен Хатун взялась уговорить султана в необходимости спасать хана Самарканда, а Низам, делая вид, что не одобряет этого решения, стал усиленно готовить войска к выступлению. Этой хитроумной интригой Низам стремился не столько аннексировать Заречье и спасти Самарканд, сколько восстановить свой престиж, пошатнувшийся в результате подрывной работы, которую вели исмаилиты. Ему нужна была безусловная и яркая победа. Годами ему доносили, что местонахождение Хасана известно, задержание его неминуемо, а тот по-прежнему оставался на свободе, и его сподвижники исчезали при малейшем намеке на опасность. Низам искал случая вступить с ним в открытое противоборство, и лучшего поля битвы, чем Самарканд, придумать было нельзя.

Весной 1089 года двухсоттысячное войско выступило в поход со слонами и осадными машинами. И не важно, какие интриги этому предшествовали, войско было полно решимости выполнить поставленную перед ним задачу. Овладев без малейших трудностей Бухарой, оно двинулось на Самарканд. На подступах к городу Маликшах отправил Ахмед-шаху взволнованное послание, смысл которого состоял в том, что он явился освободить его от еретиков. «Я ни о чем не просил своего августейшего брата», — холодно ответил хан. Маликшах, удивившись, обратился за разъяснениями к Низаму, и тот как ни в чем не бывало ответил:

— Хан более не свободен в своих поступках, нужно вести себя так, словно его нет.

В любом случае армия не могла повернуть назад, эмиры-военачальники рвались получить свою долю и не поняли бы того, кто предложил бы им уйти восвояси с пустыми руками.

Благодаря предательству одного стражника осаждающие очень скоро проникли в город и заняли позиции в западной его части у Монастырских ворот. Защитники города отступили к южным базарам у Кишских ворот. Часть населения поддержала войска султана: снабжала их продовольствием, подбадривала; другая часть стала на сторону Ахмед-хана. Каждый поступил в согласии со своей верой. Две недели длились ожесточенные бои, хотя исход их был очевиден. Хан, нашедший убежище у друга в квартале Куполов, вскоре был пленен вместе с исмаилитскими главарями. Спастись удалось только Хасану Саббаху: он бежал под покровом ночи по подземному ходу.

Низам одержал победу, но отношения его с султаном испортились окончательно, поскольку его хитрость была разгадана. И хотя Маликшах не жалел, что малой кровью добыл для империи богатейшие города Заречья, его самолюбие было все же уязвлено. Он даже отказался устроить традиционный пир победителей для своих войск. «Из жадности!» — зло шептал Низам.

А Хасан Саббах извлек из своего поражения ценнейший урок. Чем обращать в свою веру сильных мира сего, лучше создать устрашающую машину убийства, не похожую ни на одну из известных до сих пор человечеству: орден ассасинов.

XVII

Аламут, крепость на скале на высоте шести тысяч футов над уровнем моря, среди круч, озер и тесных ущелий. Как ни велико войско противника, добраться до крепости оно может, только вытянувшись в длинную вереницу и по одному человеку в ряд продвигаясь вперед. Снарядам из мощных катапульт не долететь до ее стен.

Среди лишенных растительности гор царит Шах-Руд, река, которую окрестили безумной за то, что по весне, когда тают снега, она становится полноводной и непредсказуемо стремительной: ворочает всем, что попадается на ее пути, — камнями, деревьями. Горе тому, кто осмелится приблизиться к ней, горе армии, вздумавшей разбить лагерь на ее берегах.

От реки и озер по вечерам поднимается густой вязкий туман, но, так и не добравшись до горных вершин, останавливается на полпути. И тогда замок Аламут превращается в остров в океане облаков. А снизу кажется, что вот это и есть обитель джиннов.

На местном диалекте Аламут означает «урок орла». Рассказывают, будто бы один князь пожелал возвести здесь крепость, чтобы стать хозяином округи, и выпустил обученного орла. Тот, полетав по небу, опустился на эту скалу. Князь понял, что лучшего места для крепости не сыскать.

Хасан Саббах уподобился орлу. Обойдя всю Персию в поисках пристанища, где бы он мог собрать своих единомышленников, и памятуя об уроке, полученном в Самарканде, он сделал вывод: овладеть большим городом недостаточно, все равно придется вступать в неравный бой с сельджуками, поэтому нужно искать что-то иное — некий горный, недоступный кряж, на котором и обосноваться, впоследствии действуя оттуда по всем направлениям.

Пока в Исфахане победно развевались стяги, захваченные в Заречье, Хасан пробирался по горным тропам. Оказавшись в окрестностях Аламута, завидя издали крепостные стены, он словно получил откровение свыше: здесь и только здесь придет конец его блужданиям и вознесется его царство.

До прихода Хасана Аламут представлял собой обычное укрепленное место, каких немало на свете, с поселением, состоящим из военных, мастеровых и крестьян с их семьями. Коменданта, назначенного великим визирем, бравого вояку по имени Махди л’Аляуит, больше всего занимало, хватит ли воды для полива да каков будет урожай орехов, винограда и гранатов. На его сон никак не влияли потрясения во всех остальных частях империи.

Хасан начал с того, что заслал верных людей, уроженцев этих мест, в гарнизон для проведения там подрывной работы. А несколько месяцев спустя те доложили ему, что все готово для того, чтобы он явился сам. Переодевшись по своему обыкновению в платье суфийского дервиша, он стал бродить по крепости, что-то прикидывая. Комендант принял святого человека и спросил, зачем тот пожаловал.

— Мне бы вашу крепостцу, — отвечал дервиш.

Комендант улыбнулся, а про себя подумал: «А святой отец не лишен чувства юмора». Однако выяснилось, что гость вовсе не шутит.

— Я пришел взять это укрепленное место, все солдаты гарнизона на моей стороне!

Что из этого вышло? Надо признать, нечто неслыханное и неправдоподобное. Историки, ознакомившись с хрониками этой поры, в частности с рассказами исмаилитов, никак не могли поверить, что это не было мистификацией.

Вот как было дело. К концу XI века, а если точнее, 6 сентября 1090 года, гениальный основатель ордена ассасинов Хасан Саббах вот-вот собирался прибрать к рукам крепость, которой в последующие сто шестьдесят шесть лет предстояло превратиться в штаб-квартиру самой страшной в истории человечества секты.

Сидя напротив коменданта, он, не повышая голоса, все твердил ему:

— Я пришел взять Аламут.

— Эта крепость дана мне султаном. Я заплатил, чтобы получить ее!

— Сколько?

— Три тысячи золотых динар!

Хасан Саббах взял лист бумаги и написал: «Соблаговолите уплатить Махди л’Аляуиту сумму в три тысячи золотых динар за крепость Аламут. Да хранит вас Господь». Комендант сомневался, что подпись этого человека в монашеском одеянии чего-то стоит, однако по прибытии в город Дамгхан без всяких проволочек получил свои деньги.

XVIII

Когда новость о переходе Аламута во вражеские руки достигла Исфахана, особого интереса она не вызвала. Город жил захватывающим поединком: кто кого? Низам дворец или дворец Низама. Теркен Хатун не простила визирю военную операцию, проведенную против своей родовой вотчины. И насела на Маликшаха с требованием избавиться поскорее от всесильного визиря. То, что султан по смерти отца имел наставника, было в порядке вещей, ведь ему исполнилось в ту пору семнадцать лет, но теперь, когда он стал тридцатипятилетним зрелым мужем, он не мог до бесконечности оставлять все государственные дела в руках своего ата, настало время показать, кто хозяин империи! Таковы были ее доводы. К тому же недавние события в Самарканде доказали, что Низам злоупотреблял властью, обманывал своего повелителя и на глазах целого света обращался с ним как с мальчишкой.

Случай помог Маликшаху преодолеть сомнения, которые у него еще оставались и не позволяли ему решиться на последний шаг. Низам назначил губернатором Мерва своего собственного внука. Заносчивый юнец, верящий в незыблемость дедова положения, позволил себе нанести публичное оскорбление престарелому турецкому эмиру. Тот в слезах явился к Маликшаху, который, выйдя из себя, послал Низаму прямо во время заседаний правительства записку следующего содержания: «Ежели ты мой помощник, ты должен повиноваться мне и запретить своим близким оскорблять моих людей; ежели ты считаешь себя ровней мне, соратником, делящим со мной власть, я приму соответствующее решение».

Ответ Низама, переданный им через владетельных князей империи, гласил: «Передайте султану: если он до сих пор этого не знал, пусть знает — я являюсь его соратником и без меня не бывать бы его владычеству столь сильным! Разве он забыл, что по смерти его отца я принял на себя заботу о его делах, что я устранил всех других претендентов на престол и усмирил бунтовщиков? Что благодаря мне его слушаются и почитают вплоть до самых отдаленных пределов земли? Передайте же ему, что судьба его шапки неразрывно связана с судьбой моей чернильницы!»

Эмиссары Низама пребывали в полном замешательстве. Как такой умный человек мог обращаться к султану со словами, которые неминуемо ввергнут его в немилость, а затем приведут и к гибели? Неужто в придачу к спеси он обзавелся еще и безумием?

Только одному человеку в тот день было известно, чем объяснялось такое поведение визиря. Им был Омар Хайям. Уже много недель Низам жаловался ему на страшные боли, которые ночами мешали ему уснуть, а днем сосредоточиться. Осмотрев его, расспросив о симптомах, Омар поставил диагноз: флегмонозная опухоль, что означало — жить ему оставалось недолго. Нелегко было Хайяму сказать другу правду.

— Сколько у меня времени?

— Несколько месяцев.

— Я буду страдать от боли?

— Могу прописать опиум, чтобы облегчить страдания, но тогда ты будешь пребывать в забытьи и не сможешь работать.

— Я не смогу писать?

— Ни писать, ни поддерживать более-менее долгий разговор.

— Предпочитаю мучиться.

После каждой фразы Низам надолго умолкал, пытаясь достойно перенести приступы боли.

— А ты боишься потустороннего мира, Хайям?

— Отчего нужно непременно бояться? После смерти либо не будет ничего, либо будет милосердие.

— А зло, которое я причинил?

— Как ни велики твои ошибки, Божье милосердие все равно больше.

Низам, казалось, слегка ободрился.

— Я сделал и немало добра: строил мечети, школы, сражался с ересью. — Хайям хранил молчание. — Вспомнят ли обо мне через сто, тысячу лет?

— Как знать?

Бросив на него недоверчивый взгляд, Низам продолжал:

— Разве не ты однажды сказал:

Жизнь мгновенная, ветром гонима, прошла,

Мимо, мимо, как облако дыма, прошла.

Пусть я горя хлебнул, не вкусив наслаждения, —

Жалко жизни, которая мимо прошла.

— Думаешь, и меня ожидает такая участь? — Он задыхался. Омар хранил молчание. — Твой друг Саббах распространяет по всей стране слух, что я всего лишь прихвостень турок. Как ты думаешь, так будут обо мне говорить, когда меня не станет? Спишут на меня весь позор ариев[37]? Позабудут, что я был единственным, кто противостоял турецким султанам в течение трех десятков лет и заставлял их делать по-своему? Но что я мог сделать еще после того, как они захватили нашу страну? Ты молчишь… — Взор его затуманился. — Семьдесят четыре года проходят перед моим взором. Столько разочарований, сожалений! Многое хотелось бы изменить! — Он прикрыл веки, поджал губы. — Горе тебе, Хайям! По твоей вине Хасан Саббах свершает сегодня все свои злодеяния.

Омару так хотелось ответить: «Как же вы с ним похожи! Будучи одержимыми какой-нибудь идеей — создать империю или приуготовить явление имама, — вы, не колеблясь, убиваете. Для меня же любое дело, сопряженное с насилием, перестает быть привлекательным, становится безобразным, низким, как бы оно ни выглядело. Никакое начинание в принципе не может быть правым, если соседствует со смертью». Ему бы прокричать свой ответ, но он сдержался, не желая нарушать мирного сползания друга в пучину небытия.

После этой мучительной ночи Низам смирился, свыкся с мыслью, что скоро конец его земному пути. Но день ото дня все больше отходил от государственных дел, решив посвятить оставшееся ему время на то, чтобы завершить труд «Сиасет-наме», книгу об управлении, ставшую для мусульманского Востока тем же, чем станет для Запада четыре века спустя «Государь» Макиавелли[38]. С той лишь разницей, что «Государь» — творение человека, разочаровавшегося в любой власти и политике, а «Сиасет-наме» отражает опыт строителя империи.

Таким образом, в то самое время, когда Хасан Саббах овладел неприступной крепостью, о которой давно мечтал, второй в империи человек после султана думал о месте, уготованном ему в истории. Он предпочитал говорить правду, не льстя, и был готов бросить вызов самому султану. Казалось, он желал смерти, которая была бы под стать его жизни.

И он ее получил.

Когда Маликшаху передали слова Низама, он не мог поверить своим ушам.

— Он так и сказал, что мой соратник, равный мне?

Посланцы с удрученным видом закивали головами. Султан впал в ярость, стал кричать, что посадит его на кол, сдерет с него заживо кожу, распнет на зубцах крепостной стены. Затем поспешил сообщить Теркен Хатун, что наконец принял решение лишить Низама Эль-Мулька всех постов и желает его смерти. Оставалось продумать; как сделать это, не вызвав возмущения в войсках, преданных визирю. Теркен Хатун и Джахан додумались до следующего: поскольку и Хасан желает расправы с Низамом, почему бы не облегчить ему задачу, оградив Маликшаха от подозрений.

В Аламут был выслан армейский корпус под командованием верного султану человека. Внешне это выглядело так, будто речь шла об осаде крепости, где засели исмаилиты, на самом деле то было лишь прикрытием для тайных переговоров с Хасаном. Детально разработали план действий: султан выманит Низама в Нихаван, город, расположенный на одинаковом расстоянии как от Исфахана, так и от Аламута, а там им займутся ассасины.

Согласно хроникам той поры, Хасан собрал своих воинов и держал перед ними такую речь: «Кто из вас освободит страну от злодея Низама Эль-Мулька?» Один из воинов по имени Аррани приложил руку к груди в знак согласия, и хозяин Аламута благословил его на это деяние:

— После умерщвления этого демона для тебя наступит блаженство.

Уже некоторое время Низам жил отшельником. Те, кто прежде толпился в его диване, узнав, что он впал в немилость, стали обходить его стороной, и только Хайям и личная охрана не покинули его. Большую часть своего времени он посвящал своему труду, отдаваясь ему без остатка и прося иногда Омара почитать выходящий из-под его пера текст.

Читая, Омар и усмехался, и кривился: как и большинство известных людей, Низам на склоне лет не мог удержаться от того, чтобы не ужалить кого-то, поквитаться со своими недругами. Например, с Теркен Хатун. Сорок третья глава его труда называется: «Женщины, живущие за занавесями».

«В давние времена, — писал Низам, — жена одного царя возымела над ним большую власть, из чего проистекло много раздоров и смут. Больше я не пророню по этому поводу ни слова, ибо каждый может наблюдать подобное и в иные эпохи». И добавлял: «Для того чтобы чего-нибудь добиться, следует поступать наперекор женщинам».

Шесть следующих глав посвящены исмаилитам и заканчиваются так: «Я поведал об этой секте, чтобы люди были настороже… О моих словах вспомнят, когда эти отъявленные негодяи расправятся с теми, кого привечает султан, а также и с другими видными персонами, когда повсеместно будет слышен бой их барабанов, а их намерения станут очевидны. В том гвалте, который поднимется, да будет известно государю: все, что я предсказал, сбудется. Да защитит Всевышний и его, и империю от злой участи!»

В день, когда посланный султаном человек явился пригласить Низама присоединиться ко двору, отправляющемуся в Багдад, он уже ни секунды не сомневался, что это конец, и призвал Хайяма, чтобы попрощаться с ним,

— В твоем состоянии вреден такой дальний путь, — заметил, покачав головой, Хайям.

— В моем состоянии мне ничто уже не вредно, и убьет меня не дальний путь.

Омар был растерян. Низам обнял его и тепло попрощался с ним перед тем, как отправиться на поклон к тому, кто вынес ему смертный приговор. Султан и визирь играли со смертью, каждый по-своему демонстрируя крайнее безрассудство.

Уже в пути между ними завязался разговор, и Маликшах спросил своего «отца»:

— Сколько ты, по-твоему, еще проживешь?

— Долго, очень долго, — без тени колебания ответил Низам.

Султан опешил:

— То, что ты надменно ведешь себя со мной, еще куда ни шло, но с Богом! Ну как ты можешь утверждать подобное! Сказал бы, что во всем полагаешься на Его волю, что Он распоряжается нашими жизнями.

— Я ответил так потому, что прошлой ночью мне приснился сон. Мне явился Пророк, я спросил его, сколько проживу, и получил обнадеживающий ответ.

Маликшаху не терпелось услышать, какой именно.

— Пророк сказал: «Ты — опора ислама, сеешь вокруг себя добро, существование твое ценно для верующих, наделяю тебя привилегией самому выбрать, когда уйти из жизни». Я ответил: «Боже упаси! Кто из смертных способен отважиться на это! Всегда хочется пожить еще, и даже если б я наметил очень отдаленный срок, я бы все равно жил в постоянном ожидании, а накануне этого дня — будь то через месяц или через сотню лет — дрожал бы от страха. Не нужно мне такой привилегии. Об одном прошу тебя, не дай пережить мне господина моего; султана Маликшаха. Он рос на моих глазах, называл меня «отцом», и я не желал бы убиваться, видя его на смертном одре». «Будь по-твоему, ответил мне Пророк, — ты умрешь дней на сорок раньше султана».

При этих словах Маликшах задрожал, побелел и чуть не выдал себя.

— Видишь, дело не в надменности, просто я теперь уверен, что проживу долго, с улыбкой закончил рассказ Низам.

Возникло ли у султана в этот миг искушение отложить расправу с визирем? Во всяком случае, такая возможность ему представилась. Ибо, если рассказанный Низамом сон и был всего лишь притчей, он накануне отъезда принял ряд мер: собрал у себя свою стражу, и каждый из воинов, положив руку на Коран, поклялся, что в случае насильственной смерти их покровителя ни один из его недругов не останется в живых!

XIX

Во времена наивысшего расцвета империи сельджуков власть в ней осмелилась прибрать к рукам женщина. Сидя за занавесями, она перемещала армии с одного конца Азии на другой, назначала эмиров, наместников провинций и кади, диктовала предназначенные халифу послания и отправляла гонцов к хозяину Аламута. Военачальникам, недовольным тем, что она вмешивалась и в военные дела, она отвечала: «Воюют у нас мужчины, но с кем воевать, им подсказывают женщины».

В султанском гареме ее прозвали Китаянкой. Родилась она в Самарканде в семье, происходящей из Кашгара[39], и, как и у ее старшего брата Насера-хана, черты ее лица были китайскими, без семитских, свойственных арабам, либо арийских, свойственных персам, примесей.

Она была самой старшей женой Маликшаха. Когда их поженили, ему было девять, ей — одиннадцать. Она терпеливо ждала, когда он возмужает. Именно она увидела, как на его подбородке впервые пробился пушок, ощутила первый толчок желания в его теле, наблюдала, как меняется его физический облик: удлиняются конечности, наливаются мышцы. И никогда не переставала быть самой любимой, самой желанной и почитаемой, а главное — супруг всегда к ней прислушивался. И подчинялся. Вернувшись в конце дня с охоты на льва или с кровопролитного поединка, устроенного для его увеселения, либо с шумного совещания с эмирами, а то и с тяжелейшего заседания, Маликшах обретал в ее объятиях покой. Отведя шелковую чадру с ее лица, он приникал к ней и выплескивал все, что накопилось за день: кого-то клял, рассказывал, как отличился и как намаялся. Китаянка окутывала взмыленного зверя нежностью, покоила его, нежила, принимала как героя, без рассуждений, всегда была на его стороне, околдовывала его, пуская в ход все свои чары и женские хитрости, и умела довести его ласками до полного изнеможения. А после этого водила своими тонкими пальчиками по его бровям, векам, губам, ушным раковинам, влажной от испарины шее, и зверь затихал, довольно мурлыкал и улыбался. И вот в эти-то минуты самой большой близости речи Теркен западали ему в душу. Она говорила обо всем — о нем, о себе, об их детях, читала ему стихи, смешила забавными историями, рассказывала поучительные притчи. Он никогда не скучал в ее объятиях и потому все вечера проводил с ней. По-своему, неуклюже, грубовато, по-детски он будет любить ее до последнего вздоха. Она знала, что он не в силах ни в чем отказать ей, и сама диктовала ему, как следует поступить — кого назначить наместником, куда направить войска, кого из жен выбрать на предстоящую ночь. Во всей империи у нее был лишь один соперник — Низам, и вот в 1092 году настал момент, когда она могла наконец устранить его.

Испытывала ли она радость, была ли довольна? Вряд ли. Оставшись одна с Джахан, своей наперсницей, она плакала, кляла несправедливую судьбу, и никому бы не пришло в голову осудить ее за это. Она была матерью троих сыновей. Старший из них был назначен Маликшахом наследником и принимал участие во всех дворцовых церемониях. Отец, гордясь им, повсюду возил его с собой, знакомил с будущим царством, говорил с ним о том времени, когда он сменит его на троне. «Никогда еще ни один султан не завещал своему сыну большей империи!» — говорил он ему. В те времена Теркен была счастлива, горе еще не коснулось ее, улыбка озаряла ее азиатские черты.

Но однажды наследник скончался после непродолжительной, бурной, непонятно откуда взявшейся лихорадки. Ни кровопускания, ни припарки не помогли, в две ночи его не стало. Поговаривали, что его то ли сглазили, то ли отравили. Теркен погоревала-погоревала, но делать нечего — взяла себя в руки. По окончании траура наследником был назначен другой ее сын. Маликшах вскоре привязался к нему и наделил его весьма необычными титулами: «Царь царей, Столп государства, Защитник Князя Верующих»…

То ли проклятие какое довлело над султанским домом, то ли недобрые люди постарались, но только и второй сын испустил дух, и точно так же внезапно, как и первый.

Был у Китаянки третий сын, и она попросила султана, чтобы наследным принцем он назначил его. Однако на этот раз ситуация была намного сложнее: мальчику был от роду год с небольшим, а у Маликшаха было еще трое сыновей, и все они были старше этого. Двое — от рабыни, но третий Баркьярук был сыном родной кузины султана. Под каким предлогом можно было обойти его? Кому, как не ему — дважды сельджуку, — и было претендовать на трон? Таково было, кстати, мнение Низама. Он стремился навести порядок как в государственных делах, так и в династических, установить законы наследования власти, и потому, руководствуясь наилучшими побуждениями и приводя неопровержимые аргументы, настаивал на том, чтобы именно Баркьярук, к тому же самый старший из сыновей султана, был назначен его наследником. Но у него ничего не вышло. Поскольку Маликшах не осмеливался перечить Теркен, но и не мог никак обойти старшего сына, он решил вообще никого не назначать и пустить все на самотек — пусть будет как будет, так поступил когда-то и его отец, и другие сельджуки.

Оттого-то и была недовольна Теркен, оттого-то более чем кто-либо была заинтересована она в опале Низама, вставшего на пути ее честолюбивых замыслов. Чтобы добиться его смерти, женщина была готова на все, на любые интриги и угрозы, и потому пристально следила за тем, как шли переговоры с ассасинами. Вместе с султаном отправилась она в Багдад, дабы лично присутствовать при кончине заклятого врага.

Наступил час последней трапезы Низама. Вельможи, придворные, эмиры в тот вечер были необыкновенно серьезны, поскольку собрались не на обычное застолье, а на ифтар, знаменующий окончание поста на десятые сутки рамадана. Под огромным пологом установили столы. Рабы держали зажженные факелы. Шесть десятков рук протянулись к серебряным блюдам, выбирая кусочек верблюжатины или баранины пожирнее, бедрышко куропатки посочнее, жадно разрывали мясо и отправляли его в рот. Кто желал оказать честь соседу, отдавал ему самый аппетитный кусок.

Низам почти не притронулся к еде. В тот вечер боли усилились, грудь горела, а внутренности словно намертво схватила чья-то огромная невидимая рука. Чтобы не упасть, пришлось собрать в комок всю свою волю; Маликшах сидел рядом и поглощал все, что предлагали ему соседи, порой искоса поглядывая на визиря, видимо, думая, что тот испытывает страх. Протянув руку к подносу с черными фигами, он выбрал самую лучшую и протянул ее Низаму, который вежливо взял ее и попробовал. Какова может быть на вкус фига, когда тебе известно, что ты трижды приговорен к смерти: Богом, султаном и ассасинами.

Наконец ифтар подошел к концу, наступила ночь. Маликшах резко встал из-за стола, спеша рассказать своей Китаянке, какие гримасы корчил визирь. Низам облокотился о стол и с огромным трудом поднялся. Шатры его гарема были недалеко, только б хватило сил дойти, а там уж старуха-кузина напоит его лекарственным отваром. Вокруг шумел султанский лагерь, сновали военные, слуги, уличные торговцы. Порой слышался приглушенный смех куртизанки. Он шел один, и дорога казалась ему бесконечной, хотя всего сотня шагов отделяла его от шатра. Прежде вокруг него всегда вились придворные, но кому хотелось быть замеченным в компании с изгоем… Побирушки, и те не приставали к жалкому, впавшему в немилость старику.

Но вот какой-то человек в рубище все же показался у него на пути. В ответ на напоминающий просьбу шепот Низам достал кошелек и вынул из него три золотые монеты: как не отблагодарить смельчака, не побоявшегося общественного мнения?

И вдруг какая-то вспышка, и все кончилось: Низам вряд ли даже увидел, как двигалась рука с кинжалом, пропоровшим его одежду, кожу и вонзившимся ему меж ребер. Он и охнуть не успел. Только очень удивился и последний раз набрал воздуху в легкие. А когда падал, может быть, задним числом и увидел снова и эту вспышку, и эту руку, и скривившийся рот, из которого долетело: «Получай подарок из Аламута!»

Поднялся крик. Убийца бросился бежать, за ним погнались и поймали. Тут же перерезали ему горло и бросили тело в костер.

В последующие годы и десятилетия бесчисленные посланники Аламута познают подобную смерть, с той лишь разницей, что перестанут убегать с места преступления. «Недостаточно убить врага, — учил их Хасан, — мы ведь не убийцы, а орудие в руках Всевышнего, мы должны действовать прилюдно, на глазах у толпы. Убивая одного, мы держим в страхе сто тысяч других. Однако мало привести приговор в исполнение и держать в страхе, нужно еще уметь умирать; ибо если, убивая, мы отучаем наших врагов предпринимать ответные меры, то, смело глядя смерти в глаза, мы вызываем восхищение толпы. Из этой толпы впоследствии выйдут наши новые соратники. Умереть достойно даже важнее, чем убить. Мы убиваем, чтобы защитить себя, мы умираем, чтобы обратить других в свою веру, завоевать их душу. Вот наша цель, а убийство — лишь средство ее достижения».

Отныне убийства совершались, как правило, в мечетях в час пятничной молитвы, на виду у множества зрителей. Жертва — будь то правитель, визирь, имам или сановник — являлась в молитвенный дом в окружении охраны. Простолюдины с почтением и восхищением расступались, пропуская ее вперед.

Посланник Аламута находился в толпе, переодевшись либо простым прихожанином, либо стражником. И в тот самый миг, когда все взгляды были прикованы к жертве, он наносил удар. Жертва падала, а палач не двигался с места, с вызовом улыбался и бросал в толпу заготовленную заранее фразу, спокойно дожидаясь, когда на него набросятся и растерзают. Таким образом, послание доходило до цели, и тот, кто заступал на место убитого, становился покладистее в отношении Аламута, а в толпе появлялся еще десяток или два единомышленников.

Часто после таких неправдоподобных сцен говорили, что люди Хасана находятся под действием наркотиков. Как иначе было объяснить, что они с улыбкой отправляются на смерть? Выдвигалось предположение, что они одурманены гашишем. Марко Поло сделал это предположение популярным на Западе; враги ассасинов именовали их haschichiyoun — «курильщики гашиша», чтобы лишить их ореола героев в мусульманском мире; кое-кто из специалистов по Востоку усмотрел в этом слове происхождение от слова assassin, ставшего в нескольких европейских языках синонимом «убийцы». От этого миф об ассасинах принял еще более зловещий характер.

Но истина кроется в ином. Из текстов, дошедших до нас из Аламута, следует, что Хасану нравилось называть своих адептов Assassiyoun — «те, кто верен Assass», то есть основам веры, вот это-то слово, неверно понятое иностранными путешественниками, и было сопоставлено со словом haschisch — гашиш.

Правда и то, что Саббах очень увлекался травами, великолепно знал их лечебное, седативное или стимулирующее действие. Он сам выращивал множество лекарственных трав и лечил своих сподвижников, когда они заболевали, умел прописать в случае необходимости укрепляющее. До нас дошел один из его рецептов, предназначенный для активизации работы мозга и повышения мыслительной функции, что было необходимо его приверженцам во время обучения: смесь меда, очищенных орехов и кориандра. Как видим, ничего особенного. Как бы ни притягательна была традиционная трактовка ассасинов, приходится смириться с очевидным: иных наркотиков, кроме слепой веры, у них не было. Она же постоянно поддерживалась в них строгостью, аскетичностью и четким распределением обязанностей.

Во главе ордена находился Хасан — Великий Магистр, высший проповедник, держатель всяческих тайн. Его окружали даи, горстка миссионеров-пропагандистов, трое из которых являлись его заместителями — один по восточной Персии, Хорасану, Кугистану и Заречью; второй — по западной Персии и Ираку; третий — по Сирии. Непосредственно под ними находились рафики, товарищи, главные силы движения. Получая соответствующее образование, они были способны возглавить любую организацию — от городской до сельской. Самые способные из них могли однажды возвыситься до миссионеров.

Ниже стояли лассеки, буквально — те, кто предан организации, то есть базовые верующие, не имеющие особой миссии — ни в сфере обучения, ни в сфере террористических акций. Это были пастухи с окрестных пастбищ, женщины и старики.

Затем шли мюжибы— «ответственные», по сути своей послушники. Они получали начальное образование и, согласно своим способностям, направлялись либо на более углубленный курс обучения, чтобы впоследствии стать товарищами, либо в массу верующих, либо в следующую категорию, которая в глазах мусульман той поры символизировала подлинную власть Хасана Саббаха: фидаи — «те, кто жертвует собой», смертники. Великий магистр самолично отбирал их из адептов, обладающих неистощимыми запасами веры, ловкости и выносливости, но отличающихся низкой обучаемостью. Способный стать миссионером не мог попасть в эту категорию.

Занятия с фидаями было весьма деликатным делом, которому Хасан отдавался душой. В них входило: натаскать человека, как спрятать нож, как незаметно вынуть его и всадить прямо в сердце жертвы или в шею, если грудь защищена кольчугой; как обращаться с почтовыми голубями, запоминать пароль, способы тайного и срочного сношения с Аламутом; как перенять местный диалект, манеру говорить, характерную для той или иной области, уметь прижиться, стать своим во враждебной среде, раствориться в ней на недели, месяцы, усыпить внимание окружающих, дожидаясь момента, благоприятного для приведения в исполнение приговора; уметь, подобно охотнику, преследовать жертву, изучать ее привычки, повадку, манеру одеваться, расписание ее дня; порой, когда речь шла о высокопоставленной хорошо охраняемой особе, — изыскать способ стать ей полезным, войти в доверие, подружиться с ее близкими. Рассказывают, будто для того чтобы расправиться с одной из жертв, два фидая в течение двух месяцев прожили в одном христианском монастыре, выдавая себя за монахов. Замечательная способность приспосабливаться к окружающей среде никак не могла сопровождаться употреблением гашиша. Самым же важным было то, что адепт должен был обладать такой несокрушимой верой, чтобы, встретившись лицом к лицу со смертью, не сомневаться, что он тотчас, в тот самый миг, когда толпа лишит его жизни, попадет в рай и обретет вечное блаженство.

Кому придет в голову оспаривать, что Хасану Саббаху удалось создать самую устрашающую в истории машину смерти. Ей противостояла другая, созданная в конце века и прозванная Низамия. Из верности убитому визирю она будет сеять смерть иными методами, возможно, не столь зрелищными, зато не менее действенными.

XX

Пока толпа терзала останки ассасина, у еще не остывшего тела Низама со слезами на глазах сошлись пятеро: пять рук было выброшено вперед в жесте, сопровождающем клятву, пять голосов в унисон произнесло: «Спи спокойно, господин, ни один из твоих врагов не останется в живых!»

С кого следовало начать месть? Список, оставленный им Низамом, был велик, инструкции ясны. Пятерым его сподвижникам не было нужды обсуждать, кто будет первой жертвой: у всех на устах было одно и то же имя. Еще раз была произнесена клятва, после чего похудевшее от болезни, но отяжелевшее от смерти тело было отнесено в шатер. А там уже собрались его жены, и при виде своего бездыханного господина принялись причитать и кричать. Один из соратников раздраженно бросил им:

— Да не плачьте вы, пока он не отомщен!

Испуганные женщины притихли и воззрились на говорившего. А тот уже шел прочь. Вновь зазвучали безутешные стенания.

Вскоре явился и султан. Когда его ушей достигли первые вопли, он был возле своей Китаянки. Посланный им евнух вернулся, не в силах сдержать дрожь:

— Низам Эль-Мульк! Убийца напал на него! Он приказал долго жить!

Маликшах и Теркен переглянулись, затем султан встал, набросил на плечи длинный каракулевый бурнус, подошел к зеркалу жены, постучал кончиками пальцев по лицу и поспешил к месту трагедии, изобразив на лице удивление и неутешное горе.

Женщины посторонились, пропуская султана к телу его ата. Он склонился над ним, прочел молитву, выразил соболезнования, после чего вернулся к Теркен.

Однако по смерти великого визиря Маликшах повел себя весьма странно. Казалось бы, воспользуйся благоприятным моментом и прибери наконец полностью власть к своим рукам. Ничуть не бывало. Донельзя довольный тем, что отделался от того, кто сдерживал его инстинкты, султан, что называется, дорвался: ни рабочих заседаний, ни приемов иностранных послов, только охота, игры в мяч и застолья.

Мало того, по приезде в Багдад он послал халифу следующее распоряжение: «Я намерен превратить этот город в свою зимнюю столицу. Князю Верующих надлежит как можно скорее перебраться в другую резиденцию». Преемник Пророка, чьи предки поселились в Багдаде три с половиной века назад, попросил месяц отсрочки, чтобы навести в делах порядок.

Теркен, и та была обеспокоена легкомыслием султана, недостойным тридцатисемилетнего сюзерена, хозяина половины мира, но Маликшах был таким, каким был, и она не стала его переделывать, а принялась потихоньку прибирать к рукам власть. Отныне сановники и эмиры являлись за советом к ней, а ее доверенные люди заняли место людей Низама. Султану оставалось лишь в перерыве между застольем и увеселительной прогулкой со всем соглашаться.

18 ноября 1092 года он находился в заболоченной местности, лежащей к северу от Багдада: шла охота на онагра[40]. Из дюжины выпущенных им стрел лишь одна не попала в цель, дружки стали петь дифирамбы его необыкновенной храбрости. Он проголодался, стал злым и принялся клясть всех и вся. Рабы засуетились, бросились сдирать кожу с подбитых им зверей, потрошить их и нанизывать на вертела. Вскоре над поляной уже вился дымок и распространялся аромат жареного мяса. Маликшах жадно набросился на еду, запивая ее неперебродившим вином. Время от времени его рука тянулась за маринованной ягодой или плодом — его излюбленным лакомством, которое повар повсюду возил с собой в объемистых горшках.

Внезапно у него начались страшные колики, и он истошно завопил от боли, раздирающей его кишки. Он отбросил кубок, исторг из себя все, что было возможно, согнувшись пополам, еще какое-то время промучился, а потом лишился сознания. Десятки придворных, солдат и слуг — вся царская охота — затряслись от страха, с недоверием взирая друг на друга. Никто никогда так и не узнал, чья рука подсыпала ему яд в вино, уксус или прямо в жаркое. Зато каждый подсчитал: прошло ровно тридцать пять дней со смерти Низама, который предрек: «Не пройдет и сорока дней…» Мстители уложились в срок.

Теркен Хатун пребывала в это время в походном лагере в часе езды верхом от места события. К ней доставили еще живого султана. Она поспешила удалить всех любопытных, оставив лишь Джахан и пару верных людей, да еще лекаря.

— Сможет ли господин подняться? — спросила она его.

— Пульс слабеет. Господь дунул на свечу, пламя еще колеблется, но скоро погаснет. Остается лишь молиться.

— Если такова воля Всевышнего, послушайте, что я вам скажу, — заговорила она не тоном вдовы, но тоном владычицы. — Никто за пределами этого шатра не должен знать, что султан покидает нас. Говорите, что он медленно поправляется, нуждается в отдыхе, но видеть его нельзя.

Мимолетной и кровавой была дальнейшая судьба Китаянки. Сердце Маликшаха еще не остановилось, когда она потребовала от горстки преданных ей людей присягнуть на верность новому султану — Махмуду, которому было четыре года и несколько месяцев. Затем ею был послан гонец к халифу с известием о кончине супруга и просьбой подтвердить, что трон переходит к ее сыну, взамен она обещала более не тревожить Князя Верующих, не выселять его из столицы и приказать славить его имя во всех мечетях империи.

Когда султанский двор тронулся в обратный путь в Исфахан, Маликшаха не было в живых уже несколько дней, но это продолжали скрывать от войск. Тело лежало внутри большой крытой повозки, влекомой лошадьми, запряженными цугом. Но долго так продолжаться не могло, ненабальзамированное тело неминуемо должно было начать разлагаться. И тогда Теркен приняла решение избавиться от него. И вот «великий Шахиншах, султан Востока и Запада, опора ислама и всех верующих, гордость мира, отец всех побед, надежная поддержка халифа — наместника Бога на земле» ночью, тайком был погребен на обочине дороги. Никто так никогда и не смог отыскать это место. «Неслыханная вещь, — писали хроникеры, — чтобы всесильный владыка почил никем не оплаканный, без молитв, возносимых за него».

Правда, слух об исчезновении султана все же просочился, но Теркен не составило труда оправдаться: ее первой заботой было якобы скрыть новость от врага в то время, когда армия и двор пребывали вне пределов столицы. На самом же деле Китаянка выиграла время, необходимое ей для того, чтобы посадить сына на трон, а самой завладеть браздами правления в качестве регентши.

Хроникеры тех лет не заблуждались относительно происходившего. Говоря, к примеру, об имперских войсках, они называли их «войсками Теркен Хатун», а Исфахан — «столицей Хатун». Что до нового султана, то о нем забыли — история не сохранила даже его имени, — а если и упоминали, то лишь как о «сыне Китаянки».

В списке обреченных на смерть Теркен Хатун значилась второй, сразу после Маликшаха. Зато его старшему сыну Баркьяруку одиннадцати лет была обещана поддержка. Последователи Низама помогали ему, направляли все его шаги и повели с собой в бой, который поначалу выиграли, взяв Исфахан в кольцо осады. Однако Теркен была не из тех, кто признает себя побежденным, ради победы она шла на хитрости, которые прославили ее в поколениях.

Она, к примеру, обратилась к наместникам провинций с таким посланием: «Пишет тебе вдова, оставшаяся с несовершеннолетним отроком на руках, нуждающимся в отце, который направлял бы его и правил от его имени империей. Кто лучше тебя справится с этой ролью? Приди же скорее со своими войсками, освободи Исфахан, войди в него победителем, я выйду за тебя замуж, вся власть перейдет к тебе». Хитрость срабатывала, отовсюду — от Азербайджана до Сирии, на ее зов сбегались эмиры, и пусть им не удалось прорвать осаду, они подарили ей долгие месяцы отсрочки.

Теркен поддерживала связь и с Хасаном Саббахом. «Разве не обещала я тебе голову Низама Эль-Мулька? Ты ее получил. А теперь предлагаю тебе Исфахан, столицу империи. Мне известно, что твои люди наводнили город, так отчего же они в тени? Прикажи им выйти из тени, они получат злато и оружие и смогут проповедовать в открытую». И впрямь, в это время сотни исмаилитов, подвергавшихся прежде гонениям, открыто ходили по городу. Росло количество обращенных. В некоторых кварталах они сформировали вооруженные дружины, находящиеся на жалованье, назначенном им Теркен Хатун.

И все же самой смелой и изобретательной была последняя хитрость Теркен. Однажды эмиры из ее окружения явились в стан противника и объявили Баркьяруку, что решили покинуть султаншу, что подчиненные им войска готовы восстать против нее и что, если он согласится пойти с ними и внезапно ворваться в город, они смогут, подать знак к мятежу. Теркен и ее сын будут зарезаны, а он утвердится на троне. Шел 1094 год, Баркьяруку было всего лишь тринадцать лет, предложение выглядело таким заманчивым. В одиночку овладеть городом, который уже больше года не могли взять его военачальники! Он согласился без колебаний. На следующую ночь он наперекор верным ему людям потихоньку выбрался из лагеря и предстал с эмиссарами Теркен у Кахабских ворот, которые, словно по волшебству, распахнулись перед ним. Полный решимости продвигаться к центру города, некоторое время спустя он заметил, что эскорт стал что-то слишком непочтительно себя с ним вести. Однако поначалу объяснил это радостью в связи с успешным предприятием. Стоило ему приказать сопровождавшим его держаться попристойнее, они учтиво соглашались, после чего распоясывались еще сильнее.

Увы! Когда их веселость показалась ему подозрительной, было слишком поздно. Его окружили, связали по рукам и ногам, засунули в рот кляп, завязали глаза и, не переставая издеваться, привели ко входу в гарем. Разбуженный главный евнух отправился доложить об их приходе госпоже. Ей предстояло решить участь соперника своего сына перерезать ли ему глотку или ограничиться тем, что выколоть глаза. Только евнух ступил в длинный плохо освещенный коридор, ведущий в женские чертоги, как вдруг услышал вопли и рыдания, доносившиеся оттуда. Обеспокоенные воины, не имевшие права ступить на женскую половину, стали расспрашивать старшую няньку, и она проболталась: только что Теркен Хатун была обнаружена бездыханной в своей постели, а рядом с ней нашли и орудие убийства — большую мягкую подушку, которой ее задушили. При этом куда-то исчез один из евнухов, отличавшийся огромной физической силой. Нянька также припомнила, что на службу в гарем он поступил несколько лет назад по рекомендации Низама Эль-Мулька.

XXI

Сторонники Теркен были поставлены перед необычным выбором: их госпожа была мертва, зато в руках у них оказался ее главный противник, они находились на осадном положении, зато тот, кто руководил осадой, был в их власти. Как поступить? Младшим сыном Теркен занялась Джахан, к ней же пришли и за решением судьбы Баркьярука. До тех пор она была полна сил, но смерть госпожи выбила почву у нее из-под ног. К кому обратиться, с кем посоветоваться, как не с Омаром?

За ним послали. Когда он явился, Джахан ждала его, сидя на диване Теркен, занавес был отдернут. Голова ее поникла, волосы небрежно рассыпались по плечам. Возле нее, весь в шелку, на огромной подушке сидел мальчик в тюрбане: странно неподвижен, воспаленное лицо покрыто прыщами, а глаза наполовину закрыты. Казалось, он смертельно скучал.

Омар подошел к Джахан и нежно взял ее за руку:

— Мне рассказали о том, что случилось с Теркен Хатун. Ты правильно сделала, позвав меня, — шепотом произнес он, проводя рукой по ее волосам и лицу.

— Я позвала тебя не за тем, чтобы ты утешал меня, — проговорила она, оттолкнув его руку. — Мне нужно посоветоваться по одному важному делу.

Омар отступил, скрестил руки на груди и весь обратился в слух.

— Баркьярук угодил в западню и теперь находится здесь, в этом дворце. Мнение мужчин разделилось: иные требуют расправы над ним — это как раз те, кто заманил его в западню, не хотят отвечать за свой поступок, другие выступают за союз с ним, предлагают помочь ему взойти на престол, надеясь таким образом добиться его расположения и заставить его забыть о произошедшем. Есть и такие, кто предлагает держать его в заложниках, чтобы торговаться с осаждающими. Как советуешь поступить ты?

— И для этого ты оторвала меня от моих книг?

Джахан в отчаянии встала:

— Тебе это кажется недостаточно важным? От этого зависит моя жизнь и судьба миллионов других людей, этого города, империи в целом. А ты, Омар Хайям, не желаешь, чтобы тебя беспокоили по таким пустякам!

— Вот именно, не желаю.

Он сделал шаг по направлению к двери, но все же вернулся.

— Со мной всегда советуются после того, как злодеяние уже свершилось. Что я могу ответить твоим друзьям? Посоветуй я им отпустить юношу, кто даст гарантию, что завтра он не отдаст приказ перерезать всем им горло? Посоветуй оставить его в заложниках или убить, я превращусь в их сообщника. Не вовлекай меня в эти раздоры, Джахан, и сама держись от них подальше, — пристально глядя на нее, прочувствованно произнес он. — Один отпрыск турецкого султана приходит на смену другому, один визирь теснит другого. Ради Бога, Джахан, ну как ты можешь лучшие годы своей жизни проводить в этой клетке с дикими зверями? Да пусть они перегрызутся меж собой. Что от этого, солнце померкнет или вино станет менее терпким?

— Говори тише, Омар, ты пугаешь ребенка. Да и кругом уши.

— Разве не затем ты меня позвала, чтобы узнать мое мнение? — упрямо твердил он. — Так вот слушай: уходи отсюда подобру-поздорову, не оглядываясь, даже не забирая своих вещей. Дай мне руку, я уведу тебя в наш дом, ты будешь сочинять стихи, я — наблюдать звезды. Каждый вечер будешь нагая прижиматься ко мне, мы будем одурманены вином, для нас перестанет существовать весь мир, мы пойдем по нему, ничего не слыша, не видя ни его грязи, ни его крови, прилипшей к нашим подошвам.

— Если бы я только могла вернуться назад, — отвечала Джахан с затуманенным взором, — в те времена, когда все было чисто и ясно! Думаешь, я стала бы колебаться? Но теперь поздно, я зашла слишком далеко. Если завтра верные Низаму люди овладеют Исфаханом, они меня не пощадят. Я в их списке.

— Я был лучшим другом Низама, я не дам тебя в обиду, им не отнять у меня жену, да еще в моем собственном доме.

— Открой глаза, Хайям, ты не знаешь этих людей, они одержимы местью. Вчера тебя упрекали в том, что ты спас Хасана Саббаха, завтра станут упрекать, что ты спас Джахан, и убьют тебя вместе со мной.

— Пусть, зато мы будем вместе, у себя в доме, и если мне суждено умереть вместе с тобой, я делаю этот выбор.

— А я нет! Я нахожусь во дворце в окружении преданных мне войск, этот город отныне принадлежит мне, я буду сражаться до конца, и если погибну, то как султанша.

— А как погибают султанши? Отравленными, задушенными, с перерезанным горлом! Либо в родах! Отнюдь не в блеске славы.

Они замолчали и долго не сводили глаз друг с друга. Джахан подошла к Омару и горячо поцеловала его в губы, на мгновение прильнув к нему. Но он отстранился, не в силах вынести этого прощания, и в последний раз с мольбой обратился к ней:

— Если ты хоть сколько-нибудь ценишь нашу любовь, пойдем домой, Джахан. На террасе накрыт стол, с Желтых гор веет прохладой, через два часа мы опьянеем и ляжем в постель. Я прикажу слугам не беспокоить нас, когда в Исфахане поменяется власть.

XXII

В тот вечер ветер в Исфахане имел привкус абрикоса. Но до чего пустынны были улицы! Хайям отправился в свою обсерваторию. Обычно стоило ему туда войти, обратить взгляд на небо, дотронуться до астролябии, как все земные заботы покидали его. На сей раз все было иначе. Звезды молчали, от них к нему не шло ни музыки, ни доверительного шепота. Омар смиренно вернулся домой, раздумывая над тем, что, видно, у звезд были причины хранить молчание. В руках он держал камышинку, которой изредка ударял по лопухам или отстранял строптивую ветку.

Не засветив лампы, он вытянулся на постели и с покрасневшими от слез и вина глазами отчаянно сжимал в объятиях воображаемую Джахан. Слева от него на полу стояли графин и серебряный кубок, из которого он время от времени отхлебывал. Его губы вели бесконечный разговор с Джахан, Низамом, с самим собой. И с Богом. Кто, как не он, мог удержать распадающееся мироздание?

И только на рассвете, обессиленный, с тяжелой головой, ненадолго забылся он сном. Проснулся же от звука шагов, больно отдававшегося в его мозгу. Солнце стояло уже высоко и заглядывало в комнату сквозь щель в занавесках на окнах, вынуждая его щуриться. Не сразу заметил он стоящего в дверях человека, чьи шаги разбудили его: высокого, усатого, в ярко-зеленом тюрбане на голове и в коротком плаще из бархата, который носила гвардия Низама. Он смотрел на Омара и похлопывал рукой по эфесу шпаги.

— Кто ты? — зевая, спросил Хайям. И кто дал тебе право прерывать мой сон?

— Разве господин никогда не видел меня с Низамом Эль-Мульком? Я был его телохранителем, его тенью. Меня зовут Вартан Армянин.

Омар вспомнил его, что отнюдь не прибавило ему спокойствия. У него было ощущение, что его крепко-накрепко связали веревками, и они впились в его плоть. Но как бы ни было ему страшно, показывать это он не желал.

— Говоришь, телохранитель, тень? Значит, это ты его не уберег?

— Он приказал мне держаться на расстоянии. Всем известно, он сам пожелал смерти. Я мог бы избавить его от одного убийцы, пришел бы другой. Кто я, чтобы вставать между своим господином и его судьбой?

— А что тебе нужно от меня?

— Прошлой ночью наши войска взяли Исфахан. Его гарнизон примкнул к нам. Султан Баркьярук был освобожден. Отныне этот город принадлежит ему.

— Джахан?! — рванулся Омар.

Вартан молчал, озабоченное выражение его лица не соответствовало его воинственному облику. Омару показалось, что он прочел в его глазах страшную весть.

— Я так хотел спасти ее, — прошептал он. — О! Как бы я был горд явиться к прославленному Хайяму и привести к нему его жену, живую и невредимую! Но я опоздал! Все находившиеся во дворце зарезаны.

Омар бросился к нему, схватил за плечи и стал трясти. Тот не сопротивлялся.

— И ты явился ко мне, чтобы сообщить это!

Вартан, по-прежнему держа руку на эфесе, но все тем же спокойным, бесцветным голосом продолжил:

— Я пришел не за этим. Низамия порешила, что и ты должен умереть. Если лев ранен, благоразумнее его прикончить, считают они. Мне поручено привести приговор в исполнение.

Хайям взял себя в руки. Достойно встретить конец! Сколько мудрецов посвятили свою жизнь тому, чтобы достойно взойти на эту вершину человеческого удела! О нет, он не станет защищаться. Напротив, он почувствовал, как отступает страх, и думал о Джахан, о том, что и она, верно, сумела быть на высоте в последний миг своего земного бытия.

— Никогда не смог бы я простить тем, кто расправился с моей женой, всю жизнь оставался бы их врагом и мечтал увидеть их посаженными на кол! Воля ваша, я должен умереть!

— Я так не думаю. Тех, кто принимал решение, было пять, я один был против твоей гибели.

— И был не прав. Твои приятели умнее тебя.

— Я часто видел тебя рядом с Низамом Эль-Мульком, вы беседовали, как отец с сыном, он никогда не, переставал любить тебя, несмотря на закулисные интриги, которые вела твоя жена. Будь он среди нас, он бы не стал приговаривать тебя к смерти. Да и ее простил бы ради тебя!

Хайям с удивлением воззрился на стоящего перед ним воина, словно только сейчас увидел его.

— Раз ты был против моей смерти, почему именно тебя выбрали для исполнения приговора?

— Я сам вызвался. Другие бы тебя убили. Я же этого не сделаю. Думаешь, стал бы я вот так беседовать с тобой?

— Как же ты будешь держать ответ перед своими товарищами?

— Да никак, просто уйду. Вслед за тобой.

— Ты так спокойно заявляешь об этом, словно давно это задумал.

— Так и есть. Я действую не сгоряча. Я был душой и телом как никто другой предан Низаму Эль-Мульку и верил ему. Если бы Господь позволил, я бы отдал за него жизнь. Но уже давно созрело у меня и иное решение: если моего господина не станет, я не пойду в услужение ни к его сыновьям, ни к его преемнику и навсегда расстанусь с военным ремеслом. Обстоятельства его смерти вынудили меня в последний раз взяться за оружие. Я причастен к смерти Маликшаха и не жалею о том: он предал своего наставника, отца, человека, вознесшего его на вершину. Он получил свое. Я был вынужден убить, но убийцей не стал. Никогда не пролил бы я кровь женщины. А когда мои товарищи приговорили Хайяма, я понял: самое время для меня убраться отсюда, изменить жизнь, превратиться в отшельника или бродячего поэта. Если ты не против, собери пожитки и поскорее уйдем из города.

— Но куда?

— Куда пожелаешь, господин, Я последую за тобой повсюду, как твой ученик! Мой клинок защитит тебя. А когда все успокоится, ты вернешься.

Пока Вартан седлал лошадей, Омар взял все необходимое: рукопись, чернильницу, тыквенную бутыль[41] и кошелек, набитый золотыми монетами.

Вскоре позади остался оазис, а вслед за ним и западное предместье Исфахана — Марбин; их никто не остановил. Слова Вартана было достаточно, чтобы распахнулись любые ворота, перед ним почтительно расступались часовые. Это немало удивляло Омара, но он ни О чем не спрашивал своего спутника. У него просто не было иного выхода, кроме как во всем положиться на него.

Не прошло и часа, как они покинули город, а в дом Омара уже ворвалась беснующаяся толпа, разграбила его и подожгла. Та же участь постигла и обсерваторию. Тело Джахан было предано земле у садовой ограды. Но ничто не указывает на то, что там похоронена жена Омара Хайяма.

Притча из рукописи Омара Хайяма:

«Трое друзей прогуливались по высокогорному плато Персии, как вдруг путь им преградила пантера. Вся злоба мира была в ней. Долго разглядывала она людей, а потом бросилась на них.

Первый, самый старший, самый богатый и самый могущественный, закричал: «Я хозяин этих мест и не позволю зверю бесчинствовать на земле, которая принадлежит мне». С ним были две охотничьи собаки, он выпустил их, и те напали на пантеру и рвали ее зубами, но она от этого стала еще злее, загрызла собак, набросилась на их хозяина и растерзала его.

Таков был жребий Низама Эль-Мулька.

Второй подумал: «Я человек ученый, всеми почитаемый, пристало ли мне вручать свою жизнь собакам да пантерам?» Повернулся к пантере спиной и убежал, не дожидаясь исхода битвы. И с тех пор все бродит от грота к гроту, от хижины и хижине, думая, что зверь рыщет за ним по пятам.

Таков был жребий Омара Хайяма.

Третий был человеком веры. Он двинулся навстречу пантере с голыми руками, властным взором и красивыми речами. «Добро пожаловать в эти места, — сказал он пантере. — Мои друзья были богаче меня, ты лишила их всего, они были высокомернее меня, ты их унизила». Зверь зачарованно слушал его и постепенно затихал. Ему удалось подчинить зверя своей воле, приручить. С тех пор ни одна пантера не осмеливается приближаться к нему, да и люди держатся от него подальше».

Далее в рукописи говорится: «Когда наступает пора потрясений, никому не дано остановить, никому не дано избежать, но есть такие, которым удается поставить потрясения на службу своим интересам. Лучше, чем кто бы то ни было, Хасан Саббах сумел приручить злобу мира. Он посеял вокруг себя страх, чтобы в своем затворничестве в Аламуте выгородить для себя крошечное пространство покоя».

Едва завладев крепостью, Хасан Саббах принял ряд мер, чтобы сделать ее совершенно непроницаемой для внешнего мира. И прежде всего для врагов. С помощью основательных фортификационных сооружений он улучшил и без того исключительные качества места, на котором она была возведена, приказав перегородить стеной все провалы в близлежащих горах.

Но одним этим дело не обошлось. Ведь даже если противнику было не по силам взять крепость приступом, он мог взять ее измором. Таков обычно исход любой осады. С этой точки зрения Аламут был особенно уязвим, поскольку запасы питьевой воды в нем были весьма ограниченны. Но Великий Магистр решил и эту проблему: вместо того чтобы целиком зависеть от капризных рек, он повелел прорыть в горах впечатляющую сеть каналов и водосборников, чтобы накапливать дождевую воду и воду, образующуюся от таяния снегов. Когда сегодня обходишь руины замка, то с изумлением обнаруживаешь в большом зале, где жил Хасан, «волшебный водоем». Он наполнялся по мере того, как расходовалась вода, и никогда не переливался через край.

Для хранения провизии были оборудованы колодцы, где накапливались, заготавливались впрок растительное масло, уксус и мед, ячмень, бараний жир и сухофрукты, причем в таких количествах, чтобы можно было выдержать год полной изоляции, что в те времена намного превосходило возможности осаждающих, особенно в тех местах, где зима была суровой.

Таким образом, обладая, если можно так выразиться, оборонительным оружием, не имеющим себе равных, Хасан был неуязвим и недосягаем. К тому же он владел и совершенным наступательным оружием — специально обученными воинами. Ведь оградить себя от того, кто решил умереть, нельзя. Любая защита строится на разубеждении, оттого-то высокопоставленные лица окружают себя охраной устрашающего вида, наводящей ужас на любого потенциального злодея. А если замысливший недоброе не боится смерти? Если он убежден, что мученичество — прямой путь в рай? Если он постоянно слышит слова Пророка: «Вы не для этого мира, а для другого. Стала бы бояться рыба, которой угрожали бы тем, что бросят ее в море?» и ему удалось внедриться в окружение жертвы? Тогда способов остановить его просто не существует. «Я не так всемогущ, как султан, но он не навредит тебе так, как я», — написал Хасан одному наместнику провинций.

Обзаведясь самыми совершенными по тем временам орудиями войны, Хасан Саббах поселился в крепости и более никогда ее не покидал. Его биографы пишут, что последние тридцать лет он два раза выходил из дому, и оба раза для того, чтобы подняться на крышу! Утром и вечером он сидел на циновке, которая со временем обтерлась и обветшала, но не хотел ее менять или латать. Обучал, писал, посылал убийц по следам своих врагов. И пять раз в день молился, сидя все на той же циновке, а вместе с ним молились и его гости, если таковые имелись.

Для тех, кто не имел возможности побывать на развалинах Аламута, следует напомнить, что это место не приобрело бы такой известности, будь его единственным преимуществом неуязвимость. Но на вершине скалистого хребта имелось еще и довольно обширное плоскогорье, на котором мог расположиться город или большое селение. Во времена ассасинов туда добирались по узкому туннелю в скале на востоке от Аламута, который выводил к нижней крепости, состоящей из хитросплетения улочек, на которых под прикрытием стен располагались глинобитные домики; пройдя майдан — большую площадь, место сбора для всей общины, можно было попасть в верхнюю крепость. Та имела форму лежащей бутылки, расширяющейся к востоку и сужающейся к западу. Горлышком бутылки был, коридор, который стерегли пуще глаза. В самом его конце находился дом Хасана, единственное окно которого выходило на пропасть. Это была крепость в крепости.

Показательными убийствами, свершавшимися по его повелению, легендами, которыми обросли его имя, его секта и его замок, Великий Магистр долгое время держал в страхе и Запад, и Восток. В каждом мусульманском городе от рук ассасинов умирали видные люди; недосчитались нескольких своих предводителей и крестоносцы[42]. Однако мало кто знает, что сперва страх стал властелином самого Аламута.

Что может быть страшнее правления воинствующей добродетели? Правитель Аламута пожелал расписать каждое мгновение жизни своих подчиненных. Запретил, к примеру, музыкальные инструменты: стоило ему обнаружить пастушью дудочку, он прилюдно ломал ее и бросал в огонь; провинившихся заковывали в кандалы, бичевали, после чего изгоняли из общины.

Еще строже наказывалось употребление спиртного. Застав своего собственного сына в состоянии опьянения, Хасан тут же приговорил его к смерти и, невзирая на мольбы матери, велел на заре обезглавить его. Чтоб другим неповадно было. Больше никто не осмеливался взять в рот хоть каплю вина.

Суд в Аламуте творился скоро. Рассказывают, что однажды в крепости было совершено преступление. Свидетели обвинили второго сына Хасана. Не разбираясь, кто прав, кто виноват, он приказал отрубить голову своему второму — и последнему — сыну. Несколько дней спустя сознался в содеянном виновник. Обезглавили и его.

Биографы Великого Магистра упоминают об истреблении им своих детей, чтобы показать, каким суровым и беспристрастным он был, рассказывают, что в результате этих показательных казней аламутская община превратилась в гавань добродетели и нравственности, во что, в общем-то, нетрудно поверить, однако из различных источников известно, что на следующий день после расправы над последним своим сыном единственная жена Хасана вместе с дочерьми восстала против него и была изгнана из Аламута. Подобным образом наказал он поступать впредь и своим потомкам, дабы не подпадать под влияние женщин.

Удалиться от мира, создать вокруг себя пустоту, окружить себя стенами из камня и страха — таким и был, судя по всему, безрассудный замысел Хасана Саббаха.

Однако эта пустота стала душить его. Самые могущественные монархи — и те имеют шутов, юродивых, которые помогают им выжить в невыносимо жестокой среде, которая их окружает. Пучеглазый правитель Аламута был бесконечно одинок, замурован в своем доме, в самом себе. Ему не с кем было поговорить, вокруг были лишь покорные подданные, бессловесные рабы, беспрекословно подчиняющиеся ему адепты.

Из всех людей, с которыми его сводила когда-либо судьба, был лишь один, с кем он не разучился разговаривать если и не как с другом, то хотя бы как с человеком. Это был Хайям. Он отправил ему письмо, в котором под толстым слоем гордыни просматривается отчаяние:

«Вместо того чтобы вести неприкаянный образ жизни, почему бы тебе не поселиться в Аламуте? Меня тоже преследовали; теперь преследую я. Здесь ты будешь в безопасности, окружен почетом, и всем эмирам земли не дано будет дотронуться до волоса на твоей голове. Я собрал огромную библиотеку, в которой имеются редчайшие труды, ты сможешь читать и писать сколько душе угодно. Обретешь здесь покой».

XXIII

Жизнь Хайяма, с тех пор как он покинул Исфахан, стала жизнью беглеца и парии. В Багдаде халиф запретил ему публично выступать и принимать многочисленных почитателей, толпившихся у его дверей. В Мекке он был осмеян клеветниками («Снизошел до паломничества!»). Проездом в Бассоре удостоился посещения сына городского кади, самым вежливым образом попросившего его сократить свое пребывание в городе.

Судьба повернулась к нему своим самым неприглядным ликом. Никто не оспаривал его гениальности или эрудиции, и где бы он ни появлялся, образованные люди тотчас стекались к нему: забрасывали вопросами по астрологии, алгебре, медицине и даже по канонам веры, благоговейно внимали. Но отчего-то несколько дней или недель спустя на его голову непременно сыпалась клевета и затевалось что-то недоброе. Его оскорбляли, обзывая негодяем или еретиком, припоминали ему его дружбу с Хасаном Саббахом, обвиняли в занятиях алхимией, как в былые времена в Самарканде, насылали на него провокаторов, угрожали неприятностями тем, кто осмелится его приветить. Обычно он покорно сносил все. Стоило ему почувствовать, как вокруг сгущаются тучи, он сказывался больным и переставал появляться на публике. А вскоре покидал город, отправляясь странствовать дальше, не зная, что ждет впереди.

Почитаемый и проклинаемый, он вечно искал пристанища, покровителя, мецената — для себя и своего верного Вартана. Поскольку щедрая пенсия, назначенная Низамом, больше ему не выплачивалась, он был вынужден являться к сильном мира сего и предлагать свои услуги в качестве составителя гороскопов. Но и будучи без средств к существованию, он умел брать заработанное, не склоняя головы.

Рассказывают, будто бы один визирь, удивившись тому, что Омар просит у него пять тысяч золотых динар за свою работу, бросил ему:

— А известно ли тебе, что я и сам столько не получаю?

— Это в порядке вещей, — ответствовал Омар.

— Это почему же?

— Потому что ученых вроде меня раз, два и обчелся, а визирей вроде тебя пруд пруди.

Вроде бы визирь долго и громко хохотал, после чего удовлетворил просьбу Хайяма, признав справедливость столь гордого суждения.

«Ни один султан не счастливее меня, ни один нищий не печальнее», — написал Омар в ту пору,

Шли годы, наступил 1114-й. Хайям жил в Мерве, древней столице Хорасана, по-прежнему, как и века назад, славной своим шелком и десятью библиотеками, но теперь не игравшей никакой политической роли в жизни империи. Чтобы вернуть свое поблекшее величие, правитель города пытался удержать при себе знаменитых людей того времени. Он знал, перед чем не устоит Хайям, и предложил оборудовать для него обсерваторию, в точности такую же, как та, что он утратил в Исфахане. В свои почти семьдесят лет это было единственное, о чем еще мечтал Омар, и потому он с юношеским пылом взялся за дело. Вскоре на пригорке в квартале Баб Сенджан, посреди сада с большими шелковицами и жонкилями выросло новое здание.

Два года Омар был вполне счастлив, увлеченно трудился и проводил поразительные опыты по метеорологии — его познания в астрономии позволили ему с точностью расписывать на пять дней вперед изменения в погоде. Одновременно он развивал и свои передовые теории в области математики — лишь в XIX веке европейские ученые признали в нем гениального предшественника неевклидовой геометрии. Под действием вина, изготовленного из отменного мервского винограда, рождались у него и новые рубаи.

Не избежал он и обязанностей: участвовал в бесконечных дворцовых церемониях, писал торжественные оды на каждый праздник, каждое обрезание, каждое возвращение с охоты или прогулки правителя, присутствовал на заседаниях дивана и был готов пошутить, ввернуть остроумное словцо, сочинить стихотворение на случай. Все это до предела изматывало его. Помимо ощущения, что он превратился в ученого медведя, его постоянно брала горечь о потерянном впустую времени. Кроме того, всегда был риск нарваться на какую-нибудь неприятность. Как, например, та, которая приключилась с ним холодным февральским днем, когда один ревнивый его собрат стал цепляться к нему по поводу написанного в юности стиха. Диван прямо-таки кишел учеными головами, сюзерен был как никогда доволен и, обводя взглядом свой двор, пребывал в блаженстве.

Спор был уже в разгаре, когда появился Омар. В те времена верующих занимал вопрос: «Могло ли мироздание быть лучше?» Тех, кто отвечал утвердительно, обвиняли в богохульстве — они, мол, считали, что Господь недостаточно постарался. Тех, кто отвечал отрицательно, обвиняли в том же самом, поскольку выходило, что Всевышний был не способен сделать лучше.

Спор завязался нешуточный, его участники горячились, размахивали руками. Хайям лишь рассеянно наблюдал за спорящими. Один из ораторов назвал его имя, воздал должное его мудрости и предложил высказаться. Омар прочистил горло и только собрался заговорить, как вдруг великий кади Мерва, никогда не одобрявший ни присутствия Хайяма в городе, ни воздаваемых ему почестей, вскочил с места и, тыкая пальцем в Омара, провозгласил:

— Вот уж не думал, что атеисту позволено высказываться по вопросам нашей веры!

— С чего это ты записал меня в атеисты? Дождись хотя бы, пока я выскажусь!

— Мне нет нужды тебя выслушивать. Не ты ли обратился к Богу с такими словами: «Чем ты лучше меня, если мне в наказанье ты ответное зло совершил? Отвечай!»

Омар пожал плечами:

— Не верь я в существование Бога, разве стал бы я к нему обращаться?

— В таком тоне? — рассмеялся кади.

— С пиететом следует обращаться к султанам и кади, но не к Создателю. Бог велик, ему ни к чему наши ужимки. Он создал меня мыслящим, вот я и мыслю, и открыто поверяю ему самые затаенные свои мысли.

По залу пронесся одобрительный гул, кади с шипением удалился. Вдоволь насмеявшись, правитель выказал беспокойство по поводу участившихся в городе случаев смертельной болезни. Лицо его помрачнело, придворные поспешили откланяться.

Вернувшись домой в сопровождении Вартана, Омар принялся клясть придворную жизнь с ее ловушками и ничтожностью интересов и изъявил желание побыстрее покинуть Мерв; его ученик был не очень-то обеспокоен, уже в седьмой раз грозился Хайям сделать это, но на следующий день успокаивался и возвращался к своим занятиям.

В этот вечер Омар записал такое стихотворение:

Белоснежной чалмы правоверного шейха

Стоит этот, вином обагренный платок!

После чего, как обычно, спрятал рукопись в тайник между стеной и постелью. Проснувшись, он потянулся за книгой, желая поправить одно слово, а открыв, обнаружил вложенное в нее кем-то, пока он спал, письмо Хасана.

Омар тут же узнал и почерк, и подпись, которой четыре десятка лет назад они условились помечать свои послания: «Друг, встреченный в караван-сарае в Кашане». Читая, он не мог удержаться от смеха. В дверях появился Вартан с выражением любопытства на лице: что так развеселило учителя после вчерашнего скверного расположения духа?

— Мы получили великодушное приглашение: пожить на всем готовом до конца дней.

— Кто же этот меценат?

— Тот, кто правит Аламутом.

Вартан вздрогнул, почувствовав себя виноватым.

— Но как письмо могло попасть к вам? Я ведь проверил на ночь все запоры!

— И не пытайся понять. Султаны, халифы и те отказались понимать. Если уж Хасан решил послать тебе письмо либо кинжал, будь уверен — ты их получишь, держишь ли ты двери на запоре или широко открытыми.

Ученик поднес письмо к носу, обнюхал его, а затем несколько раз прочел.

— Может, этот демон и прав. В Аламуте ты был бы в большей безопасности, чем где бы то ни было. В конце концов Хасан — твой старинный друг.

— В эту минуту моим старинным другом является вино нового урожая из Мерва!

С детский удовольствием Омар порвал письмо, клочья подбросил в воздух, а затем, наблюдая, как они кружатся, заговорил:

— Что общего между этим человеком и мной? Я боготворю жизнь, он предан смерти. Я пишу: «Если не умеешь любить, к чему тебе восходы и закаты?» Хасан требует от своих последователей отказа от любви, музыки, поэзии, вина, солнца. Он с презрением относится ко всему самому прекрасному, созданному Богом на земле, и осмеливается при этом произносить имя Создателя. Мало того, еще и обещать рай! Поверь мне, будь его крепость хоть самими вратами в рай, я отказался бы от рая! Ноги моей не будет в этом логове лже-святош!

Вартан сел, задумчиво почесал в затылке и с самым удрученным видом произнес:

— Раз таков твой ответ, настало время открыть тебе один давний секрет. Ты никогда не задавался вопросом, почему, когда мы бежали из Исфахана, нас так легко выпустили?

— Мне всегда это было подозрительно. Но поскольку все эти годы я видел с твоей стороны лишь верность, преданность и сыновнюю привязанность, к чему было ворошить прошлое.

— В тот день члены Низамии знали, что я спасу тебя и уйду с тобой. Это было частью плана, который я разработал. — Прежде чем продолжать, он налил учителю и себе вина гранатового цвета. — Ты, наверное, знаешь, что в списке обреченных на смерть, начертанном рукой Низама Эль-Мулька, имелось имя человека, которого нам никак не удается поймать. Это Хасан Саббах. Он и есть главный убийца. План мой был прост: пойти за тобой в надежде, что ты станешь искать убежища в Аламуте. Я бы сопровождал тебя туда, называть себя не стал бы, и мне наверняка представился бы случай избавить мусульман и целый мир от этого демона. Но ты уперся и никак не хотел отправляться в это мрачное место.

— Все это время ты был со мной.

— Вначале я думал, что надобно только потерпеть — когда тебя выгонят из полутора десятков городов, ты смиришься с мыслью направить свои стопы в Аламут. Но шли годы, я к тебе привязался, товарищи разбрелись, моя решимость ослабла. И вышло так, что Омар Хайям второй раз спас жизнь Хасану Саббаху.

— Не жалуйся, как знать, может, я спас жизнь тебе.

— И то правда, его, наверное, очень надежно охраняют в его гнезде.

Вартан не смог удержаться от жеста сожаления, а Хайяму стало смешно.

— Так вот, если бы ты открыл мне свой план, я бы наверняка повел бы тебя в Аламут.

— Это правда? — Ученик вскочил.

— Нет. Сядь! Я сказал так, чтобы тебе было о чем сожалеть. Что бы ни совершил Хасан, если бы я увидел сейчас, как он тонет в реке Мюргаб, я протянул бы ему руку и спас его.

— А я бы посильнее надавил на него, чтобы он захлебнулся! И все же твое поведение дает мне надежду. Именно потому, что ты способен на такие слова и поступки, я и остался с тобой. И не жалею об этом.

Хайям прижал его к груди.

— Я рад, что мои сомнения на твой счет рассеялись. Я теперь стар, и мне необходимо знать, что рядом со мной человек, которому можно доверять. А все из-за вот этой рукописи, самой драгоценной из того, чем я владею. Чтобы дать отпор миру, Хасан Саббах возвел Аламут, я же — лишь вот эту крошечную крепость из бумаги, но уверен: она переживет Аламут. Таково оправдание моей жизни. И ничто не пугает меня больше, чем мысль, что после моей смерти эта рукопись сможет попасть в чужие недобрые руки. — Он небрежно протянул книгу Вартану. — Можешь открыть ее, ибо я назначаю тебя ее хранителем.

— Кому-нибудь до меня была оказана такая честь? — взволнованно спросил ученик.

— Двоим. Джахан, после одной ссоры в Самарканде, и Хасану, когда мы с ним делили одну комнату на двоих в Исфахане.

— Ты до такой степени доверял ему?

— По правде говоря, нет. Но у меня часто возникала потребность что-то записать и в конце концов он заметил рукопись. Я решил, что лучше самому дать ему ее почитать, не то он все равно сделает это против моей воли. Кроме того, я считал, что он способен хранить тайны.

— Умеет, да еще как. Чтобы потом воспользоваться ими против тебя же.

Отныне рукопись стала на ночь перекочевывать в комнату Вартана. При малейшем шорохе бывший офицер вскакивал, прислушивался и, вынув саблю из ножен, обходил дом, а затем сад. После этого ему не всегда удавалось уснуть, и тогда он засвечивал масляную лампу и читал одно из четверостиший, после чего запоминал его и долго обдумывал, стараясь разгадать, при каких обстоятельствах оно было сочинено,

После нескольких неспокойных ночей у него зародилась одна мысль, которая понравилась Омару: изложить на полях рукописи историю создания рубайят, а тем самым и историю жизни ее автора — нишапурское детство, юность, проведенную в Самарканде, славу, настигшую его в Исфахане, встречи с Абу-Тахером, Джахан, Хасаном, Низамом и многими другими. Начата хроника была под наблюдением Хайяма, порой даже под его диктовку. Позже Вартан записывал рассказы учителя и при этом очень старался, по десять раз набрасывая на черновике одну и ту же фразу, прежде чем своим угловатым каллиграфическим почерком переписать ее набело. Пока однажды фраза не оборвалась на полуслове…

В то утро Омар проснулся рано. Кликнул Вартана, но тот не отозвался. «Снова всю ночь не спал, корпел над рукописью», — отечески подумал Хайям и решил не будить его. Налив себе вина — сперва на донышке, затем целую чарку, он отправился в сад. Сдувая росу с цветов, он радовался, как ребенок, а потом принялся срывать созревшие ягоды шелковицы и отправлять их в рот, запивая вином.

Так прошел час. Пора было будить Вартана. Он не стал звать, а просто вошел в его комнату. И нашел его лежащим на полу с перерезанным горлом, с устремленными вверх глазами и открытым ртом, застывшим, словно в сдавленном крике.

А на столе между лампой и чернильницей торчал кинжал, пригвоздивший лист бумаги. Омар разгладил его и прочел:. «Твоя рукопись опередила тебя по пути в Аламут».

XXIV

Омар с достоинством, смиренно оплакал ученика, как до того многих других близких ему людей. «Мы пили одно вино, но они опьянели чуть раньше меня». Однако, к чему скрывать, невосполнимой утратой стала для него потеря рукописи. Он мог бы восстановить ее по памяти, запечатлевшей все, вплоть до мельчайших деталей. По-видимому, не захотел, во всяком случае, следов подобной работы не обнаружено. Похоже, из похищения рукописи он извлек урок: не держаться за будущее — ни свое, ни своих стихов.

Вскоре он покинул Мерв, но не ради Аламута — у него и в мыслях не было поселиться там! — а ради родного города. «Пора положить конец бродяжьей жизни. Нишапур был моей первой остановкой на долгом пути, разве не в порядке вещей, чтобы он же стал и последней?» Там среди близких ему людей — младшей сестры, заботливого зятя, племянников, племянницы, к которой он относился с особой теплотой — и прошла осень его дней. И еще среди книг. Сам он больше не писал, но перечитывал труды своих учителей.

Однажды он, как обычно, сидел у себя в комнате, держа на коленях «Книгу исцеления» Авиценны, открытую на главе «Единичное и множественное», и вдруг ощутил, как в нем нарождается глухая боль. Он заложил страницу золотой зубочисткой, которую держал в руках, закрыл книгу и кликнул родных, желая продиктовать им завещание. Затем прочел молитву, оканчивавшуюся словами: «Господи, Тебе известно, что я пытался проникнуть помыслы Твои, насколько это возможно. Прости меня, если мое знание Тебя было моим единственным путем к Тебе!»

Было это 4 декабря 1131 года. Больше его глаза не открывались. Ему шел восемьдесят четвертый год, родился он 18 июня 1048 года на рассвете. То, что с такой точностью известна дата рождения человека столь далекой эпохи, — исключительный факт, объясняющийся тем, что Хайям занимался астрологией и, вероятно, расспрашивал мать о точном времени рождения, чтобы узнать, какой знак является для него асцендентом (Близнецы) и как располагались при его рождении Солнце, Меркурий и Юпитер. Он вычертил свой гороскоп и озаботился ознакомить с ним хроникера Бейхаки.

Другой его современник, писатель Низами Арузи, рассказывает: «Я повстречался с Омаром Хайямом за двадцать лет до его смерти в Нишапуре. Он остановился у одного знатного человека на улице Работорговцев. Я следовал за ним по пятам, ловя каждое слово. Однажды он сказал: «Моя могила будет там, где по весне северный ветер будет засыпать ее цветами». Тогда эти слова показались мне лишенными смысла, однако я знал: такой человек, как он, ничего не изрекает просто так». И далее Низами продолжает: «Я был проездом в Нишапуре четыре года спустя после смерти Хайяма. Почитая его как великого ученого, я отправился к месту его последнего пристанища. Меня подвели к могиле, расположенной налево от входа на кладбище, у самой кладбищенской ограды. Грушевые и персиковые деревья распространяли над ней свои длани и осыпали ее лепестками, так что она вся утопала в ковре из лепестков».

Океан, состоящий из капель, велик,

Из пылинок слагается материк.

Твой приход и уход — не имеют значенья.

Просто муха в окно залетела на миг…

Омар Хайям был не прав. Его земное бытие было отнюдь не мимолетным и только-только начиналось. По крайней мере в том, что касалось его стихов. Но ведь и сам поэт желал им бессмертия, не смея надеяться на него для самого себя?

Те в Аламуте, кто обладал привилегией входить к Великому Магистру, обратили внимание, что в выдолбленной в стене нише, забранной толстой решеткой, появился какой-то предмет, вроде бы книга. Никто не осмеливался поинтересоваться у самого Верховного, что это такое, полагали, что у него были причины хранить ее вне библиотеки, где было немало серьезных трудов.

Хасан умер, когда ему было под восемьдесят; лейтенант, назначенный им своим преемником[43], не посмел поселиться в том же помещении, что и основатель ордена, а уж тем более открыть таинственную решетку. Еще долго после смерти Хасана жители Аламута пребывали в страхе, который на них наводил один вид стен, за которыми он жил. Старались даже пореже бывать вблизи его дома, боясь встретиться с его тенью. Жизнь ордена все еще подчинялась правилам, выработанным Хасаном, постоянным уделом его членов была самая суровая аскеза; не допускалось ни малейшего отклонения от этих правил, любые удовольствия находились под запретом. Еще более безжалостным стал орден по отношению к внешнему миру — желая показать, что смерть верховного руководителя не ослабила их решимости, адепты удвоили свои усилия.

Принимали ли они такую жизнь от чистого сердца? С каждым днем все меньше. Уже слышался ропот, хотя не столько среди ветеранов, которые лично знали Хасана — в них все еще были живы воспоминания о наказаниях, — сколько среди их детей и внуков. С колыбели воспитывали их в строгости, в беспрекословном подчинении нормам жизни, заведенным отцом-основателем, словно это было Божье откровение. Но жизнь мало-помалу брала свое.

Вот уже кое-кто из молодых осмелился поинтересоваться, почему их заставляют проводить лучшие годы в этом не то монастыре, не то казарме, где нет места радости. Ответом им были такие жестокие наказания, что впредь они остерегались высказывать собственное мнение, во всяком случае, прилюдно. По домам же стали собираться и тайно обсуждать происходящее. Юные заговорщики получили поддержку со стороны женской части населения Аламута, да и как иначе, ведь многие женщины однажды навсегда простились со своими мужчинами — сыном, братом или мужем, — не вернувшимися с тайного задания.

Из этой задушенной, подавленной поросли выделился один юноша и стал ее рупором. Никто, кроме него, не мог себе этого позволить: он был внуком того, кого Хасан назначил своим преемником, и ему предстояло по смерти своего отца стать четвертым Великим Магистром ордена.

По сравнению с предшественниками у него было одно важное преимущество: родившись после смерти Хасана, он не испытал на себе гнета заведенных им порядков. С любопытством и неприязнью разглядывал он его жилище, но без священного ужаса, парализующего прочих.

Когда ему исполнилось семнадцать, он даже вступил в запретную комнату, обошел ее, приблизился к волшебному водоему, сунул руку в ледяную воду. Увидел он и нишу с книгой и уж было потянулся к ней, да спохватился и попятился к двери. Для первого раза было достаточно.

Когда наследник задумчиво бродил по улочкам Аламута, люди провожали его взглядами, но близко подходить боялись и только произносили какие-то странные фразы, словно благословляли его. Звали его Хасаном, как и Саббаха, но вокруг слышалось другое: «Искупитель! Тот, кого давно ждали!» Боялись лишь одного — как бы старая гвардия ассасинов, знавшая о его настроениях и слышавшая из его уст неодобрительные отзывы о царящей в крепости строгости, не сделала бы с ним чего, не помешала бы прийти к власти. Его отец пытался внушить ему мысль о смирении, обвинял в неверии в Бога и в предательстве секты. Говорят даже, что он предал смерти двести пятьдесят своих сторонников и изгнал двести пятьдесят других, заставив их нести на своих спинах к подножию горы трупы убитых друзей. И все же отцовский инстинкт возобладал в нем над обычаем убивать своих детей, заложенным Саббахом.

Когда же его отец скончался, а было это в 1162 году, непокорный сын беспрепятственно наследовал его место в иерархии ордена. Впервые за много-много лет настоящая радость охватила тоскливые улочки Аламута.

Люди спрашивали друг у друга: «Это ли ожидаемый Искупитель? Он ли положит конец нашим страданиям?» Сам он молчал и продолжал задумчиво бродить по Аламуту и подолгу просиживал в библиотеке под покровительственным взглядом копииста, урожденного кирманца, которому было поручено охранять его.

Однажды новый магистр решительным шагом направился к бывшей резиденции Хасана Саббаха, толкнул дверь, прошел к нише, схватился обеими руками за решетку и с такой силой тряхнул ее, что выломал из стены, после чего взял рукопись Хайяма, сдул с нее пыль и унес под мышкой.

Запершись, он долго читал ее и размышлял, а через неделю приказал созвать всех жителей Аламута на майдане.

Это было 8 августа 1164 года, солнце стояло в зените, но никто и не пытался уйти в тень. В западной части — майдана возвышался деревянный помост, украшенный по углам огромными штандартами: красным, зеленым, желтый и белым. Взгляды всех собравшихся мужчин, женщин и детей были обращены туда.

И вот появились они: новый магистр в ослепительно белом и его жена — молоденькая, изящная, с открытым лицом, потупленным взором и пылающими от смущения щеками. Казалось, последние сомнения улетучились. Со всех сторон послышалось: «Это Он, Искупитель!»

Он с достоинством взошел на трибуну, поприветствовал собравшихся широким жестом и в установившейся тишине начал одну из самых поразительных речей, когда-либо звучавших на нашей планете.

«Все обитатели мира, джинны, люди и ангелы! Имам Времени благословляет вас и прощает вам все грехи, как прошлые, так и будущие.

Он возвещает вам, что Священного закона больше нет, ибо пробил час Воскрешения. Бог оставил вам свой Закон, чтобы позволить вам заслужить рай. Вы его заслужили. С этого дня рай принадлежит вам. Вы свободны от ига Закона.

Все, что было запрещено, отныне позволено, а все, что было обязательно, запрещается!

Ежедневные молитвы числом пять запрещены, поскольку мы отныне в раю, в постоянной связи с Создателем, нам нет нужды обращаться к Нему в определеннее часы. Те же, кто будет упорствовать и молиться пять раз в день, тем самым выразят малую веру в Воскрешение. Молитва объявляется актом Неверия.

Вино же, которое в Коране называют райским напитком, отныне разрешено; относиться к нему с пренебрежением будет означать недостаток веры».

Как рассказывает один персидский историк той поры, после этой речи все кинулись за музыкальными инструментами и стали играть на них, а также прямо у помоста пить вино.

Насколько Хасан Саббах перегнул палку в одну сторону, настолько она теперь качнулась в другую. Преемники Искупителя постараются выровнять ее, но Аламуту никогда уже не стать рассадником смертников, покорных чужой воле, жизнь потечет там спокойно, а чреда убийств, терроризировавших исламские города, прервется. Исмаилиты же из радикальной секты превратятся в терпимую общину.

Объявив добрую весть жителям Аламута и его окрестностей, Искупитель послал эмиссаров в другие исмаилитские общины Азии и Египта с бумагами за своей подписью. Отныне всем предлагалось праздновать день Искупления, определяемый по трем различным календарям: хиджре[44] Пророка, календарю Александра Македонского и календарю «самого выдающегося человека обоих миров — Омара Хайяма из Нишапура».

В Аламуте «Рукопись из Самарканда» стали почитать за мудрейшую из книг. Художникам поручили украсить ее миниатюрами, изготовили ларец из чеканного золота с инкрустацией из драгоценных камней. Копировать тексты не позволялось, но она всегда лежала на низком столике из кедра во внутреннем зале, где работал библиотекарь, под неусыпным наблюдением коего избранным разрешалось читать ее.

До тех пор имели хождение лишь несколько четверостиший Омара Хайяма, сочиненных им в юные годы; отныне получили распространение и прочие — их заучивали, передавали из уст в уста, подчас с серьезными искажениями. С тех пор повелась даже весьма необычная практика: всякий раз, как поэт сочинял четверостишие, которое могло навлечь на его голову неприятности, он приписывал его Омару, таким образом, к рубаи Хайяма примешались сотни ложных, так что отличить, что подлинно, а что подделка, стало возможно лишь при наличии рукописи.

Библиотекари Аламута продолжили хронику рукописи с того листа, где остановился Вартан, и завещали это своим детям. Неизвестно, было ли это сделано по просьбе Искупителя, но как бы то ни было, эта хроника — единственный источник, свидетельствующий о посмертном влиянии Хайяма на ассасинов. Так продолжалось около века, прежде чем новое грубое вмешательство прервало наладившуюся связь времен и событий. Это случилось во время нашествия монголов.

Первая волна монгольского нашествия под началом Чингисхана была самой опустошительной из когда-либо поражавших Восток. Целые города были стерты с лица земли, а их население истреблено. Страшная участь постигла Пекин, Бухару, Самарканд: с их жителями обращались как со скотом, молодых женщин раздавали воинам орды, мастеровых обращали в рабство, если не уничтожали. Исключение составило очень небольшое число жителей Самарканда, которые объединились вокруг великого кади и поспешили присягнуть на верность Чингисхану.

Несмотря на этот Апокалипсис, Самарканд воскрес из руин и стал столицей империи Тамерлана в отличие от других городов, которым уже не суждено было подняться из пепла, в частности, трех великих метрополий Хорасана, в которых долгое время была сосредоточена интеллектуальная жизнь этой части света: Мерва, Балха и Нишапура. К ним следует добавить и Рай, колыбель восточной медицины, само имя которого забылось (лишь несколько веков спустя по соседству вновь вознесся Тегеран).

Аламут будет унесен второй волной монгольского нашествия. Она будет чуть менее кровавой, но более всеохватывающей: всего за несколько месяцев монгольские орды разрушат Багдад, Дамаск, польский Краков и китайскую провинцию Сычуань. Можно лишь вообразить себе ужас современников!

Ассасины, отразившие столько натисков за сто шестьдесят шесть лет, — предпочли сдаться! Хулагу, внук Чингисхана, лично явился взглянуть на чудо фортификационного искусства. (Легенда гласит, что он обнаружил нетронутые со времен Хасана Саббаха запасы провизии.

Осмотрев крепость со своими военачальниками, он приказал все разрушить, не оставляя камня на камне. Не сделано было исключение и для библиотеки. Однако прежде чем поджечь ее, он велел некоему Джувайни, историку, побывать в ней. Этот Джувайни по просьбе Хулагу писал «Историю Покорителя всего мира», которая и по сей день остается самым ценным свидетельством о монгольских завоеваниях. Он вошел в хранилище, насчитывающее десятки тысяч рукописей — они были сложены в стопки или свернуты. Снаружи его дожидались офицер и солдат с тележкой: предполагалось, что то, что поместится на тележке, уцелеет, остальное будет предано огню. Времени на то, чтобы составить опись или просмотреть рукописи, не было.

Ревностный суннит, Джувайни счел своим долгом спасти от огня слово Божье и потому принялся спешно отбирать экземпляры Корана, узнаваемые по их переплетам и собранные в одном месте. Их было около двух десятков — он в три приема донес их до тележки, которая оказалась почти полной. Перед ним встал вопрос: что еще спасти? У одной из стен рукописи лежали в большем порядке — это были многочисленные сочинения Хасана Саббаха — плод его тридцатилетнего добровольного затворничества. Джувайни решил спасти автобиографию, которую впоследствии цитировал в своем собственном труде. Попалась ему на глаза и хроника Аламута, составленная незадолго до того, неплохо документированная и подробно описывающая историю Искупителя. Он взял и ее, поскольку эти события были не знакомы никому, кроме членов исмаилитских общин.

Знал ли он о существовании «Самаркандской рукописи»? Судя по всему, нет. А если б знал, стал бы искать? И спас бы? Неизвестно. Рассказывают, будто бы он остановился перед собранием трудов, посвященных оккультным наукам, и погрузился в их чтение, забыв о времени. Монгольский офицер в доспехах с красной окантовкой и в шлеме, расширяющемся к затылку и напоминающем развевающуюся на ветру копну волос, вошел в библиотеку с факелом в руке и, желая показать, что он торопится, поднес факел к пыльным сверткам. Историк не возражал, взял под мышки и в руки все, что мог унести, без разбору, а когда одна из рукописей под названием «Вечные секреты звезд и чисел» выпала у него из рук, он даже не нагнулся, чтобы поднять ее.

Семь дней и семь ночей горела библиотека ассасинов, многие труды, существовавшие в одном экземпляре, сгорели тогда в этом огне. Говорят, в них содержались самые главные тайны мироздания.

Долгое время считалось, что «Самаркандская рукопись» тоже сгинула в том пожаре[45].

КНИГА ТРЕТЬЯ.

Конец тысячелетия

Вставай, у нас впереди вечность, чтобы отоспаться!

Омар Хайям

XXV

До сих пор я мало рассказывал о себе, стараясь как можно вернее изложить историю «Рукописи из Самарканда», ее автора, его близких и событий тех веков. Осталось поведать, как эта книга, затерявшаяся во времена монгольского нашествия, вновь всплыла на поверхность в наши дни, благодаря какому забавному случаю узнал я о ее существовании, в результате каких необыкновенных жизненных перипетий стал ее обладателем.

Я уже упоминал, что меня зовут Бенжамен О. Лесаж. Несмотря на французское звучание моего имени, доставшегося мне от предка-гугенота, эмигрировавшего из Франции при Людовике XIV, я являюсь американским подданным, уроженцем города Аннаполис штата Мериленд, расположенного на берегу Атлантического океана в Чизапикском заливе. Однако мои отношения с Францией не ограничиваются одним дальним сродством, мой отец озаботился подновить их. Он всегда был слегка одержим своими романскими корнями и не раз давал тому подтверждение. К примеру, записал как-то раз в школьной тетради: «Не для того ли было срублено мое генеалогическое древо, чтобы построить плот для беглецов!» и взялся за изучение французского языка. А повзрослев, переполненный волнением и гордостью, пересек Атлантику в обратном по отношению к часовым поясам направлении.

Год для паломничества был им выбран то ли слишком уж неудачно, то ли наоборот. Как посмотреть. Он покинул Нью-Йорк 9 июля 1870 года на борту «Шотландии», 18-го был в Шербуре, а 19-го вечером в Париже — о вступлении Франции в войну[46] было объявлено в полдень того же дня. Отступление, беспорядки, вторжение неприятеля, голод, Коммуна, резня — никогда ни до, ни после этого не довелось моему отцу пережить более насыщенного событиями года, он навсегда остался лучшим его воспоминанием. К чему отрицать, есть какая-то извращенная радость в том, чтобы оказаться в осажденном городе: когда возводятся баррикады, рушатся многие барьеры, и мужчины и женщины заново обретают радости примитивного кланового существования. Сколько раз впоследствии, собравшись за праздничным столом вокруг традиционной индюшки, отец и мать с трогательным волнением вспоминали о шмате слонового хобота — купленного по сорок франков за фунт у английского мясника Роуза с бульвара Осман, — которым они отпраздновали наступление Нового года в Париже!

Они тогда только-только обручились, свадьба должна была состояться позднее, через год. Война стала крестной их счастью!

«Сразу по приезде в Париж, — рассказывал отец, — я обзавелся привычкой завтракать в кафе «Риш» на бульваре Итальянцев. Со стопкой газет — «Тан», «Голуа», «Фигаро», «Пресс» — устраивался за столиком и прочитывал их, тайком выписывая в книжицу французские слова, смысл которых от меня ускользал: «штиблета», «мобло»[47], так чтобы по возвращении в гостиницу можно было расспросить о них консьержа.

На третий день за соседним столиком появился какой-то господин с седыми усами. При нем тоже была стопа газет, но он вскоре оторвался от чтения и принялся рассматривать меня; казалось, с его губ готов был сорваться вопрос. И правда, не выдержав, он обратился ко мне простуженным голосом. Одна его рука лежала на набалдашнике трости, другая нервно выстукивала ритм на мраморе стола. Ему было совершенно необходимо удостовериться, что молодой человек за соседним столиком, с виду совершенно здоровый, имел веские основания для того, чтобы манкировать своими гражданскими обязанностями и не находиться на фронте, где решалась участь родины. Хотя тон его был вежливым, в голосе сквозила подозрительность, кроме того, он косо поглядывал на блокнотик, куда я заносил незнакомые слова. Оправдываться мне, к счастью, не пришлось, красноречивее всяких доводов был акцент, с которым я изъяснялся по-французски. Он извинился, пригласил меня пересесть за его столик и, сославшись на Лафайета, Бенджамина Франклина, Токвиля[48] и Пьера Л’Анфана[49], долго объяснял мне, о чем пишут газеты, а под конец заявил, что эта война "будет для нашей армии не более чем прогулкой до Берлина"».

Моему отцу очень хотелось возразить ему. Пусть он не разбирался в военных машинах Франции и Пруссии и не мог дать их сравнительного анализа, но он участвовал в войне за отделение Юга от Северо-Американского союза и был ранен при осаде Атланты. «Я мог засвидетельствовать, что ни одна война не является заурядной прогулкой, — продолжал он рассказ, — но нации столь забывчивы, порох так одуряюще действует на них… Словом, я поостерегся полемизировать, момент для этого был неподходящий, да и мой собеседник вовсе не интересовался моим мнением. Он лишь время от времени ронял «Не правда ли?», что лишь по форме было вопросом; я кивал, словно все, что он говорил, было само собой разумеющимся,

Мой новый знакомый был весьма любезен. Мы стали встречаться в кафе по утрам. Я говорил мало, он же не уставал повторять, как счастлив, что американец столь полно разделяет его взгляды. Под конец очередного монолога — это было в нашу четвертую встречу, он был все в том же воодушевленном состоянии, что и в первый раз, — он пригласил меня на обед к себе домой и при этом был так уверен, что и на сей раз получит мое согласие, что кликнул кучера еще до того, как я дал ответ. Должен признаться, мне никогда не пришлось пожалеть об этом. Звали его Шарль Юбер де Люсэ, он проживал в частном особняке на бульваре Пуассоньер, был вдовцом. Два его сына были призваны в армию, а дочери суждено было стать твоей матерью».

Ей было восемнадцать, отцу на десять лет больше. Они долго молча смотрели друг на друга под звуки патриотических речей. Начиная с 7 августа, когда после трех поражений подряд стало ясно, что Франция проиграла войну и национальная целостность поставлена под вопрос, мой дед стал более лаконичным. Его дочь и будущий зять старались развеять его уныние, в результате чего между ними возникло некое сообщничество: было довольно взгляда, чтобы решить, кто должен произнести очередную ободряющую фразу.

«Когда мы в первый раз остались с ней одни, в огромной гостиной установилась мертвая тишина. А затем последовал взрыв безудержного смеха. Мы только тогда и поняли, что за все время нашего знакомства, столько раз сидя за одним обеденным столом, еще ни разу не разговаривали друг с другом. Мы смеялись открыто, без стеснения. Однако продолжать дальше смеяться было неловко, мне следовало завести с твоей будущей матерью разговор и, поскольку она прижимала к груди книгу, я поинтересовался, что она читает».

* * *

Именно в эту минуту в мою жизнь вошел Омар Хайям. Следовало бы даже сказать, что ему я обязан своим рождением. Моя мать только что приобрела «Четверостишия Хайяма в переводах с персидского Ж.Б. Николя, бывшего главного толмача французского посольства в Персии», опубликованные в 1867 году Императорской типографией. А у отца в багаже лежал томик «Рубайят Омара Хайяма» Эдварда Фицджеральда, изданный в 1868 году.

«Можешь себе представить, каково было восхищение твоей матери. Она и не пыталась его скрыть. Не меньшее изумление охватило и меня. В эту минуту мы уже оба знали: линии наших жизней переплелись, и нам даже не приходило в голову, что это могло быть банальным совпадением. Омар явился нам неким знаком судьбы, оставить который без внимания было бы равносильно святотатству. Разумеется, в тот день об этом не было сказано ни слова, разговор вертелся вокруг стихов. От нее я узнал, что Наполеон III лично распорядился об издании этой книги».

Это было время, когда Европа только-только открыла для себя Омара Хайяма. Правда, исследователи заговорили о нем еще в начале века, его алгебра увидела свет в 1851 году в Париже. Отклики на нее появились в научных журналах. Но широкая публика на Западе еще его не знала. Да и на Востоке было не лучше. Что от него осталось? Имя, две-три легенды, Четверостишия, чье авторство было спорным, репутация астролога.

Когда никому не известный британский поэт Фицджеральд издал в 1859 году свой перевод семидесяти пяти четверостиший, они были встречены полнейшим равнодушием. Книга была выпущена тиражом двести пятьдесят экземпляров: несколько он подарил своим друзьям, прочие остались лежать мертвым грузом у книготорговца Бернарда Кварича. «Poor old Omar», этот бедный старый Омар, судя по всему, никого не интересует — написал Фицджеральд своему преподавателю персидского языка. Спустя два года издатель решил сбавить цену с пяти шиллингов до одного пенса, таким образом «Рубайят» были уценены в шестьдесят раз. Но даже и по этой цене книга почти не шла. До тех пор, пока не попала на глаза двум литературным критикам. Они прочли, изумились, вернулись на следующий день, купили еще шесть экземпляров для друзей. Почуяв, что дело пахнет прибылью, издатель увеличил цену до двух пенсов.

Я уплатил все тому же Кваричу, уже разбогатевшему и переехавшему на Пиккадилли, четыреста фунтов стерлингов за экземпляр, остававшийся у него от того первого издания!

Однако нельзя сказать, что успех пришел сразу. Омару Хайяму требовалось пройти испытание Парижем. Для того чтобы Фицджеральд с его «poor old Omar» вышли наконец из безвестности, еще должен был появиться перевод г-на Николя, еще Теофилю Готье предстояло бросить на страницах «Монитер универсель» свое звенящее «Читали ли вы Хайяма?» и приветствовать «Эту полную свободу ума, до которой едва дотягивают самые смелые современные мыслители», еще Эрнест Ренан должен был подлить масла в огонь («Хайям, возможно, самый любопытный из людей, на примере которого можно понять, чем стал бы свободный гений Персии в удавке мусульманского догматизма»). Зато успех был внезапным и оглушительным. Буквально за день все образы Востока сошлись в одном имени Хайяма, как из рога изобилия посыпались переводы, «Рубайят» стали издавать и переиздавать, сперва в Англии, затем во многих американских городах, образовывались общества «любителей Омара Хайяма».

В 1870 году слава Хайяма была лишь в самом начале пути, круг его почитателей расширялся с каждым днем, но пока не выходил за пределы интеллигентской прослойки. Чтение стихов сблизило отца и мать, они декламировали их, обсуждали. К примеру, одной из тем было: являлись ли вино и кабак у Хайяма чисто мистическими символами, как утверждал Николя, или же выражением жизнеутверждающей жизненной позиции, как считали Фицджеральд и Ренан? Эти споры приобретали для них особую прелесть. Когда отец читал строки, в которых говорилось об Омаре, гладящем душистые волосы любимой, мать краснела. Именно между двумя любовными стихотворениями они впервые поцеловались. Когда же речь зашла о соединении судеб, они дали обещание назвать первенца Омаром.

В 90-х годах сотни простых американцев были наречены этим именем. Когда же на свет, появился я, 1 марта 1873 года, это еще было в диковинку. Не желая слишком обременять меня этим экзотическим именем, родители оставили его в качестве моего второго имени, чтобы я мог по желанию заменить его на ни к чему не обязывающее «О». Школьные приятели думали, что это Оливер или Освальд, Осборн или Орвиль, а я никого не разубеждал.

Доставшееся мне таким образом наследие разжигало мое любопытство. Кто был этот далекий предок? В пятнадцать лет я перечитал все, что имело к нему отношение, поставил целью изучить персидский язык и литературу, пожить на его родине. Однако некоторое время спустя мой энтузиазм поутих. Если, по мнению всех вместе взятых критиков, стихи Фицджеральда и являлись шедевром английской поэзии, они все же имели отдаленное сходство с тем, что сочинил Хайям. Иные исследователи насчитали до тысячи четверостиший Хайяма, Николя перевел больше четырех сотен, самые придирчивые филологи признавали «возможно подлинными» лишь сотню. А выдающиеся ориенталисты доходили до того, что вовсе отрицали хотя бы одно, которое с полной достоверностью можно было приписать Омару.

Только оригинал раз и навсегда позволил бы отделить подлинные стихи от подделок. Наличие его предполагалось, но ничто не говорила, что он мог быть найден.

В конце концов я потерял всяческий интерес как к самому Хайяму, так и к его творчеству и привык видеть в своем «О» лишь свидетельство неоспоримой ребячливости своих родителей. Так продолжалось до тех пор, пока одна встреча не вернула меня к моему давнему увлечению и не направила мою жизнь самым решительным образом по стопам Хайяма.

XXVI

В 1895 году, на исходе лета, я сел на пароход, отплывающий в Старый Свет. Мой дед отметил свой семьдесят шестой день рождения и направил мне и моей матери слезные послания. Он хотя бы раз хотел повидать меня перед смертью. Когда закончился учебный год, я пустился в путь, готовясь к роли, которую мне предстояло сыграть. Воображение уже рисовало мне, как я стою у его изголовья, бесстрашно держа его за хладеющую длань, и выслушиваю его последние наставления.

На деле все вышло совсем иначе. Мне и сейчас памятно, каким был тогда в Шербуре мой дед: вот он идет игривой походкой по набережной Калиньи, прямой, что его трость, с надушенными усами, а стоит ему поравняться с дамой, его котелок словно сам собой приподнимается над головой. Когда мы сели за столик в ресторане Адмиралтейства, он крепко взял меня за локоть.

— Друг мой, во мне проснулся юноша, и ему нужен приятель, — театрально заявил он мне.

Я был не прав, отнесясь к его словам с легкомыслием: дальнейшее было похоже на вихрь. Стоило нам отобедать у Бребана, Фойо или Папаши Латюиля, как мы тут же устремлялись в «Кузнечик», где давала представление Эжени Бюффе, в «Мирлитон», где царила Аристид Брюан, в «Скала», где Иветта Гилбер исполняла арии из «Девственниц», «Утробного плода» и «Фиакра». Мы были как братья: оба с усами — только мои были темными, а его седыми, — с одинаковой походкой, в одинаковых котелках. Разница была лишь в том, что женщины сперва заглядывались на него. Я пристально наблюдал за его манерой вести себя в самых разных обстоятельствах и ни разу не поймал его на промахе, который бы свидетельствовал о том, что он только прикидывается моложавым. Вот выскочила пробка из бутылки шампанского, вот нам пришлось сорваться с места и поспешить, чтобы не опоздать на представление, — наша реакция была одинаковой. Трость служила лишь дополнением к его туалету. Он и впрямь не желал пропустить ни одной розы своей запоздалой весны. Я счастлив тем, что могу констатировать: он дожил до девяноста трех лет. Тогда ему было отпущено еще семнадцать — целая юность!

Как-то вечером он повел меня ужинать к Дюрану на площадь Мадлен. В глубине ресторана за несколькими составленными столами расположилась компания. Дед назвал мне каждого — там были актеры, актрисы, журналисты и политики, все сплошь громкие имена. Один из стульев пустовал, но затем подошел еще один человек, и я сразу понял, что это место предназначалось ему. Он тут же стал центром внимания, каждое его слово встречало восторженный прием или вызывало всеобщий смех. Дед встал и сделал мне знак следовать за ним.

— Пойдем, я представлю тебя моему двоюродному брату Анри!

Двоюродные братья обнялись, после чего обернулись ко мне

— Мой американский внук. Он так хотел познакомиться с тобой!

Я с трудом справился с изумлением. Анри скептически оглядел меня, после чего изрек:

— Пусть приходит в воскресенье утром, когда я вернусь с прогулки на велосипеде.

Лишь возвратившись к своему столику, я осознал, кому был представлен. Дед непременно хотел, чтобы наше знакомство состоялось, и часто говорил о нем с раздражающей клановой гордостью.

Надо сказать, двоюродный брат деда, мало известный на другом берегу Атлантического океана, во Франции был большей знаменитостью, чем Сара Бернар. Звали его Виктор-Анри де Рошфор-Люсэ[50], попросту Анри Рошфор. Был он маркизом, коммунаром, бывшим депутатом, бывшим министром, бывшим каторжником. Высланный в Новую Каледонию версальцами, он совершил в 1874 году побег с каторги в духе Рокамболя[51], чем разжег воображение современников, вплоть до того, что сам Эдуард Мане написал полотно «Бегство Рошфора». Однако в 1889 году, уличенному в участии в заговоре генерала Буланже против республики, ему вновь пришлось отправиться в ссылку и уже из Лондона руководить созданным им влиятельным органом «Энтрансижан». Когда в феврале 1895 года в результате амнистии он вернулся во Францию, то был встречен двумястами тысячами ликующих парижан. Сторонник Бланки[52] и Буланже[53], революционер, как левого толка, так и правого, идеалист и демагог, он сделался рупором множества противоречивых движений. Все это было мне известно, но кое-чего, главного, я пока не знал.

В назначенный час я появился в его особняке на улице Перголезе. Мне и в голову не могло прийти, что этот визит к любимому двоюродному брату деда положит начало моему бесконечному путешествию по Востоку.

— Так, значит, вы сын очаровательной Женевьевы, тот самый, кого она нарекла Омаром? — с места в карьер встретил он меня.

— Да, я Бенжамен Омар;

— А известно ли тебе, что я носил тебя на руках?

Переход на «ты» в подобных обстоятельствах был неминуем. Но только с одной стороны.

— Матушка рассказывала мне, как после вашего побега с каторги вы высадились в Сан-Франциско и сели в поезд, направлявшийся на восточное побережье. Мы встречали вас на вокзале. Мне было два года.

— Как же, помню! Мы говорили о тебе, Хайяме, Персии, я даже предрек тебе судьбу выдающегося знатока Востока.

Я придал лицу озабоченное выражение и признался ему в том, что отклонился с предначертанного им пути и поступил на финансовый факультет, а также в том, что подумываю продолжить дело отца, основателя кораблестроительной компании. Не скрывая своего искреннего сожаления, Рошфор пустился в пространные витиеватые рассуждения в защиту Востока, то и дело цитируя «Персидские письма» Монтескьё и его знаменитое «Как можно быть персом?», пересказывая мне необыкновенную историю, приключившуюся с картежницей Мари Пети, выдавшей себя за посланницу Людовика XIV и принятой персидским шахом, а также историю жизни кузена Жан-Жака Руссо, кончившего свои дни в Исфахане часовых дел мастером. Я слушал вполуха, а больше разглядывал его какую-то очень уж большую голову, выпуклый лоб с хохолком вьющихся жестких волос. Он говорил увлеченно, но без напыщенности и даже не жестикулируя, чего вполне можно было ожидать от него, будучи знакомым с его вдохновенными опусами.

— Я страстный поклонник Персии, хотя ни разу там не был, — уточнил Рошфор. — Я лишен жилки путешественника. Если бы не ссылки, не депортации, я бы вообще никогда не покидал пределов Франции. Однако времена меняются, события, сотрясающие другой конец планеты, влияют теперь и на наши жизни. Будь мне сегодня не шестьдесят, а двадцать, я бы не смог устоять перед тягой на Восток. И уж тем более если бы меня звали Омаром!

Я счел необходимым пояснить, почему утратил интерес к Хайяму. Поведал о сомнениях, которыми окружена книга Омара, об отсутствии рукописи, которая могла бы раз и навсегда подтвердить подлинность рубаи. По мере того как я говорил, его глаза все больше загорались, так что вскоре превратились в два ярких огонька. «Отчего бы это?» мелькнуло у меня. Я не понимал, что в моем объяснении могло спровоцировать подобное возбуждение. Заинтригованный и обозленный, я постарался поскорее закончить, скомкал последние фразы и резко смолк. И тут Рошфор пылко спросил:

— Будь ты уверен, что такая рукопись существует, ты мог бы снова заинтересоваться Омаром Хайямом?

— Разумеется, — ответил я.

— А если я тебе скажу, что я сам, собственными глазами видел рукопись Хайяма, да не где-нибудь, а в Париже, и листал ее?

XXVII

Сказать, что его слова тотчас перевернули мою жизнь, будет неверно. Не думаю, что я отреагировал на них так, как на то надеялся Рошфор. Я был весьма и весьма поражен, заинтересован, но точно в такой же мере и скептичен. Он отчего-то не внушал мне безграничного доверия. Откуда он мог знать, что рукопись, которую ему довелось листать, была подлинным творением Хайяма? Персидским он не владел, его могли надуть. Да и потом, по какой такой случайности эта книга оказалась в Париже, и притом ни один востоковед не сделал на этот счет сообщения? Я ограничился вежливым, но искренним восклицанием «Невероятно!», что не могло никак задеть моего собеседника, щадило его воодушевление и в то же время позволяло мне остаться при своих сомнениях. Чтобы поверить, мне нужны были доказательства.

— Мне посчастливилось познакомиться с выдающимся человеком, — повел Рошфор свой рассказ. — Одним из тех, кто оставляет след в истории и воздействует на будущие поколения. Турецкий султан боится его, всячески обхаживает, персидский шах дрожит при одном упоминании его имени. Потомок Магомета, он тем не менее был изгнан из Константинополя за то, что во время одного своего публичного выступления, на котором присутствовали церковные иерархи, сказал, что философы так же необходимы человечеству, как и пророки. Звать его Джамаледдин[54]. Это имя тебе что-нибудь говорит?

Я лишь развел руками.

— Когда Египет восстал против англичан, — продолжал Рошфор, — это произошло по его призыву. Все образованные люди из долины Нила почитают его, и зовут Учителем. Притом, что он вовсе не египтянин и лишь ненадолго приезжал в эту страну. Высланный в Индию, он и там поднял волну общественного протеста. Под его влиянием стали создаваться органы печати, ассоциации. Это очень опечалило вице-короля, и он выдворил Джамаледдина из своей страны. Тому ничего не оставалось делать, как поселиться в Европе. Сперва в Лондоне, а потом в Париже продолжил он свою невероятную деятельность.

Он регулярно писал для «Энтрансижан», мы часто встречались. Он представил мне своих учеников — мусульман из Индии, евреев из Египта, маронитов[55] из Сирии. Кажется, я был самым близким его другом-французом, но, разумеется, не единственным. Его хорошо знали Эрнест Ренан, Жорж Клемансо, а из англичан — такие люди, как лорд Солсбери, Рэндолф Черчилль и Вилфрид Блаунт. Незадолго до своей смерти его принял Виктор Гюго.

Как раз сегодня утром я просматривал свои записи о нем, которые предполагаю включить в «Мемуары».

Рошфор достал из стола несколько испещренных мелким почерком листочков и прочел: «Мне представили знаменитого во всем исламском мире изгнанника, реформатора и революционера — шейха Джамаледдина, человека с головой апостола. Прекрасные черные глаза, полные мягкости и огня, бурая с темным отливом борода, доходящая ему до середины груди, придавали его облику необычайную величественность. Он представлял собой образец властелина толпы. Он довольно сносно понимал французский, но с трудом говорил на нем, правда, его всегда бодрствующий ум восполнял этот недостаток. Под спокойной и безмятежной внешностью скрывалась деятельная натура. Мы тут же близко сошлись, поскольку моя душа настроена на все бунтарское и любой борец за права человека привлекает меня…»

Рошфор убрал листочки в стол и продолжил свой рассказ:

— Джамаледдин снял комнатку на последнем этаже гостиницы на улице де Сез, неподалеку от площади Мадлен. Этого скромного помещения ему хватало, чтобы издавать газету, которая в тюках доставлялась в Индию и арабские страны. Лишь раз довелось мне побывать в его логове. Любопытство сжигало меня, хотелось взглянуть на жилье этого человека. Я пригласил Джамаледдина на ужин к Дюрану и обещал заехать за ним. Я поднялся к нему в номер. Там накопилось столько газет и книг — они лежали даже на постели, стопы поднимались под потолок, — что с трудом можно было передвигаться. Кроме того, в помещении царил удушающий запах сигарного дыма.

Несмотря на преклонение перед этим человеком, Рошфор произнес последнюю фразу с гримасой отвращения на лице, побуждая меня тут же загасить мою изящную гаванскую сигару, которую я только перед тем раскурил. Рошфор улыбкой поблагодарил меня и продолжил рассказ:

— Извинившись за беспорядок, в котором ему пришлось принимать меня и который, по его словам, был недостоин такого человека, как я, Джамаледдин показал мне несколько особо ценимых им книг. И среди прочих «Рубайят» с искусными, совершенно бесподобными миниатюрами. Он объяснил, что ее называют «Рукопись из Самарканда», что четверостишия в ней написаны рукой самого поэта, а на полях имеется хроника. И поведал, какими невероятными путями попала она к нему в руки.

— Good Lord![56]

Невольно исторгнутое мною восклицание вызвало у моего родственника торжествующий смешок, поскольку доказывало, что мой холодный скептицизм сметен и отныне я стану впитывать каждое его слово. Он поспешил воспользоваться этим.

— Разумеется, я мало что запомнил из того, что рассказал мне Джамаледдин, — жестоко прибавил он. — В тот вечер мы много говорили о Судане. Больше я рукопись не видел. Могу засвидетельствовать, что она существовала, но, боюсь, как бы не была утрачена с тех пор. Все, чем владел мой друг, сгорело, было уничтожено, разошлось по свету.

— Даже рукопись Хайяма?

Вместо ответа дядя Анри поблагодарил меня малообнадеживающей гримасой. Перед тем как продолжить свой рассказ, он сверился с записями.

— Когда шах посетил Всемирную выставку в Европе, в 1889 году, он предложил Джамаледдину вернуться в Персию, «вместо того чтобы провести остаток жизни среди неверных», дав ему понять, что назначит его на высокую должность. Изгнанник поставил условия: провозглашение конституции, демократические выборы, равенство всех перед законом, «как в цивилизованных странах», и запрет на иностранные концессии, выкачивающие богатства из страны. Нужно сказать, что положение дел в Персии уже несколько лет давало пищу нашим карикатуристам, особенно в связи с тем, что русские, имевшие монополию на строительство дорог в этой стране, взяли на себя еще и обязанности по обеспечению порядка. Ими была создана специальная казачья бригада, подчинявшаяся непосредственно царским офицерам и вооруженная гораздо лучше, чем персидская армия. Не желавшие отставать от них англичане за понюшку табака получили право эксплуатировать все лесные и рудные запасы страны, а также управлять ее банковской системой[57]. Австрийцы же наложили лапу на связь. Потребовав от шаха покончить с существующим положением дел, Джамаледдин был уверен, что получит отказ, но, к его великому изумлению, все его условия были приняты и ему было обещано содействовать переустройству страны.

Джамаледдин приехал в Персию, вошел в близкое окружение верховного правителя и первое время пользовался его всяческим расположением, вплоть до того, что с большой помпой был представлен гарему. Однако реформы так и не начались, а конституция… По мнению духовенства, она вообще была несовместима с Божьими установлениями. Придворные убеждали шаха, что демократические выборы приведут его как абсолютного монарха к тому же плачевному концу, что и Людовика XVI. Что касается иностранных концессий, то, постоянно испытывая недостаток средств, шах не то что отказывался от уже существующих, но стремился заключить договоры на новые. Так он отдал одной английской фирме за скромную сумму в пятнадцать тысяч фунтов стерлингов монополию на персидский табак, да притом не только на его экспорт, но и на продажу внутри страны. Если учесть, что в Персии удовольствию курения табака или кальяна предаются все мужчины, женщины и немалое количество детей, эта сделка обещала немалые барыши.

До того, как новость об этой последней уступке иностранцам распространилась по Тегерану, были тайно распространены памфлеты, в которых шаху предлагалось еще раз хорошенько подумать. Один экземпляр попал даже в спальню монарха, и тот заподозрил в авторстве Джамаледдина. Забеспокоившись, реформатор решил перейти в состояние пассивного сопротивления. В Персии есть такая практика: когда кто-то опасается за свою свободу или жизнь, он удаляется в древний храм-святилище в окрестностях Тегерана, запирается там и приглашает посетителей, которым излагает свои обиды, при этом переступить порог и схватить его не позволено никому. Джамаледдин так и поступил, спровоцировав колоссальный подъем народных масс. Со всех уголков Персии туда стекались тысячи людей для того только, чтобы послушать его.

У шаха наконец лопнуло терпение и он отдал приказ выставить Джамаледдина из храма. Говорят, перед тем как совершить этот коварный поступок, он долго колебался, однако его визирь, хотя и получивший образование в Европе, убедил его, что Джамаледдин не имел права воспользоваться подобным иммунитетом, поскольку являлся всего лишь философом, да к тому же басурманом, то бишь нехристем. Вооруженные солдаты ворвались в святое место, проложили себе путь в толпе многочисленных паломников и схватили Джамаледдина. Отобрав у него все, что было при нем найдено, его чуть не голого дотащили до границы.

В тот день «Рукопись из Самарканда» затерялась, то ли затоптанная солдатскими башмаками, то ли унесенная кем-то.

Не прерывая рассказа, Рошфор встал в свою излюбленную позу: прислонился к стене и скрестил руки на груди.

— Джамаледдин остался жив, но заболел, а кроме того, был оскорблен тем, что столько людей, дотоле жадно внимавших ему, спокойно присутствовали при его публичном унижении и ничего не предприняли. Им были сделаны из этого прелюбопытные выводы: он, жизнь положивший на бичевание обскурантизма религиозных кругов, посетивший масонские ложи Египта, Франции и Турции, решил использовать свое последнее оружие, чтобы заставить шаха уступить, Чего бы это ему ни стоило.

И что же он сделал? Обратился к духовному руководителю страны с подробнейшим письмом о состоянии дел в стране, прося его использовать свой авторитет, чтобы помешать светской власти передать неверным достояние мусульман. О том, что было дальше, писали газеты.

Американская пресса опубликовала поразительный документ, распространенный главой шиитов: «Всякий, кто станет потреблять табак, противопоставит себя имаму Времени, да ускорит Аллах его появление». Ни один перс не выкурил ни одной сигареты в последующие дни. Кальяны были разбиты или убраны подальше, торговцы табаком закрыли лавки. Среди жен шаха было введено строгое ограничение на потребление табака. Шах пришел в неистовство, обвинил муфтия в безответственности, в том, что он «не беспокоится о серьезных последствиях прекращения курения для здоровья мусульман». Но бойкот лишь усилился и сопровождался шумными демонстрациями в Тегеране, Тебризе, Исфахане. Соглашение с англичанами о концессии пришлось аннулировать.

А между тем, — продолжал Рошфор, — Джамаледдин сел на пароход, отплывающий в туманный Альбион. Там я его и встретил, мы долго говорили, он показался мне каким-то потерянным. Все повторял: «Нужно свергнуть шаха». Это был глубоко униженный человек, думающий лишь о мести. А тут еще шах, не оставлявший его в покое, отправил лорду Солсбери полное раздражения послание: «Мы изгнали этого человека, поскольку его действия расходились с интересами Англии. И куда же он отправился? В Лондон!» Официальный ответ шаху гласил, что Великобритания — свободная страна, и никакой закон не в силах помешать человеку высказаться, а на словах ему пообещали найти легальные способы ограничить деятельность его недруга. Джамаледдина попросили сократить срок своего пребывания на острове. Совершенно пав духом, он был вынужден отбыть в Константинополь.

— И теперь он там?

— Да. Говорят, впал в глубокое уныние. Султан предоставил в его распоряжение прекрасный дом, где он может принимать друзей и учеников, но покидать пределы страны ему запрещено. Кроме того, с него не спускают глаз.

XXVIII

Величественная тюрьма с распахнутыми настежь дверьми: дворец из дерева и мрамора на холме Илдиз. Неподалеку расположена резиденция великого визиря, пища доставляется горячей с кухни султана. Поток посетителей не иссякает, они входят в решетчатые ворота, идут по аллее к дому, на пороге снимают галоши. Учитель раскатистым голосом бичует Персию и шаха, предвещает несчастья.

Я, иностранец, американец, стараюсь стать совсем незаметным, стушеваться, так чтобы ни моя шляпа, ни моя походка не привлекли ничьего внимания. Я проделал путь от Парижа до Константинополя, семьдесят часов провел в поезде, пересек три империи для того, чтобы узнать о судьбе старинной книги — песчинке в необъятном, охваченном смутой Востоке.

Навстречу мне вышел слуга. Склонившись в почтительном поклоне, он поприветствовал меня по-французски, но не задал ни одного вопроса. В этот дом все приходили либо увидеть Учителя, послушать его речи, либо пошпионить за ним. Меня попросили подождать.

Чуть только я вошел в просторную гостиную, так тотчас краем глаза приметил женский силуэт. Это заставило меня потупить взор; наслушавшись об обычаях на Востоке, я не двинулся к даме с улыбкой и намерением приложиться к ручке, а ограничился тем, что приподнял шляпу и что-то буркнул себе под нос. В противоположном углу стояло вполне английское кресло, к нему-то я и направился и удобно расположился в нем.

Как я ни сдерживался, я не мог помешать своему взгляду исподволь прокрасться по ковру к башмачкам дамы, подняться по ее голубому с золотом подолу до колен, груди, шеи, ожидая наткнуться на завешенное чадрой лицо. Но, странное дело, вместо чадры мой взгляд встретился с открытым лицом и в упор глядящими на меня глазами. И улыбкой. Тогда мой взгляд дал задний ход, спустился к ее башмачкам и стал уползать по ковру, задевая краешком плиточный пол, однако в какой-то момент вновь неудержимо устремился к ней — так погруженная в воду пробка стремится к поверхности. На ее волосы был наброшен миндиль из тонкого шелка, готовый при появлении незнакомца пасть на лицо. Но этого почему-то не произошло, хотя я и был самым настоящим незнакомцем.

Когда я вновь взглянул на нее, мне была дана возможность созерцать профиль и тронутую загаром волшебную кожу. Если нежность могла бы иметь цвет, это был бы цвет ее лица, если тайна могла бы излучать свет, это был бы свет, исходивший от него. Мои щеки покрылись испариной, руки похолодели. Счастье застучало в виски. Боже, до чего же прекрасно мое первое впечатление от Востока! Женщина, единственная в своем роде! Такой ее могли воспеть лишь поэты пустыни: лик — солнце, волосы — тень, глаза — колодцы с прохладной водой, тело — самая стройная из пальм; улыбка — мираж.

Заговорить с ней? Но как? С одного конца гостиной, сложив руки рупором? Встать? Подойти к ней? Пересесть поближе, рискуя увидеть, как с лица исчезнет улыбка и на него, как резак, упадет покров. Наши взгляды снова как бы случайно встретились, а потом разбежались, будто затеяв игру, которую, увы, нарушил некстати явившийся слуга. Сперва он предложил мне чай и сигареты, а минуту спустя, склонившись до полу, обратился по-турецки к прекрасной незнакомке. Она встала, закрыла лицо, отдала слуге кожаную сумку-мешочек и поспешила за ним к выходу!

Однако у самых дверей замедлила шаг, подождала, пока слуга удалится, обернулась ко мне и громким голосом на безукоризненном французском, более правильном, чем мой, произнесла:

— Как знать, не пересекутся ли однажды наши пути!

Что это — простая вежливость или обещание? Слова эти сопровождались шаловливой улыбкой, в которой я усмотрел и вызов, и нежный укор. И пока я с беспримерной неловкостью извлекал себя из глубокого кресла, пытаясь не уронить себя в ее глазах, она с насмешливой доброжелательностью наблюдала за мной. Ни слова больше не вылетело из ее уст. Она исчезла.

Я все еще стоял у окна, пытаясь разглядеть сквозь деревья увозивший ее фиакр, когда чей-то голос вырвал меня из состояния мечтательного оцепенения,

— Простите, что заставил вас ждать. — Джамаледдин левой рукой погасил сигару, а правую протянул мне для рукопожатия, открытого, крепкого.

— Меня зовут Бенжамен Лесаж, я прибыл сюда по рекомендации Анри Рошфора.

С этими словами я протянул ему рекомендательное письмо, которое он не читая сунул в карман, после чего раскрыл мне свои объятия и поцеловал в лоб.

— Друзья Рошфора — мои друзья, с ними я говорю не таясь.

Положив руку мне на плечо, он повел меня к деревянной лестнице, ведущей наверх.

— Надеюсь, Анри в добром здравии. Знаю, его возвращение из ссылки стало подлинным триумфом. Какое, верно, счастье он испытал, глядя на толпы парижан, собравшихся его встречать, с его именем на устах! Я читал об этом в «Энтрансижан». Он регулярно высылает мне все номера, но они приходят с опозданием. Читая их, я ощущаю, как мой слух наполняется гулом Парижа.

Джамаледдин старательно говорил по-французски, лишь иногда, когда он запинался, мне приходилось подсказывать ему слово-другое. Если я попадал в точку, он меня благодарил, в противном случае напрягал память, слегка кривя губы.

— Моя комната в Париже была темна, но открыта всему миру. Будучи в сотню раз меньше этого дома, она была просторнее его. Я находился за тысячи километров от своего народа, но трудился на его благо успешнее, чем здесь или в Персии. Мой голос долетал до Алжира и Кабула, сегодня же меня могут слышать лишь те, кто удостаивает меня своим визитом. Разумеется, они всегда для меня желанные гости, особенно если приехали из Парижа.

— Я живу не в Париже. Моя мать француженка, мое имя звучит на французский манер, но я американец. Из штата Мериленд.

Ему это показалось забавным.

— Когда в 1882 году меня выдворили из Индии, я был проездом в США. Вообразите себе, я даже подумывал, не попросить ли американское подданство. Вы улыбаетесь! Многие из моих единоверцев были бы шокированы! Сеид[58] Джамаледдин, апостол исламского возрождения, потомок Пророка, и на тебе — подданный одной из христианских стран! Однако мне ничуть не стыдно, я даже рассказал об этом своему другу Вилфриду Блаунту, разрешив упомянуть об этом в «Мемуарах». Оправдание мое просто: на исламской земле нет ни одного уголка, где бы я мог спрятаться от тирании. В Персии я хотел найти убежище в храме, который традиционно дает право неприкосновенности укрывшемуся там, но солдаты, шаха ворвались туда и выволокли меня на глазах сотен людей, пришедших послушать меня, и, за малым исключением, ни один из них не посмел что-то предпринять в мою защиту, хотя бы протестовать. Ни храма, ни университета, ни хижины, где можно было бы скрыться от произвола! — Дрожащей рукой погладил он глобус из крашеного дерева, стоящий да низком столике, а затем продолжал: — В Турции еще хуже. Разве я не официальный гость Абдель-Хамида, султана и халифа? Разве он не слал мне письмо за письмом, как и шах, упрекая, что я живу среди неверных? Мне бы ответить ему: не преврати вы наши прекрасные страны в тюрьмы, нам не было бы нужды искать пристанища у европейцев! Но я дал слабину, позволил себя провести. Явился в Константинополь, и вы видите, что из этого вышло. Презрев законы гостеприимства, этот наполовину свихнувшийся правитель превратил меня в узника. Недавно я послал ему записку следующего содержания: «Я ваш гость? Тогда позвольте мне покинуть пределы вашего государства! Я ваш пленник? Тогда наденьте на меня кандалы, бросьте в темницу!» Он даже не удостоил меня ответом. Будь я подданным Соединенных Штатов, Франции, Австро-Венгрии, не говоря уж о России или Англии, мой консул без стука вошел бы к великому визирю и в каких-нибудь полчаса добился бы моего освобождения. Говорю вам, мы, мусульмане этого века, — сироты. — Он задыхался, чтобы продолжать, ему пришлось сделать над собой усилие. — Можете написать обо всем, что услышали от меня, кроме того, что я обозвал султана Абдель-Хамида наполовину свихнувшимся. Не хочу потерять последний шанс выпорхнуть однажды из этой клетки. Впрочем, это все одно было бы неправдой, поскольку он — человек сумасшедший не наполовину, а полностью, к тому же опасный преступник, болезненно подозрительный, во всем полагающийся на своего дурака-астролога.

— О, прошу вас, не беспокойтесь, я вообще не собираюсь писать о чем бы то ни было. — Я поспешил воспользоваться паузой, чтобы развеять недоразумение. — Дело в том, что я не журналист. Господин Рошфор, кузен моего деда, порекомендовал мне навестить вас, однако цель моего визита вовсе не в том, чтобы написать о Персии или о вас.

Я рассказал ему о своем интересе к Рукописи Хайяма, о своем непреодолимом желании подержать ее в руках. Он выслушал меня с большим вниманием и очевидной радостью.

— Я вам благодарен за то, что вы хотя бы на краткий миг оторвали меня от моих мучительных забот. Затронутая вами тема всегда чрезвычайно занимала меня. Прочли ли вы в предисловии господина Николя к «Рубайят» историю о трех друзьях: Низаме Эль-Мульке, Хасане Саббахе и Омаре Хайяме? Они такие разные, но каждый из них олицетворяет одну из вечных сторон персидской души. Порой у меня возникает чувство, что я являюсь всеми тремя одновременно. Как и Низам Эль-Мульк, я желаю создания великого мусульманского государства, пусть и под началом турецкого султана. Как Хасан Саббах, я сею раздор на всех исламских землях, у меня есть ученики, которые пошли бы за мной до конца… — Он прервался, о чем-то задумался, потом спохватился, улыбнулся и продолжил: — Как Хайям, я ловлю редкую радость, сочиняю стихи о вине, виночерпии, кабачке, любимой, как и он, сторонюсь святош. В иных стихах Хайям пишет о себе, а мне кажется, что обо мне:

По цветущей земле бредет человек.

Грешен он или свят? Поднабрался ль морали?

Мало что он изведал за свой краткий век,

Не считая усталости, бед и печали.[59]

Читая это стихотворение, он задумчиво раскуривал сигару. Искорка попала ему на бороду, он привычно смахнул ее.

— С детства восхищаюсь Хайямом-поэтом, но еще больше Хайямом-философом, свободным мыслителем. Для меня такое счастье, что он хоть и с опозданием, но покорил Европу и Америку. Представьте себе, с каким чувством я держал в руках оригинал «Рубайят», написанный рукой Хайяма.

— А как он к вам попал?

— Мне его подарил четырнадцать лет назад в Индии один молодой перс, совершивший путешествие с единственной целью встретиться со мной. Представился он следующим образом: «Мирза Реза, уроженец Кирмана, бывший торговец с Тегеранского базара, ваш покорный слуга». Я улыбнулся и спросил, что значит «бывший торговец», и он рассказал мне о себе. Он торговал подержанной одеждой, когда один из сыновей шаха набрал у него товара — шалей, мехов — на сумму в одиннадцать сотен туманов, примерно тысячу долларов. Однако когда Мирза Реза явился на следующий день за деньгами, его оскорбили и побили, и даже угрожали смертью, если вздумает требовать свое. И тогда он задумал во что бы то ни стало повидаться со мной. Я преподавал в Калькутте. «Честно зарабатывать на жизнь в стране, где властвует произвол, невозможно» — сказал он мне. — Ведь это ты написал, что Персии нужны конституция и парламент? С этого дня считай меня самым преданным из твоих учеников. Я закрыл свою лавочку, бросил жену, чтобы следовать за тобой. Приказывай, я все исполню!»

Казалось, воспоминание об этом человеке болью отдавалось в Джамаледдине.

— Я был взволнован, но оказался в затруднительном положении. Я ведь бродячий философ, нет у меня ни кола, ни двора, ни отчизны, ни жены. Я старался ничем себя не связывать и не хотел, чтобы этот человек следовал за мной по пятам, словно я Мессия, Искупитель или имам Времени. Поэтому я пытался разубедить его: «Стоит ли все бросать: свое дело, семью из-за гнусного денежного спора?» Он замкнулся, ничего не ответил и вышел.

Вернулся он полгода спустя. Вынул из внутреннего кармана золотой ларец, отделанный драгоценными камнями, открыл его и протянул мне.

— Взгляни на эту рукопись. Сколько, по-твоему, она может стоить?

Я полистал ее и, дрожа от волнения, убедился, что это рукопись Хайяма.

— Подлинник Хайяма! Миниатюры, орнамент! Да этому нет цены!

— Больше одиннадцати сотен туманов?

— Намного!

— Она твоя. Храни ее. Она тебе напомнит, что Мирза Реза пришел к тебе не для того, чтобы вернуть свои деньги, а для того, чтобы заново обрести свое достоинство.

Так рукопись оказалась у меня, и больше я с ней не расставался. Она сопровождала меня в Соединенные Штаты, Англию, Францию, Германию, Россию и Персию. Она была со мной во время моего затворничества в мавзолее Шах-Абдоль-Азим. Там я ее утратил.

— И вам неизвестно, где бы она могла находиться в настоящее время?

— Я вам уже сказал: когда меня взяли под стражу, только один человек осмелился встать на мою защиту, это был Мирза Реза. Он вскочил, стал кричать, плакать, называть собравшихся и солдат трусами. Его задержали, подвергли пыткам, больше четырех лет провел он в заточении. А когда его освободили, он приехал ко мне в Константинополь. Он едва держался на ногах, мне удалось устроить беднягу во французскую больницу, где он оставался до ноября. Я пытался удержать его там подольше, боясь, как бы его снова не упекли. Но он отказался наотрез, желая, по его словам, отыскать Рукопись Хайяма. Все остальное потеряло для него смысл. Есть такие люди, которые постоянно чем-то одержимы.

— Как no-вашему, Рукопись еще существует?

— Один Мирза Реза сможет просветить вас на этот счет. Вроде бы ему удалось разыскать солдата, который похитил ее во время моего ареста, и он надеется забрать ее у него. В любом случае он был настроен поговорить с ним, выкупить у него книгу бог весть на какие деньги.

— Если речь идет о том, чтобы выкупить рукопись, за деньгами дело не станет! — пылко воскликнул я.

Джамаледдин повнимательнее присмотрелся ко мне, нахмурился и склонился надо мной, словно желая освидетельствовать меня,

— У меня ощущение, что вы не меньше несчастного Мирзы одержимы этой Рукописью. В таком случае могу вам посоветовать одно: отправляйтесь в Тегеран! Гарантировать, что она отыщется, я не в силах, но если вы умеете видеть, может статься, вы отыщете и другие следы Хайяма.

Мой ответ, вырвавшийся сам собой, казалось, подтвердил поставленный мне диагноз:

— Если у меня будет виза, я готов ехать хоть завтра.

— Виза — не препятствие. Я вам дам записку к персидскому консулу в Баку, он займется всеми формальностями и даже позаботится о вашем переезде до Энзели.

Должно быть, на моем лице мелькнула обеспокоенность. Джамаледдина это рассмешило.

— Видно, вы задаетесь вопросом: можно ли получать рекомендации от изгнанника, да еще адресованные официальному представителю персидского правительства? Знайте же, у меня повсюду ученики, во всех городах, во всех кругах, даже в ближнем окружении шаха. Четыре года назад, будучи в Лондоне, я издавал с одним другом-армянином газету, которую мы небольшими партиями отправляли в Персию. Шах, узнав об этом, расстроился, призвал к себе министра связи и приказал ему во что бы то ни стало положить конец проникновению газеты в страну. Министр наказал таможенникам перехватывать на границе все подозрительные пакеты и доставлять их к нему на дом. — Джамаледдин затянулся и расхохотался. Шаху было невдомек, что министр связи — мой верный ученик, которому я и поручил следить за доставкой газеты из-за рубежа!

Джамаледдин все еще смеялся, когда на пороге появились три гостя в фесках кроваво-красного цвета. Он встал, поприветствовал их, обнял, пригласил сесть, обменявшись с ними несколькими фразами на арабском. Я догадался, что он объяснял им, кто я, и просил подождать еще немного.

— Если вы решились ехать в Тегеран, — вернувшись ко мне, продолжал он, — я снабжу вас несколькими письмами. Приходите завтра, я их подготовлю. А главное, ничего не бойтесь, американца обыскивать не станут.

На следующий день он вручил мне три коричневых незапечатанных конверта. Первое письмо было адресовано консулу Баку, второе — Мирзе Резе. Последнее он сопроводил такими словами:

— Должен вас предупредить, это неуравновешенный, одержимый человек, общайтесь с ним столько, сколько нужно, но не более того. Я очень привязан к нему, он самый искренний, верный и чистый из моих учеников, но способен на безумные поступки. — Он вздохнул, запустил руку в карман широких штанов сероватого цвета, которые носил под белым платьем-рубахой. — Вот десять золотых фунтов, передайте их ему от меня. Он всего лишился, возможно, голодает, но наверняка слишком горд, чтобы попрошайничать.

— Где его можно найти?

— Не имею ни малейшего представления. У него больше ни дома, ни семьи, он бывает в разных местах. И потому я приготовил вам еще одно письмо на имя молодого человека совсем иного рода. Это сын самого богатого купца Тегерана, и хотя ему только двадцать лет и он так же одержим, как мы все, он всегда ровен в общении и выдает самые радикальные идеи с видом избалованного ребенка. Я порой упрекаю его за какой-то невосточный подход ко всему. Увидите, под персидским нарядом скрывается английская холодность, французский взгляд на вещи и ум более антиклерикальный, чем у самого Клемансо. Звать его Фазель. Он и отведет вас к Мирзе Резе. Я поручил ему присматривать за ним, насколько это возможно. Не думаю, что он смог бы помешать тому совершить необдуманные, губительные поступки, но где его найти, он наверняка знает.

Я встал, чтобы откланяться. Он горячо попрощался со мной и задержал мою руку в своей.

Рошфор пишет, что вас зовут Бенжаменом Омаром. В Персии назовитесь своим первым именем, а второе на время забудьте!

— Но ведь это имя Хайяма!

— Начиная с шестнадцатого века, когда Персия стала шиитской, это имя под запретом. Вы навлечете на себя кучу неприятностей. Хочешь породниться с Востоком, неминуемо окажешься втянутым в его дрязги.

Его лицо последовательно выразило сожаление, бессилие что-либо изменить, желание ободрить меня. Я поблагодарил его и собирался уже выйти, когда он окликнул меня:

— И последнее. Вы вчера видели здесь у меня юную особу, которая как раз собиралась уходить. Вы с ней говорили?

— Нет, такой случай мне не представился.

— Это внучка шаха, принцесса Ширин. Если по какой-либо причине перед вами захлопнутся все двери, пошлите ей записку с напоминанием, что виделись у меня. Одно ее слово, и множества затруднений удастся избежать.

XXIX

До Трапезунда я отправился по Черному морю на парусном судне. На море был штиль, часами приходилось созерцать один и тот же берег, одну и ту же скалу, тот же лес. Затишье было мне на руку ввиду предстоящей нелегкой задачи: заучить наизусть книгу персидско-французских диалогов, написанную г-ном Николя, переводчиком Хайяма. Ибо я дал себе слово обращаться к коренным жителям на их родном языке. Мне, конечно, было известно, что в Персии, как и в Турции, многие образованные люди, купцы и чиновники высокого уровня говорят по-французски. А кое-кто даже и по-английски. Однако если желаешь выйти за пределы караван-сараев и дипломатических миссий, намереваешься поездить по провинции или спуститься на дно общества, необходимо владеть персидским.

Брошенный мною самому себе вызов подстегивал меня и не позволял скучать, я развлекался, ища аналогии в разных языках. Отец, мать, брат, дочь — father, mother, brother, daughter — на персидском звучат как pedar, madar, baradar, dokhtar. Индо-европейская общность языков налицо. Бога мусульмане из Персии называют Khoda, что гораздо ближе к английскому God и немецкому Gott, чем Аллах. И все же влияние арабского на персидский гораздо значительнее, а осуществляется оно весьма любопытным образом: многие персидские слова могут быть по желанию заменены арабским эквивалентом. Вставлять в свои речи термины или целые фразы на арабском в определенных кругах вошло в моду, стало принимать форму некоего интеллектуального снобизма. Джамаледдин, к примеру, так и поступал.

За арабский я обещал себе приняться позднее, а пока мне хватало текстов г-на Николя, которые, помимо языковых, снабжали меня знаниями и иного рода. В книге были собраны диалоги такого содержания:

«— Что экспортируется из Персии?

— Шали Кирмана, жемчуг, бирюза, ковры, табак Шираза, шелк Мазандерана, пиявки и курительные трубки из вишневого дерева.

— Нужно ли брать с собой в путешествие по Персии повара?

— Да, в Персии и шагу не ступить без своего повара, своих постельных принадлежностей, своих ковров и слуг.

— Какие иностранные монеты имеют хождение в Персии?

— Царские империалы, карбованцы и голландские дукаты. Французские и английские монеты очень редки.

— Как зовут нынешнего правителя?

— Наср ад-Дин.

— Говорят, он прекрасный король.

— О да, он чрезвычайно благожелателен по отношению к иностранцам, великодушен, образован, знает историю, географию, рисует, говорит по-французски и прекрасно владеет восточными языками — арабским, турецким и персидским».

Добравшись до Трапезунда, я остановился в гостинице «Италия», единственной в городе. Можно даже сказать, что она была с удобствами, если пренебречь тучами мух, превращавших каждую трапезу в нечто, напоминающее физзарядку: бесконечное бессмысленное размахивание руками. Пришлось последовать примеру других постояльцев и за гроши нанять юношу, который отгонял от меня надоедливых насекомых. Самым трудным было убедить его не давить их у меня на глазах между тарелками с долмой и кебабом. Искушение было слишком сильным, и некоторое время спустя он забывался и вновь бил муху у меня под носом.

На четвертый день нашлось место на борту парохода, принадлежащего компании Морских перевозок, курсировавшего по маршруту Марсель — Константинополь — Трапезунд с заходом в Батум — русский порт на восточном побережье Черного моря. В Батуме я пересел на поезд Транскавказской железной дороги и добрался до Баку. Консул Персии оказал мне столь любезный прием, что я счел лишним передавать ему письмо Джамаледдина. Да и то правда, не лучше ли было оставаться и впредь анонимным путешественником и не будить подозрений? Однако меня заели угрызения совести: а что, если в письме содержится нечто, не относящееся ко мне? Словом, я решил вручить письмо по назначению.

— Возможно, у нас с вами есть общий друг, — загадочно начал я и вынул конверт.

Консул тут же при мне бережно распечатал его, затем взял со стола очки в серебряной оправе и принялся читать. И тут я увидел, как его руки задрожали. Он встал, подошел к двери, запер ее на ключ, поднес письмо к губам и замер, словно молился. После чего сжал меня в объятиях, словно я был братом, счастливо избежавшим кораблекрушения.

Справившись с охватившим его волнением, он тотчас позвал слуг и велел нести мой багаж к нему домой, разместить меня в лучшей комнате и готовить праздничный ужин. Он не отпускал меня два дня, забросил свои обязанности, чтобы быть со мной и беспрестанно расспрашивать об Учителе — его здоровье, настроении, а особенно о том, что он думает о положении вещей в Персии. Когда же пришел час расставаться, он забронировал для меня каюту на русском пароходе компании «Кавказ и Меркурий» и отправил со мной в порт своего кучера, которому наказал сопровождать меня до Казвина и оставаться при мне до тех пор, пока я не перестану нуждаться в его услугах.

Это было весьма кстати, кучер оказался просто незаменим. Сам я не смог бы так ловко сунуть в руку усатому таможеннику несколько монет, чтобы он соблаговолил отложить на время свой кальян и обследовать мой багаж внушительных размеров. Он же договорился с Дорожным ведомством о немедленной отправке меня в экипаже, запряженном четверкой лошадей, притом, что чиновник настойчиво рекомендовал нам приходить завтра, а подозрительного вида содержатель постоялого двора, явно его сообщник, уже зазывал нас в свое заведение.

Мысль о том, что другие путешественники смогли вынести эту дорожную пытку, действовала на меня утешительно. Тринадцатью годами раньше до Персии можно было добраться лишь по древнему караванному пути от Трапезунда до Тебриза через Эрзерум — в общей сложности сорок переходов, на которые уходило шесть недель дорогостоящего и изнурительного пути, порой небезопасного из-за непрекращающихся племенных войн. Транскавказская железная дорога перевернула этот порядок вещей и сделала Персию открытой миру: отныне до нее можно было добраться без риска для жизни и особых неудобств на пароходе от Баку до Энзели, а затем в экипаже до Тегерана.

На западе пушка служит в военных либо парадных целях; в Персии это еще и орудие пытки. Я говорю об этом потому, что, благополучно добравшись до окружной дороги Тегерана, я столкнулся со зрелищем подобного применения пушки: в ее ствол поместили связанного человека, так что оттуда торчала лишь его бритая голова. Ему предстояло оставаться там под солнцем без пищи и воды до тех пор, пока он не умрет, и даже после того; как мне объяснили, это делалось с целью придания наказанию большей наглядности и внушения ужаса тем, кто пересекает городскую черту.

Оттого ли первое впечатление от столицы Персии вовсе не было чарующим? В восточных городах обычно ищешь краски настоящего и тени прошлого. В Тегеране ничего подобного я не увидел. С чем вообще я там столкнулся? С дорогами, слишком широкими, чтобы связывать северные кварталы для богатых с южными для бедных, конечно же, базаром с его многоцветьем красок, верблюдами, мулами, который все же не выдерживал сравнения с каирским, константинопольским, исфаханским или тебризским. И повсюду, куда ни кинь, бесчисленные серые постройки.

Слишком нов был на мой вкус Тегеран, слишком мало истории проглядывало в нем. Века назад здесь находился Рай, влиятельный город ученых, разрушенный во времена монгольских нашествий. Только в конце XVIII века туркменское племя — каджары — вновь заселило эти места. Подчинив себе насильно всю Персию, каджарская династия возвела свое скромное поселение до ранга столицы. До тех пор политический центр страны находился южнее — в Исфахане, Кирмане или Ширазе. Можно себе представить, что думают о «северной деревенщине», которая ими управляет и даже не знает их языка, жители этих древних восточных городов. Правящему шаху во время восшествия на престол понадобился переводчик, чтобы обратиться к своим подданным. С тех пор он худо-бедно выучил персидский.

Нужно сказать, что времени у него на это было достаточно. Когда я приехал в Тегеран, в апреле 1896 года, он готовился отпраздновать юбилей — пятидесятилетие правления. Город был празднично убран, повсюду развевались флаги со львом и солнцем, важные гости, иностранные делегации съехались на торжество, и хотя большинство официально приглашенных лиц было размещено по загородным виллам, обе европейские гостиницы «Альбер» и «Прево» — были переполнены. Мне удалось снять номер в последней.

Я думал было не мешкая отправиться к Фазелю, вручить ему письмо и спросить, где найти Мирзу Резу, но подавил нетерпение. Уже имея представление о восточных обычаях гостеприимства, я догадывался, что, будучи учеником Джамаледдина, он непременно пригласит меня располагать его домом как своим, я же не хотел ни обидеть его отказом, ни рисковать быть замешанным в его политическую деятельность, еще меньше, чем в деятельность его Учителя.

Словом, я поселился в гостинице «Прево», которую содержал выходец из Женевы. На следующее утро я нанял старую клячу, чтобы нанести визит вежливости американскому посланнику, и отправился на Посольский бульвар. А уж оттуда — к любимому ученику Джамаледдина. Узкая щеточка усов, величественная посадка головы, отстраненная манера держать себя, длинные белые одежды — в целом Фазель соответствовал тому образу, который сложился у меня о нем в ходе беседы с константинопольским изгнанником.

Судьбой нам было назначено стать лучшими в мире друзьями. Однако первая встреча этого отнюдь не предвещала: он держался холодно, его манера излагать свои мысли без обиняков обеспокоила меня. Когда, например, речь зашла о Мирзе Резе, он заявил:

— Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы помочь вам, но ничего общего с этим полоумным иметь не желаю. Это живой мученик, как сказал о нем Учитель. На что я ответил: лучше бы уж он был мертвым! Не смотрите на меня так, я не монстр какой-нибудь, просто этот человек так настрадался, что тронулся умом, и всякий раз, когда он открывает рот, он наносит вред нашему делу.

— Где он сейчас?

— Уже много недель он живет в мавзолее Шах-Абдоль-Азим, бродит повсюду и заводит с людьми разговоры об аресте Джамаледдина, призывает к свержению монархии, расписывая свои мучения, крича и жестикулируя! Он не устает повторять, что сеид Джамаледдин — имам Времени, хотя тот и запретил ему вслух высказывать такие безрассудные вещи. Лично я не желаю, чтобы меня видели в его компании.

— Это единственный человек, который может просветить меня относительно Рукописи.

— Знаю. И потому отведу вас к нему, но сам не задержусь там ни на секунду.

В тот вечер отец Фазеля дал ужин в мою честь. Один из богатейших людей Тегерана, близкий друг Учителя, хотя и далекий от политики, он желал через мою скромную особу почтить Учителя; было приглашено больше сотни гостей. Беседа крутилась вокруг Хайяма. Стихи и притчи так и сыпались со всех сторон, затевались споры, слышалась арабская, французская, персидская речь, изредка турецкая, русская и английская. Я же чувствовал себя полным неучем, еще и оттого, что все взирали на меня как на выдающегося ориенталиста, специалиста по «Рубайят», что было очень большим преувеличением, однако переубедить кого-либо я был не в состоянии, поскольку любой протест с моей стороны воспринимался как проявление скромности, как известно, отличительной черты больших ученых.

Вечер начался на закате солнца, но хозяин настоял на том, чтобы я пришел пораньше: он хотел показать мне свой сад. Если перс владеет дворцом, как в случае с отцом Фазеля, он вряд ли станет показывать его вам, подлинная его гордость — сад.

Гости прибывали, их обносили вином, они шли в сад, к водоемам — естественным и искусственным, которых немало было среди тополей. Одни предпочитали устроиться на ковре или подушке, другие прямо на земле или на камне, в персидских садах не бывает газонов, что, на взгляд американца, придает им слегка оголенный вид.

Выпито в тот вечер было в меру. Кое-кто вообще ограничился чаем. Трое слуг ходили по саду с гигантским самоваром: двое несли его, третий наливал чай. Многие пили арак, водку или вино, но все вели себя пристойно; самое большее, что позволяли, себе те, кто был под хмельком, это тихонько подпевать музыкантам. Позже появились плясуны. Ни одна женщина не была приглашена на прием.

Ужин подали лишь к полуночи. Весь вечер гостей обносили фисташками, миндалем, солеными семечками и сладостями, и вот настал час заключительной части церемонии. Хозяину полагалось как можно дольше оттягивать ужин, поскольку как только подали главное блюдо — в тот вечер им был djavaher polow, «рис с драгоценностями», — каждый быстро покончил со своей порцией, сполоснул руки и откланялся. Возницы и слуги с фонарями сгрудились у дверей, встречая хозяев.

На рассвете следующего дня Фазель повез меня в фиакре до ворот мавзолея Шах-Абдоль-Азим. Он вошел туда один, а вышел с очень беспокойным на вид человеком: высокого роста, болезненно худым, со спутанной бородой и дрожащими руками. Одет он был в латаный-перелатаный длинный белый балахон, в руках держал бесформенный полинялый мешок, в котором, судя по всему, находились все его пожитки. В глазах его читалось беспредельное отчаяние Востока.

Узнав, что я от Джамаледдина, он пал на колени, схватил мою руку и стал покрывать ее поцелуями. Фазелю стало не по себе, он пробормотал извинение и ретировался.

Я протянул Мирзе Резе письмо Учителя. Он чуть было не вырвал его из моих рук и, хотя в нем было несколько страниц, не торопясь прочел его целиком, напрочь забыв о моем существовании.

Я дождался, когда он закончит, чтобы завести речь об интересующем меня предмете. Он ответил мне на смеси персидского и французского следующее:

— Книга у солдата, урожденного кирманца. Кирман и мой родной город. Он обещал прийти повидаться со мной послезавтра, в пятницу. Надо будет заплатить ему, не за книгу, а за услугу. Как на горе, у меня ни гроша.

Я не колеблясь достал из кармана золотые монеты, посланные ему Джамаледдином, и столько же добавил от себя. Он был доволен.

— Возвращайся в субботу. Если это угодно Богу, Рукопись будет при мне, я тебе ее отдам, а ты отвезешь Учителю в Константинополь.

XXX

Я сидел на балконе своего гостиничного номера под выцветшим зонтом, накрыв лицо мокрой салфеткой, и с удовольствием вспоминал о цыпленке в абрикосах и прохладном ширазском вине, пахнущем дикими травами. Над городом поднимались ленивые звуки, в солнечных лучах кружились, посверкивая, пылинки.

Этот день, 1 мая 1896 года, стал поворотным в истории Персии.

Я не сразу услышал, как кто-то яростно — по-видимому, уже изрядное время — барабанит в мою дверь, а услышав, потянулся, вскочил и как был — босой, с волосами, прилипшими ко лбу, с поникшими усами, в купленном накануне аба нараспашку — бросился открывать. Стоило мне отодвинуть засов, как дверь распахнулась. На пороге стоял Фазель. Толкнув меня внутрь, он запер дверь и что было мочи принялся трясти меня за плечи.

— Проснись, еще четверть часа, и ты — покойник!!!

То, о чем он поведал мне в нескольких рубленых фразах, благодаря телеграфу станет известно всему миру лишь на следующий день.

В полдень персидский сюзерен отправился в Шах-Абдоль-Азим на пятничную молитву. По случаю юбилея он облачился в парадное платье, шитое золотыми нитками и отороченное бирюзой и изумрудами. На голове у него была шапочка с пером. В храме он прошел на свое обычное место, где для него раскатали ковер. Перед тем как встать на колени, он поискал глазами своих жен и сделал им знак следовать его примеру, указав на место позади себя, затем разгладил свои длинные, закрученные кверху белые с голубым отливом усы. Охрана тем временем сдерживала верующих и священнослужителей, желавших взглянуть на него. Со двора доносились не утихающие приветственные крики. Царские жены двинулись к нему. И тут среди них затесался какой-то мужчина, одетый в шерстяное рубище, напоминающее облачение дервишей. В руках он держал бумагу. Шах надел очки, чтобы прочесть протянутое ему прошение, как вдруг раздался выстрел. Под листом бумаги был спрятан пистолет. Пуля поразила шаха в самое сердце, он успел только вымолвить «Поддержите» и рухнул замертво.

В поднявшейся суматохе первым пришел в себя великий визирь. «Рана не смертельная!» — вскричал он, приказал очистить помещение от толпы и отнести шаха в карету. А потом до самого Тегерана обмахивал его и поддерживал в сидячем положении. В Тебриз между тем, где губернаторствовал наследный принц, были посланы гонцы.

Жены шаха обступили убийцу и вместе с толпой набросились на него, срывая с него одежду и нанося ему удары. Еще немного, и его растерзали бы, но тут вмешался полковник Кассаковский, командующий казачьей бригадой, и спас убийцу с тем, чтобы можно было допросить его. Странным образом орудие преступления исчезло и так и не было найдено. Прошел слух, будто его подобрала какая-то женщина и спрятала под чадрой. Зато остался лист бумаги, послуживший прикрытием для пистолета.

Разумеется, обо всем этом я узнал много позже. В тот миг Фазель был лаконичен:

— Этот сумасшедший Мирза Реза убил шаха. При нем нашли письмо Джамаледдина. Там упомянуто твое имя. Оставайся в персидском наряде, возьми деньги и паспорт, больше ничего. И беги в американскую миссию.

Моей первой мыслью было: а как же Рукопись? Получил ли Мирза Реза ее этим утром? Поистине, я еще не представлял себе всю серьезность своего положения: пособничество в убийстве главы государства… Это я-то пособник! Я, явившийся на Восток исключительно ради поэзии! Однако все было против меня и, как это ни абсурдно, обличало. Любой полицейский, любой судья просто не мог не заподозрить во мне виновного!

Фазель стоял на балконе и смотрел на улицу, но внезапно присел и крикнул охрипшим голосом:

— Казаки уже здесь, ставят оцепление вокруг гостиницы!

Мы бросились к лестнице и вмиг очутились в холле, где пошли тише, стараясь выглядеть степенно и не вызывать подозрений. В дверях показался офицер с русыми волосами. Надвинув фуражку на глаза, он шарил ими, пытаясь отыскать кого-то. Фазель успел шепнуть мне: «В миссию», а сам двинулся по направлению к русскому. Послышалось:

— Полковник!

После чего они обменялись чинным рукопожатием и соболезнованиями. Благодаря тому, что Кассаковский был частым гостем в доме отца Фазеля, я получил несколько секунд отсрочки и поспешил воспользоваться ими. Закутавшись в свой аба, я углубился в сад, превращаемый казаками в укрепленный рубеж. Они спокойно пропустили меня, рассудив, что старший по званию уже установил мою личность. Я вышел за ограду и направился к улочке справа от меня, ведущей к Посольскому бульвару. Миссия была в десяти минутах ходьбы.

Однако у входа на улочку был пост из трех часовых. Пройти мимо? Слева от меня была другая улочка, я подумал, что лучше свернуть на нее, а уж потом взять правее. Избегая смотреть в сторону солдат, я пошел по этой улочке: еще несколько шагов, и ни они меня, ни я их больше не увижу.

— Стой!

Что делать? Остановиться? Но произнеси я хоть слово, сразу станет ясно, что я едва говорю по-персидски, у меня потребуют предъявить документы и арестуют. Бежать? Этим я признаюсь в своей вине, меня без труда догонят, а оправдаться уже не смогу. Для того чтобы сделать выбор, в моем распоряжении были доли секунды.

Я решил продолжать идти как ни в чем не бывало, словно я не слышал окрика. Вновь прозвучал приказ остановиться, затем раздался звук заряжаемых карабинов и шагов. Я перестал рассуждать и бросился бежать, инстинктивно выбирая самые темные и узкие улицы. Солнце уже село, через полчаса должно было стемнеть.

Я пытался на бегу молиться, но у меня выходило только одно: «Господи! Господи!» Было похоже на то, что я уже умер и барабанил в дверь рая.

И она отверзлась. Эта самая дверь. Крошечная такая, едва заметная в заляпанной грязью стене. Чья-то рука протянулась ко мне, я ухватился за нее, меня втащили внутрь, и дверь захлопнулась. Я боялся открыть глаза, испытывая разом страх, неверие, отчаяние. Снаружи донесся топот копыт.

Три пары насмешливых глаз, принадлежавших трем женщинам с открытыми лицами, с такой нежностью взирали на меня, словно я был младенцем. Старшая, лет сорока, сделала мне знак следовать за ней. В глубине сада, в котором я оказался, имелась крошечная хибарка, в которой меня посадили на плетеный стул и оставили, жестом дав понять, что скоро вернутся. Выражение лица и магическое слово andaroun — «внутренний дом» успокоили меня. Солдатам вход на женскую половину дома воспрещен!

Мимо дома вновь промчались кони с седоками, после чего установилась тишина. Откуда им было догадаться, на какой из улиц я растворился в воздухе? Этот квартал являл собой лабиринт из множества проходов и домов в окружении садов. К тому же стемнело, дело близилось к ночи.

Час спустя мне принесли черного чая, скрутили для меня самокрутку. Завязалась беседа: несколько фраз по-персидски, несколько по-французски, слово за слово, и мне удалось понять, кому я обязан своим спасением. По городу стал быстро распространяться слух, что сообщник убийцы шаха находится в гостинице для иностранцев. Увидя меня бегущим по улице, они поняли, что я и есть тот самый герой, и решили меня спрятать. Почему они так поступили? Пятнадцать лет назад мужа этой женщины и отца ее дочерей казнили, огульно обвинив в принадлежности к секте бабидов[60], противников режима, выступавших за отмену полигамии и демократию. Секта подвергалась жесточайшим репрессиям со стороны шаха и духовенства, и помимо самих бабидов, погибавших десятками тысяч, было репрессировано много невинных, по доносу соседей. Оставшись с двумя малолетними дочерьми на руках, моя благодетельница ждала своего часа, чтобы отомстить. Все три женщины заявляли, что для них честь спрятать мстителя в своем скромном жилище.

Кому захочется разочаровать женщин, видящих в тебе героя? Мне показалось неприемлемым, да и небезопасным разубеждать их. В моей битве за свой живот мне просто необходимо было обзавестись союзниками, полными беззаветного воодушевления и восхищения мною, пусть и неоправданного. И потому я хранил загадочное молчание, которое лишило их последних сомнений.

Три женщины, сад, спасительная ошибка… я мог бы без конца описывать эти сорок дней той знойной персидской весны, в которые просто невозможно поверить. Трудно быть иностранцем настолько, насколько им был я: мало того что я находился в чужой стране, так еще был мужчиной, попавшим в запретный мир женщины, что на Востоке вообще немыслимо.

Моя спасительница прекрасно понимала, в каком трудном положении она оказалась, бросившись очертя голову спасать меня. Я уверен, в первую ночь, которую я провел в хижине на трех положенных одна на другую циновках, сама она не сомкнула глаз, поскольку, стоило забрезжить рассвету, позвала меня, усадила справа от себя по-турецки и в присутствии дочерей повела речь. Было видно, что она все продумала.

Для начала она превознесла до небес мою отвагу и вновь выразила радость по поводу того, что ей выпала честь способствовать моему спасению. Затем, выждав несколько минут, вдруг принялась, к моему изумлению, расстегивать свой лиф. Я покраснел, отвел глаза, но она притянула меня к себе. Ее плечи и грудь были обнажены. Словами и жестами она просила меня припасть к ее соскам. Дочери фыркали под своими накидками, но мать хранила серьезность, подобающую некоему ритуальному действу. Приложившись самым целомудренным образом к одному ее соску, а затем к другому, я исполнил ее волю. После чего она без спешки застегнулась и торжественным тоном произнесла:

— Отныне ты — мой сын, как если бы был мною рожден.

Обернувшись к дочерям, переставшим хихикать, она объявила им, что впредь им пристало вести себя со мной, как с родным братом.

Тогда все это показалось мне волнующим, но несколько гротескным. Вспоминая об этом позже, я усмотрел в поступке моей спасительницы необыкновенную деликатность, свойственную Востоку. Она без колебаний протянула мне руку помощи, подвергая опасности свою жизнь, проявив по отношению ко мне неслыханное гостеприимство. Но в то же время присутствие молодого человека, к тому же иностранца, в доме, где были девушки, неминуемо привело бы к какому-нибудь досадному недоразумению. Положение было по-истине затруднительным. Что еще могло спасти его, кроме ритуала символического усыновления? Отныне я мог целые дни проводить в доме, ложиться спать в одной комнате со своими спасительницами, целовать своих «сестер» в лоб.

Кто-то, возможно, счел бы себя в результате этого ритуала пойманным в ловушку, но не я. Я, напротив, почувствовал себя в безопасности. Затеять из праздности интрижку с одной из них, водя за нос других и обманывая их бдительность, вступить с ними в рискованную игру, чтобы навлечь на свою голову их гнев, принудить их отторгнуть меня, ощутить вину за то, что поставил в неудобное положение тех, что оказались провидцами, — такое развитие событий никак не отвечало моему темпераменту и полностью мной исключалось. И в то же время мне, с моим западным складом ума, никогда бы и в голову не пришло придумать того, что смогла почерпнуть в бездонном арсенале предписаний своей веры эта благородная женщина.

Словно по мановению волшебной палочки все стало просто, прозрачно и непорочно. Сказать, что притяжение полов вовсе исчезло, было бы заведомой ложью, между нами все было в высшей степени накалено и в то же время, повторяюсь, безгрешно. Так я провел в безоблачном покое немало времени бок о бок с женщинами, не закрывающими лиц, не испытывающими в моем присутствии особого стеснения, в самом центре города, где вряд ли кого-то еще так же разыскивали, как меня.

Задним числом этот эпизод воспринимался мною как некое дарованное мне исключительное право, без которого мое постижение Востока было бы поверхностным или неполным. Им я обязан колоссальным шагом вперед в овладении обиходным персидским языком. В первый день моим хозяйкам пришлось сделать похвальное усилие и вспомнить несколько французских слов, но в дальнейшем наше общение протекало на их родном языке. Оно бывало и оживленным, и беззаботным, и утонченным, и обыденным, частенько шутливым, ведь в качестве их ближайшего родственника, которым я на самом деле не являлся, я мог себе позволить многое, включая и самое театральное выражение чувств.

Как знать, продлись мое пребывание в этом доме, сохранило бы оно присущее ему очарование? Да, собственно, мне нет нужды это знать. Одно, увы, слишком предсказуемое, событие положило этому конец, а именно самое что ни на есть банальное явление в гости старших родственников.

Обычно я держался подальше от входной двери, ведущей на мужскую половину и являющейся главной дверью дома бируни, а также и от двери, ведущей с улицы в сад, которая открылась для меня, когда я бежал от преследователей. При первых же признаках опасности я прятался. Но на этот раз я не услышал, как в доме появились незнакомые мне люди, и как ни в чем не бывало продолжал сидеть по-турецки на женской половине и курить кальян, приготовленный моими «сестричками». Я сидел уже добрых два часа, прислонившись к стене, запрокинув голову и не выпуская трубки изо рта и, видимо, отключился; из забытья меня вывело чье-то покашливание.

XXXI

Моей приемной матери, появившейся в комнате несколькими секундами спустя, предстояло немедля дать разъяснение но поводу присутствия мужчины, к тому же европейца, в ее доме. Она предпочла сказать правду, а не увиливать, возводя поклеп на саму себя или своих дочерей. Ее объяснение носило патриотический характер. На вопрос, кто этот иностранец, она ответила, что это ни больше ни меньше как farangui, за которым гоняется вся полиция, сообщник того, кто расправился с тираном и отомстил за ее мужа.

После легкого ошеломления, вызванного ее словами, был вынесен вердикт. Меня поздравляли, славили мою храбрость, как и бесстрашие моей спасительницы. Что и говорить, в столь неоднозначной ситуации только такое объяснение того, что я находился в andaroun, и было допустимым.

Честь дома была спасена, но дальнейшее мое пребывание в нем стало немыслимым. Было две возможности его покинуть. Самой очевидной было переодеться в женское платье и в таком виде добраться до американской миссии, то есть продолжить путь, прерванный несколько недель назад. Но «матушка» убедила меня, что это не лучший выход: совершив прогулку по кварталу, она удостоверилась, что все подходы к миссии находились под неусыпным наблюдением. Более того, при моем росте в 1 метр 83 см нечего было и надеяться обмануть солдат, какими бы малонаблюдательными они ни были.

Другой возможностью было послать, следуя совету Джамаледдина, просьбу о помощи принцессе Ширин «Матушка» одобрила эту идею еще и потому, что была наслышана о внучке убитого шаха как о сострадательной к несчастьям других людей особе. И сама вызвалась снести ей письмо. Загвоздка состояла в том, чтобы подыскать нужные слова: и достаточно понятные, и в то же время не способные выдать меня, если письмо попадет в чужие руки. Ни своего имени, ни имени Учителя называть было нельзя. И я ограничился той единственной фразой, которую услышал от нее: «Как знать, не пересекутся ли однажды наши пути».

Все хорошенько обдумав, «матушка» решила приблизиться к принцессе во время поминок по шаху на сороковой день после его кончины. В неизбежной в таких церемониях неразберихе, среди ротозеев и перепачканных сажей плакальщиц, она без труда передала письмо из рук в руки; принцесса прочла, с ужасом поискала взглядом автора записки и услышала от посланницы произнесенное шепотом: «Он у меня!» Ширин тут же покинула траурную церемонию, подозвала возницу и пригласила «матушку» в свой экипаж. Чтобы не вызвать подозрений, фиакр с опознавательными знаками правящей династии оставили у гостиницы «Прево», откуда, закутавшись в накидки, женщины продолжили путь пешком.

Во вторую нашу встречу мы едва ли сказали друг другу больше, чем в первую. Принцесса с улыбкой оглядела меня и изрекла:

— Завтра на заре мой возница приедет за вами, будьте готовы, закутайтесь в покрывало и пониже пригнитесь!

Я был уверен, что меня доставят в миссию. И только когда карета пересекла городскую черту, я понял, что ошибался. Она пояснила:

— Мне бы ничего не стоило доставить вас к американскому министру-посланнику, вы были бы в безопасности, но властям не составило бы никакого труда разузнать, как вы туда попали. Даже если я и обладаю кое-каким весом из-за принадлежности к каджарской династии, мне не позволено покрывать сообщника убийцы шаха. Неприятности были бы и у меня, и у ваших замечательных спасительниц. Да и ваша миссия была бы не в восторге от того, что приходится укрывать человека, подозреваемого в таком серьезном преступлении. Поверьте, для всех будет лучше, если вы покинете Персию. Я отвезу вас к своему дяде по материнской линии, вождю бахтиарского племени. Он прибыл со своими военачальниками на поминки. Я рассказала ему о вас и объяснила, что вы невиновны. Однако его люди ничего не должны знать. Он взялся доставить вас до турецкой границы дорогами, по которым не идут караваны. Он ждет нас в селении Шах-Абдоль-Азим. Есть ли у вас деньги?

— Да. Двести туманов я отдал своим спасительницам, у меня осталось около четырехсот.

— Этого недостаточно. Половину придется раздать проводникам, а половина уйдет на оставшийся путь. Вот несколько турецких монет, они не помешают. А это послание для Учителя. Вы ведь будете в Константинополе?

Трудно было ответить ей отказом.

— Это протокол первого допроса Мирзы Резы — я переписала его ночью. Можете прочесть, вы даже должны это сделать, узнаете много нового. Да и будет чем заняться во время длительного пути. Однако никто другой не должен о нем знать.

Мы подъезжали к селению, повсюду сновали шпики, полицейские везде совали свой нос, даже в тюки, навьюченные на мулов, однако преградить путь королевской карете никто не посмел. Вскоре мы оказались у просторного дома, выкрашенного в цвет шафрана. В центре двора рос огромный столетний дуб, вокруг которого суетились вооруженные люди, крест-накрест перепоясанные патронташами. Принцесса бросила пренебрежительный взгляд на эти побрякушки, дополнявшие воинственное обмундирование усатых мужчин.

— Оставляю вас в хороших руках, среди них вы будете в большей безопасности, чем среди слабых женщин, которые до сих пор заботились о вас.

— Что-то я сомневаюсь, — проговорил я, с беспокойством оглядев направленные во все стороны ружья.

— Я тоже, — засмеялась она. — Но до Турции они вас все же доведут.

В самую последнюю минуту я вдруг спохватился:

— Знаю, сейчас не самый подходящий момент говорить об этом, но, может быть, вам случайно известно, найдена ли в вещах Мирзы Резы старинная рукопись?

Ее глаза почему-то перестали смотреть на меня, а голос изменился:

— Момент и впрямь не самый подходящий. До тех пор, пока не доберетесь до Константинополя, не произносите имени этого безумца!

— Но это же рукопись Хайяма!

Я считал, что имею право настаивать. В конце концов, именно из-за этой книги я оказался в таком переплете. Ширин нетерпеливо вздохнула:

— Я не знаю. Попробую справиться. Оставьте мне ваш адрес, я вам напишу. Но, Бога ради, не вздумайте мне отвечать.

Нацарапав на клочке бумаги «Аннаполис, Мериленд», я вдруг почувствовал себя уже далеко и испытал сожаление, что моя ознакомительная поездка с Персией была столь краткой и с самого начала не задалась, Когда Ширин протянула руку за адресом, я удержал ее. Наше рукопожатие было кратким, но весьма многозначительным: не только я пожал ее руку, но и она пожала мою, вонзив ноготь в мою ладонь, но не поранив, а оставив на коже отметину. Мы одновременно расплылись в улыбке, а наши уста выговорили одну и ту же фразу;

— Как знать, не пересекутся ли однажды наши пути!

В течение двух последующих месяцев я не видел того, что бы напоминало мне дорогу в обычном смысле этого слова. Покинув Шах-Абдоль-Азим, мы двинулись на юго-запад, по направлению к бахтиарским землям. Обогнув соленое озеро Кум, следовали вдоль одноименной реки, не заходя в сам город. Мои спутники с ружьями на изготовку избегали населенных пунктов, и хотя дядя Ширин и старался поставить меня в известность относительно мест, которые мы проходили — «Мы в Амуке, в Верче, в Хомейне», — это было лишь условностью и означало, что мы где-то поблизости от них. Нам были видны лишь их очертания и башенки минаретов.

В горах Луристана за истоком реки Кум мои спутники несколько успокоились: мы ступили на их территорию. В мою честь был задан пир, мне дали выкурить трубку с опиумом, и я, ко всеобщему удовольствию, уснул. И лишь два дня спустя мы снова пустились в путь. Надо сказать, что преодолеть предстояло еще немало: Шустер, Ахваз, опасную переправу через болота, пролегающие до Бассоры — города оттоманской части Ирака на Шатт-эль-Араб.

Наконец-то Персия осталась позади, я был спасен! Еще месяц предстояло провести в море — совершить переход на паруснике от Фао до Бахрейна, обогнуть Пиратский мыс до Адена, подняться вверх по Красному морю и Суэцкому каналу до Александрии, а там уж самая малость — переплыть на старом турецком пароходе Средиземное море до берегов Константинополя.

Во все время этого бесконечного бегства, утомительного, но прошедшего без сучка без задоринки, у меня не было иного занятия, кроме чтения десяти рукописных страниц допроса Мирзы Резы. Это мне наверняка наскучило бы, будь у меня иные развлечения, однако вынужденное общение с приговоренным к смерти оказывало на меня завораживающее действие, еще и потому, что я легко мог представить себе его: удлиненные конечности, глаза страдальца, одеяние богомольца. Порой мне даже мерещился его измученный голос:

«— Что толкнуло тебя посягнуть на жизнь нашего любимого шаха?

— Те, у кого есть глаза, без труда заметят, что шах был убит на том самом месте, где было нанесено оскорбление сеиду Джамаледдину. Что сделал этот святой человек, потомок Пророка, чтобы его вот так выволакивать из святого места?

— Кто тебя надоумил убить шаха? Кто твои сообщники?

— Клянусь Богом, Всевышним, Всемогущим, Тем, кто создал сеида Джамаледдина и всех прочих смертных, что никто, помимо меня самого и его, не был в курсе моих намерений убрать шаха. Сеид в Константинополе, попробуйте-ка достаньте его!

— Какие указания давал тебе Джамаледдин?

— Когда я был в Константинополе, я поведал ему о муках, которые претерпел по воле сына шаха. Сеид приказал мне молчать: «Перестань стонать, словно на похоронах! Только и умеешь, что охать. Если сын шаха мучил тебя, убей его!»

— К чему же было убивать шаха, а не его сына, причинившего тебе страдания? Джамаледдин советовал тебе ото-мстить ему?

— Нет, я сам сказал себе: «Ежели я убью сына, шах, обладающий огромной мощью, погубит в ответ тысячи невиновных людей». И вместо того чтобы срубить одну ветку, я выкорчевал все дерево тирании, надеясь, что другое дерево сможет вырасти на его месте. Впрочем, и турецкий султан в частной беседе сказал сеиду Джамаледдину, что следовало бы избавиться от этого шаха, чтобы все мусульмане могли объединиться.

— Откуда тебе известно, что султан сказал в частной беседе Джамаледдину?

— Сам сеид мне о том поведал. Он мне доверяет, ничего от меня не таит. Когда я был в Константинополе, он обращался со мной, как с родным сыном.

— Если тебе так хорошо было там, к чему было возвращаться в Персию, где ты мог быть арестован и подвергнут пыткам?

— Я из числа тех, кто верит, что ни один лист не упадет с дерева, если этого не было записано испокон веков в Книге Судеб. Мне было суждено вернуться в Персию и стать орудием того, что произошло».

XXXII

Если бы все эти люди, что шныряли по холму Илдиз вокруг дома Джамаледдина, написали на своих фесках «шпион султана», они бы не открыли ничего нового и самому наивному из посетителей Учителя. Но, возможно, это и было их целью: отбить охоту бывать у него. Как бы то ни было, но прежде кишащий словно муравейник посетителями, иностранными корреспондентами, заезжими знаменитостями дом в этот сентябрьский день был совершенно пуст. Кроме самого Учителя и его вышколенного слуги, в нем никого не было. Когда меня провели в его кабинет, Джамаледдин в задумчивости сидел в кресле, обитом плюшем и кретоном.

При виде меня его лицо, до того отстраненное, озарилось улыбкой. Он бросился мне навстречу, прижал к себе, извиняясь за зло, которое невольно причинил мне своим письмом и выражая радость по поводу моего избавления. Я в деталях описал ему свое бегство, роль принцессы, а затем уж вернулся к своему краткому пребыванию в Персии и встрече с Фазелем и с Мирзой Резой. Одно упоминание о последнем вывело Джамаледдина из себя.

— Мне только что передали, что его повесили в прошлом месяце. Бог ему судья! Разумеется, он знал, на что идет. Единственное, что поражает, — это срок его заключения. Более ста дней истекло с момента смерти шаха! Его, конечно же, пытали, чтобы выбить из него признания.

Джамаледдин говорил медленно. Он показался мне похудевшим, осунувшимся; его лицо, прежде безмятежное, подергивалось и стало неузнаваемым, хотя он по-прежнему источал магнетическую силу. Складывалось ощущение, что он страдает, особенно когда речь заходит о Мирзе Резе.

— Я все никак не могу поверить, что этот бедный малый, которого я определил здесь на лечение, чьи руки дрожали так, что, казалось, ему не поднять и чашки с чаем, сумел одним-единственным выстрелом из пистолета уложить шаха наповал. А не кажется ли вам, что кто-то воспользовался его безумием, чтобы приписать ему преступление, которого он не совершал?

Вместо ответа я протянул ему протокол дознания, переписанный принцессой. Нацепив очки в тонкой оправе на нос; он несколько раз пробежал его глазами — жадно, с затаенным страхом и даже, казалось, с какой-то внутренней радостью. Затем сложил листочки, сунул их в карман и принялся мерить комнату шагами. Прошло десять минут, он молчал, пока наконец из его уст не донеслось нечто сродни молитве.

— Мирза Реза, потерянное дитя Персии! Если б ты мог быть лишь сумасшедшим, лишь мудрецом! Если б ты мог ограничиться одним предать меня или хранить мне верность! Если б ты мог внушать мне лишь нежность или отвращение! Как тебя любить, как тебя ненавидеть? Да и Богу как с тобой поступить? Отправить в рай к жертвам или в ад к палачам?

После этого он сел и измученно затих, закрыв лицо руками. Я тоже молчал, стараясь задержать дыхание. Потом он выпрямился. Его голос показался мне окрепшим, а сам он словно посветлевшим.

— Слова, которые я прочел, несомненно принадлежат Мирзе Резе. До этого я все еще сомневался. Теперь уверен: это он убил. Возможно, он поступил так, чтобы отомстить за меня. Возможно, считал, что выполняет мою волю. Но я никогда не приказывал ему убивать. Когда он явился в Константинополь и рассказал, как мучил его сын шаха и его окружение, слезы текли у него по лицу. Желая встряхнуть его, я сказал: «Хватит жаловаться! Можно подумать, ты только того и ждешь, чтобы тебя пожалели. Глядишь, и увечье себе нанесешь, только чтобы тебе посочувствовали!» И рассказал ему древнюю легенду: когда армии Дария встретились с армией Александра Великого[61], советники последнего якобы донесли ему, что войска Дария превосходят их численно. Александр пожал плечами и уверенно заявил: «Мои солдаты воюют, чтобы побеждать, солдаты Дария воюют, чтобы умереть!» Джамаледдин сделал паузу, словно для того, чтобы порыться в своей памяти, и продолжал: — Тогда я сказал Мирзе Резе: «Если тебя преследует сын шаха, убей его вместо того, чтобы убивать себя!» Неужто это можно рассматривать как призыв к убийству? И неужто вы, знавшие Мирзу Резу, думаете, что я мог доверить столь важное дело не вполне нормальному человеку, которого множество людей видело в моем доме?

Желая быть искренним, я отвечал:

— Вы не виноваты в преступлении, которое вам приписывают, однако нельзя отрицать вашу нравственную ответственность.

Моя честность тронула его.

— Допустим. Я ведь каждый день желал смерти шаху. Но защищаться мне ни к чему, я уже приговорен.

Он вынул из шкатулки лист бумаги, испещренный аккуратным почерком.

— Сегодня утром я составил завещание.

Он протянул мне его, и я с волнением прочел:

«Я не страдаю оттого, что меня охраняют, как пленника, и не боюсь смерти. Единственное, что приводит меня в отчаяние, — то, что я так и не дождался всходов от тех семян, что бросил в почву. Тирания по-прежнему давит народы Востока, а мракобесие душит их свободный глас. Возможно, мне повезло бы больше, посади я свои семена в плодородную народную ниву вместо бесплодных угодий королевских дворов. Ты, народ Персии, на который я возложил свои самые большие надежды, не думай, что можешь обрести свободу, убрав одного человека. Тебе должно осмелиться стряхнуть с себя гнет вековых традиций».

— Оставьте себе копию, переведите его для Анри Рошфора на французский, «Энтрансижан» — единственный печатный орган, который еще верит в мою невиновность притом, что все прочие числят меня убийцей. Весь свет желает моей смерти. Что ж! Пусть радуются: у меня рак, рак челюсти!

Всякий раз, снизойдя до жалости, он спохватывался и начинал наигранно смеяться и с ученым видом шутить. Так случилось и теперь.

— Рак, рак, рак, — повторил он словно заклинание. — Врачеватели прошлого приписывали все болезни расположению планет относительно друг друга. И только название одной болезни на всех языках сохранило название зодиака. Видно, внушаемый ею страх так велик, что люди не посмели даже переименовать болезнь.

Впав в унылую задумчивость, он вскоре заговорил легким, деланно-непринужденным тоном, оттого еще более пронзительным.

— Будь он неладен, этот рак. Однако ничто не указывает на то, что именно он убьет меня. Шах требует моей экстрадиции, однако султан не может меня выдать, поскольку я как-никак его гость, но и оставить безнаказанным цареубийцу он тоже не может. Как бы ни сильна была его ненависть к шаху и его династии, сколько бы он ни замышлял против того, солидарность сильных мира сего перед лицом таких, как я, нерушима. Что из сего следует? Султан прямо здесь расправится со мной, и новый шах будет доволен, ведь, несмотря на свои неоднократные требования выдать меня, у него нет ни малейшего желания с самого начала своего правления пачкать руки в крови. Так кто же меня убьет? Рак? Султан? Может, у меня даже не будет времени узнать об этом. Но ты, мой юный друг, будешь знать.

У него достало присутствия духа рассмеяться!

На самом деле я так никогда этого и не узнал. Обстоятельства смерти великого реформатора Востока так и остались тайной. Я узнал о ней несколько месяцев спустя, уже дома, в Аннаполисе. Заметка в «Энтрансижан» от 12 марта 1897 года извещала о его кончине, случившейся тремя днями раньше. И лишь к концу лета, когда письмо, обещанное Ширин, наконец дошло до меня, я узнал о том, что говорили о смерти Учителя его ученики.

«В течение нескольких месяцев он испытывал невыносимые страдания. В тот день боль была такой, что он послал слугу к султану, прося прислать ему его собственного дантиста. Тот осмотрел его, вынул из чемоданчика уже готовый шприц и сделал ему укол в десну, объяснив, что боль скоро утихнет. Не прошло и нескольких секунд, как челюсть распухла; видя, что хозяин задыхается, слуга бросился догонять дантиста, который еще не успел ступить за порог дома, но тот, вместо того чтобы вернуться, кинулся бежать к ожидавшему его экипажу. Несколькими минутами спустя сеида Джамаледдина не стало. Вечером за его телом пришли доверенные люди султана: его обмыли и наскоро похоронили».

Рассказ принцессы оканчивался стихотворением Хайяма, которое она сама перевела на английский:

Даже самые светлые в мире умы

Не смогли разогнать окружающей тьмы.

Рассказали нам несколько сказочек на ночь —

И почили в объятиях сна, как и мы.

По поводу судьбы Рукописи, что, собственно, и составило цель ее письма, Ширин была более лаконичной: «Книга находилась среди вещей убийцы. Теперь она у меня. Она будет предоставлена в ваше распоряжение, когда вы того пожелаете, вернувшись в Персию».

Вернуться в Персию, где надо мной сгустилось столько туч?

XXXIII

От моих персидских злоключений во мне образовалась какая-то неутоленная тоска. Месяц я добирался до Тегерана, три месяца оттуда выбирался и всего несколько дней провел в самом городе, их хватило ровно на то, чтобы уловить обрывки запахов и образов. Слишком многое влекло меня обратно в запретную страну: и кальян, погружающий курильщика в состояние приятного ничегонеделания и распространяющий ароматы табака и томпака[62]; и рука Ширин, таившая в себе некое обещание; и «матушка», к груди которой я однажды приник; и Рукопись в руках ее хранительницы, зовущая меня, открытая мне навстречу. Рукопись особенно…

Тем, кто не испытал на себе чар Востока, мне даже как-то неловко рассказывать о приключившемся со мной в Аннаполисе случае. Было это в субботу под вечер. Сунув ноги в бабуши, облачившись в аба и нахлобучив на голову кюлу из бараньей кожи, я отправился на прогулку по пляжу в одно обычно пустынное местечко. Однако возвращаясь домой, я настолько погрузился в раздумья, что, забыв о своем наряде, сделал крюк по Компромис-роад, а она-то пустынной не бывала никогда. «Добрый вечер, господин Лесаж», «Счастливо прогуляться, господин Лесаж», «Вечер добрый, госпожа Баймастер, мадемуазель Хайчёрч». Приветствия так и сыпались на меня со всех сторон. Я отвечал на них. И только испуганные глаза пастора («Добрый вечер, почтенный!») вернули меня в реальность. Я остановился посреди улицы и с раскаянием оглядел себя всего, даже потрогал шапочку, после чего ускорил шаг, не исключено, что и побежал, словно был не в просторной аба, а голым. Дома я сбросил с себя свой наряд, скатал его и яростно зашвырнул в шкаф с инструментами.

Повторять свой выход я поостерегся, но и той единственной прогулки с лихвой хватило, чтобы ко мне навсегда приклеился ярлык экстравагантного молодого человека. В Англии к эксцентричным личностям всегда относились благожелательно, если не сказать с восхищением, при условии, что они богаты. Америка тех лет плохо поддавалась на такие выверты, с осмотрительностью совершая вираж, которого требовала смена веков. Может, это не касалось Нью-Йорка или Сан-Франциско, но уж моего-то родного города точно. Мать-француженка и персидский головной убор — для Аннаполиса это было слишком!

Это что касается негативных последствий моей причуды. Что до положительных, то я разом приобрел незаслуженную репутацию великого исследователя Востока. Директор местной газетенки Маттиас Веб, прослышав о моей прогулке, обратился ко мне с просьбой поделиться с читателями своими персидскими впечатлениями.

В последний раз Персия упоминалась на страницах «Аннаполис Газет энд Геральд» году, кажется, в 1856-м в связи с трансатлантическим пароходом, гордостью семейства Кунард. Это был первый колесный пароход с металлическим каркасом, налетевший на айсберг. Назывался он «Персия». Тогда погибли семеро моряков из нашего графства.

Люди, связавшие свою жизнь с морем, не шутят со знаками, посылаемыми им судьбой. И потому я счел необходимым отметить во вступительной части своей статьи, что Персия — не совсем правильное название, и сами жители именуют свою страну Ираном, что является усеченным древним названием «Aïrania Vaedja» — «Земля Ариев».

Затем я упомянул об Омаре Хайяме, единственном персе, о котором большинство моих читателей уже слышало, и процитировал из него один отмеченный глубоким скептицизмом стих: «Рай, Ад — кто посетил эти странные края?» Это было необходимо для перехода к рассказу о многочисленных религиях, расцветших на персидской почве, зороастризме, манихействе, суннитском исламе, шиитском исламе, исмалиизме Хасана Саббаха и современных нам бабизме, шейхизме, бехаизме. На это ушло несколько параграфов. Не преминул я напомнить и о том, что слово paradis — «рай» происходит от древнеперсидского paradaeza — «сад».

Маттиас Веб поздравил меня с очевидным знанием предмета, однако когда, подбодренный, им, я предложил сделать наше сотрудничество более регулярным, он вдруг впал в раздражительность:

— Я не против попробовать вас в качестве автора еще раз, если вы обещаете оставить привычку сдабривать текст варваризмами!

Поскольку мое лицо выразило удивление и недоверие, Веб изложил свои доводы:

— Газета не имеет возможности взять специалиста по Персии на постоянной основе. А вот если вы возьметесь за весь раздел новостей из-за рубежа и чувствуете в себе силы приблизить далекие страны к нашим землякам — в таком случае вакансия для вас у меня найдется. Если при этом ваши статьи и потеряют несколько в глубину, они выиграют за счет широты охвата тем.

Улыбки вновь заиграли на наших лицах, он предложил мне своеобразную трубку мира — сигару, и развил свою мысль:

— Еще вчера заграница для нас не существовала. Восток заканчивался на мысе Код. Как вдруг под предлогом того, что один век закатывается, а другой занимается, наш мирный город оказался втянутым в водоворот мировых событий.

Следует уточнить: наш разговор состоялся в 1899 году, почти сразу после завершения испано-американской войны[63], в которой наши войска дошли не только до Кубы и Порто-Рико, но и до Филиппин. Никогда прежде США не простирали свою власть так далеко от своих берегов. Наша победа над обветшавшей испанской империей стоила нам не больше двух тысяч четырехсот погибших, притом что в Аннаполисе, где находилась Морская Академия, каждая потеря оборачивалась горем близкого человека: отца, друга, жениха, и самые консервативные из моих соплеменников видели в президенте Мак-Кинли[64] опасного авантюриста.

И хотя мнение Веба на сей счет было иным, ему приходилось считаться со своими читателями. Чтобы дать мне почувствовать это, почтенный отец семейства, важный седеющий господин встал, прочистил горло, издав рык, и растопырил пальцы, как монстр свои когти.

— На Аннаполис большими шагами надвигается дикий внешний мир, и вам, Бенжамен Лесаж, надлежит обнадежить и успокоить своих земляков.

Нелегкая задача, с которой я таки справился, пусть и без особого блеска. Моим источником информации были статьи моих собратьев в Париже, Лондоне и, разумеется, Нью-Йорке, Вашингтоне и Балтиморе. Из всего, что вышло из-под моего пера по поводу англо-бурской войны, военного конфликта 1904–1905 годов между русским царем и микадо[65] или о волнениях в России, я думаю, ни одна строчка не заслуживает того, чтобы войти в городские анналы.

И лишь в связи с Персией моя журналистская практика заслуживает того, чтобы быть отмеченной. Я горд тем, что «Газета» была первым американским органом, предвидевшим грядущие потрясения, новости о которых заполонят полосы газет всего мира в последние месяцы 1906 года. В первый и, вероятно, последний раз статьи «Аннаполис Газет энд Геральд» будут цитироваться, а то и воспроизводиться слово в слово более чем шестью десятками газет Юга и восточного побережья Америки.

Этим город и газета обязаны мне, а я Ширин. Ведь именно благодаря ей, а не моему недолгому пребыванию в Персии понял я широту и важность готовящихся там перемен.

В течение более семи лет я не получил от принцессы ни одной весточки. Она обещала известить меня относительно Рукописи и исполнила свое обещание. Чего же боле? Вестей от нее я не ждал, это правда, что, однако, не означает, что не надеялся. Каждое появление почтальона будило во мне надежду, я рассматривал почерк на конвертах, искал марку с арабской вязью, цифру пять в форме сердечка. Ежедневное разочарование не страшило меня, оно было для меня словно дань моим мечтам.

Надо сказать, что в это самое время моя семья покинула Аннаполис и переехала в Балтимор, где отныне сосредоточилось ядро деловой активности моего отца и где он вместе со своими младшими братьями намеревался основать банк. Я же предпочел остаться в родном доме со старой, наполовину глухой кухаркой, в родном городе, где у меня была горстка друзей. Не сомневаюсь, что именно мое одиночество придало моему ожиданию такой накаленный характер.

И вот наконец письмо от Ширин. О «Рукописи из Самарканда» ни слова, как и вообще ни слова о личном в этом длинном письме, за исключением, может быть, обращения: «Дорогой далекий друг». Вслед за ним шло описание событий, свершавшихся в ее стране, день за днем. Они были даны в мельчайших подробностях, и ни одна не была лишней, даже если и выглядела таковой в моих глазах профана. Я тут же влюбился в ее неподражаемую интеллигентную манеру писать и был польщен, что из всех мужчин она, чтобы поделиться своими раздумьями, выбрала меня.

Отныне я жил в ритме, задаваемом ее письмами: они приходили раз в месяц. Это была трепещущая хроника, которую я охотно издал бы как она есть, если бы моя корреспондентка не настаивала на соблюдении полнейшей тайны. Она великодушно разрешала мне использовать ее информацию. Что я и делал совершенно беззастенчивым образом, черпая в ней сколько душе угодно и помещая целые пассажи из ее писем без скобок и кавычек в свои статьи.

И все же моя манера излагать факты существенно отличалась от ее. Например, принцессе никогда бы не пришло в голову написать:

«Отправным моментом персидской революции стал тот, когда министру, бельгийцу по происхождению, вздумалось переодеться муллой».

А между тем я был недалек от истины. Хотя и для Ширин уже в 1900 году, во время пребывания шаха на водах в Контрексевиле, было ясно, что это начало революционных событий. Задумав отправиться на воды со свитой, монарх ощутил нехватку средств. Казна, как всегда, была пуста, и он попросил взаймы у царя. Тот одолжил ему двадцать два с половиной миллиона рублей.

Редкий подарок бывает до такой степени отравленным. Чтобы быть уверенным, что южный сосед, постоянно находящийся на грани финансового краха, сможет вернуть эту сумму, российские власти потребовали контроля над персидской таможней, что давало возможность напрямую, из выручки, получать компенсацию. И такое разрешение сроком на семьдесят пять лет было дано! Сознавая, сколь велика полученная бенефиция, и опасаясь, как бы другие европейские державы не осерчали на подобный тотальный контроль за внешней торговлей Персии, царь предпочел доверить это не своим собственным подданным, а королю Леопольду II. В связи с этим в Персии и оказались три десятка бельгийских чиновников, чье влияние подскочило с головокружительной быстротой. Самый видный из них, по имени Наус, добрался, в частности, до высших сфер власти. Накануне революционных событий он был членом правительственного совета, министром связи, главным казначеем, директором департамента паспортов, генеральным директором таможни Персии. Помимо этого, он занимался реорганизацией всей фискальной системы страны, и именно ему приписывали, к примеру, введение нового налога — на груз вьючных животных.

Излишне говорить, что г-н Наус аккумулировал в себе всю ненависть населения Персии, стал символом зависимости ее от иностранного капитала. Время от времени раздавались голоса с требованием его высылки, что было совершенно оправданно еще и потому, что он не отличался ни неподкупностью, ни компетентностью. И все же он оставался на всех своих постах, поддерживаемый царем, или скорее камарильей ретроградов, окружавшей последнего. В правительственной прессе открыто писали о политических целях царя и его приближенных: установить над Персией и Персидским заливом полный контроль.

Положение г-на Науса казалось непоколебимым и оставалось таким вплоть до того момента, когда его покровитель сам не зашатался на троне. Это произошло в более короткие сроки, чем ожидали самые большие фантазеры Персии. В два приема. Сперва война с Японией, которая, ко всеобщему изумлению, окончилась поражением царя и уничтожением русского флота на Дальнем Востоке. Затем восстания народных масс против унижений и притеснений со стороны правящей верхушки, бунт на «Потемкине», Кронштадтский мятеж, события в Севастополе и Москве. Я ограничусь лишь перечислением этих общеизвестных фактов и констатацией того влияния, которое они возымели на Персию, в частности, когда в апреле 1906 года Николай II был вынужден пойти на созыв Думы.

Тут-то и случилось банальнейшее из событий: бал-маскарад, заданный одним бельгийским чиновником высокого ранга, на который г-ну Наусу вздумалось заявиться в наряде муллы. Он был встречен смешками, аплодисментами. Его окружили, стали поздравлять с удачным костюмом, фотографироваться с ним на память. А несколькими днями позже снимок уже раздавали на тегеранском базаре.

XXXIV

Ширин прислала мне этот снимок. Он до сих пор хранится у меня, и мне случается взять его в руки и предаться ностальгии по тем временам. На снимке запечатлены человек сорок, мужчин и женщин, сидящих на расстеленном среди деревьев сада ковре, одетых кто по-турецки, кто по-японски, кто по-австрийски, а в центре, на первом плане, сам г-н Наус. С его белой бородой, усами с проседью и в наряде он — вылитый мулла. На обороте фотокарточки рукой Ширин написано: «Оставшийся безнаказанным за столькие преступления, поплатившийся за ничтожный проступок».

Посмеяться над духовенством вовсе не входило в планы Науса. Ему можно было вменить в вину разве что отсутствие такта, дурной вкус. Подлинной его ошибкой было то, что, состоя троянским конем при царе, он не уразумел, что хотя бы на время следовало затаиться и не высовываться.

Снимок вызвал возмущение. Случилось несколько столкновений с полицией, базар закрыли. Потребовали высылки Науса из страны, а затем и низложения правительства. Появились листовки с призывом ратовать за учреждение парламента по примеру России. Тайные общества, развернувшие кипучую деятельность в толще народных масс, ссылались на Джамаледдина, а иной раз и на Мирзу Резу, превратившегося в символ борьбы с абсолютизмом.

Центр города был оцеплен казаками. Властями распространялись слухи, что на головы бунтовщиков обрушатся беспрецедентные репрессии, что базар будет открыт и отдан на разграбление войскам. Подобной угрозой испокон веков пугают на Востоке торговцев.

Вот почему 19 июля 1906 года депутация от торговцев и менял с базара явилась к британскому поверенному в делах с не терпящим отлагательств вопросом: защитит ли английская миссия тех, кому грозит арест, в случае, если они попросят убежища? Ответ был положительным. Депутаты удалились, благодаря и низко кланяясь.

Вечером того же дня мой друг Фазель отправился с друзьями в миссию, где был с подобострастием принят. Хотя ему едва стукнуло тридцать, он являлся наследником одного из самых крупных состояний в стране, кроме того, был высококультурным человеком, так что авторитет его был велик. Британские дипломаты не могли не предложить одну из комнат, предназначенных важным посетителям, человеку его уровня. Однако он отклонил это предложение и, сославшись на жару, выразил пожелание расположиться в одном из многочисленных садов, окружавших миссию. И добавил, что захватил с собой для этой цели палатку, ковер, книги. Со сжатыми губами и подрагивающими пенсне дипломаты наблюдали за его действиями.

На следующий день в миссию явились уже три десятка торговцев, намеренных воспользоваться правом убежища. Три дня спустя, 23 июля, их уже было восемьсот шестьдесят. 26 июля — пять тысяч. А 1 августа — двенадцать тысяч.

Странное зрелище являл собой персидский лагерь, раскинувшийся в садах английской миссии. Обустраиваясь, персы соблюдали принципы корпоративности. Очень быстро наладился быт: за флигелем охраны организовали походную кухню, из одного «квартала» в другой передавали огромные чаны с варевом, по очереди дежурили на кухне.

Никакого беспорядка, шума, суматохи среди тех, кто засел в бест[66], не наблюдалось. Это было пассивным сопротивлением властям под сенью святилища, в роли которого в данном случае выступала английская миссия. Таких мест вокруг Тегерана было несколько: мавзолей Шах-Абдоль-Азим, царские конюшни и самый малый из бестов — пушка на колесах на площади Топхане: если беглецу удавалось взобраться на нее, силы порядка не имели права его трогать. Но опыт Джамаледдина показал, что власть недолго терпела подобную форму протеста. Единственной формой неприкосновенности, которую она уважала, была неприкосновенность земли иностранных миссий.

Каждый укрывшийся у англичан прибыл туда со своим кальяном и своими мечтами. Между соседями порой пролегала пропасть. Вокруг Фазеля объединилась интеллектуальная элита: молодые или убеленные сединами члены энджуменов[67], существовавших более-менее легально. Речь там постоянно заходила о Японии, России и особенно Франции, на языке которой они общались, чьи книги и газеты читали, чьих исторических деятелей и писателей — Сен-Симона, Робеспьера, Руссо, Вальдек-Руссо — почитали. Фазель вырезал из французской газеты текст закона об отделении церкви от государства, год назад принятый голосованием в парижском парламенте, перевел его на персидский и раздал друзьям. Теперь у них была возможность обсудить его, правда, вполголоса, поскольку неподалеку от них расположились палатки духовенства.

Духовенство не было единым. Одна его часть отметала все, что приходило из Европы, вплоть до самой идеи демократии, парламента и общественного обновления. «К чему нам конституция, коль скоро у нас есть Коран?» — заявляла она. На что другая, более просвещенная часть отвечала, что Коран завещал людям демократическое управление, ведь сказано в нем: «…о делах своих входят в совещания между собою»[68], — и добавляла, что, если бы по смерти Пророка мусульмане располагали конституцией, регулирующей отношения внутри нарождающегося государства, они не знали бы кровавых бойнь вокруг престола, приведших к отстранению от власти имама Али.

И тем не менее большинство священнослужителей принимали идею конституции как возможность положить предел монархическому произволу. Им доставляло удовольствие сравнивать бест с переселением Пророка в Медину[69], а страдания народа со страданиями Хусейна[70], сына имама Али, являющимися сродни страстям Христовым. Профессиональные плакальщицы — розе-хван — рассказывали в садах миссии о муках Хусейна, бичевали себя, оплакивали Хусейна, себя, Персию, потерявшуюся во враждебном мире и век за веком канущую в бездну.

Друзья Фазеля держались в стороне от этих чрезмерных проявлений религиозного чувства, не кто иной, как Джамаледдин, научил их сторониться розе-хван. Они лишь со снисхождением и беспокойством слушали их причитания.

Меня поразило одно мудрое замечание Ширин. «Персия больна, — писала она. — У ее одра несколько врачей, и каждый предлагает свое лечение, более или менее традиционное. Будущее за тем, кто добьется ее выздоровления. Если победу одержат демократы, священникам не останется ничего иного, как перейти в их стан, если демократы проиграют, им придется превратиться в священников».

Пока же все они вместе находились в одном окопе, в одном саду. 7 августа в миссии насчитывалось шестнадцать тысяч засевших в бест, улицы города опустели, любой сколько-нибудь заметный купец «эмигрировал». Шаху пришлось уступить. 15 августа — не прошло и месяца с начала беста — он объявил о подготовке к выборам в национальную ассамблею: в Тегеране прямым голосованием, в провинции — непрямым[71].

Первый в истории Персии парламент собрался 7 октября. Шах здраво рассудил, что лучшей кандидатуры для произнесения приветственной речи от его лица, чем его главный оппозиционер князь Малколм Хан, ему не найти. Армянин по происхождению, соратник Джамаледдина, приютивший того во время его последнего пребывания в Лондоне, роскошный старец с британскими замашками, он всю жизнь мечтал зачитать представителям народа в парламенте речь конституционного монарха.

Однако тому, кто хотел, бы поближе ознакомиться с этой страницей истории Персии, не доискаться имени Малколма Хана в документах эпохи. Как и во времена Хайяма, Персия различала своих правителей и деятелей не по именам, а по титулам — Светило царства, Опора религии, Тень султана. Человек, открывший некогда эру демократии, удостоился самого престижного из титулов: Низам Эль-Мульк. Персия, страна поистине обескураживающая, такая неподвижная в своих конвульсиях, такая неизменная и верная себе после стольких метаморфоз!

XXXV

Вот уж действительно ни с чем не сравнимая привилегия — присутствовать при пробуждении Востока. Это было неповторимое мгновение, в котором смешалось все: небывалый накал страстей, подъем, сомнения. Какие мысли могли зародиться в его так долго спавшем мозгу — радужные или чудовищные? Как поступит он, пробудившись от вековой спячки? Ринется ли слепо на тех, кто его растормошил?

Мне приходили письма от читателей, в которых они спрашивали меня об этом, прося стать чуть ли не вещуном. Они испытывали страх перед Азией, поскольку еще свежи были в памяти восстание «Боксеров»[72] в Пекине 1900 года, захват в заложники дипломатов, трудности, с которыми столкнулся экспедиционный корпус, оказавшись лицом к лицу с древней владычицей мира — Поднебесной. Будет ли в Персии иначе? Я решительно отвечал читателям «да» и рекомендовал доверять нарождающейся демократии. Была провозглашена конституция и дарована народу хартия прав гражданина. Что ни день, как грибы возникали новые клубы, газеты — за несколько месяцев было зарегистрировано девяносто ежедневных и периодических органов печати. В большинстве своем они назывались «Цивилизация», «Равенство», «Свобода», а порой и более помпезно — «Трубы Воскресения». Их часто цитировали в британской прессе и в русской оппозиционной печати: либеральной «Речи» и близком социал-демократам «Современном мире». Один тегеранский сатирический журнал с первого номера стал пользоваться небывалым успехом, поскольку художники избрали в качестве мишеней нечистых на руку приближенных шаха, царских агентов и особенно лжесвятош.

Ширин ликовала. «В прошлую пятницу, — писала она, — юные муллы пытались поднять на базаре народ, называли конституцию еретическим нововведением, подбивали толпу идти на Бахаристан, где заседал парламент. И все впустую. Как они ни старались, люди остались безучастны. Время от времени только останавливался какой-нибудь прохожий и, послушав, шел дальше. Наконец явились три улема из самых почитаемых в городе и без околичностей попросили тех покинуть базарную площадь, да так, чтобы глаза их не смели подниматься выше их колен. Боюсь поверить, что с фанатизмом в Персии покончено».

Последнюю фразу Ширин я сделал заголовком своей самой блистательной статьи. Я так проникся воодушевлением принцессы, что моя статья стала подлинным актом веры. Директор «Газеты» порекомендовал мне придерживаться большей уравновешенности духа, однако читатели, судя по всевозрастающему потоку адресованных мне писем, оценили мою неподдельную горячность.

Одно из них было подписано неким Говардом С. Баскервилем, студентом Принстонского университета из Нью-Джерси. Он только что получил диплом Bachelor of Arts[73] и желал отправиться в Персию, дабы вблизи наблюдать описываемые мной события. Одна фраза из его письма меня прямо-таки потрясла; «Я глубоко убежден в том, что теперь, в начале века, настал такой момент, когда, если Востоку не удастся проснуться от спячки, Западу больше не уснуть». Отвечая ему, я одобрил его желание совершить это путешествие, обещая передать ему некоторые свои связи, как только его решение окончательно созреет.

Несколько недель спустя Баскервиль был уже у меня в Аннаполисе, чтобы сообщить, что получил назначение на место учителя в школу для мальчиков Тебриза, находящуюся под эгидой пресвитерианской[74] миссии: ему предстояло обучать юных персов английскому языку и научным дисциплинам. Он отправлялся тотчас же и просил советов и рекомендаций. Я поздравил его и бездумно пообещал навестить, когда буду в Персии.

В ближайшем будущем это вряд ли могло случиться, и не потому, что у меня не было желания, просто я все еще колебался, ведь обвинения в пособничестве убийце монарха с меня никто не снимал. Несмотря на стремительно развивающиеся события в Тегеране, я опасался, что по какому-нибудь пыльному указу все еще подлежал аресту и мог не успеть поставить в известность ни друзей, ни миссию.

И тем не менее отъезд Баскервиля побудил меня предпринять ряд шагов для упорядочивания своего положения. Я обещал Ширин никогда не писать. Не желая рисковать потерей корреспондентской связи с ней, я обратился к Фазелю, чье влияние у него на родине, как я знал, росло не по дням, а по часам. Он стал самым авторитетным депутатом Меджлиса.

Спустя три месяца пришел ответ, дружеский, горячий, но, главное, с официальным документом, заверенным печатью министерства юстиции, подтверждающим, что с меня сняты все подозрения в связи с убийством шаха. Мне было позволено свободно перемещаться по территории Персии.

Чего еще было желать? Не откладывая, я сел на пароход в Марселе, доплыл до Салоник, потом Константинополя и Тегерана, а затем верхом на осле одолел Арарат и благополучно спустился к Тебризу.

Был жаркий июньский день. Чуть только я разместился в караван-сарае армянского квартала, как солнце уже стало садиться за городские крыши. Мне же хотелось непременно, не откладывая до завтра, повидаться с Баскервилем. Низкое вытянутое здание пресвитерианской миссии, недавно выкрашенное в белый цвет, стояло посреди абрикосового сада. На решетке ограды было два скромных креста, на крыше над входом — флаг со звездами.

Садовник-перс провел меня в кабинет пресвитера, крупного рыжебородого человека с повадками моряка и твердым рукопожатием. Еще не предложив мне сесть, он уже пригласил меня под сень миссии на время моего пребывания.

— У нас есть комната, всегда готовая принять наших земляков, которые оказывают нам честь своим посещением. Не думайте, что я предлагаю вам это в виде исключения, я лишь следую заведенному со дня основания миссии обычаю.

Я выразил искреннее сожаление, что не могу принять его приглашение.

— Я уже оставил багаж в караван-сарае, а послезавтра отправляюсь дальше, в Тегеран.

— Тебриз заслуживает того, чтобы ему уделили больше одного дня. Разве можно быть здесь и не потратить день-другой на самый большой из восточных базаров, не полюбоваться руинами Голубой мечети, упоминаемой в «Тысяче и одной ночи»? В наше время путешественники так спешат куда-то добраться… Но важен ведь не только конечный результат. Каждый из этапов пути уже есть достижение некой цели, на каждом шагу тебе открываются все новые красоты, новые лики нашей планеты, надо лишь видеть, желать, верить, любить.

Казалось, его искренне опечалило, что путешественник из меня никудышный. Я счел необходимым оправдаться.

— Честно говоря, в Тегеране меня ждут неотложные дела, в Тебриз я завернул по пути, чтобы повидаться с другом — Говардом Баскервилем. Он преподает у вас.

Стоило мне произнести это имя, как атмосфера сгустилась. Оживленность, приветливость, отеческая забота разом улетучились. На смену им пришли озабоченность, убегающий взгляд. Установилась гнетущая тишина.

— Вы друг Говарда? — с трудом вымолвил он чуть погодя.

— Я, собственно, в некотором роде ответственен за его приезд в Персию.

— Прямо скажу, ответственность не из легких!

Напрасно ждал я появления улыбки на его губах. Он вдруг увиделся мне совсем иным: постаревшим и удрученным, с поникшим и чуть ли не умоляющим взором.

— Я руковожу миссией тому уж полтора десятка лет, наша школа — лучшая в городе, осмелюсь надеяться, что мы сеем полезное и богоугодное. Те, кто принимает участие в нашей деятельности, всеми силами стремятся преобразовать эту страну, иначе, поверьте, ничто не заставило бы их ехать за тысячи верст туда, где подчас их ждет враждебность.

У меня не было никаких причин сомневаться в этом, однако он защищал свое дело с таким пылом, что мне стало не по себе. Я находился в его кабинете всего несколько минут, ни в чем не обвинял его, ни о чем не просил. Что бы это все значило? Я ограничился вежливым кивком. Он продолжал:

— Когда миссионер безразличен к бедствиям персов, когда преподаватель не испытывает никакой радости от успехов своих учеников, я твердо советую ему возвратиться в Америку. Бывает, энтузиазм быстро исчерпывается, особенно у молодых преподавателей. Что ж, это естественно.

Закончив эту, как я понял, преамбулу, почтенный смолк и занялся набиванием трубки. Казалось, ему трудно давался этот разговор, нелегко было подыскать слова. Я счел своим долгом облегчить ему задачу и самым беззаботным тоном поинтересовался:

— Вы хотите сказать, что за несколько месяцев Говард отчаялся, и его страсть к Востоку оказалась мимолетной?

— Бог ты мой, да нет же! — вскинулся он на меня. — Я пытался объяснить вам, что порой случается с иными из нанятых нами преподавателей. С вашим же другом происходит как раз обратное, и это внушает мне не меньшую озабоченность. В каком-то смысле он — лучший учитель, который когда-либо у нас был, ученики его делают поразительные успехи, родители им бредят, миссия завалена подарками — ягнятами, петухами, халвой… И все из-за него, Баскервиля. Но трагедия в том, что он отказывается вести себя как иностранец. Если б он только одевался как местные жители, питался пловом и здоровался со мной на местном диалекте, еще куда ни шло. Но Баскервиль не из тех, кто останавливается на внешнем уподоблении, он ударился в политику, восхваляет на своих уроках конституцию, подстрекает учеников критиковать русских, англичан, шаха и ретроградов-священников. У меня даже возникло подозрение, что он один из тех, кого здесь называют «сыновьями Адама», то есть член тайного общества. — Он вздохнул. — Вчера утром перед решеткой миссии была устроена демонстрация, возглавляемая двумя видными религиозными вождями. Они ратовали за отъезд Баскервиля или закрытие миссии. Тремя часами позже еще одна демонстрация прошла ровно на том же месте — в поддержку Говарда. Вы понимаете, если так будет продолжаться, долго оставаться в этом городе нам не придется.

— Полагаю, что вы говорили об этом с Говардом?

— Бесчисленное количество раз. Увещевал его, молил. Он неизменно отвечает, что пробуждение Востока важнее судьбы миссии и что если конституционные преобразования потерпят крах, нам все одно убираться отсюда. Разумеется, я в любой момент могу расторгнуть контракт с ним, но такой поступок вызовет лишь непонимание и враждебность со стороны тех, кто всегда нас поддерживал в народной среде. Единственным выходом было бы, чтобы Баскервиль поумерил свой пыл. Может быть, вам удастся урезонить его?

Не дав согласия, я ограничился тем, что попросил о встрече с Говардом. Рыжая борода Его Преподобия озарилась победным блеском глаз. Он вскочил.

— Следуйте за мной, кажется, я знаю, где его искать. Понаблюдайте за ним со стороны и вы поймете меня, разделите мое смятение.

Книга четвертая.

Поэт в океане

Мы — послушные куклы в руках у Творца!

Это сказано мною не ради словца.

Нас на сцену из мрака выводит Всевышний

И швыряет в сундук, доведя до конца.

Омар Хайям

XXXVI

Сад тонет в охряных сумерках. Народу собралось тьма. Как тут найти Баскервиля? Лиц не разобрать. Я прислонился к дереву и стал ждать. Оказалось, я попал на представление. Порог освещенного изнутри домика служил импровизированными подмостками. Розе-хван, рассказчик и плакальщик, взывает к чувствам правоверных, исторгая из них слезы, вопли и даже кровь.

Из темноты выступает человек с обнаженным торсом и босыми ногами, руки его оплетены цепями, он подбрасывает цепи в воздух, нагибается и ловит их спиной. Железо гладкое, и потому кожа выдерживает до тридцати — пятидесяти ударов, после чего появляется первая кровь, вскоре брызжущая во все стороны. В этом театре присутствует самая настоящая, а не изображаемая боль, а тысячелетние страсти разыгрываются наяву.

Самобичевание набирает силу, зрители тяжело дышат в такт исполнителю, удары следуют один за другим, рассказчику приходится повышать голос, чтобы перекрыть удары цепей о человеческую плоть. И тут на сцену из-за кулис выступает еще один актер, он потрясает саблей в сторону зрителей и принимает угрожающий вид, чем навлекает на себя проклятия. Вскоре в него уже летят камни. Но он недолго остается на сцене один, вскоре выходит другой персонаж. Толпа принимается вопить что есть мочи. Даже я не могу сдержать крика, видя, как тот, с саблей, отсекает этому голову.

Я в ужасе оборачиваюсь к пресвитеру, он холодно улыбается в ответ и шепчет:

— Старый прием: используют мальчика или коротышку. На голову ему водружают отрезанную баранью голову, перевернув ее кровоточащей стороной кверху, и надевают белую простыню с дыркой. Как видите, иллюзия полная. — Он достает из кармана трубку.

Обезглавленный подпрыгивает, дергается и катается по сцене, после чего затихает. Затем на сцене появляется весьма странный субъект. Прежде всего бросается в глаза, что он весь в слезах.

Ба, да это же Баскервиль!

Я снова взглядом вопрошаю пресвитера, тот ограничивается загадочным движением бровей.

Говард одет в европейское платье, в котелке, и оттого, несмотря на трагическое действо, получается комический эффект.

Толпа стонет, ревет и, насколько я могу судить, ни один из присутствующих не улыбается. Кроме пастора, который наконец-то снисходит до объяснения:

— В этих погребальных представлениях всегда есть один европеец, и, как ни странно, он на стороне сил добра. Традиция требует, чтобы французский посол при дворе Омейядов был взволнован смертью Хусейна[75], главного страдальца шиитов, и так горячо сочувствовал тому, что его самого предают смерти. Разумеется, не всегда под рукой есть европеец, тогда приглашают турка или светлокожего перса. Но с тех пор как в Тебризе появился Баскервиль, только он и зван на эту роль. Исполняет он ее отменно. И плачет взаправду!

Тем временем человек с саблей вернулся на сцену и стал шумно скакать вокруг Баскервиля. Тот застыл на месте, щелчком сбросил с головы цилиндр — светлые волосы были тщательно уложены на косой пробор — и медленно, как кукла, стал падать — сперва на колени, затем навзничь. Луч света выхватил его детское заплаканное лицо. Чья-то рука бросила в него горсть лепестков.

Я перестал слышать вопли и стоны и, устремив взор на своего друга, со страхом ждал, поднимется ли он. Мне казалось, что спектаклю не будет конца. Поскорее бы встретиться с Баскервилем!

Уже час спустя мы сидели в миссии за столом и ели суп с зернами граната. Пресвитер оставил нас одних. Мы оба были смущены. Глаза Баскервиля были еще красны.

— Я медленно возвращаюсь в свою западную душу, — произнес он извиняющимся тоном с грустной улыбкой.

— Не торопись, век еще в самом начале.

Он кашлянул, поднес чашу с горячим супом к губам и вновь ушел в себя. Некоторое время спустя он повел рассказ:

— Когда я сюда приехал, я все никак не мог понять, как это так — бородатые рослые мужчины убиваются по поводу преступления, совершенного тысячу двести лет тому назад. А теперь понимаю. Персы живут прошлым, потому как прошлое — их родина, а настоящее — чужая страна, где ничто им не принадлежит. Все, что для нас символизирует современную жизнь, освобождение личности, для них — символ иноземного владычества: дороги — это Россия, рельсы, телеграф, банк — Англия, почта — Австро-Венгрия…

— …а преподавание наук — господин Баскервиль из пресвитерианской миссии, — закончил я.

— Верно. Какой выбор есть у жителей Тебриза? Отдать сына в медресе, где он десять лет будет жевать одну и ту же жвачку из непонятных фраз, как и его предки еще в двенадцатом веке, или привести его ко мне, где он получит образование, не отличающееся от американского, под сенью креста и звездчатого флага. Мои ученики со временем станут самыми лучшими, изобретательными, полезными в своей стране, но как помешать другим считать их вероотступниками? С первых дней своего пребывания здесь я задавался этим вопросом и только во время одного из таких вот представлений нашел ответ.

Я смешался с толпой, вокруг меня раздавались стенания. Увидя эти несчастные заплаканные лица, глядя в эти полные ужаса глаза, я проникся всею обездоленностью Персии с ее истерзанной душой, не снимающей траур. Я и не заметил, как слезы сами полились у меня из глаз. Зато заметили другие, поразились и подтолкнули меня к сцене, поручив роль посланника. На следующий день ко мне пришли родители моих учеников, счастливые тем, что отныне знают, что отвечать тем, кто их упрекает: «Я доверил сына учителю, оплакивающему имама Хусейна». Кое-кого из местных священников это раздражает, их враждебность объясняется моими успехами, они предпочитают, чтобы иностранцы оставались иностранцами.

Теперь я лучше понимал своего друга, но все же был настроен скептически.

— Так, значит, по-твоему, решение проблем Персии в том, чтобы смешаться с толпой плакальщиков?!

— Этого я не говорил. Слезы — не выход. Но и не уловка. Это всего лишь искренний жест сострадания, наивный и беззащитный. Нельзя принудить себя лить слезы. Единственно важное — это не относиться с презрением к бедам другого. Когда они увидели, что я плачу и не взираю на их святыни с высоты своего безразличия, то тут же пришли ко мне и доверительно сказали, что плакать бесполезно, что Персия не нуждается в плакальщиках, своих хватает, и что лучшее, что я могу для них сделать, — это дать сынам Тебриза современное образование.

— Золотые слова. Я собирался сказать тебе то же самое.

— Да вот только если б я не заплакал, ко мне бы не пришли. Не раздели я их страдания, мне не было бы позволено говорить ученикам, что режим шаха насквозь прогнил, да и их священники не лучше!

— Так ты говоришь это на уроках?!

— Да, говорю! Я, безбородый американец, простой школьный учитель, бичую и корону, и тюрбан, и мои ученики со мной соглашаются, их родители тоже. Только вот старейшины недовольны! — Видя мое замешательство, он добавил: — Я рассказал ученикам о Хайяме, сказал им, что для миллионов американцев и европейцев «Рубайят» — настольная книга, они заучивают наизусть переводы Фицджеральда. Однажды ко мне пришел дед одного ученика взволнованный тем, что рассказал ему внук, и обратился ко мне с такими словами: «Мы тоже уважаем американских поэтов!» Разумеется, он не смог бы назвать ни одного, но это не важно, таким образом он выразил мне свою признательность и гордость. К сожалению, не все родители таковы, один из отцов пришел жаловаться и в присутствии пастора бросил мне: «Хайям — пьяница и нечестивец!» Я ответил: «Говоря так, вы не оскорбляете Хайяма, а восхваляете пьянство и нечестие!» Преподобный чуть не лишился чувств.

Говард рассмеялся, как обезоруживающе искренний и неисправимый ребенок.

— Словом, ты подтверждаешь все, в чем тебя обвиняют! К тому же ты еще и «сын Адама»?

— Пастор тебе и это сказал? Однако, как я погляжу, вы уделили моей персоне немало времени.

— Ты — наш единственный общий знакомый.

— Не стану от тебя ничего скрывать, совесть моя чиста, как дыхание новорожденного. Два месяца тому назад ко мне пришел один человек. Усатый великан, очень застенчивый. Спросил, не могу ли я прочесть лекцию в энджумене, членом которого он состоит. Тебе ни за что не догадаться, на какую тему! Теория Дарвина! В стране происходит брожение, мне показалось это весьма симптоматичным, и я согласился. Собрав все, что можно найти об ученом, я сперва изложил постулаты его противников, и хотя, вероятно, это было скучно, меня слушали затаив дыхание. С тех пор я читал лекции и в других клубах на самые разные темы. В этих людях огромная жажда знания. Они же самые ярые сторонники конституции. Бывает, я заглядываю к ним, чтобы быть в курсе последних событий в Тегеране. Тебе не мешает с ними познакомиться, они мечтают о том же, что и мы с тобой.

XXXVII

По вечерам почти все лавки на базаре Тебриза закрыты, но он не пуст, улочки оживлены, гудят от разговоров, дым, поднимающийся над кальянами, потихоньку прогоняет дневные запахи. Я бреду за Говардом. На перекрестке собралась кучка мужчин, другая уселась в кружок на тростниковых стульях. Говард останавливается, здоровается с одним, другим. Повсюду, завидя его, дети бросают игры и почтительно расступаются перед ним.

Наконец мы добираемся до изъеденной ржавчиной калитки. Говард уверенно толкает ее, и мы оказываемся в запущенном саду, в глубине которого спрятан глинобитный домик. Говард стучит семь раз, дверь распахивается, мы оказываемся в просторном помещении, освещенном подвешенными к потолку фонарями «летучая мышь». Они раскачиваются от проникающих в помещение порывов ветерка. Присутствующие, должно быть, привыкли к этому, у меня же очень скоро появляется ощущение, что я на борту утлого суденышка, никак не удается сконцентрировать внимание, хочется одного — лечь и на несколько мгновений прикрыть глаза. Заседание долго не кончается. «Сыновья Адама» горячо приветствуют Баскервиля, а заодно и меня, сперва как его друга, а затем и инициатора его приезда в Персию.

Когда же я счел, что с моей стороны не будет невежливым сесть и прислониться к стене, из глубины комнаты на встречу мне двинулся какой-то человек в белом бурнусе — очевидно, самый главный в собрании.

— Бенжамен! — воскликнул он.

Я снова встал, сделал два шага ему навстречу и не поверил своим глазам. Фазель! Мы бросились в объятия друг друга.

Чтобы оправдать свою порывистость, не вяжущуюся с его обычной сдержанностью, он пояснил собравшимся:

— Господин Лесаж был Другом сеида Джамаледдина!

В ту же минуту из важного гостя я превратился то ли в исторический монумент, то ли в священную реликвию: собрание преисполнилось благоговейного трепета.

Я представил Говарда Фазелю, до этого они были знакомы лишь заочно. Фазель больше года не наведывался в Тебриз, свой родной город. Его присутствие на этом собрании среди жалких стен при пляшущем освещении фонарей «летучая мышь» показалось мне не случайным и пробудило беспокойство. Разве он не являлся одним из лидеров демократического крыла Меджлиса, опорой конституционных преобразований? Разве сейчас подходящий момент для того, чтобы покидать столицу? Я прямо задал ему эти вопросы, чем явно смутил его, хотя я и говорил по-французски и тихим голосом. Он оглянулся по сторонам и вместо ответа спросил:

— Где ты остановился?

— В караван-сарае армянского квартала.

— Этой ночью жди меня.

К полуночи в моей комнате набралось человек шесть: Баскервиль, Фазель, трое его товарищей, которых он назвал мне лишь по именам, и я.

— Ты задал мне вопрос, почему я здесь, а не в Тегеране. Так знай: столица уже потеряна для конституции. Объявить об этом в присутствии трех десятков человек я не мог, поднялась бы паника. Но это правда.

Все мы были слишком изумлены его словами, чтобы как-то отреагировать на них.

— Две недели назад ко мне пришел один журналист из Санкт-Петербурга, он пишет для «Речи». Его фамилия Панов, подписывается он псевдонимом «Тане», — продолжал он.

Это имя было мне известно, его статьи иногда цитировались лондонской печатью.

— Он социалист-демократ, враг царизма, но, прибыв в Тегеран несколько месяцев назад, скрыл свои убеждения, был вхож в русскую миссию, и не знаю уж как, но заполучил компрометирующие власти документы, а именно проект государственного переворота, который должна была совершить казачья бригада, чтобы восстановить абсолютную монархию. Все четко черным по белому: выпустить на базаре шайку воров, чтобы подорвать доверие торговцев к новому режиму, одновременно священникам обратиться к шаху с просьбой уничтожить конституцию как противоречащую исламу. Разумеется, Панов рисковал, вручая мне эти документы. Я поблагодарил его и тут же потребовал чрезвычайного заседания парламента. Детально изложив факты, я заявил о необходимости низложения монарха, замены его одним из его сыновей, роспуска казачьей бригады, ареста замешанных в заговоре священнослужителей. Несколько ораторов поддержали мои предложения.

И тут вдруг придверник поставил нас в известность, что полномочные послы России и Англии явились в здание Меджлиса с не терпящей отлагательства нотой. Заседание было прервано, председатель парламента и премьер-министр вышли. Когда они вернулись, на них не было лица. Оказывается, дипломаты поспешили предупредить их о том, что в случае низложения шаха обе державы сочтут своим долгом вмешаться в дела Персии и введут войска. Нас собирались задушить, запрещая нам даже защищаться!

— Откуда такое рвение? — убито поинтересовался Баскервиль.

— Царю не нужна на его границах демократия, а слово «парламент» приводит его в бешенство.

— Но британцы-то другое дело!

— Вовсе нет. Если бы персам удалось управлять своим государством по-взрослому, самостоятельно, их примеру могли последовать индийцы! Англии осталось бы сматывать удочки. Кроме того, не забывайте о нефти. В 1901 году один британский подданный, некий Кнокс д’Арси, получил за двадцать тысяч фунтов стерлингов право эксплуатации нефтяных скважин на территории всей Персидской империи. До сих пор добыча была мизерная, но вот уже несколько недель, как обнаружены огромные залежи нефти на бахтиарских землях. Вы об этом, конечно же, слышали. Для нашей страны это могло бы явиться важным источником доходов. Я попросил парламент пересмотреть контракт с британским подданным на более выгодных для нас условиях. Большинство депутатов меня одобрило. С тех пор министр-посланник Англии перестал со мной знаться.

— А ведь именно в садах его миссии имел место бест, — задумчиво произнес я.

— Тогда англичанам казалось, что русское влияние на страну слишком велико, что от персидского пирога им достается небольшой кусок, вот они и подначивали нас протестовать, распахнули для нас двери миссии. Поговаривают, что именно они размножили снимок, компрометирующий Науса. Когда же мы одержали победу, Лондон добился от царя согласия на дележку: север Персии становился отныне зоной русского влияния, а юг — заповедными местами Англии. Стоило британцам получить желаемое, демократические ценности тотчас утратили для них притягательность, как и царь, они усмотрели в них неудобство для себя и пожелали от них избавиться.

— Но по какому праву?! — взорвался Баскервиль.

Фазель отечески улыбнулся и продолжал рассказ:

— После визита в парламент дипломатов депутаты пали духом. Будучи не в состоянии противостоять сразу такому количеству врагов, они не нашли ничего лучшего, как обрушиться на несчастного Панова. Некоторые выступающие обвинили его в Мошенничестве и анархизме, мол, единственной его целью было поссорить Персию и Россию.

Журналист явился со мной в парламент и ждал меня в приемной у входа в зал заседаний, чтобы в случае необходимости подтвердить мои слова. Депутаты потребовали его ареста и выдачи царской миссий. Поставили на голосование.

Выдать палачам человека, который действовал в наших интересах, идя против своего собственного правительства?! Ну уж нет! Я, обычно такой сдержанный, не мог этого потерпеть, вскочил на стул и как помешанный закричал: «Клянусь землей на могиле моего отца, если этого человека арестуют, я созову «сыновей Адама» и утоплю парламент в крови. Ни один из тех, кто проголосует за это предложение, не выйдет отсюда живым!» Они могли лишить меня депутатской неприкосновенности и арестовать меня. Но не посмели. Заседание перенесли. В ту же ночь я покинул столицу и отправился в свой родной город. Панов со мной, скрывается в Тебризе, дожидаясь, когда можно будет пересечь границу.

Наша беседа продолжалась всю ночь.

Рассвело, послышались первые призывы к молитве, а мы все судили-рядили, выдвигали множество гипотез и никак не могли остановиться на чем-то одном, хоть и были вконец измотаны. Первым спохватился Баскервиль: потянулся, взглянул на часы и поднялся, почесывая затылок.

— Уже шесть! Бог ты мой, ночь напролет проговорили! С каким лицом предстану я перед учениками? И что скажет Его Преподобие, видя, как я возвращаюсь в такой час?

— Ты всегда можешь сказать, что провел ночь с женщиной!

Но Говарду было не до смеха.

Не хочу утверждать, что это было совпадением, поскольку случай тут ни при чем, однако как не отметить, что в тот самый момент, когда Фазель завершил свой рассказ о кознях против молодой персидской демократии, как раз и начался государственный переворот.

Как я впоследствии узнал, к четырем часам утра среды 23 июня 1908 года тысяча казаков под командованием полковника Ляхова выступила на Бахаристан — место заседаний парламента в центре Тегерана. Здание окружили, входы и выходы перекрыли. Члены местного энджумена, заметив передвижение войск, бросились в соседнее здание, где недавно был установлен телефон, чтобы позвонить некоторым депутатам и демократически настроенным религиозным деятелям, таким как айятолла Бехбахани и айятолла Табатабай. Они еще до рассвета явились к зданию парламента, чтобы выразить солидарность с конституцией. Странное дело, казаки беспрепятственно пропустили их. Видимо, им было приказано всех впускать, но никого не выпускать.

Стала собираться толпа. На рассвете протестующих против действий казаков было уже несколько сотен, и среди них немало «сыновей Адама». Карабины по шестьдесят патронов на брата с таким вооружением нечего и думать одолеть противника. Да и, кроме того, не было единодушия в том, следует ли применять оружие. Заняв позиции на крышах и у окон, защитники парламента не знали, стоит ли им стрелять первыми, тем самым дав сигнал к неизбежной бойне, или ждать, что давало врагу фору при свершении государственного переворота.

Только это еще и сдерживало казаков, готовых к осаде Меджлиса. Ляхов в окружении русских и персидских офицеров был занят диспозицией живой силы и пушек. Всего пушек насчитывалось шесть, самая мощная находилась на площади Топхане. Несколько раз полковник прогарцевал в зоне досягаемости ружейного выстрела, но айятоллы удержали «сыновей Адама» от выстрела, боясь, как бы царь не воспользовался этим в качестве предлога для оккупации Персии.

К середине утра был отдан приказ об атаке. Хотя и заведомо неравный, бой тем не менее длился шесть или семь часов. Обороняющимся удалось вывести из строя три пушки.

Это был героизм отчаяния. На закате в персидском парламенте, первом за всю историю Персии, был вывешен белый флаг. Однако, после того как отгремели последние залпы, Ляхов снова приказал стрелять. Директивы царя стали ясны всем: не просто покончить с парламентом как с общественным институтом, но и разрушить само здание Бахаристана, чтобы жители Тегерана увидели руины и навсегда зареклись что-то менять в своей стране.

XXXVIII

Бои в столице еще не закончились, как первый выстрел раздался в Тебризе. По окончании уроков в школе я зашел за Говардом: нам предстояло встретиться с Фазелем в одном из энджуменов и втроем отправиться на обед к одному из его родственников. Не успели мы углубиться в лабиринт базарных улочек, как где-то, судя по всему, неподалеку, грянули выстрелы.

С любопытством, не лишенным безрассудства, мы поспешили прямо туда, откуда они донеслись. И вышли на орущую толпу. Пыль, дым, лес дубинок, ружей и факелов, крики — все это неслось на нас. Что кричали, я разобрать не мог, поскольку это было на азери — разговорном турецком, бывшем в ходу в Тебризе. Баскервиль перевел: «Смерть конституции! Смерть парламенту! Долой атеистов! Да здравствует шах!» Десятки жителей разбегались в стороны, спасаясь от разъяренной колонны. Какой-то старик тянул за веревку обезумевшую козу. Женщина споткнулась и упала, сынишка лет шести помог ей подняться и бежать.

Мы с Говардом также ускорили шаг, спеша добраться до места встречи с Фазелем. По дороге нам встретилась группа молодых людей, строивших баррикаду: несколько стволов, на которые в беспорядке были навалены столы, кирпичи, стулья, лари, бочки. Нас узнали и пропустили, советуя поторопиться и объяснив: «те должны пройти здесь», «они хотят сжечь квартал», «они поклялись перерезать всех «сыновей Адама».

Когда мы добрались до энджумена, то увидели Фазеля, окруженного несколькими десятками вооруженных человек. Сам он был без ружья, только при пистолете — австрийском «Манлихере», — который служил ему для того, чтобы указывать каждому место, которое он должен занять. Он был спокоен, не то что накануне — так может вести себя человек действия, когда приходит конец невыносимому ожиданию.

— Ну вот! — бросил он нам с едва заметным победным выражением. — Все, о чем предупреждал Панов, сбылось. Полковник Ляхов устроил государственный переворот и провозгласил себя военным комендантом Тегерана, введя в городе комендантский час. С утра открыта охота на сторонников конституции по всей стране. Не исключая и, Тебриз.

— Как быстро развиваются события! — удивился Говард.

— Русский консул, которого предупредили о перевороте телеграммой, проинформировал религиозных деятелей Тебриза. Те призвали своих собратьев собраться в полдень в Девиши, квартале погонщиков верблюдов. А оттуда уж разошлись по городу. В первую очередь отправились к одному моему знакомому журналисту — Али Мешеди, выволокли его из дому, невзирая на крики его жены и матери, перерезали ему горло, отсекли правую руку и бросили в луже крови. Но не сомневайтесь, до наступления вечера Али будет отмщен.

Голос Фазеля дрогнул, выдавая его волнение, он помолчал, задышал ровнее и продолжил:

— Я пришел в Тебриз потому, что знаю: этот город выстоит. Земля, на которой мы находимся, все еще управляется конституцией. Отныне парламент и законное правительство здесь! Битва предстоит знатная, следуйте за мной!

Мы с Говардом и еще с полдюжины сторонников Фазеля двинулись за ним. Он вывел нас в сад и, обойдя дом, подвел к деревянной лестнице, конец которой терялся в густой листве. Мы взобрались по ней на крышу, перешли мостик, поднялись еще на несколько ступенек и оказались в помещении с толстыми стенами и узкими окошками, похожими на бойницы. Фазель предложил нам взглянуть на город сверху: мы были как раз над самым уязвимым местом квартала, перегороженным баррикадой. За ней виднелось десятка два человек с карабинами на изготовку.

— Есть и другие, — пояснил Фазель. — И так же решительно настроенные. Они перекрыли все подступы к кварталу. Будет чем встретить свору реакционеров.

«Свора», как он выразился, была между тем уже неподалеку. Она, должно быть, задерживалась в пути, предавая огню дома, в которых собирались «сыновья Адама», но теперь приближалась.

В какой-то момент все вокруг нас и под нами задрожало. Как бы ты ни был готов к зрелищу разбушевавшейся толпы, призывающей к смерти и мчащейся прямо на тебя, какие бы толстые стены ни укрывали тебя от нее, испытание это — одно из самых страшных.

— Сколько их? — невольно вырвалось у меня.

— Тысяча-полторы, — громко, четко и спокойно ответил Фазель и добавил, словно отдавая приказ: — Ну а теперь мы их испугаем.

И распорядился выдать нам с Говардом ружья. Мы обменялись взглядами, в которых сквозило веселое удивление, и с отвращением и одновременно завороженно взяли в руки врученные нам холодные предметы.

— Встаньте у окон и стреляйте в тех, кто будет приближаться. Я должен вас покинуть, у меня для этих варваров заготовлен один сюрприз!

Фазель вышел. Завязался бой, хотя, возможно, назвать это боем было бы преувеличением. Орущая и беснующаяся толпа налетела на баррикаду, стремясь с ходу взять ее, словно это был бег с препятствиями. «Сыновья Адама» стали стрелять, с десяток нападающих упали, остальные подали назад, лишь одному удалось взобраться на баррикаду, его проткнули штыком. Не в силах наблюдать за агонией, я отвел глаза.

Большая часть манифестантов держалась теперь подальше от баррикады, продолжая призывать к смерти. Затем последовала вторая волна атаки на баррикаду, на сей раз более умелая, сопровождаемая стрельбой по ее защитникам и окнам. Один из «сыновей Адама» получил пулю в лоб, это была пока единственная потеря с нашей стороны. Залпы его товарищей стали косить первые ряды атакующих.

Наступление захлебнулось, противники конституции отступили, готовясь к новому броску, но тут вдруг залп чудовищной силы сотряс квартал. В гущу атакующих угодил снаряд, они бросились врассыпную. Защитники демократии принялись потрясать ружьями с криком «Machrouté! Machrouté!» («Конституция! Конституция!»). Десятки трупов остались лежать перед баррикадой.

— Мое ружье все такое же холодное, я не израсходовал ни одного патрона. А ты? — шепнул Говард.

— Я тоже.

— Видеть в прорезь прицела голову незнакомца и нажать на спусковой крючок…

Несколько минут спустя появился ликующий Фазель.

— Ну как вам мой сюрприз? Это старая французская пушка — наша Банж[76], проданная нам одним офицером. Она на крыше, пойдемте полюбуемся на нее! В ближайшее время установим ее на самой большой площади Тебриза и напишем: «Эта пушка спасла конституцию».

Мне показалось, что он слишком оптимистичен в оценке происходящего, хотя и нельзя было не признать, что за несколько минут одержана важная победа. Стала ясна его цель: создать островок, где приверженцы конституции могли бы собраться, найти убежище, но главное — обдумать, каковы их последующие действия.

Если бы нам сказали в тот тревожный июльский день, что, окопавшись на нескольких улочках Тебриза с нашими двумя охапками ружей Лебедь[77] и единственной пушкой Банж, мы вернем всей Персии похищенную у нее свободу, кто бы в это поверил?

Именно так и случилось, правда, один из нас — самый лучший — заплатил за это жизнью.

XXXIX

Мрачные дни наступили для родины Хайяма. Была ли это та самая заря, обещанная Востоку? От Исфахана до Казвина, от Шираза до Хамадана тысячи глоток исторгали один и тот же вопль: «Смерть!» Отныне о свободе, демократии, справедливости можно было рассуждать лишь в подполье. Будущее представлялось неким запретным сном, сторонники конституций изгонялись из общественных мест и улиц, энджумены подвергались разорению, книги сжигались. Этот процесс прокатился по всей стране, и нигде его не удалось остановить.

Нигде, кроме Тебриза. Кроме того, когда наконец подошел к концу нескончаемый день переворота, оказалось, что из тридцати главных кварталов города один — Амир-Хиз — так и не сдался. Ночью несколько десятков человек охраняли к нему подходы, а Фазель, находясь в энджумене, превращенном в штаб, чертил на помятой карте стрелы, красноречивее всего говорящие о его боевом настрое.

Нас была дюжина, тех, кто в неясном, дрожащем свете фонарей «летучая мышь» следил за движением его карандаша.

— Враг все еще под впечатлением потерь, которые понес, выпрямившись, проговорил он. — И считает нас сильнее, чем мы есть на самом деле. У него нет больше пушек, и он гадает, сколько их у нас. Необходимо воспользоваться этим преимуществом и без промедления выбить его из города. Шах пошлет подкрепление, еще несколько недель, и они будут в Тебризе. До тех пор город должен быть наш. Сегодня же ночью атакуем. — Он склонился над картой, а вместе с ним и мы. — Внезапный бросок через реку, поход на цитадель, атака с двух сторон — с базара и кладбища. До вечера цитадель должна перейти к нам.

Цитадель была взята лишь десять дней спустя. Ожесточенные бои велись за каждую улицу, каждую пядь земли, но мы наступали, и все оборачивалось в нашу пользу. В субботу овладели конторой Индо-Европейского телеграфа, благодаря чему появилась возможность поддерживать связь с Тегераном, другими городами страны, Лондоном и Бомбеем. В тот же день к нам присоединилась целая полицейская казарма, вместе с ней мы заполучили пулемет «максим» и три десятка ящиков с боеприпасами. Эти успехи возродили веру в нас населения, и стар и млад стали смелее стекаться в освобожденные нами части города, иногда даже со своим оружием. В несколько недель враг был отброшен к городским окраинам. В его руках находилась только малонаселенная северо-восточная часть города, расположенная между кварталом Погонщиков верблюдов и полем Сахиб-Диван.

В середине июля одновременно с временным правительством была учреждена армия, состоящая из волонтеров. Говард был назначен ответственным за снабжение. Отныне большую часть времени он торчал на базаре, производя учет провизии. Торговцы помогали ему во всем. Сам он чувствовал себя как рыба в воде в персидской системе мер и весов.

— Надо забыть литры, килограммы, унции, пинты. Здесь в ходу джай, мискаль, сир и харван, что соответствует тому, что способен перевезти осел. — Он пытался обучить и меня. — Основная, базовая единица — джай, ячменное зерно средней величины, покрытое кожицей, но с обрезанными с двух сторон усиками.

— Как сложно! — прыснул я.

Он метнул в меня полный укора взгляд, я счел необходимым показать свое рвение:

— Так, значит, джай — самая малая весовая единица?

— Вовсе нет, — возмутился он как ни в чем не бывало, сверившись с записями. — Вес ячменного зерна равен весу семидесяти зерен полевой горчицы или шестидесяти волоскам из хвоста лошака.

По сравнению с его обязанностями мои были куда легче! Ввиду моего плохого владения разговорным персидским в мою задачу входило поддерживать контакт с иностранными подданными и, разъясняя им намерений Фазеля, следить за их безопасностью.

Нужно сказать, что до сооружения Транскавказской железной дороги двадцать лет назад Тебриз был вратами Персии, через которые туда попадали путешественники, товары и идеи. У многих европейских фирм и компаний там были филиалы, например, немецкая компания Моссига и Шунеманна или акционерное общество Восточной торговли солидной австрийской фирмы. Были там и консульства, и американская пресвитерианская миссия, и множество иных учреждений, и я счастлив сказать, что на протяжении всех трудных месяцев осадного положения иностранные подданные ни разу не послужили мишенью для осаждавших.

Мало того, в городе царила атмосфера братства. Я уж не говорю о Баскервиле, себе или примкнувшем к нам Панове. Были и другие: г-н Мур, корреспондент «Манчестер Гардиан», без колебаний вставший в ряды сражающихся и раненый в бою; капитан Анжиньёр, помогавший нам справиться с многочисленными проблемами материально-технического обеспечения и своими статьями в «Ази франсез» вызвавший в Париже и во всем мире порыв солидарности, спасший Тебриз от страшной участи. Деятельное участие иностранцев послужило для иных священнослужителей аргументом против защитников конституции: «сброда европейцев, армян, бабидов и нечестивцев всех сортов». Однако население не было восприимчиво к этой пропаганде и окружало нас трогательной заботой — каждый мужчина был для нас братом, каждая женщина — сестрой или матерью.

Стоит ли уточнять, что именно персы с первого дня оказали нам существенную поддержку: сперва свободные жители Тебриза, затем беженцы, из-за своих убеждений покинувшие родные места в надежде обрести убежище в последнем оплоте конституции. Сотни «сыновей Адама» стекались со всех уголков империи и брались за оружие. Депутаты, министры и журналисты из Тегерана, которым удалось избежать гигантского сачка полковника Ляхова, добирались в Тебриз небольшими группами и, изможденные, растерзанные, изуверившиеся, вливались в наши ряды,

Но самым ценным нашим приобретением была, безусловно, Ширин, которая могла в любое время суток, невзирая на комендантский час, выезжать из столицы. Казаки не осмеливались останавливать ее открытый автомобиль, население с восторгом встречало ее, тем более что за рулем сидел тебризец, редкий в те годы перс, умеющий водить машину.

Ширин поселилась в заброшенном дворце, выстроенном когда-то ее дедом, тем самым убитым шахом. Он собирался проводить в нем месяц в году, однако, по преданию, с первой же ночи почувствовал себя здесь неважно и, следуя советам астрологов, больше сюда не приезжал. Лет тридцать дворец пустовал, его не без некоторого испуга окрестили Пустым Дворцом.

Ширин не побоялась бросить вызов предрассудкам, и ее резиденция превратилась в самое сердце города. В просторных садах — островке прохлады в жаркие летние вечера любили собираться руководители сил сопротивления. Бывал там с ними и я.

Каждый раз, завидя меня, принцесса веселела. Наша переписка установила между нами прочные сообщнические взаимоотношения, в которые никому не удалось бы вклиниться. Разумеется, мы никогда не оставались один на один, десятки товарищей окружали нас на любом ужине. Все без устали спорили, шутили, не позволяя себе переступать рамок приличия. Фамильярность вообще немыслима в этой стране, вежливость приобретает здесь формы красноречивой щепетильности. Часто у людей есть потребность назвать себя «рабом тени его величества» при обращении к себе подобным, а уж когда речь заходит о настоящих величествах или высочествах — особенно ежели это женщины, — то тут не обходится без целования земли, если и не впрямую, то с помощью самых пышных и витиеватых речевых оборотов.

Никогда не забыть мне вечер четверга, 17 сентября.

Был поздний час, все мои друзья разошлись, я и сам уж было откланялся. Но, выйдя за ограду, которой обнесен дворец, спохватился, что забыл портфель с кое-какими важными документами. Пришлось вернуться. У меня и в мыслях не было еще раз взглянуть на принцессу, к тому же я был уверен, что, попрощавшись с нами, она удалилась к себе.

Однако это было не так. Она все еще сидела за столом: одинокая, далекая, с печатью заботы на челе. Не спуская с нее глаз, я как можно более медленно нагнулся за портфелем, стоящим возле стула. Ширин была повернута ко мне в профиль. Недвижная, безучастная ко всему. Я сел и стал смотреть на нее. Меня охватило ощущение, что мы снова в Константинополе в салоне Джамаледдина и этих двенадцати лет не было. И тогда она сидела точно так же: повернувшись в профиль, с голубым шарфом на голове, ниспадающим до пола. Сколько лет ей тогда было? Семнадцать? Восемнадцать? Теперь это была тридцатилетняя женщина, спокойная, зрелая, царственная. Но все такая же стройная. Она сумела устоять перед искушением восточных женщин ее уровня: проводить дни в роскоши, лакомясь восточными сладостями. Была ли она замужем? Разведена? Вдова? Мы никогда не касались этой темы.

О, как мне хотелось уверенным голосом произнести вслух: «Я люблю тебя с тех самых пор, с Константинополя». Губы мои дрогнули и сжались, не издав ни малейшего звука.

Ширин медленно обернулась, без удивления всмотрелась в меня, словно я все время был тут, во взгляде ее мелькнула растерянность. И вдруг перешла на «ты».

— О чем ты думаешь?

Ответ вылетел сам собой:

— О тебе. Всегда. От Константинополя до Тебриза.

Слегка оробевшая улыбка пробежала по ее лицу. Я же не нашел ничего лучшего, как повторить те заветные слова, ставшие для нас неким паролем:

— Как знать, не пересекутся ли однажды наши пути!

Несколько секунд мы оба мысленно пробегали весь этот долгий путь, затем она произнесла:

— Я увезла книгу из Тегерана.

— Рукопись из Самарканда?

— Все это время она лежит на комоде возле моей постели, я не устаю читать ее, знаю наизусть и стихи, и хронику.

— Я бы отдал десять лет жизни за одну ночь с этой книгой.

— И я бы отдала одну ночь своей жизни.

Мгновение спустя я склонился над Ширин, наши уста соединились, глаза закрылись, ничто больше не существовало для нас, кроме монотонного пения цикад, заполнившего наши оглохшие вдруг головы.

Это был долгий обжигающий поцелуй преодоленных лет и барьеров.

Боясь, как бы нас не застигли нагрянувшие вдруг друзья или слуги, мы встали, и она повела меня по крытой галерее до маленькой дверцы, о существовании которой я и не подозревал. Мы поднялись по потрескавшимся ступеням до покоев шаха, которые она сделала своими. За нами закрылись двери, прогремел тяжелый засов, и мы остались наедине и… вместе. Тебриз перестал быть городом на обочине мира, мир томился на обочине Тебриза.

Я обнимал и целовал свою царственную подругу в величественной постели с колоннами и балдахином: собственноручно развязал каждый узелок, расстегнул каждую пуговку на ее платье, ладонями, пальцами, губами заново нарисовал каждый изгиб ее тела, она же отдалась моим ласкам и неумелым поцелуям, а из ее закрытых глаз текли теплые слезинки.

Наступило утро, а я так и не дотронулся до Рукописи. Она лежала на комоде, с другой стороны постели, но Ширин спала нагая, положив голову мне на плечо, прижавшись ко мне грудью, и потому ничто в мире не заставило бы меня пошевелиться. Я пил ее дыхание, запах ее тела, любовался ее забытьем, разглядывал реснички, отчаянно пытаясь разгадать, что заставляет их вздрагивать — приятное сновидение или кошмар. Проснулась же она тогда, когда до нас донесся первый городской шум. Я поспешил уйти, пообещав себе посвятить книге Хайяма следующую ночь любви.

XL

Выйдя из Пустого Дворца, я поежился — утром в Тебризе всегда свежо — и побрел к своему караван-сараю, не стремясь сделать свой путь короче. Во мне еще не улеглось ночное кипение страсти, спешить было некуда, хотелось подумать, перебрать в памяти образы, жесты, слова, которые мы шептали друг другу. Я не знал, счастлив ли, только ощущал в себе некую полноту бытия, сочетавшуюся с угрызениями совести, неизбежными, когда любовь тайная. Мысли мои были назойливы, какими только и могут быть мысли после ночи, проведенной без сна: «Забылась ли она сном, когда я ушел? Улыбается ли во сне? Не жалеет ли? Когда мы снова свидимся, но будем не одни, как она себя поведет — отстранение или как-то иначе? Вечером снова буду у нее, и в ее глазах стану искать свою веру».

В этот момент раздался пушечный залп. Я замер на месте, прислушался. Была ли это наша единственная бесстрашная Банж? Послышалась перестрелка, затем установилась тишина. Я двинулся дальше, держа ухо востро. Второй залп, третий. На этот раз я забеспокоился: одна пушка не могла стрелять так часто, значит, их было две, а то и больше. В нескольких улочках от меня разорвались снаряды. Я бросился бежать к цитадели.

Фазель подтвердил то, чего я опасался: ночью к городу подошли передовые отряды высланного шахом войска и заняли те части города, которые удерживали наши враги.

За ними подтягивались остальные. Куда ни кинь взгляд, повсюду были регулярные силы противника. Началась осада Тебриза.

Перед отправкой войска в Тебриз полковник Ляхов, движущая сила государственного переворота, держал перед солдатами такую речь:

«Доблестные казаки,

шах в опасности, некие люди в Тебризе не признают его власть, объявили ему войну, пытаясь принудить его признать конституцию. Конституция намерена уничтожить ваши привилегии, распустить вашу бригаду. Если она победит, ваши жены и дети будут голодать. Конституция — ваш злейший враг, вы должны сражаться с ней как львы. Разогнав парламент, вы вызвали восхищение во всем мире. Продолжайте свое спасительное дело, душите взбунтовавшиеся города, и обещаю вам со стороны русского и персидского правительств деньги и почести. Все богатства Тебриза в вашем распоряжении, вам остается только взять их!»

В Тегеране, Санкт-Петербурге прозвучал один и тот же приказ: Тебриз должен быть задушен, он заслуживает самой жестокой кары. Когда это случится, больше никто не осмелится заговорить о конституции, демократии, парламенте и Восток сможет снова почить прекрасной смертью.

В последующие месяцы всему миру предстояло стать свидетелем странного и душераздирающего спектакля: пока в разных концах Персии вспыхивали очаги сопротивления режиму по примеру Тебриза, сам Тебриз был взят в жесточайшее кольцо осады. Хватит ли времени у сторонников конституции подняться, вооружиться, пока не пал их главный бастион?

В январе был одержан первый крупный успех: по призыву бахтиарских князей — это были дяди Ширин по материнской линии — Исфахан, древняя столица Персии, взбунтовался, провозгласил себя приверженцем конституции и выразил солидарность с Тебризом. Когда эта весть долетела до осажденного города, тот просто взорвался от радости. Всю ночь жители бродили но городу и скандировали: «Тебриз — Исфахан: страна пробуждается!» Но уже на следующий день мощная атака регулярных войск вынудила защитников города оставить позиции на юге и западе. С внешним миром город теперь связывала только одна дорога — та, что вела на север, к границе с Россией.

Тремя неделями позже восстал город Решт. Как и Исфахан, он примкнул к Фазелю. В Тебризе это вызвало новый взрыв радости. Но тут же последовал ответный удар: последняя дорога оказалась в руках казаков, кольцо вокруг Тебриза сомкнулось. Ни почты, ни продовольствия ждать не приходилось. Чтобы прокормить две сотни тысяч жителей, требовались чрезвычайные меры в сфере распределения.

В феврале и марте 1909 года число городов — сторонников конституции возросло: теперь территория демократии приросла Ширазом, Хамаданом, Мешедом, Астарабадом, Бандар-Аббасом, Бюширом. В Париже образовался комитет в поддержку Тебриза во главе с неким г-ном Дьёлафуа, ориенталистом, то же произошло и в Лондоне под председательством лорда Ламингтона, но еще важнее было то, что главные священники из числа шиитов в Карбале, что в оттоманском Ираке, торжественно и недвусмысленно высказались в пользу конституции, заявив о своем несогласии с ретроградами в религиозных кругах.

Дело Тебриза побеждало, но сам он погибал.

Неспособный действовать одновременно на стольких направлениях, шах сосредоточился на одной-единственной задаче: сломить Тебриз, источник зла, рассчитывая, что, когда падет он, поколеблятся и другие. Не сумев взять город приступом, он решил уморить его голодом.

Хлеба не хватало. В конце марта появились первые умершие от истощения, по большей части старики и малые дети.

В лондонской, парижской и санкт-петербургской прессе поднялась волна возмущения своими властями, которые не пеклись о судьбе соотечественников, оставшихся в осажденном городе и подвергавшихся опасностям и лишениям. Мы узнавали об этом по телефону.

Однажды Фазель призвал меня к себе, чтобы объявить:

— Русские и англичане намерены вскоре эвакуировать своих подданных, чтобы можно было сломить Тебриз, не вызвав возмущения во всем мире. Это будет для нас тяжелым ударом, но я хочу, чтобы ты знал: я не стану препятствовать этому и удерживать кого-либо насильно.

Он поручил мне проинформировать заинтересованных лиц о том, что будет сделано все возможное для их отъезда.

И тут случилось нечто из ряда вон выходящее. Будучи свидетелем этого, я смогу закрыть глаза на многие недостойные людские поступки.

Свой обход я начал с пресвитерианской миссии, побаиваясь встречи с пресвитером и его упреков. Он рассчитывал на то, что я урезоню Говарда, а я сам пошел по его стопам! И впрямь мне был оказан весьма прохладный прием.

Но стоило изложить ему цель моего визита, Преподобный без тени колебания заявил:

— Я не уеду. Если можно организовать отправку на родину иностранцев, значит, можно организовать и доставку продовольствия в город.

Я поблагодарил его за занятую им позицию, которая показалась мне находящейся в соответствии с религиозными и нравственными идеалами, которые он исповедовал. Вслед за этим я посетил три торговых представительства и, к своему великому удивлению, получил тот же ответ. Как и старейший, торговцы не желали уезжать из города. Один из них, итальянец, объяснил мне:

— Если я брошу Тебриз в минуту испытания, мне будет стыдно возвращаться сюда позже. Я остаюсь. Может, мое пребывание здесь подвигнет мое правительство на какие-то действия.

Повсюду, словно они сговорились, ответ был все тот же: ясный, не терпящий возражений и незамедлительный. Даже г-н Вратислау, британский консул, даже персонал русского консула г-на Похитанова ответили, так же. И проинформировали об этом свои правительства.

От подобной чуду солидарности иностранцев укрепился дух горожан. Но ситуация оставалась неустойчивой. 18 апреля Вратислау телеграфировал в Лондон: «Хлеба не хватает уже сегодня, завтра его будет не хватать еще больше». 19-го — новое послание: «Ситуация безнадежная, говорят о последней попытке прорвать окружение».

В тот день в цитадели состоялось заседание. Фазель поставил нас в известность, что начался поход из Решта на Тегеран, что власть готова пасть и что это не за горами. Говорил о победе нашего дела. После него взял слово Говард и напомнил, что в городе нечего есть.

— Люди перебили всех домашних животных и беспризорных котов, целые семьи бродят день и ночь по улицам в поисках завалящего граната, корочки хлеба. Как бы не начался каннибализм.

— Нам нужно продержаться только две недели! — Голос Фазеля звучал умоляюще.

— Наши запасы позволили нам продержаться до сегодняшнего дня. Больше распределять нечего. Через две недели умрет каждый десятый и Тебриз превратится в город-призрак. В последние дни насчитали восемьсот мертвых. Они не выдержали голода и вызванных им болезней.

— Две недели! Только две недели! — как заклинание повторял Фазель. — Даже если придется голодать!

— Мы все голодаем уже много дней!

— Но что же делать? Сдаться? Вот так бездарно упустить волну поддержки, которую мы сами же и выпестовали? Нет ли какого-нибудь выхода?

Продержаться. Дюжина растерянных мужчин, ослабевших от голода и усталости, но и опьяненных близостью победы, были одержимы одним: выстоять.

— Есть один выход, — проговорил Говард, Может быть…

Все глаза устремились на Баскервиля.

— …попытаться осуществить внезапный прорыв. Если удастся овладеть этой позицией, — он указал на некую точку на карте, — наши силы устремятся в брешь и восстановят связь с внешним миром. Пока враг спохватится, возможно, к нам подоспеет помощь.

Я тотчас заявил о своем несогласии с предложением Говарда, все остальные придерживались того же мнения, считая этот выход самоубийственным. Враг засел на высоком уступе, в пятистах метрах от нашей линии обороны. Речь шла о том, чтобы преодолеть это расстояние, по ровной местности вскарабкаться на внушительную стену и выгнать оттуда неприятеля, а затем закрепиться там самим и оказывать сопротивление неизбежной контратаке.

Фазель колебался. На карту он даже не взглянул, задумавшись о политических последствиях предложенной операции. Позволит ли прорыв выиграть несколько дней? Дискуссия все более оживлялась. Баскервиль настаивал, множил доводы. Вскоре его поддержал Мур. Корреспондент «Гардиан» выдвигал в качестве аргумента свой собственный боевой опыт, утверждая, что эффект внезапности может оказаться решающим.

В конце концов Фазель сказал как отрезал:

— Я все еще не убежден, что следует поступить именно так, но поскольку ничего иного нам не остается, я не против предложения Говарда.

На следующий день, 20 апреля, была предпринята попытка прорвать вражеское окружение. Она началась в три часа утра. Условились о следующем: если к пяти утра не удастся захватить позиции в многочисленных точках фронта, следует завязать бои с тем, чтобы помешать неприятелю стянуть все войска в одно место для контрудара. С первых же минут попытка оказалась поставленной под угрозу: отряд из шестидесяти человек под руководством Мура и Баскервиля был встречен шквалом огня. Застать противника врасплох не получилось. Кто предупредил его? Неужели предательство? Трудно сказать. В любом случае выбранное нами направление находилось под неусыпным наблюдением, кроме того, Ляхов поставил тут своего самого опытного офицера.

Фазель благоразумно приказал отойти на прежние позиции и остановить операцию. Многие, в том числе Мур, были ранены.

Не вернулся один. Баскервиль. Он был убит в самом начале.

В течение трех дней Тебриз оплакивал погибшего, соболезнуя пресвитерианской миссии, — кто тихо, кто шумно. С покрасневшими глазами пожимал я руки, по большей части незнакомым мне людям.

Среди пришедших проститься с Говардом был и консул Англии. Он отвел меня в сторонку:

— Возможно, это хоть как-то облегчит вам тяжесть утраты: шесть часов спустя после смерти вашего друга я получил послание из Лондона о том, что между державами достигнуто соглашение по поводу Тебриза. Господин Баскервиль погиб не напрасно. Экспедиционный корпус уже направляется к городу, чтобы освободить и накормить его жителей. А также эвакуировать иностранных подданных.

— Экспедиционный корпус? Русский?

— Разумеется, — отвечал Вратислау. — Только русские располагают войсками, расположенными поблизости. Мы получили гарантии, Сторонники конституции не пострадают, а царские войска отойдут, как только выполнят свою миссию. Я рассчитываю на то, что вы убедите Фазеля сложить оружие.

Что заставило меня согласиться стать посредником? Горе? Усталость? Или поселившееся во мне чувство фатальности происходящего, такое персидское? Я не протестовал и даже убедил себя в том, что эта отвратительная миссия была моим долгом. Однако к Фазелю я отправился не сразу, предпочтя на несколько часов удрать от политики. И побыть с Ширин.

После той нашей ночи мы встречались лишь на людях. Осада породила в городе атмосферу подозрительности. То и дело говорили о вражеских лазутчиках, повсюду видели шпионов и подрывников. Вооруженные отряды патрулировали улицы, охраняли все главные учреждения. У ворот Пустого Дворца их было пять или шесть, а то и больше. Хотя они встречали меня всегда с самыми лучезарными улыбками, их присутствие исключало любой визит неофициального свойства.

Вечером того дня охрана повсюду была распущена, и я смог проникнуть во дворец. Дверь спальни была приоткрыта, я бесшумно толкнул ее.

Ширин сидела в постели, на ее приподнятых коленях лежала открытая книга. Я приник к ней: мы лежали плечо к плечу, бедро к бедру. Ни ей, ни мне не хотелось любовных ласк, на этот раз мы иначе принадлежали друг другу — погрузившись в чтение Рукописи. Я делал это впервые, ей была знакома каждая строчка, каждая деталь миниатюры, и потому она следила за моими глазами и губами.

Порой она переводила для меня стихи на французский, на свой лад переиначивая заключающуюся в них мудрость и вневременную красоту, так что забывалось, что впервые они были произнесены восемь веков назад в одном из садов Нишапура, Исфахана или Самарканда.

Раненые птицы прячутся перед смертью.

Слова досады, утешения, щемящий монолог сраженного великого поэта.

Мир человеку в черной тиши другого мира.

Но и слова радости, высшей беззаботности:

Вина! Пусть будет оно ланитам под стать,

Пусть будет раскаянье легким, как локон.

Только прочтя все четверостишия до последнего и подолгу вглядываясь в каждую миниатюру, мы вернулись в начало книги, чтобы прочесть хронику на полях. Примерно половина ее была написана Вартаном Армянином; благодаря ей я узнал историю Хайяма, Джахан и трех друзей. Затем шли записи, сделанные библиотекарями Аламута, отцом, сыном и внуком, — каждая страниц на тридцать, в них описывалась необыкновенная судьба Рукописи после ее похищения из Мерва, шла речь о ее влиянии на ассасинов и их собственная история вплоть до монгольского нашествия.

Ширин прочла мне последние строки хроники, которые я вряд ли разобрал бы сам: «Мне пришлось бежать из Аламута накануне его разрушения, путь мой лежал на родину — в Кирман, я унес с собой и рукопись несравненного Хайяма из Нишапура, которую решил спрятать в тот же день, надеясь, что ее не найдут до тех пор, пока людские руки не станут достойны притрагиваться к ней. Полагаясь в этом на Всевышнего, который кого хочет, направляет, а кого хочет, заставляет блуждать». Под этим стояла дата, соответствующая 14 марта 1257 года.

Я задумался.

— Рукопись молчала с тринадцатого века, Джамаледдин получил ее в подарок в двадцатом. Что происходило с ней все это время?

— Все это время она спала, — отвечала мне Ширин. — Предавалась бесконечной восточной сиесте. А затем резко пробудилась от сна в руках безумного Мирзы Резы. Ведь и он родом из Кирмана, как и аламутские библиотекари. Тебя так удивляет, что его предок — ассасин?

Она встала с постели и села на табурет перед овальным зеркалом. Я мог бы часами смотреть, как грациозно движется ее нагая рука, расчесывающая волосы, но она вернула меня к прозаической действительности:

— Тебе нужно быть готовым покинуть меня, если ты не хочешь, чтобы тебя застали в моей постели.

Дневной свет уже заливал спальню, занавеси были слишком легки и прозрачны.

— И то правда, — устало произнес я, — чуть не забыл о твоей репутации.

Она со смехом обернулась ко мне.

— Вот именно, я пекусь о своей репутации и потому не хочу, чтобы во всех гаремах Персии говорили, будто прекрасный чужеземец ночь напролет провел рядом со мной и даже не подумал раздеться. Мне как женщине придет конец, никто больше меня не пожелает!

Уложив Рукопись в ларец, я поцеловал свою возлюбленную в губы, а затем поспешил наружу, чтобы вновь погрузиться в тревоги осажденного города.

XLI

Почему из всех, кто умер в эти месяцы, я вспоминаю прежде всего Баскервиля? Потому ли, что он был моим другом и земляком? Безусловно. А еще потому, что не было у него иных устремлений в жизни, как увидеть возрождающийся к свободе и демократии Восток, который не был ему родным. Отдал ли он жизнь ни за что? Через десять, двадцать, сто лет вспомнит ли о нем Восток, Персия? Я стараюсь об этом не думать из страха впасть в неизбежную тоску тех, кто живет между двумя мирами, одинаково многообещающими и разочаровывающими.

Если же ограничиться описанием того, что последовало сразу за смертью Баскервиля, можно было бы утверждать, что эта смерть была не напрасной.

Череда событий — иностранное вторжение, снятие блокады, продовольственные конвои — спасла тысячи жизней. Есть ли в том заслуга Говарда? Ведь решение было принято независимо от его поступка? Можно лишь говорить о том, что его смерть ускорила претворение этого решения в жизнь и многие люди дождались спасения.

Что касается Фазеля, то, разумеется, он уж никак не возрадовался бы появлению царских солдат в осажденном городе. Я как мог пытался уговорить его смириться.

— Население больше не в состоянии сопротивляться, единственный подарок, который ты в силах сделать людям, это спасти их от голода. После всех страданий, которые они перенесли, ты обязан это сделать.

— Выстоять в течение десяти месяцев, чтобы в одночасье оказаться под колпаком у царя Николая, покровителя шаха!

— Но русские действуют не в одиночку, они посланы всем международным сообществом, наши друзья по всему миру аплодируют такому повороту событий. Отказаться от помощи, противиться ей в настоящих условиях значит утерять преимущество огромной поддержки, которую нам оказывали до сих пор.

— Подчиниться, сложить оружие, когда победа так близка!

— Это ты мне отвечаешь или вопрошаешь судьбу?

Фазель вздрогнул, его взгляд был полон упреков.

— Тебриз не заслужил такого унижения!

— Не в твоих и не в моих силах изменить что-либо, бывают минуты, кода любое решение худое и нужно выбирать то, о котором будешь меньше сожалеть!

Он как будто успокоился и погрузился в напряженные размышления.

— Какая судьба ожидает моих соратников?

— Британцы гарантируют им безопасность.

— Оружие?

— Каждый оставит при себе свое ружье, дома обыскивать не станут, за исключением тех, из которых будут стрелять. Ну а тяжелые орудия придется сдать.

Казалось, тревога не покидала его.

— А кто потом заставит царя вывести из Тебриза свои войска?

— В этом нужно положиться на Провидение!

— Как, однако, по-восточному ты рассуждаешь!

Нужно было знать Фазеля, чтобы понять, что в его устах это ни в коей мере не звучало как похвала. К тому же на его лице было написано подозрение.

Я понял, что пора менять тактику, и с громким вздохом встал.

— Ты, безусловно, прав, не нужно мне было заводить этот разговор. Пойду передам английскому консулу, что не смог тебя убедить, потом вернусь и до конца буду с тобой.

Фазель удержал меня за рукав.

— Я тебя ни в чем не обвиняю и даже не сказал «нет» в ответ на твои уговоры.

— Уговоры! Да я лишь передал предложение англичан, уточнив, от кого оно исходило.

— Успокойся и попытайся меня понять! Мне прекрасно известно, что помешать вторжению русских в Тебриз не в моих силах, а также и то, что, окажи я им малейшее сопротивление, весь мир осудит меня, начиная с моих же земляков, которым освобождение нужно, откуда бы оно ни пришло. Понимаю я и то, что конец осады поражение для шаха.

— Разве не это было целью твоих действий?

— В том-то и дело, что нет. Я могу проклинать этого шаха, но воюю не с ним. Одолеть деспота не может являться высшей целью, я борюсь за то, чтобы персы осознали себя свободными людьми, «сыновьями Адама», как мы здесь говорим, чтобы они поверили в самих себя, свою силу, нашли свое место в современном мире. Этого я добивался. Город скинул с себя опеку шаха и духовенства, бросил вызов мировым державам, повсеместно подняв волну солидарности и восхищения людей, имеющих сердце. Жители Тебриза были на волосок от победы, их примера страшатся, их хотят унизить, это гордое племя должно кланяться царским солдатам, чтобы не умереть с голоду. Ты, родившийся свободным в свободной стране, должен понять.

Выждав несколько секунд, я подвел итог:

— Так что передать консулу от твоего имени?

Фазель расплылся в самой фальшивой улыбке:

— Скажи ему, что я в очередной раз буду счастлив найти приют у Его Величества.

Мне потребовалось время, чтобы осознать, до какой степени оправданной была горечь Фазеля. Пока же события не подтверждали его опасений. Он провел несколько дней в британском консульстве, после чего г-н Вратислау вывез его в своем автомобиле через русские позиции в окрестности Казвина. Там он влился в конституционные войска, которые после долгого ожидания готовились выступить на Тегеран.

Пока Тебризу угрожало удушение, шах сохранял мощный инструмент разубеждения своих врагов — ему удавалось пугать их, сдерживать. Но со снятием осады друзья Фазеля ощутили себя свободными в своих действиях и, не откладывая, предприняли поход на столицу. В нем участвовали два армейских корпуса — один из Казвина на севере, другой из Исфахана на юге. Последний, состоящий в основном из бахтиар, овладел Кумом 23 июня. Несколько дней спустя было распространено совместное англо-русское коммюнике, в котором сторонникам конституции предлагалось немедля прекратить боевые действия и заключить с шахом соглашение. В противном случае обе державы считали себя вправе вмешаться. Фазель и его друзья проигнорировали коммюнике и ускорили продвижение: 9 июля их войска соединились у стен Тегерана, 13 июля две тысячи солдат вступили в столицу через неохраняемые северо-западные ворота, неподалеку от французской миссии, прямо на глазах опешившего корреспондента «Таймс».

Сопротивление оказал только полковник Ляхов: с тремя сотнями казаков, несколькими старыми пушками и двумя скорострельными «Крёзо» он сумел удержать под своим контролем несколько центральных кварталов. Ожесточенные бои длились по 16 июля.

В этот день в восемь тридцать утра шах явился в русскую миссию в окружении пяти сотен солдат и придворных, ища там политического убежища. Это было равносильно отречению от престола.

У Ляхова не было иного выбора, как сложить оружие. Он поклялся уважать отныне конституцию и служить победителям при условии, что его бригада не будет распущена. В чем и получил заверение.

На престол прочили младшего сына предыдущего шаха, которому не было и двенадцати. Ширин, знавшая его с пеленок, говорила, что это был нежный и чувствительный мальчик, не злой и не испорченный. Когда на следующий день после прекращения боевых действий он проехал по столице со своим пестуном Смирновым, его приветствовали криками; «Да здравствует шах!» Накануне эти же люди кричали: «Долой шаха!»

XLII

На публике юный шах вел себя безукоризненно: улыбался, махал белой ручкой, но стоило ему остаться в тесном домашнем кругу, он доставлял всем массу хлопот: грубо разлученный со своими родными, безостановочно плакал, потом сбежал, а когда его поймали, пытался повеситься, но, испугавшись, позвал на помощь. Его спасли. Это злоключение благотворно подействовало на него: он вылечился от страхов и был готов с достоинством исполнять роль конституционного монарха.

Однако подлинная власть оказалась в руках Фазеля и его друзей. Новую эру они открыли «чисткой»: шестеро сторонников прежнего режима были казнены, двое из них были главными священниками Тебриза, боровшимися с «сыновьями Адама», а также шейх Фазлолах Нури. Последнего обвинили в том, что он дал добро на резню, последовавшую за прошлогодним государственным переворотом, то есть в соучастии в убийстве. Шиитская верхушка ратифицировала смертный приговор. Этот приговор имел еще и символическое значение: Нури взял на себя ответственность закрепить декретом, что конституция являлась ересью. 31 июля 1909 года он был публично повешен на площади Топхане. Перед смертью он якобы прошептал: «Я не реакционер!», а затем добавил, обращаясь к своим сторонникам в толпе, что конституция противоречит установлениям религии и последнее слово будет за религией. Этим чистка ограничилась.

Главной же задачей новых руководителей страны было восстановление парламента из руин и проведение выборов депутатов. 15 ноября юный шах торжественно открыл Второй Меджлис. Вот что он сказал:

«Во имя Бога, дающего свободу, и при тайном покровительстве Его Святейшества имама Времени консультативная Национальная Ассамблея открыта. Ко всеобщей радости и при благоприятных обстоятельствах.

Прогресс в интеллектуальной области и эволюция в умах сделали неизбежными изменения. Не обошлось и без суровых испытаний, однако Персия пережила на протяжении веков множество кризисов, и сегодня настал час исполнения желаний ее народа. Мы рады констатировать, что новое прогрессивное правительство пользуется поддержкой народа и возвращает стране спокойствие и доверие.

Чтобы осуществить необходимые реформы, правительство и парламент должны в качестве первоочередной задачи рассматривать реорганизацию государства, и в частности его финансовой системы, согласно нормам цивилизованных стран.

Мы обращаемся к Богу с просьбой направлять шаги народных представителей и обеспечить Персии честь, независимость и счастье».

Б Этот день в Тегеране веселью не было конца: жители высыпали на улицы, пели, читали стихи, в которых все рифмовалось с «конституцией», «демократией», «свободой», шла бойкая торговля вином и сладостями, десятки газет, прекратившие было после государственного переворота свое существование, отметили знаменательное событие специальными номерами.

С наступлением темноты город осветился огнями праздничного фейерверка. В садах Бахаристана были установлены скамьи. На почетной трибуне разместились дипломатический корпус, члены нового правительства, депутаты, религиозные деятели, представители торговых корпораций. В качестве друга Баскервиля я был приглашен в первые ряды, мое сиденье находилось прямо за сиденьем Фазеля. Разрывы салюта чередовались один за другим, поминутно озарялось небо, запрокидывались головы, лица освещались детскими улыбками. С улиц доносились одни и те же крики, это неутомимые «сыновья Адама» скандировали лозунги.

Что-то — то ли какой-то звук, то ли чей-то крик — заставило меня вздрогнуть: я вспомнил о Говарде! Вот уж кто поистине заслужил участвовать в таком празднике! В тот же миг Фазель, словно почувствовав что-то, обернулся:

— Да ты, я смотрю, загрустил.

— Вовсе нет! Моей всегдашней мечтой было услышать, как славит свободу земля Востока. Только вот воспоминания…

— Отрешись от них, развеселись. Пользуйся последними минутами радости!

Эти странные слова Фазеля окончательно лишили меня желания радоваться. Что он имел в виду? Продолжение ли боя, начатого семь месяцев назад в Тебризе? Были ли у него причины для нового беспокойства? Я решил безотлагательно навестить его, чтобы получить объяснение. Но в конце концов отказался от этого намерения и целый год избегал с ним встреч.

Почему? Думаю, потому, что после страшного испытания, которое мне выпало пережить, я пересмотрел в целом свое отношение к участию в боях. Влекомый на Восток рукописью, имел ли я право до такой степени втягиваться в битву, которая была для меня чужой? И прежде всего я задавал себе вопрос: по какому праву посоветовал я Говарду ехать в Персию? Для Фазеля и его друзей Баскервиль был мучеником за идею, для меня — другом, павшим на чужбине за чужое дело, другом, чьи родители однажды непременно поинтересуются у меня в самых учтивых выражениях, зачем я совратил с пути их дитя.

Значит, все мои угрызения так или иначе были связаны с Говардом? Правильнее было бы сказать: все дело было в заботе о благопристойности. Не уверен, верное ли это слово, когда пытаешься выразить, что после победы твоих друзей у тебя самого нет ни малейшего желания расхаживать этаким гоголем и выслушивать в свой адрес слова восхищения. Роль моя в защите Тебриза была случайной и носила маргинальный характер. Но у меня был друг, мой земляк, и намерение прикрываться воспоминаниями о нем ради почета и привилегий мне претило.

Если уж совсем начистоту, я испытывал сильнейшую потребность спрятаться, заставить забыть о себе и не посещать больше политиков, дипломатов и различные клубы. Единственным человеком, с которым я виделся каждый день с неизменным удовольствием, была Ширин. Я уговорил ее поселиться в одной из многочисленных семейных резиденций, на холмах Зарганды, за пределами столицы. Сам же снял домик поблизости, но лишь для приличия, поскольку и дни, и ночи мы проводили вместе.

В эту зиму нам случалось по целым неделям не покидать ее просторной спальни, снабженной великолепной медной жаровней. Мы читали Хайяма, другие книги, часами курили кальян, пили огненное ширазское вино, а порой и шампанское, грызли кирманские орешки, лакомились исфаханской нугой.

Моя принцесса умела быть и светской львицей, и маленькой шалуньей одновременно. В нас жила ежесекундная нежность друг к другу.

С наступлением первого тепла Зарганда оживала. Иностранцы и зажиточные персы проводили в величественных резиденциях посреди роскошной природы долгие месяцы праздности и неги. Не секрет, что для большинства дипломатов только близость к этому раю делала сносной серую тегеранскую скуку. Зимой же Зарганда обычно пустела. Там оставались лишь садовники, сторожа да редкие местные жители. Нам с Ширин позарез требовалось подобное уединение.

С апреля, увы, все начиналось снова! Повсюду сновали ротозеи, гуляющие. Ширин приходилось то и дело устраивать чаепития для подруг, вопрошающе взирающих на нее. Мне приходилось спешно прятаться. Время зимней спячки безвозвратно миновало, мне пора было покинуть наше гнездышко.

Когда я объявил об этом Ширин, она погрустнела, но смиренно перенесла мысль о разлуке.

— А я думала, ты счастлив.

— На мою долю выпало редкое счастье, я хочу оставить его таким, как оно есть, нетронутым, чтобы потом опять к нему вернуться. Я гляжу на тебя с удивлением и любовью и все никак не могу наглядеться. Не хочу, чтобы заполонившая все толпа изменила мой взгляд на тебя. Я ухожу летом, чтобы вернуться зимой.

— Летом, зимой, ты уходишь, возвращаешься и думаешь, что распоряжаешься временами года, своей жизнью, моей. Разве Хайям ничему тебя не научил? «Как вдруг небо похищает у тебя самый миг, который необходим, чтобы успеть облизать губы».

Ее глаза погрузились в мои и читали меня как открытую книгу. Она все поняла и вздохнула.

— Куда ты отправишься?

Этого я еще не знал. Я дважды был в Персии и оба раза находился на осадном положении. Мне предстояло открыть для себя весь Восток, от Босфора до Красного моря; Турцию, объятую революционным движением, низложившую своего султана-халифа и обзаводившуюся депутатами, сенаторами, клубами и оппозиционной прессой; гордый Афганистан, который британцы в конце концов укротили, но какой ценой! Да и вся Персия еще оставалась непознанной. Я видел лишь Тебриз и Тегеран. А Исфахан, Шираз, Кашан, Кирман? А Нишапур с могилой Хайяма, серым камнем, веками усыпаемым лепестками?

Какую из всех открывавшихся передо мною дорог выбрать? Рукопись сделала выбор вместо меня. Я сел на поезд в Красноводске, побывал в Ашхабаде, древнем Мерве, посетил Бухару.

Но дольше всего я задержался В Самарканде.

XLIII

Мне было любопытно своими глазами взглянуть на город, где прошла юность Хайяма.

Что сталось с кварталом Асфизар и бельведером, в саду, где Омар встречался с Джахан? Сохранилось ли хоть что-то от предместья Матюрид, где, следуя древнекитайскому способу, в XI веке изготовляли бумагу из древесины шелковицы? Неделями бродил я по городу, ездил на муле, расспрашивал торговцев, прохожих, имамов в мечетях, но мне отвечали лишь пожатием плеч, улыбками или приглашением на чаепитие.

И вдруг повезло. Однажды утром я стоял на площади Регистан. Мимо шел караван, состоящий всего из шести или семи бактрианских густошерстных верблюдов с массивными копытами. Старый погонщик остановился неподалеку от меня, перед лавкой горшечника, прижав к груди новорожденного ягненка; ой предлагал ягненка в обмен на товар, горшечник торговался, не снимая рук с кувшина и гончарного круга и подбородком указывая на гору покрытых глазурью горшков. Я наблюдал за ними: шапки из черной шерсти с каймою, пламенеющие бороды, отработанные тысячелетиями жесты. Все было точь-в-точь как во времена Хайяма.

Легкий ветерок поднял с земли песчинки и стал кружить их в воздухе, раздул платья погонщика и гончара. Появилось ощущение, что всю площадь накрыло огромным газовым шарфом. Я огляделся. Вокруг высились три гигантских памятника с башнями, куполами, порталами, высокими стенами, выложенными искусной мозаикой, арабесками с вкраплением золота, аметиста, бирюзы и тщательно нанесенными письменами. Они еще не утратили своего величия, но башни уже покосились, купола прохудились, фасады облупились, пострадали от ветра и людского безразличия; редкий взгляд обращался на эти высокомерные колоссы, великолепные, но ненужные. Грандиозные подмостки для жалкой драмы.

Не сводя с них глаз, я стал пятиться и на кого-то наткнулся; а обернувшись, чтобы извиниться, очутился нос к носу с человеком в европейском платье и, судя по всему, прилетевшим с той же далекой планеты, что и я. Мы разговорились. Это был русский археолог, так же, как и я, явившийся сюда со множеством вопросов. Но в отличие от меня он уже получил ответы на некоторые из них.

— В Самарканде время идет от катаклизма к катаклизму, от одной tabula rasa[78] до другой. Когда монголы в XIII веке разрушили его, жилые кварталы превратились в руины с горами трупов. Пришлось покинуть город. Выжившие отстроились в другом месте, южнее. Так что весь старый город Самарканд времен сельджуков — мало-помалу был занесен песком и представляет собой обширное приподнятое плато. Под землей находятся сокровища и спят тайны, на поверхности — пастбища. Однажды нужно будет откопать все это, расчистить дома и улицы. И тогда Самарканд поведает нам свою историю. — Он замолчал. — А вы археолог?

— Нет. Этот город притягивает меня но иным причинам.

— Если не сочтете меня нескромным, по каким именно?

Я рассказал ему о Рукописи, стихах, хронике на полях, миниатюрах, изображающих любовников из Самарканда.

— Как бы мне хотелось взглянуть на эту книгу! А известно ли вам, что от тех времен ничего не осталось? Все было уничтожено. Словно проклятие какое-то над этим городом. Стены, дворцы, сады, канализация, храмы, книги, предметы искусства. Памятники, которыми мы любуемся сегодня, были возведены позднее Тамерланом и его потомками, им меньше пяти веков. От эпохи Хайяма остались лишь черепки и, как я только что от вас узнал, эта чудом дошедшая до наших времен рукопись. Какая редкая возможность выпала вам — держать ее в руках. Это и привилегия, и страшная ответственность.

— Поверьте, я сполна отдаю себе в этом отчет. Годы, с тех самых пор как я узнал о ее существовании, я живу лишь ради нее, она ведет меня от приключения к приключению, ее мир стал моим, а ее хранительница — моей возлюбленной.

— И для того, чтобы увидеть места, описываемые в ней, вы совершили это путешествие в Самарканд?

— Я надеялся, горожане укажут мне хотя бы место, где в древности располагались городские кварталы.

— Сожалею, что приходится вас разочаровывать, но о той эпохе вы услышите лишь легенды, рассказы о джиннах и дивах. Город прямо-таки смакует их.

— Неужели больше, чем другие города Азии?

— Боюсь, что да. Я вот думаю, а не воспламеняется ли воображение наших современников от одного только соседства с этой стариной? Не забывайте и о погребенном под песком городе. В течение веков столько детей провалилось в его расщелины, столько странных звуков доносилось оттуда, из чрева земли! Так родилась самая знаменитая легенда о Самарканде, сыгравшая немалую роль в рождении тайны, окутывающей название города.

Я с интересом слушал его.

— Говорят, один из правителей Самарканда пожелал реализовать мечту любого смертного: избежать смерти. Будучи убежден, что смерть сходит с небес, и желая сделать так, чтобы она никогда за ним не явилась, он выстроил для себя дворец под землей — огромный, из железа. Все подступы к нему были закрыты. Сказочно богатый, он приказал изготовить для себя искусственное солнце, которое вставало по утрам, заходило вечерами, согревая его и помогая считать дни. Увы! Бог смерти обманул бдительного монарха и проник во дворец, желая непременно выполнить свою задачу. Ему требовалось доказать всем живым, что никому не дано избегнуть смерти, каковы бы ни были его могущество и богатство, проворство или спесь. Так Самарканд стал символом неотвратимой встречи человека со своей судьбой.

Куда отправиться после Самарканда? Для меня этот город был конечной точкой в изучении Востока, местом, в котором сошлись все чудеса, овеянном бездонной ностальгией. Покидая его, я решил вернуться домой, в Аннаполис, и провести там несколько спокойных лет, отдохнуть от путешествий. После чего можно было вновь пуститься блуждать по свету. Но сперва я задумал нечто невероятное: вернуться в Персию, забрать Ширин и рукопись Хайяма, а затем вместе затеряться в тех краях, где до нас никому бы не было дела, в какой-нибудь метрополии — Париже, Вене или Нью-Йорке. Жить с Ширин на Западе в ритме Востока — это ли не рай?

На обратном пути я пребывал постоянно в одиночестве и думал только о том, как уговорить Ширин, предвидя ее реакцию. «Уехать, — скажет она устало, — неужто с тебя не довольно быть счастливым?» И все же я не терял надежду сломить ее сопротивление.

Когда кабриолет, нанятый на берегу Каспийского моря, высадил меня в Зарганде перед закрытой дверью моего домика, там уже стоял автомобиль марки «Джевел-40» со звездно-полосатым флажком на капоте. Из него вышел шофер и поинтересовался моим именем. «Уж не дожидается ли он меня здесь с самого моего отъезда?» — мелькнуло у меня. Он сказал, что караулит меня с утра.

— Хозяин просил дождаться вас.

— Но я мог вернуться через месяц, через год, а может, совсем не вернуться.

Мое изумление нисколько его не смутило.

— Но вы же здесь! — воскликнул он и протянул мне записку от Чарлза В. Рассела, полномочного посла США.

Дорогой г-н Лесаж!

Вы окажете мне большую честь, если навестите меня сегодня в четыре часа пополудни в миссии. Речь идет об одном важном и срочном деле. Мой шофер в вашем распоряжении.

XLIV

В миссии меня дожидались двое, было видно, что они исходят нетерпением: Рассел в сером костюме, муаровом галстуке-бабочке и с усами, как у Теодора Рузвельта, разве что более тщательно подстриженными, и Фазель в своей неизменной белой тунике, черной накидке и голубом тюрбане. Первым заговорил дипломат на правильном, хотя и не совсем уверенном французском.

— Наше сегодняшнее заседание — из разряда тех, которые меняют ход истории. В нашем лице встречаются, презрев расстояния и различия, две нации: Соединенные Штаты, молодая нация с уже довольно старой демократией, и Персия, древняя страна, существующая не одно тысячелетие, с совсем молодой демократией.

Налет тайны, торжественность были в этих словах. Бросив взгляд на Фазеля, чтобы удостовериться, что сказанное не противоречит его взглядам, он продолжал:

— Несколько дней назад я побывал в качестве приглашенного в демократическом клубе Тегерана и выразил аудитории глубокую симпатию, которую питаю к конституционной революции. Это чувство разделяют и президент Тафт[79], и г-н Кнокс, государственный секретарь. Последний, кстати, в курсе нашего заседания и ждет от меня сообщения о результатах встречи. — Тут он передал слово Фазелю.

— Помнишь ли ты тот день, когда убеждал меня не сопротивляться царским войскам? — начал он.

— Нелегкая это была задача!

— Я никогда на тебя за это не обижался, ты исполнял свой долг и в каком-то смысле был прав. Однако то, чего я опасался, подтвердилось, русские так и не ушли из Тебриза, тамошнее население ежедневно подвергается унижениям, казаки срывают с женщин чадру на улицах, «сыновей Адама» при малейшем подозрении упекают за решетку.

Но есть кое-что и посерьезнее. Посерьезнее, чем оккупация Тебриза, чем судьба моих товарищей. Наша демократия в опасности. Господин Рассел назвал ее «молодой», с таким же успехом он мог назвать ее «хрупкой», «находящейся под угрозой». Внешне все выглядит неплохо, народу стало полегче, торговля процветает, священники стали сговорчивее. И все же только чудо не даст рухнуть всему зданию. Почему? Да потому что казна пуста,как и прежде. Старый режим весьма любопытным способом взимал налоги — отдавал провинции на откуп хищникам, которые выкачивали из населения все до капли и приберегали собранное для себя, лишь малую часть расходуя на подкуп чиновников в столице. Отсюда все наши беды. Казна пуста, делаются займы у русских или англичан, а те в качестве покрытия долга получают концессии и различные бенефиции. Именно так царь и проник во все наши дела, а мы разбазарили национальное достояние. Новая власть оказалась все перед той же дилеммой: если не взимать налоги цивилизованным образом, как это делается в современных демократических государствах, придется терпеть опекунов. Первейшей нашей задачей является оздоровление финансов. Превращение Персии в современное государство, свобода Персии могут быть достигнуты только при этом условии.

— Если средство столь очевидно, отчего не применить его немедля?

— Ни один перс сегодня не в состоянии взяться за такую задачу. Грустно, но на десятимиллионную нацию так мало образованных людей! Нас, получивших образование, сравнимое с тем, что дается детям в прогрессивных странах, лишь горстка. Единственная область, в которой мы преуспели, — это дипломатия. В остальном, будь то армия, транспорт, финансы, просто-напросто ничего и никого. Если мы удержим власть еще двадцать, тридцать лет, появится поколение, способное заняться всем этим. А пока единственный выход для нас — обратиться к честным и компетентным иностранцам. Найти таких нелегко, я знаю. В прошлом у нас был не очень удачный опыт — и с Наусом, и с Ляховым, и с другими. Но я все же не теряю надежды. Я говорил об этом с коллегами в парламенте, правительстве, и мы думаем, что нам могли бы помочь Соединенные Штаты.

— Я весьма польщен, но отчего именно моя страна? — вырвалось у меня.

Чарлз Рассел с удивлением и недоумением вскинул на меня глаза. Но ответ Фазеля успокоил его.

— Мы перебрали все мировые державы. Русские и британцы будут рады довести нас до банкротства, чтобы еще сильнее прибрать к рукам. Французы слишком озабочены своими отношениями с царем, чтобы заниматься нашей судьбой. Да и вообще вся Европа охвачена сетью альянсов и контральянсов, в которой Персия может стать лишь банальной разменной монетой, пешкой в игре. И только Соединенные Штаты способны проявлять к нам интерес и не стремиться подчинить нас себе. Вот я и обратился к г-ну Расселу с просьбой указать нам американца, способного впрячься в столь нелегкое дело. Должен признаться, это он назвал твое имя, у меня совершенно вылетело из головы, что ты учился на финансиста.

— Спасибо за доверие, но я не тот, кто вам нужен. Несмотря на диплом, финансист из меня никудышный, у меня не было случая применить полученные знания на практике. Винить в том следует моего отца, выстроившего столько кораблей и обеспечившего мне безбедное существование. Я всегда занимался лишь главным, то бишь ничего не значащим: путешествовал, читал, любил, верил, сомневался, сражался. Иногда пописывал статьи. — Мои собеседники озадаченно переглянулись и заулыбались. — Когда найдете нужного вам человека, я смогу быть с ним рядом, советовать ему, оказывать мелкие услуги, но весь труд он должен взвалить на себя. Я полон благих намерений, но неуч и лентяй.

Не настаивая, Фазель предпочел ответить мне в том же духе:

— Истинная правда. Могу подтвердить. К тому же у тебя немало и иных недостатков, более крупных. Ты мой друг, все это знают, и мои политические противники костьми лягут, чтобы помешать тебе.

Рассел молча слушал, на его лице застыла какая-то скованная улыбка, словно он забыл убрать ее. Наши шутки были ему, конечно, не по вкусу, но он терпел.

— Я сожалею о том, что Бенжамен отказался, — заговорил Фазель, повернувшись к нему. — Но это ничего не меняет в нашем с вами соглашении. Может, будет и вправду лучше доверить ответственность такого рода человеку, никак не замешанному в персидских делах.

— У вас есть еще кто-нибудь на примете?

— Имени я вам не назову. Скажу только, что это должен быть человек строгих правил, честный и независимый. Такие у вас есть, я знаю, я даже представляю его себе, почти вижу: молодой человек с хорошими манерами, прямодушный, с открытым взглядом, изъясняющийся без обиняков. Словом, похожий на Баскервиля.

* * *

Персидское правительство своей миссии в Вашингтоне.

25 декабря 1910 года. Воскресенье. Рождество.

«Немедленно потребуйте от государственного секретаря, чтобы он ввел вас в высшие финансовые круги Америки с целью подыскания независимого американского эксперта на пост главного казначея на основе трехлетнего контракта, подлежащего ратификации парламента. На него будет возложена реорганизация государственных денежных запасов, выработка концепции доходов и расходования средств. В помощь ему будут приданы бухгалтер и инспектор для осуществления контроля над прохождением средств в провинциях.

Министр-посланник США в Тегеране довел до нашего сведения, что госсекретарь согласен. Свяжитесь с ним лично, избегая посредников. Передайте ему это послание и действуйте в соответствии с его указаниями».

2 февраля будущего года Меджлис одобрил назначение американских экспертов на посты в персидском министерстве — при подавляющем большинстве голосов и под гром аплодисментов.

Несколько дней спустя министр финансов, представивший проект депутатам, был убит прямо на улице двумя грузинами. В тот же день переводчик русской миссии явился в персидское министерство иностранных дел и потребовал немедленной выдачи убийц, подданных царя. В Тегеране всякому стало понятно, что это убийство — ответ Санкт-Петербурга на голосование в Меджлисе, но власти предпочли уступить, чтобы не ухудшать отношения с могущественным соседом. Убийц доставили в русскую миссию, а оттуда на границу: стоило им перейти ее, они вновь обрели свободу.

Базар отреагировал на этот факт прекращением торговли, «сыновья Адама» призвали к бойкоту русских товаров; были даже зарегистрированы акты возмездия в отношении выходцев с Кавказа — Горджи, которых было немало в стране. Однако правительство проповедовало терпение: вот-вот начнутся настоящие реформы, прибудут эксперты, казна пополнится, мы заплатим долги, отделаемся от опеки, откроем школы и больницы, создадим современную армию и принудим царских приспешников покинуть Тебриз.

Персия жила ожиданием чуда. Чудеса и впрямь были не за горами.

XLV

О первом чуде мне возвестил торжествующим шепотом Фазель:

— Взгляни! Я же тебе говорил, он будет похож на Баскервиля!

Речь шла о Моргане Шустере, новом генеральном казначее Персии. Мы встречали его на Казвинской дороге. Допотопную коляску тащили хилые лошадки. Когда он вышел из нее, я тоже отметил его сходство с Говардом: те же глаза, нос, лицо без усов и бороды, может, только чуть покруглее, те же светлые волосы с пробором, такое же рукопожатие, вежливое, но сердечное. Вероятно, ему не очень понравилась наша манера разглядывать его, но он этого не показал, видимо, будучи готовым к пристальному вниманию к своей особе, учитывая всю необычность обстоятельств. Повышенное внимание окружающих стало его уделом на долгое время. Порой оно отличалось недоброжелательностью. Каждый его поступок, каждое упущение обсуждались, доносились, подвергались хуле или одобрению.

Неделю спустя после его приезда разразился первый кризис. Среди сотен важных персон, ежедневно являвшихся пожелать ему и его коллегам удачи, нашлись такие, которые поинтересовались у Шустера, когда он собирается нанести визит английской и русской миссиям. Ответ был уклончивым. От него не отставали, по городу пошел слух, на базаре началось оживленное обсуждение: должен ли американец наносить визит вежливости иностранным миссиям? А те давали понять, что их посрамили; атмосфера накалялась день ото дня. Учитывая роль, которую Фазель сыграл в приезде Шустера в Персию, он оказался в тяжелой ситуации, поскольку из всего этого могли произойти большие неприятности. Он обратился ко мне за помощью.

Я отправился к своему земляку во дворец Атабак — белокаменное здание с тридцатью просторными комнатами, меблированными частично на восточный манер, частично на европейский, утопающий в коврах и произведениях искусства, с озером перед ним, отражающим его изящные колонны. Дворец был окружен огромным парком с ручьями, искусственными озерами — настоящий персидский рай, в котором городской шум перекрывался пением цикад. Это была одна из самых прекрасных резиденций Тегерана. Она принадлежала прежнему премьер-министру, затем была приобретена богатым купцом-зороастрийцем, ярым сторонником конституции, любезно предоставившим ее в распоряжение американцев.

Шустер встретил меня на крыльце. Оправившийся после утомительного путешествия, он показался мне очень молодым и не выглядел на свои тридцать четыре. А я-то думал, Вашингтон пошлет убеленного сединами старца!

— Я пришел поговорить с вами об этом деле с миссиями.

— И вы тоже! — Он Лукаво улыбнулся.

— Не знаю, отдаете ли вы себе отчет, какие размеры приняло это протокольное дело. Не забывайте, мы с вами в стране, изощренной в интригах!

— Никто больше меня не наслаждается интригами. — Он снова засмеялся, но вдруг остановился, и лицо его приняло серьезное выражение, приличествующее его должности. — Господин Лесаж, речь идет не только о протоколе, но еще и о принципах. Прежде чем согласиться на это назначение, я довольно подробно ознакомился с судьбами десятков иностранных экспертов, работавших здесь до меня. Некоторым из них не откажешь ни в компетентности, ни в доброй воле. Но все они потерпели фиаско. И знаете почему? Потому что попали в ловушку, в которую теперь заманивают и меня. Я был назначен генеральным казначеем Персии персидским парламентом, и потому в порядке вещей, что я ставлю в известность о своем приезде шаха, регента, правительство. Я американец, следовательно, могу нанести визит очаровательному господину Расселу. Но почему от меня требуют визитов вежливости русским, англичанам, бельгийцам и австрийцам?

Я вам скажу почему; потому что хотят показать всем — персидскому народу, так много ждущему от американцев, парламенту, который, несмотря на давление, дал согласие на мое назначение, — что Морган Шустер — такой же иностранец, как и все остальные farangui. Стоит мне вступить на эту дорожку — обходить с визитами миссии, как приглашения повалят валом, дипломаты — люди вежливые, гостеприимные и воспитанные, они говорят на тех языках, которые я знаю, играют в те же игры, что и я. Я неплохо заживу, уверяю вас, господин Лесаж, тратя свое время на бридж, чаепития, теннис, конный спорт и балы-маскарады, а через три года, когда вернусь домой, буду богат, весел и в добром здравии. Но приехал-то я вовсе не за тем, господин Лесаж!

Он чуть ли не перешел на крик. Чья-то невидимая рука, возможно, его жены, прикрыла дверь гостиной. Он, казалось, не обратил на это внимания и продолжал:

— Я явился сюда с вполне определенной миссией: модернизировать финансы этой страны. К нам обратились потому, что доверяют американским институтам и нашему умению вести дела. Я не намерен разочаровывать тех, кто меня нанял. И обманывать тоже. Я принадлежу к христианской нации, господин Лесаж, и для меня это что-то да значит. Какое мнение сложилось на сегодня у персов о христианских нациях? Наихристианнейшая Англия захватывает их нефть, наихристианнейшая Россия навязывает свою волю согласно циничному праву сильнейшего. Кого из христиан им довелось до сих пор лицезреть? Пройдох, спесивцев, безбожников, казаков. Какое у них складывается о нас представление? В каком мире мы собираемся жить вместе? Разве единственный выбор, который мы способны им предложить, это быть нашими рабами или нашими недругами? Разве не могут они быть нам партнерами, ровней? К счастью, кое-кто из них продолжает верить в нас, в наши ценности, но сколько еще времени смогут они затыкать рты тысячам, для которых европеец — все равно что бес?

На что будет похожа Персия завтра? Это будет зависеть от нашего поведения, от поданного нами примера. Баскервиль заставил персов позабыть о стольких хищниках. Я чрезвычайно чту его, но, уверяю вас, не намерен сложить здесь свою голову, я желаю просто быть порядочным человеком. Я буду служить Персии, как служил бы американской компании, не стану обкрадывать ее, но постараюсь оздоровить и способствовать процветанию, буду уважать ее административный совет, но не кланяться и не целовать ручки.

У меня из глаз глупейшим образом потекли слезы. Шустер смолк и ошарашенно и недоверчиво вгляделся в меня.

— Если я ненароком обидел вас, словами или тоном, простите великодушно.

Я встал и протянул ему руку.

— Вы никоим образом не обидели меня, господин Шустер, но всего лишь перевернули мне всю душу. Я передам ваши слова своим персидским друзьям, думаю, их реакция будет такой же.

От него я помчался в Бахаристан, зная, что застану там Фазеля. Заметив его издали, я закричал:

— Фазель, еще одно чудо!

13 июня парламент с беспрецедентным единодушием постановил: наделить Моргана Шустера всеми полномочиями в отношении финансов. С тех пор его стали регулярно приглашать на заседания Совета Министров.

* * *

А между тем происки в отношении Шустера на этом не кончились: некоторое время спустя непонятно откуда взялся еще один слушок, позабавивший Тегеран. Будто бы Американец принадлежал к одной персидской секте. Это может показаться абсурдным, но распространявшие этот слух позаботились о том, чтобы он выглядел правдоподобным. Со дня на день все американцы стали, на взгляд толпы, подозрительными. И вновь поговорить с генеральным казначеем выпало мне. Наши отношения были очень теплыми. Он звал меня Бен, я его Морган. Я объяснил ему, в чем суть дела:

— Говорят, среди твоих слуг есть бабиды и известные бахаисты[80], и Фазель это подтвердил. Говорят также, что бахаисты недавно основали очень активное общество в Штатах, являющееся ответвлением от иранского. Из этого делается вывод, что все американцы, приехавшие сюда с тобой, — бахаисты, которые, прикрываясь финансами, на самом деле намереваются увеличить число своих адептов.

Выждав минуту, Морган сказал:

— Я отвечу только на один действительно важный вопрос: нет, я приехал сюда не затем, чтобы проповедовать либо обращать, а чтобы провести реформы, в которых нуждается эта страна. Добавлю, что, разумеется, не принадлежу к бахаистам, что узнал о существовании всех этих сект из книги профессора Брауна перед самым моим отъездом сюда и совершенно не способен отличить бабида от бахаиста. Что до моих слуг, которых в этом огромном доме не меньше полутора десятка, всем известно, что они были здесь до меня. Я доволен тем, как они справляются со своими обязанностями, и это единственное, что имеет значение. Я не привык судить о своих помощниках по их религиозной принадлежности или цвету галстука!

— Я так тебя понимаю, это отвечает и моим убеждениям. Но мы в Персии, здесь иные понятия. Я только что от нового министра финансов. Он считает, что заставить молчать клеветников можно, только уволив слуг. Или хотя бы некоторых.

— Этим делом занимается министр финансов?

— В большей степени, чем ты думаешь. Он опасается, как бы из-за этого не пошли насмарку все ваши начинания. Он просил меня сегодня же доложить ему о нашем разговоре.

— Что ж, не смею тебя задерживать. Передай ему, что ни один из моих слуг не будет уволен и что я не желаю больше об этом говорить!

Он встал.

— Морган, я не уверен, что такого ответа будет достаточно! — стал настаивать я.

— Вот как! Тогда прибавь следующее: «Господин министр финансов, если вам больше нечем заняться, кроме как ломать себе голову относительно религиозных убеждений моего садовника, я в состоянии занять вас более серьезными проблемами».

Я передал министру только суть разговора, но, кажется, Морган все же высказал ему все при первой же встрече. И ничего страшного не произошло. На самом деле все были рады тому, что наконец какие-то вещи были проговорены вслух.

— С тех пор как Шустер в Тегеране, — сказала мне однажды Ширин, — воздух стал чище, здоровее. Когда перед тобой хаотическое, беспорядочное нагромождение проблем, кажется, потребуются века, чтобы все встало на свои места. И вдруг появляется кто-то, и дерево, казавшееся уже безнадежным, словно по волшебству оживает, на нем появляются листья, плоды, оно дает тень. Этот чужестранец снова вселил в меня веру в персов. Он не разговаривает с ними, как с туземцами, не обращает внимания на всякие мелочи, он говорит с ними, как с мужчинами, и они становятся ими. Знаешь, в моей семье старые женщины молятся за него.

XLVI

Я нисколько не погрешу против правды, если заявлю, что в 1911 году вся страна жила по часам Американца и что из всех ответственных лиц в стране он был самым популярным и влиятельным. Газеты поддерживали его начинания с тем большим воодушевлением, что порой он давал себе труд созвать главных редакторов и объяснить им суть реформ, а то и выслушать их советы по некоторым щекотливым вопросам.

Самым же важным было то, что его трудная миссия осуществлялась успешно. Еще даже до оздоровления фискальной системы он смог привести бюджет в равновесие одним лишь тем, что поставил препоны на пути воровства и растрат. До него многие владетельные и знатные лица, высокопоставленные министры посылали в казначейство свои запросы в виде цифры, нацарапанной на замусоленном клочке бумаги, а чиновники были вынуждены удовлетворять их под страхом потери должности или жизни. С Морганом все круто изменилось.

Вот один из многочисленных примеров. 17 июня на Совете Министров Шустеру был сделан запрос на сумму сорок две тысячи туманов, чтобы заплатить жалованье войскам.

— Если этого не сделать, бунта не миновать и вся ответственность падет на генерального казначея! — патетически воскликнул Амир-и-Азим, «Эмир эмиров», военный министр.

— Но господин министр уже получил эту сумму десять дней назад. На что пошли те деньги?

Я погасил часть задолженности, солдатские семьи голодают, офицеры в долгах, ситуация недопустимая!

— Господин министр уверен, что от этой суммы ничего не осталось?

— Ни тумана!

Шустер вынул из кармана карточку из бристольской бумаги, исписанную мелким почерком, демонстративно сверился с записями и заявил:

— Сумма, выданная казной десять дней назад, была целиком положена на личный счет министра, не был израсходован ни один туман. Имя банкира и номер счета у меня записаны.

«Эмир эмиров», тучный гигант, встал, сверкая глазами, положил руку на грудь и разъяренно оглядел собрание:

— Здесь что, подвергают сомнению мою честь? — Но поскольку никто не стал его в этом разубеждать, он прибавил: — Клянусь, если такая сумма и впрямь находится на моем счете, я — последний, кто об этом узнал.

Ответом ему были недоверчивые мины окружающих. Решено было призвать банкира. Шустер попросил членов кабинета не расходиться. Как только доложили, что банкир прибыл, военный министр поспешил ему навстречу, о чем-то с ним пошептался и вернулся к коллегам с невинной улыбкой:

— Проклятый банкир не уразумел моих указаний и еще не заплатил войскам. Это недоразумение!

На этом была поставлена точка, но с тех пор государственные чиновники больше не смели беззастенчиво грабить казну, как это происходило на протяжении многих веков. Были, конечно, и недовольные, но им приходилось помалкивать, поскольку большинство, и даже те же самые работники государственного аппарата кое-что получили взамен: впервые в истории страны чиновникам, солдатам и дипломатам вовремя выплачивалось вознаграждение за их труд.

Даже в иностранных финансовых кругах заговорили о чуде Шустера. К примеру, братья Селигман, лондонские банкиры, решили выдать Персии заем в четыре миллиона фунтов стерлингов без всяких там кабальных условий вроде отчислений из таможенных сборов, ипотеки и тому подобное. Это были уже новые отношения между двумя уважающими друг друга партнерами. Для тех же, кто спал и видел, как подчинить себе всю Персию с потрохами, прозвучал звонок. Британское правительство заблокировало заем.

Царь прибег к более грубым методам. В июле стало известно, что прежний шах вернулся с двумя своими братьями во главе армии наемников, чтобы отвоевать престол. В ответ на запрос Меджлиса: разве шах не был задержан в Одессе, не помещен в резиденцию, находящуюся под усиленным наблюдением, и разве русское правительство не пообещало персидскому не выпускать его, — русские власти ответили, что он бежал из-под стражи, путешествует с фальшивым паспортом, а оружие упаковано в ящик с надписью «Минеральная вода», словом, что они не несут никакой ответственности за предпринятые им шаги. Выходило, что он покинул Одессу, пересек со своими солдатами несколько сотен миль, отделяющих Украину от Персии, погрузился с оружием на русский пароход, пересек Каспий, а царское правительство и охранка так-таки ничего не знали?

Однако было не до разговоров, приходилось спасать едва народившуюся демократию. Парламент затребовал у Шустера кредиты, и на этот раз Американец не возражал. Напротив, сделал так, чтобы армия буквально за несколько дней была приведена в боевую готовность, вооружена по последнему слову и ни в чем не ощущала недостатка. Он даже сам назвал имя нового командующего — Эфраима Хана, блестящего офицера, армянина, которому удалось в три месяца прогнать бывшего шаха с персидской территории.

В целом мире отказывались этому верить: неужто Персия и впрямь превратилась в современное государство? Обычно подобные конфликты носили затяжной характер. Для большинства обозревателей, как в Тегеране, так и за его пределами, ответ был в одном слове: Шустер. Его роль в государстве намного превосходила должность казначея. Это он подсказал парламенту объявить бывшего шаха вне закона и на всех стенах страны повесить объявления «Wanted»[81] в лучших традициях Far West[82], обещая немалое вознаграждение за поимку мятежника и его братьев, что окончательно лишило экс-шаха авторитета в глазах населения.

Царя брала досада. Ему стало ясно, что его претензиям на Персию не сбыться, пока там всем заправляет Шустер. Он задался целью заставить того покинуть страну. Нужен был какой-то повод. Дело было поручено Похитанову, бывшему консулу России в Тебризе, ныне генеральному консулу в Тегеране.

«Поручение» — слишком целомудренное слово, в данном случае скорее приходится говорить о тщательно спланированном, хотя и отличающемся особой тонкостью заговоре. Меджлис постановил конфисковать имущество двух братьев экс-шаха, выступивших против нового государства. Обязанный по должности исполнять решения законодательного органа, Шустер намеревался осуществить это, не отходя от буквы закона. Главное имение, подлежащее конфискации, располагалось неподалеку от дворца Атабак и принадлежало принцу крови по прозвищу Свет султаната. Американец выслал туда отряд жандармов и гражданских чиновников с мандатом. Однако их встретили казаки и русские офицеры из консульства и не позволили войти в имение.

Когда ему донесли о случившемся, Шустер отправил одного из своих заместителей в русскую миссию. Его принял Похитанов и в агрессивной манере дал ему следующее объяснение: мать Света султаната обратилась к царю и царице с просьбой о защите, которую ей и предоставили.

Американец не верил своим ушам: что иностранцы пользуются в Персии безнаказанностью, а убийцы персидского министра не подлежат суду, поскольку являются подданными царя, — это не лезло ни в какие рамки, однако так уж повелось, но что персы ставят свои имения под защиту иностранного монарха, дабы обойти законы собственного государства, — это было что-то неслыханное. Шустер не желал с этим мириться. Он отдал жандармам приказ захватить имение, без применения силы, но самым решительным образом. Похитанов позволил им это сделать. Инцидент был создан.

Последствия не замедлили сказаться. В Санкт-Петербурге было опубликовано коммюнике, в котором заявлялось, что по отношению к России допущен акт агрессии, царю и царице нанесено оскорбление, и содержалось требование официальных извинений от Тегерана. В полной растерянности премьер-министр испросил совета у англичан. Форин-офис ответил, что с царем шутки плохи, что к Баку уже подтянуты войска и что лучше принять ультиматум.

24 ноября 1911 года министр иностранных дел Персии чуть живой предстал перед министром-посланником России с такими словами:

«Ваше превосходительство, мое правительство поручило мне представить вам извинения от его имени за оскорбление, нанесенное офицерам вашего консульства».

Пожимая протянутую ему руку, царский посланник ответил:

«Ваши извинения приняты в ответ на наш первый ультиматум, однако я должен проинформировать вас о втором, готовящемся в Санкт-Петербурге. Я дам вам знать».

Пять дней спустя, 29 ноября в полдень, дипломат передал министру иностранных дел текст нового ультиматума, добавив на словах, что уже получено одобрение Лондона и что сатисфакция должна быть дана в течение сорока восьми часов.

Ультиматум был следующего содержания: первое — выслать Моргана Шустера; второе — никогда впредь не пользоваться услугами иностранного эксперта, не получив на то согласия русской и британской миссий.

XLVII

Семьдесят шесть депутатов парламента — кто в тюрбане, кто в феске, а кто и в европейском платье — собрались и ждут заседания. В 11 часов на трибуну, как на эшафот, восходит премьер-министр и задыхающимся голосом читает ультиматум, затем информирует собравшихся о позиции Лондона и, наконец, заявляет о решении правительства: не оказывать сопротивления, принять ультиматум, отослать Американца, словом, вернуться под опеку двух держав, чтобы не быть раздавленными ими во избежание худшего развития событий. Ему нужен мандат, и потому он выносит вопрос на обсуждение депутатов, напоминая, что срок ультиматума истекает в полдень, время пошло и дебаты не должны затянуться. При этом он то и дело поворачивается в сторону гостевой трибуны, где восседает г-н Похитанов, которому не посмели отказать присутствовать на заседании.

Вслед за выступлением премьер-министра наступила гнетущая тишина, в которой, казалось, невозможно дышать. Затем поднялся почтенный сеид, потомок Пророка, всегда горячо поддерживавший Шустера. Речь его была краткой:

— Возможно, нашу свободу и независимость отнимают у нас силой по воле Бога. Но по собственной воле мы их не отдадим.

И снова тишина. Затем еще одно выступление в том же духе и такое же краткое. Г-н Похитанов не спускает глаз с часов. Премьер-министр, видя это, также вынимает из кармашка часы и справляется с ними. Полдень без двадцати. Он начинает нервничать, стучит тростью по полу, просит преступить к голосованию. Четыре депутата под различными предлогами покидают зал, семьдесят два оставшихся все как одни говорят «нет». «Нет» ультиматуму царя. «Нет» отставке Шустера. «Нет» правительству. В таких обстоятельствах премьер-министр может считать в отставке себя, он покидает зал заседаний со всем своим кабинетом. Встает и Похитанов, текст депеши для царя уже подготовлен.

Уходя, он хлопает дверью, и эхо еще долго разносит звук по зданию. Депутаты остаются одни. Они победили, но праздновать победу не хочется. Власть в их руках: судьба страны, ее юной конституции зависит от них. Что они могут предпринять? Время от времени кто-нибудь предлагает то или иное решение, которое тут же отметается.

— Не обратиться ли к США с просьбой ввести войска?

— С какой стати они станут это делать, ведь они с Россией друзья? Рузвельт примирил царя с микадо.

— Но возможно, они захотят помочь Шустеру?

— Шустер весьма популярен в Персии, у себя на родине он неизвестен. Американским властям вряд ли придется по нраву, что он поссорился с Санкт-Петербургом и Лондоном.

— Мы могли бы предложить им строительство железнодорожной ветки. Может, они клюнут на это и помогут нам?

— Может. Но не раньше, чем через полгода, а царь будет здесь через две недели.

А турки? Немцы? Или даже японцы? Разве они не разгромили русских в Маньчжурии? Когда юный депутат из Кирмана в шутку предлагает предоставить Персидский трон микадо, Фазель не выдерживает:

— Нужно зарубить себе на носу, что мы не можем призвать себе на помощь даже исфаханцев! Если ввязываться в военные действия, то здесь, в Тегеране, и рассчитывать только на тегеранцев и имеющееся в наличии оружие. Как в Тебризе три года назад. Но теперь против нас вышлют не тысячу казаков, а пятьдесят тысяч. У нас не будет ни малейшего шанса победить.

Если бы это сказал кто-то другой, то такие, полные безысходности речи вызвали бы поток обвинений. Но поскольку они исходили из уст героя Тебриза, самого выдающегося из «сыновей Адама», их восприняли как горькую и жестокую правду. После этого уже трудно было говорить о сопротивлении. И все же Фазель взялся за это.

— Если мы станем драться, то во имя будущего. Разве не живет Персия воспоминанием об имаме Хусейне? А ведь он всего лишь повел битву, заранее обреченную на поражение, и был побежден, растоптан, растерзан. Однако мы почитаем его как мученика. Персия, чтобы обрести веру, нуждается в крови. Нас семьдесят два человека, как и сторонников Хусейна. Если мы погибнем, здание парламента станет местом паломничества и демократия на века укоренится в почве Востока.

Все собрание выразило желание сражаться и пасть, но случилось иначе. Они не дали слабину и не предали дело. Напротив, пытались организовать оборону города, призвали под свои знамена волонтеров, как в Тебризе. Но все это не пригодилось. Захватив север страны, царские войска продвигались к столице. Только снег еще слегка тормозил их.

24 декабря премьер-министр решил вернуть власть с помощью казаков, бахтиарских князей и части армии и жандармерии и сделался хозяином столицы, объявив о роспуске парламента. Некоторые депутаты были задержаны, самые неуемные сосланы. Во главе списка стоял Фазель.

Первым актом нового правительства было принятие требований царя. Вежливое письмо уведомило Моргана Шустера, что в его услугах более не нуждаются.

Он пробыл в Персии восемь месяцев — головокружительных, небывалых, чуть было не изменивших облик Востока.

11 января 1912 года Шустера с почестями проводили. Юный шах предоставил в его распоряжение свой собственный автомобиль с шофером, г-ном Варле, французам. Тот отвез его с семьей в порт Энзели.

Очень многие хотели с ним попрощаться, и потому проводы затянулись: начавшись на крыльце его резиденции, они закончилось лишь на границе. Никаких громких заявлений, только слезы на всем протяжении его пути. Случился и неприятный инцидент: один казак поднял с земли камень и сделал вид, что собирается швырнуть его в автомобиль.

Когда автомобиль скрылся за Казвинскими воротами, я еще некоторое время продолжал идти с Чарлзом Расселом, но затем наши пути разошлись, и я пешком отправился к Ширин.

— У тебя такой потрясенный вид, — проговорила она, завидев меня.

— Я только что распрощался с Шустером.

— Ах! Так он наконец уехал!

Я не был уверен, что правильно уловил тон, каким были произнесены эти слова. Она пояснила:

— Я вот думаю, а не было бы лучше, чтобы ноги его никогда не было в нашей стране?

Я с ужасом взирал на нее.

— И это говоришь ты?

— Да, я, Ширин, говорю это. Я аплодировала его приезду, одобряла все его начинания, видела в нем чуть ли не искупителя… а теперь вот сожалею, что он не остался в своей далекой Америке.

— Но чем же он провинился?

— В том-то и дело, что ничем, и это доказывает, что он не понял Персии.

— Я что-то никак не возьму в толк.

— Министр, оказавшийся умнее своего правителя, женщина, оказавшаяся умнее своего мужа, солдат, оказавшийся умнее своего офицера, не заслуживают ли они двойного наказания? Для слабых быть умнее — вина. По отношению к России и Англии Персия слаба и должна вести себя соответствующим образом.

— До скончания веков? А не лучше ли однажды проснуться, построить современное государство, дать образование народу, войти в сообщество процветающих и уважаемых наций? Это-то и попытался осуществить Шустер.

— И за это я им восхищаюсь. Но не могу не думать, что, если б он преуспел в меньшей степени, мы не оказались бы сегодня в столь плачевном состоянии. Конец демократии, конец независимости.

— Принимая во внимание аппетиты царя, это должно было случиться рано или поздно.

— Всегда лучше, чтобы несчастье случилось позже. Знаешь историю осла Насреддина?

Она имела в виду полулегендарного персонажа всех историй и притчей Персии, от Заречья до Малой Азии.

— Один наполовину сумасшедший царь, — начала Ширин, — приговорил Насреддина к смерти за кражу осла. Когда его вели на казнь, Насреддин вскричал: «Этот осел на самом деле мой брат, его заколдовал волшебник, но если мне отдадут его на год, я снова научу его говорить!» Заинтригованный монарх заставил обвиняемого повторить свои слова, а затем постановил: «Так и быть! Но если через год, день в день, осел не заговорит, ты будешь казнен». Позже жена Насреддина спросила у него: «Как ты мог такое обещать? Тебе же известно, что осел не заговорит». «Конечно, известно, — отвечал Насреддин, но через год царь может умереть, осел может умереть, я сам могу умереть». Если бы мы выиграли время, — продолжала Ширин, — Россия, может быть, ввязалась бы в балканскую войну или в войну с Китаем. Да и царь не вечен, а кроме того, под ним в любую минуту может зашататься трон, как шесть лет назад, под действием бунтов и мятежей. Нам бы подождать, потерпеть, потянуть время, хитрить, лгать, ловчить, обещать. Такова всегдашняя мудрость Востока. Шустер захотел заставить нас двигаться вперед в ритме Запада и привел нас к катастрофе.

Казалось, ей нелегко держать такие речи, я не стал вступать с ней в пререкания.

— Персия напоминает мне парусник-неудачник. Моряки без конца жалуются на то, что мало ветра. И вдруг, словно в наказание, небо посылает им шквал.

Мы долго удрученно молчали. Затем я нежно обнял ее.

— Ширин!

Видимо, я как-то особенно произнес ее имя, только она вздрогнула, отстранилась от меня и с подозрением уставилась на меня.

— Уезжаешь?

— Да. Но иначе, чем ты думаешь.

— Как это «иначе»?

— Я уезжаю с тобой.

XLVIII

Шербур, 10 апреля 1912 года.

Передо мной, насколько хватает глаз, Ла-Манш — спокойный, с серебряными барашками на поверхности воды. Рядом со мной — Ширин. В нашем багаже Рукопись. Вокруг нас — самая настоящая восточная толпа.

Столько разговоров было о знаменитостях, севших на «Титаник», что почти забылись те, ради кого был выстроен этот колосс: мигранты, миллионы мужчин, женщин и детей, которых не принимал ни один берег и которые мечтали об Америке. Пароход должен был послужить цели доставки этих людей в страну обетованную. Он подбирал всех: англичан и скандинавов — в Саутгемптоне, ирландцев — в Квинстоуне, а греков, сирийцев, армян из Анатолии, евреев из Салоник или Бессарабии, хорватов, сербов, персов — в Шербуре. На морском вокзале я наблюдал за выходцами с Востока: держась рядом со своим жалким скарбом, они с нетерпением ждали отплытия, стойко вынося все тяготы путешествия — заполнение формуляра, проблемы с багажом и т.д. У каждого в глубине взгляда притаилось либо любопытство, либо горечь, и все как некую привилегию воспринимали то, что им предстояло принять участие в первом рейсе самого могучего, современного и надежного из кораблей, когда-либо построенных человечеством.

Да и мои чувства мало чем отличались от их. Мы поженились в Париже три недели назад, и я повременил с отъездом в Америку с одной-единственной целью: подарить своей любимой свадебное путешествие, достойное той восточной пышности, к которой она привыкла. Это не было пустым капризом. Ширин долгое время весьма сдержанно относилась к идее поселиться в США, и если бы не разочарование, связанное с неудавшимся пробуждением ее родины, никогда не согласилась бы следовать за мной. Я был преисполнен решимости воссоздать для нее привычную среду и даже сделать ее более феерической.

«Титаник» как нельзя лучше подходил для этой цели. Казалось, он был задуман людьми, стремящимися создать в этом дворце на плаву возможность самого роскошного времяпрепровождения, существующего на земле, к примеру, восточные радости: щадящая турецкая баня, не хуже константинопольских или каирских, зимние сады с пальмовыми деревьями и даже электрический верблюд в гимнастическом зале среди перекладин и коней, предназначенный для имитации ощущений путешествия по пустыне.

Но исследуя «Титаник», мы не старались отыскать на нем только нечто экзотическое, порой предаваясь и чисто европейским удовольствиям, как-то: дегустации устриц или соте из цыпленка под лионским соусом — фирменного блюда шеф-повара Проктора — под вино Ко д’Этурнель 1887 года и музыку из «сказок Гофмана», «Гейши» или «Великого Могола» Людера, исполняемую музыкантами в темно-синих смокингах.

Это были незабываемые моменты и для Ширин, и для меня, для нас обоих, ведь на протяжении многих лет мы встречались тайно. Какими бы просторными и многообещающими ни были покои моей принцессы в Тебризе, Зарганде или Тегеране, я всегда чувствовал, что наша любовь приговорена быть взаперти с единственными свидетелями — зеркалами и отводящими глаза служанками. Теперь мы вкушали банального удовольствия быть на виду и вместе, быть парой, на которую устремлены взгляды, и допоздна не уходили в каюту, одну из самых просторных на пароходе.

Нашим самым большим наслаждением стала вечерняя прогулка. После ужина мы тотчас просили офицера, всегда одного и того же, отвести нас к сейфу, где хранилась Рукопись, чтобы долго-долго нести ее к себе через все палубы и коридоры. Сидя в ротанговых креслах в «Кафе паризьен», мы наугад открывали «Рубайят», прочитывали несколько четверостиший, а затем поднимались в лифте до прогулочного мостика, где, не очень-то заботясь, видит ли нас кто-нибудь, жадно целовались. Поздней ночью мы возвращались с Рукописью в каюту, где она проводила с нами ночь, а утром возвращали ее обратно в сейф. Этот ритуал приводил Ширин в восторг. Я даже поставил себе за правило не допускать ни малейших отклонений в его исполнении.

На четвертый вечер нашего плавания я наугад открыл книгу и прочел:

Вот вопрос из вопросов: что есть Человек?

Образ Божий. Но логикой Бог пренебрег

Он его извлекает на миг из пучины —

И обратно в пучину швыряет навек.

Мне показалось забавным, что речь идет о пучине, я хотел еще раз прочесть рубаи, помедленнее, но Ширин остановила меня:

— Умоляю тебя!

Она как будто задыхалась, я с беспокойством посмотрел на нее.

— Я знаю его наизусть, — каким-то безжизненным голосом произнесла она, — но такое ощущение, что слышу впервые, Словно… — Она не стала пояснять свою мысль, набрала воздуху в грудь и, слегка успокоившись, продолжала: — Скорей бы уж мы были на месте.

Я пожал плечами.

— Если и есть на свете корабль, на котором можно путешествовать без страха, так это «Титаник». Как сказал капитан Смит, Бог и тот не смог бы его потопить!

Я хотел успокоить ее, но добился обратного: она вцепилась в мою руку и зашептала:

— Никогда больше так не говори! Никогда, слышишь!

— Да что с тобой? Ты же знаешь, это всего лишь шутка!

— У нас даже атеист не осмелится выговорить такое.

Ее била дрожь. Я не понимал, что на нее нашло, и предложил вернуться в каюту. По дороге мне пришлось поддерживать ее, силы покинули ее.

На следующий день, казалось, она избавилась от страхов. Чтобы развлечь ее, я стал показывать ей имеющиеся на пароходе чудеса и даже влез на покачивающегося электрического верблюда, рискуя быть высмеянным Генри Слипером Харпером, издателем одноименного еженедельника, который провел с нами некоторое время и угостил нас чаем. Попутно он поведал нам о своих путешествиях на Восток, а после церемонно представил своему пекинесу, которого он счел возможным окрестить Сун-ят-Сеном[83], в честь освободителя Китая. Но ничто не помогало разгладить складки на лбу Ширин.

Вечером, за ужином, она была тиха и молчалива, казалась ослабевшей. Я счел благоразумным отказаться от нашей прогулки и не доставать Рукопись из сейфа. Мы отправились спать. Ширин тут же забылась неспокойным сном. Я же, беспокоясь за нее и не имея привычки так рано укладываться в постель, провел добрую половину ночи, любуясь ею.

К чему лгать? Когда «Титаник» налетел на айсберг, я ничего не заподозрил. И только позже, когда мне сказали, в какой именно момент произошло это столкновение, я вспомнил, что незадолго до полуночи услышал какой-то глухой звук: как будто в соседней каюте рвали плотную ткань. И это все. Какого-либо толчка я не ощутил. В конце концов уснул и я, чтобы очень скоро проснуться от того, что кто-то барабанил в дверь и кричал — было не разобрать, что именно. Я взглянул на часы: без десяти час. Я набросил на себя халат и отпер дверь. Коридор был пуст. Но вдали слышались громкие разговоры, необычные для столь позднего часа. Ничуть не обеспокоясь, я отправился взглянуть, в чем дело, разумеется, не будя Ширин.

На лестнице я столкнулся со стюардом, который тоном, не допускающим ничего серьезного, известил меня о «каких-то небольших проблемах».

— Капитан просит всех пассажиров первого класса собраться на палубе Солнца, на самом верху, — сказал он.

— Стоит ли будить жену? Ей вчера немного нездоровилось.

— Капитан сказал: всех, — ответил стюард со скептической миной на лице.

Вернувшись в каюту, я как можно нежнее разбудил Ширин, погладив ее лоб, произнеся ее имя на ушко. Как только она издала первый звук, я шепнул:

— Нужно вставать. Придется подняться на верхнюю палубу.

— Только не теперь, мне очень холодно.

— Вовсе не для прогулки, дорогая, это приказ капитана.

Последнее слово возымело магическое действие, она вскочила с кровати:

— Ходайя! Боже правый!

Она быстро кое-как оделась. Я успокаивал ее, просил не торопиться. Однако когда мы поднялись на палубу, там царило волнение, а пассажиров распределяли по шлюпкам.

Стюард, с которым я недавно говорил, все такой же веселый, тоже был там.

— Женщины и дети, — произносил он, потешаясь всем своим видом над этими словами.

Я взял Ширин за руку, пытаясь отвести ее к месту посадки в шлюпки, но она отказывалась двинуться с места.

— Рукопись! — простонала она.

— Мы рискуем потерять ее в неразберихе. В сейфе она в большей безопасности.

— Я никуда не пойду без нее!

— Да вам и не надо никуда идти, — вмешался стюард, — мы удаляем пассажиров с парохода на час-другой. Если хотите знать мое мнение, в этом нет необходимости. Но хозяин на борту капитан…

Не скажу, чтобы это убедило Ширин. Она просто позволила увести себя, не оказав сопротивления, до передней палубы, где меня окликнул офицер:

— Сударь, сюда, вы нам нужны.

Я подошел.

— В этой лодке не хватает гребца. Вы умеете грести?

— Годами только тем и занимался в Чизапикском заливе.

Он предложил мне занять место в лодке и помог войти туда Ширин. Там уже было десятка три пассажиров и еще столько же пустых мест, но приказано было сажать только женщин и детей. Исключение делалось для мужчин, умеющих грести.

Нас спустили на воду, на мой взгляд, немного резко, но мне удалось восстановить равновесие. Я налег на весла. Куда следовало держать путь в этой бескрайней черной равнине? Об этом у меня не было ни малейшего представления, а те, кто отправил нас в море, не дали никаких указаний. Я решил удалиться от корабля на некоторое расстояние, примерно с полмили, и подождать сигнала к возвращению.

В первые минуты после спуска на воду все пассажиры лодки были заняты одним — как бы уберечься от холода. Дул ледяной ветер, заглушающий мелодию, которую все еще исполнял оркестр. Но потом, когда мы остановились, нам вдруг открылась правда: «Титаник» кренился вперед, его огни гасли. Мы потрясенно молчали. Как вдруг послышался чей-то зов: человек за бортом. Я стал подгребать к нему, Ширин и еще одна пассажирка помогли мне втащить его в лодку. Вскоре дали о себе знать и другие оказавшиеся за бортом люди, мы подобрали и их. Пока мы были заняты их спасением, «Титаник» исчез из поля нашего зрения. И вдруг Ширин вскрикнула. «Титаник» стоял вертикально по отношению к поверхности океана, огней не было вовсе. Он оставался в таком зависшем над пучиной положении пять долгих минут, а затем торжественно ушел под воду на встречу со своей судьбой.

15 апреля взошедшее солнце осветило измученных жалких пассажиров «Карпатии», которая, услышав SOS, подобрала всех уцелевших. Ширин тихо сидела рядом со мной. С тех пор как «Титаник» погрузился в океан, она еще не произнесла ни слова. Ее взгляд избегал встречи с моим. Мне хотелось встряхнуть ее, сказать, что мы счастливчики, что большинство пассажиров погибли, что нас окружали женщины, потерявшие мужей, и дети, оказавшиеся в одночасье сиротами.

Но я поостерегся говорить что-либо: мне слишком хорошо было известно, чем была для нее Рукопись: больше, чем игрушкой, больше, чем бесценным раритетом; в каком-то смысле это было оправданием того, что мы вместе. Ее исчезновение после стольких несчастий глубоко потрясло Ширин. Я понимал, что разумнее будет позволить времени залечить ее душевную рану.

Когда поздно ночью 18 апреля мы оказались вблизи Нью-Йоркского порта, нас ждал шумный прием: репортеры наняли лодки и вышли нам навстречу. Вооружившись громкоговорителями, они стали закидывать нас вопросами, на которые иные пассажиры умудрялись отвечать, сложив руки рупором.

Как только «Карпатия» пристала к берегу, к нам устремились и другие журналисты, пытавшиеся угадать, от кого можно услышать наиболее правдивый или сенсационный рассказ. Совсем юный редактор «Ивнинг Сан» выбрал меня. Он, в частности, интересовался поведением капитана Смита и членов экипажа. Поддались ли они панике? Скрыли ли правду от пассажиров? Правда ли, что спасали в основном пассажиров первого класса? Каждый из его вопросов заставлял меня думать, рыться в памяти. Мы проговорили довольно долгое время: пока спускались по трапу, пока шли по набережной. Ширин была рядом все такая же безгласная и безучастная, а затем куда-то отлучилась. Причин для беспокойства у меня не было, она не могла далеко уйти, наверняка бродила где-то поблизости, может быть, скрывалась за спиной того фотографа, что ослепил меня вспышкой своего аппарата.

Расставаясь со мной, журналист поблагодарил меня за мое свидетельство и попросил дать ему адрес, чтобы связаться со мной позже. И только тогда я огляделся и стал звать, все громче и громче. Ширин нигде не было. Я решил не сходить с того места, где она меня оставила, чтобы ей легче было меня найти. И стал ждать. Час. Два часа. Набережная опустела.

Где искать ее? Перво-наперво я отправился в контору компании «Вайт Стар», которой принадлежал «Титаник». Затем обошел отели, в которых на первую ночь разместили спасшихся пассажиров. Никаких следов моей жены. Я вернулся на набережную. Никого.

И тогда я решил отправиться в единственное место, чей адрес был известен Ширин и где, придя в себя, она могла бы меня найти: мой дом в Аннаполисе.

Я долго ждал от Ширин известия. Но так никогда и не дождался. Больше никто не произносил в моем присутствии ее имени.

Сегодня я задаю себе вопрос: существовала ли она вообще? Не была ли порождена моими восточными пристрастиями? По ночам в своей одинокой просторной спальне, когда это сомнение гложет меня, память отказывается служить, а разум не в состоянии ничем помочь, я встаю и зажигаю все светильники, а после бросаюсь к ее письмам и делаю вид, что распечатываю их, словно только что получил, вдыхаю их аромат, перечитываю, и сама холодность их тона вселяет в меня надежду, дает иллюзию, что можно заново пережить нарождающуюся любовь. И только тогда, испытав облегчение, я аккуратно складываю их и погружаюсь во тьму, готовый без страха предаться сияющему прошлому: та фраза, произнесенная в гостиной в Константинополе, две ночи без сна в Тебризе, жаровня, обогревавшая нас зимой в Зарганде. И еще одна сцена из нашего последнего путешествия: мы поднялись на прогулочный мостик, забрались в темный безлюдный уголок и надолго припали устами друг к другу. Чтобы взять в руки ее лицо, я положил Рукопись на швартовы. Заметив это, Ширин рассмеялась, отстранилась от меня и театрально произнесла, обращаясь к небу:

— «Рубайят» на «Титанике»! Цветок Востока, несомый жемчужиной Запада! Хайям, если бы ты видел прекрасный миг, который нам дано пережить!

Примечания

1

Здесь и далее переводы стихов Омара Хайяма, кроме специально оговоренных, даются по изданию: Омар Хайям. Рубайят. «Мол», СПб, 1997, пер. Г. Плисецкого.

2

трущобы, где в средневековых мусульманских городах торговали вином. — Здесь и далее примеч. пер.

3

Настоящее имя Авиценны (980-1037), ученого, философа, врача, представителя восточного аристотелизма: Абу-Али Хусайн ибн Абдуллах ибн Али ибн Хасан ибн Сина.

4

Хорасан — область на северо-востоке Персии.

5

Перевод Т.В. Чугуновой.

6

городская милиция.

7

судья, рассматривающий дела на основе мусульманского права.

8

учреждение по административным и судебным делам в странах Востока.

9

Шафиты — адепты богослова Аль-Шафи, основавшего одну из четырех юридических религиозных ортодоксальных школ Ислама.

10

Хайям буквально означает «мастер палаток».

11

тростниковое перо.

12

стоящий впереди, вождь, руководитель.

13

Румы, или ромеи-византийцы.

14

Исмаилизм — ответвление шиизма. Исмаилиты считали духовными вождями (имамами) своей тайной секты только потомков от Магомета от Али. Шестым имамом был Джафар ибн Мухаммед асх Садик (Правдивый). Он отстранил старшего своего сына Исмаила от наследования за пристрастие к вину. Исмаил умер раньше отца, не оставив сына (имамат передавался по линии старшего сына). На Исмаиле главная линия рода Мухаммеда прервалась. Однако исмаилиты считали, что Аллах не мог прервать эту святую линию, и божественная благодать Пророка продолжает передаваться по наследству, но тайно, от одного скрытого имама к другому.

15

мусульманские богословы.

16

Перевод Т.В. Чугуновой.

17

тюркская династия, положившая начало огромной империи, состоящей из трех частей: Иран, Сирия, Малая Азия. С Х в. обосновались на Сырдарье, затем в Заречье. Основатель династии — Тогрул-бек (см. далее).

18

Тогрул-бек (1038-1063) — предводитель рода Сельджуков из племени тюрок-огузов, в 1055 г. захвативший Багдад и подчинивший себе всю Персию; освободил аббасидского халифа Багдада от опеки Буидов и восстановил там суннизм.

19

титул халифа, государя, являвшегося одновременно главой мусульман.

20

Рай (Рей) — до XIII в. считался одним из самых крупных городов Персии, соперничал с Дамаском и Багдадом в торговом, политическом и культурном отношении. Стерт с лица земли монголами в 1220 г.

21

Аббасиды — династия арабских халифов (750-1258), основанная Абу-аль-Аббасом-аль-Саффахом, потомком Аль-Аббаса, дяди Пророка. Одержав победу над Омейядами, перенесли столицу из Сирии в Багдад (762). В 935 г. в западноиранских землях возникло государство Буидов, которые в 945 г. захватили Багдад и окончательно лишили халифа светской власти. Буиды присвоили себе титул «Эмир эмиров» и стали управлять Ираком и Западным Ираном. Халиф же остался духовным главой правоверных, но только для ортодоксальных мусульман — суннитов. Халифы лишились реальной власти. Буиды были устранены сельджуками. Конец аббасидам был положен монголами, захватившими 10 февраля 1258 г. Багдад. Время Аббасидов — одна из самых блестящих эпох арабской культуры.

22

Алп-Арслан (1063–1071) — племянник Тогрул-бека, унаследовавший его власть; завладел Арменией (1064), подчинил Алеп (1070), выиграл битву при Манцикерте (1071) у императора Романа IV Диогена, открыв тем самым Византийскую империю туркам.

23

титул византийских императоров.

24

Маликшах (1072–1092) — сын Алп-Арслана, его наследник. Завоевал большую пасть Малой Азии, владел империей от Эгейского моря до Туркестана. Несмотря на многочисленные бунты, смог укрепить свою власть.

25

Перевод Т.В. Чугуновой.

26

Омар (592–644) — второй халиф, ближайший сподвижник Пророка. Вел религиозные войны, завоевал Сирию, Персию, Египет; был бичом христиан и иудеев; ввел у мусульман новое летосчисление со времени бегства Пророка из Мекки в Медину.

27

Али (600–661) — четвертый халиф, двоюродный брат Магомета, муж Фатимы, дочери Пророка, от которой у него было два сына — Хасан и Хусейн (см. комм. 70). Шииты приписывают ему полубожественную власть.

28

Навуходоносор II — царь Вавилонский (около 605–562). Взял Иерусалим (ок. 597), выселил весь город: «и всех князей, и все храброе войско — десять тысяч было переселенных, — и всех плотников и кузнецов» (Четвертая Книга Царств, 24).

29

В сер. III в. до н.э. к востоку от Рима и Византии возникли два крупных государства — Бактрия и Парфия. Парфия была основана предводителем кочевого иранского племени Аршаком, располагалась на землях к югу от Каспия, затем приросла Мидией и Месопотамией. К рубежу нашей эры Парфия превратилась в самого крупного и сильного соперника Рима. Около трех столетий тянулась римско-парфянская война.

30

род скрипки.

31

торговых заведений, рынков.

32

испанская кожа.

33

Ассасины — принятое в Европе название членов фанатичной религиозной секты исмаилитов, образованной во второй половине XI в. Для них убийство было основным средством достижения цели.

34

Халифат Фатимидов просуществовал свыше двух с половиной веков: с 909 по 1171 г. Имам исмаилитов по имени Убейдаллах объявил себя потомком Фатимы и выдавал себя за Мессию — Махди, возглавил восстание, провозгласил себя халифом. Халифат Фатимидов владел Магрибом, Алжиром и Тунисом, в 969 г. присоединил к себе Египет и заново отстроил Аль-Кахиру («победный город») — Каир. В 970 г. присоединил и Сирию.

35

Двенадцатый имам в середине IX в. в подростковом возрасте таинственно исчез. Он считается шиитами последним скрытым имамом, который рано или поздно вновь откроется людям, появится в виде Мессии — Махди, с нетерпением ожидаемого правоверными шиитами и по сей день.

36

Тюркская династия Караханидов в 999 г. пришла на смену Саманидам в Средней Азии.

37

Древние иранцы принадлежали к одной из ветвей индоевропейцев; появились на территории современного Ирана на рубеже II–I тыс. до н.э. В науке до сих пор не решен вопрос, откуда они пришли через прикаспийские степи — с территории Кавказа или Средней Азии. Само название Иран — это претерпевшие изменения слова «ариец», «арий». Персидский язык наряду с греческим, латинским, немецким, романскими, славянскими и др. принадлежит к арийским языкам.

38

Макиавелли Никколо ди Бернардо (1469–1527) — итальянский государственный деятель, автор знаменитого сочинения «Государь», в котором излагаются правила мудрой и хитрой политической деятельности, пренебрегающей нравственными принципами.

39

См. местоположение города на карте, прилагаемой к тексту романа.

40

дикий осел.

41

изготовлялась из выдолбленной тыквы. По мусульманским поверьям тот, кто изготавливает посуду для вина, совершает грех. Но бутыль из тыквы — творение природы.

42

Среди пострадавших от ассасинов крестоносцев — Раймонд Триполийский (1152) и Конрад Монферратский (1192).

43

Его преемником стал Бюзюрг Юммид Рудбари (1124–1138). Он основал династию, которая правила до самого падения Аламута под натиском монгольского хана Хулагу в 1250 г.

44

Хиджра — год переселения Магомета из Мекки в Медину в 622 г. стал началом мусульманского летосчисления.

45

В 1221 г. Чингисхан овладел восточным Туркестаном, Афганистаном и всей Персией. Бухара, Самарканд, Харат были сожжены и уничтожены. Когда сдался Мерв, его жителей обезглавили, и из их голов сложили пирамиды. Истреблено было все живое вплоть до собак и кошек. Офицеры Джеб и Сюбютай с 20 000 всадников тем временем (1221–1222) предприняли рейд вокруг Каспия. Разрушив и опустошив Рай и Тегеран, они принялись за Кавказ, Крым и дошли до нижней Волги. Империя Чингисхана протянулась от Китая до Волги. Чингисхан заявлял: «Небо устало от надменности и роскоши, доведенных до предела в Китае… Я возвращаюсь к простоте и чистоте».

46

Речь идет о франко-прусской войне 1870-1871 гг.

47

Сокр. разг. от mobile, устар.: солдат подвижной национальной гвардии в 1848 и 1870 гг.

48

Токвиль Шарль Алексис Клерель де (1805–1859) — французский писатель, автор политических трактатов: «О демократии в Америке» (1835), «Старый режим и Революция» (1850); член Французской Академии.

49

Л’Анфан Пьер Шарль (1754–1825) — французский архитектор, автор плана города Вашингтон.

50

Рошфор Анри, маркиз де Рошфор-Люсэ (1831–1913) — французский журналист, политический деятель и писатель. Очень рано заявил о себе как о республиканце, противнике империи. Встал на защиту Парижской Коммуны, был приговорен к ссылке в Новую Каледонию (1872), бежал оттуда. По возвращении во Францию основал печатный орган «Энтрансижан». Депутат Национального собрания (1885), стал сторонником генерала Буланже, стоявшего на националистических позициях; последовал за ним в Брюссель, затем в Лондон. Сочинения: «Французы в эпоху заката» (1886), «Беглец» (1880), «Невероятная история моей жизни» (1895–1896).

51

Рокамболь — персонаж французского писателя Понсона дю Террайя, в частности 30-томной серии «Парижские драмы» (1859–1884). Его приключения носят экстравагантный характер, он всегда принимает сторону слабого против сильного. Стал прообразом для многих героев романа-фельетона, например Фантомаса.

52

Бланки Луи Огюст (1805–1881) — французский социалист и революционер. Суть бланкизма — в единении французской социалистической идеи и марксизма.

53

Буланже Жорж (1837–1891) — французский политический деятель, генерал. С 1886 по 1889 г. объединил оппозиционеров парламентскому режиму, отсюда название буланжизма «Синдикат недовольных».

54

Джамаль аль-Дин-аль-Афгани (1838–1897) — афганский философ и политик, заложивший основы исламского националистического движения. Будучи в ссылке в Индии, Турции и Европе, сочинил множество политических статей, проповедующих нечто вроде панисламизма, которые оказали огромное влияние на мусульманские политические движения в начале XX в.

55

Марониты — христианская секта в Ливане, католики, но со своеобразным церковным уставом, своим патриархом, с богослужением на родном языке. Духовенство вступает в брак.

56

Боже правый! (англ.)

57

В конце XIX в. Россия и Англия практически поделили между собой сферы влияния в этой стране: север, включая столицу, находился под сильным политическим влиянием России, район Персидского залива почти целиком зависел от англичан. Была создана и возглавлялась русскими офицерами казачья бригада, на долгие десятилетия ставшая наиболее надежным армейским формированием.

58

Сеид — потомок Пророка.

59

Перевод Т.В. Чугуновой.

60

Бабиды — в 1844 г., через тысячу лет с момента легендарного исчезновения двенадцатого скрытого имама, сеид Али Мухаммед объявил себя Бабом, т.е. вратами, через которые ожидаемый имам в качестве Мессии Махди должен спуститься на землю. Прихода скрытого имама шииты всегда ожидали с нетерпением, и потому проповедь, с которой выступил набожный торговец из секты шейхитов, вызвала широкий отклик в стране. Его последователи во многом шли дальше него, требуя раздела и общности имущества, выступая за всеобщее равенство, включая и равенство женщин. Казнь самого Баба в 1850 г. лишь подхлестнула волну протеста.

61

Александр в 334 г. выступил против персов во главе армии в 30 тыс. пехоты, 5 тыс. конницы и 160 боевых кораблей. Войско было оснащено саперной техникой, имело разведку. И хотя Дарий мог выставить более сильную и многочисленную армию, военный гений Александра сыграл свою роль. Выиграв первые сражения в Малой Азии, он подчинил себе затем города Финикии и в 332 г. захватил Египет. Вернувшись в Сирию, двинулся к берегам Тигра и в решающей схватке при Гавгамелах 10 октября 331 г. нанес персам сокрушительное поражение. Бежавший в Бактрию Дарий был убит местным сатрапом, а персидская империя Ахеменидов перестала существовать.

62

Томпак (металл) — сплав красной меди с добавлением цинка, из которого изготавливаются кальяны.

63

Имеется в виду война США с Испанией в конце 90-х годов XIX в. за зоны влияния в Центральной Америке, на Антильских о-вах, в Тихом океане. Благодаря «политике Big stick (дубинки)» Т. Рузвельта и «политике доллара» У. Уилсона США обзавелись в этих регионах настоящими протекторатами (Куба, Гаити).

64

Мак-Кинли Уильям (1844–1901) — северо-американский политический деятель, с 1897 г. президент США. Начав войну с Испанией, ввел страну в новое русло широкой международной политики. Убит выстрелом анархиста.

65

Микадо — устаревший титул японских императоров.

66

Бест — в Иране право убежища на территории некоторых священных мест. Засесть в бест — принятый в научной литературе термин.

67

Энджумен — своего рода совет, организация тина полуклуба-полумуниципалитета, которые на местах устанавливали контроль над представителями властей, издавали газеты, основывали школы.

68

Коран, глава (42) Совещание, стих 36.

69

Год переселения (хиджры) Пророка из Мекки в Медину стал началом нового летосчисления для всех мусульман, а группа переселившихся сторонников получила почетное наименование мухаджиров.

70

У Пророка было два внука — Хасан и Хусейн. Их отца Али убили. Была основана династия Омейядов, халифом стал Муавия. Он откупился от претензий на власть Хасана, вручив ему пергамент, на котором тому было предложено самому поставить любую цифру откупа. А с поднявшим мятеж Хусейном расправились: он был буквально растерзан на части, ибо никто не хотел брать на себя ответственность за смерть внука Пророка. Хусейн стал святым мучеником всех шиитов, ежегодно отмечающих день его гибели торжественными проповедями с самобичеванием и даже самоубийством религиозных фанатиков.

71

15 августа 1906 года был опубликован указ о введении в стране конституционного режима и о созыве Меджлиса, члены которого должны были избираться по куриальной системе в два этапа. Главной заботой депутатов была разработка Основного Закона.

72

Боксеры — европейское название секты «Ихэтуань» («Отряды справедливости и мира»), доктринальная основа которого восходила к даосизму и буддистским верованиям, традиционным приемам китайской гимнастики и кулачного боя (откуда и название «боксеры»). В 1900 г. ими было поднято восстание против всевозрастающего влияния Запада на Китай. Повстанцы в различных провинциях страны разрушали дома миссионеров, христианские церкви, громили иностранные консульства в Пекине. Интернациональный экспедиционный корпус под командованием немецкого генерала Вальдерзее вошел в Пекин и одержал победу над одряхлевшим гигантом.

73

Бакалавр искусств (англ.).

74

Пресвитериане — последователи протестантского вероучения, возникшего в Англии в XVI в.; выступают за независимую от государства «дешевую церковь», отвергают власть епископа и признают лишь выборного руководителя — пресвитера.

75

См. примеч. 70.

76

Названа так по имени Шарля Рагона де Банжа (1833–1914), французского офицера, создателя многих пушек, применяемых в боях в 1914–1918 гг.

77

Лебель Николя (1838–1891), один из разработчиков ружья, носящего его имя (1886), служившего до Второй мировой войны.

78

чистая доска (лат.).

79

Тафт Уильям Говард (1857–1930) американский государственный деятель, президент США в 1909–1913 гг.

80

О бабидах см. примеч. 60. Подхвативший знамя бабидов Бахаулла заявил себя сторонником ненасильственных действий и, восприняв многое из западных идей, выступил против войн, за терпимость, равноправие, передел имущества и некую наднациональную общность людей. Однако бахаизм в отличие от бабизма не получил широкого распространения в Иране.

81

Разыскивается (англ.).

82

Дикого Запада (англ.).

83

Сун-ят-Сен (1866–1925) — китайский государственный деятель, президент Китайской Республики (1911–1912).

Content

Амин Маалуф
Самарканд

Книга первая. Поэты и любовники

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Книга вторая. Рай ассасинов

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

КНИГА ТРЕТЬЯ. Конец тысячелетия

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

Книга четвертая. Поэт в океане

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

Примечания