Резун Игорь

Свидание на Аламуте

Игорь Резун

Укок, или Битва Трёх Царевен. Часть 3. Свидание на Аламуте

Пролог

…Здесь бывает так тихо, что слышно, как шепчутся высокие, тонколистые травы и голубенькие эдельвейсы. Но чаще всего дует, завывая, какой-то потусторонний, мрачный ветер. Когда эти пространства скованы снегами, тут минус пятьдесят. Летним днем земля морщится от жара, а ночью падает град. Здесь все нереально и странно; это чулан мира, куда Бог свалил все ненужное, но почему-то до сих пор хранимое в забытье.

Здесь ходил, прихрамывая, кривоногий человек с длинной веревкой бороденки — Чингисхан, проведший тут со своим войском одну зиму; здесь брели, преодолевая кручи, караваны Великого Шелкового Пути. Здесь сходились границы трех великих империй — китайской, монгольской и российской, и бесконечных тюркских владений. Здесь сталкивались, не побеждая друг друга, четыре мировых религии: смиренное конфуцианство, задумчивый буддизм, дремотное православие и воинственный ислам. А жители прилегающих мест до сих пор поклоняются духам, верят, что из деревьев ночами, по повелению Эрлик-хана, выходят мэнквы — бывшие боги, нескладные и глупые, годные лишь для того, чтобы вселиться в мертвое тело, да выполнять грубую работу, или веками молчать в древесном обличье. Здесь над ручьями трепещут на ветру обвязанные ленточками ветви деревьев — Бурханов, у которых каждый остановится и постоит в благоговейном молчании. Здесь несколько тысяч лет назад нашла свое последнее прибежище загадочная принцесса-шаманка, пришедшая из страны пустынь, женщина с лицом нубийки, не похожим на плоские овалы здешних жителей, и с несоразмерно большими ступнями ног, что тоже считалось признаком ее царственного, мистического происхождения — эти ноги не боялись ни холода, ни углей, ни стального клинка. Рерих считал, что отсюда начинается вход в Шамбалу. В этом затерянном мире неуютно ощущают себя люди, но зато прекрасно сосуществуют кони, растения и птицы.

Плато Укок раскинулось на двух с половиной тысячах метров над уровнем моря, на семьдесят километров с запада на восток и на полсотни — севера на юг. Почти что ровный квадрат. А в центре этого квадрата — Табын-Богдо-Ола, гора, название которой переводится, как «Пять священных вершин». На нем сильные ветры сдувают выпавший снег — и поэтому древние монголы, тюрки, скифы и казахи издавна пасли тут свой скот. Здесь же они приносили жертвы: в перевязях сочной травы до сих пор выбеленные солнцем и ветром кости животных. Альпинисты тревожат Пять священных вершин только с монгольской стороны, и то перед восхождением получают благословление ламы, иначе гора безжалостно бросает их вниз, на камни, на ледяные плоскости и убивает без промедления.

А у тех, кому удается подняться на самую вершину, и оттуда, со снежной шапки, взглянуть вниз, на плато, начинаются галлюцинации. Они видят бредущую по снежному савану или по травяному ковру женщину; чаще всего она бредет по снегу — она почти нага, ветер раздувает на ней балахон, и ноги ее босы, они равнодушно перемалывают снег, как песок пляжа. Невозможно сказать, молодая они или старая, брюнетка или шатенка, голова ее скрыта накидкой, да и странно — видят ее очень хорошо, очень точно, будто бы в бинокль с чудовищным увеличением. Куда идет она, к кому? Она идет тяжело, придерживая рукой живот — но идет, как только что разрешившаяся от бремени, как сотни тысяч российских рожениц, бредущих по коридорам роддомов. Одни говорят, что увидеть ее — счастье, другие утверждают, что это к близкой смерти. Наверно, и то, и другое справедливо — только боги знают, кому что суждено, однако видение этой женщины, хозяйки плато всегда означает какие-то перемены в человечьей судьбе.

Здесь есть два перевала Канас и Бесу-Канас. «Кан» — по-казахски кровь, «Ас» — перевал. Картографы нанесли их на карты только в пятидесятом, но названия старше. В тридцать шестом несколько казахских родов хотели уйти в Китай. Сотни людей, воины — на лошадях, женщины с грудными младенцами, цепляющимися за их шеи, с оравами ребятишек, пешком по сухой, истомленной солнцем траве. Ржали лошади, блеяли немногочисленные овцы. Захлебываясь лаем, бежали впереди собаки… Видели ли они эту женщину? Неизвестно. Ее могли видеть те, кто для разведки поднялся чуть выше, на Табын-Богдо-Ола, в царство начинающегося льда — чтобы разведать путь, чтобы предсказать погоду; чтобы вымолить у Пяти Священных Вершин право уйти…

Наверно, они посмотрели вниз и увидали ее.

А застава НКВД на границе с Китаем получила жестокий приказ и выполнила его, как и подобает сталинским соколам. Из каменных распадков застрочили пулеметы. Пули косили замерших людей, словно сено, грохот выстрелом катился по распадкам, падая в их чаши и умирая там. Бойня была короткой — всего лишь полчаса. На огромном пространстве остались лежать тела, спокойные, умиротворенные смертью, покрытые ее яркой патиной — алым. Мертвые всадники на мертвых лошадях, прошитые пулями младенцы на остывающих телах мертвых матерей. Несколько тысяч человек. Кровь журчала между трав и кустарника, питая их корни ненавистью и горем — и вода в речке Чиндагатуй была от нее три дня красной.

Это была жертва, угодная Абраксасу.

Точка Сборки-1

Нью-Йорк. Консультант и другие

В самом начале Бродвея, где псевдоготическая колокольня церкви Святой Троицы тонет в окружении ступенчатых фасадов, вроде здания «Стандарт Ойл» двадцать второго года постройки, с декоративным «масляным светильником» на верхушке, находится — чуть выше по течению этой прямой и изменчивой улицы — Вулворт Билдинг. Архитектор Касс Гилберт построил его в тысяча девятьсот тринадцатом, на звонкую монету короля «продаж за пять центов» Вулворта, и по желанию заказчика придал зданию черты европейского собора, где центральный холл имеет вид храмового свода с нефами, украшенного мозаичными аллегориями Труда и Процветания, до боли похожими на пышные, но несравненно более простодушные лепные фигуры на фасаде какого-нибудь коломенского ДК имени Последнего Интернационала. А среди этого обильного готического декора архитектор, словно в насмешку, впаял фигуру того самого заказчика, скрючившегося за подсчетом пяти— и десятицентовых монет…

Эта насмешка витала над вулвортовским строением со времен первой мировой, когда в его кабинетах сошел с ума охваченный манией преследования немецкий военный атташе, готовивший нападение на Нью-Йорк. А потом печально известный генерал Форрестол едва не заколол вилкой официанта, узрев в нем советского шпиона. Одним словом, на всех этажах небоскреба так или иначе витал дух трагикомедии. Поэтому синяя табличка, слева от лифта, украшавшая один из кабинетов-залов, была выполнена в том же иезуитском духе. Сверху шел текст на русском — дерзко, кириллицей, которую понимал только негр-уборщик, когда-то ходивший в Союз на кораблях «Совфрахта». Надпись гласила:

Б. О. Г.

Прием по личным вопросам:

с 12:00.

Тапочки снимать!

А ниже шла уже англоязычная надпись, вгонявшая в полный ступор добропорядочных христиан:

The god

The satan

All inclusive

Prepare a triviality[1]

Сейчас за этой коричневой дверью жужжала тишина. Жужжала тремя десятками ручек Parker, скользящих по мелованной бумаге подарочных блокнотов. На каждом листе просматривалось изображение чьей-то объемистой задницы нежно-розового оттенка и надпись водяными знаками: «Менструация — это щель между мирами. В. Пелевин».

Около тридцати менеджеров, студентов Манхэттенской Биржевой школы, усердно водили ручками по листкам. А на некотором возвышении сидел в кресле румяный круглолицый человек в замшевом костюме от Briony. По американской привычке он водрузил на стол свои ноги без носков, выставляя на обозрение студентам свои розовые, румяно-сытые ступни. А сам он — бритоголовый, чернобровый и большеротый — спрятался за своими задумчиво шевелящимися пальцами. Полулежа в кресле и изредка отпивая из бутылки охлажденный зеленый чай, он вещал с такой интонацией, с какой декламируют Шекспира на школьных вечерах.

— …По сути дела, все мы получаем только пять процентов от того объема оплаты за нашу работу, который могли бы получать. Это очень легко отследить. Сколько стоит, например, внедорожник Ford Expedition с четырехлитровым двигателем? Семьдесят тысяч долларов в автосалоне на углу Пятьдесят седьмой улицы и Пятой авеню. Сколько получает рабочий фордовского завода в Детройте за один день? Всего триста пятьдесят баксов. В месяц — около восьми с половиной тысяч — это без вычетов на страхование и кредиты. Получается, если он соберет за день один внедорожник, то получит ровно пять процентов от его цены. Ну да, один рабочий крутит одну гайку, прочие же крутят другие гайки… В итоге, если посчитать суммарную долю этого рабочего от стоимости изготовленного им продукта, получаются все те же пять процентов! Вопрос: а куда же деваются остальные девяносто пять процентов? Ведь они не могут исчезнуть, парни? Ну, мыслите, мыслите… ворочайте верхнеягодичной мышцей! Ага! Дошли?! Итак, куда-то уходят все девяносто пять процентов. Ну, а если бы рабочий получал за те же восемь часов работы не пять, а десять процентов? Он бы мог работать меньше времени, чтобы обеспечить себе тот же уровень жизни. А если бы получал пятьдесят процентов? Он бы работал четыре часа и ни о чем бы не думал. А если бы он получал сто процентов? Да он бы тогда вообще не работал, дурни вы ореховые, поняли или как?

Олег Макарович Лиходеев, произнеся все это на английском и добавив в речь несколько хлестких оборотов из лексикона портовых грузчиков, залился счастливым смехом. Его смех в этой строгой аудитории, тщательно декорированной кремовыми стенами и упрятанными в элегантные ниши лампами, был так же неуместен, как, положим, разбросанные по ней картофельные очистки.

— …Итак, куда же деваются проклятые девяносто пять? А вот туда, милые вы мои засранцы. Они поступают в карман мировой элиты. Что такое само по себе деньги? Это ерунда. Бумажки. Это шелуха. Мусор. Деньги — это эквивалент того самого отнятого труда, который порождает результат и, в конечном счете, наслаждение жизнью. Получается, девяносто пять процентов жизни просто вынимают у нас из карманов и суют в свою задницу, а мы остаемся тоже с задницей, но с голой. Это понятно? Отлично. Теперь мы перейдем ко второй части лекции. Как сделать так, чтобы мы получали не пять, а те самые девяносто пять процентов…

Впереди сидящий студент, мордатый латиноамериканец, приподнялся на своем месте, покраснел и без того бурым лицом и громко пукнул. Аудитория политкорректно промолчала. Лиходеев зевнул, отпил еще зеленого чая (мельхиоровый чайничек-вытяжка, блистающий полированным бочком, и тонкостенная фарфоровая чашечка стояли на столе сбоку) и убрал ноги со столешницы. Как раз вовремя: зазвонил небольшой телефончик, а точнее — завибрировал. Лектор завозился в кармане своего роскошного пиджака от Brioni.

Олег Макарович поднес трубку к уху. Послушал. А потом неожиданно встал за столом, выпрямил кряжистое тело, размял его в паре ленивых асан и рявкнул:

— …А это просто! Надо посмотреть, на чем вы сидите!!!

— На заднице! — неуверенно ответил латиноамериканец, коверкая чуждое ему слово.

И ошибся.

— На деньгах!

Студенты завозились. Консультант смеющимися глазами наблюдал за аудиторией, пока наконец самый сметливый не догадался выдернуть из-под себя стул и пошарить рукой по его нижней части. Пальцы студента нащупали десятидолларовую бумажку.

— О, вау!

Лиходеев ухмыльнулся.

— Это вам бонус за то, что вы, олухи, все-таки проснулись и пришли на лекцию. Вы сэкономили ровно одну двадцатую часть из внесенной вами платы. Пять процентов! Вы их заработали! Вау! Радуйтесь! И думайте, куда делись остальные девяносто пять. На следующей лекции я спрошу ваше мнение. Все свободны.

Менеджеры одинаково неразборчиво вскрикивали и вертели стулья. Их руки находились в противоречии с эмоциями — хотелось размахивать ими, но, очевидно, дресс-код требовал сдержанности, и это стадо черно-белых пингвинов, толкаясь, выплывало из аудитории.

Консультант потер бритый круглый череп, словно лампу Алладина, дождался, пока зальчик опустеет, вышел из-за своего стола и сделал несколько легких, пружинистых шагов по ковровому покрытию. Его босые ноги, коротковатые и широкие, с рыжими волосками даже на фалангах пальцев, ступали по-тигриному бесшумно. Лиходеев посмотрел в окно, на панораму парка Нулевой Зоны, где находилась скульптура «Слезы». Здесь, на тридцать пятом этаже, хорошо просматривалось это напоминание о трагедии одиннадцатого сентября, намекая на то, что все бренно в этом мире. И провести здесь курс «Финансовые Волшебники» было неплохой задумкой.

Солнце, садящееся над Гудзоном, заливало сверкающую стелу монумента багровым, тревожным светом. Очередной самолет заходил на посадку, чертя в небе след, а темную воду реки так же бритвенно тонко прорезали буруны катеров. Консультант постоял, раскачиваясь своим крепким, немного обезьяньим телом из стороны в сторону, сделал шаг назад и, почти не глядя, запрыгнул в замшевые штиблеты на резиновой подошве, которые уже стояли сзади. Их принес крохотный японец со сморщенным, словно печеным, лицом, одетый в нечто зеленое, напоминавшее своим покроем френч.

— Саке-сан, — негромко проговорил Консультант, по-прежнему не оборачиваясь. — Два билета в Париж. Через два часа вылетаем.

А когда обернулся, пропустив короткий, но полный преданности поклон японца, то уже улыбался так широко, как только мог. Круглое лицо его блистало, как те самые вулвортовские пятицентовики.

— По полной программе, Саке-сан! — уточнил он радостно. — Все для барбекю и харакири… япона-мать!

Саке-сан снова склонил коротко стриженную черную голову и исчез из зала.

Новости

«…Как будто в попытке объяснить появление своих безумных состояний, швыряемых на ветер в Европе и США, русские вторглись в святая святых Уолл-стрит — на Нью-Йоркскую Товарную биржу. Но они продают не воздух, как это было принято на первых биржевых торгах в Москве, они продают ощущения… Терри Уильямсон, обрушивший на прошлой неделе курс евро на четыре пункта, признался, что главным итогом этой операции стали не сотни тысяч долларов, положенные им в карман в результате этой спекуляции, а ощущение радости от того, что русские друзья научили его, как это сделать, и — сработало. В данном случае применялась загадочная технология simoron, которая до сих пор остается сенсацией прошлого биржевого года. При этом ряд экспертов связывает агрессивную деятельность некоторых брокеров с использованием ими новой поисковой системы abracadabra.go, как известно, официально запрещенной в США…»

Джо Харрел. «Как они это делают»

The Independent, Лондон, Великобритания

Тексты

Голландия. Алесь Радзивилл и граф Голицын

Вода рвалась в залив Шельда с чавканьем и рычанием оголодавшего циклопа, обгладывающего серые каменистые берега, как кости. Над Северным морем мутнел полдень, питаясь плесенью его мертвой пены; неясный полдень, чреватый вечерним моросящим дождем, как часто бывает в этих местах. Ветер дул с моря зло, пронзительно, вырывал из-под трости графа Голицына темно-коричневые комочки песка. А трость чертила по этой прессованной глади странные узоры, и граф шел по жесткой полоске, метрах в пяти от прибоя, осторожно ставя на сыроватый песок свои безукоризненные штиблеты.

Иван Петрович Голицын, аристократ третьей волны, в первые дни войны, в Бресте, угодил в плен вместе со своей семьей в десятилетнем возрасте. Он прошел сначала голод и скитания, потом уже — концлагерь (тогда еще, в начале блицкрига, не сажали). Затем он бежал, воевал в Норвегии, в составе антифашистского отряда.

Этому сухонькому, но элегантному, словно резной шахматный столик из черного дерева, старичку было сейчас около семидесяти пяти. Он шел, держа спину прямо. Ветер развевал полы его легкого черного плащика, одетого поверх безукоризненного костюма кофейного цвета, с крахмальным воротничком и бабочкой.

Рядом с ним шагал Алесь Радзивилл, закованный в плотный шерстяной костюм от Hevaro. Он шел, в глубине души немного робея. И не от того, что старик принадлежал более древнему аристократическому роду, — нет. А от уважения к человеку, хлебнувшему в этой жизни много горестей.

Поляк сейчас был озабочен одним вопросом. Может, поэтому он и завернул в этот полукурортный Флиссинген, где за его спинами меланхолично махали крыльями деревянные, сетчатые, какие-то призрачные ветряки, до сих пор усеивающие всю Голландию.

— …Но, Иван Петрович, я не могу… Я чувствую это! Может, оттого, что моя душа отравлена ядом русского пессимизма?!

— Нуте-с, батенька, — кашляюще сказал граф, черканув концом трости очередную загогулину на песке. — Уж вам-то, чьих предков безумно любила матушка Елизавета, об этом думать? История тут немало поработала, шляхта польская стала и шляхтой рассейской… А пессимизм, дорогой вы мой, он органически присущ русской культуре. В России мы, кабы вы знали, имеем отменно горькую интеллектуальную среду. Пессимизм, который вас объял, — плод этой горечи. Русская интеллигенция всегда выбирала самый пессимистический сценарий любых событий. Это плод нестабильности всей российской жизни, отсутствие ценностей, недоверие, подозрительность — все то, что нашего человека сделало загнанным зверем. Поэтому он, естественным манером, откликается на всякую катастрофичность, на страх, на ужас. Хотя, с другой стороны, когда русский человек отвлекается от всего этого в пьянке-гулянке, то он, наоборот, становится самым беззаботным. Эх-ма, пойду в кабак, залью горюшко… Такая полярность: с одной стороны, подозрительность и забитость, а с другой стороны, безответственность и отвязность, — побуждает большинство душ к выбору наиболее пессимистического сценария. Человек даже не обязательно в него верит, но всегда озвучивает вслух. Поэтому, вы знаете, я не доверяю русскому человеку, когда он постоянно кричит, что все будет плохо и даже хуже. Ему просто легче так думать.

— Вот как… Иван Петрович, дорогой, но я ведь никогда не наблюдал этих страхов даже среди тех русских, с которыми общаюсь в Европе. В Париже, например. Отчего эта странная закваска пребывает во мне?

Граф остановился. Задумчиво сковырнул клочок бурой водоросли, ненароком прилипший к ранту ботинка.

— Пожалуй, батенька, российские страхи весьма отличаются тем, что они имеют непроанализированный характер. Француз, к примеру, боится того, что он готов проанализировать. Например, утрату трудоспособности, старость, безработицу, крушение каких-то социальных структур, ну, то, что, в общем, видится умозрительно в ближайшей перспективе… А русский человек, поверьте мне, он глобализирует страх, ему кажется, что страх воткнут прямо в сердце творения, в сердце мира, и ничего другого нету. Это страх, который можно найти и в народных сказках. Это архаическое понятие. То есть Запад к страху относится как к чему-то такому, что надо проанализировать и как можно дальше отодвинуть. Заметьте, русский человек, не очень склонный к анализу вообще, воспринимает страх в сказочном измерении. Если сказать проще, то русский народ — это народ-фаталист. «Раз это должно случиться, значит, так и будет». И воленс-ноленс, как говорится…

— Граф, я вижу, как все гибнет! Понимаете?! После одиннадцатого сентября все сочувствовали Америке… А в Париже, на рынке, открыли семиэтажный «Мак-Дональдс». Апофеоз фаст-фуда. Я уже не говорю, что сыр ратототан уже невозможно попробовать нигде, а луковый суп, даже в «Максиме», — это бог знает что… Все глобализуется. Даже гемоглобин, м-да. И они, и мы. Я согласен оставаться поляком-парижанином, черт возьми! Но я не хочу быть частью глобальной культуры! Это — апокалипсис. Я вижу, он близок.

— Да нет, я считаю как раз наоборот, батенька… Изоляционизм нынешней Европы — это тупик. Тем более — России, так любившей ваш род. Да, если мы будем говорить одно, думать другое, а делать третье, то ничего хорошего не произойдет. Конечно, можно сказать: «Ох, глобализм — это для тех, кто против самобытной культуры», или: «Ах, глобализм — это только радость для американцев». В конце концов мир идет к глобализации уже целых две тысячи лет, просто каждый раз это по-разному выглядит. Чем была квашеная капуста, распространенная римлянами вплоть до самых окраин Империи? Разве не глобализацией? А византийская культура и нравы?! А та самая мода, которая шла из Парижа начиная с восемнадцатого века, — это тоже была глобализация. Или книги, которые читали все, те же французские романы или английские — это глобализация мысли. Помните: «С ужасной книжкою Гизота… с последней песней Беранжера» граф Нулин едет-с в Петербург. Поэтому ничего я не вижу страшного в глобализации, и никаких ядов, поверьте мне, она не источает. Если она, конечно, не превращается в банальный идиотизм. А изоляция всегда бывает тогда, когда нация считает себя лучше других. Это самообман. У нас вообще всегда нависает такая фальшивая обстановка. И при моем папеньке это было, после эйфории девятьсот пятого года… Выступают: «У нас и свобода есть! И Дума! И все прекрасно вообще! И лучше всех в отношении прав человека!» Но это уже очень сильно напоминает какие-то пропагандистские барабаны, не к ночи будет помянуто. На самом деле ничего этого нет. Поэтому изоляционизм — это просто грехопадение для нас.

— Но… я же вижу ИХ на каждом углу. В Париже не стало французов. Арабы, сплошные арабы… Я не против ислама, но это — это немыслимо, Иван Петрович.

— Я думаю, батенька мой… — Тут граф Голицын остановился и долго, выпрямив худые плечи, смотрел на беззвучно вертящиеся крылья Флиссингена. — Я вот что думаю: исламской цивилизации не удастся завоевать будущее. Потому что все, на чем основан мир в техническом и интеллектуальном плане, — это, в общем-то, победа западной цивилизации. Это вторично. А исламская цивилизация, как она сейчас есть, просто паразитирует на западных успехах. И основанную на этом победу ислама просто невозможно себе представить. Вообще, такой спор архаической культуры и современной очень естествен. А мы, наша Россия — где-то между молотом и наковальней.

— Как странно вы говорите… — заметил поляк. — «Мы»! Вы уже десять лет не были в России. Там все другое. Неужели вы ощущаете себя… нет, не русским — россиянином?

— Я всегда себя таковым ощущал. Даже когда шарфюрер Гюнтер Пробст пытался убедить меня в том, что я принадлежу к арийскому роду. Нравились ему мои белокурые волосы, батенька, такой вот оксюморон! Кстати, халифат от Каспия до Янцзы — во многом русская идея. Мы сами — халифат до сих пор. Поэтому мне кажется, если будут соблюдены все достижения, все нормы западной цивилизации, конечно, победит современное, западное общество. Но если будут делаться такие грубые ошибки, какие совершают американцы, то вполне можно предвидеть и отступление от этих планов. Я не считаю, что модернизация общества ведет к какому-то всемирному благу. Очень многое теряется. Теряется представление о метафизике, принятое в архаических обществах, где больше думают о Боге и больше молятся ему. И это важный момент. Но мы знаем, что физики все чаще склоняются к мысли о том, что у мира был Создатель, а значит, будет возникать новая метафизика. То есть в этом смысле Запад не замыкается на своей технологичности. Я считаю, что если будут умные политики на Западе, то он победит. Мы, эмигранты, тоже до сих пор стоим на каком-то берегу духовном и наблюдаем, как Ной строит свой ковчег. И сесть — боязно, и не сесть — жаль. Вот и ищем третий путь, прости, Господи! Кому-то надо решиться оставить свои кости на этом берегу, ну а кому-то — войти в чрево ковчегово… Каждой твари по паре, как сказано в писании… Ну да Бог с ним. Так вы говорите, вы всерьез подумывали о переезде в Австралию?

— Увы, — кратко ответил Алесь, хмуро наблюдая веселое кувыркание облачков на небе.

Старик покачал головой, улыбнулся.

— Зря, зря, батенька! Ужасное там вино, поверьте мне. И все поголовно пьют виски. Я был там в пятидесятые, когда пришлось вербоваться матросом на суда в Ганноверском порту.

— А в России и моей Польше пьют водку! — отчего-то вздохнул аристократ.

Граф усмехнулся. Они дошли почти до самого конца косы, где за грязно-желтым гребнем возвышался небольшой и, видимо, давно потерявший особое значение невысокий бело-красный маячок, торчавший, словно палочка колбасы. Затем повернули обратно. Теперь ноги графа часто зарывались в менее плотный, рыхлый песок.

— Эге, друг мой! А водку-то изобрели в Кремле, кабы вы известились… Вернее, этот состав для промывания ран пользовали еще монахи Чудова монастыря и производили его по кремлевскому заказу задолго до Иоанна Грозного. Как вы помните, татар изгнали в тысяча четыреста восьмидесятом, а уже в тысяча пятьсот пятом шведские дипломаты писали, что «русские изобрели горячую воду, кою пьют повсеместно».

— Разве? — изумился Радзивилл. — Я все время считал, что водку изобрели наши польские жиды…

Граф засмеялся — снова с легким кашлем, кудахтая.

— Это вы, батенька, хватили! О том, что Русь спивается, впервые заговорил Александр Третий, тоже, кстати, сам не брезговавший чарку пропустить. И поручил он графу Витте создать стандарт русской водки, чтобы народ меньше травился. А потом уж Менделеев определил стандарт, а Сеченов популярно объяснил, сколько водки нужно потреблять в день, чтобы это здоровью не вредило. Стало быть, по пятьдесят граммов в день-с. Полезно для кровообращения и пищеварения. Словом, с подачи государя нашего Александра Третьего процесс едва-едва начал упорядочиваться, когда грянула первая мировая война, и в тысяча девятьсот четырнадцатом году бедняга Николай Второй объявил в России сухой закон. Муки народные не знали предела, люди терпели-терпели и — все. Дальше — октябрь семнадцатого года, как известно, и большевики.

— Забавно. Я тоже всегда полагал, что причиной варварского переворота послужило что-то совсем банальное и понятное… как, собственно, и причиной установления красного ига.

— Вы знаете, батенька, есть в России Вильям Похлебкин, автор единственной сколь-нибудь серьезной книги об истории водки. Довелось мне ее прочитать, а вот побеседовать с автором — увы! Он высказал смелое предположение, будто красные смогли победить белую гвардию из-за того, что ЧК лучше охраняла винные и водочные склады, чем наши золотопогонники. Мне, грешным делом, так и показалось, когда я тут уже, в Германии, беседовал с некоторыми выходцами той эмигрантской волны… Ни слова об идее, все об одном: тут «Яр», тут мы погуляли на две телеги шампанского, там мы в городишко ворвались, красных перевешали да напились на радостях… Господа офицеры попросту пропили Россию, отдали ее красноармейцам. И уж если с этим тезисом Похлебкина можно поспорить, то кабацкий бунт, вспыхнувший на Руси в семнадцатом веке, — исторический факт. Целовальники, хозяева и служащие кабаков, на кресте клявшиеся, что будут честно торговать «казенкой», не разбавляя ее водой, отказались наливать водку в долг. К этому моменту большинство пахотных земель в стране в течение нескольких лет не засеивалось, крестьяне беспробудно пьянствовали, и треть населения была должна кабакам. Протрезвев, люд пошел громить всех и вся. Собственно, аналогии просматриваются… Я к чему говорю? Давно уже гуляет расхожий тезис, что русский народ спаивают, но при этом как-то не возникает вопроса, почему устояли перед искушением французы или итальянцы, которые тоже знают толк в алкоголе. Убежден: водка открыла параллельную историю в России, а в фантазмах русского пьянства гораздо больше исконно народного, чем в событиях, зафиксированных официальными летописцами. Сие есть неисследованное поле.

Поляк помотал головой, словно бы стряхивая наваждение.

— Моя нынешняя знакомая, прелестная венгерская графиня, несколько раз была в России. Она мне рассказывала о тамошних кутежах. Представляете, эта безумно утонченная и страстная женщина тоже умеет пить водку! Она рассказывала, как какие-то военные после обильного водочного фуршета обучали ее в таком состоянии кататься на танке! По ее словам, это случилось где-то в Сибири. Правда, сам процесс она плохо помнит.

Граф Голицын добро усмехнулся.

— Иностранцы всегда поражались и приходили в трепет не из-за количества спиртного, выпитого русскими, а из-за того, что именно пьяная удаль вызывала наибольший восторг толпы. Вы не задумывались над тем, что у нас водочная нирвана порой пересиливает страх смерти? В пьяном угаре человек доходит до последней черты и перешагивает ее: дескать, на миру и смерть красна. Дело, батенька, даже не в этом. Мы — народ, который очень боится заниматься самопознанием. Вещи в России принимаются такими, какие они есть. Их не пробуют изучать, расщеплять. Вот гречневая крупа, а вот сваренная каша, но сопоставлять одно с другим не в наших правилах. Анализ — западная выдумка, которая не годится для русского человека. Умом Россию не понять по одной причине: она не хочет, чтобы ее так понимали. Она сама запретила себя понимать. Посему и отношение к водке идеально вписывается в эту концепцию. Например, вы в курсе, что до начала двадцатого века официально не разрешалось называть водку водкой? Это приравнивалось к ругани, считалось бранным словом.

— Ну, вам я верю… Забавно!

С моря доносился запах йода, который навевал дух лазарета и одновременно отдавал свежестью. Запах этот щекотал ноздри, а в уши тек равномерный звук прибоя, пережевывавшего песчаную косу, и раздавались всыпанные в него, как изюм в булку, редкие крики драчливых чаек, на камнях за маяком.

— Именно! Хлеб насущный… Для скрытого упоминания водки существовала масса эвфемизмов, их количество сравнимо разве что с числом заменителей слова, обозначающего мужской половой орган. Как только водку ни нарекали: и казенка, и монополька, и четвертинка-доченька. Почему избегали называть вещи своими именами? С одной стороны, пить водку считалось занятием мужицким, постыдным, недостойным людей высшего сословия, с другой — не пить было нельзя. Так что, мой друг, если вы хотите избавиться от снедающего вас беспокойства по западному образцу, то вспомните первую часть нашего разговора да прочтите пару умных книжек. А если угодно по-нашему, то давайте нынче сходим в русский ресторан. Это, правда, не во Флиссингене. Ближайший — в Страсбурге.

Они уже сошли с песка и теперь поднимались по дорожке, выложенной плоскими розовыми камнями, неровные окружности которых матово блестели, словно ногти на пальцах следящего за собой исполина. За чугунной решеткой и шелковистым, мягким валом подстриженного кустарника стоял в ожидании белоснежный RR Silver Shadow, арендованный поляком для передвижения по Европе. Алесь мягко улыбнулся.

— К сожалению, не могу, любезный мой Иван Петрович! Через пару часов отбываю в Париж.

— Самолетом?

— Избави Бог! После одиннадцатого сентября… Нет, я не готов к этому. Поездом до Парижа. А там меня ждет чудесная женщина. Графиня Элизабет Дьендеш. Она обещала мне показать место, где подают сыр ратототан.

— О! У вас впереди эпоха великих гастрономических открытий! — засмеялся граф и подал ему для прощания сухую, но крепкую аристократическую руку — вполне простецки, как исконно русский человек.

Спустя несколько минут автомобиль уже удалялся по аллее, обсаженной вековыми дубами, в сторону машущих крыльями мельниц. А Голицын, чья вилла находилась недалеко, в десяти минутах ходьбы, проводив своего друга, теперь смотрел на море, на пестрый стручок маяка старческими, слезящимися глазами. Стоя, опершись на трость.

Новости

«…Как сообщает агентство Reuters, один из крупнейших Интернет-аукционов E-Bay расторг соглашение, заключенное с новой поисковой системой abracadabra.go, о прямом участии ее абонентов в онлайновых аукционных торгах. Поводом послужили махинации с лотом № 8768, иначе именуемым как „Палец Старца“. По вине операторов abracadabra.go этот лот был продан за 6 миллионов долларов анонимному покупателю из Пакистана, в то время как за него прелагали гораздо более высокую сумму европейские покупатели. Впрочем, рукводство E-Bay пытается делать хорошую мину при плохой игре. Как заявил президент Оценочного комитета аукционов Сильвер Раковски, лот представлял собой всего лишь ювелирное изделие из недорогих рубинов, ценность которого была во многом завышена в результате спекулятивных пиар-акций в среде коллекционеров восточных древностей. По мнению мистера Раковски, версия о том, что данное изделие когда-то принадлежало прочно забытому мистическому ордену исмаилитов, не выдерживает никакой критики…»

Хана Рич. «Лабиринты Интернета»

Newsday, Нью-Йорк, США

Точка Сборки-2

Париж. Майбах, Полковник и Лунь Ву

В Париже — раннее утро. Солнце стреляет лучами через кружевную сталь башни, лениво выползая из квартала Дефанс. На ступенях церкви Мадлен лежат светлые квадраты цвета банановой кожуры. Парижский воздух утром чист, хоть уже слегка и приправлен автомобильными газами. Красная капля Renault Megane Coupe одиноко стоит поперек на линиях желтой парковочной разметки и словно ждет пассажиров. Таковые появляются…

Через всю площадь, не обращая внимания на светофоры и не опасаясь машин, которые еще не заполнили круг, идет человек. Он в синем шерстяном костюме от Lanzago, в льняной белой сорочке, но почему-то бос, и его белые ступни отчетливо прорисовываются почти черно-белым снимком на мокром асфальте. Через десяток секунд он, бесцеремонно рванув дверцу автомобиля, усаживается на переднее сиденье. За рулем — молодая женщина с плоским лицом китаянки, одетая в черные джинсы с бахромой по краям и черный пиджак. Судя по тому, как этот пиджак обтягивает ее фигуру, открывая спереди смуглую кожу с татуировкой повыше левой груди, он надет на голое тело.

Человек чешет себя где-то под рубашкой, зевает и хриплым голосом ругается:

— Merde![2]

Затем он вытаскивает из красной пачки палочку «Галуаз» и говорит по-французски:

— Судя по всему, вы и есть Лунь Ву. Вы ведете эти дела о женщинах с отрезанными головами, я читал в «Фигаро»… Меня зовут Майбах. Дмитрий. Похоже, у вас есть ко мне много вопросов, а я могу дать вам много ответов… Но сначала, умоляю вас, давайте съездим куда-нибудь и хорошенько перекусим! Похмелье, родная…

Китаянка поворачивает ключ зажигания и, коверкая слово, осведомляется:

— Pochmeliet? C’est tres interessant!..[3]

…Вот уже полдня как Майбах запер кабинет и покинул здание издательства «Ad Libitum». Элизабет уже давно ушла, кутая шалью худые плечи. А он прокрался по второму этажу, где только в одном кабинете горел свет и из-за двери доносилось характерное позвякивание: русский корректор издательства, Лев Николаевич, отмечал сдачу очередных гранок с французским корректором Шарлем д’Обуа. Майбах прислушался, усмехнулся и проследовал дальше.

Он вышел на улицу через пожарный выход. В отличие от российских выходов такого же рода, тот всегда содержался в идеальном порядке. Под навесом, между загородкой с мусорными мешками и блестящим пожарным гидрантом, стоял крохотный «ситроен», напичканный электроникой. Майбах сел за руль, с ужасом коснувшись пупырчатой оплетки руля, и пробормотал: «Черт! Неужели Варвара не могла достать что-то попроще? Чтобы… как „Запорожец“». Но, пересилив себя, издатель включил мотор. Автомобили он любил, но испытывал ужас при мысли о самостоятельном управлении ими.

Через полчаса мучений, торопливого проскакивания светофоров на пустынных перекрестках Майбах оказался у изрядно загаженного дома на улице Леонар. Света тут, в этом квартале, вместившем в себя всю «отрыжку Большого Парижа», было мало. На тротуаре жгли костры. Несколько компаний проводили взглядом крохотный автомобиль и тут же потеряли к нему всякий интерес. Издатель получил возможность почти невидимым пробраться по внешней железной лестнице, купаясь в густых запахах лука и картошки, турецкой аджики и корейской капусты, гниющих бананов и индийского карри… Он поднялся на третий этаж и открыл дверь крохотной комнатки.

Минута — на то, чтобы наполнить водой из пластиковых бутылей медный таз, ожидавший его в углу. Вода — с частицами серебра. Подвинул стул. Снял штиблеты и носки, закатал брючины, сорвал мешающий галстук. Подошел к стулу, постоял, вздохнув, в полумраке. И внезапно услышал жесткий, ударивший в затылок, как дуло пистолета, голос.

— Не двигайтесь, Дмитрий Дмитриевич, не надо. И не касайтесь таза! Этот канал давно перехвачен. Самое лучшее, что вы можете сейчас сделать, — это покинуть комнату. Идите назад. И я вас умоляю, не отрывайте ноги от пола! Идите, дружок, как полотер… вот так…

Голос полковника Заратустрова, который Майбах давно уже не слышал, заставил его вздрогнуть. Онемев, издатель стал пятиться назад. Ступни его скользили по полу, покрытому грязью полугодовой давности. И только когда под пятками оказалось холодное железо стальной уличной галереи, по которой жители этого «социального» дома добирались в свои захламленные квартиры, Майбах услышал:

— А теперь, можете или нет, но бегите за мной, вниз!

Они бегом рванули по скрипящей лестнице, цепляясь за шершавые прутья. Когда были уже у самой земли, над ними вспыхнуло тихое сияние. Голубоватое свечение залило их, спустившись сверху, и высинило ноги Майбаха в нелепо подвернутых штанинах да узкую спину полковника.

Издатель поднял голову. Это было жуткое зрелище! Голубой огонь беззвучно рвался из дверного проема комнатки, которую они только что оставили…

— Зажигательная бомба, хрен ли смотреть! — рявкнул над его ухом Заратустров. — Давай, двигай ногами!

Полковник буквально сдернул его с лестницы. Они прошли мимо оставленного «ситроена», около которого уже расхаживали, подозрительно косясь, двое негров, к приземистой машине, явно немецкой. Заратустров впихнул издателя внутрь, как мешок, а сам моментально оказался за рулем. И когда автомобиль резко стартовал, сшибив пару мусорных баков, а негры заорали ругательства, только тогда на третьем этаже рвануло. Теперь уже не голубое, а оранжевое пламя ожесточенно выметнулось из оконного проема, обрушило с грохотом один пролет лестницы и сорвало железные переплетения площадок. В разгорающемся пожаре заметались, закричали люди, тотчас же рядом завопили полицейские сирены. Двор вмиг заполнился народом, осветились все окна дома напротив…

Мощный «БМВ», виляя, мчался прочь из этого района.

Через полчаса в небольшом бистро в тихом районе Валь-де-Марн издатель мрачно опрокинул первую стопку кальвадоса, а полковник отпил перно, смакуя его терпкий вкус.

— Ну что ж, Дмитрий Дмитрич, — сказал Заратустров, расстегивая свой плащ, как у типичного французского ажана, прорезиненный, темно-синий, и показывая безыскусный черный костюм и дешевенький галстук, — вот вы и родились во второй раз… Ваше здоровье!

— Спасибо. Черт подери, я до сих пор не могу забыть взрыв машины Марики… Черт знает что! Вы как меня вытащили? Вы тут вообще как оказались?

— Я в частной поездке, — усмехнулся Заратустров. — Так, решил проветриться… инкогнито. Мы все ваши сообщения получили. Только, Дмитрий Дмитриевич, их перехватывали. Нашлись мастера и на древний способ передачи информации через воду на расстоянии! А теперь вот видите: хитроумная «зажигалка». Бомбочка такая. Они знали, что вы рано или поздно придете именно туда. Вы бы сначала были отрезаны от выхода пламенем сверхвысокой температуры, а потом вторая бомба разорвала бы вас на кусочки. Срабатывало по шагам: топ-топ-топ-топ… подошли к тазу. И все. Таймер включился. Еще шаг, ногу от пола оторвали — взрыв.

— Фу, язви его…

— Ладно, что тут теперь? Наливайте еще кальвадоса. Хороша водочка, только слабовата. Все-таки яблочная — не чета нашей. А я вам кратко расскажу, что в наших пенатах творится.

— Догадываюсь, что все неладно.

— Более чем. Ассасины все-таки захватили нашу Невесту. Все, она под колпаком — кукла. Вывезли они ее сюда, в Париж. Скорее всего, она где-то рядом. Не лучше и с остальными. Вторая Невеста, воплощение царевны Укок, тоже исчезла. Про пробуждение Ктулху слышали?

— Да уж. Целый год все местные интеллектуалы про это говорят. Нам тут предлагают рукопись Уэльбека на эту тему.

— Ну, Уэльбек — Уэльбеком, а у нас попроще. Разыскал я тут товарища одного, который в тридцатые годы приказ отдал о расстреле группы реакционных шорских шаманов. Он лично Абычегай-оола кончал из ТТ. Хороший человек, Бабушкин его фамилия. Генерал-майор КГБ в отставке. Ну, это ладно, не о нем речь. И вот товарищ Абычегай воскрес. Возродился. Где он ее прячет, Невесту эту, ума не приложу. Но тоже думаю, что она уже не в России. Так что все то, что предрекала Марика Мерди, все — у порога. Битва трех Царевен, родной вы мой… Началось!

Заратустров вздохнул. Оглядел помещение бистро, пустую барную стойку в оцинкованном панцире, дремлющего бармена-поляка и шуршащий музыкальными клипами телевизор.

— В общем, уже приехала одна группа наших людей. Вы их не знаете, молодые люди, веселые! Вы с ними скоро познакомитесь. Задача одна — показать Парижу, что такое Симорон.

— И все?!

— А вы что хотели? Перестрелки и погони? Они вас сами найдут, бретер вы наш… Покамест простым волшебством займемся. Лихо разбудить мы всегда успеем. Ладно. Помните, вы говорили мне о том, что историю с убитыми Невестами Старца тут, во Франции, копает какая-то негритянка-полицейская?

— Китаянка, — поправил Майбах, выливая в глотку еще одну порцию кальвадоса. — Линь Ву… или Лунь Ву. Мне об этом рассказал наш всеведущий Лев Николаич. Он постоянно в отделе криминального чтива пропадает, а те днюют и ночуют в уголовной полиции.

— Вот и хорошо. Вы с ней пообщайтесь. Думаю, она поможет… кое в чем.

— А…

— Сама позвонит. Я все устроил.

— И все?!

— Ага. Слишком хорошо — тоже не хорошо… Вы еще возьмите кальвадоса. Все оплачено.

— Да ладно вам…

Полковник усмехнулся. Еще раз оглядел бистро, как-то бочком слез со стула, критически глянул на босые ноги издателя (в чем приехали с улицы Леонар, в том и сидели) и посоветовал:

— Вы хоть штанины опустите. Французы оценят — стильно. Ладно, Дмитрий Дмитриевич, бывайте здоровы! До встречи.

После ухода Заратустрова издатель сидел еще несколько минут, бессмысленно глядя на донце бокала розоватого оттенка — от остатков кальвадоса. Потом поморщился, почесал пятку о твердую ножку стула и громко крикнул в сторону бармена, усатого пожилого флегматика, методично протиравшего хрусталь бокалов:

— Hallo, garçon! Les deux vodka russe, sans glace![4]

Документы

Подтверждено источником: https://wikileaks.org/wiki/Assasin 090123-433400-p255_confidential_reports

ФСБ РФ. Спецуправление «Й». Внешний отдел

Строго секретно. Оперативные материалы № 0-988Р-39856241

ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»

Отдел дешифрования

Шифротелеграмма: Центр — СТО

«Аналитической службой СУ установлено, что секретная информация, касающаяся деятельности резидентуры СУ во Франции и операции „Невесты“, периодически передается по неустановленным каналам неустановленными лицами непосредственному противнику. Есть вероятность глубокого внедрения агентуры противника в структуры Сибирского Территориального Отделения СУ. Предлагаем силами Отдела собственной безопасности начать комплексную проверку сотрудников СТО СУ…»

Ст. гр. Аналитического наблюдения, п-к Азнавуров И. М.

Тексты

Лунь Ву, Майбах и другие

…Лунь Ву вела автомобиль осторожно, даже медленно. Майбах переместился на заднее сиденье, сбросил пиджак и теперь смаковал бутылку виски, купленную Лунь Ву в какой-то контрабандной лавчонке. Отпив из бутылочки примерно треть, Майбах провозгласил по-французски:

— Вам, милейшая, это трудно понять. Похмелье — это чудесное состояние Безвременья, между Вчера и Завтра. В России примерно половина людей живет именно в этом состоянии. Поэтому мы охотно думаем о том, что будет завтра, сожалеем о том, что было вчера, но в состоянии «сегодня» предпочитаем созерцать. Как и ваши далекие соотечественники, мадам… Вы ведь родились в Китае?

— Нет, — Лунь Ву, нацепившая на крохотный нос тонкие черные очки, перерезавшие ее лицо пополам, говорила суховато, отрывисто. — Я родилась на пароме, следовавшем из Манчестера в Кале, на верхней его палубе. Мою мать выслали за нарушение иммиграционного законодательства, но она отдалась портовому чиновнику, и мы получили возможность уплыть во Францию.

— О! А вы давно, э… обрили голову?

Череп правильной формы с крошечной татуировочкой под левым ухом — змейка, пожирающая свой хвост, — маячил перед глазами Майбаха, как авангардный светильник.

— Мне никогда не нравились волосы, — снова коротко бросила китаянка и властно сменила тему. — Давайте будем говорить о деле, мсье. Вы уже сделали финиш своему pochmelie?

— Я его уничтожил! Ладно, идет. Куда вы меня везете?

— Приглашаю посмотреть на один дом. Вы им заинтересуетесь…

Автомобиль проследовал до начала авеню Рузвельта, крест-накрест наложенного на зеленый трепещущий нерв Елисейский полей, потом миновали Сену по мосту и по такой же, прямой, как стрела, трассе пронеслись по бульвару Тур-Мобур. Громады Дворца Инвалидов, пурпурные в восходящем солнце, выросли слева, а справа — сахарный обломок Дворца ЮНЕСКО. Майбах удивился, когда они выехали на площадь Турвиль.

— Вы хотите выпить чашечку кофе в моем издательстве, мадам Лунь Ву? Боюсь, там сейчас мучается от похмелья только наш старый пьяница Лев Николаевич…

Женщина не ответила. С площади Турвиль, нарушая правило кругового движения, машина с визгом тормозов вынеслась на авеню де Турвиль.

Только на площади Генриха Завоевателя Майбах понял: они направляются в район Малакоф — самый аристократический и до сих пор огражденный от социальных потрясений многочисленными заборами, усиленными патрулями и бешеной ценой за каждый клочок земли. После того как машина, нырнув под Окружным бульваром, несколько замедлила бег, это стало окончательно ясно.

…Здесь узенькие улицы Поля Берта, Эмиля Доре и авеню Мориса Тореза образовывали треугольник, огражденный высоким забором «под старину», но его прутья блестели легированной сталью, на железобетонных свечках столбов чернели комочки миниатюрных телекамер. Внутри треугольника, за густой зеленью располагалось старое здание с полукруглыми фасадами и колоннами, выстроенное наверняка во времена Второй Империи. Метрах в ста по высокому откосу проходила линия метро и блистала на солнце коробка станции «Малакофф — Этьен Доре». Но «рено» проскочил под железнодорожной линией RER, и только на той стороне, за насыпью, китаянка остановила машину. Обернулась к Майбаху. Критически обозрев издателя, она указала на пакет, лежащий на заднем сидении.

— Переодевайтесь, ваш друг Зарро меня предупредил.

— Теперь он уже Зарро? — хмыкнул Майбах, поняв, о ком идет речь.

В пакете оказалась черно-серая пятнистая форма, кожаные армейские ботинки спецназа и маска на голову — с прорезями для глаз. Точно такую же она натянула на свой бритый череп и вышла из машины.

— Вот только банков я не грабил, — пыхтел издатель, натягивая на себя эту амуницию взамен мятого и облитого кальвадосом костюма. — Эх, чем только не приходится заниматься!

Спустя минуту женщина вернулась, обвешанная какой-то аппаратурой. Указав на густой кустарник, окружающий насыпь, она проговорила:

— Сразу туда, в кусты. За мной.

Над ними грохотал очередной поезд парижского метро, выныривавшего тут на поверхность. Кустарник больно хлестал по лицу, ноги скользили на сыром дерне. Не дойдя метров пяти до оранжевого забора с рекламой эвианской минеральной воды, Лунь Ву остановилась и, натянув перчатки на худые гибкие руки, начала осторожно снимать дерн, орудуя коротким, но безумно острым десантным ножом. Через полминуты обнаружился люк, из открывшегося отверстия пахнуло сырой землей и дождевыми червями.

— Сами вырыли?

— Нет. Технический проход под линией. Он давно не используется.

С этими словами она, легко удерживаясь руками за мокрые от росы края металлического короба, нырнула вниз. Майбах с ойканьем последовал за ней и ощутил, как непривычно сильные женские руки подхватили его под мышки и помогли без приключений опуститься на земляной пол. Темный коридор с кирпичными стенами, узкий — на одного человека, осветил луч фонарика. Коридор был короток, всего метров шесть, и фонарик высвечивал глухой тупик. Но женщина спокойно прошла к тупику, зажужжала электрическая отвертка, и после этого узкая полоска света прорвалась в помещение.

Видимо, в люке были вырезаны узкие, как танковые щели, отверстия, да заботливо очищены от покрывающего их снаружи дерна. Женщина передала издателю устройство, похожее на непривычной формы бинокль.

— А это…

— Периферический бинокль. Подходите к щели и смотрите.

Теперь издатель сообразил: четырехметровая насыпь, на которой они находились, позволяла наблюдать за всем, что происходило в треугольнике улиц, почти с высоты птичьего полета. Несомненно, и время наблюдения было выбрано грамотно — солнце, находившееся пока за ними, не могло выдать наблюдательный пункт случайным бликом от линзы бинокля.

Майбах молча смотрел вниз.

— Это вилла Кометто. До тысяча девятьсот семьдесят восьмого года она принадлежала семейству Ротшильдов, потом долгое время ею владели банкиры Кальви… Видите там, за авеню Мориса Тореза?

— Минареты?

— Шиитская мечеть Аль-бу-Даккир. В этой мечети захоронены останки Вазиля ас-Салах Бартуха, умершего в тысяча восемьсот тридцать пятом, потомка последнего главы сирийских низаритов Рашида ад-Дин ас-Синана.

— Ага! А кто на вилле?

Лунь Ву не ответила. Она настраивала свой бинокль. Майбах рассматривал треугольную виллу. В центре стоит полукруглое здание с двумя флигелями, центральной клумбой и фонтаном. В сторону улицы Поля Берта выходит массивный неф почти без окон — суровый, как крепостной бастион. Впрочем, эти постройки и напоминали собой грамотно спланированную крепость: за решетчатым забором тянулась густая полоса платанов, потом — примерно двухметровой ширины канал, и следующий ряд деревьев скрывал нижние окна виллы от посторонних глаз. А на крыше, в выступах козырьков, издатель заметил людей в черной одежде. Потрогав кнопку увеличения, он прямо перед собой увидел молодого араба: черный костюм спецназовца, микрофон рации у губ, гладкая шапочка и угловатый «узи» на поясе.

— Эту виллу недавно сняли люди Робера Вуаве. Три дня назад сюда под охраной прибыл некто Шараф аль-Сяйни Салех. Его называют в кругах шиитов Хранителем Чаши. А еще полмесяца назад, как раз когда, по словам вашего друга Зарро, у вас пропала эта девушка, туда привезли…

Она не договорила. На пустынной вилле обозначилось шевеление — это одновременно пришли в движение руки охранников. Они обшаривали местность в бинокли, наверняка не менее мощные, чем у Лунь Ву. Но все обошлось. Губы охранников зашевелились беззвучно — докладывали. Тогда двери задней части здания, за полукруглым фасадом, отворились, и на мокрые плиты сначала вышли трое людей в черном, причем двое из них были вооружены; потом появился грузный старый араб в чалме и белом одеянии, а затем — худое существо в одежде бедуинки и хиджабе, скрывающем лицо до самых глаз. Это существо и повели вокруг здания к фонтану. Ступала она робко, нетвердо. Пару раз край бедуинского одеяния приподнялся, и Майбах увидел, что она боса.

Благодаря плотному одеялу зелени, укрывшему виллу, все это было бы совершенно незаметно для любого наблюдателя, притаившегося на соседних улицах. Заметить передвижения во дворе можно было лишь с высотного здания, ни одного из которых не было поблизости, либо с вертолета. Но, вероятно, люди на крыше имели на сей счет четкие инструкции.

Женщину вели к фонтану, чьи струи, казавшиеся хрустальной паутиной, мерно падали на гранит. Вот она уже подошла к краю шумящей воды… Араб в белом расстелил коврик на плитах и опустился на колени, вышагнув из туфель без задников.

— Намаз, — прохрипела рядом Лунь Ву, — но по часовому поясу Мекки. Это как-то связано…

А черные охранники отвернулись, став к фонтану спинами. Майбах понял отчего. Женщина одним движением сбросила одежду и хиджаб. И тут издатель тихонько вскрикнул, за что получил тычок от китаянки: тихо!

На лесенке, спускавшейся в фонтан, стояла голая девушка, фотографии которой не раз показывал издателю Заратустров. Худая до выпирающих бедер, с белой кожей… Волосы на ее острой голове только недавно начали отрастать и сейчас покрывали череп ровным, плотным слоем. А в нижней части ее тела, наоборот, все было выбрито, и в окулярах четко виднелась багровеющая, словно рубец, татуировка — треугольник и…

Что-то попало в глаз: над ними как раз загрохотал поезд, осыпая с потолка кирпичную крошку и гниль. Майбах закашлялся в кулак. Когда он снова прильнул к окулярам, девушка уже совершила омовение в фонтане. Капли воды блестели на ее костлявых плечах и тощих ягодицах. Она уже стояла к издателю спиной и надевала свой хиджаб, скрывая тело бесформенной одеждой.

— Я только одного не понимаю, — прошептала в темноте Лунь Ву, — зачем они выбрили ей голову, как у меня? Сейчас волосы отрастают. И отрастают быстро.

Мисс Валисджанс встретила Лис и Шкипера в аэропорту Ле-Бурже, который втянул ребят в свою гофрированную трубу прямо из салона самолета. Не узнать мисс было невозможно — в редкой группке встречающих стояло такое же продолговатое, как и его фамилия, существо и держало ярко-желтый плакат, на котором маркером было написано: «ЛЫС & СКИПЕР». Шкипер от этого зрелища покатился со смеху, а Лис спокойно резюмировала:

— Скипер, ты лыс! Круто!

Мисс Валисджанс оказалась типичной американкой из тех, что проживают в Париже. Этот город был ей тесен, как слишком узкое коктейльное платье, и все ей в нем мешало, словно ненужный, длинный шлейф. Своим баскетбольным ростом она чем-то напоминала Лис, но при этом мисс была тощей до изнеможения, и это было заметно по рукам, державшим плакат, — с них на запястья сваливались толстые бутоны закатанных рукавов свитера, спускавшегося в свою очередь на элегантно продырявленные в разных местах джинсы. И когда Шкипер бросил взгляд на ее ноги, а точнее, ступни в простецких сланцах — темно-коричневые, загорелые, покрытые дорожной пылью, похожие на стальные болты, — то понял: наш человек.

Челюсть у мисс Валисджанс была лошадиной, длинной; зубы выпирали, как у кролика, и несли на себе брекет с голубоватыми искорками кристаллов от Swarovski; а большие, слегка выпуклые серые глаза прикрывали круглые очки а ля Джон Леннон. На голове же американки неведомые птицы свили прекрасное, небрежное рыжее гнездо, откуда к ушам спускалась пара кудрявых локонов.

Шкипер только ухмылялся, глядя на все это. Но, когда американка, увидев приближающихся к ней молодых людей, с треском сломала в длинных руках ненужный больше плакатик и заговорила, Шкипер едва не споткнулся на ходу. У этого гибрида железнодорожного семафора и грузинской арбы оказался волнующий, нежный, выдержанный в изящной тональности голос, по высоте — меццо-сопрано. Говорила мисс Валисджанс по-английски, но эти звуки плыли в зале ожидания аэропорта, как французское щебетанье, совершенно смешиваясь с такой же речью вокруг.

— Привет! Меня зовут Мари, будем без церемоний. У вас есть багаж?

Оторопевший от звуков ее голоса Шкипер молчал, а Лис энергично пожала руку мисс Валисджанс, представившись коротко «Лис», за что получила бодрый комплимент:

— Lisse?[5] Ты мне нравишься, сестричка… Ну, если при вас только эти дерьмовые сумки, поехали в гостиницу.

При выходе на автостоянку Шкипера ожидал еще один шок…

Париж встречал их сыроватой погодой. Было тепло, но небо затянуло серым; деревья в небольшом парке чахли то ли в дымке, то ли в тумане, и сквозь этот туман нетвердо проступали очертания осветительных башен, и приглушенно пробивался гул аэробусов, заходящих на посадку. Забавно шлепая сланцами — они не поспевали за шагом ее сильных, вытянутых ступней и со смешным звуком запоздало приклеивались к круглым коричневатым пяткам, — их новая знакомая шла вдоль припаркованных автомобилей и вдруг небрежным жестом бросила спортивную сумку Лис внутрь открытого красного «феррари». Такой роскошный автомобиль, распластавшийся на асфальте, как алый скат, Шкипер увидел впервые и задохнулся от восторга.

Садилась Валисджанс в машину тоже элегантно, просто перекинув длиннющую ногу через дверь. Лис, усмехнувшись, сделала то же самое. Шкиперу досталось место сзади, и, несмотря на то что часть узкого заднего сидения заняла сумка, там тоже оказалось комфортно. Под затылок лег изумительно мягкий подголовник спортивного сиденья Rekaro.

Мари что-то проворковала.

— Надо пристегнуться, — перевела Лис, одинаково хорошо знавшая как французский, так и английский.

Шкипер попытался было найти концы ремней безопасности, но в ту же минуту его просто вдавило в кресло: красная машина, за пару секунд отшлифовав колесами тротуар, рванулась со стоянки стремительным болидом.

Отель «Фамиллиа» расположен в самом сердце Латинского квартала, но, как сообщают справочники, это место — перекресток улицы Эколь и улицы Бернардинцев — достаточно тихое. И это правда. Из окон их третьего этажа Шкипер увидел только курчавые головы каштанов в сквере Пьера Ланжевена, через улицу, и бесконечные крыши маленьких смешных французских автомобильчиков, приткнувшихся по обеим ее сторонам. В холле поражали воображение полукруглые арки у каждой двери и колонны в арабском стиле; на лестнице, начинавшейся сразу же за круглым залом со стойкой портье, расстилался ковер необыкновенной густоты, и Шкипер не удивился, когда их новая знакомая скинула сланцы и пошла по нему босиком, а Лис, хихикнув, тоже избавилась от своих кроссовок и отправилась мять ковер безупречно белыми носками. Шкипер, тащивший поклажу Лис, пыхтел сзади, поскольку от помощи портье отказался.

В номере их встретили стены, расписанные фресками в тоне сепии, — те же томные восточные пейзажи, барханы, пальмы и верблюды. На карточке-ключе был начертан энергичный призыв:

«СПРАШИВАЙТЕ! ХОЗЯИН ОТЕЛЯ ВСЕГДА ГОТОВ ДАТЬ ВАМ ХОРОШИЙ СОВЕТ БЕСПЛАТНО!»

В этом отеле везде: на лестничных площадках, в тихих коридорах с коричневым деревом дверей, в самих номерах — пахло свежезаваренным кофе, слегка припахивало натуральной кожей и сушеными фруктами.

Номер из трех комнат — две двухместных спальни и гостиная — был оборудован двумя туалетными комнатами. Но тут судьба Шкипера не побаловала: из двух только одна была оборудована джакузи, и, грустно чмокнув губами, Шкипер уступил эту комнату Лис и Мари.

Из многословных объяснений Мари Валисджанс Шкипер понял только несколько вещей. Первое: отец у Мари Валисджанс — валлиец, а мать — француженка арабского происхождения, поэтому мисс говорит по-французски с ужасным акцентом, который, впрочем, Шкиперу таковым не показался. Второе: мистер Лукас задерживается в Малайзии, поэтому они в Париже отрепетируют саму форму проведения семинара в Египте и окончательно утрясут дела с визами и приглашениями, которыми будет заниматься некая турфирма, хорошо известная Валисджанс. Третье: мисс заявила, что ее совершенно не следует стесняться, потому что все здесь — ребята без комплексов. Наверно, поэтому Мари сейчас сидела на кровати с ногами, в своих безупречно дырявых джинсах и одном черном лифчике, туго натянутом на небольшой, но выпуклой груди, а Лис расположилась в кресле в голубом шелковом халате отеля, одетом на голое тело. Шкипер выбрал для себя вполне приличные шорты и уселся на пол, устланный бесподобным ковром. Вокруг него были разбросаны французские газеты, карта Парижа от издательства «Printemps», сразу несколько пепельниц, чашки с кофе и пачки сигарет.

Раскрытые окна впускали ветерок Латинского квартала, обвевавший их разгоряченные головы ласковой вечерней прохладой. Она оказалась наполнена непривычным ароматом — сладко-ореховым. Мари пояснила, что это запах жареных каштанов.

Метать словесный бисер на французском оказалось куда труднее, чем в Новосибирске, на простом русском, — Точка Сборки никак не складывалась. В придачу сидевшая на кровати Мари азартно двигала челюстями, жуя резинку, и виртуозно вертела в пальцах босой ноги фломастер, что совершенно гипнотизировало Шкипера.

— Слушай, а если танцевать от Сены? — спросил он у Лис, задумчиво глядя на край голубого халатика. — Как это по-французски? La Seine?

Девушка перевела. Мари энергично замахала руками.

— Допустим, ловля ништяков в Сене… а?

— Мари говорит, что в Сене можно поймать только дохлую крысу, кусок автопокрышки и много всякого другого дерьма, — перевела Лис. — Сейчас реку постоянно патрулирует полиция. И еще она спрашивает, что такое nichtyak?

— Это такая фигня… ну, сама объясни ей, что такая, мол, фигня.

Лис перевела. Француженка запрокинула голову, растрепав рыжее гнездо, и захохотала.

— Она говорит, что мы очень веселые русские. Она видит таких в первый раз.

Шкипер попытался растолковать суть этих понятий Валисджанс по-английски, но еще больше запутался. Та продолжала хохотать, зажав своими выпирающими зубами новую сигарету. Бриллианты в ее брекете — наверняка настоящие — хищно блистали.

— Тогда, — растерянно сказал Шкипер, — давай еще кофе закажем, а?

Лис лениво потянулась к трубке, лежащей на столике. В этом отеле ее движения, всегда немного расслабленные, и жесты приобрели царственность, которой позавидовала бы сама Клеопатра.

Пока она заказывала кофе, взгляд Шкипера упал на раскрытую полосу «Пари-Матч». На весь газетный лист растянулся заголовок:

«LA MORT À LA MONTAGNE DES EXCREMENTS. SAUVEZ MADELEINE!»[6]

— А эта «Ма-де-лен» — это кто такая? — рассеянно поинтересовался он.

Тем временем в дверь постучали. Лис встала и пошла открывать; Шкипер сообразил, что ей просто хочется встретить портье в таком почти полуголом виде. Маленький, обезьяноподобный негритенок вкатил столик, накрытый белой салфеткой. Лис с усмешкой потрепала его по плечу бело-коричневой ливреи и небрежным жестом засунула в нагрудный карман мелкую купюру. И где она уже этому научилась, бестия? Мальчишка удалился.

— «…лиловый негр вам подает манто», — пробормотал Шкипер и попытался вернуться к прежней мысли. — Так, черт… так вот, Мари. Мадлен, эта, как ее…

Американка начала объяснять, даже не глядя в газету. Вернувшаяся с кофе Лис остановилась перед большим зеркалом в простенке и, прибирая золотистые волосы, перевела:

— Мари говорит, что профсоюз уборщиков музейного комплекса церкви Мадлен, заложенной Людовиком Четырнадцатым в тысяча семьсот шестьдесят четвертом году, объявил забастовку. А так как эти уборщики обслуживают расположенный поблизости платный общественный туалет, построенный тоже давно, в тысяча девятьсот пятом, то ситуация становится критической. Мадлен тонет в мусоре и плавает в запахе нечистот. В общем, наш русский пипец. По-нашему — бардак, по-французски — забастовка.

С полминуты Шкипер сидел, отпивая маленькими глотками жгучий, крепкий, густой кофе. Потом подскочил, опрокинув чашку прямо на газетные страницы, и заорал:

— О! Спасите Мадлен! Спасите рядового Райана! Даешь Мадлен!!!

Мари выпучила на него глаза, и совершенно развратные, зеленые ее кругляшки запрыгали в белках. Лис поперхнулась.

— Ты че?

А Шкипер, вспомнив мельком виденный Торсионный Танец Капитоныча, закружил по ковру в некоем подобии лезгинки.

— Оба-на! Есть! — воскликнул Шкипер и по-английски приказал американке: — Ну-ка, Мари, закрой глаза и поставь точку на карте. Точку, черт, фломастером своим.

Так как фломастер как раз был зажат между большим и указательным пальцами голой ступни Валисджанс, она просто спустила ногу с кровати и, хихикнув, ткнула в карту. Черная точка появилась как раз рядом с площадью Звезды. Шкипер приник к карте и, выхватив из пальцев Мари фломастер, победно взмахнул им.

— Все! Есть Точка Сборки! Давайте бисер метать, быстренько, бисерок… Как ты сказала? «Совэ» — это спасти? Совэ, совэ… Сова!!!

Лис перевела. Снова засмеявшись, Мари захлопала в ладоши и выдала пулеметную очередь французских слов.

— Она говорит, что сова по-французски — звучит как «ибу».

— Как?!

— Ибу, — с невинным лицом проговорила девушка. — Почти по-русски… Ладно, это обсудим. Значит: sauver — sauter — sonner… Спасать — прыгать — звонить. Что еще?

— С Мадлен с этой, давай, давай, Лисонька! Мадлен — это же имя! Магдалина! Ага, помнишь? Чтобы не маяться по жизни, надо выпить в мае с девушкой Майей майского чаю на площади Победы…

— Qu’est-ce que c’est?[7] — захлебываясь смехом, осведомилась Валисджданс.

— Непереводимая игра слов! Значит, нужно найти девушку по имени Мадлен и вылизать эту Мадлен… дочиста.

— Церковь или девушку? — деловито поинтересовалась Лис.

— Э-э…

Шкипер замялся, но тут Мари, немного успокоившись, безмятежно выдала по-английски:

— О’кей, я вас обожаю! Madel-EINE — sEIN. Грудь. Надо сначала испачкать грудь, а потом ее очистить. Wow!

Американка повалилась на кровать, задыхаясь от хохота и задрав к лепному потолку свои бесподобные коричневые пятки. Шкипер сидел с глупым видом, пока до него не дошло, и ледяной взгляд Лис пал на его голову, как кара небесная. Она, сидя в кресле, изловчившись, босой ногой ловко пихнула его в плечо, и он повалился на пол. В ту же секунду ее ступни стиснули голову Шкипера, прохладная кожа подошв обвила не очень бритые щеки и, склонившись над пойманным в плен другом, девушка проговорила с угрозой:

— Родной, даже и не думай! У тебя там будет только один вариант, КОГО ОБЛИЗЫВАТЬ!

Через час, после заказанной в номер бутылочки виски, которое Мари безбожно разбавила содовой, общая концепция вырисовалась. Флэш-моб, приглашающий всех девушек по имени Мадлен на соответствующую станцию метро, должен был собрать народ в сквере на бульваре Мадлен. Место это как раз находилось между Министерством юстиции на Вандомской площади и Министерством внутренних дел на рю де Соссэ, и это вселяло надежду на то, что акция будет достаточно громкой. Дальнейшие детали «движняка» прорисовывались легкими штрихами: строится небольшой помост из пластика и дюраля, арендуется повар из ресторана «Люка Картон», что на площади Мадлен, с запасом взбитых сливок, крема и цукатов, организаторы звонят в колокольчики и прыгают. Затем повар обрабатывает участниц конкурса, а желающие из публики поглощают все это великолепие прямо с тел участниц за… за скромную сумму в размере ста евро.

— А участники будут? — опасливо спросил Шкипер.

— Будут, — заверила его Мари. — Более того, все пройдет корректно и организованно.

Шкипер вздохнул: «У нас бы просто всех передавили!»

Таким образом, Мадлен «вылизывается», полученная торсионная энергия уничтожает мусор в церкви и вокруг, энергетический танец закрепляет успех, и все полученные средства перечисляются на счет профсоюза уборщиков. В перерывах специально подготовленная группа из отдельных участников читает симороновские произведения собственного сочинения… В общем, получается маленький, типично парижский веселый бордельеро на грани хулиганства. За поэтами решено было ехать прямо сейчас в один из ночных клубов Латинского квартала.

Вечер уже набух темно-синим и светился многочисленными огнями в окна номера.

Уже стоя в дверях, Шкипер спросил:

— Лис, а наша Мари участвовать будет? Ну, эта…

Лис посмотрела на него странно, потом обернулась к американке и что-то сказала ей. Та рассмеялась. В следующую минуту девушки вышли на середину комнаты, обнялись и… почти одновременно совершили маленький стриптиз: одна расстегнула сзади лифчик, а вторая сбросила халатик.

Шкипер от вида двух сочных, тронутых хорошим загаром обнаженных бюстов ойкнул, покраснел и юркнул к себе в комнатку. Его провожал заливистый хохот.

Тексты

Майя, Махаб аль-Талир и другие

Примерно в то время, когда от отеля «Фамиллиа» на рю дез Эколь, одиннадцать, отъехал алый «феррари» с хохочущей Мари Валисджанс за рулем и ее спутниками, недалеко от них, на площади Конкорд, в известном отеле «Крийон», памятнике восемнадцатого века, в ресторане «Обелиск» обедали Майя и Махаб аль-Талир. Араб был в светло-салатовом костюме с белым галстуком и в своем неизменном тюрбане, девушка — в только что приобретенном, из коллекционного бутика, брючном костюме от Carago — изумрудном комплекте с яшмовыми пуговицами. Короткие волосы Майи были обработаны одним из лучших парикмахеров отеля, и теперь девушка все время старалась украдкой заглянуть в любое попавшееся на пути зеркало. Она не могла поверить, что простая стрижка смогла волшебным образом сделать ее волосы в сотню раз пышнее, чем они были до пересечения всех государственных границ.

Майя разговаривала с арабом по-английски.

— …и я напомню, что происхожу из рода суфиев, поэтому могу относиться к исламским ценностям более объективно, чем мои соотечественники, — говорил Махаб аль-Талир, намазывая серебряным ножом на половинку булочки крем из мидий с шафраном. — И надо сказать, что собственно персов, если отслеживать их генеалогию от ариев и их пророка Заратустры, в нынешнем Иране почти не осталось. В Иране они называются гебры. Они все так же исповедуют зороастризм, поклоняются вечному огню…

— О! У нас, русских, тоже есть такое понятие — Вечный Огонь! — прокомментировала Майя, пробуя рагу из тонких ломтиков мяса молодого кролика с шафраном. — Вы были у нас…

Араб благосклонно кивнул. В его смуглых тонких руках нож казался хирургическим скальпелем.

— Да, меня возили туда, в ваш Парк Победы, в ходе обзорной экскурсии… Так вот, они все так же умирают, глядя в небо, и собака для них является священным животным. Большая белая собака… Если человек умирает одиноким, и за его душой приходят демоны Аримана, то собака отгонит их своим лаем. А вот для мусульман собака — грязное животное. В Иране вы не увидите ни одного человека с собакой.

— Их что, запрещено держать? — поразилась девушка, моментально вспомнив шарпея Ромку.

— Почему же? Держать разрешено, выгуливать нельзя. Тонкости восточной культуры! Так вот, большую часть населения Ирана составляют фарси или парси — это азербайджанцы, но до того арабизированные, что, собственно, ничто не мешает нам называть их арабами. Кстати, парси живут обособленными общинами еще и в Индии. Только там они называются парсы. Фредди Меркьюри… знаете такого?

— Конечно! — Майя воскликнула это с полным ртом и застыдилась.

Но араб не обратил внимания. Он равномерно распределил крем по булочке и придержал ее безупречный кружок в смуглых худых пальцах с очень белыми холеными ногтями.

— Так вот, Фредди Меркьюри был парсом. Его настоящее имя — Фаррух Балсара. И похоронили его по зороастрийскому обряду — в Башне Молчания. Его кости ссыпали внутрь, смешав с костями других мертвых.

Майя уже заканчивала с кроликом; официант, весь черно-белый, в похрустывающем фраке, принес второе блюдо — филе копченой пикши. Крепкий, наваристый, пламенеющий жирными кружками бульон с плавающим в нем стручком красного перца появился на столе в фаянсовых пиалах. Свет пышных люстр под потолком заливал это тихое заведение, но почему-то над каждым столом плавал легкий полумрак, окутывая сидящих, а весь зал тонул в дымке, глушащей голоса, звуки, звон посуды. На миг Майе почему-то вспомнилась ТА самая Башня — место, о котором потом рассказывал человек в камуфляже, да и Алексей… Дакма! Башня Авесты с воронкообразным верхом, куда с грохотом сваливаются выбеленные дождями и ветром, вычищенные грызунами кости. Последний ломтик кролика встал костью в горле. Майя закашлялась.

— Да… я читала, — выдавала она, торопливо ловя на столе салфетку.

— Ну, вернемся к гебрам. Они трудолюбивы, смиренны, предпочитают жить в гармонии с миром, и… и мир отвечает им тем же. Не зря в Иране на ключевых должностях в бизнесе, культуре так много гебров. Они — наши союзники в какой-то мере. Кстати, в Иране есть и замкнутые иудейские общины. Они, как ни странно, ненавидят Израиль и сионистов. — Махаб аль-Талир улыбнулся и отправил булочку в рот.

Девушка неуверенно орудовала ножом для рыбы, разрезая филе.

Араб взялся за бутылку вина, стоящую на столе; это было легкое белое калифорнийское вино, по его уверениям, ничуть не хуже старого французского. Майя проследила за движением Махаб аль-Талира настороженно. Он понял ее немой вопрос и рассмеялся.

— Вы все время забываете, моя дорогая, что я суфий… Между прочим, то, что мусульманину запрещено пить вино, — наиболее стойкое заблуждение Европы, неизбежное в созданном ею мифическом образе исламиста.

— А как же Коран?

Араб пожал плечами. Откинулся в кресле с высокой спинкой, поднес к чувственным губам бокал.

— В Коране нигде ПРЯМО не сказано о запрете на питие вина для мусульманина. Есть несколько сур, которые порицают хмельное состояние, то есть опьянение как таковое. Жизнь умного мусульманина регулируется не столько Кораном, сколько хадисами — примечаниями к нему или, если можно так сказать, вольными толкованиями. Сур в Коране примерно в десять раз меньше, чем хадисов к нему. Так вот, один из хадисов прямо говорит о том, что мусульманин, выпивший вина, перед встречей с муллой обязан прополоскать рот! А уж как и когда он это будет делать — Аллаха не интересует.

— Ну, хорошо, — Майя с удовольствием взялась за бокал, наполненный ее спутником. — Давайте вернемся к нашей теме, Махаб. Вы говорите, нам помогут… гебры, да?

— Да. Асаф Хасан аль-Хамид, один из влиятельных чиновников в иранском МИДе, выступил инициатором приглашения Добровольной инспекции — это лучше, чем американцы из МАГАТЭ. Так вот, дорогая Майя, всему миру известно, что строящаяся электростанция в Бушере отработает на собственных иранских запасах урана лет пять-шесть, а потом он закончится. Нужно будет использовать обогащенный уран русского или американского производства. Или строить все новые и новые газовые центрифуги для обогащения урана. Он это и делает — строит. Но для нормальной работы реактора АЭС степень обогащения может быть ноль, пять-шесть процентов, и этого достаточно. А вот для создания атомной бомбы уран должен быть обогащен примерно на девяносто процентов.

Махаб аль-Талир незаметно огляделся. Они сидели в самом центре зала «Обелиска», за мраморным фонтанчиком, и это место было самым лучшим. Они были на виду, и в то же время от ближайшего посетителя их отделяло по меньшей мере три столика.

Араб не торопился приступать к филе из копченой пикши. Он лениво взял из вазы грушу и стал очищать ее, все так же виртуозно орудуя ножом.

— Запад считает, что Иран накапливает именно этот, высокообогащенный уран. Где его хранить? Любой завод или хранилище на земле будут немедленно обнаружены со спутника. Один из вариантов — та самая скала Аламут.

— То есть… в скале?

— Можно и так сказать. Видите ли, Аламут представляет собой очень старое скальное образование. Сама скала — как палец, воздетый на горном плато. Палец, приваренный породой к очень старому и крепкому массиву Эль-Бурс. Представьте себе, что внутри Аламута спрятана гигантская каменная колба. Камень — лучший изолятор для радиоактивных элементов. Думаю, что у этой колбы есть и мощная свинцовая защита. Постоянно действующий источник на скале дает необходимое охлаждение. Либо это так, и хранилище находится под исследовательским центром, либо… — Махаб аль-Талир тонко улыбнулся, последняя стружка с груши рухнула в хрустальную вазочку, — либо это не так, и Запад ошибается.

— Так что… мы полезем в скалу?

— Мы с вами будем проводить ординарную инспекцию наверху. Тестирование уровней безопасности, просмотр рабочих журналов… А специальная группа исследует лестницу, ведущую снизу.

— Она до сих пор существует?

— Она очень сильно разрушена, по ней вряд ли можно сейчас пройти без специального снаряжения. Но с какой-нибудь верхней площадки, вполне возможно, есть вход туда, в хранилище… Повторяю: если оно есть. Если спецгруппа обнаружит таковое, она даст нам сигнал, и мы потребуем открыть доступ.

— А… а какова моя роль тогда, кроме… кроме простого перевода?

Бульон был таким терпким, жгучим, что у Майи перехватило горло. Она даже зажмурилась.

— Вы будете внимательно слушать, — проговорил араб, сверля ее черными бархатными зрачками. — Многие специалисты центра обучались в Москве. Они вряд ли рассчитывают, что в составе инспекции будут русские. Они ждут американцев, поэтому могут использовать для секретных переговоров и подачи знаков русский язык. Вот вы и будете моими ушами, внимающими на чужом языке.

Девушка нервно комкала салфетку. Потом решилась поднять глаза на араба.

— Но… Махаб! Мне стыдно признаться, но… но я перед отъездом пыталась прочитать что-то об атомной энергетике. Если честно, я в этом до сих пор ничего не понимаю! Как я смогу разобраться?!

— А вам и не надо, Майя. В этом будет разбираться наш консультант. Доктор Кириаки Чараламбу. А, кстати, вот он и идет…

Араб смотрел куда-то за Майю, поэтому она завертела головой, отыскивая названного человека. Она почему-то представила себе рослого негра в таком же тюрбане, как у Махаба. Но негра в зале ресторана «Обелиск» Майя не обнаружила.

Вместо этого к их столику уверенно шла невысокая, точнее, очень маленькая женщина. Если бы не высоченные каблуки ее закрытых туфель высотой до середины щиколотки, она была бы по грудь миниатюрной Майе. На женщине были скромная юбка ниже колен, черная водолазка и легкий белый газовый плащик из тех, что носят в Париже уже с середины августа. По белой ткани пролегал ремешок сумочки, расшитой бисером. Эта женщина подошла, кивнула арабу, — тот привстал, поклонился — уселась в красный плюш кресла, положила ногу на ногу и небрежно протянула крошечную, узкую ладошку Майе, сказав по-английски:

— Добрый вечер. Кири. Очень приятно.

— Очень приятно. Майя.

Майя пожала ладошку, слегка оторопев. Маленькая доктор физических наук выглядела очень эффектно. У нее были гибкое тело опытной женщины, чуть широковатые бедра, соблазнительные, выпуклые икры красивых ног. Несомненно, они оканчивались такой же развитой, безукоризненной ступней, скрытой сейчас кожей туфель. Руки — характерной для женщин формы: распластанные ладони с очень цепкими пальцами, прорисованными четкой линией сухожилий. Ногти — с комплексным маникюром, на каждом ногте — какие-то закорючки. Поймав заинтересованный взгляд девушки, Кириаки пояснила небрежно:

— Руны. Махаб, закажите мне черный кофе с ликером. Я не голодна.

Черные, слегка курчавые волосы, убранные в плотную прическу; смуглое точеное лицо с неуловимой азиатчиной и едва уловимой диспропорцией: слишком большой, агрессивный рот, слишком большие карие глаза и слишком чувственный, с трепещущими ноздрями нос. На его бархатной оконечности — круглые очки без оправы, по виду — безумно дорогая модель. Кириаки достала из сумочки длинные дамские сигареты, золотую зажигалку… И в тот же момент Майя ее узнала!

Это было то самое бесполое существо в жутких валкенкообразных кроссовках, дырявых джинсах и горчичном балахонистом свитере, которое разговаривало о чем-то с арабом перед первой встречей Майи и Махаба в Новосибирске, в Доме Ученых Академгородка. С ума сойти!..

Подозвав официанта, Махаб сделал заказ. Повернулся к Майе, спросил вкрадчиво:

— Вижу по вашему лицу, Майя, что вы узнали нашего дорогого доктора… Кири, какое у вас впечатление о Сибири?

Молодая женщина передернула плечами. Закурив, выпустила губами струйку дыма, и этот жест заворожил Майю.

— Ужасно. Очень грязно. Я порезала ногу.

Араб расхохотался. Смеялся расчетливо, ожидая, пока официант, поставивший перед Кириаки чашку кофе и рюмку ликера, уйдет. Потом вытер полные губы и пригладил бороду.

— Вам надо учиться у этой молодой леди, Кири. Она уже показывала мне, как можно обходиться без обуви во всех ситуациях, даже на улице. Верно, дорогая Майя?

Девушка смутилась.

Махаб аль-Талир допил свое вино, еще раз промокнул губы и бодро резюмировал:

— Что ж, у вас есть знания, которые вы можете друг другу передать. Майя научит вас ходить босиком по стеклам, а вы расскажете ей немного о процессах ядерного синтеза. А сейчас, леди, я вас покину. Завтра у меня встреча с генеральным комиссаром ООН по атомной энергетике, поэтому мне надо выспаться. Можете заказывать все, что угодно! Завтра в полдень встретимся.

Он встал. Церемонно поцеловал руки Майе и Кириаки. Когда влажные губы и шелковистая борода араба коснулись руки Майи, девушка отчего-то вздрогнула. Женщина следила за ней внимательными глазами сквозь завесу дыма.

Когда араб ушел, Майя осторожно отодвинула от себя недоеденное филе и спросила спутницу:

— Кири… а почему у вас…

— Мои родители — греки, — просто ответила та. — Но я родилась и выросла во Франции. Училась в Страсбурге.

Голос у нее был глуховатый, даже низкий, но приятный.

Майя разглядывала ее лицо. Эта женщина обладала странной чувственностью — немного хищной, яркой и притягивающей. Кириаки пошевелилась, сбросила с плеч плащик. И внезапно, сквозь выпускаемый ею дым, сквозь ватную глухоту ресторана до Майи донеслось:

— Мэй… можно вас так называть? Скажите, пожалуйста, что вам известно об ассасинах?..

Новости

«…лидер правых, Жак Пеше, считает позором тот факт, что французы и немцы, не сумев справиться с иранским руководством, обратились за посредничеством к „русскому медведю“, неуклюжесть которого в решении любых вопросов очевидна для Запада. Тем не менее, российский президент, используя традиции византийской хитрости, уговорил Ахмади-Нежада допустить специалистов-атомщиков на территорию Ирана. Как официально сообщил иранский МИД, специальная группа, в которой первую скрипку будет играть независимая русская Добровольная комиссия атомных экспертов, обследует один из открытых иранских объектов — АЭС на севере, в горной цепи Эль-Бурс, на горном пике Аламут… Руководителем инспекционной группы назначен один из арабских ученых, некто Махаб аль-Талир, который в свое время много работал в Сирии, но, тем не менее, имеет репутацию вполне просвещенного, светского исламиста. В настоящее время французский Национальный Центр ядерных исследований в Гавре под руководством доктора физики мисс Чараламбу готовит специальную аппаратуру для проведения экспресс-анализов на степень обогащения уранового топлива в гористой местности Северного Ирана…»

Роберт Алан. «Ядерные игры»

Le Figaro, Париж, Франция

Точка Сборки-3

Париж. Другие и Зло…

Тихая, спокойная ночь окутывала Париж. И было в этой ночи все, что может предложить своим жителям самый прекрасный из всех прекраснейших городов, — и сладость, и грех; и тайна, и откровение; и святость, и разврат… и то, что должно произойти, и то, что не должно происходить ни при каких условиях.

В одном из почти безымянных студенческих кабачков в глубинах Латинского квартала — в одном из тех, что содержатся на паях студенческими общинами-землячествами, — царил самый разгар веселья. Голоногие и почти гологрудые Мари и Лис лихо отплясывали «Карманьолу» на сдвинутых столах, между пивных кружек и бутылей с домашним вином. Лица блондинки и брюнетки были уже перемазаны взбитыми сливками (в качестве репетиции будущего мероприятия), а какой-то воодушевленный поэт, взобравшись на табурет, уже декламировал «СИМОРОН-гимн» на французском, вовсю склоняя новоизобретенный глагол simoroner:

Je simorone,

Tu simorones,

Il simorone!

Nous simoronons,

Vous simoronez,

Ils simoronent![8]

Другая группа молодых людей увлеченно писала «Манифест симоронствующего студента». Баррикадами шестьдесят восьмого дело обернуться не грозило, но уже было ясно, что студенты на предполагаемом движняке шорох наведут немалый.

…В ресторане «Обелиск», среди мягкого сияния хрусталя и блеска серебряных приборов Майя комкала во вспотевших ладонях крахмальную скатерть. Вопрос ее новой знакомой показался неожиданно зловещим, будто она спросила, заключала ли Майя договор с сатаной. Но зеленые глаза доктора Кириаки Чараламбу смотрели беспощадно, требуя ответа, и она только позволила себе снисходительно обронить, искривив точеные губы:

— Мы едем туда, где вера сильнее знания, моя дорогая. Персидский Восток до исламизации принял в лоно своей культуры школу гностиков, из которой выросли суфии. Поэтому я и спрашиваю вас, знаете ли вы что-нибудь об Абраксасе?

Майе впервые за время их путешествия было страшно.

А в другом уголке Вечного города, под бедновато выглядевшим светильником сидели два человека. Мужчина и женщина. Сидели, поджав под себя ноги, на простых циновках. Мужчина со светло-русыми, вьющимися волосами и с изнеженным, даже немного безвольным, как у многих потомственных аристократов, лицом упоенно смотрел на палочки для еды, мелькающие в безупречных руках его спутницы. Ему нравилась эта игра, и он в конце концов проговорил, не скрывая восхищения:

— Как вы ловко управляетесь с этими приспособлениями для еды, Элизабет! Это виртуозная техника!

Графиня Элизабет Дьендеш рассмеялась, показав жемчужные зубки, и легко отправила в рот при помощи палочек кусок мяса из своей пиалы, которую держала во второй руке. Она ела лягушачьи лапки «Тхе пан», маринованные в шанхайских специях и устричном соусе, с грибами Чен-Чу.

— Мои родители жили в Индокитае, мой милый Пяст, я там и выросла…

Графиню Элизабет-Коломбину Дьендеш де Кавай — так полностью звучало ее имя — Алесь Радзивилл встретил сам, совершенно случайно. Он заглянул на одну из вечеринок высшего парижского света, куда его пригласил Аристид Неро. Но в тот момент Неро вызвали в Елисейский дворец (там проходило какое-то срочное заседание верхушки МВД, решался вопрос об освобождении французских заложников где-то в Африке), и молодой аристократ остался без своего любовника. Впрочем, определенный интерес у него был: вечеринка являлась одним из тех образцов безудержного, рафинированного разврата, который процветал в строго определенных кругах и в том кругу, вход в который обеспечивал даже не толстый кошелек, а принадлежность к тайному миру сексуальных меньшинств. Происходило это все в пригороде Мант-ла-Жоли, где Сена рвется своими водами в Нормандию. Поговаривали, что именно тут располагалось убежище зловещего маркиза де Сада, когда его удалили из Парижа. Так это или нет, но в огромных залах второго этажа виллы, под светом старинных, потемневших от времени бронзовых люстр, в отблесках больших каминов танцевали люди. Мужчины — в коротких юбках и чулках. Дамам позволялось быть нагишом, только в туфлях и меховых боа; блики играли на обнаженных телах, на масках, которые тут были обязательным условием. Между музыкальными паузами слышались неразличимый шепот, приглушенные стоны, шуршание ног в чулках о паркет и стук каблуков. Некоторые, присев на кожаные диваны за угловыми столиками, бесстыдно мастурбировали, не выдерживая напряжения страсти. Пахло тонкими дорогими духами, потом и спермой, как в дешевом салоне пип-шоу. Но публика, очевидно, хотела именно этой одуряющей смеси сексуальных, утонченных и грубых, скотских запахов, в которых могла покачиваться на танцполе или играть в азартные игры у столиков по углам залов. Отсюда же вели занавешенные портьерами, лишенные какого-либо света входы в «комнаты тишины», где можно было стонать, терзая друг друга в объятиях, отдаваясь яростной похоти, и наконец снять с лица маску. Кто-то приходил сюда в поисках наслаждений на одну ночь и приключений, кто-то — поиграть в карты, шалея от риска и похоти, а кто-то просто мечтал искупаться в атмосфере греха, разлитого тут густо, как патока.

Радзивилл догадывался, что ему предстоит увидеть, и поэтому ничему не удивлялся. Хороших тел оказалось мало. Преобладали либо тронутые старостью и ожирением туши записных гомиков, либо безвкусные, прошедшие сотню фитнес-салонов тела мужчин-проституток. Женщины Алеся интересовали еще меньше: за силиконовыми грудями угадывались банальные мегеры, а от банальности тот всегда бежал. Обратила внимание на себя только одна дама — черноволосая, белотелая, миниатюрная, но грациозная. Она была обнажена, но бедра скрывала ювелирная фигурная копия «пояса верности» из старинного серебра. Ноги ее были босы, и эти босые ступни она бесстрашно переставляла между хищных шпилек остальных танцующих, не боясь, что их раздавят стальной иглой. Радзивилл с интересом взглянул на эту женщину, потом потерял из виду, потом забыл. Он выпил пару бокалов хорошего шампанского и покинул вечеринку, вход на которую стоил пять тысяч евро. Выход же был свободным. После кабинки для переодевания гости могли покинуть виллу через один из восьми выходов на каждую сторону света.

Это был тот редкий случай, когда Радзивилл сам садился за руль своего бирюзового «Ягуара», в остальных случаях суету вождения Алесь ненавидел. Но сюда не принято было брать шоферов, поэтому автомобиль неторопливо поехал по сумрачным аллеям, освещенным лишь скрытыми в густой листве светящимися шариками. И через несколько минут, почти уже на выезде из парка, у тротуара прилегающей улицы он увидел роскошный Aston Martin DB8 Collection Edition, модификации Smoking Room Car (об этом говорила сверкнувшая в свете фар эмблема в виде курительной трубки на багажнике серебристого автомобиля). Форсированный двигатель, два кондиционера в салоне, сандаловое дерево приборной панели, платиновые пепельницы и ручки дверей — всего плюс сто сорок тысяч фунтов к базовой стоимости модели. Машина стояла у тротуара с зажженными рубинами габаритных огней, и было видно, как она слегка просела на правый край.

Алесь осторожно объехал «астон-мартин», потом нерешительно остановился. Он опустил стекло, увидел в зеркальце заднего обзора в пустоте и темноте уходящей вдаль улочки, обставленной, как старая комната, громоздкими грубыми домами, как из окна английского автомобиля высунулось то самое лицо — бледное, но страстное, обрамленное черными локонами. Женщина помахала обнаженной рукой, и в автомобильном свете сверкнул браслет на запястье — натуральный жемчуг, не меньше двухсот тысяч евро. Радзивилл вышел из машины, приблизился. Женщина, тряхнув локоном, соблазнительно падавшим на белый лобик, сказала по-французски с забавным акцентом:

— Простите… спустило колесо. Вы могли бы чем-нибудь помочь, мсье?

— Если только у вас есть домкрат, сударыня, — учтиво склонился над ее окошком Радзивилл; видно было только ее лицо и мягкий намек на оголенные плечи. — В противном случае я просто могу вас довезти до места, если позволите.

— Я посмотрю, мсье…

Он отвернулся всего на минуту — сделал шаг к колесу. В следующую секунду хлопнула дверь, и раздалось шуршание. Радзивилл поднял голову. Женщина стояла у багажника. Она была совершенно голая. Радзивилл сразу понял, что это та самая, танцевавшая босиком в залах виллы, — пятка ее правой, грациозно поставленной на пальцы ступни казалась темной от пыли. Поляк опытным взглядом оценил бриллиантовое колье на обнаженной груди, плюс изумруды и африканские агаты примерно на двести пятьдесят тысяч евро, золотая цепочка с белым камнем на щиколотке этой отставленной ноги — еще как минимум двести тысяч евро и фигурная стрижка на лобке в форме знака «Ом» — не менее пятидесяти тысяч евро у элитного парикмахера. Женщина указала рукой на багажник:

— Я не знаю, как выглядит эта штука, но, кажется, там она есть, — и, поймав его тщательно скрытое изумление, она добавила лукаво: — А вы никогда не ездили нагишом по ночному Парижу? Поверьте, это особое наслаждение!

Так они и познакомились с Элизабет-Коломбиной Дьендеш де Кавай, венгерской аристократкой, проматывающей в Париже, по слухам, стояние своего третьего мужа, секретаря венгерского представительства в ЮНЕСКО.

С этого времени Радзивилл встречался с ней два раза. И ни разу не притронулся даже пальцем — этого просто не потребовалось. Очень скоро Алесь оказался без ума от этой женщины. Она была особенной. Он уже испытал все самые затейливые формы интимного грехопадения, но ему надоел разврат высшего общества. Несмотря на хорошее владение техникой этого разврата, любительницы приключений занимались им скучающе, без азарта, словно бы пробовали очередную «фишку», модную в этом сезоне. Развратная же страсть графини Дьендеш была горяча и натуральна. Элизабет источала ее каждую минуту, каждую секунду, каждым своим движением и каждой гримаской. Это было совершенно новое ощущение, и оно взбудоражило Радзивилла. В ее присутствии он уже несколько раз испытал оргазм без прикосновения. Ощущалось, что это — форма ее жизни, ее суть и единственное предназначение в этом мире.

И вот сейчас она потащила его черт-те знает куда, в двенадцатый округ, на аллеи Венсенского леса. Какое-то сумрачное строение, освещенное только китайскими фонариками, с ткани которых, пропитанной «кровью драконов», таращились те самые драконы — гигантские ящерицы; дощатая веранда, зайдя на которую, графиня сразу же сбросила туфли ловким и отточенным жестом, так восхищавшим Радзивилла. В доме находились нечистые, на первый взгляд, циновки, и разливался хорошо знакомый по некоторым ресторанам в Гонконге сладковатый запах гашиша. Элизабет опустилась на эти розовые циновки легко, ведь на ней были красные шальвары до щиколоток и почти прозрачная блузка с разрезанными рукавами. Радзивилл, выйдя из штиблет, с трудом совершил такую же операцию. Трость, с которой он не расставался, положил перед собой, словно бы прочертив между собой и женщиной границу. Хозяин, плешивый яванец, принес им то, что быстро, не раздумывая, потребовала графиня. В итоге были поданы салат из медузы, болгарского перца, лука и кинзы, с зеленым хреном «Вассаби» и соевым соусом, лягушачьи лапки «Тхе пан», филе окуня «Цзинь-Ю» с устричным соусом и мидии под чесноком. К этому всему графиня заказала бутылку одуряюще сладкого, приторного, как ликер, шанхайского вина. Алесь наслаждался вкусом — блюда оказались приготовлены отменно. Он подозревал, что они были напичканы афродизиаками, и не сводил глаз с аппетитной груди, туманно просматривавшейся за кофточкой графини, и ног, сплетенных в нескольких сантиметрах от пиалы с рисом.

Сейчас он вертел на языке ломтик филе окуня, ощущая, как специи пряной ладошкой гладят нёбо.

— Но… ваши предки же из Венгрии?

Она снова рассмеялась.

— Мой дед говорил, что мы происходим чуть ли не из рода графов Дракула. Но на самом деле при адмирале Хорти он занимался поиском легендарной гробницы царя Кира, которая могла бы содержать артефакты, способные помочь нацистам установить власть над миром… Тихий кабинетный ученый, аристократ, погруженный в оккультизм. Но это помогло ему за несколько месяцев до падения хортистов вывезти нашу семью в индийский штат Кашмир, в город Лахор. Там в сорок шестом родился мой отец, граф Дьендеш. Ну, а потом… дед стал советником пакистанского правительства. Мы переехали в Исламабад, а отец занимался археологией. Я училась в Лондоне, гостила у любовницы отца в Париже… О! Изумительная женщина! Она научила меня всему, что можно делать в постели. Я объездила весь Индокитай — сначала с отцом, потом одна. Когда мне было восемнадцать лет, я предприняла первое самостоятельное путешествие по Индии. Я взяла несколько проводников-сикхов, несколько выносливых осликов и лошадей, и наш караван двинулся в глубь Индии. К сожалению, сначала утонули двое сикхов, потом один был укушен коброй. Я осталась одна посреди жуткого тропического ливня с проводником-парсом.

— Это потомки древних персов?

— Совершенно верно, мой милый Пяст… Нас буквально вынесло к какому-то селению. У меня была лихорадка. Я помню, как вошла, шатаясь, в какую-то хижину и на урду, которым немного владела, объяснила, кто я такая. В хижине был только старик, крепкий такой индус совершенно непонятного возраста.

Графиня Дьендеш ловко раскрыла ножичком мидию и, не пользуясь палочками, высосала содержимое; утерев губы салфеткой, она усмехнулась.

— Первым делом он разорвал на мне всю одежду. Обнажил грудь. Я стояла почти голая. Думала, он будет меня насиловать. Но старик достал плошку с чем-то темно-красным и омыл мои груди. Потом заставил выпить. Только тут я поняла, что это — человеческая кровь.

Алесь вздрогнул, но не показал виду. Сам он пользовался европейскими вилкой и ножом и сейчас разрезал филе на мелкие кусочки, которые завивались колечками.

— Вы слышали что-нибудь о поклонниках богини Кали? — задумчиво спросила графиня.

Появившийся откуда-то из полумрака яванец молча поставил перед ней фанерный ящичек с фарфоровыми, величиной в два мизинца трубками. В углу ящика тлела медная жаровенка с угольками, источая кисловатый дым. Щипчиками Элизабет забросила в трубку уголек, сделала несколько затяжек. Ноздрей Радзивилла коснулся уже знакомый запах гашиша.

— Кали? Это какое-то индийское божество, — рассеянно проговорил Радзивилл, наблюдая, как с этих совершенно вылепленных губ срывается дым.

— Абсолютно верно. Самое интересное, что это одна из ипостасей известной супруги бога Шивы. Парвати или Дурга — недоступная, Шакти — магическая сила Шивы, а Кали… Кали — богиня смерти. Богиня истребления. Ее культ существует ближе к югу, там она известна как Шакти. Но в северной Индии сохранился самый дикий, самый исконный культ Кали, а в гуще зарослей стоят ее храмы. Это так называемый культ левой руки…

При этих словах она многозначительно улыбнулась, и Радзивилл запнулся в жесте. Он не хотел показать, что не понял, однако женщина уловила это его замешательство и расхохоталась:

— Бог мой, мой дорогой Пяст, вы же наверняка знаете, что мастурбация левой рукой, подчиняющейся командам мозга менее осознанно, — это особое ощущение. Левая рука всегда чужая!

Алесь ощутил, как по щекам пополз румянец. Он почему-то коснулся своей трости с серебряным набалдашником и услышал:

— Бога ради, Алесь, уберите эту палку между нами. Она не эротична.

Аристократ торопливо передвинул трость вбок, теперь она их не разъединяла.

— Скажите, Элизабет, кто вас научил так откровенно разговаривать о сексе?

— Моя мать, — небрежно ответила она, закутавшись дымом. — Отец вытащил ее из Фоли-Бержер в одну из своих поездок. Она родила меня в шестнадцать лет. В соответствии с индийскими законами она уже могла быть женой и матерью. Кстати, моя мать училась в Исламабаде и стала первым гинекологом нового Пакистана… Но это не важно. Так вот, Пяст, я оказалась в секте поклонников Кали-Шакти. Я не испугалась, ибо слишком мало тогда об этом знала. И я осталась у них на одну неделю.

— А ваш проводник?

— О, его съел тигр. Я быстро о нем забыла. Так вот, Пяст, понимаете, культ Кали — это культ убийства. Более того, тщательно смакуемого убийства, возведенного в абсолют. Убийства как формы бытия… Каждый член общины живет с надеждой, что он будет принесен в жертву Кали. Примерно один раз в месяц, в какой-то период времени — я уже не помню, когда именно, — на публичном поклонении изображению Кали в храме выбирается Жертва. Ее выбирает змея.

— Кусает?

— О, нет, обвивается вокруг шеи и… застывает. Как мертвая. Кстати, именно в Индии я узнала, как на самом деле умерла знаменитая Клеопатра.

— Это интересно. И как же?

— Йог может заговорить змею. Вернее, с помощью дудки он излучает банальный ультразвук, который воздействует на органы слуха змеи, и у нее случается элементарная судорога мышц. Она словно деревенеет. Если ввести такую змею, естественно, с вырванными ядовитыми зубами, в лоно, то через несколько минут она ощутит недостаток воздуха и станет выползать. Движения ее тела и сокращения ее мышц дают… м-м, очень приятные ощущения. Просто как-то раз Клеопатре подложили змею с ядовитым жалом, и она укусила царицу.

Алесь побледнел. Неуверенно отложил палочки. Видя его смущение, графиня снова заливисто рассмеялась.

— Это исторический факт, мой любезный Пяст… Так вот, в назначенный день, во время церемонии, проходящей в сплошном гашише, около десятка самых важных людей из числа жрецов Кали взбираются на помост. Жертва лежит перед ними, нагая, — юноша или девушка, — и они наносят ей удары ножами специальными лезвиями, при этом получаются очень неглубокие раны, и обильно течет кровь… Кровь! — мечтательно повторила она.

Алесь вздрогнул. Она говорила об этом просто, и вроде бы ничего притягательного не было в ее словах, они могли вызвать только отвращение. Но голос ее звучал завораживающе, и поляк чувствовал, как желание неумолимо подкатывает к его животу и дальше вверх — к горлу. Светильник над головой качался то ли самопроизвольно, то ли от дуновения ветерка и бросал мечущиеся тени на руки и ступни графини.

— …струится кровь. Кто-то слизывает ее с этого тела, кто-то просто наслаждается этой магией Смерти. Жертва мало что чувствует — она тоже одурманена. А внизу, под помостом, танцуют обнаженные люди, и молодые, и старые. Они ловят на свои тела эти капли. Считается, что кровь жертвы Кали омолаживает стариков, а молодым дает силу. На самом деле, мой дорогой, кровь — самый сильный афродизиак… Вы не знали? Когда-то я специально делала надрез на своей груди, чтобы любовник мог слизнуть капельку крови…

Поляка затрясло. Он с ужасом смотрел в темень, окружившую террасу. Там, снаружи, шевелилось что-то мохнатое, звучащее гулом, хотя, скорее всего, это были всего лишь ветви деревьев.

— Вы… приняли участие в той… церемонии? — глухо спросил он.

Графиня медленно полоскала тонкие пальцы в пиале с желтоватой водой, в которой плавали листья шафрана и гвоздика.

— Нет… я не успела. Отряд полиции штата, посланный моим отцом, окружил селение поклонников Кали. Они были расстреляны все, а маленьких детей закопали живьем, чтобы не тратить пули. Но общин Кали осталось еще очень много… Послушайте, Пяст, здесь душно. Как вам кухня?

— Она великолепна!

— Я рада.

Графиня встала. Следом неуклюже поднялся на затекшие ноги Радзивилл. Он, хрипнув, ослабил идеальный галстучный узел. Графиня пошла вперед. На краю террасы из темноты возник малаец и протянул счет. Мельком взглянув на цифру, Радзивилл отдал ему крупную купюру. Женщина уже стояла на желтом песке дорожки, у автомобиля. Алесь огляделся, но она устало заметила:

— Не ищите мои туфли… Они мне чертовски надоедают! Это удобный способ каждую неделю менять обувь. Садитесь.

Мотор «астон-мартина» сыто заурчал, тонкие пальцы в перстнях с бриллиантами легли на кожу руля. Шурша, машина выкатилась на аллею Венсенн.

— Вы никогда не думали, мой маленький Пяст, о том, как все-таки притягательно убийство ради убийства? — проговорила графиня, доставая из перчаточного ящика коробку тонких сигар. — Убивать ради денег, власти… — это пошло. А вот БЕЗ МОТИВА, просто так — это высшая математика смерти. Логическое завершение ее идеи. Что вы скажете?

К Радзивиллу вернулось его обычное меланхолическое настроение. Глядя на ее руки, он нашарил трость, прислоненную к спинке сиденья, обхватил ее набалдашник руками и проговорил сквозь зубы:

— Что ж, в этом что-то есть. Виньетка смерти… на полотне жизни.

— Да. Каприз художника. Такое убийство красиво. Человек берет на себя бремя Бога. О, вы себе не представляете… В этом есть своя поэтика, которую воспевал еще Шарль Бодлер. Мрачная готика, черная анаграмма.

Автомобиль, скользя в парижской ночи, приближался к площади Бастилии. К аристократическому кварталу Марэ. Прожектора обливали светом Июльскую колонну, ее гладкий фаллос, увенчанный статуей Гения Свободы. Здание Театра Опера де Бастий тоже плескалось в фонтанах света, красного и желтого. Бульвар Ришар-Ленуар, расцвеченный золотисто-коричневым, уходил вправо, а с левой стороны мерцали фонтаны и вода пруда парижского Арсенала. Туда и свернул «астон-мартин». Остановился, проехав в глубину аллеи.

Графиня сидела, положив руки на руль, выпускала дым в окно — облачками. Рядом, в бархатистом полумраке, журчал фонтан.

— Алесь, — вдруг тихо проговорила женщина, — вы не хотите искупаться?

— Что?

— Искупаться… Я умираю от жары.

Он смотрел, как опустело ее место, как на белую кожу сиденья легкой шелковой чешуей упали ее шаровары и та сама газовая блузка. Радзивилл выскочил из автомобиля, едва не ударившись головой о крышу; нагая Дьендеш стояла у самого парапета фонтана и усмехалась. Черные волосы растеклись по плечам, колье сверкало на ее теле. Женщина грациозно забралась на парапет, склонила голову и выставила балетным жестом великолепную ногу. Она напоминала статую, перенесенную сюда по ошибке из сада Тюильри. Свет прожекторов Оперы падал на ее тело, особенно соблазнительно высвечивая острую торчащую грудь и выпуклые бугры сосков.

По площади Бастилии, со стороны рю де ла Руэтт, направляясь на ее противоположный конец, к рю де Лион, проехал автомобиль, какой-то старый «рено». В нем наверняка сидел пожилой клерк, возвращавшийся со сверхурочной работы в Монтрей, или молодая парочка, только что посмотревшая ночную ленту в кинозале Монмартра да перекусившая в дешевой пиццерии. Заметив автомобиль, Дьендеш повернулась в его сторону, выпятила нагие бедра и, усмехаясь, ладонью с растопыренными пальцами сладострастно провела по своему телу. Мигнув фарами, машина пугливо юркнула на рю де Лион. Кристальное бесстыдство этого жеста ударило поляка, словно электротоком. Графиня умела провоцировать.

Алесь скрипнул зубами. Он стоял у машины, вертя в руках свою трость, а потом резко отбросил ее, не глядя, — кажется, под колеса автомобиля. Пиджак полетел туда же, куда-то в открытую дверцу «астон-мартина». На полпути к фонтану он избавился от штиблет, порывисто вскочил на парапет, и женщина, смеясь, увлекла его в фонтан. Они рухнули в водопад холодной воды. На секунду расстались. Но вот поляк, шатаясь, пробрался в угол фонтана, где не было хлещущих струй. Женщина взобралась к нему на плечи, гибкая, как обезьянка, и, держась за его тело ногами и левой рукой, правой расстегивала пуговицы мокрой сорочки, а ее зубки покусывали Алеся за плечо, сквозь ткань. Холодная вода ничуть не остудила его желание, оно колотилось молоточками в ушах, оно подступало к горлу…

— Ложитесь, друг мой…

Внезапно ослабевший от неожиданной, опаляющей близости ее мокрого обнаженного тела, от этой вакханалии в парижской ночи на пустынной площадке сквера перед площадью, Алесь испытал первый оргазм, что, собственно, при общении с этой женщиной было неудивительно. И, хотя никого не было рядом, ощущение было, что они занимаются любовью при всех, — и именно оно сводило с ума.

Поляк грузно лег на мрамор — тот, нагретый за день, еще не остыл, — а Дьендеш взгромоздилась на его колени. Ее черные волосы от воды немного распрямились и сейчас прилипали к телу, спускаясь до груди, до малиновых сосков, закручиваясь вокруг них, как маленькие черные запятые. Поляк тяжело дышал. Женщина тихо рассмеялась и вытянула свои божественные ноги. Ее голые ступни, умытые водой, с поблескивающими капельками на коже, легли на плечи Алеся. Давая ощутить ему бархатистость кожи своей подошвы, графиня ногами содрала с плеч расстегнутую рубашку.

— О, как вы горячи, мой милый Пяст! — проговорила она, ничуть не понижая голос. — Вам это нравится? Сидеть нагишом в центре Парижа ничуть не хуже, чем в таком виде гонять по нему на автомобиле! Скорость, ветер, обдувающий твое тело… Я вас не шокировала разговором о культе богини Кали?

— Нет… ничуть… — прохрипел Алесь, с трудом отходя от пережитого возбуждения; оно разрушило его хладнокровие, как разрушает цунами прибрежную полосу.

Элизабет потянулась. Под белой кожей обозначилось, прошло волной движение ТЕЛА. Ее босая ступня ласково коснулась щеки Алеся. Кожа пахла морской пеной, едва уловимым ароматом йода…

— Это хорошо. Если допустить, что человек — создание Творца, то тогда высшее наслаждение — быть Творцом. Дарить Жизнь и Смерть. Вы многое потеряли, Пяст!

Она расхохоталась, и смех ее разнесся в ночи, как крик тропической птицы.

— Вы много потеряли, потому что не можете рожать, вы — мужчина. Если бы вы хоть раз испытали эти схватки, эти спазмы родовой боли… и облегчение, наступающее, когда новая жизнь выходит из тебя! Это повторяется, когда ты сам, словно безжалостный Создатель, лишаешь кого-то жизни. Это катарсис, Алесь!

Над его головой тучи на минутку приоткрыли звездное небо. Это было так неожиданно и редко для Парижа, все времена года плавающего в облаке смога, что Алесь задохнулся от удивления. Осколки гигантского зеркала, рассыпанные на черном бархате, кололи глаза. Он слышал смех женщины, ощущал на себе налитую крепость ее тела, и ему казалось, что все это происходит не с ним. Он притянул к себе голую ступню безупречной формы, стиснул ее и, поднеся ко рту, стал упоенно целовать каждый белый длинный, сладострастно изгибающийся пальчик с ноготком, окрашенным в бесцветный лак с блестками. Графиня тихонько застонала — ей, видимо, нравилось. Но через несколько минут она поменяла позу: села верхом на него, стиснула коленями его бедра и приблизила пылающие безумным вожделением глаза, казавшиеся больше лица. Черные волосы падали на них сверху — решеткой.

— Убийство без мотива, — прошептала она пылко, поглаживая его плечи горячими, мокрыми ладонями. — А если я убью вас, Алесь? Что вы на это скажете, а?!

— Убивайте, черт подери! — выдавил поляк, который ощущал, что горит, как в лихорадке.

Каждая клеточка его тела жаждала соединиться с этой нагой развратницей, слиться с ней, стать единым целым.

— Убивайте, только… только… О, merde![9] Как я хочу вас… Элизабет!

Она запрокинула голову и снова засмеялась. Она почему-то много смеялась. И, резко оборвав смех, внезапно приникла к поляку всем телом.

— Как же я вас убью? — шептала она. — У меня нет ни кинжала, ни пистолета… мой милый Пяст… я даже не предлагаю вам отравленный кубок, как Лукреция Борджиа… Ну… ну, возьмите же меня!

Ее обнаженная грудь царапала его, и оконечности сосков казались раскаленными иглами. Алесь застонал, но тут же его губы запечатали губки Элизабет Дьендеш. Этот поцелуй отключил мозг, опрокинул его в бурлящий котел наслаждения, и он уже не ощущал ничего, кроме ее голого тела, кроме губ, твердой полоски зубов и подвижного язычка. Он набросился на эти губы, кажущиеся такими податливыми, набросился, рыча, как зверь, стиснул ее узкую спину руками, так, что ногти впились в кожу, видимо, доставив ей боль.

И в этом безумном водовороте страсти, в этом обжигающем киселе телесных ощущений он не почувствовал, как что-то скользнуло в его рот — легко и нежно. Он еще искал своими губами ее губки, но она уже отняла свое лицо, и маленькие ладони легли на его лицо, а затем чудовищно сильным движением стиснули челюсти. Намертво.

Что-то щелкнуло во рту. Распалось.

Поляк изогнулся всем телом, но твердые, как стальные крючья, пятки и железные икры притиснули его к мрамору. Еще она судорога… Человек под обнаженной женщиной захрипел. По белым пальцам с переливающимся маникюром побежала розовая пена, вытекающая из уголков его рта, из ноздрей.

Прошло еще секунды три… Человек затих. Глаза его оставались открыты. Графиня смотрела на мертвеца с улыбкой. Потом еще раз склонилась над ним и поцеловала в быстро остывающий лоб.

— Ты был хорошим любовником, мой милый Пяст, — прошептала она неизвестно для кого. — Тебя было приятно убивать.

Она сидела неподвижно еще несколько мгновений. Потом резко поднялась. Бесшумно спрыгнув с парапета, подошла к машине. В тишине ночи только глухо постукивали о плиты ее босые пятки. Графиня деловито выкинула из автомобиля пиджак поляка, галстук. Подняла черный ботинок, закатившийся под колесо, и небрежным жестом швырнула его в сторону мертвого человека — в фонтан. Не одеваясь, а просто сдвинув на соседнее сидение свою одежду, она села за руль. Закурила дамскую сигариллу, взятую из коробки, задумчиво выпустила дым. Ее рука скользнула на бедра, потом ниже… Лицо женщины исказилось гримасой; зубы стиснули пластиковый мундштук так, что он с хрустом отломился, и тлеющая сигарета упала на ее колено. Но она не почувствовала боли, а, хрипло застонав теперь уже по-настоящему (звук шел изнутри), выгнулась всем телом, затряслась и через десяток секунд бессильно опустилась грудью на рулевое колесо — оргазм пронесся по ней ураганом.

А еще через полминуты ее рука смахнула тлеющий коричневый кусочек с голой коленки, он не оставил даже красного пятна на белой коже. Босая ступня выжала педаль газа. Что-то хрустнуло под колесами машины, но это ее хозяйку не интересовало.

Фонтан журчал, выбрасывая ровные, как зубцы большой расчески, струи. Оранжево светилось здание Оперы. Мертвец лежал на мокром мраморе, полураздетый. Капли скатывались по его голой груди, голова была повернута к воде. Казалось, он дремлет, наблюдая за черным ботинком, тоскливо плавающим под шумящими струями.

Новости

«…эксперты предполагают, что новый член кабинета министров Саркоза возьмет жесткий курс на изменение принципов иммиграционной политики в стране. Соответствующий законопроект готовят депутаты парламентской ассамблеи. Саркоза считает, что эмигранты арабского происхождения, составляющие основную часть населения парижских пригородов, уже сейчас угрожают интересам национальной безопасности. На пресс-конференции в Нантерре господин Саркоза заявил, что полиция предпримет ряд специальных мер… На вопрос корреспондента журнала „Newsweek“, касавшийся темы действий в Европе так называемой секты ассасинов, министр ответил, что наибольшую опасность представляют не эти малочисленные секты, а главные идеологи исламского движения, имена которых у всех на слуху…»

Мари Карбель. «Елисейский дворец переходит в наступление»

Le Figaro, Париж, Франция

Тексты

Майбах, Неро, секретарша и другие

Майбах стоял у стола, за которым работала секретарь издательства, узкоплечая Элизабет. Сегодня она не куталась в шаль, а напялила на себя плотную курточку с меховой оторочкой. И это при температуре плюс восемнадцать!

Издатель грустно смотрел на виднеющийся за окнами силуэт Башни. Рядом торопливо дожевывало что-то, смахивая крошки с пегой бороды, лохматое, нечесаное, бочкообразное существо с виноватым лицом рассеянного мыслителя.

— Лев Николаич! — проговорил Майбах скорбно. — Видите эту башню?

— Да…

— Вот взять бы ее да засунуть вам в… Тьфу! Какого дьявола вы поисправляли во всех контрольных оригиналах слово «СИМОФОР» на «сЕмафор»?! Это же не издание для почетных железнодорожников, мать вашу растак! Это же от слова СИМОРОН — СИМО-ФОР, то есть как люминофор, то есть «творящий Симорон». Господи, да за что же ты мне таких остолопов послал?!

— Я понимаю, патрон…

— Забодай вас комар, Лев Николаич!

— Так точно, патрон, — существо с жестяным скрипом прочесало бороду.

Секретарь слушала весь этот русский диалог, ничего не понимая. Майбах вздохнул и обратился к молодой женщине, грозно указывая на седобородого растрепанного корректора:

— Fermez ce monsieur dans la chambre des correcteurs! Aucun repas, aucune bière… et ne lui laissez pas aller aux toilettes, tant qu'il ne tout corrigera pas à l'inverse![10]

— Oui, patrons![11]

Майбах бросил гневный взгляд на все еще почесывающегося корректора и шагнул в кабинет, громко захлопнув за собой дверь. Там он привычным жестом избавился от штиблет, ощутив ласковую упругость настоящего текинского ковра, и распустил галстук. Подошел к бару напротив стола. Дверца показала ряды бутылок. Он выбрал «Джонни Уокер» восьмилетней выдержки, налил себе немного… В дверь постучали. Майбах с досадой крикнул: «Entrez!»[12] — и, не теряя времени, немедленно опрокинул в себя содержимое бокала.

Нутро обожгло приятным огоньком. Издатель обернулся. Но на пороге кабинета стоял незнакомый человек во френче бутылочного цвета и таких же брюках, заправленных, по новой моде, в высокие сапоги, которые в Париже называли «казачьими». Череп человека был совершенно гол, как вываренное яйцо, а за его лунным сиянием виднелись испуганно блестевшие очки Элизабет.

Майбах поперхнулся. Помахал рукой: мол, войдите.

— Elise, laissez-nous…[13]

Поразмыслив, — все равно посетитель уже прорвался в кабинет! — издатель спросил все так же по-французски:

— Чем могу служить, мсье?

Дверь закрылась. Незнакомец сделал несколько опасливых шагов по ковру (его сапоги нестерпимо блестели) и остановился у стола. Под острым локтем — тонкая черная папка. Жесткий профиль гладко выбритого лица, суровая складка губ, пергаментная, хоть и холеная кожа. Проговорил он, кажется, даже не открывая узкого рта:

— Меня зовут Неро. Аристид Неро. Департамент Управления криминальной полиции МВД.

Издатель нахмурился. Приятное чувство от недавнего глотка виски мгновенно улетучилось. Он обошел стол для заседаний, утвердился на своем краю, под портретом Конфуция, висевшим на стене, жестом показал: присаживайтесь. Гость сел, положив руки на папку; на черной коже они выглядели вылепленным из гипса учебным пособием для начинающих художников.

— Признаться, мсье Неро, я и в России не питал особых симпатий к представителям внутренних органов… а уж во Франции тем более, — кисло протянул Майбах, но пересилил себя. — Чашечку кофе? Виски? Сигару?

Неро мотнул челюстью, будто ножом бульдозера срезая все эти излишние экивоки. Со звуком раздираемой жести он открыл папку и достал несколько листов бумаги — какие-то ксерокопии, фото…

— Вчера на площади Бастилии, у фонтана, был обнаружен труп молодого мужчины, аристократа… — проговорил Неро, распределяя бумаги перед собой в строгом порядке. — Вы что-нибудь об этом слышали?

Издатель скривился.

— Мсье Неро, я давно отвык читать криминальную хронику. Все же, чем могу служить?

Пробурчав эту фразу весьма невежливо, Майбах достал из ящика стола почти двадцатисантиметровую Vegas Robaina марки Don Alejandro — четыреста евро за коробку! — и стал возиться с хитроумной гильотинкой в виде Реймского собора. Он вообще-то предпочитал уже обрезанные сигары, но олух Лев Николаевич, посланный в табачную лавку, купил шефу только такие! Тем временем Неро, не сводя с него бледных, ледяных глаз, проговорил:

— Что ж… вчера убили моего друга. Очень хорошего друга! И самое неприятное — есть все основания полагать, что это сделала женщина…

Майбах зажег спичку. Он уже поднес ее крохотный огонек к острому кончику сигары, но интонация последних слов гостя поразила его. Издатель прищурился и быстро спросил:

— Вы гей, не так ли?

Неро поперхнулся слюной. И побледнел. Потом его клешнеобразная рука медленно поднялась и ощупала гладкий череп, словно проверяя, цел ли. Неро повел худой шеей, напрягая мышцы, и выдавил:

— Я знал, что русские возмутительно некорректны, но чтобы… Впрочем, оставим. Мсье Майбах, я пришел к вам с частным визитом.

Майбах пыхтел сигарой, радуясь, как он отомстил этому сушеному богомолу за его неожиданный визит, а Неро, справившись со смущением, говорил:

— Да… да, мы с Алесем были очень близки. Поэтому эта история меня чрезвычайно волнует. Я знаю, что предварительное следствие квалифицировало происшедшее как самоубийство, но я этому не верю. Послушайте меня внимательно. Тело Алеся Радзивилла, между прочим, одного из непрямых наследников трона Речи Посполитой, было найдено в шесть двадцать утра полицейским патрулем. Алесь лежал на парапете фонтана без обуви и с фактически снятой сорочкой. Его пиджак и один ботинок обнаружили рядом, второй — в фонтане. Также поблизости нашли трость, на слое лака которой остались следы автомобильного протектора, — видимо, автомобиль убийцы ее переехал. Причина смерти — сильнодействующий яд цинорицин, один из компонентов, входящих в состав боевых ядохимикатов.

— Зачем вы мне все это рассказываете, мсье Неро? — снова невежливо перебил Майбах. — Черт возьми, я не собираюсь красть лавры вашего французского Мегре! Я всего лишь из-да-тель, понимаете?

— Понимаю. — Неро, видимо, прикладывал чудовищные усилия, чтобы не вспылить. — И все же… На губах Алеся экспертиза обнаружила некоторое количество губной помады.

— Я не удивляюсь.

Лицо Неро на миг исказила гримаса. Эта маска показалась бы страшной, если бы мужчина не совладал с собой и не вернул прежнее, холодно-медальное выражение.

— Обильной косметикой, если хотите знать, пользуются трансвеститы, — обронил он невозмутимо. — Геи предпочитают натуральный вкус тела… Да, Алесь был бисексуалом. Поэтому я и настаиваю, что его партнершей в тот вечер была женщина. Вероятно, она каким-то образом втолкнула в его рот капсулу с ядом. Тем более, еще один нюанс — на его волосах, за ушами, мы нашли частицы лака для ногтей. Как показал экспресс-анализ, это лак, применяемый в одном из модных сейчас типов педикюра.

Майбах хмыкнул. Откинулся на спинку своего огромного кресла. У него было огромное желание по-американски закинуть ноги в красных носках на стол.

— Хорошо… Слушайте, а ваша таинственная женщина не могла его убить из ревности? Ну, сами понимаете…

Еще одно движение длинной острой челюсти.

— Нет. Алесь никогда не заводил глубоких романов и сам ни в кого не влюблялся. Это было правилом, обязательным для нас обоих.

— Допустим! Мсье Неро, но какое отношение все это имеет ко мне?!

— Одну секунду…

Бритый протянул Майбаху несколько фотографий, заботливо покрытых прозрачной пленкой. Для этого ему пришлось привстать и нагнуться, так как издатель не пожелал менять позы.

На фото он увидел знакомый краснокирпичный угол, балкончик с медными гнутыми прутьями решетки, вход с перекрестка авеню де Сюффрен и авеню де ла Мотт-Пике. Снимали наискосок, со стороны рю дю Лаос, на заднем плане виднелись высокие платаны Марсова поля. Около чугунной фигурной тумбы позировала француженка с короткой стрижкой каштановых волос и слегка азиатскими чертами лица. Занимательным было только то, что на фоне мокрого тротуара и мокрой решетки ограды ее ноги были босы. Да и черный плащ был надет на голое тело. Она чуть приоткрыла его, и пола плаща обнажила левую выпуклую грудь — не полностью, но вполне эротично. Издатель хмыкнул.

— Этому человеку, мсье Неро, надо давать орден Почетного Легиона. И дело тут не в наготе. Мне трудно представить героя, который заставил бы француженку шастать по Парижу босой при такой погоде — на улице где-то плюс двенадцать, да еще дождь. Для вас, французов, это же почти сибирский холод!

— Он платит моделям двести пятьдесят евро в час, — сухо перебил Неро. — Это фотохудожник Арно Ферран. Я наткнулся на эти фото случайно, в Интернете. А вот еще одно, посмотрите.

Здесь уже, наверно, загадочному Феррану пришлось буквально распластаться по парижской мостовой. Он снимал худощавые, но изящные ступни своей модели, поставив ту прямо в лужицу у водостока и прилепив к большому пальцу желтый лист каштана. Но на заднем плане хорошо был виден подъезд издательства «Ад Либитум». А туда как раз заходила миниатюрная молодая женщина, черноволосая, с зонтиком и небольшой папкой для гравюр и картин под мышкой. Майбах понял, почему фотограф не стал размывать кадр по резкости: та, вторая, была нарочито обута и одета — в черные высокие ботиночки, длинную юбку-гадэ и черную кофту. Только вот в момент, когда щелкнула камера, та как раз складывала зонтик, сняв очки. И лицо ее, повернутое к фотоаппарату на три четверти, было очень хорошо видно. Милое личико, живое, с черными глазами и чувственным ртом.

— Я узнал ее, — охрипшим до скрипа голосом проговорил Неро.

Майбах удивленно посмотрел на гостя, чья холодная маска опять сломалась — ужас, злоба, ненависть прошли по этому лицу, вспыхивая поочередно.

— Узнали? Вы ее уже видели?

— Да, — Неро с трудом взял себя в руки и начал рассеянно собирать бумаги в папку. — Как-то мы с Алесем сидели в одном ресторане, примерно месяц или два назад. И он обратил внимание на нее — она оказалась неподалеку, одна. Обычно он никогда не обращал внимания на женщин, только если они не начинали активно предлагать себя сами! Но тут случилась какая-то дьявольщина. Он уставился на нее и куда-то пропал, понимаете?! Он был словно заколдованный. Я что-то сказал ему несколько раз — он не услышал! Я хорошо ее запомнил, потому что она тотчас встала и ушла. Но… но мы потом хотели провести… остаток времени вместе, и ничего не вышло. Он был поглощен ею. Это она!

Всю эту тираду Неро выпалил одним духом. Майбах поежился. В его роскошном кабинете, обставленном в стиле ар-деко, плавающем в дыму гаванской сигары, стало неуютно. Бронзовые напольные часы, казалось, налились зловещим блеском.

— И… что? — произнес он, откладывая коричневую палочку в пепельницу.

— Она приходила к вам в издательство. Я очень прошу вас… я прошу, как частное лицо… как друг этого несчастного молодого человека… узнайте, к кому она приходила. Это поможет нам распутать клубок.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Издатель снова подвигал плечами. «Черт, а в самом деле прохладно…» Он встал и, уже не переживая по поводу своих красных носков, подошел к окну и закрыл тяжелую створку, отсекая одышливое, хмурое пространство улицы от кабинета. Не оборачиваясь, Майбах попросил:

— Оставьте мне это фото. У вас наверняка есть копии.

— Есть.

Когда он повернулся к Неро, тот уже стоял — высокий, прямой, как металлический стержень, в своих «казацких» сапогах. Гость склонил в легком полупоклоне бритую голову.

— Честь имею, мсье Майбах. И очень надеюсь на ваш звонок. Визитку я вам оставил.

Майбах тоже кивнул.

— Да. Не волнуйтесь. Как только узнаю что-либо, я свяжусь с вами… Всего хорошего!

— До встречи.

Стук его сапог затих за дверью кабинета. Майбах вернулся к сигаре. Сунул ее в рот, энергично раскурил, не обращая внимания на обжигающий и потерявший вкус дым, заходил по кабинету. У него было странное ощущение, как нельзя более подходящее для Парижа, — дежа вю. Где-то он уже видел это лицо… Где? Оно не было русским, но не было и французским, а несло на себе какой-то странный отпечаток космополитизма. Оно было запоминающимся и в то же время — никаким. Эта женщина наверняка видела, что рядом работает уличный фотограф. Но она не отвернулась, хотя могла это сделать. Если бы она скрывалась, то… Значит ли, что она сделала это нарочно? Зная, что у нее нет другого выхода и отвернуться было бы более подозрительным шагом?

Издательство затихало. Шесть вечера. Из туалетов пахнет лосьоном и духами — результат того, что там прихорашивались перед выходом на улицу. Добропорядочные французы спешат к своим семейным очагам, где наверняка будут рассказывать про очередные фокусы патрона — про ритуалы, помогающие отбить атаку нахальной «НОГИ»… Кстати, Онессим Гаон, кажется, все-таки отозвал иск! Ладно.

Из головы не шел этот аристократ, найденный около фонтана. Капсула яда, попавшая ему в рот… Где-то издатель уже читал про такой способ убийства! Страстный, увлекающий поцелуй, одно движение язычка — и готово. Надо быть чудовищно осторожным и феноменально храбрым, чтобы, храня у себя во рту смертельный цинорицин, использовать его только в этот момент. Черт, где же он это читал?

Майбах выглянул в приемную. За компьютером Элизабет сидело бородатое чучело.

— Лев Николаевич, вас выпустили?!

Корректор распушил бороду, как кобра, раздувающая свой капюшон.

— Но, патрон, мадам Элиза пошла вниз, к посетителю…

— Ладно. Черт с вами. Завтра чтоб был исправленный текст!

Оставшийся час он провел в компании сигар и бутылочки виски, которую прикончил с удовольствием. На столе росла стопка книг. Не найдя искомого, издатель снова выглянул в кабинетик приемной. На месте секретаря теперь уже сидела серебряноволосая Варвара Никитична и меланхолично вязала. Не поднимая глаз от мелькающих спиц, боевая старушка доложила:

— Все ушли, родимый мой. Только привратник Жан да наш писатель в своей каморке. Чай, поедем скоро?

— Чай, поедем, — меланхолично повторил издатель, задумчиво разглядывая ее спицы.

Старушка истолковала это, как знак внимания.

— Уже месяц над шарфиком сижу и все никак не довяжу! — пожаловалась она. — То, понимаешь, взорвут рядом кого, то вот спицы воруют. А еще культурные люди, Европа!

— Что?

— Спицы куплю, а через пару ден — бац! — и нет комплекта. И кому они здесь нужны?

Что-то не отпускало Майбаха. Переваривая услышанное, он собрался. Через пять минут Варвара Никитична уже везла его в синем «исо» домой, в отель.

Варвару Никитичну, дочь власовского полковника и беженки-украинки, родившуюся в Париже в послепобедном сорок шестом, когда ее отец чудом избежал интернирования из фильтрационного лагеря в Кале, он нашел после долгих поисков. Старуха за свою долгую жизнь успела поработать в Париже официанткой, няней, домработницей, но последние десять лет перед пенсией трудилась в таксомоторе. Город знала, как свои пять пальцев, по-французски говорила бегло, хоть образования никакого так и не смогла получить. Поговорив с ней десять минут, Майбах тогда без разговоров подписал ее заявление.

И не ошибся.

Только вот эти спицы…

Прозрение пришло только на следующий день. Он был хлопотным, так как пришел капитальный труд от Тарика Али, известного исламиста либерального толка, живущего в Лондоне и издающего газету «Новое левое обозрение». Материал был горяч, и Майбах срочно вызвал трех переводчиков и усадил их за работу, разбив произведение на куски. Потом издатель консультировался с художниками. Фотография с женщиной на заднем плане все время лежала на столе, и Майбах несколько раз хотел убрать ее в ящик, но его все время отвлекали. Ближе к концу дня в приемную заглянула Элизабет, которая в этот день была еще тише обычного — невидимая и неслышимая.

Поправив тонкие очки на худом остром носу, женщина спросила по-французски:

— Патрон, могу ли я сегодня уйти пораньше?

В это время из приемной, проникнув через открытую дверь, донесся писк зуммера. Майбах с трудом оторвался от увлекательного рассказа Тарика Али о зарождении ислама и кивнул, присовокупив:

— Да. Только спуститесь в комнату для приема посетителей. Если там очередной графоман с какими-нибудь «монологами вагины», гоните в шею! Мы сейчас завалены материалом.

Элизабет кивнула. Она сегодня первый раз была одета в босоножки коричневого цвета, открывавшие худые, костлявые и исчерченные синеватыми жилками безжизненные ступни, и в какую-то дешевую черную юбку. Женщина снова куталась в шаль, лежащую на худых плечах, обтянутых серым свитерком. Волосы были забраны в «конский хвост». Майбах проводил ее сожалеющим взглядом.

А когда снова вернулся к тексту, то вздрогнул: комната для посетителей! Небольшая комнатка в холле издательства. Сразу налево. За конторкой дежурит привратник, бывший ветеран Иностранного Легиона Жан Сольвэ. Сухонький старичок. Подслеповатый. Если сразу шагнуть в эту комнату, то можно остаться незамеченным для привратника, а потом нажать на кнопку вызова представителя издательства, и, дробно стуча каблуками по ковру, спустится Элизабет, чтобы принять от посетителя корреспонденцию, счета или очередной увесистый графоманский труд, любезно пообещав немедленно передать это господину редактору.

Майбах с чувством какого-то внутреннего стыда перевернул злополучную фотокарточку и, вынув из кармана мобильный телефон, набрал номер Аристида Неро…

…Через пятнадцать минут, в течение которых необъяснимое беспокойство не отпускало его, Майбах не вытерпел и подошел к окну. Элизабет уже ушла? В приемной было тихо, только жужжал кондиционер. Маленький белый «фиат» секретарши так и стоял на противоположной стороне авеню де Сюффрен — на белой крыше желтели несколько листиков. Осень в Париже всегда съедает часть лета! Издатель посмотрел на машину. Вернулся к столу, снял трубку внутренней линии.

— Жан!

— Да, патрон!

— Мадам Элизабет ушла?

— Да, патрон. Вышла минут десять назад. Что-то нужно, патрон?

— Да… принесите мне кофе.

Майбах рассеянно вернулся к окну, уставился в его зеленоватое стекло и понял, что изменилось за эти две минуты в пейзаже авеню де Сюффрен, над которой нависали мрачноватые громады Эколь Милитэр.

«Фиата» на испещренной желтыми полосами стоянке уже не было!

Погода испортилась. Крашенное гигантской малярной кистью, серое небо над Парижем обратилось в то, во что неминуемо должно было обратиться, — в кирпичи тяжелых туч, навалившихся на силуэт Эйфелевой башни и подмявших под себя башню Монпарнас. В окна издательства задувало сыростью, высокие рамы спешно закрывали, и большинство сотрудников потянулось в кафе напротив, следуя негласному разрешению Майбаха: если холодает, можно пропустить стаканчик арманьяка с кофе.

Элизабет, еще плотнее кутаясь в шаль и придерживая в руке черную простенькую сумочку, спустилась со ступенек подъезда. Надо перейти авеню де Сюффрен. Она уже достала из сумочки ключи зажигания с брелоком, но вспомнила, что забыла снять деньги со счета. Ближайший банкомат находился в каменной нише на перекрестке авеню де Шампобер и авеню де Сюффрен. Это пятнадцать шагов влево. Она повернула туда, с трудом застегивая заевший замок сумочки.

— Мадам?

Она подняла глаза. В ту же минуту на нее обрушились два коротких удара, нанесенных кожаной сосиской, заполненной плотным песком. Один — по затылку, по хвостику волос, второй — по ее голым коленкам. Боль проскочила через нее электрическим разрядом, погасив вскрик.

Два человека в одинаковых серых костюмах без галстуков и в плащах подхватили осевшую женщину на руки. Один аккуратно забрал из влажной худой ладони ключи от машины.

— Вам плохо, мадам? Одну минуту, мы вас проводим.

Но они повели ее не к белому «фиату», а к черному «мерседесу», дремавшему у тротуара. Грубо, как мешок, кинули внутрь. Тотчас к машине приблизился третий. Один из мужчин, с пышными усами, отдал ему ключи с брелоком.

— «Фиат» на той стороне, езжай за нами.

Начинающийся ветер зло сдувал с платанов парка Марсова поля ослабевшие, желтеющие листья.

«Мерседес» двинулся от авеню де Шампобер к мосту Бир-Хаким, углубился в квартал Шайо. Но и Булонский лес вряд ли интересовал пассажиров машины. Покрутившись по его густо обсаженным зеленью аллеям, автомобиль устремился в Виль д’Авр, где сохранились еще уродливые старые дома постройки двадцатых годов, с массивными дымоходами на крышах, напоминавшими башни разрушенной Бастилии. Здесь, у одного из таких приземистых четырехэтажных уродцев, машина остановилась.

Элизабет не издавала ни звука. Пришла она в себя уже тогда, когда «мерседес» пересекал Сену, и сразу же была умело лишена голоса. Один из сидящих, тот, что оказался слева, достал из кармана скотч телесного цвета и, грубо схватив женщину за макушку, обмотал ленту несколько раз вокруг ее лица — прямо по тонким губам и затылку. При этом он произнес:

— Дыши носом, малышка… и все будет тип-топ!

Второй только усмехался да курил вонючую сигарку. Пепел он стряхивал ей на юбку и на голые коленки, ничуть не стесняясь. Потом внес и свою лепту: снял с лица женщины очки, легко раздавил, как орех, в своих красных лапищах и выбросил их в окно.

Элизабет только водила глазами из стороны в сторону. В бледно-голубых зрачках, в уголках глаз набухали немые слезы.

У подъезда дома, под массивным старым козырьком, они вытащили ее из машины. Она попыталась было вырваться. Тогда спутник отработанным движением ударил ее в солнечное сплетение, и женщина с хрипом согнулась. Второй человек, усмехаясь, так же быстро и надежно стянул скотчем худые с веснушками запястья.

— Вот теперь пошли…

Они поволокли ее в подъезд: нечистый кафель, ободранные стены, тусклая лампа без плафона, пахнет кошачьим кормом и пометом. С ноги женщины слетела, жалобно хрустнув сломанным каблуком, одна из босоножек. Усатый наступил на нее, растоптав, и, чертыхнувшись, пнул прочь, в угол. Через несколько минут женщина оказалась в почти пустой комнате, в центре которой стоял лишь стул, а у окна какой-то старый письменный стол с могучими тумбами, с чем-то аккуратно разложенным под цветастой тряпкой. На эту тряпку усатый положил сумочку Элизабет. У этого же окна, отвернувшись, стоял длинный худой человек. Высокие сапоги и белая сорочка с закатанными рукавами. Френч бутылочного цвета повис на единственном крюке вешалки на стене.

Ее усадили, а точнее — бросили на стул. Женщина едва не потеряла равновесие, заскребла ногами по кафелю, каблук правой обутой ноги издал пронзительный скрип.

— Зафиксируйте, — не оборачиваясь, приказал высокий. — И освободите рот.

Мужчины ухмыльнулись. Усатый, перехватив скотч, наклонился, и липкая лента прошла по тонким щиколоткам, намертво притянув их к ножкам стула. Затем достал перочинный нож, разрезал моток ленты на безвольных руках и примотал их к стулу, заведя за спину женщины. Скотч чавкал, прилипая к дубовым перекладинам. Закончив эту процедуру, усатый, словно накладывая на картину последний эффектный мазок, взялся за край ленты на ее лице и рванул.

Глухой, скомканный крик боли вырвался у нее, когда липкая лента выдрала волосы на затылке и слетела с губ. На их бледной розовой кожице мгновенно налились алые точки — ранки на месте сорванных лоскутов. Только тогда высокий человек обернулся.

— Анри, займись машиной. Рошан, будь здесь, ты понадобишься.

Он приблизился, держа сигару на отлете. Элизабет с черными дорожками слез на худых щеках, с немым ужасом, чуть шевеля истерзанными губами, смотрела на своего мучителя. Тот наклонился к ней суровым, в жестких складках, немного землистым лицом.

— Меня зовут Аристид Неро, мадам, — проговорил он тихо и даже немного нехотя. — Я представляю следственный комитет МВД Франции. Дело, по которому вы задержаны, представляет собой вопрос государственной важности. Поэтому мы вынуждены действовать столь жестоко и быстро. Я вас уверяю, если вы будете четко отвечать на наши вопросы, с вами ничего не случится. Ну, а врача мы оплатим. Вы меня слышите?

Свет из окон, выходивших во внутренних двор, на унылую кирпичную стену, в безлюдье, окрашивал все в этой комнате серым цветом свинцового оттенка. Серые лица, руки, какие-то металлические голоса. Ватно-серые звуки внешнего мира… Усатый, ухмыляясь, встал у стены и выбросил в угол окурок сигары. Но Неро тут же метнул на него испепеляющий взгляд, и человек, побледнев, кинулся за окурком, подобрал, затушил в толстых пальцах, поплевав на них, и с извиняющейся гримасой спрятал его в карман.

— Мадам, вы меня слышите?

Она кивнула. Неро отошел к френчу, достал оттуда квадрат фото в пластике, вернулся и поднес его к глазам молодой женщины.

— Кто она? — свистящим шепотом спросил он.

Секретарша молчала. От скотча, только что стягивавшего ее голову и грубо сдернутого, «конский хвост» волос распался, дешевенькая резиночка лопнула. Несколько прядок упало на бледный с морщинкой лоб. Волосы не закрыли ее уши, и теперь их покрасневшие кончики жалко торчали в светло-русых ниточках.

— Кто она? — Неро повторил вопрос, выпрямившись и затягиваясь сигарой. — Она приходила к вам…

Он назвал дату. Секретарша вздрогнула.

— …чтобы передать или получить что-то. Что? Кто она? Как ее зовут? Где ее можно найти?

Элизабет молчала. По тонким губам Неро пробежала яростная дрожь.

— Кто она вам? Подруга? Любовница?! Ну, отвечайте же!

И снова — тишина. В недрах пустой квартиры чихнул и начал звонко бить каплями старый кран. Звук был жестяным.

Неро вздохнул, присел перед ней на корточки, и голенища его сапог залоснились бликом, стали серебряными. Он все еще курил, обдавая женщину синими клубами.

— Мадам Элизабет, я вас предупреждаю, все очень, очень важно! Вы выбрали не лучший метод защиты… Слушайте, вы боитесь боли?

Ее голые, бледные, не очень правильной формы коленки оказались сейчас на уровне лица Неро. Он вынул изо рта тлеющую сигару.

— Это вы зря, мадам…

Кончик сигары начал приближаться к белой коже. Женщина с ужасом следила за этим движением. Когда сигара, распространяя жар, оказалась в сантиметре от коленки, Элизабет попыталась отвести ее, дернулась, но Неро с улыбкой стиснул железными пальцами-крючьями икру ноги, и под его ладонью невыбритые волосики встали дыбом.

— …очень зря.

Багровый, вспыхивающий точками кончик с шипением вдавился в тонкую кожу. Женщина затряслась в судороге и, открыв окровавленный рот, хрипло, тонко закричала.

— Ну, говорите же, говорите, черт вас возьми! — рычал Неро, с яростью вдавливая сигару в тело.

Он сломал ее, и гаванская «Cohiba» осыпалась вниз, распавшись на коричневые лепестки, один из которых застрял между пальцами ступни Элизабет.

Неро поднялся. Связанная тяжело дышала. Черный свитерок ходил ходуном. Шаль синела под стулом комком.

— Что ж… мадам, у нас есть более цивилизованные способы, чтобы заставить вас разговориться. Вы совершаете большую ошибку!

Она только мотнула головой, слабо, худым подбородком, и это дало новый толчок ярости Неро. Повиснув над ней, он сделал шаг. Его начищенный сапог с грубой подошвой накрыл тонкую, жилистую ступню женщины. Неро, оскалившись, перенес тяжесть тела на носок, раздался хруст ломающихся косточек, и связанная женщина снова изогнулась от чудовищной боли. На этот раз она не закричала, а исторгла глухой, полный безумия стон.

Неро отодвинулся, нервно отер ладонью гладкий череп и резко приказал:

— Рошан, инструменты.

Усатый смахнул на пол сумочку и стащил со стола покрывало. Под ним оказались какие-то склянки, одноразовые шприцы в пакетиках. Подручный Неро начал набирать жидкость в один из кранов. А сам Неро нагнулся, поднял сумочку и вытряхнул ее содержимое на грязный кафель. Среди недорогой косметики, простенького мобильного телефона, кошелечка об пол звякнули спицы. Острые, стальные спицы.

— Любопытно… — медленно протянул Неро. — А спицы-то вам зачем? Вяжете, мадам?

Впрочем, он и не ждал ответа. Усатый достал ножик. Оттянув край черного свитерка от шеи женщины, он полоснул по нему ножом, потянул, располосовывая ткань. Отбросил. Обнажилась ее плоская, слегка отвислая грудь с бурыми точками и большой бородавкой на правом полушарии. Усатый неловко орудовал жгутом, стягивая худую руку выше локтя сзади, что-то бормотал про себя, ругаясь. Неро меланхолично следил за этим. Вот упал жгут, и через несколько секунд жало шприца вонзилось в тонкую змейку вены.

Она застонала снова — писком, как ребенок. Неро еще раз подошел. Жесткими пальцами взял за подбородок, поднял вверх. Посмотрел в ее заполненные влагой глаза и четко сказал:

— Это очень хорошее… очень эффективное средство. Вы сейчас заснете… и все… ВСЕ!!! Все нам расскажете.

В ванной комнате, заполненной паутиной и пылью жалобно, надрывно плакал хрипящий кран.

Точка Сборки-4

Вилла Кометто, полицейские и пассажиры

Дождь, весь день набухавший над Парижем фиолетовым зрелым бутоном, обманул ожидания: он пролился не мощным ливнем, играющим яростную симфонию на жести водосточных желобов в районе Больших Бульваров, а начал кропить с неба уныло, будто святой водой, мелко и однообразно. В темноте, размытые этим моросящим дождиком, мутно светились уличные огни и рекламы, потеряв интерес к назойливому сверканию; ночные улицы были, как на картинах Моне: неясные очертания, приглушенные краски, сплошные впечатления вместо осязаемой реальности.

В такую пляшущую мокроту, словно белая акула, вынырнула из металлической ограды виллы Кометто большая машина — американский Lincoln Town Car. На стеклах — шторки, салон отделен от водителя пуленепробиваемой перегородкой — создатели лимузина свое дело знали. Машина воровкой прокралась по улице Этьена Доле, потом скользнула под мост надземной линии метро и выбралась на зажатый каменными стенами-бордюрами бульвар Камелина. Здесь над дорогой повис еще один мост — стальной нитки SNCF, а за ним бульвар упирался в крохотную, но гордо носящую свое имя авеню Виктора Басха.

Вот на выезде из-под этого тоннеля машину и остановили.

На перекресток, молча вертя на крыле карусель сполохов, выехал, как неторопливая баржа, полицейский «ситроен». Водитель «линкольна» нажал на педаль тормоза, и «белая акула» предупредительно застыла в пяти метрах от перегородившего дорогу автомобиля с эмблемами дорожной полиции. Дождик ронял слезу на белую крышу, в ночной тишине хлопнули дверцы, и две фигуры в ординарных синих прорезиненных плащах и кепи из плотного сукна вышли из машины. Один по дороге выбросил окурок — недокуренная палочка с золотым колечком на фильтре и надписью Das Kabinet полетела к решетке сточной канализации.

Полицейские приблизились. Один, сверкая мокрой эмблемой на кепи, склонился к окну водителя. Тот опустил стекло, и стало видно, что это пожилой, седоватый алжирец в темно-синей униформе.

— Дорожная полиция, четырнадцатый округ, — хриплым голосом проговорил полицейский. — Ваши документы, мсье!

Водитель безропотно достал паспорт и еще несколько бумажек — они лежали наготове в перчаточном ящике автомобиля. Капли дождя мелко стучали по прорезиненной ткани. Полицейский достал фонарик, ткнул снопом его света в раскрытую книжечку.

— Давно иммиграционную карточку переоформлял? — заворчал он, просматривая бумаги. — А, черт…

— Месяц назад, — лаконично ответил водитель.

— Да? А ты не слышал, что теперь вам приказали делать это побыстрей? Ни черта не видно…

Здесь было действительно темно — глухой перекресток. За площадью Ванв авеню Марселя Мартими уходит к кладбищу. Тут нет увеселительных заведений и игорных клубов. Только фонари в густой, покорно опущенной вниз листве.

Закончив проверку документов, полицейский показал фонариком на салон:

— А там кто?

— Там гражданка Королевства Саудовской Аравии, — четко произнес алжирец. — У нее дипломатический паспорт.

Полицейский хрюкнул и сплюнул себе под ноги, в мелкие, всхлипывающие лужицы.

— Да ты что? Мне что, тебе на слово прикажешь верить, черная твоя задница? Давай, буди ее, пусть покажет себя!

— Но, мсье, это нарушение…

Человек в плаще зевнул. Крикнул напарнику:

— Малыш, тащи блокиратор! Этот малый упрям, как осел.

Поняв, что спорить бесполезно, водитель нажал на панели клавишу. Стекло-перегородка с мягким гудением спустилась вниз. Из темноты салона появилась изящная смуглая рука — на тонких, с нежной кожей пальцах сверкали золотые кольца — и протянула паспорт в кожаной обложке с тиснением. Полицейский недоверчиво посветил вглубь фонариком. Сидящая в салоне дама сразу отпрянула, и фонарик осветил только хиджаб, скрывающий пол-лица, и большие восточные глаза с мечущимся в них испугом.

— Ну, так дело не пойдет! — желчно отреагировал полицейский. — Она у тебя и на паспорте в этом дурацком платке?! Ну-ка, малый, выйди, я поближе посмотрю…

Водитель нехотя повиновался. Забрав ключ зажигания из замка и заглушив мотор, он вышел в мокрую ночь, а дождь сразу вцепился коготками-капельками в его седые виски и форменный синий пиджак.

Водитель встал рядом с полицейским. В ту же секунду дубинка, вылетевшая из-под плаща полицейского, ударила его в живот тупым концом, наполненным свинцовой заливкой. Водитель, скрючившись, со стоном отлетел на тротуар, а полицейский, быстро найдя ту самую кнопку, нажал ее, и перегородка мигом поднялась вверх, захлопнувшись. В то же время от задней части машины донесся противный, пронзительный визг — это стальная фреза впилась в бок «линкольна», рассыпая белую стружку. Для того, чтобы преодолеть сантиметровый слой металла, ей понадобилось четыре секунды, и, когда металлические рыльца, пропоров обивку, вылезли в салон, из кончиков с шипеньем вылетели струи белесого газа. Слышен был сдавленный крик женщины, стук — она отчаянно заколотила руками по стеклам, — но удары быстро ослабли, и все стихло.

Первый полицейский тем временем склонился над корчившимся на земле человеком, которому точный удар свинцовой дубинкой разорвал селезенку, и надел на него наручники; потом поднял его, взяв охапку, и забросил на переднее сиденье. Полицейский хотел захлопнуть дверцу, но его напарник вышел из-за другого борта машины, таща уродливое сооружение — рамку с двумя остриями резцов и прикрученным ко всему этому газовым баллоном.

— Погоди…

Крякнув, напарник бросил фрезу туда же, на переднее сиденье. Гулко захлопнулась дверь. Тот, что постарше, достал из кармана крохотную рацию «уоки-токи»:

— Готово. Подбегайте!

Почти сразу со стороны улицы Рене Кош, идущей от вокзала Ванв, выкатился черный «мерседес», сливающийся с темнотой ночи. Два человека выскочили из машины и подбежали к «линкольну». Отпихнув полицейского, они забрались внутрь на место водителя. Сразу же послышался приглушенный вопль боли. Губы пожилого полицейского тронула злорадная улыбка.

— Merde! Sacrebleu!!![14] Какая сволочь бросила сюда это чертово дерьмо!

Полицейский резко открыл дверцу и зло бросил:

— А ты, видать, хочешь, чтобы я таскал ее с собой?! Забирайте свое барахло!

Но ударившийся о фрезу человек не ответил. Он только ругался, потирая ушибленное место, и помогал натягивать на голову ворочавшегося водителя черный мешок. Потом раздался звук запущенного мотора, и белый «линкольн», резко тронув с места, исчез в ночи вслед за «мерседесом».

Полицейский пошевелился, шурша мокрым плащом.

— Малыш, есть курить? Дай мне твоего американского дерьма.

Младший подал пачку Dunhill без фильтра. Дождь усиливался, лужи пузырились. В одной из них блестели серебристые перья металлической стружки.

Полицейские пошли к машине. Младший отлепил от крыши магнитную мигалку. Старший быстро содрал наклеенные эмблемы дорожной полиции.

— Сдается мне, дерьмовую мы с тобой работенку сегодня сделали, малыш! — проворчал он.

Напарник не отвечал. Оба уселись в очищенный от наклеек «ситроен». Положив руки на руль, старший спросил:

— Ну что, может, заедем в ночной бар к Люка, пропустим по стаканчику, а? Домой после такого ехать не хочется.

— Давай.

Полицейский завел мотор и задумчиво пробормотал:

— А ты в курсе, что я все-таки поспорил с Гипаром? На полсотни евро.

— О чем?

— О том, что у Лунь Ву на киске три бородавки. Треугольником.

Младший пожал плечами. А старший загасил окурок о мокрую подошву ботинка и бросил его на коврик, под ноги. Затем добавил странным голосом:

— Так вот, я думаю, что нам надо бы рассказать об этом дерьме, которое мы сегодня сделали для господина Неро, этой китаянке… Лунь Ву. Как ты думаешь, малыш?

Младший полицейский подавленно молчал. Где-то далеко, за Марной, черное небо беззвучно перекрестила вспышка молнии.

Только к утру дождь наконец превратил лужайки Люксембургского сада в маленькие хлюпающие болотца и наполнил мутным смывом тротуаров водостоки по краям набережной. Но он промыл день — и день обещал быть чистым, и небо радовалось, расстилая шатер голубизны и выставив даже в его центр, как угощение для дорогого гостя, яркий сырный круг солнца.

Это солнце разбилось на тысячи осколков в призме знаменитой пирамиды в центре двора Лувра, и сияние солнечных бликов наблюдали сейчас три человека, сидевшие на террасе кафе Марли на улице Риволи. В этот ранний час они были единственными посетителями. Красно-белые тенты распростерли над ними свои купола. Пахло круассанами. Посетителям принесли яблочный пирог, сливовое пюре, три чашечки алжирского кофе с имбирем и две рюмки перно. Перно пили Майбах и полковник, а Варвара Никитична лакомилась пирогом и сливовым десертом. При этом она успевала еще и вязать, держа свою «трикотажную фабрику» на коленях.

— …так значит, Дмитрий Дмитриевич, говорите, что она вот так взяла — и пропала? — задумчиво бормотал полковник, глядя на золотящуюся в солнечном водопаде арку Карусель. — Интересно все это. То есть вы позвонили Неро, и она — пропала?

Издатель вяло пожевал ломтик яблочного пирога и кивнул. Бабушка, на правах равноправной участницы слушавшая весь разговор, тоже кивнула и добавила:

— Ох, и болезная была она! Всегда кутается, всегда деньги до копеечки считает…

— А пропажу фотографии вы обнаружили до этого или после?

Майбах смутился.

— Да… честно говоря, после того, как позвонил вам. Все время ведь на столе лежала!

— В ваш кабинет кто-нибудь мог зайти во время вашего отсутствия?

— Вряд ли.

— А вот и неправда ваша, Дмитрич! — нараспев протянула старушка, пользуясь правом фамильярного обращения. — Ой, неправда! Всего-то вы и не знаете, уж не в обиду вам сказано… Писатель-то наш, Толстой который, частенько к вам в кабинет наведывается. Юркнет да выходит, а губы-то облизывает. Чай, уже бутылку виски у вас выпил, так-то вот…

— Толстой? — быстро спросил полковник, бросив острый взгляд на ангельскую серебряную головку Варвары Никитичны.

— Да, есть у нас тут… из старых эмигрантов, — рассеянно подтвердил Майбах. — Как ни странно, Толстой. Лев Николаевич. Графоман дикий, но корректор отменный. Так вот, значит, как…

— Я уж и хотела вам сказать, — виновато оборонила старушка-шофер, — да все недосуг. Шибко занятой вы последние дни-то.

— Ладно. Проверим. Но вы ведь ее запомнили?

— Запомнил. Я же вам описал!

— Хорошо, хорошо…

— Вы ее узнали? Кто это?

— Не сказать, чтобы узнал, — усмехнулся Заратустров, разглядывая несколько парочек туристов, понуро бродивших по двору Наполеона посреди Лувра: отстали от экскурсии, наверно, — но кое-какие соображения имеются. Без особых примет дамочка. Вечно молодая. Миниатюрная, как куколка… да? Знаете, в театрах есть такое амплуа — травести. Актриса с таким амплуа может играть в оч-чень широком диапазоне!

— Она… — Майбах нервно облизнул губы, — из ЭТИХ?

— Да и из этих, и из тех, — хмыкнул Заратустров и переменил тему. — Варвара Никитишна, а вы говорили, спицы у вас пропали?

— Пропали! — охотно подтвердила женщина и отложила вязанье. — Ой, беда, право слово! Я ж их покупаю не на распродаже, мне крючок хороший нужен… а потом в нашем храме Александра Невского освящаю. Штоб вязали!

— Это в районе площади Шарля де Голля… на улице Дарю, — подсказал Майбах.

— И то верно. Отец Виктор там есть, добрый человек! Освященными спицами-то вязать как хорошо — само вяжется!

Заратустров прищурился на солнце, допил перно, блеснувшее анисовым колобочком в рюмке.

— Освящаете, значит… Это здорово! И вот освященные и пропали?

— Уже пятые, — скорбно вздохнула старушка.

До Майбаха дошло. Эту ночь он провел у знакомых в крупнейшем бульварном издании Франции, «Франс-Суар», в отделе криминальной хроники, поглощая дурной кофе из аппарата и заедая черствыми круассанами с сыром. Однако теперь криминальную хронику столицы за последние месяцы он знал назубок.

— Эти убийства… — охрипшим голосом спросил он, — эти случаи, когда грудь прокалывали спицей… это…

Заратустров кивнул. Прислушивающаяся к их разговору Варвара Никитишна только вздохнула и перекрестилась.

— Магия же, друг мой любезный, — проговорил он медленно. — Ни белой, ни черной не бывает. Магия — суть энергетика, использование ее. А уж какой вектор мы зададим — такая и магия будет. Поэтому спицы, освященные в православном храме да использованные не по назначению, скажем так, тоже страшную силу могут иметь. Закрытие чакр, помните? Блокировка выхода информации. Так что четыре «невесты» в Париже — четыре пары ваших спиц, Варвара Никитишна.

Майбах шумно вздохнул и тоже выпил свой бокал перно до конца, будто несколько дней томился жаждой. Туристы во дворе Лувра наконец заметили экскурсовода и бросились к нему с гортанными радостными криками — это были итальянцы. С крыши музея прыснула голубиная стайка, запятнав черными точками ярко-голубой шелк неба.

— Что же нам делать-то теперь, това… Александр Григорьевич? — тоскливо спросил издатель, вертя в руках пустой бокал.

Заратустров безмятежно сощурился.

— Ну, почти ничего. Только вот на роток накиньте платок. В помещениях издательства. Я там в ближайшее время покопаюсь насчет радиозакладок. Пригласите, допустим, сантехников… Трубы-то текут?

— Тут у них ничего не течет, — угрюмо обронил издатель.

— Ну, что-нибудь придумаете. А вам советую сегодня развеяться.

— Это как?

— Да вот, сегодня после обеда на площади Мадлен ребятишечки мои будут симороновский движняк устраивать. Очень забавно будет, право!

— Какие «ребятишечки»?!

— Ну… — Заратустров махнул рукой успокаивающе и так же улыбнулся Варваре Никитичне. — Не знаете вы их. Из нашей Сибири ребята. Молодые, азартные. В общем, подъезжайте… Как получите сообщение на мобильный, в рамках флэш-моба, так и подъезжайте. А сейчас я вот что хочу спросить: можно ли через вас посмотреть списки документов Национальной библиотеки? Превью, так сказать, сделать…

Новости

«…комиссар Евросоюза по делам электронного медиапространства Жюльет Касси заявила в ходе недавнего заседания Европарламента, что не видит формальных поводов к запрету деятельности нового глобального ресурса abracadabra.go на территории Евросоюза. По ее мнению, содержание ресурса не несет признаков агрессивной проповеди исламского фундаментализма, однако, по словам госпожи Касси, проблемой может стать тенденциозность поисковой системы в подборе разыскиваемых документов, а также количество спама, рассылаемого абонентам Сети. Все спам-рассылки касаются исключительно сур Корана, подобранных провокационным образом. Тем не менее, комиссар Евросоюза не считает, что необходимо принять жесткие меры к „прозрачности“ в удовлетворении запросов пользователей этого глобального ресурса, учитывая опыт таких, например, поисковых систем, как Yandex и Yahoo…»

Мергель Зафар. «Искусство информации»

The Guardian, Лондон, Великобритания

Лабораторная работа-1

Спасти Мадлен. Занятие с облизыванием

Площадь церкви Мадлен представляет собой правильный, унылый четырехугольник, в центре которого расположено не менее унылое здание церкви — у кого-то еще может и повернется язык назвать его величественным, но уж праздничным его точно не назовешь. Людовик Пятнадцатый начал строить эту церковь в тысяча семьсот шестьдесят четвертом, и планов было множество. На всем протяжении квартала до улицы Сент-Оноре в центре Парижа должен был распластаться католический крест, увенчанный куполом. Но потом король охладел к этому проекту, а достраивал церковь придворный архитектор Виньон, смутно представляя, каков был первоначальный замысел. В итоге он начал лепить простой псевдогреческий колонный сарай с двускатной крышей, да и денег на нечто более грандиозное просто не хватало. Освятили церковь только в тысяча восемьсот сорок втором году, во времена Второй империи. Еще недостроенное, здание так мало походило на место уединенных молитв, что горячие головы из якобинцев предлагали устроить тут дворец Конвента, библиотеку или оперу. Наполеон мечтал создать в этой церкви храм в честь своей Великой Армии, но успокоился, выстроив Дом инвалидов.

В конце концов это громоздкое сооружение стало тем, чем должно было быть, — приходской церковью. Приход, между прочим, включал в себя и Лувр, поэтому с полным правом считался «королевским».

Одно время длинные палисадники перед церковью оккупировали менялы. Это было перед второй мировой войной, когда в Париже вместе с франком ходили и американский доллар, и немецкая рейхсмарка. А затем на смену менялам пришли цветочницы. Сравнительно молодые, от двадцати пяти до тридцати, разбитные и бойкие, приехавшие Париж с заснеженных отрогов Юры или с жаркого Прованса и по счастливой случайности не угодившие в проститутки, они мелькали среди пышных кустов роз, тюльпанов, гладиолусов, фиалок, пионов и хризантем, как правило, все в униформе Цветочного союза (синий фартук и белая блузка), сверкая загорелыми до черноты икрами и стуча задниками сабо по деревянным, задубевшим пяткам. Часть цветов продавалась даже на периптере, под двадцатиметровыми коринфскими колоннами с фризом. Цветочницы опоясывали Мадлен со стороны бульвара Мальзерб, отчасти искупая этим историческое название этой старой улицы, а на рю Тронше выходила лестница и фронтон с изображением сцены Страшного Суда, где у ног Иисуса каялась Мария Магдалина, сделавшая для него, впрочем, едва ли меньше, чем все его апостолы вместе взятые.

В церкви нет ни великих покойников, ни легендарных гробов, поэтому туристы редко заходят внутрь, чтобы полюбоваться нефом и полукруглой алтарной частью работы архитектора Бретейля, и к большому огорчению гидов первым делом бегут за угол церкви, где их ждет первый парижский общественный туалет (три евро за посещение), открытый в тысяча девятьсот пятом году. Таким образом, для среднестатистического туриста знакомство с площадью Мадлен заключается обозрением деревянных дверей туалета с цветными витражами, его керамического фриза, лепных украшений на потолке в виде толстомясых амуров и золоченых кранов на писсуарах. А так как туалет рассчитан на одновременное посещение всего лишь двенадцати разнополых существ, то остальные курят у автобусов и умножают своим присутствием количество зевак на площади Мадлен.

На это Шкипер, Лис и мисс Валисджанс и рассчитывали.

…Попойка в студенческом кафе закончилась более чем удачно. Вернулись домой только к утру. Лис где-то потеряла лифчик, а Шкипер — флэш-карту для компьютера, на которую, впрочем, не было записано ничего важного. Однако приобрели они больше: теперь в активе гастролирующих симоронавтов был джаз-банд в составе трех негров и одной мексиканки, с собственным фургончиком «фольксваген» и аппаратурой, один студент-филолог, обладающий способностью жонглировать чем угодно, и два непризнанных поэта, которые быстро, в лучших традициях французских лириков, набросали прямо на салфетках:

Oh, Simoron, je te veux!

Ton corps est jolie et rond,

Pour te manger je casserai mon bouchon…[15]

И далее в том же духе.

Кроме того, под утро неутомимая Мари притащила в отель пятерых молодых людей неопределенного пола, которые принесли с собой какие-то прозрачные листы — как оказалось, пластик. Эти ребята быстро собрали в центре номера куб размером метр на метр, бесцеремонно разделись и уместились внутри своего сооружения за полторы минуты.

— М-да, — пробормотал Шкипер, задумчиво разглядывая сплетение обнаженных тел. — Посадят нас с тобой, Лисонька, в соседние камеры. Как Желябова и Перовскую…

— Не боись!

Мари поняла по выражению лица Шкипера, о чем тот говорит, и начала энергично возражать. По ее словам выходило, что их акция нарушает только два французских закона: о проведении демонстраций без соответствующего разрешения и о препятствии автомобильному движению. Впрочем, на пренебрежение этими законами полиция давно смотрела сквозь пальцы, а сквозное движение машин через площадь и так было запрещено пять лет назад.

Дальше, освежившись нежным бургундским в кабачке через улицу, троица села разрабатывать детальный план. На это ушло несколько часов.

— …значит, помост, который нам дают в студенческом театре, ребята крепят за три минуты, — рассуждал Шкипер, чертя на бумаге план площади, — вот тут, со стороны рю Тронше. За эти же три минуты джаз-банд разворачивает свой фургончик… запитываются они… ну, то есть берут электричество от станции метро… Разрешат воткнуть вилку в их розетку?

Валисджанс, которая снова уселась на кровать Лис, замысловато сцепив гибкие голые ступни, пожала плечами — не вижу проблем!

— Отлично! Потом трехминутная программная речь, зачитываемая Лис или Мари. Я по-французски не шарю. И выпускаем девушек по имени Мадлен. Повар будет готов?

— Конечно.

Шкипер покрутил головой с легкой досадой:

— Черт, как у вас тут легко все! У нас бы за это заломили дикие деньги.

В самом деле, подготовка «движняка» с таким мощным сопровождением не стоила им ни одного евро. Шеф-повар из ближайшего «Кафе де ла Пэ» согласился бесплатно приготовить три килограмма крема из взбитых сливок с ванилью и собственноручно нанести его на перси юных участниц. Мюзик-холл «Олимпия» дал сто бесплатных контрамарок для раздачи в толпе. А выступление Мари Валисджанс в студенческом кафе вызвало фурор: по Латинскому кварталу моментально пронесся слух о том, что какие-то сумасшедшие русские предлагают устроить в центре Парижа веселую заварушку БЕСПЛАТНО, в отличие от гринписовцев и глобалистов, у которых всегда существовали твердые ставки на всевозможные безобразия — от прогулки нагишом по Елисейским полям до битья витрин «Мак-Дональдсов». Это выглядело свежо и необыкновенно привлекательно. От волонтеров отбоя не было.

— Потом вызываем желающих «очистить Мадлен», на этот процесс отводим пять минут. Потом символическая Точка Сборки с нашими ребятами-акробатами, которые уминаются в кубик. И финальный Торсионный Танец вокруг помоста. На все про все уходит пятнадцать минут. Должны успеть, пока не разгонят! — заключил Шкипер. — Ну что, еще бутылочку красненького?

Сочинять «движняк» под аккомпанемент журчания виноградного вина оказалось делом очень приятным во всех отношениях.

Новости

«…Гибель Сурии Хан аль-Хасаб на шоссе Ножан-сюр-Марн — Шель вызвала шок в арабских кругах Парижа. Двадцативосьмилетняя родственница банкира Абдель Ханаффа, близкого к Саудовской королевской семье, считалась самой просвещенной женщиной, представлявшей арабский мир на Запале: она закончила Оксфорд, получив степень магистра философии, и нью-йоркский университет Стенли, обеспечив себе твердые знания в области менеджмента. Сурия Хан успешно руководила издательством, выпускающим в Брюсселе религиозную литературу для правоверных мусульман… Люди, встречавшие ее, говорили, что она умна, эрудированна, но вместе с тем фанатична и непреклонна, как настоящий „боец джихада“… Последний месяц Сурия Хан, по данным полиции, гостила у своих родственников в Париже, на вилле „Кометто“ в районе Малакоф…»

Paris-Matсh, Париж, Франция

Тексты

Неро, Лунь Ву и другие

Во Дворце Правосудия на острове Сите пахнет духами, потными подмышками и бумажной пылью. По коридорам снуют верткие репортеры обоих полов, обвешанные фотоаппаратами и диктофонами. Молодые адвокатессы расхаживают в длиннополых мантиях, под которыми зачастую ничего нет по причине жары, и это служит неисчерпаемой темой для анекдотов да периодических скандалов в бульварной прессе. В Министерстве юстиции на площади Согласия запах другой: дорогой крем для бритья, лосьон и сладковатый запах разогретых принтеров. Это царство молодых людей-метросексуалов, новой поросли чиновников; между ними проплывают по коридорам, как линкоры, почтенные судьи, некоторые из которых еще помнят генерала де Голля. В здании Министерства внутренних дел на рю де Соссэ не пахнет ничем, точнее, пахнет бездушным военным формализмом, и глаза рябит от шевронов и погон всевозможных родов войск огромной полицейской империи. Иногда только проходящий мимо провинциальный жандарм густо дохнет луком, и только. Здесь царство военных и приравненных к ним; даже те, кто одет в гражданское платье, ходят четко по прямым линиям, здороваются коротким сухим кивком, говорят вполголоса и отвечают лающими голосами.

Сейчас таким голосом изредка отвечал Аристид Неро, стоявший навытяжку перед новым министром внутренних дел Саркозой. Это был невысокий, с каменной нижней челюстью человек, который смотрел всегда исподлобья. За его крепкими покатыми плечами — сплошь военные и полицейские заведения, от школы капралов в Форт-Рош до военно-юридической академии при Эколь Милитер. Новый министр слыл человеком жестким и бескомпромиссным, находящимся в известной оппозиции к Елисейскому дворцу.

— Посольство Саудовской Аравии подало официальный протест, — скрипучим голосом говорил министр, вертя в руках электронные часы в виде маленького шарика-глобуса. — Оно требует, чтобы мы тщательно расследовали дело об автокатастрофе, в которой погибла их гражданка… напомните, Неро!

— Сурия Хан аль-Хасаб, подданная Королевства.

— Да… чтобы мы расследовали это происшествие с особой тщательностью. Я знаю, что этим делом занимается прокуратура, но и вы, Неро, не должны забывать, что лично его курируете. Интересно, какого черта ее понесло в Валь-де-Марн?

— Не могу знать, господин министр! — четко ответил Неро. — Эти арабы иногда выбирают себе места для развлечений подальше от Парижа, чтобы…

— Причина автокатастрофы установлена? — перебил Саркоза.

— Так точно, господин министр. Ее «линкольн» превысил скорость на шоссе Ножан-сюр-Марн — Шель и на скорости примерно в сто восемьдесят километров в час врезался в ограждение, после чего рухнул вниз с пятиметровой высоты и загорелся. Водитель и эта женщина погибли сразу.

— Проследите, чтобы не было никаких лишних комментариев в прессе.

Неро почтительно кивнул. Кабинет Саркозы был отделан черным деревом из Конго, и все это мрачное, черно-коричневое с золотом великолепие внушало трепет любому посетителю кабинета. Полотнище триколора за спиной министра не колыхалось ни от одного дуновения, а висело вниз прямо, как жестяное.

— Я уже запретил доступ к этим телам в морге для всех, кроме себя, следователя Надин Берси и господина прокурора, — сообщил Неро.

— Отлично. Теперь вот еще что…

Запищал зуммер внутренней связи. Саркоза снял трубку телефона короткопалой рукой с рыжеватыми волосиками на костяшках пальцев, послушал. Потом, ничего не ответив, с раздражением бросил трубку на аппарат.

— Анонимный звонок, Неро. Три минуты назад он поступил в Главное управление. На площади Мадлен может произойти взрыв. Берите отряд… возьмите людей Калабри и следуйте на площадь. Только не торопитесь. Это может быть провокация, а нам сейчас не нужно лишнего шума. Вы меня поняли?

— Так точно, господин министр.

Покинув спертую атмосферу Министерства, Неро легко сбежал по его ступеням к тротуару рю де Соссэ: поджарый, в черном приталенном пиджаке и однотонном галстуке — обычная униформа для посещения МВД, если не брать в расчет полицейский мундир. Водитель распахнул дверцу черного «пежо-605».

— Площадь Мадлен! — бросил Неро.

Уже из машины он выходил по телефону на связь с командиром отдельной роты спецназа полиции Венсаном Калабри, заносчивым корсиканцем, креатурой самого Саркозы.

От рю де Соссэ до площади Мадлен — всего ничего, если ехать по рю де Сюрен. Но на повороте на бульвар Мальзерб машина Неро уже попала в пробку. Водитель достал из-под сидения маячок на магните и прикрепил его к крыше. В этот момент заднюю дверь «пежо» дернули, и какая-то легкомысленно одетая девчонка забралась в машину чиновника, как к себе домой. Неро с неприятным удивлением узнал раскосые глаза и бритый череп с пирсингом в брови и ноздре. На китаянке были «матросская» блузка на веревочках, бесформенные шорты и ее проклятые китайские тапки, открывающие узкую и слегка покрытую пылью ступню. На среднем пальце левой ноги, как всегда, дурацкий золотой перстень!

— Какого черта, мадам Ву? — не сдерживая раздражения, пробормотал Неро. — Поль, да разгоняй их в конце концов…

Комиссар полиции бесцеремонно прикурила сигаретку, достав ее из невесомой сумочки, болтающейся на худом плече.

— Торопитесь по анонимному звонку, мсье Неро? — насмешливо проговорила женщина, выпуская дым в полуопущенное стекло.

— Допустим. Вам-то что?

— Думаю, что торопиться не стоит, — суховато заметила женщина и усмехнулась. — Звонок поступил даже не из телефонной будки, а с коммутатора станции в Дефансе. Кто-то подключился к сети.

— Merde! Да хоть так… Поль!..

Машина, несколько раз взревев сиреной и разбрасывая сполохи маячка, выбралась на тротуар. Неро поймал несколько злобных взглядов и раскрытых ртов, пославших ругательства вслед черному «пежо». Лунь Ву тоже заметила это и рассмеялась сзади.

— Какой хороший день сегодня, мсье Неро, не правда ли? Такое яркое солнце…

Вместо ответа Неро снова схватился за телефон:

— Калабри! Где вы там, черт возьми?!

Корсиканец ответил без грубости, но с оттенком презрения:

— Двигаюсь со стороны улицы Капуцинов. Пробки.

Между тем они, лавируя меж мусорных урн, уже выбрались на рю Шово Лакард. Фронтон церкви с апокалипсической картиной сиял в солнечных лучах, коринфский ордер колонн отливал бронзой — так отсвечивал голубиный помет в их завитках. Между двумя колоннами Неро увидел натянутый транспарант. Несколько простыней, сшитых друг с другом, несли на себе неровно сделанную масляной краской надпись:

«СПАСЕМ МАДЛЕН! ВЫЛИЖЕМ И ПРЫГНЕМ!»

— Что за чушь?! — зарычал чиновник, ослабляя узел галстука. — Почему администрация церкви не вмешивается?

— А вы разве не знаете, что здесь заправляет департамент по туризму? Службы в церкви проводятся только раз в неделю, а в остальное время — туристы. После того как уборщики забастовали, в экскурсионном крыле стоит жуткая вонь…

— Проклятье!

«Пежо» встал намертво — дорогу ему перегородили красные, синие, желтые туристские автобусы, растерянными слонами застывшие перед перекрестком с рю Тронше. Неро обозленно выскочил из автомобиля и стал всматриваться в происходящее, даже привстал на цыпочки.

Да, перед входом в церковь был сооружен невысокий, полутораметровый помост из легких пластин, с помощью которых обычно делают подиум для танцевальных конкурсов на студенческих пати. На этом помосте с радиомикрофоном в руках металась худая голоногая девица, одетая в такие же, как и Лунь Ву, шорты, разрисованные сочными женскими ртами алого цвета, в сетчатую кофточку и бейсболку, натянутую на взлохмаченную голову. Она что-то выкрикивала, и в качестве фона для ее хриплого голоса плыли звуки джаза, который исполняли расположившиеся рядом с помостом музыканты — барабанщик, два саксофониста и девушка с электрогитарой. В центре помоста, за девицей, возвышался необъятных размеров человек в белом поварском халате и колпаке — смуглолицый сияющий алжирец с огромными, как у турецкого паши, усами; он явно чего-то ждал. Толпа радостно свистела и одобрительно визжала.

Теперь Неро понял причину столпотворения на улице. Туристические автобусы, оказавшиеся в радиусе километра от этой шумной акции, слетелись к Мадлен, как осы на сладкое, и туристы: греки, итальянцы, шумные американцы и даже шведы — образовали плотную толпу вокруг помоста. Вторым кордоном шли гомонящие цветочницы, которые умудрялись в этой толчее продавать букеты фиалок; было также много молодежи, по виду студенты.

— …грудь… Мадлен… грешница… вылизать… очистить… ритуал… — донеслось до Неро и Лунь Ву.

Неро еще вертел головой, пытаясь определить характер этого возмутительного сборища. Кто это? Антиглобалисты? Протестующие против реформы образования? Активисты движения защиты животных?

В этот момент косматая девчонка докрикивала в микрофон последние слова, из которых Неро понял только то, что те, кого зовут Мадлен, сейчас будут участвовать в ритуале, с помощью которого церковь и прилегающая территория волшебным образом очистятся от мусора, которого и правда тут хватало: обертки, пластиковые стаканчики, пивные банки лежали кучами у подножия гордых колонн, а от туалета с той стороны слегка припахивало вонью.

На помост стали выходить хихикающие девицы. Первая из них, блондинка, эффектно выбросила в толпу свои туфли и одним движением сорвала желтенькую кофточку, обнажив роскошную грудь. Толпа взревела. Девица сделала пару шагов к толстяку-повару, и тот, уже приготовивший порцию крема в бумажной тарелке, щедро, с размахом, прилепил тарелку прямо на выпуклые шарики. Брызги полетели во все стороны. Девушка засмеялась и, отойдя в сторону, села на высокий стульчик — один из тех, что обычно стоят в барах.

Неро кинулся в машину.

— Калабри! Вы на месте?

— Со стороны бульвара Мадлен, — донесся голос корсиканца. — Какие будут приказания?

В этот момент пальцы Лунь Ву, тонкие, но очень сильные, сжали плечо чиновника.

— Неро, они кидаются тортами, а не бомбами! Если вы подождете пять минут, я расскажу вам о том, кто убил Алеся Радзивилла…

Чиновник замер, остановившимся взглядом уставился на телефон. Потом выдохнул:

— Калабри, займите позиции и ждите приказаний. Ничего не предпринимать!

И резко, с остервенением, он повернулся к женщине-комиссару:

— Ну?!

В его водянистых глазах плясали гнев и ненависть. Между тем Лунь Ву, словно нарочно затягивая время, закурила новую сигарету, свела острые коленки, оперлась на них таким же худым локтем, а на кулак положила подбородок, застыв в позе ленивого рассказчика.

— Я стала специалистом по немотивированным убийствам, Неро. Сначала — женщины из Сены, потом вот это… Убийство молодого аристократа, без ограбления, без надругательства над телом. Странный способ, странное место.

— Быстрее!

— Не торопите. Так вот, когда в комиссариате мне сообщили об утренней находке в фонтане на площади Бастилии, я помчалась туда. И обшарила место преступления.

— Наши люди обшарили его тоже, — мрачно отрезал Неро, отворачиваясь. — Я уверен в том, что они сделали это самым тщательным образом.

— А я — нет! Потому что ни один полицейский не полез в фонтан. А я сбросила обувь, закатала джинсы и полчаса плескалась там, исследуя каждую бумажку. И вот что нашла.

Лунь Ву протянула ему четкую фотографию размером с кассовый чек, выпавшую, скорее всего, из какого-то небольшого документа. Снята эта фотография была, как видно, в ультрафиолете, потому что буквы, отбитые равнодушным принтером кассы, читались не очень четко и светились красным.

— Счет, — лаконично сообщила Лунь Ву, — который выпал из кармана этого бедолаги…

— Не называйте его бедолагой! — взвился Неро, не обращая внимания на слушающего их разговор водителя-крепыша в полицейской форме. — Это абсурд. Радзивилл — аристократ. Он никогда не возьмет с собой счет… Почему вы считаете, что это ЕГО счет?

— Да, — Лунь Ву ухмыльнулась, — аристократ никогда не заберет бумажку со счетом, если только… если только он не поспорил, и если этот спор — дело принципа, а счет может доказать его правоту, не так ли?

— О чем вы?

Неро, все больше и больше раздражаясь, наблюдал за тем, как на помосте самые смелые из толпы вылизывали смеющихся и крутящихся на стульчиках девиц. Большей частью это были итальянские туристы. Неро представил себе, что слизывание ванильных сливок с юной спелой груди безвестной мадемуазель станет их самым горячим и ярким воспоминанием о легкомысленном Париже.

— Посмотрите на последнюю цифру. Триста сорок евро. Что там написано? Правильно… Ра-то-то-тан.

Неро вздрогнул. В голове у него проплыл полумрак ресторана, где они сидели тогда, и эта чернокудрая миниатюрная женщина…

— Сыр?

— Да. Вид эдамского сыра, производимого в городе Роане. Искаженное «отрыжка Роана». Я знаю, что в состав его входит перебродивший яблочный сок! Его производят крайне мало и поставляют только по заказу в два парижских ресторана. Двухсотграммовая коробочка с сыром, обернутым в два слоя фольги, стоит ровно триста сорок евро. С кем Алесь Радзивилл поспорил, что НАЙДЕТ В ПАРИЖЕ сыр ратототан?

— Sacrebleu! — Неро заскрипел зубами, фото в его руках задрожало.

На помосте облизали последнюю девицу; судя по ее голубому фартуку и загорелым натренированным икрам, это была одна из цветочниц. Тем, кто уже закончил процедуру, надевали на шею венки из фиалок и пионов. В толпе аплодировали. Ведущая с микрофоном что-то кричала, но Неро не слышал. На помост вынесли стеклянный куб…

— Что это, черт возьми?

— Точка Сборки. Ритуал надо зафиксировать… — быстро ответила Лунь Ву.

— А вы-то откуда знаете?

— Не отвлекайтесь. Обнаружив счет, я поехала в этот ресторан. Это Joel Robouchon, расположенный на рю Пуанкаре, пятьдесят девять. Фешенебельное место, меню до тысячи двухсот евро. Там знают всех посетителей в лицо. Они опознали Алеся и его спутницу. Те были у них за пять часов до предполагаемой смерти Радзивилла. Метрдотель сказал, что они собирались поехать в какой-то китайский ресторанчик… Два гурмана.

— Кто она?! — закричал Неро, комкая фотографию.

Лунь Ву медленно загасила окурок в пепельнице. Она словно издевалась над ним.

— Графиня. Венгерская графиня. Элизабет-Коломбина Дьендеш де Кавай. Недавно в Париже, кутит на деньги престарелого графа де Кавай, венгерского эмигранта. Умна, развратна, цинична…

Неро положил руку на телефон, но тут же сверху легла холодная, хоть и мягкая ладонь женщины.

— И еще кое-что, Неро… Помните, я вам говорила о вилле Кометто? Так вот, месяц назад ее арендовала эта вот Дьендеш. Платеж поступил со счетов Абдель Ханаффа, ливанского банкира, обслуживающего семью шейха Саудовской Аравии. Понимаете? Братья-мусульмане…

Неро мотнул головой и издал тоскливое рычание. Лунь Ву убрала руку.

— Ну вот, я дарю вам эту информацию, — расслабленно проговорила она. — В обмен на мое участие в обыске на вилле. Вы же скорее всего предпримете это немедленно, да? Не надо врать, вы наверняка нанесли визит Саркозе только для того, чтобы получить «добро» на операцию. А теперь можете вызывать своего корсиканца. Калабри уже истомился в своем автобусе.

На площади какие-то полуголые люди уже забрались в этот стеклянный куб, вызывая изумление публики. Толпа пятилась, так как вокруг помоста образовывался круг, а еще один, из хохочущих полуобнаженных участниц действа и туристов, начал вертеться на помосте в танце-хороводе.

— Калабри, начинайте оцепление! Надо очистить площадь! Саперов готовьте!

Полицейские автобусы выдвинулись из-за угла от рю де Сез, проломив кустарник зеленого палисадника. Показались блестящие на солнце каски полицейских и пластиковые щиты — издали все это выглядело, как массовый десант перепончатокрылых насекомых.

Неро, отдав команду, обернулся. Но Лунь Ву сзади уже не было, только на кожаном сидении лежала забытая ею золоченая зажигалка.

Тем временем под помостом тоже кипела работа. Лис и Шкипер, одетые в какие-то совершенно одинаковые облегающие кожаные комбинезоны, сидели у прибора, представлявшего собой портативный компьютер и нечто вроде осциллографа. От прибора тянулось несколько проводов, и их концы с датчиками опутывали змейками сидящего на пластиковой табуретке Медного.

Андрей прилетел в Париж накануне ночью и сразу же окунулся в таинственную работу. В Ле-Бурже его встретил полковник на неприметной белой машине, увез в какой-то загородный отель и стал морить голодом, пояснив, что для завтрашней операции организму надо очиститься. В итоге состояние Медного стало близким к похмелью — мир воспринимался легко, разъято, по фрагментам. Звуки и запахи окутали его плотным облаком и стали восприниматься совершенно по-иному, поэтому он совсем не удивился, увидев ДРУГИХ Лис и Шкипера. Когда он провожал их в аэропорту, они были веселыми, взбалмошными студентами, едущими в Париж на халяву, а теперь столкнулся к сосредоточенными, собранными, не проронившими ни единого лишнего слова бойцами Спецуправления — не хватало только тех «водолазных» костюмов, в которых они были на аэродроме! И сейчас Медный сидел, пытаясь нащупать какие-то образы из общего калейдоскопа памяти. Над его головой стучали о пластиковый помост голые пятки танцующих зиккр, и картинки кружились в голове такой же каруселью. Но ничего пока не складывалось.

В проем этой камеры под помостом, занавешенной пластиковой шторой заглянула запыхавшаяся от танца Мари Валисджанс. На нее уже была накинута розовая распашонка, впрочем, незастегнутая, а на виднеющейся груди белели остатки сливочного крема.

— Полиция. Начинают оцепление! Говорят, бомба, но это наверняка провокация. Надо уходить! — торопливо проговорила она по-французски.

И в этот момент что-то полыхнуло. Сиреневое сияние на миг обволокло крохотное помещение, и даже Валисджанс зажмурилась. В этот момент, вверху, над ними закручивалось в противовращении два кольца: одни танцевали вокруг помоста, другие — на помосте, — и эти гигантские колеса двигались под музыку джаз-банда.

Медный же отключился. Он видел эти колеса из смеющихся людей — из итальянцев, цветочниц, водителей автобусов. Видел так, будто поднялся над Парижем на высоту птичьего полета. Город пролетел под Медным, и Андрея потянуло за ленту Сены. А второй, параллельной картинкой, шла мрачная скальная стена, грубые, вырубленные в породе ступени, и женская фигура в плаще, поднимающаяся по ним, и ее выпяченный белый живот. Лестница длинна и высока, а женщина идет по ней и идет!..

Вслед за Валисджанс под помост заглянул полковник, одетый в куртку со стоячим воротником. Он бросил Лис и Шкиперу несколько слов. Те начали собирать аппаратуру.

— Уходим, быстро!

На площади творилось нечто невообразимое. Полицейские Калабри, гулко стукаясь щитами, наступали, но в них не летели ни камни, ни бутылки. Люди нехотя прекращали танцевать зиккр, а некоторые, особо веселые, надевали венки на полицейских. Ожерелья из фиалок на черно-синих шлемах с бронестеклами выглядели комично. Туристы возвращались к своим автобусам, оживленно разговаривая, цветочницы — к лоткам, а молодежь растекалась ручейками в разные стороны. Калабри, низенький, вспотевший и уже сорвавший с себя шлем, хрипло орал в мегафон, пытаясь организовать грамотный охват площади, но ему это плохо удавалось. Повар же погрузился в маленькую тележку-электрокар и, нещадно сигналя, двигался на ней сквозь толпу — полицейские не решались его останавливать.

Внезапно основная часть танцевавших на помосте как по команде ринулась к дверям церкви Мадлен, и те, торжественно-раззолоченные, растворились, принимая хохочущих беглецов. Площадь заполнилась звоном крохотных колокольчиков, которые раздавали всем желающим, и многие привязывали их, дурачась, к щиколоткам ног, чтобы беспрестанно звенеть… Негры попрыгали в свой «фольксваген», который тут же юркнул в пролом в кустарнике, оставленный полицейскими автобусами, и автомобиль никто не успел остановить. На обширной площадке перед церковью остался только помост и… бесчисленное количество туфелек, кроссовок, «вьетнамок», скинутых с ног во время танца.

Калабри растерялся. Он попробовал по рации связаться с Неро, но тот не отвечал. Гремя щитами, блестевшими в солнечных лучах, полицейские бросились к ступеням Мадлен. Калабри воздел глаза к небу — это все напоминало Аустерлиц, только не кровавый, а смешной и досадный для обескураженных полицейских.

Между тем бегущие люди, хохоча, проскакивали через правый неф Мадлен, отведенный под музейное помещение. Их с улыбками пропускали члены профсоюза уборщиков, в кассу которого пошел весь доход от продажи билетов для желающих принять участие в «вылизывании Мадлен», и выпускали через второй выход на рю Ройяль. Вместе с этой разношерстой толпой бежали и Лис со Шкипером, держа большие кофры в руках; полковник тащил за руку оказавшегося в полной прострации Медного, шипя на ходу:

— Связь не теряйте с ним, связь!

Тут же, хохоча, бежала Валисджанс.

На улице Ройяль их ожидали два автомобиля. Первый из них — красный Renault Megane, за рулем которого меланхолично курила Лунь Ву. В него Заратустров впихнул Медного и прыгнул сам. Второй — автомобиль Валисджанс, красная «феррари». Кофры заняли заднее сидение, а Лис и Шкипер уместились почти друг на друге. Оба автомобиля отъехали от церкви, и в красном открытом «феррари» Лис, устроившись на коленях Шкипера, раскрыла перед собой маленький, размером с пудреницу, ноутбук с антенной. В нем светилась карта Парижа, по которой плелась какая-то странная белесая паутина и перемещалась голубоватая точка…

Неро только что пробился на площадку: автобусы, гудя, уплывали в сторону Сакре-Кер, солнце безжалостно освещало картину разгрома. Полицейские толпились у дверей Мадлен, Калабри звонил по мобильному телефону. На него налетел разъяренный Неро:

— Почему вы не перекрыли площадь со стороны улицы Сент-Оноре?

— Вы приказали мне блокировать квадрат только со стороны Троше! — огрызнулся капитан. — С той стороны работать должны были жандармы.

Неро побледнел. Он хотел отдать соответствующий приказ руководителю роты жандармов, но проклятая китаянка со своими грязными пятками сбила его с толку!

Он только щелкнул зубами, как голодный волк, и помассировал череп в районе затылка.

— Хорошо, организуйте проверку документов…

— Это не наша работа, мсье Неро. Нам приказано было очистить площадь, что мы и сделали.

Маленький Калабри, кажется, стал даже выше от злости. Неро просверлил его ледяным взглядом и, ничего не сказав, резко повернулся на каблуках. Он уже сделал шаг, но едва не налетел на такого же, как капитан, невысокого человечка с загорелым, обветренным лицом и пышными усами. В углу его насмешливого рта колыхалась дешевая сигарета без фильтра. Человек стоял так твердо в своем оранжевом жилете и нечистых брюках, что Неро отскочил от него, как будто напоролся на неодолимую преграду. При этом дурацкий колокольчик, висевший на шее у этого человека, поверх его оранжевых лат, возмущенно звякнул.

— Я извиняюсь, мсье, — проговорил этот пышноусый, дыша на холеного чиновника духом лукового супа и свиных отбивных, — но когда мы можем начать работать? Уберите этих болванов с кастрюльками на головах…

Двери пустой церкви уже открыли. Калабри, ругаясь, сгонял своих бойцов к автобусу.

— Вы кто? — ошарашенно поинтересовался Неро.

— Себастьян, бригадир муниципальных уборщиков.

— Кто вас вызвал, хотел бы я знать?

Себастьян усмехнулся и перекатил папироску в другой угол большого рта.

— Из Департамента полиции. После ваших зачисток… с этими, в кастрюльках… всегда остается куча дерьма. Так можно начинать, приятель, или мои ребята еще покурят?

У Неро задергалась жесткая щека. Скривив шею, схваченную болезненным спазмом, он бросил:

— Начинайте! — и, не оглядываясь, пошел к своей машине.

…Тем временем автомобили мчались по парижским улицам, нарушая правила дорожного движения. Впереди — машина Лунь Ву с маячком, за ней — красная «феррари». Лис по рации корректировала маршрут. На площади Конкорд, приводя в изумление дорожный патруль, автомобили сделали три полных круга, пока в наушниках полковника не прозвучал отрывистый голос Лис:

— Все, нашли — на рю Бургонь!

Взвизгнув тормозами, «рено» перестроился, проскочив под самым носом у огромной бетономешалки. Полковника швырнуло влево, и он едва не ударился виском о стойку крыши. Потом Заратустров тревожно обернулся… снова обернулся и пробормотал по-английски:

— Мадам Лунь Ву, нас сопровождают.

Китаянка мельком глянула в зеркальце заднего обзора. Ее гибкие ступни выжимали ребристые педали «рено», руки, казалось, работали совершенно отдельно от ног, переключая скорости, а глаза жили третьей жизнью. Она увидела несущегося за ними, между «рено» и «феррари», мотоциклиста. В черной коже, в черно-белом шлеме, на мощной «ямахе», он твердо держал дистанцию метров в тридцать и, видимо, не особенно старался остаться незамеченным.

— Будем путать? — профессионально кратко спросила китаянка.

— Нет времени… давайте по курсу, — прохрипел Заратустров. — Лис, маршрут!

— Бульвар инвалидов — авеню де Турвиль — авеню Бретей! — отозвалась девушка.

Скосив глаза на своего спутника, китаянка заметила:

— Моя версия подтверждается? Они прячут ее за Окружным бульваром?

— Похоже на то.

«Рено» развернуло на скорости. Едва не сшибив рекламный щит, автомобиль выскочил на авеню Бретей, прочертив черные следы по высушенному солнцем асфальту.

— Вы как-то уловили ее биологическую энергию? — снова хладнокровно спросила комиссар.

Заратустров не сразу ответил. Он рылся в карманах в поисках сигары.

— У нас это называется эгрегором, — ворчливо пояснил он. — Ребята создали Точку Сборки, и она вышла на них. А Медный…

— Что такое «Медный»? Тип металла?

— Тьфу! Прозвище. Псевдоним. Андрей его зовут. Он — как приемник. Высокочувствительный…

Больше она ничего не спрашивала. Слева от них сверкала на фоне роскошной синевы башня Монпарнас. Приближался шумный бульвар Лефевр — последнее кольцо Элегантного Парижа.

Лис передала: активизация источника установлена в районе Ванва, в районе Малакоф. Мотоциклист не отставал…

Гонка закончилась достаточно неожиданно. В квадратном переулке перед бульваром Габриеля Пери и статуей Шопена алый итальянский автомобиль вырвался вперед и только перед памятником, казалось, замешкался. В это время Мари Валисджанс утопила в пол педаль тормоза, и «феррари» красной лягушкой выскочил на тротуар, сшибив один из пожарных гидрантов, которые недавно расставили в предместьях. Медная болванка сорвалась с пушечным грохотом, покатилась по асфальту, а из разорванного основания ударил двухметровой высоты фонтан. Валисджанс невозмутимо подняла кожаный верх, но это было бессмысленно, потому что под грохочущие снопы воды въехали не они, а «рено», и холодный душ окатил через раскрытые окна полковника, китаянку и Медного, пластом лежавшего на заднем сидении. Этот душ, впрочем, оживил его. Медный, шатаясь, вышел из автомобиля и сел истуканом прямо посреди хлещущих струй. В этом золотом ореоле водяной пыли он и правда напоминал медного Будду.

Лунь Ву и отплевывающийся полковник выбрались из машины — в салоне под их ногами уже плескались озера. Мотор заглох. Китаянка уперлась в багажник, Заратустров помогал. Ее босые ступни и его промокшие штиблеты скользили. Но через несколько минут они оттолкнули «рено» от струи. Как раз в это время со стороны рю Беранже, звеня сиреной, выскочила машина дорожной полиции. Китаянка, спокойно отжав мокрые, как половая тряпка, шорты, пошлепала к ним — разбираться. А не менее мокрый полковник, сдирая на ходу куртку, подошел к еще сидевшим в «феррари» ребятам.

— Ну?

Лис сглотнула какой-то комок в горле и передала полковнику аппарат с антенной, который все еще бережно держала в руках. Пока он вглядывался в экранчик, она, щурясь, бесстрастно произнесла:

— Вилла Кометто. Там!

Валисджанс, совершенно обескураженная, переводила взгляд со своих новых друзей на незнакомого мокрого человека с короткой стрижкой. Потом, обиженно надув губки, воскликнула:

— А, черт! Может, кто-нибудь объяснит мне, что тут происходит?

Полковник посмотрел на экран, потом на нее и внезапно ловким жестом положил свою мокрую худую руку на ее лицо, закрыв глаза. Молодая женщина затихла.

— Пусть поспит, родная, — произнес Заратустров. — Намаялась она с нами. Все. Сейчас вытащим машину — и отдыхать.

Сзади послышались шлепки босых подошв по лужам. Подошедшая китаянка смахнула с головы капли и доложила, показывая на бивший из поломанной колонки и уже иссякавший фонтан:

— С вас, мсье Александер, двести евро штрафа. Пожарный гидрант и клумба.

Документы

Подтверждено источником: https://wikileaks.org/wiki/Assasin 090123-4878212-p255_confidential_reports

Конфиденциально. Докладная записка. Исх. № 187976786556-КЕ

ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»

«Настоящим довожу до куратора операции „Невесты“, что силами резидентуры установлено местонахождение в Париже основного объекта… Работа по установлению произведена при помощи активизации тонких энергий по первоначальному плану. Приняты меры к соблюдению наибольшей конфиденциальности, в связи с чем информация передана в Главк по особым каналам. П-к Заратустров, находящийся в оперативном распоряжении парижской резидентуры СУ, запрашивает дальнейшие распоряжения кураторов операции…»

Исполнитель: нач. отд. Спецсвязи, п/п-к Самойлов

Точка Сборки-5

Вилла «Кометто». Полиция и другие

Стоять в оцеплении всегда скучно. Тем более в оцеплении за два квартала от места — на периферии. Толком ничего не знаешь, тишина… и никакой причастности к настоящей работе. Стоять в оцеплении — значило торчать на пересечении авеню Августин Дюмон и Пьер Броссолет, под мелким сеющим дождиком, от каплей которого некоторые парижане даже не могли спастись при помощи своих зонтов; торчать, курить и болтать обо всем, не зная, когда же кончится это мероприятие. Кого-то убьют, кого-то захватят, но кого-то и отпустят к женам и автономным газовым котлам, составляющим предмет гордости каждого второго француза.

Младший докуривал пачку лицензионных Dunhill. Старший смолил первую сигарету из пачки Das Kabinet, привозимых его другом из Германии.

— Слушай, поганая эта заварушка. Как думаешь?

— Да уж, нечего сказать.

— Погоди, все же началось с того момента, как этот Неро схватил двух черных, верно?

Вместо слов — плевок сквозь зубы. На асфальт.

— Черт подери. Ты думаешь, он неправ?

— А черт его знает. Черных вообще давить пора. На шею садятся. Сын не может спокойно в школу ходить…

— А что?

— Папа — палач. Полицейский. Короче, ему бы надо было потише… Неро разворошил весь муравейник!

— Да. Если бы Жозье не стал подлизываться, нас бы сюда не направили…

— А как ты хотел?! Дело государственной важности.

— Думаю, ни черта нам не заплатят. Сверхурочных.

— Ну, по окружному тарифу… это слезы.

— Да и черт с ним.

— Слушай, а мы не того…

— Что?

— Что рассказали все это китаянке?

— Да иди ты… обойдется.

— У тебя есть еще сигареты? Дай одну…

Дождь. Морось. Над минаретами мечети, за оградами улицы Августин Дюмон — серая шапка облаков. Это граница оцепления. Под минаретами, под золотыми полумесяцами мечети — тупорылая морда броневика французского МВД. Блестит тротуар, ярко оранжевеет разметка.

Спецоперация вступила в решающую фазу.

На перекрестке рю Лаваль и авеню Виктора Басха стоит красно-белый автобус «Неоплан». Это обыкновенный туристический автобус, и его стоянка в двух шагах от церкви Ванв вполне оправдана, так как туристы могли сходить посмотреть облезлые фронтоны церкви, начатой еще гугенотами, но счастливо оконченной протестантами. Однако туристов нет ни в автобусе, ни поблизости. Лакокраска на стенках скрывает под видом ординарной жести четырехсантиметровый кевларо-стальной лист, стекла в окнах с лиловым оттенком — броневые. Автобус оборудован спутниковой антенной и сетчатым локатором; в салоне — мягкие кресла и тонкие, в лист бумаги, мониторы компьютерной сети. Аристид Неро в сером мундире бригадье МВД сидит в одном из кресел, рассеянно глядя на возносящиеся за эстакадой метро башенные прожекторы стадиона Ленина, курит длинную доминиканскую сигару и слушает своего помощника Арона Жюссейля. Тот, маленький человечек в коричневом жалком костюме, обремененный очками, женой, страдающей зобом, и тремя детьми, стоит перед этим креслом и столиком в какой-то странной, полусогнутой позе — отчего эти люди всегда стоят в таком странном положении? — и докладывает:

— Они очень хорошо подготовились, патрон. По всему периметру работают телекамеры постоянного наблюдения, не менее трех штук на один квадрат пространства. Данные анализируются объединенным компьютером. К тому же на крыше мы обнаружили скрытый приемник спутниковой системы ГЛОНАСС, что позволяет обитателям дома контролировать обстановку и любые объекты на расстоянии трех километров… в том числе и нас с вами.

Последние слова он произнес потерянно, но Неро оборвал вовремя:

— Дальше!

— Внутреннее строение виллы имеет специальные водные преграды, которые… которые могут быть форсированы только специализированной десантно-штурмовой техникой бригады спецназа МВД Франции…

— Запросить!

— Кроме того, дополнительной преградой являются автомашины, которые, э-э… которые скопились на улице Поля Берта и авеню Мориса Тореза.

— У них что, гости?

Жюссейль выглядел растерянным. Уши его, острые и немного мохнатые, пугливо прижались к голове, как у насторожившегося зверька.

— Н-нет… Наблюдение ничего такого не выявило. Но… но в мечети какой-то праздник, патрон! Машины фактически запрудили обе улицы.

— Хорошо. Впрочем, это идея! — Неро внезапно воодушевился. — Это отличная стратегия, малыш! Отправьте на проверку автомобилей батальон дорожной полиции. А наши ребята пойдут под их прикрытием. От их машин — по асфальту, ползком, к вилле. О’кей?

— Но, патрон, это…

— Жюссейль, вы мне напоминаете старую деву, которая размышляет, когда дать аббату — до святой мессы или только после причастия? Черт подери, какие есть у этой дерьмовой виллы уязвимые места?

— Только… только насыпь подземки. Но она просматривается… если только…

И помощник совсем растерялся. Очки задрожали. Печальные глаза бегали по мундиру Неро с петличкой Почетного Легиона, по роскошному столу красного дерева, по перьевому «паркеру» и бумаге для записей с золотым обрезом.

— Если только… что? — сухо уронил Неро. — Если только под прикрытием забора железной дороги выбросить десант спецназа из самого обычного поезда метро… Вы же это хотите сказать, мой милый друг?

Жюссейль в ужасе отступает назад. В салоне автобуса, кроме них, еще два техника и один оперативник. Но они заняты своими делами: негромко переговариваются по рациям, чьи микрофончики дрожат у губ, принимают рапорты, проверяют работу постов наблюдения — и совершенно не обращают внимания на разговор Жюссейля и Неро.

— Но для этого, патрон… придется… придется на двадцать минут остановить все поезда на линии Шатильон — Вожирар!

— Так остановите!

— Но, патрон… на это нужно получить санкцию министра транспорта…

— Так получайте!!! Что вам от меня нужно? Звонок? Подпись?! Речь идет об операции государственной важности! А ваша задница все еще торчит тут, Жюссейль!

Помощник молчал. Перо скрипело, скользя по бумаге с водяными знаками МВД и золотым обрезом. Неро, кривя губы, набросал план операции, перечеркав лист рваными линиями, и бросил его Жюссейлю. Чиновник откинулся в кресле, задумчиво посмотрел на плавающие в утренней дымке минареты и устало произнес:

— Это план операции. Спецназ ударит с насыпи. Выгрузится из поезда за забором и…

— Но, патрон…

— Замолчите! Неужели этот дерьмовый спецназ не выломает забор? Он же из дюраля! Все, Жюссейль, решено. Значит, первое — внезапная атака спецназа. Они снимают внешнее кольцо охраны. Затем с этого места… вот смотрите сюда, с авеню Мориса Тореза в дело вступают бронетранспортеры. Сколько их у нас?

— Пять, патрон. Но…

— Бросьте! Они сомнут все эти металлические коробки, как сигаретные пачки… Дайте распоряжение командам — пусть приготовят мешки с песком для форсирования канавы. БТРы выступают со стороны авеню Мориса Тореза и рю Моке, к фонтану. Цель — верхние этажи здания и центральная часть. Огонь на поражение!

По крыше автобуса угрюмо постукивал дождь. Жюссейль поднял глаза к гофрированному потолку, словно ища поддержки у Неба.

— Патрон… но…

— Молчать, черт вас подери, трусливая мокрица! — взорвался Неро и затем, чуть успокоившись, упрямо повторил: — Огонь на поражение. Это приказ. После зачистки основного помещения начинаем розыск в подвалах. Вполне вероятно, что у них есть заложница…

— Господи, патрон, но ведь об этом никто ничего не говорил!

— Я вам сейчас говорю… Впрочем, — он отмахнулся, — это непроверенная информация. Действуйте, Жюссейль. Проведите инструктаж. Доложите. Через десять минут.

Оставшись один, Неро некоторое время сидел, так и не раскурив сигару. На мониторе дрожало изображение виллы, снятое с пяти точек: тишина, раскидистые ветви деревьев, зеленые лужайки… Вилла дремала. Что ж, поставим на внезапность.

Через несколько минут в автобус зашел командир второго штурмового отряда спецназа корсиканец Калабри — низкий, смуглый, с косой челкой и шрамом на лбу. Кашлянул. Неро, который уже склонился над одним их экранов группы наблюдения, заметил его, но выдержал паузу и нарочито сухо бросил:

— Люди готовы, капитан?

Корсиканец кивнул.

— Сейчас там выгружаются наши дорожные полицейские… Вот они, видно, да? Их автобус. Эти шлюхи в кепи наделают много бестолкового шуму — арабы не должны ничего заподозрить. Прикрытием для вас, Калабри, служат три их машины и автобус. Ползком продвигаетесь под днищами к ограде и занимаете позиции. Сигнал для вас — пролом бронетехникой близлежащих ворот. Под прикрытием огня их пулеметов идете на штурм. Пока они перепрыгнут через канал, минут пять — ваши. Вопросы?

— Ответственность, — глухо оборонил Калабри, славящийся немногословностью.

Сказав это, он нервно потер щеку о лацкан черно-суконной формы — жест, приобретенный им после контузии в Африке.

— Моя, — резко ответил Неро, выпрямляясь. — Командую операцией я. Пожалуйста, без соплей. Мы уничтожим этих арабов, чего бы нам это ни стоило! Выполняйте!

Калабри подвигал плечами — вода капала с прорезиненного плаща — и, сутулясь, пошел к двери. Неро, работая щеками, раскурил сигару, и в этот момент, загораживая путь командиру группы, в дверь протиснулся Жюссейль — пиджак мокр, галстук сбился на бок, волосы слиплись.

— Патрон, все разрешения получены. Спецназ погрузился в вагоны на станции Жантий. Ждем указаний…

«Зачем он все время протирает свои дурацкие очки?!» Неро, склонив голый череп к синей шторке автобуса и, смежив морщинистые веки, размышлял; из этого минутного небытия его вывел звонок, по личному номеру. Чиновник прижал к восковому уху серебристую коробочку и услышал яростный, отчаянный и рвущийся на какие-то ошметки голос Лунь Ву:

— Неро! Я звоню вам из морга! Это вы распорядились не допускать, чтобы я осматривала тела погибших на шоссе Валь-де-Марн? Так вот, я их все-таки ОСМОТРЕЛА! Там не все сгорело, Неро…

— Я вас поздравляю, — сухо обронил чиновник.

— Неро, вы — убийца! Вы извращенная скотина!!! Зачем вы замучили эту несчастную женщину, Сурию Хан?! Вам нужно было просто посмотреть, что у нее под ногтями, у нее и ее шофера! Прекратите операцию, немедленно! Их уже…

Неро хлопнул крышечкой телефона — платина с окантовкой из сибирского жадеита! — и отрывисто, сухо бросил:

— Начинайте штурм!

…Дождь на улице был отвратителен — меленький, шипящий рассерженной змеей, лезущий за воротник. Неро, в черном кожаном плаще с массивной пряжкой пояса, сгорбившись, вышел из автобуса. Прошел мимо красно-белого бока, блестевшего каплями, как бисером. За перекрестком, где начиналась авеню де Верден, и справа сходились железнодорожные пути, торопившиеся в центр из Ванв и Монружа. Уже жужжал легкий полицейский вертолет, садясь прямо на перекресток, очищенный от автомобилей. Лопасти резали воздух с неприятным свистом, будто где-то рядом работала огромная бормашина, стойки посадочных «салазок» с надписью «Департамент полиции Иль-де-Франс» дрожали, едва касаясь асфальта. Неро пошел к нему быстрым шагом, за ним поспешил растрепанный, поправляющий очки Жюссейль, которому за секунду до этого что-то шептал на ухо пузатый начальник отряда дорожной полиции, обеспокоенно моргая. Неро был уже у самого вертолета, он не слушал Жюссейля или не хотел слушать. Только перекрывая шум винтов, Неро обернулся у самой дверцы и закричал:

— Оперативное командование передаю вам, Жюссейль! Действуйте по обстановке!

На электронных часах в автобусе было шесть сорок пять. Через пять минут отряд спецназа МВД будет на месте, над виллой. Через три минуты Неро будет подлетать на своем вертолете к эпицентру схватки. Через семь минут красно-белый «Неоплан» приблизится к первой линии штурма, став для Жюссейля оперативным штабом.

И одновременно — могилой.

6:49

На станциях метро по линии Банье — Северный вокзал прибавляется народу. Табло погашены, из тоннелей несет запахом гнили. Кто-то возмущается, но большая часть покорно уставилась в свои газеты. В это время по линии мчится единственный поезд из пяти вагонов, выстукивая колесную дробь, разбрасывая ее в сырой воздух. На пластиковых сидениях вагонов — фигуры в черном: каски, бронежилеты, десантные автоматы «Орион» и комплект гранат со слезоточивым газом на поясе.

Поезд пролетает очищенную от пассажиров, безмолвную станцию «Малакоф» и затем замедляет ход над зеленым треугольником. Он тих, безмятежен. Вода из старинной чаши тихонько расплескивается в фонтан вялым буруном, деревья опустили мокрую листву, разлохматились. Черные комочки на крыше, в выступах фасада, почти не видны — они тоже посерели, вымокли под дождем, кажутся лоскутами, которые рассеянно позабыла на крыше ночь.

6:51

Автобус проплывает под железнодорожным мостом по бульвару Габриеля Пери, сворачивает на улицу Поля Берта. Даже тут ограду виллы прикрыли автомобили: много черных «мерседесов», несколько джипов, блестит хромом радиатор коллекционного «ягуара». Со стороны авеню Мориса Тореза этих машин еще больше, они стоят в два ряда. Командир батальона дорожной полиции, сопя и ворочая поросячьими глазками, слушает, как из автобуса Жюссейль, то и дело поправляя очки, пытается связаться с Неро:

— Патрон, это Жюссейль… Срочная информация! Эти авто, вокруг виллы… мы только что установили — большинство из них угнано буквально вчера вечером. Вы слышите? Это не машины гостей, это… Как слышите, патрон?!

6:52

В вертолете Неро, зажав в уголке рта сигару, сидит рядом с пилотом и жадно всматривается в то, что происходит внизу. Вертолет облетает окрестности виллы. Видна лента надземки и то, как с ревом уходит в сторону центра поезд; черные кругляши спецназовцев высыпались из его дверей горохом, и сейчас они уже за оранжевой легкой оградой. Неро, закусывая сигару, переключает рацию:

— Дассе, штурм!

Тотчас внизу сразу в нескольких местах сине-оранжевый забор разлетается лохмотьями, разрывается, и черная цепь, открыв ливневый огонь из автоматов, катится к склону. Над Парижем раздаются аккорды чудовищного грохота; пули крошат каменный парапет забора и, проносясь над острыми прутьями, вонзаются в крыши здания. В этом огне атаки тонут редкие огрызающиеся выстрелы охранников в черном; они падают с крыши, катятся по красной черепице, валятся набок в ее брызгах. Неро наблюдает за всем этим с горящими глазами и замечает, что черных, будто какую-то бесконечную массу, выдавливает из нескольких чердачных окон, как фарш из мясорубки. Чиновник замечает презрительно:

— Воины Аллаха! А погибают, как свиньи на бойне… — и обращается к рации: — Жюссейль, слышите меня? Почему это на северной стороне от насыпи, на ограде нет ни одной телекамеры? Жюссейль, вы слышите?

6:53

На авеню Мориса Тореза — лязг гусениц. Здесь работают два новейших гусеничных БТРа спецподразделений МВД, они приходят в движение по команде и, развернувшись, набрасываются, словно волки на овец, на ряд автомобилей, примкнувших к ограде. Там, в парке, вспухают серые клубы — спецназ забрасывает двор дымовыми шашками, готовясь штурмовать прутья. А здесь острый нос БТРа с грохотом наваливается на капот красного «ламборджини». Скрежет смытого железа, треск лопающихся стекол… Еще одна машина. Гусеницы давят и волочат ее, а затем махина брони, колыхаясь, ползет по раздавленной стали. Вот она с размаху ударяется о стальные прутья, вгрызается в каменный парапет. Прутья не выдерживают и с визгом рвутся, с металлического столба срывается и катится, прыгает по мостовой разбитая видеокамера наблюдения. Секция забора, махнув острыми концами в сером, забитом облаками небе, со звоном опрокидывается, БТР вползает в парк, и слышен оглушительный хруст ломающихся деревьев.

Под днищами автомобилей, облепивших виллу, ползком продвигаются бойцы второго штурмового отряда Калабри, облаченные в шлемы и бронежилеты. Со стороны улицы Моке стоит такой же скрежет — там колесный БТР, растолкав автомобили, врубился броней в восточную часть ограды.

6:54

Северная часть виллы, примыкающая к насыпи, тонет в клубах серого дыма — горят шашки. Спецназовцы легко взбираются на ограду; они уже повисли на ней — тренированным телам не страшны острые пики прутьев. И в ту же секунду грязно-серый дым озаряется какой-то странной голубоватой вспышкой, будто там проскочил гигантский грозовой разряд. Вертолет очень близко. Неро слышит сквозь шум винтов дикие крики снизу.

— Что это, черт возьми?!

Лопасти рубят воздух и разгоняют дым. Еще одна голубая вспышка. Теперь ясно, что сильный ток проходит по ограде, намертво приковав к ней больше половины отряда спецназа. Несколько человек уже горят, черными комками повиснув на прутьях, как барбекю. Остальные дергаются на металле, их тела дробит ток, они кричат… кто-то падает и катится по земле безжизненным телом. Стрельбы не слышно — только вопли и запах паленого мяса вместе с кислым дымом шашек проникают в раскрытое окно вертолета.

Неро в остервенении разжевывает, крошит желтыми зубами сигару, не чувствуя горечи табачных листьев. Все. Это ловушка. Он бессильно откидывается в удобном кресле второго пилота, хватается за наушники, прижимает к побелевшим губам усик микрофона и… молчит.

Внизу Калабри, плотный, похожий на аккуратную чернильную кляксу, хрипло командует в такой микрофон, прикрепленный у самых губ:

— Первая, вторая группа — вперед!

Автобус «Неоплан», втиснувшийся вслед за БТРом в развороченное месиво дорогих автомобилей, между лохмотьями изодранного железа, застыл у провала ограды. Первые бойцы Калабри выползают из-под целых машин и бросаются в пролом, вскидывая автоматы и поливая деревья огнем. Летят щепки и листья, треск автоматных очередей заглушает крики с той стороны виллы. Жюссейль, вцепившись руками в столик перед монитором, показывающим виллу со стороны авеню Мориса Тореза, наблюдает за тем, как отряд Калабри врывается на территорию. Вот прошла одна группа — двадцать человек, еще сорок продолжают один за одним ползти под морем автомобилей. Сейчас они рванутся в другой пролом, где второй БТР размазывает камни парапета.

В это время со стороны улицы Моке доносится какой-то хлопок — странный, похожий на взрыв. Там, у перекрестка, вспухает лимонно-желтое солнце и что-то взлетает, переворачиваясь.

— Матерь Божья! — в ужасе стонет Жюссейль и роняет на пол автобуса свои круглые очки.

6:56

Автомобили, в два, а то и в три ряда припаркованные у ограды виллы, начинают взрываться, гулко бухая, разбрасывая горящие клочья. Один, второй, третий… Их кузова взлетают вверх и тяжело валятся на соседние, скрежеща. Калабри, уже прорвавшийся с автоматом за ограду, оборачивается, цепенея. Море огня стремительно разливается по ряду автомобилей, разрастаясь космами черного дыма. Там, под днищами машин, в струящемся по асфальту бензине, пролитому из разорванных баков, горят его люди.

— Остановите… немедленно! Всем назад! — хрипит в автобусе Жюссейль, пытаясь нашарить куда-то пропавшие очки.

Большой черный «мерседес-500» по правому боку автобуса подпрыгивает в столбе огня, ударная волна проминает броневые стенки, и пламя бросается, как бешеный зверь, в выдавленные окна на Жюссейля, на командира батальона дорожной полиции и на двух техников за компьютерами.

6:57

Вертолет делает круг. Пилот с белым лицом — это видно под его шлемом и темными очками — в ужасе и растерянности смотрит на Неро, а тот видит чадящие обгорелые тела на пиках забора со стороны насыпи, усеянную черными комками траву парка, кого-то шевелящегося… и волну огня, густого дыма, растекающихся в гуле непрекращающихся взрывов по всей улице Моке и авеню Мориса Тореза.

Неро снова прикрывает глаза. На тонкой губе прилип изжеванный сигарный клочок. Эти губы не говорят, а шепчут в микрофон, подрагивающий у сведенной судорогой скулы:

— Всем назад… прекратить операцию… прекратить немедленно! Кто меня слышит?!

6:59

Клубы сплошного дыма и взрывы доползли до перекрестка авеню Августина Дюмона и авеню Пьера Броссолет; полицейские в оцеплении изумленно оглядываются и начинают наблюдать за действом, разворачивающимся за несколькими зданиями старинной кладки. Стоят, забыв о том, что им предписано следить за улицей. Позади их синих плащей трепещет на ветру желто-черная лента полиции, и какой-то велосипедист в белой шапочке тоже застыл у этой ленты, изумленно глядя на поднимающийся дым, закрывающий небо, слушая буханье взрывов.

У старшего выпадает изо рта недокуренная Das Kabinet.

— Что за ерунда? — хрипит он недоуменно. — Они что, погнали туда танки? Как будто на войне…

В это время в их рациях, прикрепленных на поясе, раздается напряженный голос Ги Деля, командира взвода оцепления:

— Посты на внешней линии — всем немедленно к улице Моке! Повторяю! Отойти на внутреннюю линию… оказывать помощь!

Со стороны площади Соре мчатся, завывая, две красные пожарные машины. Полицейские, неуклюже топая, бросаются к припаркованной на той стороне улицы машине — это автомобиль старшего, старенький «фиат». Мотор нехотя кашляет, и машина срывается с места. Трепещет на ветру желто-черная лента. Минареты мечети на авеню Августина Дюмона уныло смотрят на происходящее — дым плывет над их золотыми полумесяцами, путается в них.

— Ни черта не понимаю, — обескураженно замечает младший, лихорадочно шаря по карманам: где сигареты, выронил? — Какая-то заваруха…

Автомобиль, пропуская желтый фургончик «скорой», мчится к скверу на пересечении улицы Моке и авеню Августина Дюмона. Младший еще успевает сказать:

— Слушай, похоже, мы правильно сделали, что слили этого Неро со всеми его потрохами китаянке…

Он больше ничего не успевает сказать — в нескольких метрах от них факелом пролетает полуголый, пылающий на бегу человек. Все, что они успевают увидеть, — это реку горящего бензина, текущую по мостовой от виллы. Она ныряет под колеса «фиата», охватывает его. Налетает волна дыма, заполняя салон машины, старший крутит руль и что-то кричит.

Еще один взрыв раскалывает покой улицы Августин Дюмон, и маленький горящий костер, вылетев на тротуар, застывает прямо напротив ограды мечети.

Новости

«…Волнения в Париже явились, как считает обозреватель газеты „Moniteur“ Огюст Клоб, показателем полного бессилия нынешнего правительства левых. Неуклюжая попытка осуществить штурм одной из вилл в районе Малакоф, принадлежащей арабской диаспоре, под предлогом розыска членов международной террористической организации „Аль-Каида“, вылилась в кровавую бойню… По словам представителя Департамента полиции господина Неро, полицейские были „спровоцированы“, но это не меняет дела. В настоящий момент волнения перекинулись в пригороды Парижа, в ряде кварталов сооружены баррикады… при этом мэр города, социалист Ги Монтар, отказывается вводить в столице комендантский час, выражая надежду на скорое прекращение беспорядков…»

The Philadelphia Inquirer, Филадельфия, США

Тексты

Лаборатория, Полковник и другие

Полковник пил перно, стягивающее горло легкой анисовой судорогой; Шкипер — тягучий, почти черный ром. Медный выпил уже четвертую рюмку коньяка — какого-то дорогого, кажется, «Курвуазье». Лунь Ву взяла «водку рюс» с закуской, представляющей собой лимон, посыпанный растворимым кофе, и пила ее мелкими глотками. Не пил только издатель, потому что уже напился допьяна и почти лежал на стойке бистро, смежив веки, и не пила Лис, которая после увиденного погрузилась в шок и сейчас, в бистро, ограничилась свежевыжатым апельсиновым соком.

— …конечно, я пытался, — глухо говорил полковник, зачем-то осторожно ощупывая и поглаживая тонкую ножку бокала, — на уровне их МВД, через кое-каких своих знакомых. Сами понимаете, все, что удалось, — это получить статус наблюдателей. А тогда… там, под насыпью… я все время думал, что же ОНИ изобретут на этот раз. В первый раз была вода, они затопили нашу базу в Сибири; второй раз, под Евсино, — воздух, птицы… Что будет в третий раз?! Только догадался — огонь, как у них все и завертелось.

— На месте сейчас работают криминалисты из прокуратуры, — заметила Лунь Ву нехотя, по-французски. — Говорят, ни одного следа какого-либо взрывного устройства. И следов электропроводки на заборе не обнаружили. Неро в бешенстве.

Полковник мрачно кивнул. Еще бы, им, сгрудившимся плечом к плечу в тесной землянке под линией подземки, было видно, как ЭТО началось. Из фонтана, из его бронзовой чаши вылетел сияющий сгусток, нечто вроде большой и косматой шаровой молнии, и, повисев пару секунд, он распался на десятки мелких комочков. Один воровато отлетел к ограде и растворился в ее стальных пиках — как раз тогда, когда спецназ начал швырять дымовые шашки, закрывая все серой пеленой; а другие комочки рванулись к машинам, окружившим плотной стеной виллу, ныряя под их днища, и автомобили вспыхивали, взрывались, их объятые пламенем остовы подбрасывало. Но зловещим шарам этого было мало: они метались по парку перед виллой, настигая мечущиеся фигурки успевших прорваться и жаля их, превращая в живые дергающиеся факелы. Над перекрестьем улиц раздавались крики и запах горелого человеческого мяса, которые ветром доносило туда, в эту земляную нору. А они стояли, сжимая кулаки, и не могли даже малейшим образом вмешаться. Заратустров глухо матерился сквозь зубы, а Лис всхлипывала.

Они так стояли, пока в их убежище не ворвалась растрепанная, растерзанная и красная от злости китаянка.

Она была во всем черном — в джинсах и облегающем свитерке, делавшем ее похожей на гибкую кошку, — и почему-то в резиновых перчатках ядовито-красного цвета. В этих перчатках она стискивала карту Парижа и затрепанный томик «Центурий» Нострадамуса.

— Черт! Merde!!! Oui, я есть их нашел! — взорвалась она, размахивая томиком. — Надо чтить! Nous devons trouver des correspondances dans ce livre![16]

Они ничего не смогли бы ТАМ остановить. Лучше всех это понимал полковник — он и сориентировался быстрее, несколькими точными, снайперскими вопросами вытащив из взволнованной Лунь Ву суть происходящего. Той, несмотря на запреты, все-таки удалось осмотреть искалеченный труп молодой женщины, гражданки Франции и Саудовской Аравии, Сурии Хан, и труп ее водителя, погибших якобы в автокатастрофе под Парижем. Тела были сильно обожжены, но огонь по странному совпадению не тронул руки погибших. Под ногтями этих двоих обнаружилась земля. Обыкновенный парижский суглинок. Не оставалось сомнений: все это время, пока зарождалась идея спецоперации, обитатели виллы рыли подземный ход!

А в кармане залитых кровью брюк водителя обнаружилась записка, которую тоже пощадил огонь. Записка с цифрами. Всего лишь несколькими закорючками:

IX91

IV45

IX50

AX18

I I I 2

AA + 2

Заратустров тогда кинул еще один взгляд на черно-серую шапку пожара, объявшую треугольный остров виллы, и, скрипнув зубами, рыкнул:

— Пошли отсюда. Все. Быстро!

Для Лунь Ву даже не потребовалось перевода — она все поняла и так.

Скользя по покрытой ночной росой траве, компания покинула свой «наблюдательный пункт» и скатилась по противоположной стороне насыпи. Здесь, на бульваре Камелина, оцепление уже было снято (китаянка прорвалась последней, устроив перебранку с патрулем), и только редкие автомобили проезжали мимо, а их водители таращились на клубы дыма, ползущие над насыпью. У тротуара стоял синий фургончик «ситроен», в котором и прикатил полковник, — с эмблемой французской телекомпании на боку. Шкипер, Лис, Медный, Майбах, китаянка и сам Заратустров забрались в машину, с грохотом задвинули дверцу и очутились в тишине, противно пахнущей какой-то химией продезинфицированного салона. На столик шлепнулись книга и карта Парижа.

— Шифр! — выдохнул Заратустров, судорожно доставая из нагрудного кармана кожаной куртки сигариллу с мундштуком, в целлофане. — Надо его раскрыть, ребята… Лунь Ву, как догадались, что это катрены?!

Китаянка только пожала плечами. Полковник обратился к ней на русском, но она поняла смысл вопроса.

— Это номера катренов, точно! — воскликнула Лис, и глаза ее заблестели.

А Шкипер уже молча шуршал бумагой. Лунь Ву сбивчиво объясняла, что она только по наитию остановила свою машину возле букинистического киоска на набережной и схватила эту книжку — как выяснилось, русское эмигрантское издание катренов в переводе Мережковского и Гиппиус, тысяча девятьсот двадцатого года. Слеповатый шрифт, неровные строчки…

Шкипер нашел катрен IX-91 и с выражением прочитал:

Ужасная чума в Перинфе и Никополе.

Она ударит по Полуострову и Македонии.

Она опустошит Фессалию и Амфиополь.

Неизвестное зло и отказ Антуана.

В небольшом фургончике-коробке воцарилась тишина. Полковник, яростно жуя сигару, скомандовал:

— Ребятушки, напряглись! Мозговой штурм! Что такое эти Перинф, Никополь, Амфиополь?

— Древнегреческие топонимы, — первым подал голос Медный. — Это… это нынешние Греция и Турция. Восток.

— Отлично! Кто такой Антуан?!

Китаянка, услышав только одно знакомое слово, разразилась тирадой по-французски, и полковник кивнул.

— Антуан Бурбон, отец Генриха Наваррского, скорее всего… Что было в ту эпоху, шестнадцатый век? Крестоносцы…

— Бурбоны были главнокомандующими войск крестоносцев, — тихо отозвалась Лис. — Черт… точно!

— Отлично. Значит, некий Антуан вторгся в Восточную область, пораженную чумой… и явно оказался не на высоте. Лунь Ву, — полковник перевел для нее, — что скажете?

Китаянка-комиссар бесцеремонно закурила, достав из кармана пачку крепких американских сигарет, несмотря на тесноту и духоту фургончика, стряхивая пепел себе на босые ноги. Она выпустила клуб дыма в сторону работающего кондиционера и сказала:

— Крестоносцы — это полиция. На эмблеме спецподразделений Иль-де-Франс — крест! Антуан — это Неро. Все ясно. Я умоляла его отказаться от штурма. Он его начал…

— Тэк-с! Хорошо. Чума — это то, что мы видели…

— На средневековых гравюрах чума изображалась в виде адского огня, идущего из земли, — тихо подсказал Шкипер. — Андрей Юрьич, читай дальше. Глава четвертая, стих сорок пять…

Никого не останется, чтобы требовать.

Великий Мендозус получит свою империю.

Он заставит переменить приказ.

Пьемонт, Пикардия, Париж, Тоскана — наихудшие.

При последних словах Лунь Ву хрипло вскрикнула. И тонкой рукой обхватила макушку бритой головы.

Полковник наблюдал за ней прищуренным, колючим взглядом.

— Savez-vous quelque chose, madame?[17]

— Oui… oui, c’est ca! O, merde![18]

Она объяснила: спецподразделения МВД имеют позывные по именам европейских городов и провинций. Отряд, затребованный Неро, носил позывной «Пьемонт» и был усилен спецотрядом «Париж-12».

— А Мендозус?

— По-латински — извращенный, порочный… — пробормотала Лис. — Похоже, это…

— C’est Aristide Nereaut. Il est gay[19], — отрывисто бросила китаянка, отреагировав на латинское слово.

Ее последнее слово тоже поняли. Майбах, до того угрюмо молчавший, крякнул:

— Ага. В общем, свою империю он получил! Вилла захвачена… А он давал приказ о прекращении операции?

Лунь Ву кивнула. Это был странный диалог — из всех присутствующих иностранцев только полковник, Майбах и Лис понимали по-французски. Но значение сказанного удивительным образом, минуя лингвистические перегородки, проникало в каждую голову.

— Когда люди уже начали гореть, он дал приказал отходить. Я слышала его на полицейской волне. Следующее читайте!

Теперь прочел Майбах, придвинувший книгу к себе:

Мендозус достигнет скоро своего высокого царства,

Оставив немного позади Норларис.

Бледный, красный, мужчина в междуцарствии,

Пугливый юноша и варварский (берберский) террор.

Окончив чтение, он воскликнул:

— О, черт возьми! Берберский террор — это мусульманская угроза! Тогда их называли берберами…

— Ладно! — перебил его Заратустров, уже изжевавший зубами пластиковый мундштук. — Это понятно. Меня интересует Норларис… и тот факт, что его оставили позади! Немного позади… Ну-ка, давайте карту!

Зашелестела расстеленная на столике карта города. Кончиком незажженной сигариллы Заратустров начал водить по ней — от района Малакоф, уже очерченного жирной линией красного маркера.

Тем временем всезнающая Лис подсказала:

— Норларис — анаграмма слова Лотарингия. Где тут Лотарингия? Надо ее искать.

Все сразу посмотрели на китаянку, вытянувшуюся, как истукан, на краешке сидения, сплетя голые гибкие ступни замысловатым узлом. Та поняла, наморщила белый лоб и что-то произнесла, а издатель с нехорошей ухмылкой перевел:

— Наша милая Лунь Ву говорит, что областью, принадлежащей нынче тринадцатому и четырнадцатому округу… это справа от кладбища Монпарнас… вот, на карте… владели в шестнадцатом веке Гизы, выходцы из Лотарингии. Эта земля принадлежала им.

— Где?!

— Вот тут. Если следовать от Малакоф вверх, в сторону Ванва… Это шестой округ. Сад Люксембург.

— А почему именно туда? — вдруг спросила Лис.

— Merde! В самом деле… Если правее — то это к Итальянской площади, если левее… — пробормотал Заратустров, рассыпая по карте сигарные крошки и сердито стряхивая их. — Давайте следующий катрен! Что там — АХ18. Странный номер…

— «А» — это буква замены! — резко возразил издатель. — У нас в издательстве мы так обложки обозначаем… Черт, ерунду какую несу! Но подумайте, может, это так?

Тем временем Шкипер уже нашел восемнадцатый стих десятой главы и прочел:

Лотарингский дом уступит Вандомскому.

Высокого поставят вниз, а низкого — наверх.

Сын мамоны будет избран в Риме,

И двое великих потерпят поражение.

Снова тишина сковала фургончик; в этой тишине Лис шепотом переводила китаянке. Та согласно кивала, а потом торопливо забормотала. Все в ожидании посмотрели на Лис.

— Она говорит, — медленно произнесла девушка, — что вряд ли все это относится к месту… Высокий — это Неро. А низкий — это его командир спецназа Калабри. Он… он, как она говорит, назначен сейчас руководителем операции. Вместо Неро.

Она подождала, пока Лунь Ву закончит, и с печальным торжеством произнесла:

— А Калабри может проводить облавы только… в прилегающих кварталах. Но они уже покинули эти места. Вопрос в одном — куда может выводить подземный ход? Эта шифровка предназначалась тем, кто должен был подобрать группу обитателей виллы и переправить дальше.

— Что ж, — вздохнул Майбах, — осталось два последних катрена — I I I 2 и AA + 2. Начнем со второго стиха третьей главы.

Воины сражаются в небе долгое время.

В середине города упало дерево.

Священная ветвь обрублена, меч, пылающая головня в лицо.

Тогда падет монарх Адрии.

Заратустров зашевелился обеспокоенно. Выкинул в угол фургончика, мимо урны, искромсанную сигариллу. Что-то его мучало, какая-то догадка. Он забормотал:

— Дерево… в центре города? Воины в небе… Лунь Ву, ваш выход, черт подери. Ни черта не понятно.

Китаянка вскочила, опершись худющими руками о скрипнувший столик, потом длинным тонким пальцем начала водить по карте, что-то поясняя по-французски.

— Дерево, — сонно переводила Лис, — это метро. Они называют его линии «деревьями»… наверно, как у нас говорят, «ветка метро»… Речь, видимо, идет о какой-то старой заброшенной линии, ведущей в центр города. Подземный ход уходит в нее от виллы. Они не смогли бы прокопать слишком далеко. Да, но куда все-таки эта линия ведет?

Внезапно ее перебил издатель. Он молча кусал ногти, обнажив золотые запонки в манжетах. Стуча ногтем в зеленое пятно на карте, он горячо возразил:

— Ребята, главное, главное! Монарх Адрии — это же римский император Адриан, с которым сравнивали Генриха Четвертого… Генриха Четвертого! Король Наваррский… удар мечом Равальяка на улице Медников четырнадцатого мая тысяча шестьсот десятого года… Тогда все понятно с последней строчкой: плюс два — это тысяча шестьсот двенадцатый год.

Все замолчали. Мимо фургончика, завывая сиренами, пронеслись два реанимобиля. Над поредевшей дымной шапкой, грохоча, кружились полицейские вертолеты…

— В тысяча шестьсот двенадцатом году Мария Медичи, не желая жить после смерти мужа в Лувре, приобрела особняк герцога Люксембурского, на месте которого Соломон де Брос выстроил для нее дворец. Это же прямой намек на Люксембургский сад!

Полковник поднялся первым. Выпрыгивая из машины, он потянул за руку китаянку:

— Мадам Ву, давайте за руль! Срочно туда…

И, пока женщина перебиралась за руль «ситроена», Заратустров хмуро прибавил:

— Остается понять, что такое «головня в лицо». Хотя я, кажется, уже догадываюсь.

С грохотом закрылась дверь. Фургон рванул вперед, и Лис повалилась на колени Майбаха.

Через десять минут гонки через кричащие сигналами перекрестки автомобиль ворвался на дорожки Люксембургского сада — с рю д’Ассе. Деревья застучали по крыше фургончика. А через несколько секунд он вылетел на зеленый газон. Это было одно из глухих мест, расположенное далеко от флигелей дворца. Тут не оккупировали траву парочки, тут было сыро и тихо. На полянке темнела черная лысина — раскрошенная земля, выжженная трава, небольшой провал. И сидел около нее странный человек, молодой, почти голый, в свисающих и обожженных лохмотьях; сидел, укрыв коротко стриженную голову в ладони.

Полковник выскочил первым, бросился к нему; следом высыпали из фургона остальные. Заратустров, стоя на коленях около этого человека, уже отлеплял его ладони от лица и бормотал растерянно:

— Андрюша, Андрюшка… Как? Ты отбил, отбил, да?

Медный поскользнулся на мокрой траве — он вдруг узнал это лицо, искромсанное зловещими шрамами сгоревшей кожи, багрово-красное, словно сваренное в кипятке, на котором среди отвратительных бугров пересаженной и плохо прижившейся кожи выделялись только жгучие глаза. Узнал не сразу, но подсказала интуиция — это тот самый парень, который метался рядом с упавшей на траву девчонкой в сквере у Оперного театра; это тот самый спутник Невесты Старца и одновременно — загадочный мотоциклист; это тот, кто горел в перевернутом «уазике»…

Парня подняли и увели в микроавтобус. Полковник, забрав у француженки мобильный телефон, разговаривал с каким-то врачом, часто повторяя: «Глаза… Все очень серьезно, поймите!» Лунь Ву, склонившись над ямой, исследовала ее; белые узкие ступни стали черными от пепла сгоревшей травы. Медный тупо смотрел на все это и соображал, какая же шаровая молния разорвалась здесь, уничтожив каждую травинку под кончик, оставив только маслянистый прах. В небе над тихим Парижем плыли облака…

Рядом оказался Зарастустров — он уже пыхтел сигарой. Так же, как и китаянка, поворошив ногой сгоревшую траву, которая жестяно хрустела, он пояснил:

— Они ушли с виллы через подземный ход. Потом по старой ветке метро, строительство которой было прервано в семидесятые… после алжирских терактов — вот вам обрубленная ветвь! — пробрались сюда. Андрей наш, видимо, выследил их на ментальном уровне — ОНА его звала, звала… А они по нему шарахнули своей «молнией». Сгустком энергии. Хорошо, парень уже научился отбивать эти атаки… Вот вам и головни в лицо! Только все равно я боюсь, что у него начнется отслоение сетчатки, — даром такие вещи не проходят… Ладно, Андрей Юрьевич, пойдемте. Нам тут делать нечего. С минуту на минуту приедет полиция, а у нас всего лишь частная миссия.

Доставив Андрея в небольшую, но очень современную частную клинику в районе Вожирар, они отправились пить. Банально и вполне по-русски. Их гидом по многочисленным кабакам выступал Майбах, выучивший гастрономический и винный Париж, как «Отче наш», назубок. Он и сошел с дистанции раньше всех. А в бистро «У Ришара», на старой улице Тампль, тридцать семь, они уединились на третьем этаже, где стойка покоилась на простых тесаных камнях, а стулья перед ней представляли собой вентиляционные трубы с дощатым верхом. Тут и провели вечер, к концу его переместившись в угол зала, на жесткие стулья из вагонов парижского метро. Разудалые официантки носили кальвадос, кофе и коньяк. Майбах, проснувшись, заигрывал с ними, а потом начал открыто флиртовать с Лунь Ву. Потом они вдвоем исполнили на потеху посетителям знаменитый твист из «Криминального чтива», и длинные босые ступни Лунь Ву не уступали ногам знаменитой Умы Турман. Потом снова пили. Медный, раздобыв где-то гитару, исполнил несколько своих песен; Майбах спел французскую застольную… Танцевали на столах, втащив туда официанток. Медный пил анжуйское с ноги Лунь Ву, пародируя другой фильм Тарантино, а полковник мастерски играл на губной гармошке.

Это им было необходимо, для выхода эмоций…

Медный проснулся утром. Ощущение дежа вю пришло к нему сразу, как только он уперся открытыми глазами в беленый потолок. Потом он перевел взгляд на окно — те же плотные, мохнатые шторы, что и у него в квартире. Посмотрел прямо — тут ощущения сбились, растерялись, ибо глаза наткнулись на художественно нарисованную на стене вагину; красно-розовые и малиновые оттенки выглядели очень естественно. И, только приглядевшись, он понял, что это рекламный мегапостер работы Энди Уорхолла к одноименному спектаклю. А когда Медный совсем скосил глаза, не в силах пошевельнуть телом, в котором свинцом залегла неподвижная, неподъемная тяжесть, то увидел белое, очень грациозное обнаженное тело, лежавшее к нему спиной. Видны были только узкие, худые плечи, трогательный позвонковый пересчет на спине между худыми лопатками; широкие, с крутым изгибом кости таза, подогнутые под себя ноги с красноватой пяткой и татуировка под левым ухом — черная змейка, кусающая свой хвост. Кто это?

Женщина повернулась, сладко застонав во сне. Медный шарахнулся. Конечно! Как он сразу не догадался? Его взгляд сам собой нашел три родинки, сложившиеся в правильный треугольник чуть выше бесстыдно оголенного, едва прикрытого рыжеватым пухом лона.

Медный зажмурился и оцепенел. Интересно, как они вчера общались, если он по-французски ни бельмеса? А когда он открыл глаза, рядом уже никого не было. Только за стеной шумел кран — казалось, сама вода резвилась и отфыркивалась. Потом и этот звук затих.

Медный лежал под одеялом, боясь пошевелиться. Он только сейчас сообразил, что на нем тоже ни лоскутка одежды. Вот стеклопластиковые нити в проеме разошлись, впустив Лунь Ву. На китаянке было только полотенце с красно-золотыми драконами, обвивавшее бедра. Медный, как будто впервые, уставился на ее выпуклую острую грудь с большими малиновыми сосками. Китаянка улыбнулась ему, последовав к той самой скабрезной картинке. Только тут он сообразил, что это не стена, а стойка, отделявшая крохотную кухню от комнаты. Лунь Ву отвернулась от него, показывая худую спину, чем-то звякнула и спросила:

— Est-ce que tu a dormi bon? Veux-tu un café?[20]

— М-м-дааа… — промямлил Медный.

Отлично. Значит, он переспал с этой китайской француженкой. Хорошее продолжение их «движняка» на Мадлен! Самым поганым было то, что он не мог припомнить ни единой детали — ни ее прикосновений, ни слов, если они были, ни движений тела, вне сомнений, изумительно гибкого. От досады Медный чуть не застонал в голос: черт, провести ночь с такой шикарной азиаткой и совершенно ни черта, ни малейшей секунды не помнить! Вполне по-русски.

Тем временем Лунь Ву уже приготовила кофе. Аромат его моментально заполнил всю комнатку, как чашку, до краев. Очевидно, вся нехитрая аппаратура для еды, потребная для европейца: тостер, кофеварка и микроволновка, — скрывалась за этой стойкой. Через минуту китаянка появилась оттуда, вновь показав свое символическое красно-золотое одеяние, и, приблизившись, легко присела на постель, при этом полотенце соскользнуло, и на глаза Медному вновь попались все те же три родинки пониже пупка.

Так могла сесть только женщина, не стеснявшаяся уже ничего и связанная со своим любовником долгими узами. Медный снова содрогнулся, подумав, что же было между ними этой ночью.

Он судорожно сглотнул. Взял чашку.

— Qu’est-ce que c’est? Tu es triste?![21] — обеспокоенно спросила Лунь Ву.

Медный с трудом подобрал слова.

— Non… tu es bonne… tu es tres jolie…[22] — растерянно выдавил он.

Лунь Ву рассмеялась. Она забралась на кровать с ногами, и теперь ее узкие голые ступни с длинными, приплюснутыми на кончиках пальцами и по-азиатски широким промежутком между большим и указательным, находились в тридцати сантиметрах от лица полулежащего Медного. Он торопливо прижал к губам чашечку с кофе.

— Tu a été tres furieux… je pensai, que tu avais été un tigre![23] — хрипловатым голосом произнесла она, блестя своими черными, подобно маслинам, глазами.

— Oui… je ne comprend pas français…[24]

— Oh! Tu m’a pris comme un animal… c’est formidable… quand tu m’a pris au cheveux et donne ton coup au planchet, au-derriere… — промурлыкала француженка — O! C’est comme in tour gigantesque, qui ma ecrase…[25]

— Oui… pardone-moi… que j’ai vous derange…[26] — сконфуженно пробормотал вконец растерявшийся Медный, припомнив фразу из наспех прочитанного русско-французского разговорника.

Лунь Ву снова рассмеялась и расплескала кофе на свои голые коленки, на ноги. Она обтерла их пальчиком, а Медному захотелось слизнуть эту коричневатую влагу.

— O-la-la! Que’est-ce que nous ferons aujourd’hui? — поинтересовалась она и, сообразив, что ее спутник ничего не понял, наморщила лобик, с трудом подобрав слова. — Что ест делить сичас? Pochmelié? C’est mon ami Maybach, qui m’a apprend de ce non — «pochmelie»… Un-deux trink?

Из всего сказанного Медный уловил только два слова — «похмелье» и «дринк». Энергично закивал головой. Лунь Ву допила кофе одним глотком, встала и, обойдя кровать, принялась одеваться у шкафчика. Медный следил, как одежда скрывала ее обнаженное тело. Сверху сел тонкий красный джемпер, на голое тело. Бедра украсили трусики черного цвета, а затем скрылись под черными бесформенными брюками. Смотрясь в зеркало, висевшее на дверце шкафа, Лунь Ву достала из тряпок какой-то тяжелый на вид, длинноствольный пистолет и легко спрятала его сзади, между ремешком брюк и черной полоской трусиков.

— Bon… Ah, mon cheri! Habille-tu…[27]

Преодолевая внутреннее смущение, обнаженный Медный вынырнул из-под одеяла и торопливо оделся. При этом он вспомнил, как приходилось переодеваться в машине, между Лис и Шкипером. Что ж, в какие только ситуации он уже не попадал…

Через пять минут они неслись в «рено» Лунь Ву по Парижу. Судя по всему, женщина снимала квартиру не в самом престижном районе, где-то в районе Ле-Бурже — это он понял по щитам, извещающим о близости аэропорта, и по реву громадных аэробусов, несколько раз придавливающих их машину к автотрассе надсадным гулом. Похмелья как такового не было — просто тяжесть в голове.

Они ехали куда-то в центр. К саду Тюильри. Протиснувшись через рю де Риволи, они свернули на рю де Ришелье, потом на Пти-Шам и на рю Вивьен. Здание Национальной библиотеки возвышалось над ними. Тут Лунь Ву остановила машину, заглушила мотор и показала глазами на вывеску: «CAFÉ AU LAIT».

— Voila une place, ou ylia des docteurs, pour лечить похмелье… Fumons?[28]

— Oui…[29] — буркнул Медный.

Она достала сигареты, все те же американские «Мальборо» без фильтра. Он вытащил одну сигаретку и закурил, ощущая, как горло обжег дым. Медный избегал смотреть на острые коленки женщины, прорисовывающиеся под черными брюками, на ее бритый череп и темные очки, скрывавшие пол-лица. Он смотрел в окно.

Улица Вивьен, тихая и спокойная, как захолустный совковый двор, текла мимо. Несколько мамаш прошло с колясками, направляясь в сквер; проехал на мотоцикле задумчивый полицейский и вслед за ним пара-тройка машин; проплыл «красный автобус», совершающий свои чартерные рейсы по всему Парижу.

И вдруг в этом покое Медный заметил знакомую фигуру. В сером пыльнике-реглане она двигалась по тротуару, безмятежно помахивая зажатым в руке букетиком фиалок и блестя седым ежиком в лучах парижского солнца.

Извинившись по-французски, Медный выскочил из машины. Оглядываясь, он перебежал улицу — было неудобно тут нарушать правила — и оказался лицом к лицу с полковником.

Тот выглядел усталым. Неизменный серый костюм, но воротник расстегнут, и галстука нет.

— Вы… откуда… Александр Григорьич? — прохрипел Медный, понимая, что последний раз видел его только вчера в кафе.

Заратустров безмятежно улыбнулся. Зачем-то понюхал фиалки, поднеся их к лицу.

— Что, Андрей Юрьевич, можно поздравить вас со взятием Парижа? — ухмыльнулся он. — Да, хорошо, что вчера провожать барышню я отправил вас, а не господина Майбаха…

Медный покраснел, подвигал шеей.

— Ну… ну да! А вы где были?

— А я… — Заратустров как-то легко, рассеянно осмотрел улицу — всю, одним движением глаз. — Я вот тут немного в Национальной библиотеке посидел. Ну, так сказать, для общего самообразования…

— В библиотеке?! После нашей вчерашней…

— Э, Андрей Юрьевич, о чем вы? Закалка… Нуте-с, идите к своей даме и, кстати, передайте ей вот что. Это я, старый дурак, купил по случаю. Не знаю, что на меня нашло.

Медный оторопело принял фиалки в целлофане из рук полковника. Тот же церемонно кивнул и, отодвинув его плечом с дороги, пошел дальше — к пышным садам Пале Рояля. Но через два шага полковник обернулся и бросил Медному, так и застывшему на тротуаре:

— А любопытные там рукописи, друг мой! Пятнадцатого века… Одним словом, друзьям-то нашим, в кавычках, конец! Почитал я тут кое-что о делах крестоносцев в Персии — заня-атно! Ждите звонка.

— А вы… куда? — сипло воскликнул Медный, ничего не понимая.

— Я уезжаю. Частная поездка закончилась. Я вам перезвоню.

И полковник исчез. Он как-то легко шагнул с тротуара, и его тут же скрыл огромный туристический автобус, разворачивавшийся с рю де Пти-Шам. Пропустив это бело-синее чудовище, Медный вернулся в машину и неловко протянул цветы китаянке:

— C’est… pour vous… — заплетающимся языком сказал он.

Она… покраснела. Да, именно так. Тонкими пальцами схватила цветы и уткнула в них лицо. И, глядя на это ее личико, утонувшее в голубых с зеленым фиалках, Медный все вспомнил.

Ее ласковые и гибкие руки. Ее непревзойденное тело, обволакивавшее его, как патока. Ее хриплые стоны, ее страсть, зубки, покусывающие его ухо в самый острый момент; бессвязный горячечный шепот, ее и свой; эти свои «coup au planchet»… Медному на миг стало стыдно. Потом волна опьяняющего наслаждения снова накатила на него, и он внезапно, в тишине салона машины, в размытом пейзаже за окном, будто нарисованном импрессионистом, услышал:

— C’est mystique, Andre… je t’aime, Andre… je suis folle mais je t’aime…[30]

Над садом Тюильри поднялось солнце, повесив золотой планшет над кронами деревьев — как занавес.

Дом под номером тридцать шесть на набережной Орфевр известен почти каждому туристу, не говоря уж о тех, кто так или иначе сталкивался с полицейской машиной. Это резиденция Департамента уголовной полиции Иль-де-Франс. Но, завернув за угол, окруженный массивной оградой высотой в два человеческих роста, зевака попадет на треугольную площадь Дофина, разбитую тут во времена Генриха Четвертого. Когда-то она была застроена зданиями с одинаковыми фасадами, но всю ее восточную часть снесли, видимо, для того, чтобы туристы могли любоваться панорамой Лувра. А вот дом номер четырнадцать, старый, с потемневшим кирпичом на выпирающих ребрах межэтажных перекрытий, не знает почти никто. И зря. В этом доме расположена одна из самых зловещих организаций полицейского мира Парижа — Комиссия внутренних расследований Прокуратуры Иль-де-Франс.

Сейчас Неро сидит на жестком стульчике в центре помещения, прямо перед приподнятым столом — американская манера, переняли, стервецы! Мало света, какие-то скрытые светильники, только мрачно поблескивают очертания герба за спинами членов комиссии да виден триколор, перечеркивающий наискось дубовые панели. В комнате открытых показаний находятся только Неро, два стенографиста, явно скучающих, — команды начать работу они не получили — и еще четыре человека: два жирных борова из окружной прокуратуры, какой-то молодой сморчок из МВД и костянолиций, похожий на раннего Робеспьера, председатель комиссии Лео Барош-Танвилль — человек с пронзительными злыми глазами, без конца листающий бумаги лежащих перед ним папок. Пахнет потом, сургучом и новыми кожаными креслами. Неро сидит, сцепив на коленях худые руки с безупречным маникюром. На прокурорских старается не смотреть, выбрав себе точку, в которую и уставился неподвижным взглядом, — оконечность герба, на котором светильник высветил часть надписи «LIBERTE, EGALITE, FRATERNITE»[31].

— Мсье Неро, вы подтверждаете, что в ходе проведенной и инициированной вами спецоперации не удалось захватить ни живым, ни мертвым ни одного из списка особо опасных лиц, перечисленных вами в представлении на проведение спецоперации? — голосом, скрипящим от вынужденной вежливости, спрашивает Барош-Танвилль.

— Да, — бесстрастно отвечает Неро.

— Вы подтверждаете, что единственным позитивным результатом проведенной вами спецоперации явился захват пятнадцати вооруженных рядовых членов террористической группировки мертвыми и двух — живыми?

— Да.

— Таким образом, проведенная вами операция фактически не выполнила задачу пресечения деятельности организованной террористической группы на территории Республики?

— Да.

Этим признанием Неро повесил себе на шею камень, который потянет его вниз.

Но Барош-Танвиллю этого мало. Сытые прокурорские только переглядываются заплывшими глазками, а молодой что-то записывает.

— Скажите, мсье Неро, когда вы получили информацию о наличии подземного хода, изготовленного обитателями виллы и выводящего за квадрат оцепления?

— Только после итогового осмотра виллы.

Барош-Танвилль окидывает торжествующим взглядом коллег и открывает рот. Видно, что зубы у него мелкие и на них надет металлический брекет.

— А вот как вы объясните, мсье Неро, что в записи переговоров с центральным диспетчером Департамента для вас имеются два сообщения от некоей Лунь Ву, комиссара уголовной полиции четырнадцатого округа, указывающих на то, что террористы могут покинуть квадрат оцепления, используя подземные пути? — вкрадчиво вопрошает Барош-Танвилль, и личико его при этом лучезарно светится — хотя, может быть, это просто блик.

— Я их не получал.

— Точнее, мсье Неро, вы на них не ответили. Согласно рапорту дежурного, они были официально переданы в ваш штаб спустя три и семь минут после начала операции.

— Я их не получал, черт возьми!

— Хорошо. Скажите, мсье Неро, а как вы прокомментируете рапорт вашего подчиненного, капитана Калабри о том, что он указывал вам об опасности штурма спецназом северной оконечности объекта?

— Это не соответствует действительности! — стиснув зубы и руки, цедит Неро.

Барош-Танвилль смущенно оглядывает коллег: вот, мол, какой он! Мы-то стараемся… И, захлопнув свою нескончаемую папку, бросает:

— Вы свободны, мсье Неро. Но мы вас вызовем еще в понедельник, для заключительной беседы. И вы, господа, свободны.

Неро бросается к выходу первым. Он хрипит и рвет на горле галстучный узел. По дороге ему попадаются стенографистки, он коротко бьет в плечо одну из них — худенькую, белокурую — и, поймав ее болезненное восклицание, выскакивает в коридор. В отличие от затхлой комнаты, коридор отделан светлым пластиком, и высокие окна проливают туда свет. Неро быстрыми шагами идет к туалетной комнате.

Там, уже в абсолютном сиянии белого кафеля, он закрывается в кабинке и долго, мучительно выжимая из себя влагу, мочится. Его раздражает звук бьющейся о фаянс струйки, и он мстительно мочится на белую коробку бачка, на гофрированную трубу. Черт с ними! Гори все синим пламенем…

Потом долго, тщательно моет руки. Он словно хочет смыть с них этот липкий холодный пот, который покрывал ладони в проклятой комнате. И почти не замечает, как, выйдя из кабинки, рядом пристраивается еще один человек в светлом костюме, похожий на маленького слона — с носом-хоботиком, толстогубый и лысый. Он тоже полощет под водой свои толстые клешни, не обращая внимания на Неро, — но это только кажется. На самом деле этот человек просто макает руки в струю воды и говорит негромко, глядя на Неро только через зеркало.

— Старина, я понимаю, что в число твоих друзей не попал… но, как-никак, мы с тобой один факультет заканчивали, верно? Так что я тебя должен предупредить… Ты знаешь, этот сицилиец Калабри обложил тебя дерьмом в своем рапорте по самую макушку… Ты учти, он тебя обо всем предупреждал… Там, на улице, с полсотни репортеров. А как только ты зашел сюда, Барош-Танвилль подписал ордер на твое задержание… Они спят и видят, как бы одеть на тебя наручники. Хе-хе, старина, это будет не очень красиво, согласись!

Неро вздрагивает. Но снова, в третий раз, подносит ладони к носику аппарата подачи жидкого мыла, которое, капая на руки, ощущается, как расплавленный металл.

Толстяк между тем уже сушит свои кисти.

— Тут, рядом с сортиром, проходит пожарная лестница… Я понимаю, это не в твоих правилах! Но я, к примеру, старина, лучше бы поднялся на крышу… во внутреннем дворе тебя никто не увидит… А потом… там, знаешь, просто перепрыгнуть на крышу тринадцатого дома, где налоговики, и спуститься по такой же лестнице… Ну а затем исчезнуть на недельку из Парижа. Им нужны головы, понимаешь? За эту недельку можно поднять шум в Национальной ассамблее, подвязать парочку крикунов-депутатов… и выйти чистым… Как думаешь, старина? Смотри, я тебя предупредил.

Толстяк чуть не обжег руки, поджаривая их под аппаратом. Он торопливо отдергивает ладони, зачем-то вытирает их носовым платком и, неумело подмигнув Неро, исчезает за дверью.

Чиновник остается один. Всматривается в свое лицо в зеркале. Натянутая на скулах кожа, жесткие черты и запавшие от бессонницы глаза. Да, Алеся уже нет. Надо все забыть. Совсем забыть… совсем!

Неожиданно тяжело шаркая штиблетами по кафелю, он подходит к окошку и, подтянувшись, распахивает его. Пластиковая створка впускает сырой воздух и запахи Сены. Тоскливо кричит бато-муш[32]*. Рядом с окном действительно находится покрытая влагой решетка пожарной лестницы. Третий этаж. Два этажа до крыши. Просто и легко.

Аристид Неро захлопывает окошечко. Заходит в кабинку. Садится на пластиковую крышку, которая хрустит под ним. Сунув руку во внутренний карман пиджака, он нашаривает там кургузое, весомое тельце пистолета «Глок».

Спустя минуту треск раскалывает тишину коридора. В самом его конце дежурный полицейский — здание охраняет отдельная рота МВД — поднимается от конторки и раздраженно бросает напарнику:

— Кто опять в туалете унитаз расколол? Сколько раз говорить, чтобы не лезли с ногами! Пойду, посмотрю.

Документы

Подтверждено источником: https://wikileaks.org/wiki/Assasin 3254123-436600-p255_confidential_reports

Особо секретно

ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»

Отдел дешифрования

Шифротелеграмма № 12119898

«По настоянию парижской резидентуры СУ ФСБ РФ, при помощи спецборта МЧС РФ произведена срочная эвакуация из г. Парижа спецагента „Добряк“, задействованного в операции „Невесты“. Состояние спецагента в целом удовлетворительное, однако по прибытии он помещен в клинику глазных болезней им. Бакулева по причине резкого ухудшения зрения… Руководство СУ возражает против немедленного представления спецагента „Добряк“ к государственным наградам и настаивает на проведении служебного расследования, связанного с самовольными действиями спецагента — изменением задания и несанкционированным выездом последнего во Францию, что могло стать причиной срыва отдельной фазы операции в г. Париже…»

Дежурный шифровальщик: м-р Маклаков К. К.

Тексты

Медный, Лунь Ву и другие

Медному все происходящее казалось сном. Сном, в котором кошмарные детали диким образом переплетаются с моментами невыразимого счастья. Еще только вчера он с ужасом наблюдал кровавую драму на вилле, где метались огненные шары, сея смерть, и вот уже сегодня он просыпается с Лунь Ву, и маленькая китаянка, доверчиво спрятав бритую, колючую головенку под его руку, трогательно сопит носом, прижавшись к его волосатой груди. Просто так вот взял да влюбил в себя… и влюбился сам. Даже не заметил, как влюбился.

В тот вечер, когда он сидел под утихающей струей холодной воды, и этот холод бил по темени, разламывая и смывая остатки неожиданной боли, — в тот вечер он понял, что влип окончательно. Китаянка бережно подняла его, мокрого до нитки, взяв подмышки, и буквально на себе отнесла в «рено». Затем они выдернули тросом застрявший в жирной земле клумбы «феррари» — к его бамперу прилипли раздавленные маргаритки! — высадили где-то по дороге полковника и поехали в отель к ребятам, где он забылся мертвецким сном на кровати Шкипера. Странно, но он помнил ее руки, такие нежные и одновременно сильные, и умытые водой, худые, рельефные ступни, пятящиеся по асфальту, когда она подтаскивала его к машине… И это колечко на среднем пальце…

А потом был этот кошмар, и эта вилла, и бессильное пьянство в баре, и путешествие в тесную каморку Лунь Ву, и она сама, обнаженная, свернувшаяся калачиком рядом с ним, и щемящее чувство, что он нашел наконец свою половинку. Не русскую, даже не французскую — а вот поди ж ты, с таинственного Востока, где, как известно, изобрели порох…

С этого момента они не расставались. Ему показалось — прошла вечность, в которую уместилось слишком много, и эта лысая девчонка стала ему родной. В тот день, когда они повстречались с полковником у библиотеки, Лунь Ву потащила Медного в тир, и он видел, как жилистые ступни уперлись в пол, а такие же, с напрягшимися сухожилиями руки сжали массивную рукоять полицейской «беретты». Правый глаз Лунь Ву сделался щелочкой. Бах! Бах!!! Мишени валились со стоном, как живые. Это был, наверное, единственный тир в Париже, где не жалели фанеры на манекены и не пользовались безопасными лазерными имитациями оружия. Андрей стоял рядом и восхищенно смотрел, как, превратившись в стальную пружину, эта хрупкая китаяночка валит всех своих врагов. Безупречно! Из пятидесяти возможных очков она выбила все пятьдесят!

А дальше был безумный секс в машине, в каком-то закоулке старого Парижа, под раскрытыми окнами, в тени старого платана. После — обед в итальянском ресторанчике, где они, хохоча, тянули в разные стороны одну спагеттину и встречались губами в поцелуе. Затем прогулки по Парижу: она бросила машину, и они, счастливые до одури, босоногие и раскованные, гуляли по теплой плитке Елисейских полей…

А потом… А потом, собственно, Медный задумался. После того как, снова очутившись в своей крохотной «студио», Лунь Ву переоделась в какой-то соблазнительный полухалатик-полуфартук и выдала гневную тираду в ответ на его предложение пойти в китайский ресторан. Из этой тирады он понял только то, что китаянка имела дома весь необходимый запас продуктов и готова была устроить ему такой ресторан на дому. Медный отдался течению событий.

Но она успевала в промежутках между приготовлениями за своей полустенкой, на фоне того самого скабрезного плаката, листать какие-то маленькие книжечки. И наконец нашла, издала торжествующий вопль и с разделочным ножом в руке прыгнула к Медному, сидящему на ковре у кровати. Она трясла книжкой. Это был франко-русский разговорник. А в нем транскрипция:

YIA TIBIA LOUBLOU!

Как они друг друга понимали? Медный удивлялся сам. Лунь Ву не очень хорошо знала английский, он — в пределах общения с англоязычными программами Windows. Она совершенно не знала русский, он — французский. Но, наверно, они уже общались на другом уровне…

После роскошного ужина из чего-то острого, сладковато-кислого и пряного она прижалась к нему, облизывая свои длинные тонкие пальчики, и начала что-то шептать. Из ее слов Медный понял, что она просит увезти ее в Россию. Что ей делать в Париже? Карьерный рост для нее закрыт: комиссара-китаянку еще потерпят, но выше не пустят. Выйти замуж? Она не хочет себе в мужья китайца и еще меньше — француза. Она свободна, она может делать, что угодно…

— Ву… — тщательно подбирая слова, проговорил Медный, поглаживая ее бархатное плечико. — Но… что ты будешь делать у нас, в Сибири?

Он представил ее в образе российского мента и рассмеялся. А та, по-своему истолковав этот смех, горячо заговорила: она может готовить, быть няней, мыть полы, стирать белье…

Он понял, что она спросила, много ли в Сибири снега.

— Очень, — грустно сказал Медный.

— Тогда я буду убирать снег! — парировала она по-английски. — Я очень сильная, Эндрю…

«Она — сильная, — размышлял Медный, когда они лежали в постели, слушая любимого обоими Стинга. — Может, она станет бойцом Управления „Йот“? А что… у полковника хватит связей, чтобы оформить ей документы и увезти отсюда. И устроить. Черт подери, но все же… Неужели все так просто? Неужели можно вот так, одним движением все перевернуть?!»

С этой мыслью он заснул.

А разбудил его телефонный звонок. Медный вскочил в темноте, помня, что аппарат находится где-то со стороны Лунь Ву. Но в темноте горел экранчик трубки — рядом с его краем постели. Медный взял эту трубку, холодящую руку. В ней раздался глумливый голос Шкипера:

— Ну что, герой-любовник? Спишь?

— Ну… а что?

— Собирайся, — жестко приказал тот. — Через пять минут мы к тебе подъедем. Барахло мы уже из отеля забрали.

— Собираться… куда?

— Мы улетаем. В Египет.

— Черт! Шкипер, ты с дуба рухнул?! А пас…

— Все уже сделали за тебя. Давай, Медный, не тяни. Спускайся. Я заколебался, пока тебя нашел… у этой твоей комиссарши!

— Она не комиссарша! — с обидой возразил Медный, но Шкипер уже выключил свой телефон.

Только теперь до него дошло, что половина кровати рядом — пуста. Она еще чуть-чуть, совсем немного теплая и хранит запах тела Лунь Ву — очень женский, слегка мускусный… Медный, чертыхаясь, встал и зажег свет. Никого. На белом столике за загородкой кухни какой-то пластиковый закрытый горшочек придерживал собой записку с корявыми, с трудом выписанными по-русски буквами:

ПОЕСЧИТ ДЛА ТИБЯ. СКОРО ПРИДИТЬ! ВУ.

Тишина в квартире звенела, отдаваясь колокольным звоном в ушах. Медный оделся, обведя взглядом эту ставшую родной комнату, промерил ее шагами и понял, что время вышло. В окнах квартирки, выходящих на постоялый двор «социального квартала», на кирпичные стены, заметалось бледно-желтое пламя — фары.

Медного не отпускало щемящее, злое чувство. Он запахнул куртку, заботливо выстиранную Лунь Ву и еще не просохшую, и уже на выходе из квартиры, на самом последнем шаге увидел лежащий под полкой с обувью, весьма немногочисленной, темно-синий шеврон с номером и надписью: «Полиция. Округ Иль-де-Франс».

Медный торопливо сунул его в карман и сбежал вниз; в руках он держал горшочек. Замок двери на площадке клацнул холодно и предостерегающе.

В темном колодце двора плавала освещенная лишь габаритами темная машина — что-то вроде микроавтобуса. Дверь отъехала, гремя. Медный забрался в салон, увидев два знакомых лица: Лис — бледная, Шкипер — ухмыляющийся

— Оба-на! Тормозок собрали тебе, да?

Медный не ответил. Он устроился в салоне на переднем сидении. Валисджанс, сидевшая на месте водителя, тронула с места. В проснувшемся гуле мотора и мелькании полос фонарного света Шкипер информировал:

— Ну что, впереди — Каир. Отступать некуда. Летим в Египет, будем семинар готовить. Ага, Медный?

И тот опять промолчал. Щемящее чувство потери заполнило его всего, без остатка, подступило к горлу, и первый раз в жизни, после детства, захотелось заплакать.

В то время как Медный, угрюмо разглядывая симпатичных девушек на таможенном посту, проходил паспортный контроль в аэропорту Орли, в четырнадцати километрах к югу от Парижа, на другом конце света, в двадцати трех километрах от Окружного бульвара, в новом аэропорту Руасси — Шаль де Голль тоже шлепала на стойку свои паспорта довольно пестрая группа народу. В сонном зале ночного аэропорта, с дремлющими в креслах индийцами и усталыми таиландскими бизнесменами, эта группа выделялась шумной бодростью, ибо по распоряжению Махаб аль-Талира накануне все отсыпались. Молодые, беспрестанно смеющиеся американцы студенческого вида; поляки, явно ожидающие тяжелых работ по разгрузке или погрузке чего-либо; два седовласых сухоньких профессора, все время спорящих о чем-то своем на безупречном английском; и с полдюжины шведов с каменными лицами, с надеждой поглядывавшие на витрины дьюти-фри: эти явно вчера нарушили распоряжение об отдыхе и перебрали с виски. Их шведские подруги, такие же огромные и рукастые, выглядели сонными. В составе Международной инспекции атомных волонтеров Майя была единственной русской. Более того, большинство народа она увидела только сейчас, в зале аэропорта, и поэтому единственным человеком, с которым она могла общаться, была Кириаки Чараламбу. Сейчас грекофранцуженка сидела на высоком стульчике бара дьюти-фри — они с Майей и арабом прошли паспортный контроль первыми — и лениво потягивала джин с содовой через соломинку. Она тоже выглядела сонной и от этого еще более красивой. Даже Майя ощущала этот импульс ее гибкого тела, налитого сексуальной силой… Черные волосы Кириаки и сейчас были закручены на маленькой головке в замысловатый узел прически, все остальное же скрывал белый брючный костюм, предмет тайной зависти Майи, а крохотные ножки были обуты в белые мокасины, доходящие до середины щиколотки. Девушка заметила, что Кириаки ни разу за несколько их встреч не расставалась с этой наглухо закрытой обувью!

Впрочем, этим странности Кириаки не исчерпывались. Тогда, в ресторане, она испугала ее. Сверля Майю черными подвижными глазищами, казавшимися еще больше за стеклышками очков, Кириаки расспросила ее об Абраксасе и, уверившись, что Майя в самом деле ничего не знает, гортанно рассмеялась.

— О, да! Детка, прости, что я тебя напугала…

— Да ничего… Но вы тогда расскажите. Об этом самом, Аб… Абра…

— Абраксас. Первопричина и первопредок, — жестко произнесла доктор физики.

Майя молчала. Кириаки прикурила вторую сигарету. Ее чувственные губы подрагивали, будто она не могла оправиться от какого-то внезапно охватившего ее волнения.

— Знаменитый ал-Халладж, казненный в Багдаде в девятьсот двадцать втором году, — проговорила она легко и ясно, словно была не физиком, а теологом, — говорил: «Если вы не узнаете Аллаха, знайте, по крайней мере, Его Знак. Я — сей знак! Я есть созидательная Истина, ибо через Истину я и есть истина вечно!»

Майя лишь пожала плечами на этот пассаж.

— Еще в седьмом веке в Хиджазе, на берегу Красного моря, действовала школа сторонников Василида, пифагорейца из Александрии, составленная из его учеников. Это была школа гностиков, ставящих Знание выше Веры. Первые десятилетия исламской империи прошли в атмосфере веротерпимости. Гонения начались много позже. И это древнегреческое знание переплавилось в труды ал-Кинди в начале девятого века. Последователь ал-Кинди, врач ал-Рази, известный на Западе как Разес, признавал только пять начал: демиург, всемирная душа, материя, пространство и время. А затем все это вылилось в понятие активного Разума, трансформирующего в человеке разум возможный в разум обретенный. И главным божеством гностики признавали не Аллаха, а Абраксаса. Он представлялся как божество с головой петуха и двумя ногами-змеями. В одной руке он держал щит, в другой — кнут. Абраксас — это также и Первоэлемент, составляющий все сущее. Он, в отличие от образа известных ныне верховных богов различных религий, не может быть ни злым, ни добрым. Он берет энергию Всемирной Души и изменяет Материю в плюс или в минус, произвольно, а эти изменения в свою очередь провоцируют изменения Пространства и Времени.

Кириаки сосредоточенно замолчала, будто забыла тщательно разученную роль на премьерном спектакле. Майя, торопливо обмыв руки в чашке с водой и вытерев их салфеткой, неделикатно перебила ее:

— Но, Кириаки, откуда вы все это знаете?! Вы же физик!

— Я окончила Теологический университет в Мадриде, — небрежно бросила та. — Но потом мне разонравилась теология, и я вернулась к точным наукам… Это неважно. Я просто проверяю тебя, детка.

Майю коробило такое обращение — «детка», выпеваемое губками этой странной обезьянки, но девушка решила пока не возмущаться. А та посмотрела на нее внимательно и повторила.

— Майя — добродетельная мать Гаутамы Будды, из касты кшатриев-воинов… Четыре божественных властителя перенесли Майю в область Гималаев, где ее выкупали, умастили, одели, украсили цветами и положили в золотой грот. Там будущий Будда вошел в ее утробу в образе белого слона. Это учение раннего буддизма. Так вот… я думаю, зачем ты понадобилась нашему аль-Талиру…

Тогда девушка не ответила, пораженная какой-то догадкой, вокруг которой ходил ее разум и все никак не мог приблизиться. А Кириаки внезапно рассмеялась журчаще и переменила тему. Залпом выпив рюмку ликера, она отрезала:

— Не обращай на меня внимания. Мы едем туда, где мистика сильно действует на нервы. Лучше начинать привыкать к этому яду заранее! Мне пора. Пойдем?

…Мягкий свет плафонов на высоком потолке, даже объявления диктора, приглушенные, как сквозь подушку. Мигание табло. И абсолютное отсутствие привычного самолетного гула, рева турбин. Отсюда, из зала таможенного контроля, к самолетам вели под мерцающими цифрами длинные гофрированные коридоры, в которых звук приглушался. Пока что все они были задернуты бархатными портьерами. Сейчас Кириаки ни о чем таком не разговаривала, очечки на ее носике равнодушно поблескивали, отражая сверкающий стеклом и металлом зал. Она сидела на самом краешке стула, покачивая носочком остроносого ботиночка, обертывающего белой, тонкой выделки кожей ее ступню по самую косточку. Майя посматривала на нее и решала про себя еще один ребус: что произошло с Кириаки десять минут назад?

Они проходили через рамку. Стандартная процедура, только с некоторых пор у пассажиров появилась новая обязанность — предъявлять свою обувь службе безопасности. Майя вспомнила об этом неожиданно и тотчас азартно разулась, притопывая по пластиковому полу босыми пятками, а туфли без каблуков спрятала в сумку, гордо заявив стоявшей сзади Кириаки:

— Кири, а я сюда тоже босиком летела! Знаешь, как они всегда на контроле удивляются? Давай…

Черные брюки, расходящиеся клешами чуть ниже колен, и черная же кофточка с металлом под белой легкой курткой в сочетании с босыми ногами делали ее похожей на пиратку. Она подумала, что женщина тоже будет хороша в своем белом одеянии босой, обернулась и… увидела гримасу страха и отвращения такой силы, что дальнейшие слова застряли у нее в горле.

Тем временем рамка приближалась. Поляки равнодушно скинули кроссовки, одетые на босу ногу, показав заскорузлые, широченные пятки; в белых носочках, неизменной своей тайной униформе, пробежали по дорожке американцы… Человек в полицейской форме уперся взглядом в голые ступни девушки, потом поднял глаза и, неожиданно улыбнувшись, сказал что-то по-французски. Та растерянно кивнула — французский она почти не знала — и снова обернулась, ища глазами Кириаки.

Она опоздала. Застала как раз тот момент, когда женщина гневно схватила с ленты транспортера белый ботиночек и, не проходя к стульчикам в нескольких метрах от нее, предназначенных для удобства процесса обувания, тут же сунула в него маленькую ступню.

Она оказалась в непроницаемо-черных и, очевидно, шерстяных носках. К нравам парижанок, кутающихся в меха уже при десяти градусах тепла, Майя уже немного привыкла, но — все равно это было странно. К тому же наверняка она одна обратила внимание на один микрожест Кириаки, зная, как много он значит; а обратив, увидела: с ногами у молодой женщины что-то не так. Нечто странное привиделось Майе в это краткое мгновение. И вот теперь, отпивая чудный по вкусу кофе, который никак не ожидала встретить в аэропорту, девушка решала про себя: спросить женщину или не спросить.

Та вздохнула и подперла голову рукой. Красивая ее, цепкая ручка с худыми пальцами утонула в черных кольцах волос, и со стороны это выглядело более чем соблазнительно. Кириаки умела изгибать свое маленькое тело так, что у мужчин наверняка зажигались глаза. Почему же она избегает соблазнять самым доступным — ногами?

Майя решилась.

— Слушай, Кири, а что мне сказал этот парень-полицейский?

Женщина бросила взгляд на ноги Майи.

— Он сказал, что ты похожа на Сильвию Кристель. Та тоже летала обычно без туфель.

— Хм, странно… Кири, а помнишь, ты говорила, что ходила босиком у нас в Сибири и порезалась? — вкрадчивым голосом спросила девушка по-английски.

Та равнодушно сжала губами новую сигарету.

— Да.

— А где это случилось? Ты гуляла так по нашему Академгородку?

— Нет. В душе. Там было разбитое стекло.

— Ничего себе! Это в гостинице-то?

Кириаки повернула голову и посмотрела на девушку холодно, но, видно, сама себя остановила и блеснула миролюбивой улыбкой.

— Мэй, честно говоря, я не помню. Мы гуляли у каких-то наших друзей… А, на вечере физиков. Ночью я пошла в душ… в вашем кампусе. Вот и все.

— А… ночью. Ну да… — протянула Майя.

Она совершенно непроизвольно почесала одной ногой другую — простейший жест — и снова поймала взгляд женщины. Та искоса смотрела на ее голые ступни, не успевшие испачкаться об идеально чистый пол аэропорта, с плохо скрытой, ожесточенной завистью.

Но в ту же секунду она резко повернула голову. К ним от стойки паспортного контроля вальяжно приближался Махаб аль-Талир. Он шел в своем черном дорогом костюме, но на голове его, вместо хитро намотанного тюрбана, в котором он щеголял в Париже, был уже традиционный бедуинский убор — клетчатый платок, удерживаемый широким плотным обручем «икал». Свои сверкающие, ручной работы штиблеты араб нес в руках, бесшумно ступая по полу в темно-синих нитяных носках. Он ухмылялся. Поставив обувь перед женщинами, он поклонился, легко шагнул в штиблеты и обратился к ним насмешливым тоном:

— Приветствую вас, о, дивные гурии нашего маленького рая! Как видите, перед законом, как и перед Аллахом, равны все — даже я… Через полчаса нам разрешат пройти в самолет. Вы можете выпить еще по чашечке кофе.

— Еще один дринк, — отреагировала Кириаки, небрежно кинув это в глубину бара.

Араб снова улыбнулся, но черные его глаза жестко и неприятно чиркнули по лицу женщины. Он посмотрел на часы, выпростав из-под белейшей манжеты свои золотые Cartier.

— Что ж, я вас оставлю на десять минут, — проговорил он. — Мне надо проверить оборудование в грузовом отсеке. Наши приборы не терпят грубого обращения.

И он, еще раз отвесив небольшой, полушутливый поклон, отошел. А Майя внезапно испытала укол тревоги. Она заметила: араб собирался сделать замечание Кириаки, но оборвал сам себя.

Майя заказала вторую чашечку кофе и с тоской подумала об Алексее: как жаль, что его нет рядом. Вокруг нее происходило что-то очень непонятное, и это нравилось ей все меньше и меньше.

В три ночи большой аэробус «А-310» тяжело оторвался от взлетной полосы аэропорта Орли, точно пеликан, набивший брюхо свежепойманной рыбой. Аэробус взял курс на Каир. Скоро под его крыльями потечет сплошная синева Средиземного моря; над ним редко бывает облачность, и пассажиры, особенно Медный, никогда не летавший над сплошными волнами, будут с опаской поглядывать на водную гладь.

В три сорок диспетчеры аэропорта Руасси попрощались с «Боингом-747», старой испытанной машиной, в двух салонах которой дремал в креслах разделенный состав Международной инспекции. В полупустом салоне бизнес-класса оказались Кириаки, Майя и сам Махаб аль-Талир, а остальные летели эконом-классом. Принесли красное вино; Майя отказалась, а Кириаки жадно схватила бокал. Здесь, в царстве приятных фруктовых ароматов и пушистого ковра под ногами, даже Махаб избавился от своих штиблет, блаженно вытянув ноги, и откинулся в кресле, прикрыв веки. Еще полчаса назад полный энергии и какой-то скрытой силы он сдался, обмяк, как резиновый мяч, и под его большими глазами вдруг залегли усталые фиолетовые круги. Одна Кириаки сидела ровно, у самого иллюминатора, и она не рассталась со сковывающими ее ступни ботиками. Она только сняла белый пиджак, и Майя поразилась ее рукам: это были тренированные, с выпуклыми рельефными мускулами и развитыми плечами руки профессиональной спортсменки. Но девушка ничего спрашивать не стала.

А на земле шел дождь.

Рене Гипар, старший инспектор департамента криминальной полиции, вел по металлическим коридорам и лестницам человека, такого же, как и он сам, насквозь мокрого, только человек был в плаще и без головного убора, и капли дождя сверкали на его коротких, с густой сединой волосах. Гипар же был в промокшей форме, и с кепи его беспрестанно падали на нос холодные капли. Пока инспектор по приказу начальства искал этого человека в районе площади Одеон, пока они бежали под проливным дождем через стоянку у аэропорта, дождь успел отыграться на них в полную силу. Но ни полицейский, ни его спутник не замечали прилипшей к их телам сырой одежды. Они были явно чем-то встревожены и сосредоточены.

— Терминал охраняется? — задал только один вопрос спутник Гипара.

Тот кивнул, поправил кепи и добавил с досадой:

— Автоматика. Но в третьем часу случился какой-то сбой, и двери с кодовыми замками отключились. В принципе, если кто-то знал, как попасть в терминал из здания аэропорта, он легко мог это сделать…

Металлический коридор повернул влево, под ботинками загремела металлическая лестница. Под освещенным несколькими лампами пространством, в окружении ящиков и чемоданов, застывших на остановленных транспортерных лентах, стояло несколько человек — двое полицейских из службы охраны аэропорта, доктор в синей форме врача муниципальной «скорой» и желчный худой человек в замызганном светлом плаще — помощник прокурора Поль Беллиде. Он нервно курил дешевую сигарету, стряхивая пепел на ребристый пол. А в нескольких метрах от него, на носилках, лежало чье-то тело, накрытое черной тканью; из-под этой ткани выглядывали только очень худые, узкие ступни с черными, натоптанными подошвами. На среднем пальце левой ноги, на фаланге — густо-багровый след ожога. Помощник прокурора обернулся на прибывших.

— Гипар, это и есть тот самый специалист? — резко спросил он по-французски и по-английски добавил: — Черт, как вы долго… Мистер, как вас…

— Спасибо, мистер Беллиде, я понимаю по-французски, — коротко бросил седой. — Называйте меня просто господином полковником. Когда ее обнаружили?

Беллиде с отвращение бросил сигарету, раздавил ее носком ботинка в кашицу.

— Час назад. Крысы, — загадочно пояснил он раздраженным тоном. — Черт его знает, почему тут их еще не вывели!

Полицейские из аэропорта понимающе переглянулись. Сюда, в терминал, врывались звуки с бетонного поля: где-то визгливо прогревал турбины очередной самолет, доносился тяжелый рокот электрокаров и лязганье погрузчиков.

— …ее затолкали в самую гущу китайского барахла. Эти тюки лежат уже неделю, у них не все в порядке с документами. Если бы не скопище крыс, дежурный по терминалу и не спохватился бы. Они успели попортить ей лицо, так что не пугайтесь.

Полковник перевел взгляд на доктора, задавая немой вопрос. Тот лишь пожал плечами. Потом неуверенно посмотрел на прокурорского, шагнул к телу и, повозившись, раздернул черную ткань где-то к середине.

— Черт знает, что это такое! — подал голос Беллиде, закашлявшись и вытягивая новую сигарету из пачки в худой руке. — Первый раз вижу… Пистолет? Электрошокер? Ума не приложу…

Полковник резко шагнул к телу. Ткань обнажила живот молодой женщины, очень белую нежную кожу и пупок с пирсингом — серебряным колечком. Плоская безжизненная грудь скрыта тряпкой. Пониже правой ее маленькой выпуклости, между грудью и пупком, — дырка размером с пробку от пивной бутылки, с обожженными краями и черной коркой запекшейся крови.

— Такое ощущение, будто ее пробила шаровая молния, — робко проговорил доктор, моложавый старик в очках. — Такое же отверстие на спине. Паралич сердца, по-видимому. Она умерла мгновенно…

— Почему вызвали меня? — перебил полковник, всматриваясь в рану.

Он без всякого стеснения положил палец на кожу вокруг дырки и слегка надавил. Тело словно окаменело в этом месте.

— Она оставляла ваш телефон в комиссариате. На тот случай, если… если произойдет что-то непонятное. Непонятнее не придумаешь!

Терминал заполнил режущий уши свист, видимо, из ангара неподалеку выкатывался самолет. Полицейские переминались с ноги на ногу, ощупывая свои дубинки. Заратустров обошел каталку и, приблизившись к ногам трупа, поскреб пальцем черную голую пятку. Потом так же, без всякого смущения, понюхал палец и даже лизнул его. Затем нагнулся и внимательно ощупал средний палец на этой худой ступне. Прокурорский следил за его манипуляциями с брезгливостью.

— Черт возьми, господин полковник, вы скажете хоть что-нибудь? — прокричал он, стараясь перекрыть свист и вой турбин.

— Паутина молний, — угрюмо пробормотал он и добавил: — Он ее поймал…

— Я вас не понимаю!

— Кожа на ступнях сожжена. А золотое кольцо на среднем пальце ноги расплавилось. Ищите следы золота на полу — найдете место, где она стояла в момент гибели.

Полицейские ухмыльнулись. Было очевидно, что искать они будут нехотя, и что никто их них совершенно не верит в эту чертовщину.

Беллиде нервно повел плечами, пыхтя сигаретой, и загасил окурок о край носилок.

— Здесь нельзя курить, мсье, — подал голос один из полицейских.

Полковник поднял воротник своего плаща, вздохнул, отошел от носилок и устало обронил:

— Это вам не объяснить. Электрический разряд чудовищной силы, сгенерированный биологическим объектом… способом, пока неизвестным науке! Все, что я могу вам сказать. Пока. Это и стало причиной паралича. Ей прожгли чакры, в одну секунду… Я буду вам чертовски признателен, если вы, мсье доктор, точно установите время смерти, а вы, мсье Беллиде, выясните, какие рейсы отправлялись из аэропорта в это время.

Прокурорский раздраженно хмыкнул. Под внимательным предостерегающим взглядом полицейского он спрятал окурок в карман, а потом кивнул сотрудникам полиции: мол, все, убирайте!

Но, прежде чем они взялись за боковые ручки каталки, Гипар, все это время стоящий поодаль и ковырявший форменным ботинком рифленый пол, внезапно подскочил к телу.

— Разрешите, господа…

Он откинул тряпку. Прокурорский поперхнулся — инспектор оголил бедра женщины. Лобок с выбритыми волосами, багрово-синий и вздыбленный, выглядел, как на порнографической картинке. Но Гипар, не чувствуя стыда, внимательно осмотрел разверстое лоно и, указав на что-то, обескураженно прицокнул языком.

На посиневшей коже, справа от испепеленных рыжих волос, чернели три точки, расположенные правильным равнобедренным треугольником. Три родинки.

— Ну, кончайте же! — раздраженно крикнул Беллиде. — Господин полковник, мне придется вас потом еще вызвать…

Его слова снова потонули в реве авиадвигателей. Полицейские покатили каталку к выходу. А полковник в сопровождении Гипара пошел тем же путем — по лестнице и металлическому коридору. Промокшие ботинки инспектора скрипели и чавкали при каждом шаге. Шагая за полковником, он оборонил:

— Черт! Кому же мне теперь отдать пятьдесят монет?

— А что такое?

— Я поспорил с одним парнем, Буазеном, из патрульной роты. Он утверждал, что у нее на киске три родинки, а я не верил… Ну вот, я и проиграл.

Полковник шел, не оборачиваясь. Свет ламп перебегал по его короткой шевелюре серебряными волнами.

— Он был с ней знаком?

— Да. Комиссар Лунь Ву. Она занималась делом об убийстве женщин в Париже — было у нас такое. И они, когда вытаскивали первый труп из Сены, познакомились с ней. Потом Буазен передал ей какое-то оловянное колечко, вроде как там найденное… В общем, непонятная история. Такая же, как и эта.

— Ну, так найдите вашего Буазена и отдайте долг.

— Не могу. Они с напарником сгорели в машине. Во время той заварушки, что произошла за Окружным бульваром, из-за которой, говорят, застрелился секретарь департамента, эта гадина Неро.

Заратустров резко остановился у самого выхода в мокрый, пахнущий гнилью и расцвеченный белилами рассвета день. Инспектор почти налетел на полковника и остановился испуганно.

— Я бы вам показал того, кому вы сможете отдать этот должок, — странным голосом произнес полковник. — Но боюсь, ОН уже слишком далеко от нас… Она пыталась его остановить. Видимо, что-то узнала в последний момент и бросилась сюда. А он опутал ее паутиной разрядов. И убил.

— А почему она… почему она голая?

— Удар шаровой молнии часто срывает с человека одежду. Этот — тем более, потому что…

Заратустров хотел еще что-то сказать, но махнул рукой и, жалко сгорбившись, молча пошел к выходу.

Гипар, бывший деревенский жандарм из Оверни, плотный, с квадратной челюстью, с удивлением следил, как привезенный им человек шагнул из дверей к тротуару, и тотчас же рядом остановился, расплывчатый в неровном мерцании рассвета, черный «БМВ». Какой-то молодой человек, на секунду показав Гипару свое обожженное, со страшными рубцами лицо, предупредительно распахнул дверцу для этого загадочного русского полковника, так много знавшего о природе шаровых молний.

Но им, честное слово, неоткуда было взяться в грузовом терминале аэропорта Руасси.

Новости

«…Представитель британского Интерпола Макс Файве официально заявил, что его организация готова вызвать для дачи свидетельских показаний главу Итало-французского инновационного банка Робера Вуаве, находящегося сейчас в Лондоне. Интерпол расследует дело об авиакатастрофе 2003 года, когда неподалеку от африканского Бенина в море рухнул лайнер южноафриканских авиалиний. Как полагают эксперты, на его борту находилась большая группа ливанцев, занимавшихся нелегальной перевозкой алмазов из Африки, из Сьерра-Леоне, на бельгийский алмазный рынок. Однако в составе группы летел человек, перевозивший важные документы низаритов-исмаилитов в их европейскую штаб-квартиру, и к организации устранения этого человека мог иметь отношение Итало-французский банк господина Вуаве, который уже был замечен в связях с американской и английской разведслужбами… Официальный теолог „Общества Истинного Ислама“, объединяющего в Европе немногочисленных сторонников этого религиозного течения, Шараф аль-Сяйни Салех, сообщил в интервью компании „Аль-Джазира“, что заявление Интерпола — очередная спекуляция западного мира на теме низаритов-исмаилитов, которых чаще называют „ассасинами“, и направлена она на провоцирование дальнейших нападок в адрес исламского мира… Эту информацию немедленно распространила глобальная сеть abracadabra.go…»

The Washington Post, Вашингтон, США

Тексты

Реджи, полковник и другие

Замок Хостербридж спрятался за зеленой шевелюрой Ричмонд-парка, в котором едва ли не впервые с тысяча шестьсот тридцать седьмого года, когда этот парк основал Карл Первый для своей охоты, стали гулять олени и лани.

Здесь всего две сносных автодороги; поэтому автомобилисты своим вниманием Ричмонд-парк не балуют. Западный Лондон, вытягивающий свои щупальца к Суррею, тих и даже пустынен. Хостербридж, сохранивший три из пяти своих башен и внушительный Дом Сюзерена с игольчатыми башенками на крыше, замкнулся за дубовой колоннадой, растущей здесь на трех барьерных уступах — остатках крепостного вала, созданного некогда защищавшим этот замок Йориком Бледным, герцогом Монкфорским, одним из последних крестоносцев Европы. Аллея, обсаженная более мирными деревьями — липами, тянется от сурово запертых стальных ворот с сигнализацией и веб-камерами и ныряет под тяжелую арку в стене; но и тут надо решить непростую задачу, стоя на выложенном крупной плиткой дворе, — выяснить, в какие из нескольких дверей, скрытых под массивными козырьками, входить…

Хостербридж хорошо защищен от непрошеных посетителей, но весьма благосклонен к тем, кого ждет. Сейчас над его потемневшими крышами гуляет ветер, рвущий с петель старые, сделанные из литой меди флюгера, и дождь понуро шумит в водостоках, а на третьем этаже башни пылает старый добрый английский камин, пахнет сигарами и джином. Сидящий в кресле немолодой человек одет в замшевую охотничью куртку (карманы с клапанами, высокий воротник) и серую шерстяную водолазку грубой вязки. В руках этого человека — бокал джина с тоником, во рту — сигара.

— …Собственно, я тут проездом. Случайно, — говорит полковник, рассматривая камин сквозь сизую фактуру джина. — В порядке частного визита, скажем так… Так вот, можно утверждать, что Невесту номер один из Парижа они вывезли. Совсем. Мы сделали все, что могли, мы локализовали ее местонахождение — она вышла на связь с нами… Но вы же знаете, что французская полиция со времен кастрата Фаринелли считается самой тупой и грубой в Европе. Увы, чиновники французского МВД все изгадили. Была там одна девчонка… китаянка. Она в последний момент получила какую-то информацию, попыталась задержать их, но не смогла. Ее переиграли. Увы! Так что Невеста номер один сейчас на пути… на пути к конечной станции.

Ему внимали: рыжебородый сэр Реджи в диковинном турецком красном халате, остроносых туфлях и феске; небритый Капитоныч, непривычно тихий; и Мими, свернувшаяся калачиком в большом кресле, вытянув на всеобщее обозрение голые черные ноги, словно выточенные из дерева редкой породы. Каминный зал не был огромен, как это принято в старых замках бриттов; наоборот, он был компактен, и дубовые своды потолка сходились почти над самой головой полковника, создавая особый уют.

— А остальные? — спросил сэр Реджи, почесывая рыжую бороду.

Он изредка жадно припадал к мундштуку кальяна, стоящего у ножек кресла. Кальян отсвечивал древней бронзой и потемневшим стеклом.

— Невеста номер два… исчезла. Мы не можем ее обнаружить. Я думаю, что и не сможем до самого последнего места. Она под плотной оболочкой магических сил Севера, это Гиперборейские технологии. Мы — пас! Невеста номер три — в Египте. Сейчас она в Александрии, а через три дня едет в Каир. Мы за ней наблюдаем.

Капитоныч слушал его, сидя на покрытом ковром паркете в позе лотоса. Внезапно покачнулся и сказал хрипло:

— Девочка Майя не выпила майского чая… в августе надо ждать императора! Взять императора Августа и августейшую особу и смешать в одном флаконе. Хоп! Есть Точка Сборки.

— Августейшую особу? — полковник отхлебнул джина, прищурился и вдруг перевел разговор на другое. — Сэр Реджи, а что слышно об этом арабском проповеднике, которого убили?

Англичанин поежился.

— Его не просто убили. Его буквально заживо замуровали в бетон. На окраине Лондона… Скотленд-ярд начал расследование, но чувствуется, перспективы нет. Там сумасшедший дом, ни одного вменяемого свидетеля. Хотя все видели. Погиб один их сотрудник.

— Мотивы? — кольнул вопросом Заратустров. — Что мог знать?

— Али Орхан Джемаль был одним из авторов того самого документа американского госдепа, а точнее, ЦРУ, — «Исламский халифат».

— Вот как? А я думал, его создал фонд Коэна.

— Фонд работал с Джемалем, как с одним из самых известных знатоков исламской цивилизации.

— Черновиков не осталось?

Сэр Реджинальд покачал большой головой.

— Нет. Я проверял. Он все отправил американцам, до последнего файла… и стер свой диск. Неизвестно, все ли они использовали из написанного.

— Хорошо, — перебил Заратустров; лед в его бокале угрожающе брякал, — кто мог знать об этой работе Джемаля?

В комнате опять стало тихо, только потрескивали натуральные дрова в камине — канадская береза. Сэр Реджи молчал, зато завозился Капитоныч и подал голос:

— Дай уехал в Китай, остался один Попрошай! Дая надо вызвать из Китая, он притащит за собой Дао, и оно укажет путь.

Эта реплика провалилась в тишину, как камень в пруд, пустив колышущиеся круги; а когда последний круг замер, Мими вытянула руку из-под клетчатого пледа, грациозно почесала слегка отливающую фиолетовым голую пятку и проговорила сонно:

— Ли Хань занимался переводом работы Джемаля. Его английский надо было адаптировать.

— Ли? — тихо и обескураженно спросил сэр Реджи.

Полковник замер с сигарой во рту. Посмотрел на англичанина. Тот отложил мундштук и пояснил с ноткой тревоги:

— Ли Чжан Хань — самый способный его студент. Он сейчас один из референтов ее высочества Сары Фергюссон. Что вы скажете, полковник?

Заратустров встал. Подошел к низенькому столику в центре комнаты и глубокомысленно, молча, наплескал себе джинну. Потом со стуком опустил толстодонную бутыль на стеклянную столешницу и ответил:

— Говорите, Чи… то есть Ли — ее референт? Учтите, в Лондоне остались Вуаве и его турецкая помощница. Если им понадобится покинуть Англию, они предпримут акцию для прикрытия. Громкую. Когда-то ИХ дела начались с убийства Конрада Монферратского. А теперь самым удачным делом будет убийство Сары Фергюссон. Представляете, какой поднимется шум? А под этот шум Вуаве тихонько покинет Англию и направится к месту инициации… Слушайте, Реджи, а ведь муж Сары, принц Эндрю, — куратор королевских ВМС! У него явно есть доступ к бункеру Уинстона Черчилля, а?

…Лондонская хмарь была сыра и густа даже на вкус, Майбаху она напоминала промокшую сахарную вату. Издатель ехал в огромном «кадиллаке», на переднем сидении, и только-только перестал раздраженно шипеть, как раскаленное масло на сковородке: за последние четыре часа ему ни разу не дали покурить — ни в аэропорту, который, видите ли, присоединился к Европейской антитабачной конвенции, ни в самолете «Бритиш Эйруэйз». Сейчас он узнал от полковника, ведущего автомобиль, что в Англии его ждет столь же печальная ситуация — курить в ресторанах и пабах, за исключением тех, которые имеют статус ночного клуба, нельзя, а все пабы, где можно попробовать настоящее черное пиво, закрываются в десять часов вечера. Подаренная же полковником «Коиба» выглядела не более чем жалкой палочкой и настроения не улучшала.

— Кабздец всему! — обреченно сказал Майбах, глядя на мрачное здание, продолговатым вагоном вытянутое вдоль улицы Вестминстер-Холл. — Ох, слава Богу, я не работаю в Англии…

— Да ну! — добродушно улыбнулся полковник. — Я вот тут уже три дня, а вы знаете, даже полюбил овсянку.

— Тьфу!

— И одеты вы, как типичный делец из Сити. Правда, немного криминального толка.

На Издателе был шерстяной клубный пиджак в крупную черно-белую полоску, темно-коричневые брюки и белая сорочка с красно-коричневым галстуком. Он недовольно оглядел себя, хмыкнул и снова разозлился.

— Александр Григорьич, а как я вам буду на ходу сигару обрезать? У вас, может, и…

Заратустров молча выхватил коричневую палочку у него из рук, откуда-то чуть ли не из-за уха жестом фокусника извлек гильотинку и обрубил кончик сигары в раскрытое окошко. «Кадиллак» при этом ни разу не вильнул.

— Ну, ладно, — проворчал Майбах, раскуривая. — Фокусник вы. Кстати, какого черта меня вызвали в Лондон? Чтобы мы тут повторили парижское фиаско?

— Электронный каталог вашего издательства, — оборонил полковник. — Помните, я просил у вас помощи, чтобы ознакомиться с содержанием Национальной библиотеки?

— Ну да… Удобная штука! Мы по нему проверяем источники.

— Я наткнулся там на очень хороший документик. Перевод некоего Бонифацио Жерара, сделанный предположительно во времена Наполеоновской империи. Жерар был типичной бумажной крысой с единственной страстью — копаться в архивах. И, видно, за обещание возвеличить Великого Императора получил доступ к документам, которые Наполеон вывез из Египта. Тогда император был молод и жаден, причем не брезговал похищением исторических документов. Так вот, этот господин Жерар перевел «Хроники» Радульфа де Коггесхейла…

— А, — небрежно махнул сигарой Майбах, — английский хронист, начинавший при Третьем крестовом походе с Ричардом Львиное Сердце? Ну, так мы издавали его труды, кажется, в прошлом году, в какой-то серии исторических сборников…Черт, вы посмотрите, сколько тут индусов! А вон та — хорошенькая…

Полковник не обращал внимания на то, что издатель вертит головой и не придает его словам значения.

— Считается, что Коггесхейл умер в тысяча двести двадцать седьмом году, — продолжил Заратустров, пристраиваясь за неспешно ползущим «даблдеккером». — Поэтому третья глава его «Хроник» осталась незаконченной. Но вот в чем загвоздка: Жерар перевел ЧЕТВЕРТУЮ и ПЯТУЮ главы. А там речь идет о событиях тысяча двести тридцатого — тысяча двести восьмидесятого годов. Вроде как милейший Коггесхейл к этому времени уже умер от малярии в Иерусалиме, но… но что-то мне не верится. Справочек ведь тогда не выдавали.

— Ну, Александр Григорьич, не томите! Куда вы меня, кстати, везете? Я дико хочу в отель — принять ванну, выпить стаканчик виски…

Полковник пропустил его слова мимо ушей. Он бросал пристальные взгляды в зеркальце заднего обзора. Лондон плавал в обычном сером смоге.

— Кларембо Пятый, сеньор де Шапи, был дворянином из Шампани. В тысяча двести сорок четвертом, когда султан ас-Салих взял Иерусалим, он смог со своим отрядом бежать в крепость Крак де Шевалье в Сирии. Считается, что он там и погиб при осаде, когда в тысяча двести семьдесят первом ее разрушил султан Бейбарс Первый. Кстати… похоже, захудалый был дворянин, так как в тысяча двести тридцатом, во время неудачного шестого Крестового похода, он официально поступил на службу к английскому королю и с тех пор почти не появлялся во Франции. Так вот, Коггесхейл был в его свите. И поэтому много чего знал… Часть «Хроник» прямо описывает деяния славного рыцаря сэра де Шапей. Так переиначили его французское имя.

— Ну и что? Сигара хорошая… благодарю, Александр Григорьевич.

— Да не за что.

— Нет, послушайте, куда мы с вами едем? Я хочу…

Автомобиль, до того спокойно двигавшийся в левом крайнем ряду по Грейт-Истерн-стрит, вдруг с визгом пробуксовывающих колес нырнул в тоннель под Английским банком, на Ливерпуль-стрит, связывающую Финсберри и площадь Монумента. Наглое пересечение американским автомобилем сплошной линии разметки вызвало протестующие гудки, но полковник рассчитал точно — за ним сразу же сомкнулось плотное кольцо машин, и этот безумно рискованный при левостороннем движении маневр дал ему возможность больше не смотреть в зеркальце. Но Заратустров, кинув туда пару взглядов, тихо и счастливо засмеялся, разгладив тем самым морщины на пергаментном лбу.

— Мы едем в собор Сазорк, что у станции Лондон-бридж, — просто объявил он. — Там похоронены останки сэра Кларембо де Шапей, графа Бранмонтского, с очень хорошей датой смерти — тысяча двести восьмидесятый. Думаю, что это — не ошибка… Сэр де Шапей прожил хорошую жизнь. Жизнь в пятьдесят четыре года — по тем временам ой-ой как внушительно! Потомков он оставил мало, но… но, видно, оказал людям немало услуг, потому что о нем кое-кто позаботился.

Последние слова полковник произнес странным голосом. Тем временем «кадиллак» подплыл к высокому, в готическом стиле зданию с потемневшими от времени скатами куполов, черными от сажи кирпичными витыми узорами на фасаде и чугунными рамами стрельчатых окон. Майбах, когда машина остановилась, пыхнул сигарой и недоуменно посмотрел на Заратустрова.

— И что? Мы приехали, чтобы посмотреть могилу какого-то де Шапея? — ворчливо поинтересовался он.

Заратустров вздохнул и достал из кармана замшевой куртки пачку французских «Галуаз». Закурил, разогнав морщинистой рукой дым. Потом резко обернулся к Майбаху.

— Да, батенька, мне вот показалось странным, что господин де Шапей уцелел в тысяча двести семьдесят первом, когда Крак де Шевалье подвергли полному разрушению, потом спокойно жил еще девять лет. Причем ему дали мирно отъехать в Аккру, а после тысяча двести девяносто первом, когда храмовники и госпитальеры подписали капитуляцию перед мамлюками, останки сэра де Шапей аккуратненько выкопали да отвезли в Англию. Почет и уважение, да? Интересно, с чего бы… А личный архив славного крестоносца долгое время лежал в Национальной библиотеке в Париже. И только в тысяча девятьсот шестьдесят пятом он был возвращен потомкам де Шапея, по их личной просьбе, а затем… исчез. За большинство архивных бумаг Национальной библиотеке были отданы драгоценные карты Абу аль-Фида, арабского историка и географа. Эти карты долгое время считались утерянными. Историки не раз пытались добраться до этого чертового архива… Года три назад обнаружились какие-то потомки де Шапея в ЮАР и предложили некоторые документы. Британский музей выкупил их за два миллиона долларов, при посредничестве некоего Итало-французского банка. Но самолет, на котором везли бумаги, упал в море, вроде как из-за неисправности. Темная история… Впрочем, можно догадаться, где он, этот архив, сейчас лежит.

— Где? — алчно спросил издатель, который уже ерзал на месте, не замечая, что сыпет пепел и себе на брюки, и на кожаное сидение.

— Скорее всего, в стране надежных сейфов. В Швейцарии, — рассеянно проговорил Заратустров. — Ибо посредником в переговорах между библиотекой и наследниками де Шапея участвовал один человечек… я вам о нем говорил.

Он помолчал, выдерживая эффектную, почти сценическую паузу, и закончил:

— Робер-Антуан де Вуаве. Глава Итало-французского банка, он же — магистр Европейской ложи Ордена ассасинов.

Собор Сазорк был обнесен надежной решетчатой оградой из хорошей, полированной меди. Как подумал Майбах, в России такая ограда долго бы не простояла, даже под охраной десницы Господа. Пики ее оказались заботливо укрыты блестящими колпачками. Около ограды, напротив нескольких малолитражек, одной из которых был модный «мини-купер» с белыми полосами на черной крыше, переминалось с ноги на ногу несколько подозрительно стреляющих глазами и небрежно одетых мужчин. Кто это — издатель не знал, но понял, что явно не туристы.

Полковник подвел его к калитке, нажал кнопку простого домофона, установленного на кирпичном столбе, и что-то произнес в динамик. Калитка распахнулась, и они вступили на плиты аллеи. Майбах приметил, что на калитке висела пластиковая табличка: «ВСЕ ЭКСКУРСИИ ОТМЕНЕНЫ. ПРОСИМ НАС ИЗВИНИТЬ!»

Полковник шел по плитам легко, пружинисто, увлекая за собой издателя. Тот уже хотел снова начать жаловаться на недостижимые ванную и бокал виски, но тут они завернули за угол аллеи, которая надежно скрывала всех, идущих по ней, подстриженными, высокими кустами, и увидели троих человек, стоявших у массивного входа. Чуть поодаль от группы скучал высокий худой человек с лицом, напоминавшим архивную папку, одетый в черный с полосками костюм типичного адвоката. Подмышкой он держал тончайший кейс. Другим мужчиной был огненнобородый человек в светлом полотняном костюме. Его могучая шея широко раздвигала крахмальный распахнутый воротничок без галстука. С ним стояли две женщины: одна, тонконогая негритянка, была одета в длинную юбку, красную блузку навыпуск и обута в большие кроссовки, а на второй — простенькое, но по виду очень дорогое шерстяное платье приятного кофейного оттенка и белые классические туфли на высоком каблуке; на худой ее шее — нитка жемчуга. Издатель пригляделся и громко ахнул:

— Ни фига себе! Это же Сара Фергюссон, герцогиня Йоркская!

Он рванулся было навстречу, но полковник едва успел поймать его, что называется, за фалды и зашипел:

— Вы что орете, будто увидели летающую корову?! Тихо. Да, Сара Фергюссон. Сейчас нас ей представят… Тьфу, совсем офранцузились в вашем Париже, экий вы!

Между тем сэр Реджинальд, обернувшись к Саре и пряча тонкую улыбку в рыжей бороде, говорил:

— …наш милый Махаб прислал телеграмму из Сирии. Они прибыли в Триполи, теперь им надо нанять проводников и верблюдов или джипы для перевозки оборудования. Думаю, скорее всего, они наймут верблюдов — джипы в Сирии только у военных… И после преодоления всех формальностей они повезут к Скале свою аппаратуру. Помните, как он переживал за ее сохранность? О, вот и наши русские друзья, леди Сара. Я вам о них рассказывал.

Полковник и Майбах подошли. Издатель от волнения выпучил глаза — еще бы, он стоит рядом с сестрой легендарной леди Ди! — и не смог ничего сказать, поэтому невысокая литая фигура полковника выдвинулась вперед.

Однако Сара Фергюссон, как всегда, показала себя противницей великосветских церемоний.

— О, какая прелесть! — воскликнула она во весь голос. — Вы тот самый специалист по оккультизму из России, который может двигать предметы глазами?! Я вас умоляю, научите меня! Сэр Реджи уже замучил прыгать босиком по стеклам и бегать по углям… Я хочу заниматься телекинезом!

С этими словами медноволосая женщина первой схватила руку полковника и начала ее энергично трясти; тот, оценив ситуацию, слегка, но с достоинством поклонился.

— Право, миледи, я тут с частным визитом. Как говорится, не волшебник, а только учусь, — скромно проговорил он на безупречном английском, улыбаясь и смотря на леди Сару своими выцветшими лукавыми глазами. — Но я к вашим услугам, ваше высочество!

— Называйте меня просто «леди Сара», — отрезала венценосная особа и переключилась на совсем растерявшегося Майбаха. — А вы, сэр, тоже из Сибири? Как здорово! Говорят, это вы издаете модную повесть «Монологи вагины», не так ли?

Издатель закашлялся, когда подавал Саре Фергюссон руку, и от растерянности — то ли поцеловать, как он делал всегда, то ли нет — начал мычать что-то невразумительное.

Полковник пришел ему на помощь.

— Мой друг Майбах — один из самых талантливых скандалистов издательского дела в Европе. Но, к сожалению, он плохо говорит по-английски. По его лицу я могу сказать, что он счастлив познакомиться с вами, леди Сара.

Герцогиня вполне этим удовлетворилась. Она по-детски взвизгнула и даже притопнула каблуком белых туфель.

— Ну, и когда же мы начнем? Мне ужасно не терпится провести этот оккультный эксперимент…

— Леди Мими, мой ассистент. Мистер Дэви, наш юрист, — коротко представил сэр Реджи и повернулся к Саре. — Леди Сара, прежде надо выполнить одну формальность…

Пока Майбах с умилением щупал черную точеную ручку смеющейся негритянки, полковник кольнул англичанина взглядом.

— Охрану и секретаря оставили в особняке?

— Леди Сара улизнула от нее в «Хэрродсе», — небрежно оборонил сэр Реджи. — А мобильный телефон леди сейчас путешествует в поезде до Дарнмута… я позаботился.

— Очень хорошо. Леди Сара, так вы готовы испытать… э-э, не совсем привычные ощущения.

Та энергично кивнула, рассыпав по плечам роскошные волосы, ложащиеся в изысканном беспорядке. Майбах пожирал глазами аристократку и про себя думал: «Черт, она похожа на принцессу Диану — такая же тяжеловатая, широкая русская кость! Эх, одеть бы ее в джинсы и футболку да завалиться с компанией куда-нибудь на Обское море…»

— Тогда вам надо подписать один документ. Что вы участвуете в этом оккультном приключении добровольно и согласны самостоятельно нести ответственность за свою жизнь.

Тут же рядом возник мистер Дэви с уже раскрытым кейсом, золотоперым паркером и экземплярами договора — на русском и английском. Герцогиня небрежно подписала листы.

— Ну, пойдемте же, джентльмены!

Они поднялись на ступени. Священник в черной сутане, почтительно склонив стриженую голову, открыл перед ними резные двери — из собора пахнуло ароматной прохладой. Полковник что-то вполголоса объяснял герцогине, а Майбах, не найдя, куда выбросить окурок сигары, смущенно спрятал его в карман пиджака. Немного освоившись, он склонился к черному ушку негритянки, обнаруживая неплохое знание английского:

— Миледи… э-э… а как же церковь разрешила, так сказать?

— Архиепископ Кентерберийский — крестник племянника принца Эндрю! — лаконично пояснила та.

Неф церкви, длинный и мрачный, вел к алтарю, а внутри расходился крестом. В полумраке тускло поблескивала золоченая дароносица. Майбах обратил внимание, что Мими, леди Сара и сэр Реджи, как это принято, приложили руки к сердцу — православным это делать было необязательно, — а худосочный мистер Дэви, видимо, был совсем экзотического вероисповедания, поэтому только оскалился. Они вернулись в левую часть нефа, где из каменного пола выступали гранитные плиты надгробий. У одного из них, изображавшего крест в окружении мечей и знамен, компания остановилась.

— Ну-с, как говорят, миледи, с Богом… — пробормотал Заратустров и, спохватившись, перевел.

Герцогиня легко сбросила туфли, встала босыми ногами на край надгробия, обхватила себя красивыми руками за плечи и зажмурила глаза. Майбах с умилением смотрел на ее ступни великолепной формы: он знал, сколько ей лет, и поражался молодой грации ее холеного, большого тела.

Полковник оглянулся. В это время в тишине собора послышался топот еще одной пары голых пяток. Кто-то бежал по узкому коридору нефа. Человек этот еще не показался, а Майбах уже услышал знакомый, запинающийся о слова речитатив:

— …мелом судьбы очерчена река, в которой креативно плывет шаман, ассистенты месят хлопками, толчками через упругую раскрепощенность… Кольца времени нанизываются на эгрегор Желания, тонкое становится видимым, а где тонко, там и рвется — ухватим концы нитей щупальцами сознания! И проясним картину того, что было, трансформируя ее в то, чего не было… Для проверки стабилизации состояний по разрешению шамана сталкер заходит в текучее поле, где стерлась разница между танцем и действием. Наши могилы — наша тайная сила, пусть мертвые передадут живым свое знание!

Майбах ахнул: в их коридоре показался Капитоныч. Таких посетителей, наверно, Сазорк не принимал ни до того, ни после. На маге были белые штаны с алой полощущейся бахромой, в которую, как в гриву коня, были вплетены какие-то бренчащие колечки и колокольчики; рубаха представляла собой клетчатый плед из самолета ирландских авиалиний, с дыркой посередине — в нее просунулась растрепанная голова Капитоныча, увенчанная монгольской шапочкой с золотым орнаментом и тремя маленькими рожками. В одной руке он держал бубен, в другой зажал четыре свечки, а на шее болталось хитрейшее приспособление, позволяющее дудеть в какую-то трубочку, пользуясь только одной рукой. Глаза мага горели.

Леди Сара на секунду открыла глаза, увидела Явление и восхищенно проговорила:

— О! Фантастика!

Она снова закрыла глаза. Майбах было кинулся к Капитонычу, но тот наступил на носок его штиблеты стальной пяткой, и Издатель отшатнулся. Нарезая круги вокруг надгробия, шаман успел расставить вокруг стоящей леди Сары зажженные свечки. Полковник, схватив за руки сэра Реджи и Майбаха, оттеснил их подальше, а чернокожая Мими уже избавилась от кроссовок, сцепив ноги с подошвами цвета киселя, села на пол прямо перед леди Сарой и свернулась каким-то замысловатым узлом, спрятав голову с дредами в материю юбки.

Капитоныч взмахнул бубном, дудочка подскочила к губам.

— …Когда зашел последний ассистент, сталкеры растеклись по земле и слились с ней, формируя радужную сеть и постепенно всплывая двухметровым бассейном. Встав ногами в Воду, откроем чакры для течения Пространства и Времени. Мы открыты, как наши пятки! Все похлопали ладошками по поверхности… ну, ну, быстрей! Смена форм в передвижении; яйцевидный овал, капля, змея, Уроборос…

Он бросил на голову Мими нечто, извлеченное из-под своего необъятного пончо. Майбах, вяло похлопывая в ладони, с ужасом увидел, что это искусно выполненная копия змейки, с рубиновыми глазками. В тот же момент маг подхватил одну из свечей и начал беспощадно накапывать горячий воск на ступни Мими и герцогини, но ни та, ни другая, судя по их полной неподвижности, даже не обожглась. Затем Капитоныч парой движений обкапал воском свою макушку и воскликнул:

— Реакция первых встречных — эвристическая модель стратегических действий!

Он принялся дудеть в дудочку, потряхивая своим бубном. К темным высоким потолкам собора Сазорк поплыла тягучая мелодия, которой в Индии заклинают змей, прерываемая серебряным звоном колокольчиков на бубне и одежде Капитоныча.

— Вас подвергнут анафеме! — прошептал издатель на ухо полковнику. — Вы с ума сошли… с вашим архиепископом!

— Тс-с! — шикнул на него Заратустров.

Они в полном молчании стояли, наблюдая за процессом. От лица стоявшей на граните женщины отлила кровь. Майбах заметил, как на ее ступне лихорадочно бьется фиолетовая жилка. И внезапно с изумлением он сообразил, что эти покрытые равномерным загаром ступни отделились от пола на несколько миллиметров и плавают… в воздухе! Майбах испуганно моргнул. Но тут фигуру леди Сары перекрыл Капитоныч, пятки которого выбивали чечетку. Он кружился на одном месте, а негритянка тем временем раскачивалась… Все это продолжалось минуты три, и потом в тишине раздался хриплый вздох-всхлип женщины, послышался гулкий удар — то ли о пол, то ли из-под него — и Капитоныч шумно задул первую свечу.

Все как по команде бросились к гробнице. Мистер Дэви ласково поднял на ноги пошатывающуюся Мими, а сэр Реджи и полковник придержали герцогиню. Та открыла глаза, моргая, как невыспавшийся ребенок.

— О, господи! — проговорила она изумленно. — Я так долго спала?!

— Вы были в забытьи три с половиной минуты, — мягко возразил Заратустров, придерживая ее под локоть. — Как самочувствие? Идти можете?

Та усмехнулась благодарно:

— Спасибо, джентльмены, все хорошо. Это воск?

Она изумленно оглядывала свои ступни, закапанные розовым воском.

— Часть ритуала, — виновато заметил полковник.

Но Сара Фергюссон и этого не смутилась, а, наоборот, расхохоталась бесподобным гортанным смехом.

— О, это мне нравится! Я видела такие вещи. — Она с сомнением посмотрела на туфли, потом схватила их в руки. — Нет, на каблуках я не дойду… Мы закончили, джентльмены?

— Да, можно идти.

Капитоныч, выдохшийся, с потным лбом, подошел сзади к Майбаху и пихнул его в бок.

— Привет, друг Майба! Тебе привет от эгрегора Выймя… Как оно?

— Хорошо. Ну и чертовщину ты устроил!

— Крест-арбалет, жонглирование религиозным фанатизмом — причиной социальных и стихийных катаклизмов, — бодро ответил Капитоныч. — Когда мы крестимся огнем, Бог крестится нами, от маразма мы не помрем — духовное небо над нами! Я превратил эшафот казни в эшафот любви…

На них зашикал полковник, и это было вполне понятно: стоя на черно-белой мозаике пола, у самых высоких дверей на выходе из церкви, Сара Фергюссон рассказывала то, что увидела. Видно, она и сама не думала, что это будет так трудно. Лицо ее залила бледность, и она даже оперлась на руку сэра Реджи.

— …это очень тяжело, джентльмены. Я словно летала… точнее, висела над местом казни. Какая-то очень старинная крепость. Стены из крупных камней. И много народу. Воины восточного типа, с саблями. У этих сабель странные клинки — они как будто расплющены на концах, как лист…

— Турецкая сабля с афганским клинком! — шепнул Майбах Капитонычу.

Их, слава Богу, не услышали.

— Эти люди окружили место казни, грубо сколоченный эшафот. Петля… На эшафоте стоит старик. Лицо очень злое, черная борода… на лбу свежий шрам, глубокий…

— В толпе, в толпе кто?! — тихо пробормотал Заратустров.

Сара Фергюссон вздрогнула от этой подсказки, растерянно посмотрела в глубь молчащего полумрака собора Сазорк.

— Тут… тут европейцы! Это рыцари… какие-то рыцари. У них такие кинжалы… как трезубцы.

— Рунка! — снова не выдержал эрудированный издатель. — Испанское оружие типа протазана…

На этот раз на его плечо легла вдруг тяжелая рука англичанина, придавила его, и Майбах робко умолк.

— Господи Иисусе, его вешают… Да! Воины кричат… Они радуются. А там… джентльмены, это не совсем прилично! У него стекает из-под халата какая-то жидкость… Я вижу, как она протекает сквозь доски…

— Там… там что?

— Чаша, — внезапно очень уверенно, сузив свои красивые глаза, прошептала герцогиня. — Чаша! Из бронзы. И… и… и под ней еще чаша…

Вдруг в эту речь ворвался колокольный звон. С колокольни Сазорка. Он поплыл над ними и прошел рябью по полу, где стояли голые ступни англичанки: видно, она ощутила эту дрожь вековых плит, потому что поджала бледные пальцы ног.

— Чаша… — жалобно выдавила она. — Две. Нижнюю… я вижу ночь… ее кто-то забирает. Но я не вижу этих людей… О, Господи!

Она закрыла лицо тонкими аристократическими руками. Сазорк рассыпал колокольный звон. Полковник глянул на часы и озабоченно оборонил:

— Пора, леди и джентльмены…

Мими ласково обняла женщину. Это был чересчур фамильярный жест по отношению к особе королевской крови, но Сара, ощутив на себе горячие, ласковые руки негритянки, тотчас обмякла. Она отняла руки от лица и, улыбаясь, проговорила:

— О’кей! Чудовищный сон… Но мне было интересно. Черт возьми, я путешествовала в прошлом, да?

В уголках ее больших глаз хрустально блестели слезы.

Компания вышла из собора. Служитель проводил их укоризненным, но прощающим взглядом. Хмурое небо над Лондоном не посветлело, облака все так же наседали на крыши, но стало теплее и запахло соломой — это знак дождя. Они шли меж подстриженных кустов. Слева от них острой готической костью стояла в горле неба часовня Харвард, виднелись мемориал Шекспира и мрачноватое надгробие Гоуэра, друга прославленного Чосера.

— На самом деле можно было окропить вас, леди Сара, святой водой, — неторопливо рассказывал полковник, бережно поддерживая герцогиню за локоть, как старый греховодник Геккерн юную Наталью Пушкину, — но ведь свеча — это канал связи с Космосом, это уникальный, еще в древности открытый гиперболоид Сознания… Мими сыграла роль генератора, а вы — идеального приемника. И повторюсь, было просто необходимо накапать на ваши ножки горячий воск…

— Я ничего не почувствовала! — возмутилась Сара Фергюссон. — Вообще, мне казалось, что я стою в теплом молоке… по колено!

— Это хорошо. Кроме того… возможно, вам будет интересно узнать, что это особенные свечки! Они вытоплены из змеи, пойманной в горах Кашмира и убитой на Ильин день, второго августа. А это символизирует чистоту и одновременно прощает нас за некоторый шабаш, который мы устроили…

В этот момент они повернули на центральную аллею и сделали уже несколько шагов, как вдруг сэр Реджи протестующе воскликнул. Но было уже поздно.

Людей у медной ограды прибавилось. Причем часть из них уже перелезла через нее, а несколько человек еще преодолевали безопасные прутья, мелькая белыми джинсами. Их роднило то, что все они были прекрасно вооружены — аппаратами с длиннофокусными объективами, напоминавшими стволы десятка «Больших Берт».

— Мистер Дэви, — страшным голосом крикнул сэр Реджи, — вперед! Миледи, назад!!!

Сара Фергюссон поняла, что случилось. Не дослушав полковника, она выпалила: «Аh, shit!»[33], моментально повернулась и стремглав бросилась прочь в противоположный конец дорожки. За ней пустилась Мими, а Майбах, Заратустров и сэр Реджи прикрывали отход. Бежавший медленнее всех и запыхавшийся Майбах видел впереди мелькавшие пятки герцогини, испачканные пылью, и думал, что, когда он расскажет, как улепетывал с босой Сарой Фергюссон от папарацци, ему не поверят даже в Париже.

Но их отход все равно оказался запоздалым. Авангард фотографов тоже бросился вперед, и, пролетев метров двадцать, папарацци попадали на одно колено, как лучники короля Ричарда Львиное Сердце, и выставили объективы. Щелканье камер застрекотало вслед бегущим пулеметными очередями. Тут же над авангардом навис второй ряд…

Впрочем, компания бегущих уже вылетела в задние ворота собора, предусмотрительно распахнутые все тем же немногословным монахом. Он посмотрел на них со странной смесью осуждения и снисхождения. А компания ворвалась в стоявший у тротуара белый «лендровер», как ураган врывается в горную расщелину.

Мими сразу оказалась за рулем и выжала педаль акселератора. Тяжелая мощная машина с золоченым «кенгурином» на передке рванула вперед. Майбах, усевшийся странно и только потом понявший, что база внедорожника увеличена, а сиденья развернуты по схеме «визави», ткнулся лбом в голые коленки Сары Фергюссон и замлел. В бок ему уткнулся жесткий локоть полковника.

Герцогиня залилась счастливым детским смехом.

— Как мы их, а, джентльмены? Держу пари, эти фото со мной, улепетывающей с каблуками в руках, завтра будут во всех таблоидах!

— Мистер Дэви все уладит, миледи, — сухо успокоил ее сэр Реджинальд и обратился к полковнику: — Сэр, вы просили высадить вас…

— Да. Вон за тем перекрестком.

Майбах все это время вертел головой и только тут прозрел:

— Господа! Мы же забыли… этого… Капитоныча! Мага!!!

— Он прикинулся невидимкой и сейчас ждет в кустах, — с суровой серьезностью перебил его Заратустров. — Вот тут, ага…

Издатель все еще хлопал глазами. Мысль о том, что рядом с ним сидит одна из самых титулованных особ Европы, все еще сковывала его сознание.

А Сара вернулась в свое обычное бесшабашное состояние, которое неизменно возмущало чопорных членов королевской семьи и стоило ей фактического отлучения от двора. Жестикулируя, она начала расспрашивать Заратустрова, что же такое она видела. Что это было?!

Полковник хмурился. Его учтивость почему-то померкла. Отвечал он односложно и даже скорбно.

— Вы видели, миледи, сцену казни Абдаллаха аль-Хабиби, последнего коменданта Ширд-Куха, крепости ассасинов в Сирии. А те воины — это мамлюки Бейбарса. Они радовались, потому что с ассасинами, которые в то время еще наводили на всех ужас, было покончено. А те европейцы, которые стояли в этой толпе, — это военные агенты крестоносцев. В их числе и наш милый сэр де Шапей, могилу которого вы попирали своими чудесными, так тонко чувствующими ногами. Теперь вы понимаете?

— О да! А что это… м-м, вытекало?! В верхнюю чашу под эшафотом?

Полковник скривился и взглядом попросил сэра Реджи: мол, объясните. Англичанин, пряча улыбку в бороде, нагнулся к уху герцогини.

— Oh, my God![34] — расхохоталась та. — Я не знала, что это так сексуально…

Автомобиль вылетел на Сент-Томас-стрит, на перекресток с Бермондси-стрит, и с визгом затормозил. Заратустров бросил несколько вежливых, но очень коротких слов прощания остававшимся в салоне и открыл дверь; секунду он помедлил, обернувшись к Майбаху.

— Вас доставят в замок к сэру Реджи, а багаж привезу я, позже. У сэра Реджи чудесные ванные, японские фуро, а его коллекция виски — лучшая в Королевстве! Думаю, вы будете довольны.

Сойдя на тротуар, полковник мстительно добавил, уже по-русски:

— И не глазейте на коленки герцогини. Ее муж очень ревнив, он вас просто утопит!

Майбах покраснел, как рак.

…Между тем в ограде собора Сазорк лощеный мистер Дэви, не повышая голоса, мигом разобрался с папарацци. В основном, это были фоторепортеры небогатых таблоидов; крупные акулы пера ловили свою добычу в иных, более известных местах. Сначала адвокат хорошо поставленным голосом перечислил им законы Соединенного Королевства, карающие жадных до вторжения в чужую личную жизнь его подданных, потом озвучил суммы возможных исков, а затем перешел к более деловой части беседы — предложил выкупить только что сделанные снимки и достал чековую книжку, розовая бумага которой не имела стыда, как и не имела финансового донышка. Репортеры, ворча, принялись удалять кадры под чутким наблюдением мистера Дэви и стали расходиться, получая свои чеки из рук адвоката.

Только один человек, болезненно пухлый, с грязной каймой под желтыми ногтями, постарался улизнуть. Он с трудом втиснул свое рыхлое тело в пижонский «мини-купер» с двумя белыми полосками на черной крыше. Адвокат это заметил, но не мог этому помешать. Репортер бросил на сидение рядом с собой внушительных размеров потертый кофр с фотоаппаратурой и резко провернул ключ зажигания, злобно шипя:

— Уничтожить… немедленно! Я тебе уничтожу, говнюк! Ты мне еще заплатишь… нет, вы все мне заплатите! И я знаю, кто мне заплатит в первую очередь!

Взревев мотором, черная маленькая машинка устремилась на Саутвербридж-роуд, на мост через Темзу. Круглое здание Шекспировского театра «Глобус» послало ей вслед блик тусклого лондонского солнца.

Сид Джоллах числился репортером влиятельного лондонского таблоида «Сан», расположившегося в районе вокзала Виктории, но сейчас черная с белым машина рванула почему-то совсем не туда. Она влетела в треугольник между Пикадилли, Оксфорд и Риджент-стрит и очень скоро затормозила у парадного входа отеля «Washington Mayfair», настоящего четырехзвездочного колосса, расположенного на Карсон-стрит. Джоллах бесцеремонно бросил свою машину на этом узком участке асфальта, раскрашенного в оранжевые цвета, что автоматически запрещало парковку любого транспорта, кроме того, который принадлежал отелю, и, выкарабкиваясь из «мини», он успел злобно крикнуть молодому портье: «Да чтоб ты подавился своими штрафами, уродец!» К десятку его неоплаченных счетов за квартиру, газ и телефон наказание за незаконную парковку не прибавило бы ничего нового.

Облокотившись жирными локтями в несвежей джинсовой рубашке о стойку портье, Джоллах нагло потребовал:

— Немедленно соедините меня с номером триста девять!

Портье исполнил просьбу. Услышав в трубку приказ постояльца, он изменился в лице и виновато улыбнулся посетителю:

— Проходите, сэр! Прошу прощения, сэр…

Репортер, гордо неся на плече кейс, пошел к лифту. Подниматься на третий этаж пешком он посчитал ниже своего достоинства.

Но в напоенном тишиной коридоре, устланном глушащим шаги ковром, он внезапно оробел. Что-то странное, сковывающее волю струилось из-за коричневой двери триста девятого номера. Он переминался с ноги на ногу, когда вдруг эта золоченая дверь приотворилась, и прямо на него вышла чуть полноватая, но соблазнительная женщина турецкой внешности, с распущенными черными волосами. Она была одета в белый шелковый халат, ее босые розово-белые холеные ступни ступали бесшумно. Она улыбнулась репортеру полными губами.

— Мой господин может посмотреть снимки? Если они его устроят, они будут оплачены.

— По… договоренности! — пискнул моментально потерявший всю свою спесь вспотевший Джоллах.

Она забрала у него кофр. Дверь закрылась. Время текло невообразимо медленно; от скуки жадный толстяк принялся изучать пузатую цифирь на двери. Три — ноль — девять. Когда-то он увлекался нумерологией. Три цифры, начинающиеся с тройки… Двойная Триада — символ Единого Бога в момент порождения Вселенной из своего чрева. В сумме эти цифры дают двенадцать, а двенадцать дает три… Но если применить принцип Апшуны и умножить результат на количество цифр, то мы получим — девять, Бесконечная Полнота, которая вместе с Бесконечной Пустотой дает понятие Нерожденного Света, пронизывающего всю Вселенную, принцип зарождения всех вещей, ключ, посредством которого можно доказать, что Бог существует. Это одна из самых священных величин в оккультизме.

А ноль в середине? Вечная Пустота… У иудеев — Айн, у индусов — Шуньята, у греков — Хаос и Бездна. Значит ли это, что он стоит на пороге бездны? На ум пришла цитата из сочинения Эваса-Венца «Путь трансцендентальной мудрости»: «…Не существует никакого старания, не существует никакого зла, не существует никакого удаления, не существует никакого Пути, не существует никакой Мудрости, не существует никакого достижения или Не-достижения». Эта мысль еще слабо трепыхалась в голове Джоллаха, когда дверь с мистическим номером триста девять распахнулась, и на пороге появилась все та же босая турчанка. Только на ней теперь был темный плащ, одетый на белый шелковый халат, который открывал икры ее ног, налитые соблазнительной, яблочной полнотой.

— Мой господин не имеет возможности копировать ваши снимки, — проговорила она сладким контральто, — поэтому мы решили приобрести у вас вашу камеру. Сумма в размере пяти тысяч фунтов вас устроит?

Репортер задохнулся от изумления, но пересилил себя, изобразив на своем мягком, исчерченном морщинами лице кислую улыбку. Учтиво поклонившись, он принял хрустящий желтый конверт, в котором обычно туристам вручают билеты в Ковент-гарден, и, еще раз кинув взгляд на симпатичные округлости ее бело-розовых икр, пошел по коридору.

Но — странное дело! — репортер заблудился. В конце коридора он обнаружил лишь пустые комнаты для обслуги, но не лифт. Джоллах вернулся. Безлюдность этого старого отеля его пугала. Он долго тыкал пальцем в кнопки, не попадая. Наконец, механическое чудище спустило его вниз. Портье проводил его острым взглядом. Плевать! На пять тысяч можно жить. И жить хорошо!

На улице, под кисеей темно-серых туч, накрапывал дождь, мочаля прикрепленную к лобовому стеклу его «мини» квитанцию о штрафе за неправильную парковку.

Он зло содрал квитанцию ногтями и швырнул на тротуар. Но тут же услышал:

— Сэр, небольшой бонус!

Он обернулся. Та же чернокудрая, румянощекая турецкая шлюха стояла рядом — уже в золотистых босоножках с незастегнутыми ремешками. Наверно, спешила. Она протягивала ему новенький кожаный чехол.

— Простите, сэр, это небольшой подарок от моего господина. Думаю, вы не откажетесь принять эту компенсацию…

Он вырвал у нее из рук сумочку. Судя по надписи на фирменной коже, это была камера Сони, ценой в два раза больше той, с которой он работал. Вот везет! Буркнув слова благодарности, он запихнул свое тело в машину. Она проговорила:

— Только, я вас умоляю, пристегнитесь! Мы беспокоимся за вашу жизнь…

Ворча, он притиснул свое тело ремнем безопасности. Конверт с деньгами обжигал грудь — ему не терпелось их пересчитать. Кофр он бросил на сидение рядом с собой. Репортер скосил глаза и отметил: педикюр на ногах этой турецкой девы стерся. Конечно, шастать босой по коридорам!

Он завел машину.

— До свидания!

— Всего хорошего, сэр.

Ну вот. Он вырулил на Черинг-кросс-роуд. Поток машин равнодушно проносился мимо, никому не было дела до него и его удачи. Двухэтажные автобусы плыли, как огромные боевые слоны в гуще автомобильного войска. Ха, он получил за десять-пятнадцать снимков больше, чем все его коллеги от этого худосочного мерзавца-адвоката! Вот что значит работать грамотно и профессионально использовать свое мастерство! Ладно, еще одно такое задание, и он пошлет к черту «Сан» с его придурошным редактором…

«Мини» понеслась по Оксфорд-стрит в направлении Гайд-парка.

Деньги не давали Джоллаху покоя. Хотелось помять в руках хрустящие купюры фунтов и подержать в руках новую камеру. Проклятый ремень давил в грудь, но он почему-то не спешил его отстегнуть. Правой рукой попытался раздернуть «молнию» на кофре, но не смог — заела. Черт! Тогда он все-таки изловчился, вытащил из пиджака конверт, желтыми редкими зубами разорвал край… Да. Точно. Пять купюр по тысяче фунтов. Обалдеть! На руки ему посыпалась какая-то серая пыль, но он не обратил на это внимания. Богатые иногда хранят наличные в самом старом ящике стола.

Джоллах возвратил вскрытый конверт на место. Он гнал по Расватер-роуд, мимо Кенсингтон-гарденс. Скорее домой. И в паб. Там он найдет немало шлюшек, которые будут рады десятой части его сегодняшнего гонорара, не считая камеры.

Он не заметил, что напротив квадратного здания Марбл-эйч его «мини» привлекло внимание полицейского патруля на «форде». Полицейские тут же вскочили в машину — их было двое худощавых и жилистых ирландцев — и устремились за ним по Сеймур-стрит.

Эта трасса была уже свободна от известных лондонских пробок. Джоллах гнал. И ему все-таки удалось раскрыть кофр. Переместив его себе на живот, он одной рукой крутил маленький руль, другой, торопливой, раскрывал сумку. Какая-то белая ткань… Так, так…

«Форд» дорожной полиции преследовал нарушителя скоростного режима по Сеймур-стрит, и водитель, меланхоличный О’Брайен, уже обронил:

— Надо включать сирену, дружище!

И в этот момент черно-белый автомобиль, двигаясь по неукротимой прямой, внезапно сошел с пути и врубился в кусты левой стороны дороги. В ветровое стекло полетели ошметки. Напарник ирландца завопил: «Куда он летит?!» — но было поздно. Ломая шиповник, «мини» тормозил и все-таки в последнем своем рывке ударился носом в бетонную ограду Италиан-гарден, из-под которой спокойно выползали коричневые воды речки Серпентайн.

Удар. Хруст стекла и мнущегося железа. «Форд», колыхаясь, подобрался к машине по проделанной ею просеке. Полицейские вышли.

Над Гайд-парком уже шел дождь. Щурясь от ударов капель, О’Брайен подбежал к машине, упершейся дымящим радиатором в стену, с трудом распахнул заклинившую дверцу и сразу шарахнулся в сторону. К нему подошел напарник.

— Матерь Божья! Ты пос-смотри… — побелевшими губами прошептал один из двух полицейских.

На ветровом стекле и разбитой приборной доске распластались ошметки пластика и белые клочья подушки безопасности, в которых утонул человек, скованный ремнями, а из кофра, раскрытого на его жирных коленях, перед самым лицом, тихо свистя, разворачивалась маленькая черная змейка.

Видно, она укусила водителя в лицо, как только он открыл этот черный ящик.

Полицейские бегом вернулись к своему автомобилю, чтобы вызвать подкрепление, и в это время в лондонском сыром дожде начало припахивать паленым. Они снова вышли под дождь; из изуродованной «мини» валил дым. Дымился пиджак на погибшем водителе, будто что-то горело у него в одежде, в области правого внутреннего кармана. Еще пара секунд — и труп в машине вспыхнул, запылал огненный куст, разбрасывая искрящиеся вихри пламени.

— Вызывай пожарных, дружище!

На переполох, неожиданно случившийся в густых лесопосадках Гайд-парка, с удивлением смотрели несколько туристов и водители такси. Смотрели и черные глаза из неприметной «хонды», а потом этот серый автомобиль неторопливо развернулся и поехал обратно — в сторону Оксфорд-стрит.

Спустя десять минут Мириам, болтая ненавистными туфлями в руках, вошла в изысканный номер-люкс отеля «Washington Mayfair». Робер Вуаве сидел в кресле перед окном и меланхолично перекатывал во рту мятную конфету. Шторы были задернуты, в номере плавал полумрак, пляшущий бликами у краев окон.

— Все получилось, хозяин, — почтительно проговорила черноволосая женщина, останавливаясь позади и отбрасывая со лба мокрую прядь волос. — Его больше нет.

Вуаве резко развернулся к ней. Он был в сером безукоризненном костюме гробовщика. Глаза смотрели холодно.

— Все? Но мы не ответили на главный вопрос, Мириам. Что леди Сара делала в соборе Сазорк?! Это не мечеть, зачем она там сняла туфли? Что она искала в соборе, и кто были эти люди, сопровождавшие ее? И самое интересное — почему леди была там, хотя наш человек доложил, что она из универмага «Херродс» отправилась в Дарнмут?

— Мы выясним, хозяин…

Мириам опустила глаза. Смерив взглядом ее белый халат и черный плащ в руке, Вуаве прикрыл веки, и так, выглядя расслабленным, почти спящим, он проговорил:

— Вызывай Китайца. Пусть начинает Последнюю Фазу.

Новости

«…Скандал, связанный с утечкой информации из секретного доклада фонда Коэна, подготовленного по заказу ЦРУ и Госдепартамента США, продолжается. Ряд британских газет опубликовал фрагменты из доклада, касающиеся анализа действий исламских группировок в Европе и создания так называемого „Исламского халифата“. Речь, по сути дела, идет об объявлении войны Европе, и радикальные исламские группировки играют роль „пятой колонны“, полностью растворяясь в традиционных европейских этносах… В этой связи в докладе упоминается ныне забытая секта низаритов-исмаилитов, действовавшая в средневековой Европе с необычайной жестокостью и коварством. Впрочем, выяснить что-либо более подробно не представляется возможным: Госдепартамент США отказался каким-либо образом официально прокомментировать опубликованную информацию, а представитель фонда Коэна назвал информацию об ассасинах „мелким бредом“. В то же время, как известно, популярный лектор, философ и аналитик либерального исламского толка, господин Джемаль, по слухам, причастный к работам в фонде Коэна, трагически погиб во время недавнего инцидента в Саутбердской психиатрической больнице. И, хотя Скотленд-ярд до сих не разглашает обстоятельства гибели мистера Джемаля, известно, что его смерть была чрезвычайно мучительна… Необходимо сказать, что на этом фоне не менее загадочно выглядит недавняя гибель в автокатастрофе журналиста лондонского издания „Сан“ Сида Джоллаха. По мнению коллег, в последнее время он активно интересовался исламскими группировками в Лондоне…»

Ганс Шпальде. «Откуда появляются монстры»

Der Standart, Вена, Австрия

Новости

«Официальный адвокат ее высочества герцогини Йоркской, леди Сары Фергюссон, предъявил иск лондонскому таблоиду „Сан“. В прошлом номере газета анонсировала почти скандальные снимки герцогини, которая якобы бегает босиком по древнему собору Сазорк. Издание намекало на то, что леди Фергюссон была пьяна и поэтому позволила себе столь сумасбродный поступок… Читатели „Сан“ уже охотно поверили в это, ибо, как известно, путешествуя по России, герцогиня разулась и гуляла босой по одной из главных улиц русского Санкт-Петербурга, рискуя заразиться ужасными болезнями и простудиться… Однако прошла неделя, а „Сан“ так и не смог опубликовать снимки. Адвокат герцогини, мистер Джонатан Дуглас Дэви, заявил: „…этот факт доказывает, что леди Фергюссон не посещала Сазоркскую церковь и точно не бегала там без обуви…“ Иск о клевете со стороны „Сан“ оценивается в сто тысяч фунтов, и юристы считают, что у мистера Дэви есть неплохие шансы, так как до сих пор загадочных снимков нигде так и не удалось разыскать. Остается только догадываться, что подвигло „Сан“ на столь рискованный анонс…»

Le Figaro, Париж, Франция

Точка Сборки-6

Великобритания, Солсбери, Стоунхедж. Леди Сара и остальные

Легкий полицейский вертолет модели «Сеймур» огибал большое поле с севера, слегка кренясь на эллипсоиде. Винты шумели терпимо, что позволяло даже разговаривать. Этим и пользовался Майбах, сидя рядом с полковником и обиженно грызя зубами сигару. Издатель смотрел на расходящиеся волнами заросли дикого вереска внизу и бубнил:

— Что за дурацкая идея — с утра, не евши… лететь куда-то… Я хотел бекона… у сэра Реджи роскошные повара!

— Одни из лучших в Европе, — меланхолично заметил Заратустров. — Кстати, вы знаете, что Бог, видимо, наказал одного из наших вчерашних бойких фоторепортеров? Его машина потеряла управление у Гайд-парка… причем потому, что этот чудак возил с собой маленькую ядовитую змейку. Она укусила его в лицо. Что самое интересное, на этом странности не кончились. После этого в его кармане воспламенился пакет. Эксперты полагают, что речь может идти о редкой порошковой химической бомбе. Вскрываешь такой конвертик и — оп!

— Уголовщиной не интересуюсь, — хмуро процедил издатель.

— Ну, разумеется, — смеялся Заратустров, изредка пряча морщинки глаз за окулярами мощного бинокля, — где уж вам интересоваться! Вы ведь вчера вообразили себя Джеком-Потрошителем…

— Я?!

— Конечно. Разве не вы бегали за Мими по двору замка с одним из мечей из коллекции сэра Реджи? Хорошо еще, что вы умудрились схватить бутафорский, а не настоящий. Настоящие у него в Охотничьем зале.

— Какой кошмар! Мы что-то репетировали, да? — жалобно простонал Майбах.

Заратустров снова рассмеялся. Коснувшись рукой кожаного плеча пилота, он показал вперед и левее, поясняя направление, и легкая машина моментально качнулась, почти ложась набок. Майбаха слегка мутило — то ли от вертолетной качки, то ли от непривычно крепкой сигары, то ли от вчерашнего.

— Вот видите… и этого не помните! Мы репетировали «сцену любви». Помните, у нашего друга Капитоныча как сказано?

— Не помню я ничего-о-о…

Полковник прищурился и легко процитировал:

— «Превратим эшафот казни в сцену любви. Жертву за волосы, на колени, круг. Жертва молит о пощаде, прильнув к бедру палача, но он безжалостно отбрасывает ее, и она сворачивается беспомощным калачиком, превращаясь в эмбрион. Танец палача вокруг жертвы, жертва перекатывается с бока на бок, вспоминая, что она жрица любви, и начинает соблазнять палача…» Мими и начала соблазнять. Это впечатляет, особенно когда рабыня топлесс, в одной набедренной повязке… гм… Когда меч коснулся ее шеи, щекой она прижала его к плечу и начала ласкать, волнами забирая у палача силу. Палач упал, жрица встала и замедленно, подчеркнуто красиво, с прогибом спины, поставила ногу на грудь палачу. Она игриво подняла палача, который целовал ей ноги… Ах, как красиво Капитоныч рассказывал! В общем, когда вы начали целовать Мими ноги, тут у вас и началось ку-ку. Вы чуть ей пальчики не пооткусывали! А потом давай гоняться…

— Какой ужас! А… Мими не обиделась?

— Готовьтесь, приземляемся! Нет, конечно. Она ведь сама изрядная хулиганка. Очаровательная девочка. Такую бы к нам в Управление.

Вертолет снижался, молотя сырой воздух лопастями, в центр круга из новеньких автотрейлеров и грузовиков с досками. Людей не было видно, но полковник отметил, что внизу из опрятных, выстроенных в причудливом стиле «избушки на курьих ножках» домиков сложилась вполне определенная спираль. Тут не было вечно мрачного лондонского неба. По здешнему небу сейчас пробегали стрелянными зайцами небольшие кучерявые облака, и ярко светило солнце, заливая своим светом красный мох, изумрудно-зеленый вереск, гладко струганное, яблочного оттенка дерево крыш и серые древние камни Стоунхенджа. Великобритания, графство Уилтшир, тринадцать километров от городка Солсбери… Но перед этим они несколько часов летели от Лондона. Что ж, видно, дело того стоило.

Вертолет коснулся земли. Полковник опустил бинокль, молодецки выпрыгнул из кабины, отодвинув ее стеклянную дверцу, в тугой воздух под винтами; за ним, опасливо пригибаясь, выбрался издатель. Оба были в темно-синих кителях морских офицеров без знаков отличия — подарок леди Сары Фергюссон. Полковнику китель подходил, сидел, как родной, а Майбах все время придирчиво рассматривал кармашки и погончики и вздыхал — ему явно хотелось увидеть тут сияние больших звезд.

— А вот и они! — крикнул полковник, показывая рукой за трейлеры. — Пойдемте!

Проваливаясь ногами в кротовые норы, они пошли в указанном полковником направлении. Посреди вереска стоял черный армейский «хаммер», изваянием возвышался мистер Дэви, сложив худые руки на тощей груди, а Капитоныч, в алой рубахе и вчерашних белых штанах с колокольчиками, взобрался на огромную плиту крыши внедорожника и наблюдал, как идет работа. Бригада польских строителей отделывала последние домики, спираль которых закрутилась между таинственными древними камнями. Зеваки стройке не мешали — жители расположенной рядом деревни давно привыкли к чудачествам туристов, облюбовавших это легендарное место, а сами туристы любили посещать его на закате, когда на небе залегали зловещие багрово-фиолетовые тени. В Стоунхендже погода менялась каждые два часа.

Полковник энергично поздоровался с Капитонычем и мистером Дэви; Майбах пожал руку адвокату с мрачной физиономией, ворочая во рту раскисшую сигару. Капитоныч глянул на него сверху и бодро выкрикнул:

— Друг Майба! Крест-арбалет, жонглирование религиозным фанатизмом — причиной социальных и стихийных катаклизмов. Когда мы крестимся огнем, Бог крестится нами, от маразма мы не помрем — духовное небо над нами! Какая погодка-то, а?

— От маразма я точно не помру, — проворчал Майбах, — если только от цирроза. Алексангригорич, дайте свою волшебную фляжку!

Полковник, ни слова не говоря, подал ему фляжку с серебряным колпачком и деловито, по-английски, обратился к Капитонычу:

— Старина, они точно сегодня закончат?

Маг моментально согнал с лица бессмысленную ухмылку и почесал лохматую шевелюру. Как видно, язык он знал не хуже полковника.

— Yes, sir![35] Только не увлекайтесь! Через час они будут делать эшафот… сцену для танца Внутреннего Огня и временные дорожки для Круговых танцев. Пиротехнику установим в последнюю очередь.

— Мистер Зара, — вмешался адвокат, — у нас небольшое опоздание с бассейном и… э-э… аппаратурой. Ее пока доставляют… Сэр Эндрю дал нам надувной бассейн для тренировки пловцов ВМФ, и мы его расположим перед сценой. Посредине будет площадка с битым стеклом…

— Хорошо! — одобрил Заратустров. — Безопасность?

— Рамки и металлоискатели должны привезти через час, — доложил мистер Дэви. — Скотленд-ярд пришлет своих детективов.

— Учтите, мистер Дэви, безопасность — это только по вашей части…

В это время ожил издатель, глотнувший живительной влаги.

— Значит, в живописных руинах Стоунхенджа мы устроим симороновский движняк с «гусеницей» и криками «Ом мани падме хум!»? Круто! Да, а кто будет в танце, который мы репетировали вчера, Палачом?

— Капитоныч будет, — сухо обронил полковник, забирая у Майбаха фляжку. — Он может.

— Это точно! А кто будет этой… как ее… девой, Жертвой?

Полковник и мистер Дэви странно переглянулись. После чего Заратустров обнял Майбаха за плечи, вручил ему какой-то ключ с пластиковой биркой и напутствовал добро:

— Дмитрий Дмитрич! Вы идите-ка, сосните часок. Номер трейлера — на ключе. И так всю ночь не спали, куролесили…

Майбах грустно вздохнул и поплелся к разноцветным трейлерам, снова проваливаясь в норы высокими армейскими ботинками. Ему достался голубой вагончик. Он расстегнул китель, сел на рифленую ступеньку и задумался о превратностях бытия. Внутри его мучило какое-то щемящее чувство. Он вспомнил берега Инюшки, их первый симороновский движняк по Преодолению Без-Пределов, голенастую Ирку, смешного Генерала, Авдеича и гологолового Египтянина… Эх, как давно это было! Вернуться бы туда, в тот золотой сон, каким бы трудным он тогда ни казался.

Неразбавленный ячменный виски, которого он изрядно отхлебнул из фляжки, растекался по телу и, казалось, загустевал в каждой клетке, сковывая горячей немотой. Майбах с трудом поднялся, отворил дверь трейлера и, упав на застеленную с военной аккуратностью постель, провалился в сон.

…Когда Майбах проснулся, был уже поздний вечер — он это понял по сумеркам, — а когда выбрался из вагончика, сгущающаяся темнота сразу же обхватила его своими синими ладонями. В голове ощущалась небывалая похмельная легкость. Казалось, мир вокруг звенел разными колокольчиками, и каждый звук был чист. Правда, спанье в одежде даром не прошло: китель помялся, брюки потеряли стрелку, а ботинки от утренней росы заскорузли (они так и не высохли, поэтому не желали налезать на ноги). Кое-как он натянул их на босу ногу, вышел, позевывая и, когда попал на открытую площадку, выбравшись из кольца фургонов, ахнул.

Древний Стоунхендж казался цветистой поляной. И не только потому, что два десятка прожекторов через цветные фильтры освещали все восемнадцать наиболее крупных валунов городища, отчего камни казались багровыми, ярко-синими, золотистыми и темно-алыми. Отдельные прожектора освещали деревянную сцену в форме арбалета, в задней части которого вздымался вертикально совершенно черный полог, а в направлении полета стрелы раскинулся огромный бассейн с мерцающей, тоже подсвеченной изнутри водой; в его середине возвышался деревянный круг-помост. Но пестрота пространства обеспечивалась главным образом тем, что поляну покрывали люди. Километры от Лондона они преодолели легко, движимые жаждой Зрелища… Их было немного, но они стояли живописными группками. Изысканные платья разнообразной расцветки, шляпки с цветами, потаенное мерцание бриллиантов… Каблуки дам топтали дерн с мелкой, но густой травкой — им была сейчас выложена вся каменистая пустошь в середине круга валунов. Меж всей этой публики бродили официанты и официантки с подносами, на которых колонной выстроились бокалы с шампанским и коктейлями. С первого взгляда пол официанта вряд ли можно было бы определить — на всех были разноцветные, насыщенных цветов бесформенные сутаны с накидками, и из-под сутан виднелись только босые ноги разной степени изящества и волосатости. Над полем Стоунхенджа из больших динамиков раздавался звук горлового пения, странно знакомого Майбаху, будто он слышал этот неровный, неуловимо скачущий тембр не раз…

Издатель всхлипнул от полноты чувств, потер руками виски и неуклюже двинулся к скопищу людей. На полпути, там, где заканчивался вереск, он наткнулся на цепь невозмутимых английских «бобби» в круглых шляпах, казавшихся панцирями больших жуков. Полицейские стояли лицом к публике. Один из них мгновенно обернулся и не очень ласково спросил:

— У тебя есть приглашение, приятель?

Майбах кашлянул и сделал единственное, что мог, — нахмурился и застегнул воротничок кителя на самую верхнюю пуговицу. Ставшие жесткими складки ботинок уже натерли кожу на щиколотках. Застегнутый воротник немного прибавил ему солидности, но внезапно буквально из ниоткуда возник молодой человек с бульдожьей челюстью, в котором без труда можно было узнать Скотленд-ярдовского служивого, и приказал «бобби»:

— Это наш парень. Пропустите его!

А когда Майбах прошел кордон, тот же агент сказал вдруг голосом — причем не своим, а мистера Дэви, — изошедшим у него откуда-то из кармана брюк:

— Мистер Мэйби, держитесь ближе к северной части сцены!

И агент испарился так, что Майбах даже этого не заметил. Покрутив головой, он пошел дальше. Внезапно впереди он увидел парочку, которая привлекла его внимание. Чуть поодаль от основной группы сливок общества стоял краснолицый могучий здоровяк с бакенбардами, в клетчатом твидовом костюме и сбитом на мощный затылок котелке. А с ним — невысокая, но крутобедрая и на вид плотная особа в белом платье с кружевами. Соломенные волосы торчали из-под ее шляпки в полном беспорядке. Издатель восхитился колоритом этой пары и решил выбрать место рядом, тем более что пара стояла как раз в северной части огромного «арбалета».

Подойдя, он услышал, как они переговариваются.

— Я больше не могу пить это шампанское, Мэри, — хриплым, но ласковым голосом проговорил толстяк. — Кислятина. Невыносимая.

— А мне нравится! Я возьму еще шерри! — азартно ответила его спутница, с видимым удовольствием притопывая ногами по траве, украшенной крупными каплями вечерней росы.

Краснолицый громко икнул, огляделся и достал из глубин своего твидового костюма внушительную, почти литровую фляжку. Крепчайшими, похожими на две садовые лопаты руками он свинтил пробку и налил себе полный колпачок — примерно одну унцию. Судя по аромату, долетевшему до Майбаха, виски было солодовым, неразбавленным; не выдержав, издатель облизнулся. Джентльмен, уже проглотивший свою порцию под насмешливым взглядом супруги, посмотрел на Майбаха и вдруг благожелательно обратился по-английски, с сильным шотландским акцентом:

— Сэр, не окажете ли честь пропустить со мной стаканчик?

— Oh, no… yes, of course![36] — воскликнул издатель, собирая на помощь весь запас английских слов.

Он подскочил к паре, а точнее, подошел быстрым шагом, стараясь не хромать (ботинки, натянутые на босу ногу, начали терзать тело), и несколько торопливо кивнул женщине, отметив, что глаза у нее голубые и насмешливые, озорные. Англичанин уже подал ему колпачок, и Майбах опрокинул его в рот и сладко крякнул. После этого хозяин фляжки его снова опередил, представившись:

— Это моя супруга, Мэри… А я — Сэмюэл Хаксли, — и прибавил донельзя виноватым голосом: — баронет.

Майбах чуть не поперхнулся остатками виски. Так… аристократия. Но, видимо, у него все было написано на лице, поэтому Сэмюэл Хаксли задрожал, исторгая из себя грохочущий смех:

— Да вы не думайте, у нас с Мэри все по-простому! Я свой титул получил после Фолклендов, когда командовал торпедным катером и меня шарахнуло ихней миной. А Мэри так хорошо за мной ухаживала в госпитале, что я… не смог устоять!

— Ну, это еще вопрос! — вдруг азартно вмешалась супруга. — От твоих щипков у меня вся поясница была в синяках!

Было заметно, что супруги не ссорятся, а просто ласково пикируются. Улыбнувшись, Майбах церемонно поклонился и поцеловал протянутую Мэри руку — она пахла сеном! — и представился французским другом сэра Реджинальда. Баронет Хаксли окинул взглядом его помятую форму.

— Служили, старина?

— В Иностранном легионе, — соврал Майбах. — Вышел в отставку… майором.

— О, а мне удалось вытребовать у этих мерзавцев из Минобороны подполковника. Ну что, старина, пока не начались скач… представление, еще по одной?

Они выпили. Издатель понятия не имел, был ли в биографии рыжебородого Реджи Иностранный легион, но поставил на верную лошадь.

— Да, я слышал, что сэр Реджинальд неплохо повоевал в Центральной Африке. Видать, у вас вчера была встреча однополчан? Дело доброе. И все-таки, когда начнется первый заез… тьфу, когда же они начнут? Знаете, сэр, я тоже тут случайно…

— Сэмми передал приглашение его племянник, он служит в муниципальном совете поселка, — закончила за него Мэри. — Оно стоит двести фунтов, с ума сойти!

Майбах начал переминаться с ноги на ногу, но тут же ощутил боль: кожаные бока ботинок, смявшиеся и заскорузлые, нещадно натирали. Издатель как-то странно посмотрел на человека в котелке и вдруг сказал:

— Я, признаться, хотел было прийти в смокинге, но сэр Реджи… — он очаровательно улыбнулся. — Поэтому вы позволите?

С необыкновенной радостью он сбросил тяжелые ботинки на траву, и они повалились, как срубленные пни. Однако тут произошло следующее: Мэри Хаксли, быстро взглянув на него, тоже выскочила из своих закрытых туфель на шпильке и одной рукой царственно кинула их на пустой поднос проходящей мимо голоногой официантки в ромбовидном оранжевом балахоне.

— Вот это здорово! — воодушевился Майбах и подмигнул Сэмюэлу.

— Что вы, сэр! Вы меня еще на ферме не видели, в навозе! — Веснушки на ее лице заиграли сотней фонариков.

А англичанин третий раз наполнил колпачок.

— Да, Мэри у меня старуха что надо! — густо сказал он, протягивая колпачок. — Черт подери, Мэри, мы торчим тут уже второй час! Почему не начинают? Этот парень по радио поет хорошо, но якорь мне в задницу, если я до сих пор понял хоть слово! Тарабарский язык… может, русский.

Майбах отметил, что у Мэри и в самом деле широковатые, но закаленные крестьянские ноги: крепкие пальцы ступней были прижаты друг к другу плотно, как поросята у свиноматки.

Тем временем сумерки сгустились окончательно, ночь съела остаток заката. Разноцветные исполины Стоунхенджа высились над собравшимися. Где-то позади цепей из полицейских вспыхнули огромные газовые горелки, и теперь высокое пламя рвалось из них огненными бородами к небу в крупных звездах. Но площадка сцены оставалась пуста.

— По-моему, тут обещали кого-то сжигать! — неуверенно проговорил Сэмюэл, передвигая по большой голове свой котелок.

— Ну, нет! Тут будет казнь! Эшафот любви, — возразила Мэри.

Моряк вздохнул.

— Какой эшафот, Мэри? Я думаю, тут кого-нибудь выпорют, как в старые времена на флоте.

В этот момент рядом с Майбахом оказалась та самая оранжевая официантка. Он хотел было отказаться от предложенного ему бокала с мартини и долькой апельсина, но вместо этого девушка ловко надела на его голову венок из полевых цветов, собранных, вероятно, за пределами каменного круга. Издатель уже хотел было отказаться, но посмотрел вслед удаляющейся девушке и тихо ахнул: он увидел хорошо знакомые сизые пятки Мими.

Тотчас в миниатюрных наушниках прозвенел голос полковника…

…Издателю было хорошо стоять с этой парочкой. Он попытался объяснить им в двух словах смысл того, что готовился показать Капитоныч, но это оказалось излишним: маг сам очутился на сцене, и люди потянулись к ней. Капитоныч выскочил на деревянный настил полуголый, в одних ярко-желтых шароварах. При этом он жонглировал факелами, грохотал колокольчиками на бедрах и громко декламировал Энергетический Монолог. А чернокожая Мими в том же солнечном балахоне транслировала его слова в переводе для благожелательно хлопавшей в ладоши публики. По-английски выходило не очень складно — терялся знаменитый капитонычев «бисер». Но девушка старалась; читая текст на манер репа, она с треском колотила острой пяткой в доски настила. Со стороны это было нечто среднее между проповедью и выступлением банды молодежных реперов.

— Главная задача — достигнуть упругой раскрепощенности в трансовом кураже, контролируемой спонтанности и выйти на энергию ресурсных эмоциональных состояний… Шлаки внутри — дрова для костра, проблемы — источники творчества, а новый голос — новое тело, новый танец — новое дело, чем невесомее танцуем, тем весомее об этом поем! Освобождайте ваши души от печали, а ноги от обуви, танцуйте на траве, заземляйте свой Космос… Стирайте разницу между танцем и действием, остановите мир в центре торнадо, действуйте танец в животворящей молитве!

Кто-то довольно засмеялся. Собравшиеся налегали на мартини.

— …Кедровые домики сказочной архитектуры, которые вы видите позади себя, соединены между собой в кольцо, переходящее в спираль по мере появления новых семей. Они — дополнительный круг Стоунхенджа, заводящий часовой механизм древнейших часов… Торсионный вихрь, соединяя материальный и духовный миры, способствует вхождению в состояние безусловной любви и радости, что в свою очередь помогает оздоровлению души и тела, замедлению процесса износа организма и общему постоянному омоложению всей коммуны. Необходимость в реинкарнации уменьшится настолько же, насколько люди смогут создать на земле оазис рая. Сегодня ночью вы сотворите здесь аналог этого рая, друзья!

Пространство теперь уже заполняли голос негритянки и тревожный грохот колокольчиков мага; видимо, эта какофония была записана заранее. И вот Капитоныч, похватав факелы и зажав их в одной руке, перешел к главному.

— Творец собрал нас в месте силы для проявления сверхвозможностей! Когда сделал то, что смог, начинай делать то, что мог. Кто могет, тот и маг. Сегодня самый счастливый день в нашей жизни, и каждый день мы это повторяем, купаясь в любви. Давайте все вместе получать максимальное удовольствие от общения друг с другом в ходе игры, иначе жизнь теряет смысл, а скучно жить вредно для здоровья, потому что шлаки внутри — дрова для костра.

Капитоныч завораживал. Дамы и господа, явно оставившие часть рая в своих «роллс-ройсах» и «бентли», стадо из которых мерцало искорками автосигнализаций в некотором отдалении от сцены, ожидали чего угодно, но не такой чудесной каши из умных слов, бивших через край эмоций и явно ощущаемого торсионного вихря. И чем все это было непонятнее, тем более привлекало. Мэри и Сэм тоже ничего не поняли, но моряк крякнул и потянул из кармана фляжку.

— Говорит, задави его кнехтом, как капеллан на крейсере Ее Величества! Старина, ты хоть что-нибудь понимаешь?

— Немного.

— И то хорошо…

В этот момент темноту за камнями прорезали красные огни. Несколько машин, черных, угловатых, — два внедорожника и большой немецкий микроавтобус — пронеслись к сцене, изредка взревывая сигналами. Их пропустили. Машины остановились за сценой, причем джипы перегородили любопытным проход, а вышедшие из машин крепкие люди в балахонах еще больше отбили охоту у желающих как-то проникнуть за кулисы. Только гражданские брюки и ботинки, видневшиеся из разноцветных балахонов с капюшонами, выдавали в них обыкновенных охранников. И Майбах понял, о ком говорил полковник, — только один из этих ребят был в зеленом одеянии. Цвет одежды у остальных колебался в коричнево-черной гамме.

Старый моряк сразу догадался об их истинной профессии.

— Смотри, Мэри! — и он фамильярно хлопнул супругу по выпуклым ягодицам, отчего та чуть не выронила бокал с мартини. — Кажется, прикатила большая шишка, вроде принца Чарльза. А как он нарядил этих сукиных детей! Там, под этими халатами, можно спрятать даже базуку…

Очевидно, собравшиеся думали так же: толпа медленно потекла к бассейну и к сцене, оживленно переговариваясь. Колокольчики в динамиках закончили свой звон, и на главной сцене началось основное представление.

Теперь на Капитоныче появились красная рубаха с разрезом до пупа и черные кожаные штаны; голова его была обмотала такой же красной банданой, отчего кто-то в толпе упоенно выкрикнул: «Wow, Russian Palatch!»[37] — и в руке у него сверкала в свете прожекторов кривая янычарская сабля. Вслед за ним появилась Жрица, закутанная с ног до головы во все черное, с какими-то сверкающими камнями — наверняка неподдельными — на лбу. Было видно, как из-под балахона струятся роскошные черные волосы, и еще голые белые ступни ее виднелись из-под этого черного одеяния. Она вышла на середину «арбалета» и, присев, поставила на центр бронзовый кубок, из которого торчала палочка бенгальского огня. Неуловимое движение руками — и огонь взвился, раскидывая вокруг искры.

— Мы с тобой одной крови! Мы все одной крови! — вдруг по-английски прокричал Капитоныч, завладев микрофоном.

Его алая рубаха слегка развевалась под ветерком. Капитоныч грозно взмахнул саблей.

— Четыре стороны света показывают четыре красных камня Стоунхенджа. Юг — змея, вытекающая из огненного плена; я учу вас танцевать золотую змею в расплавленном зеркале, разбивая движенья на фазы. Запад, Ричард — лев, разрывающий путы, алмазные когти растут, почувствовав запах сраженья, и скоро к нам союзники придут, отстанут все сомненья. Север — золотой пушистый туман, нежно ложащийся на плечи, прочесывая креативное пространство, ночная фея волшебных грез, искупавшись в лунном свете, учить любви приходит нас в духовно-творческом рассвете. Восток — упругость, пульсирующая в радужных крыльях орла, летящего навстречу восходящему солнцу; орел полетит от нас к рассвету, и, когда он принесет его на своих крыльях, вы будете счастливы!

— Мистерия, — прошептал Майбах на ухо Мэри. — Видите, как он всех завел? Без наркотиков… Некоторые даже пляшут, смотрите!

Действительно, несколько человек уже кружились в небольшом хороводе, смеясь. А на сцене вокруг Палача проходила на носочках, на кончиках длинных, напряженных пальцев, Жрица. Люди в балахонах стояли вокруг сцены, спиной к ней, и из прорезей капюшонов наблюдали за каждым, кто приближался к месту действия. Тот, зеленый, стоял ближе всего к Майбаху.

Однако Палачу, наверно, все это стало надоедать. Издав рык русского медведя, он поймал танцевавшую Жертву за балахон, схватил ее яростно за волосы и бросил на колени к своим ногам. Белые ступни контрастно отпечатались на фоне черноты. Жрица молила о пощаде, прильнув к бедру Палача, но он уже занес свою сверкающую саблю…

— Я же говорила тебе, Сэмми, тут сейчас будут кого-то казнить! — радостно сказала женщина и сжала небольшие, но крепкие, напоминавшие крупные яблоки, кулачки.

Моряк-баронет только крякнул и почесал голову под шляпой.

Палач отбросил женщину — она свернулась калачиком у его ног, показывая испачканные подошвы ног публике. Он опустил меч, и тот коснулся ее капюшона, из-под которого был виден только неясный овал лица. Вдруг Жертва прижалась щекой к лезвию меча и начала его ласкать тонкими длинными руками, волнами забирая у Палача силу — совсем как цитировал сценарий полковник Заратустров. В толпе восхищенно зааплодировали. Палач пошатнулся… выронил меч и красной кучей свалился рядом. На сцене снова выросла черная фигура Жрицы. Вот меч в ее руках, широкие рукава закрывают кисти, а босая ступня стала на грудь лежащего Капитоныча, игриво раздернула рубаху на его блестящей от пота груди и, наконец, властно приподняла пальцами подбородок. Когда же тот схватил эту прелестную ножку, прижал к губам и начал целовать, собравшиеся восхищенно захлопали. Эта мизансцена длилась с десяток секунд и закончилась тем, что женщина в черном, держа оголенный меч левой рукой, сбросила с себя капюшон, а потом, рассмеявшись знакомым Майбаху гортанным смехом, сорвала с головы черный парик, обнажив… медно-рыжие волосы.

Толпа ахнула. Ахнул и Сэмми-баронет, застывший с недопитой унцией виски в руках.

— Господи Иисусе! Это же Сара Фергюссон! Герцогиня!

— Где?!

— Да вон… Говорят, она недавно снималась голой для какого-то благотворительного каталога, — проворчал моряк, заканчивая начатое. — Но я так скажу, старина: этому парню, которого она хорошенько истоптала, здорово повезло! Сто тысяч идиотов каждый день целуют ей руки, и только одному выпал шанс поцеловать ее ноги!

Майбах улыбнулся.

Тем временем Палач отошел вглубь, потерялся. Из динамиков над Стоунхенджем вольготно покатилась мелодия его флейты. А Сара Фергюссон, играя довольной улыбкой на лице, отбросила меч — звякнув, он улетел в темноту — и шагнула со сцены прямо в воду бассейна. Раздался плеск воды под ее ногами, но она не погрузилась в глубину — нет, она пошла по воде. И на мгновение, когда герцогиня делала первые шаги, свет на сцене и прожектора погасли, погасла и подсветка бассейна, но тут же синеватым вспыхнула дорожка, по которой она шла. Этот свет бежал перед идущей женщиной, и вот его блики выскочили на круглую площадку в самом конце бассейна. Только что она была пустой, блестя свежеструганными досками, но вот два стюарда, наряженные не в балахоны, а, как и большинство публики, в смокинги с бабочками, торжественно втащили на край бассейна какой-то мешок. Им положили небольшой мостик. И вот из мешка на площадку посыпалось что-то блестящее и хрустящее.

— О, Боже! Это стекла, Сэмми! — воскликнула Мэри.

Моряк прищурился.

— Да уж, пяткам этой особы не поздоровится, — заметил Хаксли. — Но интересно, что бы она сказала, если бы оказалась матросом на палубе крейсера «Уинстон» во время нашей стоянки у берегов Аргентины… Тогда-то палуба раскалилась, как…

А из динамиков лился мелодичный голосок Мими:

— …танец Торсионного Вихря дал ей силы. Она преодолеет страх. Она ступит на острые осколки и там, на них, будет танцевать танец Любви!

В публике оживленно переговаривались, обсуждая происходящее. Где-то полыхнули фотовспышки и тут же угасли, видимо, не без усердия агентов Скотленд-ярда, одной из задач которых было пресекать фото— и видеосъемку. С этим они блистательно справились.

И вот теперь смолкла флейта, и кто-то невидимый врубил развеселый негритянский джаз. Сара Фергюссон появилась на площадке, одним движением приподняла края балахона и заставила их разойтись, обнажая стройные ноги. Она закружилась в крутящемся танце на осколках стекла. Они хрустели и подпрыгивали, падая в бассейн.

Все внимание собравшихся было занято танцующей герцогиней, раздавались восхищенные возгласы. И только Майбах, который вместе с толпой придвинулся к самому краю бассейна, не спускал глаз с зеленого «монаха». Тот стоял, широко расставив ноги в лакированных ботинках, спрятав руки под своей накидкой.

Венок, чуть сползший к правому уху, все еще держался на голове издателя, как и котелок моряка. В ушах Майбаха звучал шепот полковника, неслышный для других, но прекрасно им понятый. А в руке он до сих пор держал тот самый бокал мартини, который вручила ему Мими. Напиток он уже выпил, но лед в бокале перекатывался, пластмассово шурша. И этого, конечно, никто не видел; да и вряд ли кто-либо обратил внимание на то, что у одного из гостей церемонии отчего-то не тает кажущийся прозрачным кубик на дне пустого бокала.

…Сара танцевала. В оглушающих ритмах джаза, которые усилились и били по ушам. И в этом громе только Майбах, наблюдавший за зеленым, внезапно увидел, как на блестящие носы ботинок упали… человеческие руки. Это был муляж, который создавал ощущение настоящих рук, сложенных на груди.

«Монах»-телохранитель моментально обернулся. Его истинные конечности уже сжимали израильский «Узи», который так хорошо прячется под бесформенной одеждой. И в ритмы музыки вдруг вплелся тарахтящий звук, будто рядом начала кашлять и чихать старая, но очень большая машина.

Принцесса пошатнулась, выбросила вперед тонкую кисть, пером мелькнувшую в свете прожекторов, потом еще раз покачнулась и стала оседать в стекла.

Толпа, поняв, что происходит, с воплями бросилась прочь от фонтана. Треск рвущихся платьев и ломающихся каблуков заглушался автоматными очередями; они стали главенствующими — стихла вся музыка. Другие телохранители, стоявшие в двадцати метрах по обе стороны, профессиональными движениями распластались по земле и стали выхватывать свои автоматические пистолеты «беретта». Они начали стрелять, и грохот покатился над поляной. Но никаких пуль не существовало, любой специалист бы мог распознать выстрел ХОЛОСТЫМИ патронами.

Зеленый с каким-то наслаждением расстреливал, крошил щепки помоста и уже мертвое тело. Если бы кто-то пригляделся, то увидел бы, что эта черная груда даже не колыхалась, хотя в нее попадали десятки пуль… Но этого никто не мог заметить.

Внезапно два голоса раскатились в возне и криках; один из них, многократно усиленный техникой, — голос Заратустрова:

— Don’t fire![38]

А второй голос, вдавившись в уши Майбаха, произнес:

— Давай!

Издатель лежал на мокрой траве в десяти шагах от стрелявшего. И из этого положения он метнул свой кубик льда — бокал послужил для этого хорошей «пушкой». Кубик упал под ноги зеленого и полыхнул беззвучным, ослепительным светом. Звук выстрелов смолк — убийца оказался на мгновение ослеплен. Он запрыгал на месте, размахивая «Узи»…

И в эту минуту на него набросились три тени, уже сорвавшие с себя смешные одеяния, профессионально пригнули к земле, скатали почти что в рулон, закинули к себе на плечи и исчезли с ним, растворившись в темноте. А из динамиков зазвучал голос — голос самой Сары Фергюссон, насмешливый и торжествующий:

— Леди и джентльмены! Поздравьте меня с успешным представлением… Я жива.

Те, кто бежал к машинам на стоянке, остановились, очумело вертя головами. Полицейские, бросившиеся было к бассейну, тоже застыли на месте, сбитые с толку. Самым печальным было положение агентов Скотленд-ярда: они метались, не зная, что предпринять.

А у края бассейна, где только что стоял зеленый убийца, сэр Реджинальд, одетый в безукоризненный смокинг и белый галстук, помогал выбраться из бассейна герцогине, насквозь мокрой, в том же самом черном балахоне. Впрочем, едва спрыгнув с края бассейна на траву, Сара сорвала его, оставшись в прилипшем к ее телу белом облегающем костюме, состоявшем из коротких брюк и туники. Ей уже дали в руки микрофон, и она снова озорно крикнула:

— Подходите сюда, ребята! Вечеринка продолжается.

Кое-где на дерне валялась обувь, потерянная в спешке. Сара, смеясь, отшвырнула от себя чью-то сломанную туфлю. Лучащаяся весельем Мими и еще одна официантка принесли что-то в мешке, встряхнули его и расстелили. Прожектора теперь освещали круг, в который, нервно хохоча, возвращались бежавшие. Герцогине поднесли бокал шампанского; она залпом выпила его и швырнула прямо в центр развернутого холста — на такие же битые стекла. Она была прекрасна — мокрая, восторженная, с длинными волосами, прилипшими ко лбу… Женщина облокотилась о резиновый край бассейна.

— Леди и джентльмены! Это все маленькая шутка, которой научили меня мои русские друзья… Теперь можно веселиться! Мы вместе с вами побороли страх, верно? Это страх — пройти, допустим, по битым стеклам. И если тогда за меня это делала моя картинка, то сейчас я лично сделаю это на ваших глазах. Можете фотографировать…

Вот кто-то из проворных, неотличимых от охраны слуг подбежал и досуха вытер ее ступни — процедура завораживала. Мокрыми ногами на стекла — нельзя.

Вот ее белые худые ступни храбро шагнули на осколки — по образовавшемуся кругу пронесся испуганный вздох. Но женщина топталась на стеклах, смеясь, и говорила в микрофон, а ее голос грохочуще усиливали динамики, установленные за каменными столбами Стоунхенджа.

— Как странно устроены люди, все счастья хотят одного, но глупо мешают друг другу и потому живут без него. И как приятно улыбаться друг другу, как чудесно научиться любить, и тогда твой друг встретит подругу, и тогда нас плохим не убить. Друг друга голосом лаская, мы растворяемся в сути бытия, в руках у нас ключи от рая, когда поем друг другу: «Ты — как я». Мы свободны, мы счастливы… Страха нет!

Вероятно, она это заучила, но получилось отменно. Ей аплодировали. А когда она сошла с холста, из круга выскочила молодая женщина без шляпки, растрепанная, со светлыми волосами. Приподняв края своей юбки с кружевами, она воскликнула звонко:

— И я хочу, леди! Разрешите?!

Не дожидаясь приглашения, она вскочила на стекла и начала отбивать на них настоящую чечетку — стекла летели из-под крепких ног.

Метрах в пяти от нее моряк-баронет восхищенно хлопнул по плечу своего нового знакомого:

— А что я тебе говорил, старина? Это не то, что твои худосочные француженки. Она у меня хоть куда! Давай, допьем остатки.

Майбах, наблюдая за тем, как все новые и новые люди, преодолевая боязнь и смущение, заходили на холст, с чувством выпил поднесенный ему колпачок виски. Потом он смахнул с кителя ошметки травы и подарил баронету такой же энергичный хлопок по плечу.

— Согласен. Но, дружище, дело в том, что я — русский. Извини за акцент. Еще встретимся.

И Майбах исчез. Венок с головы он уже снял и, комкая его пахнущую настоящими цветами плоть, укололся о миниатюрные проводки передатчика.

…Вокруг сцены уже били из дерна столбы искр от приготовленных бенгальских огней. Разносили ром и коньяк. Капитоныч, снова полуголый, сверкая мускулистым телом, ходил колесом меж публики и потрясал бубном. Ему даже удалось сформировать из дюжины человек в вечерних платьях и рубашках без галстуков знаменитую «змейку». Ее участники кричали «Ом мани..!» и танцевали на лугу, вцепившись друг в друга. Веселье действительно продолжалось, теперь уже без всяких ограничений.

А Майбах быстрым шагом, ощущая, как ночная роса обжигает ноги, шел к скопищу трейлеров. Тут мелькали огоньки фонариков, тени каких-то озабоченных людей. В одном, самом большом трейлере горел свет. Под лампой стояли незнакомый Майбаху человек в форме офицера Скотленд-ярда, сэр Реджинальд с густо дымящей сигарой, полковник в своей замшевой куртке с закатанными рукавами, мистер Дэви, немного взлохмаченный и без пиджака, и два мордастых человека в испачканных землей черных костюмах. Впрочем, последние сгрудились в кабинке трейлера, а за их спинами сидел пристегнутый к стулу наручниками молодой китаец. Лицо его с узкими щелочками глаз и несколькими глубокими царапинами было сейчас бледно, а веки полуприкрыты. Он раскачивался и что-то бормотал. На шее виднелись остатки зеленой ткани капюшона.

Майбах заскочил в трейлер, не поздоровавшись; полковник только кивнул ему и продолжил говорить:

— …да, сэр Реджи, как видите, громоздко. Непонятно. Думаю, что все ваши секретные службы могут предъявить мне кучу претензий. Но я уверен: поступи мы любым другим, испытанным способом, он бы ее убил. Рано или поздно.

В молчании, которое сохраняли все участники беседы, чувствовалось одобрение. Только сэр Реджинальд раздвинул в улыбке свою рыжую бороду:

— Это и есть ваш Симорон-способ, сэр, который так хорошо работает в России?

Заратустров крякнул. Худой морщинистой рукой пригладил короткие волосы.

— Наверно. Создание Точки Сборки… Он — ассасин, и его нельзя поймать методами Привычной Картины Мира… Впрочем, джентльмены, это все долго объяснять. Убийство Конрада Монферратского являло собой именно такой пример — герцога охраняли, но не уследили.

Теперь мистер Дэви сверкнул ухмылкой.

— Но затея с голограммой, сэр, просто блестящая!

— Да ладно, — Заратустров устало отмахнулся. — Я знал, что он будет в нее стрелять именно вот так, на людях, ведь основной процент убийств, совершаемых ассасинами, — это публичный теракт, причем не с использованием бомбы, а именно assassinat — убийство, как это звучит по-французски. Следовательно, надо было создать ее образ, и тут помогла техника. Леди Сара, кажется, в юности делала успехи в плавании? Она очень технично ушла под воду в тот момент, когда мы заменили ее голограммой. Одним словом… Вот и наш Майбах, который изрядно помог, бросив специальную световую гранату. Молодец, друг мой! Одним словом, джентльмены, пора завершать эту часть операции. Не будем портить людям праздник.

Человек в форме офицера полиции напрягся.

— Сэр, не знаю, как вас представить, но должен ли я…

Заратустров ответил благосклонной улыбкой.

— Господин комиссар… Джозеф, кажется? Берите этого малого и везите в участок. Думаю, свидетелей и улик, подтверждающих попытку покушения на леди Сару Фергюссон, предостаточно. Учтите, завтра вас атакуют репортеры с вопросами об этом инциденте. Скажите, что вся инсценировка исходила от Скотленд-ярда. Я же тут всего лишь гость сэра Реджинальда… явился, так сказать, с частным визитом… Джентльмены, я умираю, как хочу сигару и стакан виски.

Полицейский кивнул и подал знак мордатым. Они, подхватив китайца вместе со стулом, потащили его из трейлера. Провожая убийцу взглядом, Заратустров пробормотал:

— Они приняли его в Орден около трех лет назад. Тогда и «приклеили» к Али Орхан Джемалю. Когда тот вручил для доклада фонду Коэна подробный анализ плана создания Исламского халифата с использованием ордена ассасинов, они уничтожили этого араба… Детали сами проясните. Но только вряд ли этот человек вам что-то расскажет. Он — фанатик! Так что это бесполезно.

Полковник еще раз взъерошил волосы и сделал шаг к выходу из трейлера, но на пороге столкнулся с запыхавшейся Мими. Девушка даже не сняла свой оранжевый балахон официантки. Дреды ее рассыпались по черным щекам, глаза были вытаращены.

— Мистер Зара… там к вам… сам сэр Эндрю.

Она ничего больше не сказала, а юркнула в темноту. По металлическим ступенькам трейлера поднялся невысокий сутуловатый человек в форме адмирала британского ВМФ — черная с золотом форма. Он кивком поздоровался, а затем, словно не замечая никого, шагнул к полковнику и первым подал ему сухую твердую ладонь.

— Я слышал, сэр, что вы только что спасли мою супругу, леди Сару, — глуховато проговорил он, оценивающе разглядывая своего нового знакомого. — Я вам чрезвычайно признателен…

Заратустров пожал поданную руку и усмехнулся.

— Леди Фергюссон в настоящее время веселится с гостями на нашей главной площадке… Я сделал все, что мог.

Принц чуть склонил голову. Ровно настолько, чтобы присутствующие увидели намечающуюся лысину в ухоженных волосах.

— Я ваш должник, сэр. Можете располагать мной, как угодно… Честь имею, сэр!

И принц Эндрю, свита которого, состоявшая из каменнолицых морских офицеров, дожидалась у входа в трейлер, удалился. Повисло молчание. Его нарушил сэр Реджи громовым хохотом; сигара запрыгала у него во рту.

— Черт подери, полковник! Да вы тут очаровали пол-Лондона! Они проделали такое путешествие ради этого… Если бы кто-то увидел, как наши великосветские красотки отплясывают в кругу, босиком по траве… Как вам это удалось?! Вы сумели понравиться даже принцу. Нет, вы определенно волшебник, полковник! Танцующий волшебник. Так, все, джентльмены… Едем ко мне. Будем пить виски у камина! Мы это заслужили.

Но Заратустров, казавшийся усталым и расслабленным, на самом деле сосредоточенно размышлял о главном. Погрузившись в «бентли» сэра Реджинальда вместе адвокатом, Мими и Майбахом, он очнулся тогда, когда автомобиль объезжал зарево над кругом Стоунхенджа — там хлопали шутихи, разносилась музыка; в полях чопорной Великобритании продолжался самый настоящий «движняк». Рассеянно глядя на каменные глыбы, подсвеченные прожекторами, Заратустров заметил:

— Да. Покушение мы предотвратили. ЕМУ оно было нужно, чтобы под шумок выскользнуть из Лондона. Но остались одни сутки… И нас теперь ждет самое важное дело, в котором все будет зависеть от того, поможет ли им…

Его не перебивали. Заратустров нахохлился, втянул голову в плечи и тихо, словно только для себя одного, пробормотал:

— …поможет ли им Абраксас.

Документы

Подтверждено источником: https://wikileaks.org/wiki/Assasin 2342123-909400-p255_confidential_reports

Строго секретно. Оперативные материалы № 0-38475ДСП

ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»

«…по случившемуся факту могу пояснить, что в тот день я, старший специалист ОВИР УВД НСО, Водорезова Светлана Евгеньевна, приступила к работе ровно в 9:32, задержавшись на 32 мин по случаю необходимости посещения молочной кухни, так как кормлю грудного ребенка. Примерно в 10:30 в приемной ОВИР появился неизвестный мне человек, который передал мне записку на русском языке с шестью фамилиями. После получения записки я самовольно взяла бланки загранпаспортов в отделе регистрации и начала оформление документов. Затем данные бланки, снабдив переданными мне неизвестным человеком фотографиями положенного образца, понесла на подпись начальнику ОВИР УВД НСО Рамаладзе Т. А. Начальник ОВИР подписала данные документы и скрепила печатью. После чего я передала означенные документы неизвестному мне человеку и продолжила работу…

Примерно через час после данного инцидента я ощутила общее ухудшение самочувствия, выразившееся в общей слабости и повышенной сонливости, вследствие чего отпросилась по состоянию здоровья и почти в бессознательном состоянии была доставлена на такси по своему адресу: ул. Сиренева, 22, где и проспала в течение двух суток без пробуждения. После чего телефонным звонком я была вызвана в ОВИР для написания данной записки, и только тут, в кабинете гражданки Рамаладзе, припомнила обстоятельства данного инцидента… Хочу сообщить, что гражданка Рамаладзе Т. А., начальник ОВИР УВД НСО, также не имела информации о том, что она собственноручно подписала упомянутые документы, и поэтому задавала мне множество наводящих вопросов… По истечении этого дня я была вызвана к следователю Прокуратуры области для дачи свидетельских показаний…»

(Из объяснительной записки сотрудницы ОВИР УВД НСО Водорезововой С. Е.)

«…довожу до вашего сведения, что сотрудники СУ ФСБ злоупотребляют имеющимися в их распоряжении технологиями и осуществляют суггестивное воздействие не только на граждан РФ, но и на представителей иных государств… Так, например, были получены английские визы для шести человек, в обход обычного документооборота консульского отдела МИД РФ и посольства Великобритании в России… Информация, поступившая в форме протеста от второго секретаря посольства Великобритании, сэра Дж. Олбруна, внушает серьезные опасения… исходя из имеющихся сведений, можно предположить, что сотрудниками СУ ФСБ была применена глубокая суггестия в отношении сотрудников посольства, в результате чего шесть граждан РФ получили британские визы без достаточного на то основания и обрели возможность вылететь спецбортом МЧС РФ в Лондон…»

(Из докладной записки руководителя отдела МИД РФ г-на Сукорника Е. У.)

«За самоотверженное выполнение особого правительственного задания по линии ФСБ РФ поощрить руководителя 6-го отдела МЧС РФ военного летчика, п/п-ка Селиверстова И. И. премией в размере годового оклада и представить к государственным наградам… также поощрить экипаж борта № 9879 обычными квартальными премиями…»

(Из приказа по Главку МЧС РФ)

Тексты

Вуавэ, Мириам и многие…

Если вы пойдете до Даунинг-стрит в сторону уродливой цитадели Старого Адмиралтейства, нарочито грубо-прямоугольной, и пересечете невидимую линию грязноватой речушки Серпентайн, а потом отсчитаете двадцать шагов вперед и четыре — вправо, от старого пожарного гидранта, стоящего тут с тысяча девятьсот шестого года, то вы окажетесь как раз над макушкой призрака Уинстона Черчилля. Знающие люди говорят, что этот призрак великого премьера до сих пор обитает там, куда за всю вторую мировую угодили две бомбы, ни одна из которых не взорвалась, завязнув в защите из слоеного пирога свинцовых плит, бетонных блоков и песка. Вскоре после этого сэр Уинстон покинул свой знаменитый оборонный бункер Адмиралтейства, а бомбы извлекли. Бункер можно было бы превратить в музей, но этому противятся лорды Адмиралтейства, да, собственно говоря, показывать в этом мрачном сооружении, упрятанном на пять этажей под землю, нечего. Со времен Черчилля тут только перестелили полы, положив серый ламинат, один раз покрасили стены, убрали громоздкие медные плевательницы, стоявшие на каждом шагу, да сменили эбонитовые телефонные аппараты дежурных офицеров на элегантные многоканальные АТС.

Сейчас полковник Заратустров молча мерил шагами кабинет самого Черчилля. Оказавшись тут, полковник обнаружил свое немалое сходство с легендарным британцем. Он был в такой же белой сорочке с закатанными рукавами и багровом бархатном жилете, как и у премьера. Так же курил сигару, обсыпая пеплом края этого жилета. Впрочем, была одна деталь, отличающая обстановку в бункере от той, которая была в середине сороковых: подземелья по воле Черчилля никогда не переступала нога женщины. А сейчас в углу кабинета с большим почти квадратным столом в середине, на кожаном диване сидела женщина, и, оставив на полу свои босоножки с изумрудными пряжечками, она вытянула голые ноги к сидящему у краешка стола мистеру Дэви.

— Нет, вы потрогайте, мистер Дэви! Вы пощупайте… Да щупайте, черт вас возьми! Не бойтесь. От пятки до самых пальцев. Вы видите?! Ни одного пореза. Ни царапинки. О, Бог мой, кто только у меня за эти дни их ни щупал. Мои ноги пошли по рукам, джентльмены.

На ней были элегантный брючный костюм бирюзового цвета и нитка бриллиантовой подвески с голубыми камнями в тон. Одной рукой Сара Фергюссон облокотилась о массивный кожаный валик, другой держала бокал мартини со льдом, возлежа в роскошной позе римской патрицианки. Делать ей было явно нечего, и она вдохновенно болтала.

— Вы не поверите, сэр Зара, но уже второй день Лондон говорит только о нашем Реджинальде и его загадочных «русских друзьях», которые умеют ходить по стеклам, глотать огонь и все такое. А о том, что творилось на Стоунхендже, вообще рассказывают, как о шабаше… Все в полном исступлении, клянусь! Герцогиня Чесвикская просит вас повторить этот фокус со стеклами на ее ежегодном приеме — я покажу, а вы научите и ее… Лорд Монтгомери сегодня не отпускал меня с добрый час, осматривая ноги и спрашивая, правда ли то, что я летала по воздуху! А сэр Броунбридж, это лорд-распорядитель Виндзоров, планирует провести такую вечеринку во дворце. Говорят, графиня Хизертайн, танцуя ваш «змеиный танец»… ну, когда все обхватывают друг друга и танцуют в полуприседании!.. так вот, она испортила свое платье от Farlow за восемьсот тысяч фунтов и ни о чем не жалеет! Да и все мои подруги… Кейт Мосс, Наоми — все в восторге. Да, Пэрис Хилтон… Вы знаете Пэрис Хилтон? Нет? Ну, это неважно. Она умирает от желания с вами познакомиться — я по секрету рассказала ей, что дело совсем не в сэре Реджи.

Не боясь показаться неучтивым, Заратустров мало обращал внимания на слова герцогини. В кабинете горели скрытые плафоны, их свет делал и лица людей, и их руки восковыми, как это было в сорок втором году. На квадратном столе расположилось несколько ноутбуков и присоединенные к ним мобильные телефоны. Изредка Заратустров брал то один, то другой и отдавал короткие приказы по-английски. Впрочем, Сара Фергюссон не обиделась на него. Она села, со вздохом сунула ноги в туфли и сказала примирительно:

— О’кей, я думаю, что тут среди вас, военных, я совсем лишняя. Вы такие же, как и друзья моего мужа!

Герцогия обратилась к адвокату:

— Мистер Дэви, вы здесь единственный, наверно, гражданский… Раз уж меня заперли тут на целые сутки, давайте сыграем в покер, а?

— Сэр Реджинальд подъедет с минуты на минуту, — откликнулся полковник.

Сара и адвокат вышли в коридор; там застучали каблуки ее босоножек, а потом все смолкло — видно, Сара Фергюссон переняла у своей покойной сестры отвращение к обуви.

Полковник, оставшись один, еще раз обошел стол. Пригляделся к экрану одного из ноутбуков, щелкнул клавишей — карта Лондона перед ним увеличилась на несколько единиц.

В этот момент в кабинет без стука вошли два человека. Первым шел Майбах, непривычно трезвый и в не менее непривычном, отутюженном черном костюме-тройке с темно-коричневым галстуком, а за ним — бывший министр обороны Великобритании Джеймс Мальваузен, благообразный седой красавец в смокинге и с гвоздикой в петлице. От члена палаты лордов вкусно пахло выдержанным коньяком.

— Приветствую вас, джентльмены!

— Рад вас видеть, господин полковник Заратустрофф, — проговорил Мальваузен, энергично пожимая собеседнику руку. — Ну что, перейдем к делу?

Тем временем Майбах, потирая гладко выбритую щеку, доложил вполголоса:

— Группа сдерживания заняла позиции. Группа ведения готова.

— Хорошо. Да, сэр. Мы готовы к операции.

Лорд оценивающим взглядом окинул помещение, вероятно, вспоминая все легенды, связанные с периодом обитанием здесь сэра Уинстона Черчилля. Потом суховато сообщил:

— Принц Эндрю просил передать вам, господин полковник, что все службы ВМФ Ее Величества королевы Великобритании к вашим услугам. В случае необходимости связывайтесь с ним по защищенному каналу Адмиралтейства… Но, сэр, мне хотелось бы добавить, — он пожевал бледными губами старого светского льва. — Ваши действия не санкционированы парламентом, и я надеюсь… надеюсь, что…

— Гарантирую вам, сэр, — перебил его Заратустров сухо и жестко, — что жертв и разрушений не будет. Максимум — один вероятный подземный взрыв в отдаленном от Лондона районе, но о нем соответствующие службы уже предупреждены.

Мальваузен кивнул, зачем-то потрогал гвоздику в петлице и попрощался. Майбах проводил его до дверей кабинета, где передал с рук на руки щеголеватому дежурному офицеру ВМФ.

Полковник поглядел на часы; укрепленные на стене этого кабинета в проеме дубовых панелей обшивки, они показывали ровно час тридцать четыре по Гринвичу. Большая часть Лондона уже спала, город окутывала тьма, разрываемая лишь гирляндами фонарей на улицах, где любого гуляку ожидали традиционные ночные приключения. Майбах понял немой вопрос Заратустрова.

— Я познакомился с отличной парой, Алексангригорич! Отставной кавторанг при титуле баронета и его деревенская амазонка-жена. Они уже второй день болтаются по великосветским приемам и рассказывают, что леди Сара тяжело ранена, на их глазах ее увезли в больницу, а убийцу застрелили сотрудники Скотленд-ярда. Несмотря на то, что герцогиня уже успела появиться в свете после той ночи, им… верят! Таблоиды тоже притихли. Только «Сан» осмелилась вопрошать на первой полосе, жива ли Сара Фергюссон.

— Отлично, — полковник почему-то поморщился. — Все. Зовите координаторов. Через десять минут — у меня.

Майбах кивнул.

По коридорам бункера, ловя на сосредоточенные лица мягкие переливы света ламп, цепочкой пошли неразговорчивые люди с папками под мышкой. Они шли и из самого глубокого помещения — сердца бункера, и из прилегающих к нему комнат. Майбах, дежуривший на входе, усаживал их за стол и вручал желтые пакеты с инструкциями…

Все, что он делал, его мозг попросту отказывался воспринимать. Казалось бы, еще совсем недавно, год назад, он вел жизнь провинциального плейбоя. Потом появился в его квартире чудаковатый и милый чукча Выймя. Затем были трудности, симоронское шествие, наконец, семинар на берегу Инюшки и знакомство с полковником. И вот он уже закрутился в вихре парижской жизни, видел взрыв машины Марики Мерди, страшное побоище в районе Малакоф… И теперь он сидит с этим удивительным человеком в святая святых британского военного ведомства! В самом черчиллевом бункере! А этому невысокому морщинистому старику дана власть, какой обладает первый лорд Адмиралтейства. И венценосная особа запросто гуляет по этим коридорам, сверкая голыми пятками, и зовет его «дорогой Мэйби»… Да мыслимо ли такое? Может, это чудесный Симорон-сон?! Может, это наваждение?! В особой комнате, в специальных креслах сидят три человека, чуть ли не «контрабандой», почти без всяких документов доставленные полковником из России: двое мужчин, один из которых — типичный новорусский бык с золотой гремящей цепью на шее, а второй — вдохновенный, еврейского типа долговязый парень, и какая-то белая, как айсберг, девчонка. Они сидят, опустив голые ступни в медные емкости с водой, в которой растворено серебро; сидят, не принимая пищу уже второй день, только минеральная вода едва ли не каждые полчаса предупредительно меняется в их стаканчиках с крышечками, стоящими под рукой у каждого. Перед ними на большом жидкокристаллическом дисплее постоянно транслируется смазливое лицо неизвестной кудрявой турецкой красотки, занимавшейся в Стамбуле проституцией и преподаванием танцев живота. Еще одна группа сидит где-то в центре Лондона, а еще одна выехала вместе с длиннобрюхими грузовиками «бедфорд»…

Майбах мало что понимал, но осознавал одно — им предстоит решающая битва.

…Когда электронные часы показали 1:55, полковник глухо предупредил:

— Начинаем! Внимание на экраны.

В этот же момент или полуминутой позже, в триста девятом номере отеля «Washington Mayfair» проснулась и резко села на кровати молодая женщина с пышными черными волосами, ниспадавшими на белые пухлые плечи. Она проснулась, но почти не открыла глаз — одни щелочки. Потом спустила ноги с кровати на ковер пола. Состояние, которое владело ею, нельзя было в полной степени назвать лунатизмом, но она сейчас не принадлежала себе. Вернее, в ее мозгу работала какая-то одна, самая главная программа, и кто-то чужой жестко контролировал ее выполнение. Все остальное, как несущественное, отвергалось ее мозгом. Именно поэтому женщина, не одеваясь, прошла к двери. Спала она голой, и сейчас во тьме отдельной комнаты ее мясистые ляжки и ягодицы, пышная, хоть и чуть отвисающая грудь бесстыдно белели. Одной рукой она подхватила с кресла светлый плащ и набросила его на плечи, а второй открыла дверь.

Она шла по коридору отеля, бесшумно ступая крупными белыми ногами по ковровой дорожке. Она не хотела бы, чтобы ее видели, и это желание она катила перед собой, как жук-скарабей катит свой шар. Именно поэтому в отеле «Washington Mayfair» произошел ряд событий, которые можно истолковать как совершенно загадочные. На старшего портье Дональда Ливея внезапно навалился сон, смертельный и всепоглощающий, и он, страдая от мук совести, все-таки решил прикорнуть минут на двадцать за конторкой. Младшего портье Дженкинса вдруг вызвали в левое крыло здания, и он поплелся туда, зевая; но оказалось, что постоялец никого не вызывал, и портье пошаркал обратно, костеря про себя сбои в системе электрозвонков. Дежурный офицер полиции, дремавший в машине перед отелем, внезапно ощутил приступ мучительного голода и после недолгого размышления, заведя мотор, отправил свой «форд» в путешествие за биг-маком в ближайшее бистро.

Иначе говоря, когда женщина в плаще на голое тело пересекла обставленный вазами холл отеля, он был пустынен и безмолвен. Но едва ее босые подошвы коснулись мокрого мрамора выхода, как к ней подскочили двое и, бережно придерживая за руки, быстро увлекли по ступеням вниз, к мощному «БМВ». Ничуть не смущаясь тем, что в разрез незастегнутого плаща видны ее спелые груди с лиловыми сосками, женщина села в машину, на заднее сиденье. Та сорвалась с места.

Через десять минут проснется портье и, зевая, увидит, что дорожка, идущая через холл, немного скомкана. Чертыхнувшись, он поправит ее.

А еще через двадцать минут с вертолетной площадки в замке Уостербридж поднимется в воздух легкий вертолет и, разминая винтами темень, поплывет в сторону Ла-Манша.

2:34

В триста девятом номере отеля «Washington Mayfair», в кровати из резного дуба проснулся человек. Он проснулся сразу и резко, ощутив мощный толчок тревоги. Сел на постели, как заводная кукла. Он не повернул голову и даже не открыл глаза: его внутренний взгляд моментально пронзил весь огромный люкс с двумя ванными комнатами, двумя спальнями, рабочими кабинетами и гостиной. Он увидел, что вторая постель в номере пуста; он ощутил даже, что она, почти остывшая, еще хранит тепло жадного тела молодой и распутной женщины. Это тепло имело холодно-сиреневый оттенок, и эти сиреневые капли, пунктиры энергетики, текли из номера прочь…

Человек в крахмальной коричневой пижаме с черными лацканами встал и приблизился к окну. Он не раздвигал тяжелые бархатные портьеры — он видел сквозь них. Человек смотрел на темные окна универмага «Блекпул», расположенного напротив, на мокрую мостовую и на сиреневый след, обрывающийся у самого входа в отель, на ступенях. Ее увезли на машине.

Этот яростный, полный чудовищной ненависти взгляд скользнул бы и дальше; он бы пронесся ураганом по ночному Лондону, легко гася уличные фонари; несомненно, он мог бы догнать и черный «БМВ» с людьми, и вертолет, уже несущийся над серыми водами Ла-Манша, но… но в этот момент оттуда, из окон универмага, казалось бы, пустых и мертвых, из-за стальных жалюзи его УДАРИЛО.

Удар был резким и сильным. Тело человека отлетело на несколько метров назад, опрокидывая кресло, сметая со стола ночную лампу. Секунд двадцать он лежал неподвижно. Потом поднялся. Из рассеченной брови текла кровь, на рукаве пижамы — тоже кровь от порезанной об осколки плафона руки. Но он не обращал на это внимание. Он пошатнулся, обхватил голову руками и зарычал.

Робер-Антуан де Вуаве все понял. Они воспользовались его промашкой. Они взяли его в круг, оцепили, и теперь он глух и слеп. Он лишен возможности броситься по следу Мириам, нагнать ее и нанести удар. Он может только попытаться ее опередить…

Вуаве знал — знал с самого начала, куда она отправилась.

2:40

Старший портье Дональд Ливей оторвал голову от жесткой конторки, потряс ею и выругался: надо же так заснуть! А если его видел кто-то из младшего персонала? Точно донесет менеджеру… Ливей сонно посмотрел на холл, на плавающий по мрамору колонн приглушенный свет ламп. Никого. За стеклянными вращающимися дверьми хлюпает дождь. В странном они находились положении — неужели кто-то выходил? Портье задумчиво потер щеку, еще нывшую от жесткого дерева конторки, вышел и направился к двери. Четырехсторонняя конструкция медленно вертелась, очень медленно, как будто от ветра с улицы. Моргая, Ливей бессмысленно смотрел на мокрый асфальт и ручеек, в который падали редкие капли, и вдруг ощутил движение за плечом. Он испуганно обернулся.

Постоялец из триста девятого, какая-то очень важная шишка, стоял позади. Черный кожаный плащ до пят, вырез сорочки с галстуком и белое, с прилизанной черной челкой лицо. Оно было искажено странной гримасой. Постоялец проговорил отрывисто:

— Мне необходимо уехать. Зарезервируйте номер за мной еще на пять дней!

Бесшумно из-за его узкой спины появились две тени: профессионально крепкие, неприметные фигуры помощников, один из которых протянул Ливею пачку стофунтовых банкнот. «Не менее трех тысяч», — прикинул портье и ахнул про себя. Похоже, это были самые фантастические чаевые в его жизни. Не дожидаясь реакции портье, судорожно зажавшего в руке деньги, человек в плаще пошел вперед.

Ливея вдруг прижало к стеклянной стенке волной холода, и у него странно онемели ноги. Прижавши нос к холодному стеклу, он следил за тем, как мощный американский автомобиль, какой-то из слонообразных внедорожников «шевроле», принял в свое чрево этого странного человека и его подручных.

За плотно закрывшейся дверью не было слышно звука мотора. Разбрызгивая лужи, машина бесшумно отплыла от входа. За ней призраком на ночной улице пронесся ребристый немецкий джип «геландеваген». И снова — только дождь, мутное свечение фонарей и мерцание бликов в ручьях у тротуара, беззвучно падающих в решетчатые пасти водостоков.

Ливей вздохнул и вернулся за конторку.

2:55

— Объект движется по Кингланд-роуд, к Риверли! — тихо доложил один из сидящих за квадратным столом в бункере.

Полковник Заратустров посмотрел на Майбаха, потом на большой глобус в углу — тот стоял в кабинете еще со времен премьера — и заметил:

— На аэродроме за Тоттенхейм-холлом у него частный самолет, «Альфа-Джет», который был арендован месяц назад. Похоже, стоит, что называется, «под парами»…

Выдержав паузу, полковник коротко бросил в сторону стола:

— Начинаем фазу «Клещи».

3:04

Автомобили двигаются по шоссе: сначала немецкий джип с охраной, затем — «шевроле таху». Над Восточным Лондоном небо размыто большой кисточкой, как будто по горизонту провели полоску темного, но понемногу светлеющего цинка. Машин мало. Только маячат впереди два больших фургона «бедфорд», торопящиеся куда-то в этот ранний час. Горизонтальный пунктир по всей длине их бортов мерцает красно-оранжевым.

Джип охраны начинает обгон. Здесь еще не было дождя, но шоссе, отлакированное фарами, все равно блестит от росы. Линия разметки ярка, сочна. Четверо человек в джипе едут с автоматическими «береттами» в руках; пистолеты сняты с предохранителей. Вуаве, сидящий в «шевроле», достает из внутреннего кармана платиновую коробочку. Там осталась одна мятная конфетка, и он меланхолично бросает ее в тонкогубый рот.

«Шевроле» несется рядом со вторым фургоном, даже видны до блеска вычищенные диски колес грузовой машины. Неожиданно на шоссе происходит перестановка: передний фургон резко принимает вправо. В тишине ночи разносится возмущенный сигнал джипа, обрывающийся скрежетом железа; от удара грузовой машины черный автомобиль вылетает прямо на стальные полосы ограждения, высоко задирает нос и переворачивается, разлезаясь металлическими лохмотьями. В эту же секунду задний «бедфорд», сбросив скорость, тоже перестраивается, и вот его понурая морда со слепящими фарами оказывается позади «шевроле».

Вуаве успевает только обернуться, оскалившись. У переднего фургона отваливается задняя часть, и открывается проем; на асфальт, высекая искры, падает металлическая пластина. Тут же второй грузовик наваливается на «шевроле», сминая ему заднюю часть, и несущаяся на огромной скорости машина, не успев повернуть, со скрежетом и лязгом, тугим пушечным ядром влетает прямо в распахнутое нутро фургона.

За искалеченным «шевроле» наглухо закрываются створки, отрезая его от внешнего мира. Стенки фургонов не обычные, а обшитые десятисантиметровым слоем свинца и платиновой фольгой; в таких фургонах можно безопасно возить даже урановое топливо.

Однако пассажирам фургона в это время все равно. Уткнувшись окровавленной головой в руль, сидит водитель; на заднем сидении затих второй охранник — электромагнитный импульс из кабины второго «бедфорда», направленный очень точно, в пару секунд сварил его мозги, как куриное яйцо, вкрутую. И только один человек в консервной банке джипа остался жив — высокий и бледнолицый, в кожаном плаще. Ударом его швырнуло на стойку крыши, и теперь он полулежит неподвижно, из его уха медленно вытекает струйка черной, густой крови, а на полу, рядом с носком его начищенных туфель, белеет выпавший изо рта мятный леденец.

Оставшись далеко за набравшими скорость машинами, у ограждения шоссе, пылает бесформенный ком железа перевернувшегося джипа.

За два десятка километров от этого места в бункере несколько человек испускают вздох облегчения. Заратустров нервно жует кончик сигары.

— Фаза завершена. Объект захвачен! — докладывает один из сидящих.

3:20

Местечко Эйлсберри расположено в пятидесяти километрах от Лондона. Здесь господствуют угольные шахты, перемежаемые редкими и почти заброшенными фермерскими хозяйствами. Да и сами шахты мертвы — они были закрыты еще в семидесятые, во времена Тэтчер. Здесь темно, не светятся огоньки жилых домов. Только во мраке, густом, как ирландский эль, и обсыпанным мохнатым контуром, виднеются какие-то вышки, тяги и краны. Именно сюда, с развилки шоссе, сворачивают два фургона с оранжевым пунктиром на кузовах. Дорога грунтовая, и фургоны переваливаются на ее ухабах. Через пять минут они подъезжают к одной из старых шахт, где среди терриконов пустой породы едва виднеется вышка шахтовой клети и слабо светит один фонарь.

Но тут их ждут. Светлячки фонариков мелькают за воротами. Грузовики въезжают на территорию шахты и проползают мимо ряда урчащих американских бетономешалок. Те стоят с потушенными фарами, но их желто-черные бобины медленно вращаются, усердно перемешивая раствор. Один «бедфорд» отъезжает в сторону, а второй подбирается к самой шахте. Фары его на минуту освещают разобранную клеть, но потом гаснут. Водитель, выскочивший из кабины, подходит к бакам и свинчивает пробки внизу. Отличный бензин шумно льется на землю, в кашицу угольной пыли; все неизрасходованные двадцать галлонов топлива торопливо покидают баки, превращаясь в грязь, хлюпающую под резиновыми сапогами водителя. Затем тот отходит.

Позади фургона зажигаются огни огромного бульдозера; хищно выставив нож, он подползает к «бедфорду» сзади. Метал скрежещет о металл. Трактор, ревя, толкает фургон вперед, к черному зеву шахты. Еще минута, и кабина фургона с крутящимися колесами повисает в воздухе. Бульдозер последний раз ударяет в заднюю часть машины… и «бедфорд», гремя, опрокидывается туда, в створ шахты. Из-под земли доносится утробный гул рвущегося кузова. Потом все стихает, и из дыры вылетает черное облако угольной пыли, словно земля испустила последний могучий вздох.

Один из старших, наблюдающий за этой церемонией, сплевывает с губ уголь, смахивает его с глаз и отдает короткий приказ в рацию.

В игру вступают бетономешалки. Они по одной подползают к шахте и спускают суставчатые створы в ее зев. Шлепая комками, льется бетон. Бетономешалку сменяет самосвал; из его кузова, гулко стуча, летят свинцовые болванки весом по двести килограммов каждая. Там, внизу, они шлепают в бетонную массу.

Вся эта картина транслируется несколькими инфракрасными веб-камерами, укрепленными на микроавтобусе рядом с шахтой, — на мониторы бункера. Наконец, над шахтой остается только горб быстро застывающего бетона. Люди прыгают в машины; бетономешалки, моргая красными огоньками, покидают шахту; бульдозер затихает в углу площадки.

В бункере электронные часы показывают 3:36. Полковник переводит дух, устало прикуривает сигару и говорит с облегчением:

— Ну, все, ребята! Двадцать тонн бетона и пять тонн свинца. Пирог хороший. Он придет в себя не раньше, чем через полчасика… пока выберется. На все у нас только сорок пять минут.

А там, в искромсанной клети, сдавленной и смытой со вех сторон, превратившейся в скомканную западню, лежит среди обломков сидений человек. У него сломана рука, у него кровоточат ссадины, покрывшие все его лицо, и сломан нос, но он жив. Он жив, и, для того чтобы не умереть, ему сейчас не нужны ни вода, ни воздух.

Точнее, временно он не существует.

4:08

В Женеве раннее утро. На озере Леман дремлют частные яхты, над дебаркадером клубится туман. В мыльную пену этого тумана, на арендованную частную площадку садится легкий вертолет, а к нему тотчас же, прямо под еще вертящиеся винты, подкатывает белый «мерседес». Вряд ли кому видно, как полуголая дама в белом плаще, сопровождаемая тремя безликими людьми, забирается в машину. «Мерседес», сорвавшись с места, мчится сначала по набережной Монблан, а затем сворачивает на рю Монту и останавливается у высокого помпезного здания, принадлежащего известной фирме «NOGA». Здесь, за фасадом этого небоскреба, — скромное пятиэтажное здание «Швайцерхофф-Банка», где круглосуточно работает зал депозитов. Сам этот зал оформлен в минималистском стиле «нью эйдж»: стальные колонны, гладкий ламинированный пол и зеркальный потолок. Лампы дневного света и фальшивые окна создают иллюзию солнечного дня, хотя на улице — серый, мутный рассвет.

Служитель банка поднимает голову и удивленно смотрит на шествующую к нему через весь зал четверку. Трое мужчин в строгих костюмах, профессионально неотличимых по лицам, и босая, бесшумно ступающая красивыми ногами с ярким лаком на ногтях, почти голая женщина — ее пышное тело сверкает в расходящемся плаще полной грудью и черным треугольником под вывороченным наружу пупком. Служитель моргает, открывает рот, но быстро берет себя в руки: клиенты, если это, конечно, они, имеют право появляться в «Швайцерхофф-Банке» в любом виде, хоть нагишом; главное, чтобы они были вменяемы и знали свой код.

Двое полицейских у лифтов тоже заинтересованно наблюдают за черноволосой женщиной и ее спутниками, но не вмешиваются.

— Мадам хочет произвести ряд операций со своей личной ячейкой, — твердым, вежливым голосом говорит один из мужчин.

Служитель смотрит в ее черные, бездонные и как будто спящие глаза, затем переводит взгляд на выпуклый белый живот, ниже… потом краснеет и торопливо отвечает:

— Да, мадам. Назовите, пожалуйста, ваш индивидуальный код доступа.

Выпуклые, чувственные губы этой загадочной незнакомки приходят в движение. Она без запинки называет комбинацию из шестнадцати цифр и латинских букв. Голос ее звучит глухо, как из-под марлевой повязки.

— Код вашей ячейки, мадам?

Еще одна порция цифр.

— Прошу прощения, мадам, последняя формальность… Посмотрите вот сюда.

Блестящий шарик на подставке впивается в ее черные зрачки холодным оком фотоидентификационной камеры. Служитель с ужасом замечает, что за все это время она ни разу не моргнула! Проходит примерно полминуты. Время течет долго, ужасно медленно, словно льется тягучей патокой. На терминале перед служителем появляется надпись о принятии кода сетчатки глаза.

Служитель вздыхает, отворачиваясь от ее роскошных, бесстыдно выпяченных прелестей.

— Ваш ключ, мадам. Пройдемте в хранилище, мадам.

Хранилище — царство стальных решеток и дверей позади конторки служителя. Он идет впереди, чуть сгорбившись, и ощущает спиной странный холодный шар, который будто бы катится за ним, обдавая тревогой. Он еще раз пытается проанализировать свои действия: все вопросы заданы верно, все необходимые меры безопасности приняты… Черт, в чем же все-таки дело? Но перед его мысленным взором гигантской медузой плавает ее раскрытое лоно, курчавые волосы шевелятся, и эта жуткая картина магнетизирует его.

Гремят решетки. Служитель пропускает женщину в хранилище с рядами стальных ячеек, серебрящимися в лучах ламп дневного света до самого потолка.

Ячейка номер 4322. Лестница ей не нужна. Но на цыпочки встать пришлось. Служитель с усилием заставляет себя оторвать глаза от ее розовых пяток и напряженных, упершихся в пол пальцев ног с алыми пятнами лака.

Женщина выдвигает ячейку. Мужчины с каким-то почтением отодвигаются от нее, и торопливые пальцы клиентки разворачивают извлеченный из ячейки документ, судя по желтизне бумаги, очень старый.

На банковских часах в холле — 4:25.

В тот момент, когда луч оптического идентификатора уколол зрачок Мириам, Вуаве пришел в себя. Он пошевелился. Он уже все знал.

Вуаве не чувствовал боли. Его тело, хоть оно и было скрючено в скомканном кузове «шевроле» рядом с мертвым телом водителя-ассасина, все-таки не получило значительных повреждений. Но его воля, его чудовищная энергетика были раздавлены, как муха томом Британской энциклопедии, размазаны в ничто. И только сейчас его энергетика, убитая электромагнитным импульсом, задавленная тоннами свинца и бетона, начинала понемногу оживать. Она собиралась сгустками в кистях рук, магмой протекала по позвоночнику и понемногу заполняла ту страшную, наглухо законопаченную камеру, в которой его заперли.

Он все знал. Он все видел. Он понимал, что не может помешать. Он надеялся успеть уничтожить.

…В бункере тоже было тихо. Майбах вспотел. Боясь нарушить эту сосредоточенную тишину, он не стал наливать минералку в стакан, а начал делать жадные глотки прямо из открытой бутылочки.

— Энергетическая масса объекта растет, — подал голос самый молодой из сидящих за мониторами.

— Сколько у нас времени?!

— Не более восемнадцати минут.

— Черт… давайте ребятки, давайте…

В этот момент другой сотрудник перебил:

— Она ПРОЧИТАЛА!

Заратустров спохватился, бросил сигару в пепельницу и начал лихорадочно тереть шею в разрезе воротника. Он заходил по кабинету вокруг стола и нервно забормотал:

— Так, отводите группу у отеля, быстро! Усильте охрану бункера… Ну, давайте же, ребятишки, ну…

Майбаху сделалось жутко.

4:32

— До свидания, мадам!

Она не оглянулась. Только розовеют ее полные пятки, исчезая за дверями. Только странно, вполоборота, будто ожидая нападения, идут за ней мужчины. Служитель смотрит на полицейских, застывших позади, и пожимает плечами: никаких формальных причин для тревоги.

На экране наружного наблюдения видно, как белый «мерседес» отъезжает от здания банка, направляясь по рю Монту к озеру. Служитель морщится, как от колик в желудке, вспоминая ее нагое тело, открытое по всей середине, и эту звериную, ненасытную страсть, волнами пышущую оттуда. Потом он запускает систему просмотра данных идентификации, давая компьютеру задание на анализ результатов. Машина думает, помаргивая циферками на экране. Проходит около пяти секунд, после чего компьютер выдает результат запроса: принятый код доступа и, самое главное, картинка сетчатки глаза принадлежат Роберу-Антуану Вуаве. С экрана на служителя смотрит худое жесткое лицо с прилизанными волосами. Этого мужчину сложно представить каким-либо другим…

Он с ужасом вспоминает ее бездонные, неморгающие глаза… и торопливо хватает трубку телефона.

— Алло! Господин первый заместитель директора? Говорит Корнер, дежурный банка. У нас небольшое недоразумение, надо бы о нем немедленно сообщить нашему клиенту, господину Роберу Вуаве…

Тем временем машина прочертила по асфальту черную линию резиной колес, развернувшись почти что вокруг себя, и остановилась на дебаркадере. Лопасти красно-белого вертолета уже вращались, и сам он танцевал, чуть оторвавшись от бетонной площадки. Явно в нарушение всех инструкций пилот высунулся из кабины, крича по-английски: «Быстрее, быстрее!» Порыв ветра, поднятого винтами, сорвал с женщины плащ на подходе к вертолету, и она, ничуть не обращая внимания на свою наготу, полезла в винтокрылый аппарат. Несколько ранних зевак, прогуливавшихся с собаками, глазели на это в полном изумлении. Вертолет, даже не дожидаясь, пока его пассажиры закроют дверцы, взмыл вверх, высоко над оставшимся на сером бетоне испачканным белым плащом, и устремился в сторону гор.

Голая Мириам, сидевшая между двумя своими сопровождающими, внезапно покачнулась и закрыла глаза. Один из сидящих придержал ее за плечи, и женщина снова села прямо, смотря только перед собой. Волосы ее развевались от ветра, врывающегося в тесную кабину. Один из мужчин перегнулся к пилоту и прокричал, отведя его наушник в сторону:

— Доложи на Базу: она просыпается!

Часы на руке Вуаве, золотоплатиновый вариант Cartier с двенадцатью крупными бриллиантами, еще работали — прославленный швейцарский механизм подтвердил свое качество, рухнув вместе с машиной и ее пассажиром почти со ста двадцатиметровой высоты. Показывали они ровно пять часов двадцать минут утра. Но Вуаве не нужно было смотреть на часы. Он уперся руками и ногами в окружавшее его гнутое железо. Костюм на нем давно разошелся по швам от ударов, и теперь Вуаве вылуплялся из него, как птенец из яйца, как огромная бабочка из своего кокона… Заскрежетал металл; по бетонной массе, только успевшей застыть, побежала мелкая паутинка трещин.

Вуаве разогнулся. Расслабил грудную клетку. Освободил место для пранового дыхания, льющегося из холодных, безжалостных космических глубин. Остатки воздуха вошли в его легкие раскаленными парами и вырвались жуткими смерчами. Вуаве закричал.

Громовой удар потряс землю в районе Эйлсберри. Волна шла изнутри. Она быстро докатилась до поверхности, и чудовищное количество расколотого бетона и свинца вырвалось из кратера шахты, на несколько секунд встало грибом из пыли угля и начало тяжело валиться на землю. Даже в тумане было видно, как вспух черный, исходящий волокнами гриб…

На месте залитой шахты теперь располагалась воронка. Прошло еще минут пять, и на ее зазубренном краю появился человек. Он был черен от угля и полугол — на нем остались только фрагменты брюк. Лицо его было испачкано в крови, да и на худом теле она темнела пятнами. Шатаясь и не замечая, что идет по раскаленным, медленно остывающим и почти расплавленным кускам свинца, человек сошел с кратера. Через десять минут это оборванное и окровавленное существо вышло на автостраду Лондон — Бирмингем. В пять с небольшим утра движение тут только начиналось. Прежде чем на трассе показался седельный тягач «МАН» с трейлером, в котором кудахтали цыплята с фермы в Нортгемптоне, прошло еще около пятнадцати минут.

Водитель «МАНа», лихой ирландец, даже не понял, что произошло. Он не нажимал на тормоза, но его многотонная махина внезапно заскрежетала и, виляя на шоссе, остановилась. Краем глаза он заметил какого-то окровавленного полуголого человека, подходившего к машине слева.

— Эй, приятель, в чем де…

Водителю показалось, что он только на миг увидел светящиеся странным желтым оттенком зрачки. В ту же минуту он лишился глаз и вместе с воплем, с запахом паленой кожи, сжимая руками лицо, бедняга покатился из кабины в жесткую траву обочины. Человек же оказался за рулем трейлера. Несколько умелых движений, и фура с цыплятами, грохоча, опрокинулась под откос, как ненужная коробка, а тягач понесся в сторону Тотенхейм-холла.

Ирландец умирал, скатившись в кювет. Его глаза были выжжены, будто в них плеснули кислотой из шприца. На запястье рук, сквозь пальцы которых стекала кровь, болтались дешевые электронные часы, в окошечке которых равнодушно менялись цифры — было 5:55.

…Вертолет летел над Средиземным морем; пляжи в районе итальянской Генуи осталась позади. В этот момент в наушниках у пилотов и сопровождающих прозвучал голос полковника:

— Сбрасываем груз!

Они засуетились. Один застегивал на обнаженной талии Мириам страховочный пояс. Другой бросал что-то, сложенное в мешок, на воду. Было видно, что из снижающегося вертолета в воду, надувшись в воздухе, плюхнулась спасательная лодка. Глаза молодой женщины сейчас были уже закрыты, и, грубовато сграбастав за руки и за ноги, мужчины выпихнули ее из летящей машины, которая кружила на месте. Повисшее на тросе белое тело Мириам плыло вниз.

— Быстрее, мать твою! — по-русски прокричал пилот.

Вот она оказалась на дне лодки и свернулась калачиком в своем желтом гнезде, с парой весел, радиопередатчиком и запасом питания. Щелчком отстрелился замок троса и, сворачиваясь в воздухе змеей, улетел вниз. А вертолет тряхнуло.

Со стороны Пиренеев неслось грозовое облако. Оно летело, как ураган, на глазах превращаясь из точки в чудовище, закрывавшее весь горизонт. По краям его клубились темно-фиолетовые лоскуты, но глаз его был черным, и в этом черном зрачке метались искры молний. Оно несло угрозу, которая на расстоянии замораживала душу…

— Мужики, я снижаюсь, прыгайте! Спасжилеты давай! — закричал пилот, пытаясь выровнять машину.

Она уходила влево, к берегу. Было видно, как желтую лодку болтает на волнах, и как колышется в ней фигурка обнаженной женщины. Мириам встала на колени и, задирая голову кверху, захохотала.

Спасжилеты натягивали прямо на костюмы — выходило забавно. Один за одним они падали в бурлящие волны. Последним выпал пилот, и вертолет, кренясь, ушел на север. Но туча была уже близко. Она заполнила кромку воды теменью и ливнем, а черное ее пятно настигло машину, завертело ее в черных лапищах и, наконец, вдоволь наигравшись, ударило сразу несколькими молниями. В черном зрачке распух огненный нарыв; вертолет, разваливаясь на части, падал в воду.

В Бункере — тишина, густая, хоть ложкой черпай. Заратустров пыхтел сигарой. Вот он подошел к глобусу, задумчиво крутанул.

— Товарищ полковник, — подал голос один из сидящих; слова его прозвучали странно, потому что сказаны они были на русском языке, — объект номер один спустили на воду. Наши… наши тоже живы. Мы дали оповещение береговой охране. Вытащат, а дальше по сценарию…

— По сценарию, — эхом отозвался полковник. — Объект номер два?

— По нашим данным, он уже в самолете. Мы контролируем.

Заратустров вздохнул, перестал ходить и наконец опустился в кресло. Рядом сидел Майбах. Полковник посмотрел на него и неожиданно улыбнулся.

— Ну, ночные бдения закончены… Что ж, друг мой, идите развлекать леди Сару. Если она еще не заснула. Мой совет: выпейте виски, наиграйтесь вдоволь и ложитесь спать!

…С этого времени прошло четыре часа. Пейзаж в Бункере почти не поменялся: только Заратустров сейчас дремал в кресле, а за мониторами компьютеров, отхлебывая из стаканчиков крепкий кофе, сидели другие люди. Вторая смена.

Это все происходило в Лондоне. А очень далеко от проснувшегося города, над Средиземным морем плыл в облаках легкий шестнадцатиместный «Альфа-Джет» с экипажем из двух человек и всего лишь тремя людьми на борту. Двое, стиснув в руках короткоствольные автоматы Калашникова, несли охрану в грузовом отсеке, а третий дремал, полулежа, в роскошном салоне, на кожаном диване пурпурного цвета.

Вуаве, с бескровным лицом, на котором багровые следы шрамов и ссадин, уже принял привычный облик — костюм, сорочка, сдержанных тонов галстук, штиблеты — и, преодолев больше полутора тысяч километров, сделал посадку в Тунисе. Оказалось, из-за неожиданной пустяковой поломки из системы питания уходил бензин. Самолет, задержавшись на час, вылетел дальше. Сейчас он находился на параллели между Афинами и Бенгази.

В салоне пахло лавандой и магнолиями; в центре стеклянного столика журчал небольшой декоративный фонтанчик. Глава Европейской ложи ордена ассасинов, директор Итало-французского банка смежил веки. Что ж, игра продолжается. Времени осталось только для решающего удара. Он прокручивал в голове последнюю информацию. «Ее больше нет. В спасательной лодке обнаружено мертвое тело гражданки Мириам Эрдикюль. Смерть наступила от удара молнии», — это сообщил один верный человек из МВД Италии. Его собственная интуиция, а точнее — фантастическая чувствительность, была притуплена недавней катастрофой; рука только срасталась, отзываясь легкой ноющей болью. Он сейчас был слишком слаб… а она — мертва. Значит, ее знание ушло вместе с ней. Оно уничтожено.

Неожиданный запах мускуса, который уловили ноздри Вуаве, не был резок. Так пахнет мясо, только что извлеченное из морозильной камеры, — то есть почти никакого запаха, но оттаивающие волокна все-таки уже дают первые молекулы аромата. Он еще растворен в воздухе, но уже густеет, уже обрастает ощущениями… Он уже разит кровью. Вуаве открыл глаза.

В проеме двери салона, на фоне кремово-коричневого интерьера стояла Мириам. В одном оранжевом спасательном жилете на голое тело. На черных волосах ее, в беспорядке покрывавших голову и плечи, Вуаве заметил быстро тающий иней.

— Я пришла, мой господин! — проговорила она хрипло.

Вуаве резко поднялся с кресла и замер. Шум турбин «Альфа-Джет» звучал успокаивающе, в иллюминаторах мирно плыли волокнистые облака. Пять тысяч метров. Откуда она здесь взялась?

— Я была огорчена, хозяин, что ты отправился в путешествие без меня, — произнесла женщина все тем же странным голосом, будто что-то перехватывало ей горло.

Она облокотилась обнаженным плечом о край дверного проема. Кожа иссиня-белая, лак на ногтях босых ног растрескался. В руках у нее было что-то вроде костяной дудочки.

— Что тебе нужно? — спросил Вуаве, сверля ее своими бесцветными глазами; он отслеживал каждое ее движение.

Мириам рассмеялась гортанно, запрокинула голову и одной рукой залезла в свои волосы, вороша их.

— Мне нужна Чаша, Робер!

Вуаве молчал. Его взгляд сконцентрировался на этой костяной палочке с прорезями.

— Если ты подумал об охранниках, то они мертвы, — оборонила она. — Федаины пошли глупые и трусливые. Нет Старца, который мог бы их вдохновить. Нет, Робер!.. Где Чаша? Я всю жизнь хотела это узнать!

Вуаве снова не ответил. Он сидел, сгорбившись и глядя на нее исподлобья. Он был сейчас слишком слаб.

— Договор, — выдавила Мириам, отстранившись от стенки и застыв куском камня в проеме. — Договор! Зачем ты его подписал, Робер? Мы верили тебе. Я верила. Сколько фидаинов погибло только потому, что их защищала пустая бронза! Бронза, в которой никогда не было ни капли семени последнего Старца, коменданта Ширд-Куха. Чашу с семенем забрали другие люди. Наши враги. Проклятые европейцы… А ты все это время дразнил нас дурацкими побрякушками. Теперь понимаю, почему так долго мы не могли найти ту самую Невесту в России. Ты предатель, Робер!

— Заткнись! — внезапно прошипел он в порыве ярости, и это сразу выдало его слабость.

Слабость, которую женщина хорошо прочувствовала. Она усмехнулась.

— Ты договорился с НИМИ. Они молчат о том, что наши Знаки — поддельные, а ты не предпринимаешь ничего, что могло бы повредить их деньгам, так? Убийца! Изменник! Ты изменил делу Старца! Мне пришлось пробраться к тебе на самолет, спрятавшись в механизме шасси. Я не замерзла… Почему? Потому что только у меня, у наследницы рода Рашида ад-Дин ас-Синана, есть сила. Мое тело может вынести все — все! — и ты это знаешь. Любую боль. Мой Знак — во мне. Мне не надо было его прятать в себя в аэропорту Праги, это была лишь бесполезная побрякушка, которая терзала мое лоно… Что ты мне скажешь, Робер? Ну, скажи что-нибудь… Для чего мы пытаемся следовать за тобой? Для того, чтобы у тебя, жалкого мошенника, были новые миллиарды?

Самолет мягко покачивало, над морем его часто роняло в воздушные ямы. Два мертвых тела лежали на полу багажного отсека; Мириам просто свернула им головы. Вуаве даже не задумывался, как этой дьяволице удалось бесшумно подобраться к людям, обученным и натренированным в белуджистанском Сербазе, а потом и в легендарном Ущелье… Он просто рванул вперед.

Сознание его, как это бывает всегда у НИХ в минуту опасности, раздвоилось, распалось на два пульсирующих центра: одна часть осознавала, что он — человек, поэтому никакая сверхъестественная сила не приклеит на место отсеченную острым клинком голову, и взывала к осторожности, а вторая, темная, поднимающаяся из глубин, мгновенно включающая возможности организма на сто процентов и использующая результаты многолетних йоговских практик, жила только одной целью — уничтожить врага.

Человек в костюме, почти не касаясь покрытого кофейным ковром пола, вылетел из кресла; пальцы его вытянутых рук в этот момент были страшнее кинжалов. Из них не выросли лезвия, как в фильмах ужасов, — нет, но, приобретшие чудовищную силу, они могли растерзать белое рассыпчатое тело Мириам в пару секунд.

Однако черноволосая женщина лишь согнулась и тоже вытянула вперед холеные руки с длинными ногтями. Тотчас же вода в фонтанчике взметнулась и, шипя, бросилась в лицо Вуаве раскаленным паром. Удар мгновенно разогретого до бешеной температуры пара объял его, но не отозвался болью в сознании. Ее выпад был неожиданным, и Вуаве, как сбитая камнем птица, рухнул на хрустальный столик, вдребезги раскрошив его, и перекатился на спину.

Он лежал, и на его лице вспухали лоскуты начисто сваренной кожи. Черная ткань костюма исходила паром. Мириам звонко рассмеялась.

— Не за этим ли ты приказал убить Али Джемаля? Я думала, он рассказал американцам о нашем плане, а он, похоже, узнал что-то о твоих делах с неверными! И это сделал ты, потомок Хорайзона? Что ж, моя кровь сильнее. Не зря мой предок Рашид ад-Дин ас-Синан создал наш орден Биз-а-Джетаар. Истребители магов. Мы должны были истребить сначала тебя, мошенник, падаль, свинья!

Вуаве только хрипел. Он ворочался, пытаясь обожженной рукой достать что-то из внутреннего кармана. Мириам следила за этим с усмешкой. За стенами роскошно отделанного салона, за толстым стеклом иллюминатора, закрытым бархатными шторками с золотой каймой, равномерно гудели двигатели самолета. Робер Вуаве с трудом вытащил из мокрого пиджака белую коробочку из полированной платины.

— Аллах накормит тебя леденцами на том свете! — зловеще проговорила она.

Но в этот момент коробочка вылетела из рук приподнимающегося человека. На лету она молниеносно раскрылась, и из ее боков выскочили изогнутые, как птичьи перья, невероятно острые клинки. Вертясь вокруг своей оси, коробочка достигла Мириам и воткнулась в пробковую плоть жилета, обтянутую оранжевым. Словно смертоносная мельница, она мгновенно перемолола пробку и вонзилась под левую грудь женщины, довольно глубоко. Из-под ее жилета фонтанчиком брызнула кровь.

Мириам осела. Дудочку она явно едва удерживала слабеющими руками. Глаза женщины стали матовыми.

Вуаве поднялся. Глухо рыча и шатаясь, он пошел на нее. Но в этот момент самолет бросило в воздушную яму, которую образовал какой-то безымянный средиземноморский циклон, и Вуаве пошатнулся. А Мириам, выдохнув и выплюнув красивым ртом сгусток крови, который потек на ее нежный подбородок, приставила к губам дудочку. Из костяного кончика тут же вылетел сверкающий пучок тонких, как змейка, молний; он опутал Вуаве паутиной. В ароматном воздухе салона всего лишь на пару секунд дохнуло озоном, а затем тяжело запахло — паленым мясом.

В отделенной от них бронированной дверью кабине два темноволосых, смуглолицых пилота переглянулись.

— Что происходит? Электромагнитное возбуждение, отказывает навигация, — произнес один из них на фарси.

Опутанный молниями, с узившимися и искривившимися губами, которые быстро покрывались черной коркой, — на них от чудовищного разряда сгорала кожа! — Вуаве двигался к Мириам. Их разделало три шага. Внезапно из дудочки Мириам вылетел светящийся шарик величиной с грецкий орех. Сверкая, он попрыгал между Мириам и Вуаве, а затем, словно решившись, метнулся к всесильному магистру. Удар шарика пришелся ему в лоб. Лицо Вуаве, объятого смертоносным электричеством, лопнуло, кожа распалась на лоскуты, и тело, ставшее уже действительно мертвым, с насквозь прожженной костяной коробкой черепа, опрокинулось. А шарик шлепнулся в пластиковую стену позади него.

В кабине раздался треск, что-то полыхнуло. Второй пилот со снесенной частью головы, заливая кровью приборы, свалился набок; первый закричал, цепляясь за штурвал. Из панели летели искры, левый двигатель вдруг замолк, а правый гулко взорвался, и крыло машины окуталось пламенем. Помпаж, случившийся из-за мгновенной встряски всех электросистем, в том числе и регулирующих подачу топлива, погубил оба мотора.

Ревя, самолет заваливался набок и уходил в пике.

Мириам со странной улыбкой на окровавленных губах смотрела на массивный запорный механизм аварийного люка…

На вокзале Ватерлоо — обычная британская слякотная мерзость. Это вам не солнечный, праздничный Париж! По перрону бродят толстобрюхие увальни-голуби. Желто-синяя стрела «Юропиан Экспресс», проскакивающая по тоннелю под Ла-Маншем до Парижа всего за час с небольшим, стоит у перрона; тонированные стекла отражают своды вокзала, призраки пассажиров. Полковник, в плаще-реглане с поднятым воротником, жадно курит, глотая дым; Майбах, в коричневом шерстяном костюме и пуховом белом жилете, зажав такой же плащ под локтем, меланхолично ковыряет носком кожаного мокасина какое-то пятно на асфальте.

— Зря вы расстраиваетесь, батенька мой, — говорит Заратустров примирительным тоном. — Ну и что с того, что они все поехали по горячим следам?! У вас-то задание особое, и я так скажу — архиважное. Не менее важное! Вы мне ЕЕ доставите в самый решающий момент. И бабушку вашу возьмите, кстати, — боевая у вас водительница!

— Угу, — мрачно кивает Майбах.

Он уже знает, что трое привезенных из России ребят, бойцов полковника, вчера вылетели в Египет. Что парень по прозвищу Медный, знакомый ему по парижским приключениям, роскошная длинноногая блондинка и ее кавалер отправились в Иран. А ему возвращаться во Францию на этом экспрессе. И с полковником не поспоришь.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Майбах настороженно спрашивает:

— Я одного не понимаю — как вы заварили всю эту кашу. Вы ведь задумали ее еще во Франции, так?

— Совершенно верно, — Заратустров довольно улыбается, — когда зарылся в хроники крестовых походов. Все очень просто. Орден иоаннитов, к которому принадлежал де Шапей, связался с мамлюками еще в тысяча двести тридцатом году. К тому времени крестоносцы захватили мамлюкскую крепость Дамисту, но осада была долгой, обескровившей европейских рыцарей, а султан Бейбарс понял, что и его завоевательным планам угрожает опасность. Мамлюки представляли собой для крестоносцев куда меньшее зло, чем персы, угрожавшие иерусалимской кампании. Поэтому, когда в тысяча двести сорок третьем Бейбарс Первый взял Аламут, иоанниты решили использовать его для борьбы с орденом Старца Горы, который пугал их больше всего, со времен публичного убийства в тысяча сто девяносто втором Конрада Монферратского. К тысяча двести пятьдесят шестому году Хулагу-хан покончил с низаритами-исмаилитами, сиречь ассасинами, в Иране, а в тысяча двести семьдесят третьем разгромил Ширд-Кух. Кстати, прежде крестоносцы пытались договориться и с самими ассасинами; иерусалимский король Генрих Шампанский в тысяча сто девяносто четвертом году удостоился торжественного приема в свою честь в горной крепости Майсаф, центре сирийских ассасинов…

— Мы не опоздаем?

— Бог с вами, Дмитрий Дмитриевич! Еще времени — даже не вагон, а поезд. Так вот, когда в тысяча двести семьдесят третьем захватили Ширд-Кух, дела крестоносцев оказались совсем плохи. Восьмой крестовый поход во главе с Людовиком IX высадился в Тунисе, где король умер от лихорадки, и вся музыка закончилась… Но разведка иоаннитов работала в войске Бейбарса, по договоренности с мамлюками. Насколько можно предположить по тем сведениям, которые я нашел в сочинении того самого хрониста в Национальной библиотеке, граф де Шапей, выпущенный из сирийской крепости Крак де Шевалье, оказался в Ширд-Кухе. И наблюдал за казнью последнего коменданта Ширд-Куха Рашида ад-Дин ас-Синана. Старца решили повесить, чтобы он не смог попасть в рай к Аллаху. Фидаины, зная об этом, зарыли под деревянным настилом виселицы… между прочим, думаю, построить тут эшафот помогли добрые иоанниты!.. Так вот, зная об этом, ассасины закопали под ним бронзовую плошку, чтобы семя повешенного стекло туда. Однако и рыцари оказались тоже не дураками — они просто проделали в той плошке дырку и подложили под нее еще одну. Свою. В итоге иоанниты получили ту самую емкость с высохшим семенем последнего Старца Горы, а ассасины расплавили в Багдаде простую бронзовую посудину. Плавильщиков и их охрану заживо замуровали в мастерской, надежно укрыв тайну. Так вот, сначала я раскопал сведения об этом господине де Шапей, потом обратился к документам, связанным с его захоронением в соборе Сазорк… Помните нашу катавасию в церкви?

Майбах криво усмехнулся — еще бы! Ведь там была сама Сара Фергюссон.

Полковник бросил ленивый взгляд на часы.

— Да, герцогиня Йоркская в силу своих природных качеств — очень чуткое существо. Она смогла не только уловить энергетику чаши, спрятанной в могиле де Шапея, но и увидеть картину повешения Рашида ад-Дин ас-Синана, последнего Старца. Собственно, это была просто картинка, но очень информативная.

— Ну, а Вуаве? — Майбах тоже нетерпеливо поглядывал на часы.

— А Вуаве? Ну, это совсем просто. Он об этом тоже очень хорошо знал! Его мать была племянницей Генри Бриджуотера, одного из представителей английской ветви рода де Шапей — французская-то угасла. Генетическая память — сильная штука. Так вот, Робер-Антуан де Вуаве стал магистром европейской ложи ассасинов…

— Ложи? Они что, масоны?

Полковник махнул рукой — столбик пепла сорвался и полетел прямо под сверкающие колеса экспресса.

— Еще в начале века ассасины благополучно переняли у масонов многие понятия и формы построения организации. У них был орден Биз-а-Джетаар. Истребители магов. Так вот, Вуаве стал его руководителем довольно рано, ему в восемьдесят втором было всего двадцать лет. Мириам, кстати, из этого ордена, по крови… боевая подруга! Предшественники оставили ему мощную, грозную организацию, которая тогда входила в состав группировки «Джамият эль-Ихван муслимун», то есть «Братья-мусульмане». Хлопот они доставляли англичанам и французам предостаточно. Особенно во время гражданской войны в Ливане.

— Да. «Арабская Ривьера». Чудный был город — Бейрут, как рассказывают наши эмигранты.

— Совершенно верно. Семья Робера уже жила в Ливане. Он оброс там связями, успешно перекачивая французские и английские капиталы на Восток. А другой рукой руководил терактами. Кстати, вся история Востока пронизана соперничеством двух великих культур — евреев, наследников мудрости Соломона, и ливанцев, наследников великого финикийского племени всемирных пройдох… Вуаве — ливанец! Исламисты использовали ассасинов, как очень острый скальпель, для загадочных, молниеносных, безошибочных убийств. Знаете, мне удалось найти еще один любопытный случай в воспоминаниях французского посла в Ливане Анри Люс-Жуавеля. В разгар гражданской войны в конце семидесятых к нему явилась группа местных христианских вождей и потребовала встречи с послом. Когда им такую возможность предоставили, глава делегации на хорошем французском объяснил, что они, дескать, потомки французских крестоносцев, которые первыми явились в этот отсталый регион в двенадцатом столетии. Ну, одним словом, давайте нам французские паспорта, и поедем мы во Францию, как потомки чистокровных французов, а то, мол, в Ливане становится жарко. Так вот, — полковник улыбнулся, — главой делегации был как раз господин Вуаве.

— Ему дали паспорт?!

— Да. И ТОЛЬКО ЕМУ. Правда, он поехал не в Париж, а в Лондон

— Выходит, он…

— Да. Английская МИ-6 докопалась до тайны Чаши Старца. Наверно, и до Невест… И начала целенаправленно громить ассасинов. В общем, в восемьдесят пятом Вуаве оказался перед выбором: либо потерять все свои капиталы, долю в нефтяных концессиях в Саудовской Аравии, но остаться гордым предводителем ассасинов в подполье, либо… Видимо, аскетичная жизнь по образу и подобию жизни ас-Саббаха или коменданта Ширд-Куха нашего героя не прельщала. И он заключил соглашение с МИ-6.

— Напрямую с разведкой?

По вокзалу разнесся первый предупредительный гудок экспресса.

— Нет. С орденом иоаннитов, за спиной которого стояли английские спецслужбы, в частности, штаб британской военной разведки DIS. Мало кто о ней знает! Британцы обязались молчать о чаше-пустышке, из которой наплавили Знаки-амулеты, а Вуаве пообещал свернуть операции против англичан и американских нефтяных картелей.

Полковник вздохнул, осмотрелся и точным щелчком отправил окурок дорогой сигары в желтую урну неподалеку.

— В общем, после этого соглашения ассасины стали все чаще гибнуть, так и не дождавшись рокового приказа руководителя, «Старца», а дела Вуаве пошли в гору. Он получил доступ к трафику контрабандных алмазов из ЮАР. Образовал свой Итало-французский банк, который рос, как на дрожжах. Зажил наш Вуаве на широкую ногу — большей частью между Парижем, Лондоном и Нью-Йорком. По условиям договора, два экземпляра этой бумаги хранились в надежных швейцарских сейфах. Кстати… еще! Видимо, документы, которые я раскопал в Париже, имел кто-то еще. Подлинники или рукописные копии… Вуаве их выкупил в две тысячи третьем за два миллиона, с огромным трудом, и похоронил вместе с самолетом, набитом ливанцами, на дне моря. Обнародование документа было одинаково невыгодно и для Вуаве, и для британцев. С точки зрения собратьев-фидаинов, сговор с «неверными» — это страшное предательсьтво со стороны магистра, а британцам тоже было не с руки признавать, что они вкачивают миллиарды в организацию, взрастившую самых зловещих тайных убийц средневековья. Такой, понимаете ли, взаимный противовес… гарантия безопасности! Поэтому документ и не уничтожили.

— А как вы…

Заратустров завертел головой, отчего-то явно комкая самый интересный фрагмент своего рассказа.

— Да ерунда. Взяли моих ребят — они очень мощные трансляторы — и ввели определенную программу в сознание его помощницы, Мириам Эрдикюль… Тоже штучка! Она находилась в теснейшей энергетической связи с Вуаве. Была его вторым «я». Это сработало. Закинули ей этот крючок — документ. Мы только знали, ГДЕ он лежит, — это я уже через сэра Реджинальда у кое-кого тут, в Лондоне, выяснил. Но не знали кода. Да еще и необходима была идентификация по сетчатке глаза. А Мириам, фактически работая частью сознания Вуаве, в состоянии, как бы вам сказать, лунатизма, увидела все коды. Оставалось ее просто деликатно сопроводить в хранилище и дать почитать документ, а на это время потребовалось изолировать господина Вуаве. А чтобы ее глаза приборы банка опознали, как глаза клиента Вуаве, — это уже она сама запросто сделала. Она много еще что могла — такой сильный крючок кинули… Знаете, что было самым трудным? Шахту глубокую найти под Лондоном. Да бетона свежего такое количество приготовить. Ленивые эти британцы, в ночную смену, видите ли, они не работают!

Раздался возмущенный гудок; Майбах сделал пару шагов и поднялся на стальную подножку. Заратустров теперь смотрел на него снизу вверх, задрав голову. Перрон наполнился шипением и свистом — закрывались двери, по составу проходила дрожь отпущенной тормозной системы.

— Ничего, только хлопот много! Специальные грузовики, шахта, электромагниты, свинец. Закупорили мы его на часок. А когда он вылупился, уже поздно было… Читали газеты? Пишут о подземном толчке под Лондоном — самая горячая новость. Жертв, по крайней мере, нет. Ну ладно, бывайте, дорогой! Как прибудете, свяжемся.

Сзади деликатно сказали:

— Простите, сэр…

Понимая, что проводник просит его окончательно подняться в вагон, Майбах сделал еще шаг в глубину тамбура; багажа у издателя не было, все необходимое он купит в Париже. Стеклянная голубоватая дверь с шипением затворилась. А он все еще стоял, рассматривая медленно идущего вслед за набирающим ход вагоном Заратустрова, его серый реглан, его жесткую щетину на яйцевидной голове, морщины на лице, бесцветные, стариковские глаза.

Майбах уже понимал, что полковник, отныне добрый друг герцогини Йоркской и принца Эндрю, потерпел только одно поражение. Замысел удался — увлекаемая мощнейшим психологическим импульсом женщина проникла в сокровенную часть сознания своего хозяина и прочитала зловещий документ. Поверила? Скорее всего, да. Поэтому полковник ожидал, что она теперь решит отомстить предателю. Она станет незримой тенью могущественного магистра, она настигнет его, где бы он ни находился, и выведет из игры. И по ее маршруту они вычислят, где находится Вуаве, спешивший к месту инициации Невесты.

Но… никто не предполагал, что Эрдикюль потеряют в Ла-Манше, и что она нанесет удар слишком рано, слишком стремительно. На исходе драматичных, напряженных, как тетива, суток в этом бункере под Даунинг-стрит они получили известие: личный самолет Робера-Антуана Вуаве рухнул в воды Средиземного моря между Бенгази и Афинами. Самолет-разведчик британских ВВС, посланный полковником по горячим следам вместе с той группой загадочных русских ребят, через два часа подтвердил: над местом гибели — мощное излучение оранжевого цвета… Это означало одно: Вуаве мертв, он прекратил свое существование, как биологическое тело.

Но вот куда он собирался повернуть — в Египет или в Иран, — оставалось неясным.

Майбах с трудом оторвался от мрачных мыслей и обернулся, желая пройти к своему месту. Проводник вагона, женщина в темно-синей форме с иголочки, добро улыбнулась ему, проговорив на чистом английском:

— Проходите, сэр!

Издатель с изумлением вглядывался в знакомые черты, в вязаный шарфик на немолодой шее… Потом он с облечением вздохнул и ответил:

— Ну вот, приехали… Варвара Никитична, а у вас в вагоне, наверно, можно и курить, и пить виски? Принесите мне бутылочку…

Новости

«…Неожиданный крах Итало-французского инновационного банка, явившийся громовым ударом для европейских валютных бирж, уже перестал быть шоком… Сейчас эксперты анализируют события, случившиеся на Нью-Йоркской бирже, и делают выводы. Однако еще больше вопросов вызывает внезапная гибель главы ИФИБ, банкира ливанского происхождения Робера Вуаве… Аналитики проводят параллели с не менее загадочным происшествием — гибелью под „мостом Вдов“ банкира Роберто Кальви, директора „Банко Амброзиано“, тесным образом связанного с масонской ложей „Пи-дуэй“… Инсценированное самоубийство Кальви и смерть Вуаве имеют одну и ту же предысторию. Можно сказать, что с крахом Итало-французского банка закончился огромный период господства арабских капиталов в Европе. Вполне возможно, что эта банковская трагедия тесно связана с часто упоминаемой сегодня темой ассасинов — новом фетише современной Европы…»

Сай Гама. «Европейское равноденствие»

The Daily Telegraph, Лондон, Великобритания

Тексты

Медный и другие

«…Йога на открытом пространстве, где энергия горячих солнечных лучей, ветра, моря и раскаленного песка пронизывает все тело. Все четыре стихии, прикинь… Одномоментно. Они наполняют, переполняют и уносят в запредельное состояние, оставляя абсолютную ясность сознания. Все новое! Все ощущения. Прозрачность тела. Или полное его отсутствие… Обычный комплекс: Сурья, пранаямы, Око Возрождения… Потом немного попели… На задержках все очень мягко, и, вместе с тем, плотность потоков в теле бешеная… А внутри тела — столп света. Играя разными цветами, он устремляется от стоп к макушке и на выдохе струится каскадом ярких серебристых вспышек. Вот это была Ананда! На финальной медитации у открытого бассейна — полная потеря себя на первой же задержке… В самом начале… Вдох. Выдох. Кисти рук разворачиваются… А дальше? Открываю глаза, чтобы понять, где я, и что, собственно, дальше нужно делать… И не знаю ничего!..»

Медный сдул налетевшие песчинки с черной клавиатуры и, блаженно улыбаясь, перекатился с живота на спину. Солнце сразу же схватило горячей рукой за живот, погладило подбородок. Он вспомнил ладошки Лунь Ву… Где она сейчас? Гоняет по Парижу на своем алом «рено»? Расследует какое-то дело? Или спит без задних ног в крохотной комнатке-«студио», напротив плаката с ухмыляющейся вагиной?! Эх, вот когда он вернется…

Где-то на пляже раздались громогласный хохот и лающая речь. Он даже не посмотрел туда, ясно — отдыхать вышли немцы. Сейчас позвонят в отель и закажут ледяное пиво. Медный полежал, потом снова подвинул к себе ноутбук, работающий от солнечных батарей, и начал добивать письмо тому смешному человеку с повадками плейбоя, которого в Париже они величали то «другом Майбой», то «господином издателем».

«По большому счету, отель дурацкий. Еда ужасная. Но! Хороший спортзал. Фантастически красивое море. И совершенно запредельная йога. Конечно, забыл — тебе, крысе книжной (J, не обижайся!), все по порядку нужно. Но не могу сконцентрироваться. Итак… Египет, Эль-Кусейр, „Акассия Бич Ресорт“, четыре звезды с большим плюсом (апасрацца!), корпус 55, бассейн, солнце сквозь пальмовые лапы, парапет, яркое сине-фиолетовое море внизу, площадка с каменными плитами, а далее — НИЧТО и НИГДЕ…

Конечно, отель „Акассия Бич Ресорт“ навсегда останется в памяти. Не зря его выбрал мистер Лукас, которого мы еще в глаза не видели — знаем только по словам Валисджанс! Прежде всего он запомнится тупостью и безынициативностью обслуживающего персонала. За арабами нужен глаз да глаз, а на территории в двадцать два кв. км… Это, типа, как Россия-матушка — попробуй наведи там порядок! Для четырехзвездочного отеля еда, откровенно говоря, слабовата. Минимум фруктов, и это в Египте! В супермаркете на территории отеля не было клубники и некоторых других фруктов и ягод… На ужин одно блюдо рыбное, одно мясное и курица (!), епрст! Нашей команде все было по барабану, потому что на халяву, но даже ради Бога Халявы терпеть снисходительное отношение арабов, будто они тебе одолжение делают, невыносимо. Короче, можно было поработать с Точкой Сборки. В следующий раз поедем через профессионалов, соберем информацию через знакомых… Просто в голову не могло прийти, что итальянский четырехзвездочный отель может быть настолько плох для четырех звезд.

Ну, лана. Все это детали.

Понимаешь, нет никаких слов, чтобы рассказать о наших экспериментах высочайшей степени наглости. Надо было БЫТЬ ТАМ. Для тех, кто не был, все слова останутся пустым звуком. Просто Пятерка. Но какая! Пять баллов. Хотя по шкале Рихтера трясло на все 10 баллов. „Осторожно, тело прогибается! Следующая остановка ТО НЕ ЗНАЮ ЧТО“ J. Исключительная слаженность и нестерпимая тяга к неведомому…

Ладно, жара достала, нужно идти обратно, падать под кондер. Знаешь, кстати, что такое „болезнь легионеров“? Это болезнь тех, кого много. А нас мало. Потому и не болеем, чего и вам желаем.

Пиши. Мыло просматриваю трижды в день. Пока что готовим семинар и тренируемся в медитациях. Йогируем в узком кругу: я, Соня, Данила, Иванчо и еще кое-кто, кого ты не знаешь. Все выглядят усталыми после Лондона, но о том, что там было, молчат, как партизаны.

До связи!»

Что-то огромное пронеслось над головой Медного, со свистом рубя воздух, на секунду накрыло экран тенью и врезалось в песок, обдав его клавиатуру рассыпчатым фонтаном. Медный уткнулся носом в песок, как при артналете, а когда, отфыркиваясь, медленно поднял голову, то увидел стоящего в двух метрах юного белокурого бесенка мужского пола, если судить по фигурному и основательному для пяти лет «половому признаку». Эта бестия радостно улыбалась, пряча за крепкими ягодицами извлеченную из песка пластиковую «летающую тарелку». В это время от тентов и лежаков бежала вторая бестия — только не белокурая, а лысая, в длинных шортах и вывалившимся оттуда пивным животом. Виновница живота была зажата в руке — банка ледяного «Гессера».

— Энтшульдиген зи бите! — пыхтя, произнесла лысая бестия и одним движением развернула малыша; радостно хохоча, тот убежал.

Медный с кислой гримасой кивнул и принялся сдувать песчинки с клавиатуры. Немец проговорил еще что-то, явно извиняясь за своего воздушного аса и предлагая пиво в качестве контрибуции, но Медный сердито помотал головой. Потомок тевтонских метателей ракет «Фау» удалился, усиленно стараясь сохранять лицо.

Горячее солнце Эль-Кусейра снова погладило Медного жаркой ладонью по голове. В безупречно синее небо врезались полукруглые оконечности корпусов отеля, окруженного бородавкой парка; за ним, в дымке, плавала эстакада шоссе, а по правую сторону тянулась полоска абсолютно ровной, чистой земли, точнее — песка, словно за отелем начиналась пустыня Сахара.

Медный решительно передвинул курсор на экране, поставил извиняющуюся закорючку «PS» и продолжил.

«Чертовы немцы! Это что-то с чем-то! Варвары, епрст. Как были, так и остались теми же германцами, разграбившими Рим. Теперь вот Эль-Кусейр грабят… Русских тут мало, как ни странно, хотя и сезон. Кстати, многие арабы знают русский язык, поэтому общаешься с ними чисто по-корефански. Особенно радует „директор Красного моря“ араб Славик (это он так представился). Очень обаятельный, общительный малый, который переобнимал на пляже абсолютно всех женщин моложе сорока пяти. А директором мы его назвали вот почему… Здесь в море через кораллы ведет понтонный мост, который с семи вечера перекрывается пляжной раскладушкой. А открывает море всегда Славик, фактом своего прихода на работу. До этого момента за входом на мост бдительно следит туристический полицейский, которому предписано никого в море не пущать под страхом его собственной смертной казни. Эти меры предпринимаются для того, чтобы с купальщиком не случилось чего-нибудь непредвиденного. А для туристов, чтоб неповадно было, подгрузили устрашающую картину мира, в соответствии с которой после захода солнца из морских глубин поднимаются все возможные хищники, включая акул.

Мы со Славиком постоянно перебрасываемся шутками на ломанном английском (щас знаешь, какой у меня английский!). И вот я ему как-то заявил, что он нам больше не друг, так как приходит на работу к восьми. Славик же на это с чертиками в глазах начал жаловаться на жизнь: и встает он в пять утра, и побриться ему надо, и футболку постирать, и с боссом встретиться, и т. д. Неожиданно для нас, после этого разговора Славика поставили начальником бассейна, а на его место назначили молчаливого араба, который стал приходить к 7-30. И нам стало не хватать Славика.

Снова о русских. Ты бы видел, как мы быстренько пролетали по понтону и успевали нырнуть, когда полицейский что есть мочи бежал за нами и пытался по-английски объяснить, что купаться до 8-00 запрещено. Наши изображали, что не понимают английского, и преспокойненько продолжали плавать дальше. Причем английский все знают на ять, кроме меня.

Ну так Лис позавчера этого полицейского и прогнала. Нырнула, сняла с себя в воде верхнюю часть бикини и вылезла в таком виде на понтон. Полицейский чуть в воду не брякнулся. А Лис такая сначала грудь руками закрыла, а потом на „типа-английском“ давай ему объяснять, что вот, мол, купальник порвался, нельзя ли как-то помочь его выловить… И руками машет… А тот… короче, с ним чуть приступ не случился. Развернулся и бегом, опрометью с понтона. Теперь мы всегда Лис вперед выставляем, и, едва наша процессия подходит к понтону, этот дядька попросту убегает…»

Теперь Медный уже точно собирался закончить, но в этот момент ему в голову пришла еще одна мысль. Он торопливо застучал по черным кнопкам.

«Слушай, еще такая фишка! В отеле живет семья — умереть не встать! Глава этой семьи — русский бык, зовут АЛЕХАН!!! Я его, правда, видел только мельком, но, я те скажу, это картина! Цепища на шее якорная, золотая, пиджак малинющий, как у нас было распространено лет десять назад, рожа уголовника конченого. А с ним — ни жены, ни любовницы! Только две цыганки — пожилая и молодая. Так вот, они нянчат его двоих детей: карапуза лет четырех и девчонку класса эдак третьего… Я тебе потом о них расскажу, это маленькие дьяволята! Так вот, прикинь, с пожилой цыганкой я тут перемолвился парой слов, так она говорит, что тебя знает, слышь? Передала привет. Давай, выдай мне оперативную информацию на тот случай, если она что спросит, чтобы я дураком не выглядел…»

Недалеко от Медного снова раздался звук, и, как привыкший к бомбежкам человек, он, еще ничего не слыша, уже знал, что произойдет. Андрей тут же быстро прикрыл экран ноутбука, а сам шлепнулся щекой на песок. Резиновый волейбольный мяч пролетел над головой, а сразу за ним мимо пронеслись две девичьи ноги — загорелые, мускулистые, с такими рельефно прописывающимися сухожилиями, что ступня в изгибе напомнила Медному ангельское крыло с длинными перьями-пальцами. Он чуть приподнял голову, хрустя песком на зубах, длинноногая шведка с развевающимися волосами пронеслась, хохоча, за мячом, а потом обратно.

Теперь его взяли в кольцо. Справа кидали тарелку громкоголосые тевтоны, слева прыгала в ритме пляжного баскетбола компания викингов (шведки явно тяготились купальниками, но, очевидно, не хотели оскорблять местных арабов). Одним словом, артобстрелу он мог быть подвержен с обеих сторон. Медный закрыл многочисленные окна на мониторе, выключил компьютер и, поднявшись, побрел прочь.

Полоску пляжа отделяли от сада отеля чудно подстриженные кусты — низкорослые, шарообразные, но совершенно непроницаемые для любопытного взгляда, эдакие кедровые шишки посреди белой известняковой плитки террас. На специальных полочках пестрели сланцы аккуратных европейцев, ни шагу не делающих без спасительной обуви. Только команда Медного рассекала по отелю босиком, белея пятками — известняк неизменно оставлял на подошвах налет забавного оттенка, будто они гуляли по муке. Причем среди персонала уже ходили легенды о фантастической сибирской устойчивости этих русских чудаков: мол, там, в России, на родине вечных снегов, все такие… Медный шел по рельефным, ласково гладящим подошву плиткам дорожки и неожиданно вспомнил тех самых цыганок.

Как это было? Да в первый день, кажется… Точно! Валисджанс, быстро наняв в прокатной конторе округлый, как кусок мыла, «шевроле-ланос», укатила к мистеру Лукасу. Шкипер и Лис, только прилетев, сразу уединились в номере, и скоро оттуда донеслись звуки передвигаемой мебели, а потом… Медный не стал гадать, зачем ребятам понадобилась эта перестановка, и, чертыхнувшись, вышел в холл. Тут, на ресепшене, толклась только приехавшая группа немцев; шведы, взгромоздившись в кроссовках на отельные диваны, пили кока-колу и громко болтали. Медному хотелось начать день с бокала белого вина. К этому их приохотил тот самый Майбах — развязный издатель из Парижа, милый русский пьяница с энергией американского трудоголика. Судя по проспекту в номере, тут должен был быть хобби-бар, а также какие-то заведения под маркой «all inclusive»[39]. Но указателя «BAR» он так и не нашел, а спросить на ресепшене не было никакой возможности: его оккупировали немцы.

Тьфу! Проклиная себя за туристическую тупость, Медный пошел наугад и попал на округлую террасу, расположенную с западной стороны отеля. Терраса эта обрывалась над крутым уступом желтого песка — внизу золотился пляж.

За одним из столиков сидела женщина. Было ей на вид лет сорок пять, не меньше, и Медный вспомнил, где он ее видел. Когда Лис и Шкипер волокли свои сумки на колесиках по аллеям к отелю, навстречу им попалась очень странная четверка: впереди акробатической группой катились двое детей — четырехлетний подвижный мальчишка и маленькая девчонка в расшитых бисером джинсах; а за ними — две классические цыганки! Широченные юбки, цветастые кофты, пестрые платки на черноволосых головах. В глаза бросалась одна деталь: и цыганки, и дети были босы, и четыре пары разнокалиберных ног совершенно спокойно топтали раскаленный на вид асфальт. Тогда еще Шкипер довольно бесцеремонно ткнул пальцем в их спины — мол, наши люди.

А сейчас старшая из этих цыганок сидела перед Шкипером. На ней на этот раз оказалось белое, явно очень дорогое платье с кружевами — легчайшее, газовое. Смуглые руки цыганки лежали на скатерти, у бокала с розоватой жидкостью. Мягкий отблеск солнца играл в круглой луковичке с «Кьянти розо». Худые, длинные пальцы держали тонкую сигарету; на них — не золото рыночной торговки, а благородное черненое серебро. И ноги, положенные одна на одну, были бестрепетно обнажены; они покоились на кафеле террасы совершенно спокойно и уверенно. Ногти на пальцах ног, чуть широковатые, были покрыты серебристым лаком…

Медный скользнул по этой женщине взглядом, отметил смуглое и очень ухоженное лицо, яркие дерзкие губы, черные с сединой волосы, покрывавшие плечи, и начал мучительно строить в уме английскую фразу: «Леди, не будете ли вы столь любезны показать мне место, где можно…»

Но тут цыганка на чистом русском языке проговорила:

— Если вы хотите «Кьянти», вам надо всего лишь нажать кнопку на этом столике.

Медный открыл рот, автоматически кивнул и застыл на месте; а женщина между тем усмехнулась уголком рта и добавила:

— Присаживайтесь, я никого не жду.

Он плюхнулся за столик. С моря пахло йодом и свежестью. Он нажал перламутровую кнопочку и выпалил первое, что пришло в голову:

— А вы… цыганка?

Она не удивилась довольно бестактному вопросу, а только, стряхнув пепел с сигареты в пепельницу, стилизованную под тигровую ракушку, кивнула и заметила:

— Мы здесь отдыхаем с детьми.

Медный вспомнил светлые волосики маленькой девочки и ее отчаянно голубые глаза.

— Своими?!

— Нет, мы с моей дочерью работаем нянями.

И она небрежно поменяла положение ног. Следующий вопрос вертелся у Медного на языке, но задавать он его не стал, прикусив язык, а попытался непринужденно усмехнуться

— А… ну да. А мы вот из знойной Сибири. Приехали косточки погреть!

— Да, в Новосибирске такая же жара, но у нас нет Красного моря…

Он снова открыл рот, даже забыв возмутиться тем, почему так долго не является официант.

— Вы… тоже из Новосибирска?!

В этот момент сзади затопали; Медный оглянулся. Белозубый официант, в белом и не очень опрятном комбинезоне, вырос сзади и раздвинул толстые губы в английской фразе:

— Чего желаете, сэр?

— Бокал розового «Кьянти», — бросила за Медного женщина.

И больше Медный ничего не смог у нее спросить, потому что на террасе появились дети. Оба в шортиках и фирменных футболках отеля, которые были раскиданы по всем номерам, как сувениры. Дети были перемазаны, как негритята, и так же загорелы; они сразу вцепились в цыганку, крича:

— Мири! Мири! Мы их нашли! Они там лежали!!!

А девочка добавила:

— Мири, ты настоящая волшебница! Как ты и сказала, они были там, в песке! На том самом месте!

В их руках находились две роскошные пирамидообразные раковины чудесной, пестрой и горящей на солнце расцветки.

Дети лезли на женщину, мяли ее платье, пачкали его, топтались по ее босым ногам, но цыганка только внимала им с доброй улыбкой и не сопротивлялась. Потом, поцеловав мальчишку в лоб по-матерински, она объявила: «Все! А теперь у нас пиратский ланч!»

— Йо-хо-хо-хо, двенадцать человек на сундук мертвеца! — восторженно закричала девочка.

Они встали и пошли к спуску с террасы. Медный оценил: такие раковины на морском берегу давно не валяются, а лежат на прилавках сувенирных лавок в километре от отеля, и каждая из них стоит не меньше пятидесяти долларов. Хорошая комбинация — купить, подложить и таким образом дать детям шанс почувствовать себя кладоискателями.

Но на полпути цыганка вдруг обернулась. Черные ее глаза послали Медному вспышку, а красивые губы — фразу:

— Передайте привет вашему другу Майба в Париже. Он знает толк в «Кьянти»…

Вот с этого и началось странное знакомство Медного. В последующие два дня он не раз видел цыганок на дорожках отеля, в парке, на пляже — с детьми. Но женщины — пожилая и совсем молоденькая тонкокостная девчонка — носили днем исключительно джинсы и футболки. Интересно, надевали ли они когда-нибудь купальники? Цыганки носились со своими чертенятами по всеми отелю, обращая в ужас арабскую прислугу. Впрочем, если бы не босые ноги и джинсы, их легко было бы принять за аниматоров, которыми с полудня кишел пляж: они так же бегали с криками, играли в какие-то игры, сражались в мяч, наполняли визгом теннисную площадку за отелем… Иногда за ними, с террасы или из другого места, но всегда издали, наблюдал быкообразный русский, в необъятных темных очках и малиновом пиджаке. Он ни с кем не общался, ничего не пил и не курил, а просто смотрел и двигал скулами, могучими, как скальные пласты.

По причине скудости английского словарного запаса Медный не мог выяснить у портье, кто эта странная пятерка из России, а точнее, как теперь выяснилось, из Сибири! А Шкипера и Лис он все время забывал попросить в этом ему помочь. И сейчас эта голоногая черно-белая женщина, облепленная ребятишками, как гроздьями винограда, уходила по снежно-белой террасе, скрываясь за углом, и Медный терялся в догадках: кто она, откуда… Цыганка или притворяется?

— Ваш «Кьянти», сэр! — раздался голос над ухом.

Медный обернулся. Официант стоял чуть правее его плеча, но теперь его не очень свежая белая униформа была застегнута на все пуговицы, и сам он сиял белозубой улыбкой, протягивая Медному большой бокал янтарной жидкости на подносе. Прежде чем Медный успел подумать, что карточку, которой тут расплачивались за все, он забыл в номере, официант проворковал:

— За счет отеля, сэр!

И растворился за перилами в белизне стен, кафеля, песка и всего остального — дремотного, спокойного, как нагретая утренним солнцем простынь…

Медный потягивал «Кьянти», ловя себя на мысли: ах, как он предал Симорон! Не может цыганка работать няней, не могут быть столь чумазыми новорусские дети, не может неизвестный им мистер Лукас взять да пригласить в курортный рай группу каких-то русских непонятно для чего, не могут в этом безалаберном отеле просто так взять и напоить за свой счет! Но в то же время внутренний голос из уголков сознания шептал картаво, коверкая слова, как в детстве: могут-могут-могут! Могут! Это в ПКМ не могут, а в ВКМ — еще как!

Вино было терпким, бодрящим, прохладным. Вместе с его глотками в голову входила прохлада. Послеобеденная сиеста закончилась; от воды пошел морской, пахнущий йодом ветерок…

Где-то он уже видел эту величественную женщину, ее резкий рот, ее пронзительные глаза и высокую гриву полуседых волос! Так и не вспомнив ничего определенного, Медный тогда вернулся в номер, где Лис со Шкипером уже начали ссориться из-за какой-то ерунды

Сейчас же его загорелая фигура в шортах, в незастегнутой белой рубахе навыпуск и в бедуинской шапочке, почти тюбетейке, промелькнула по вестибюлю отеля. Медный перестал бриться с момента вылета в Париж, и сейчас, черноволосый и обросший курчавой бородой, он удивительно походил на араба из обслуги. Более того, еще вчера какой-то немец поманил его пальцем к машине, приняв за одного из сотрудников отеля, обычно помогающих таскать чемоданы.

В коридоре, устланном тяжелым ковром, было тихо; дверь номера Валисджанс заперта, а на двери номера Шкипера и Лис болталось сакраментальное: «ПРОСЬБА НЕ БЕСПОКОИТЬ!» Табличка висела криво, обиженно блестя позолоченным уголком. Медный тут же сделал обратное — заколотил в дверь; тогда картонка тихо соскользнула на пол, показав надпись на оборотной стороне: «ПАШЛИ НА БАНАНЫ. БУДЕМ ПОЗНА». Шкипер, как обычно, отдавал предпочтение квазиязыку SMS-сообщений.

Медный повесил табличку обратно на блестящую шишку ручки двери, отчего-то вздохнул, закатал повыше рукава свободной шелковой сорочки и пошел к лестнице, обдуваемый ветром кондиционеров. На ее пролете он столкнулся с толстым рыжим немцем и едва не сшиб его; тот, потрясая ключами, выдал ему тираду по-немецки, но потом понял свою ошибку и, устыдившись, побагровел…

Нет, его положительно принимают за араба!

Выйдя из отеля, Медный купил в магазинчике на террасе бутылку почему-то сладковатой, хоть и называвшейся минеральной, воды и пошел за его красные стены-гребешки, вокруг автостоянки, в зеленые кущи. Это был парк, охватывающий отель полукольцом и в своей оконечности довольно запущенный. Здесь начиналась пустующая полоса берега, которую еще не успели застроить. Ближайший отель, «Меновилль», располагался в пяти километрах отсюда. Поэтому парк превращался в дикий оазис, который обгрызали волны наступающего песка. Тут раскачивались листья огромных пальм, свисали со стволов лианы. Среди постояльцев бытовало мнение, что в ночное время здесь снуют летучие мыши-вампиры: их боялись едва ли не больше, чем террористов, слухи о которых курсировали по Эль-Кусейру в течение последнего месяца. Но сейчас мягкий сумрак этого парка обнимал Медного за плечи.

Почесывая бороду, Андрей начал спускаться по аллее, и вот плитка сменилась посыпанной песком дорожкой. Медный с наслаждением, как в морской прибой, погружал босые ступни в прохладу песка, сбереженную кронами деревьев. Потом он повернул налево и… наткнулся на забор. Точнее, на остатки забора. За отелем располагалась какая-то стройка, но легкие секции забора из гофрированного алюминия были местами уже сняты, как будто в челюсти дракона выломали часть зубов. За забором, сквозь зелень, проглядывало что-то очень желтое.

Медный решительно втиснулся в этот барьер и через секунду полетел вниз. Точнее, покатился — по горячему песку. Это было шикарное ощущение — он ехал на песочной волне, скользил на ней. Очнувшись, он первым делом разлепил глаза, отряхнулся, высморкался…

Медный стоял в середине огромной песчаной чаши, которую крышкой прикрывало совершенно синее, без единого облака небо. Песок вокруг напоминал мелко наколотый рафинад. Видимо, в песочном грунте начали рыть фундамент, но стройка почему-то остановилась.

Медный стал карабкаться по склону; он ощущал себя муравьем, попавшим в лапы муравьиного льва, — песок не давал выпрямиться, упереться. Наконец он выбрался на край чаши. Отсюда было хорошо видно, что за красавцем-отелем не иначе как готовили строительство еще одной башни. От начальной ямы фундамента шел неглубокий песочный карьер, полный беспорядка, типичного для всех русских строек, и странно было его наблюдать за сотни тысяч километров от родного дома. По дну небрежно тек ручей из какой-то торчащей трубы, впитываясь в песок и даже образовывая маленькое болотце. Повсюду были раскиданы автопокрышки и дощатые поддоны для кирпичей. Дальше песчаную гряду пересекал мост автотрассы, и с него доносилось неумолчное гудение машин. А перед тенью моста были аккуратно разложены квадраты искусственной травы — видимо, это тонкопластиковое чудо приготовили, проверили, сосчитали и… забыли.

Одним словом, за отелем расположился кусок давно заброшенной арабской стройки, скрытый парком, теннисным кортом и бассейном. Медный прищурился, окинул его глазами — примерно два квадратных километра — и, блаженно подставив лицо ветерку, направился обратно. Но на этот раз он спустился с бархана и пошел по узкой дорожке к видневшемуся выходу из окружавшего стройку, раздерганного забора. У этого выхода стоял беленький облезлый вагончик-трейлер.

Медный уже было прошел мимо вагончика, как внезапно боковым зрением увидел, что в небольшой тени, отбрасываемой фургончиком, сидит человек с голым волосатым торсом, одетый в теплые зимние ботинки, семейные трусы радикального черного цвета и затертую солдатскую ушанку стройбатовского образца. Человек меланхолично резал что-то на голубой крышке переносного холодильника — такие сдавались в отеле напрокат посетителям пляжа. Медный неуверенно приблизился и понял: мужик в ушанке ровными ломтиками нарезал на отельной салфетке обыкновенное украинское сало. Он скосил глаза Медного и хриплым голосом весело поприветствовал его на чистом русском:

— Аллах, типа Акбар!

— Селям алейкум! — откликнулся Медный.

Человек вскинул на него глаза. Его лицо, загорелое до черноты, украшенное носом-бульбой, было совершенно русским, с характерными складками у губ и на лбу. Он проворчал:

— Ишь, как вы надрочились-то, черти…Арапчата Петра Великого.

Медному стало интересно. Он посмотрел на серебристую башню отеля — она сейчас была в полукилометре, — сделал шаг к цилиндру холодильника и удивился:

— А что это у вас?!

— Це сало, — невозмутимо пояснил шапочный. — А шо ты хотел? Свою верблюжатину сам ешь…

— А можно… попробовать?

— Та без проблем! Обожди…

Человек снял с головы свою ушанку, показав буйную рыжеватую шевелюру, и достал из шапки пластиковый пакет, в котором угадывались очертания ломтиков черного хлеба. Кусочек сала был водружен на ржаной ломтик и отправлен в рот Медного; тот, пережевывая угощение, зажмурился от удовольствия.

— Ишь ты! — снова крякнул незнакомец. — И по-русски балакают, и сало идят… Шоб я так жил!

Медный понял, что его до сих пор принимают за местного, и выкатил глаза.

— Мужик, ты че? Русский я! Из Сибири.

Мужик скептически посмотрел на его загорелые босые ноги.

— Русские босыми не ходют… Инфекций боятся! А сало арабы точно не едят… Лады. Мыкола меня зовут.

Дальнейшая история Мыколы была рассказана Медному, усаженному на канистру с надписью «Шелл», под сало с минеральной водичкой. Если быть точным, то салом они закусили, а водичкой запили. Мыкола показал ему, лукаво усмехаясь, бутыль с мутноватой жидкостью. Горилка, по уверению хлопца, была редкостной — выгонки из фиников.

Выпив с полстаканчика ароматной самогонки, вяжущей язык и отдающей в послевкусии орехом, Медный расслабился и стал слушать историю Мыколы.

Хохол приехал сюда в составе шумной группы украинских строителей, нанятых владельцем отеля для расширения его территории и строительства большого парка развлечений. На площадку пригнали технику, начали трудиться, но в самый разгар работы непутевая их родина послала свой контингент в пылающий Ирак, и какая-то местная малоизвестная организация выступила с заявлением, что будет в день убивать по одному украинцу, дабы впредь неповадно было Незалежной вмешиваться в геополитику.

По странному совпадению тут же начались неприятности: один строитель навернулся с башенного крана, второго укусил скорпион, а третий поехал в город, на местной дискотеке повздорил с арабами и получил ножом в бок. В общем, в итоге владелец отеля, испуганный тем, что его строителей либо перебьют, либо возьмут в заложники, сдал их полиции, а та, недолго думая, под предлогом формальных недоработок в документах вышвырнула их страны — обратно домой. Мог бы улететь и Мыкола, но он в тот момент, используя свое мастерство газосварщика первого разряда, соорудил в укромном месте самогонный аппарат, работавший «на финиках». Первая партия оказалась такой вкусной, что невозможно было оторваться; вот Мыкола и не отрывался несколько дней, блаженствуя в тени пальм отельного парка и разговаривая с теми самыми летучими мышами, которых все так боялись. Когда его нашел хозяин отеля (он, кстати, оказался вовсе не арабом, а пожилым лысым итальянцем), судьба в очередной раз круто изменила пунктир Мыколиной судьбы. Хозяин оставил его служить сторожем на этой территории до прибытия новых рабочих. Охранять, впрочем, тут было нечего, кроме песка и пластов искусственной травы — всю технику отсюда вывезли вместе со строителями.

— А забор кто тебе обкусал? — Медный кивнул на дырки в сверкающем ограждении.

Мыкола зевнул и наполнил до половины пластиковые стаканчики.

— Та це ж наши… Дюралька хорошая — кому на сарай, кому на лодку! Чартером же летали, с летчиком усе обговорили, и в грузовой отсек…

…Обратно Медный возвращался воодушевленный и слегка покачивавшийся. Он уже приблизился к входу в отель, как вдруг на стоянку лихо влетел серебристый «шевроле» Валисджанс. Та же, в джинсах и розовой шелковой накидке, похожей на пончо, выскочила из авто, размахивая папкой. Энергично подбежав к Медному, она уже было раскрыла рот, но Андрей сурово сдвинул брови. Выражение его бородатого лица напоминало маску Отелло.

— А? — грозно спросил он, взглядом показывая на ноги Валисджанс, обутые в черные босоножки на каблуках.

— Wоw!.. — с интонацией русского «ой!» ответила та, быстро скинула обувь и даже подпрыгнула на плитке аккуратными босыми ножками, покрытыми ровным загаром. — Я забыла!

Медный наклонился к ее ушку, губами раздвинул космы волос, прошептал сурово: «Это наша фишка!» — и, отстранившись, разрешил по-английски:

— Ну, давай рассказывай…

Так они и пошли по аллее, а потом через холл отеля: бородатый мускулистый «араб» в шортах и белой рубахе навыпуск и растрепанная, привычно лохматая американка в джинсах, пончо невообразимого цвета и с ремешочными сандалиями да деловой папкой в руках. Их проводили испуганным взглядом на ресепшене две пожилые, будто бы вышедшие из экранизаций романов Агаты Кристи, англичанки.

— Посмотри, Мэри, это какая-то секта! — проговорила одна, со страхом глядя на беседующую парочку, пересекавшую холл. — Они носят бороды и отрицают обувь! Может, это новые талибы?

— Да, да, это очень подозрительно, — подруга закивала острым подбородком. — Как ты думаешь, Сьюзи, надо, наверное, сообщить в полицию?

Между тем Валисджанс, изредка переходя на исковерканный русский, рассказывала Медному, как мистер Лукас доволен тем, что они хотят провести семинар уже в эти выходные. Ожидается примерно пятьдесят человек гостей, и все расходы по их приему уже оплачены. Но мистер Лукас просит организовать в самое ближайшее время что-нибудь «эдакое» — тут Валисджанс несколько раз повторила «action!»[40] — чтобы мистер Лукас мог увидеть воочию результаты их работы. Пусть мистер Медный назовет сумму, в которую обойдется такой экшн, и…

Медный вспомнил чудесный оазис русской бесхозяйственности сразу же за лакированной территорией отеля, барханы, болотце на дне карьера… И выпалил по-русски, ничуть не заботясь о том, что Валисджанс почти ничего не понимает:

— Не надо денег. Мы все сбацаем на халяву!

— Wоw! Что есть на халяву? — изумилась американка.

Медный усмехнулся и махнул рукой: мол, потом объясню. Валисджанс засмеялась и скрылась за дверьми своего номера.

Постояв в прохладном коридоре, Медный пошел к своему люксу, который находился за большой картиной с какой-то абстракцией: по прихоти хозяина отеля, итальянца, со стен тут то и дело пялились на постояльцев разноцветные глаза, явно нарисованные группой пациентов сумасшедшего дома. Здесь он и увидел своих пропащих друзей.

Молодые люди возились у двери, без толку дергая золоченую ручку. Как сообразил Медный, они захлопнули дверь, забыв карточку-ключ внутри.

— Так, значит, на «бананах» были?! — грозно спросил он, оглядывая компаньонов.

На обоих были ярко-оранжевые спасжилеты, которые выдают всем любителям полетать за катером на надувном плотике-банане. Загорелые тела ребят блестели от пота, а мускулистую, мужественную шею Шкипера под его рыжей бородой покрывали смачные засосы.

— Ага. Ну вот, блин-компот… Че, теперь к портье идти?

Лис стыдливо отвела глаза, а Шкипер покраснел. Медный покачал головой, хмыкнул и проследовал мимо, а отойдя на пару шагов, мстительно бросил:

— Ну-ну, придумайте симороновский ритуал… и она откроется!

В принципе, проще всего было бы просто спуститься вниз и попросить портье разблокировать дверь запасной карточкой. Но… пусть потренируются.

Медный тем временем, прежде чем захлопнуть дверь своего роскошного люкса, накинул на ручку такую же, как у ребят, пластиковую карточку «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Ему надо было немного подумать…

Лабораторная работа-2

Путешествие в никуда. Мастер-класс «Лаборатории»

Бесформенное, на первый взгляд, нагромождение полукруглых арок и квадратных окон корпусов «Акассии» было разделено посредине рестораном под стеклянной прозрачной крышей. Правая его часть выходила на уступ зеленой террасы и пляж. Здесь Медный и повстречал тогда загадочную цыганку с ребятишками. Левая же часть стекала вниз ступеньками входа к автостоянке, укрывшейся за стриженными кустами, и тоже имела террасу, но более шумную и оживленную. Голубое солнце Египта переливалось над ней, как перламутровая раковина. Сейчас на этой террасе сидели двое, по виду типичные русские туристы. Ни город, ни регион, из которого чартер перенес их в оранжевое марево Египта, определить было нельзя, потому что «униформа» этих двух плотно сбитых и туго шитых, как боксерские груши, людей, не говорила ничего: толстокорые сандалии синего цвета, шорты-бермуды веселенькой расцветки, «борцовские» майки с двусмысленными надписями на английском, очки, закрывающие пол-лица, и бейсболки с выгнутыми козырьками. На их бычьих шеях болтались золотые цепи с «гимнастом» — бедным претендентом на роль царя Иудеи, так им и не ставшим…

Эти двое лениво потягивали мартини из больших бокалов и разговаривали на новоязе людей, неожиданно разбогатевших, но еще не совсем обеспеченных:

— Ну и че, нах? Он че?

— Да ну, нах, понты. Бутор.

— Типа гонево?

— Не, там рамсы катят… Ну, нах, типа с ихними.

— А че, бабло фуфловое?

— Да не, ниче. Он, типа: «А че я?»

— А-а…

Фразы плыли в воздухе облачками невидимой патоки, густой и вязкой. Одна человекообразная груша поднесла к толстым губам бокал с жидкостью цвета свежей соломы и неожиданно так и застыла, колыхая мартини у самого рта.

— Ни х-х-ху…

— Ты че?

— Типа, смотри, ни х-х…

Оба уставились вниз. На стоянке из огромного, как самолет, красного автобуса выгружалась донельзя странная процессия. Среди приехавших невозможно было различить ни женщин, ни мужчин — только одинаковые фигуры в белых складчатых бедуинских одеждах и черных платках, полностью закрывавших головы. У людей видны были только ноги: некоторые — в резиновых тапках, одна пара — в каких-то претенциозных босоножках на низком каблуке, и подавляющее большинство — босые. Более того, все эти черно-белые фигуры были связаны друг с другом веревкой, огибающей их талии, и она тянулась, извлекая из красного чрева все новых и новых людей… Если бы эти двое могли совершать арифметические действия без калькулятора, они насчитали бы в итоге семнадцать человек.

На странную процессию с изумлением глядели алжирцы-портье; группка китайских туристов; немцы, только что выгрузившиеся из очередного экскурсионного «мерседеса»; испанские туристки, по виду школьницы; и полицейский, охранявший стоянку. Последний выпучил глаза, а его черные усы встали торчком; смуглые пальцы облапили белую кожу пистолетной кобуры, но он так до конца и не решил, что же делать.

Между тем связанные построились и… мерно зашагали по раскаленному, как казалось со стороны, темному асфальту стоянки. Процессию возглавляли и замыкали две женщины без платков на головах, в одинаковых розовых пончо и джинсах, бахромой волочившихся за босыми ступнями. Одна из них — лохматая, высокая, в темных очках; вторая — невысокая, с распущенными черными волосами, похожая одновременно на всех азиаток мира.

Женщины эти раздавали всем какие-то белые бумажки. За ними тут же заинтересованно потянулись некоторые из испанских школьниц, таких же чернокудрых и оливковокожих, и китайцы — молча, организованной группой.

Когда люди двинулись по аллее, ведущей к пляжу, два борова отставили свои бокалы с недопитым мартини.

— Ой, мля! Это что за епт?!

— Ни фига, прикол!

Чувство любопытства оказалось сильнее. Шаркая сланцами, оба потрусили с террасы туда, вниз, вслед за идущими. Тот, что был повыше, успел крикнуть своему другу:

— Колян, бери все! Это типа халява!

С неба палило беспощадное египетское солнце; отель громоздился краснокирпичным гребешком над белым берегом; пальмы покачивали головами — такого они еще не видели. Разве что во времена исхода евреев из Египта. Но косматая девушка с разноцветными волосами, шагавшая впереди, была так же не похожа на Моисея, как и черноплаточные — на иудеев.

В полном молчании процессия двигалась меж кустов. За ней, запыхавшись от бега, бежали двое русских. Один из них получил от замыкающей процессию девчонки листок бумаги, остановился и показал эту бумажку другу.

— Во!

— Епт, а че на меня не взял?!

— Данунах…

По бумажке змеились строчки, набранные шрифтом, отдаленно напоминающим клинопись:

Мистическое путешествие в никуда!

Познай себя и найди иной мир!

«Лаборатория ANдреналин» и агентство «Африка» представляют:

Веревочный курс с завязанными глазами!

Уникальное приключение!

А ниже, очень крупно, очевидно, специально для русских: «БЕСПЛАТНО! ХАЛЯВА, ПЛИЗ!» Для пущей информативности этот текст был дублирован и на английский.

Магическое слово возымело действие — оба грушеобразных потрусили вслед за процессией. Между тем та уже вышла на песок пляжа, и белая пыль заклубилась под ногами ходоков. Испанки, смеясь, разувались; китайцы двигались в своих сланцах по-прежнему организованно, как римская когорта; несколько увязавшихся за экскурсией немок преклонного возраста отстали, видимо, решая, что делать и где оставить обувь. У края, где начинались ряды свободных шезлонгов и лежаков, процессия остановилась. Появился чернобородый человек в шортах и белой свободной рубахе (видимо, араб), сказал что-то по-английски с чудовищным акцентом, а длинноволосая перевела, косясь на русских:

— Все, кто хочет, могут присоединиться. Путешествие бесплатное. Только надо надеть платок на голову и связать себя веревкой!

Испанки запищали.

Тут же на песке обозначились пакеты с бедуинскими халатами и черными платками; девушки-ассистентки помогали облачаться в эту одежду всем желающим и ловко вязали веревки.

Двое грушевидных попятились.

— Э, не, нах… На фиг!

Первый, который был пониже, уже хотел взять протянутый ему платок, но приятель дернул его назад.

— Ты че, нах? Охерел?!

— А че?

— Это террористы, епт! — зашипел друг. — Не слышал, что ли? Короче, ну его…

Но их никто и не упрашивал. Дополнившись дюжиной человек, караван двинулся дальше, размешивая шагами белые пески.

Так они и шли по пляжу, мимо зонтиков да лежаков, и, конечно, обращали на себя внимание. Чернобородый, возглавив цепочку, вынул из кармана бездонных шорт дудочку и извлек из нее несколько заунывный, но мелодичный звук. В нагретом воздухе он плыл, вибрируя, под аккомпанемент морского прибоя.

Под одним из цветастых зонтиков расположились люди: двое детишек и их нянька, пожилая женщина в белом свободном платье с открытыми плечами. Девочка же в желтом купальничке, весело хохоча, закапывала в песок четырехлетнего малыша, тоже заливавшегося смехом. Нянька наблюдала за ними с улыбкой, а потом вдруг сказала:

— Яна, Даня, а вы хотите поиграть в Путешествие? Посмотрите на берег.

— Куда, Мири? — отозвалась девочка.

— Вон туда…

Яна откинула со лба светлые волосики рукой, запорошенной песком, присмотрелась и вскрикнула:

— Ого! А куда они идут?!

— В Путешествие, — спокойно повторила Мирикла. — В дальние страны, которые на самом деле совсем близко… К удивительным приключениям. Хочешь с ними?

— А ты пойдешь?

— Конечно.

— И я, и я, и я! — заверещал малыш, выкарабкиваясь из песка, уже покрывшего его тельце и ножки.

Дети, не дожидаясь разрешения, побежали к процессии; с их до черноты загорелых тел осыпался песок. Мирикла встала, подхватила какой-то пакет и неторопливо пошла за ними. Она ступала по песку царственно, и белоснежная пыль сделала матовым педикюр на сильных красивых ступнях, видневшихся под длинным подолом платья.

Процессия замедлила ход; черноволосая девушка, замыкавшая колонну, чуть спустила с носа очки и подмигнула новоприбывшим. Без слов она на ходу набросила на детей специально приготовленные балахончики — по росту. Едва затянутая веревка свободно легла на детские талии. Мирикла вложила в свою узкую ладонь крохотную ручку малыша, помогая ему идти, убрала со лба черный локон, улыбнулась солнцу и последовала рядом.

Цепочка людей удалялась. Над пляжем дрожал нагретый воздух, размывая контуры зонтиков и шезлонгов, контуры черно-белых фигур. Двое русских нуворишей все еще переминались с ноги на ногу на краю аллеи, не решаясь ступить в песочную неизвестность. Один задумчиво почесал стриженую голову.

— Эта… епт, надо Алехану сказать!

— А че?

— А видал, эти… вон, его пацаненок и девка с ними увязались!

— Во, блин…

— Террористы, я те точно говорю!

А караван уходил. Магия дудочки забрала с собой и смешливых испанок, и робких китайцев, и двух немецких бабушек, размахивавших снятыми сандалиями, и двух детей, завороженных ощущением предстоящего приключения…

Идти по вязкой пляжной магме было трудно — песок спутывал ноги горячими полотенцами, такой белый, невесомый на вид… Но дело было не в том, и Медный это знал. Непроницаемая черная ткань пресекала любые попытки как-то подглядеть в щелочку, глушила любой блик солнечного света. Только веревка, натягивающаяся спереди и сзади. Если веревка ослабевает: знак «Стоп!» — значит, цепочка остановилась. Валисджанс и эта новая девочка, большеглазая тонкая цыганка со странным именем Патри, шли по обе стороны колонны, помогая участникам обходить препятствия — лежаки, пустые, а то и с распростертыми на них телами. Медному даже не пришлось уговаривать дочку Мириклы принять участие в организации «action». Когда он, волнуясь, объяснял Мирикле, в ресторанчике под стеклянной крыше, в этом самом хобби-баре, смысл планируемого мероприятия, девочка, отпивая мелкими глотками апельсиновый сок, смотрела на него кротко большими влажными глазами. Невозможно было понять, сколько ей лет: по гибким кистям рук и развитым ступням уже разлилась волнующая женственность, но формы еще оставались подростковыми, а на смуглом тонком лице лежала печать тайны. Она ни о чем не спрашивала. Только Мирикла, выслушав Медного, властно сказала тогда:

— Патри тебе поможет. Не бойся. Она отчаянная… и сообразительная. Она видала и не такое!

А после бросила ей несколько слов на своем непонятном языке.

Смысл «веревочного курса», через который он провел когда-то всех: и Лис, и Шкипера, и молчаливую Соню, и капризную Камиллу, и свирепого Данилу, и долговязого Ивана, — был прост. Глаза выключались из процесса познания мира, и это было правильно — слишком много видят эти услужливые друзья мозга, слишком много ложной, поверхностной информации подсовывают голове. А тут они не работали. Вместо них трудились два канала восприятия — собственные ноги и собственные уши.

В уши лились шум прибоя и короткие, приглушенные расстоянием, редкие голоса, выкрики, которые ничего не говорили слышащему их. Только два ощущения: море и жар, постоянное шуршание и похожее на него дыхание составляли мир звука. А ноги погружались в горячий песок, и в худшем положении оказались те, кто пренебрег мягкому совету организаторов и отказался разуться. Обутые ноги не ощущали ничего; рецепторы на человеческой подошве, не растревоженные прикосновением температуры, песчинок и бугорков, молчали. Люди в обуви чаще всего запинались, сдавленно охали и… больше, дольше боялись.

Лучше всех чувствовали себя дети. Они, счастливо избавленные от шаблонов взрослого мира, с наслаждением погрузились в таинство Путешествия к неизведанному; они отрешились от любого страха. Их голые ноги азартно месили песок, и оба — и светловолосая девчонка, и маленький крепыш — давно погрузились в свой чарующий мир фантазий. Там, за пустыней, цвели сады, возвышались сказочные замки; караван белых от пыли верблюдов шел к таинственным пещерам Али-Бабы, а в море покачивался на волнах корабль Синдбада… Это взрослые с трудом ковыляли по пляжу, иные — на разных языках проклинали себя за согласие участвовать в авантюре. А дети… дети были в настоящей пустыне!

Мирикла шла рядом, не выпуская теплую ручонку маленького Дани, и вспоминала свой обряд посвящения в вагри в Крыму. Точнее, это было даже не посвящение, а всего лишь один из проходных этапов Науки. Тетка, дородная усатая цыганка — имя ее было певуче и длинно, и оно ничего не говорило чужакам! — привела ее на какое-то плато. Этих степных возвышенностей и сегодня в Крыму множество, они разбросаны по нему вперемежку со скифскими курганами. Наверно, цыганка приготовилась и уже побывала тут, потому что, бросив Мирикле на языке вагри: «Раздевайся!», она кивнула на дорожку, петляющую между остатками стен какого-то древнего скифского поселения, чьи камни были выкалены до белесой седины солнцем.

— Пойдешь по тропе. До конца.

Мирикла тогда стояла, онемев, а тетка ловкими пальцами расстегнула пуговицы на ее кофте и сняла через голову. Так же она развязала юбки, и те упали к голым ногам Мириклы, которая стояла, все еще завороженная. Перед ней на камнях под солнцем исходили дымом кучки углей — сгоревшие остатки хвороста еще дымились. Кое-где в камнях виднелись темные расщелины — остатки древних лазов или колодцев; попадет в такой нога идущего — конец. Не ходить ему больше, не бегать вприпрыжку… Это слева. А справа к валунам жались извивающиеся клубки. Змеи. У них, очевидно, был брачный период, поэтому их не пугали ни дымок, ни близость горячих углей…

На голову Мириклы легла ее юбка. Да, именно ею тетка замотала ее голову, и мир погрузился во тьму. А потом сухим кулаком ткнула между лопаток.

— Иди. Наступишь на змею — умрешь. Наступишь на уголь… больно будет! Иди! Дойдешь до конца — вагри будешь!

Мирикла пошла. Она до сих пор помнит, как все ее существо обратилось в сплошной нерв. Уши стали ее руками — ими она на слух ощупывала ближайшие поверхности, отмечая пустоты и выступы. Странно, она никогда раньше так четко и выпукло, со всеми звуками, не ощущала мир и с такой точностью не слышала отраженный звук своих шуршащих шагов. Она, как летучая мышь, словно бы испускала ультразвук и шла, ориентируясь по его сигналам. А на босых ее ступнях появились глаза; занося ногу, она уже ВИДЕЛА, что под ней — свернувшаяся клубком, устало шипящая змея или алеющие угли. Второе ощущалось по жару, а первое… а первое — по холоду смерти.

Она тогда прошла. Какое-то чувство остановило Мириклу от самого последнего шага, и тут же две руки схватили ее за плечи, отдернули назад и сорвали с ее головы покрывало юбки.

Она стояла над обрывом. Полсотни метров, петляя, она прошла по пространству, усеянному углями и лениво свивающимися клубками гадюк.

Так она стала настоящей вагри…

Медный знал — первое время будет паника, чувство страха. Грохот автомобилей над головами будет ощущаться так близко, будто они идут по разделительной линии шоссе; лужа, в которую угодит нога, будет казаться страшным болотом. Потом организм переключится, и участники перейдут грань… они станут по-другому воспринимать мир. Они избавятся от его неприятия, станут сильнее.

Так и случилось. Процессия подошла к концу пляжа, ограниченного кустарником. Вот и край парка отеля, вот и пролом в заборе… Они начали обход карьера. Когда вошли под тень автострады, послышались приглушенные взвизги, кто-то дернулся из процессии вбок — испугался близости машин, их бензиновой гари, ветерка. Потом Медный вывел группу на дорожку искусственной травы — ее пласты они с Мыколой накануне уложили на дощатые настилы, образовав двадцатиметровой длины невысокий помост. Цепочка колыхалась, несколько раз останавливалась.

Затем группа спустилась вниз, и тут началось самое интересное. Когда первый же идущий, высокий швед, ступил и провалился ногой в прохладный ил, он не выдержал и выкрикнул: «Oh, schit!»; потом в иле оставила свои туфельки какая-то экзальтированная дамочка из Санкт-Петербурга, а после захлюпали сланцы китайцев… Дети восторженно визжали.

Группа остановилась. Патрина и Валисджанс, давясь от хохота и стараясь соблюдать положенное молчание, разыскали в иловом болотце обувь, и процессия двинулась дальше.

Всего с момента выгрузки из красного автобуса (это был экскурсионный «вольво» шведов, которые первые, после переговоров с Валисджанс, изъявили горячее желание участвовать) прошло немногим больше двадцати минут. Но Медный знал, что большинству кажется, что они ходят уже около часа. Веревочное путешествие всегда кажется длиннее, чем оно есть на самом деле.

Их ждал сюрприз.

Через пять минут Валисджанс непривычно звонким голосом скомандовала снять повязки. А Медный шепнул то же самое на ухо русской туристке.

Раздались крики изумления и восхищения. Наверно, никак иначе нельзя было отреагировать на картину, открывшуюся перед ними. Люди стояли в самом низу огромной песчаной чаши; ничего знакомого вокруг не было — ни отеля, ни пальм, только синяя крышка неба и абсолютная, звенящая в ушах тишина. Будто необъяснимый взрыв уничтожил все вокруг, оставив эту воронку, и опустил их туда. Все заговорили, причем одновременно.

— Боже мой! Я думала, вы нас по шоссе ведете! Куда мы попали?! Где наш отель?! Я вас умоляю, вы нас только выведите отсюда… Фантастика просто!

Это сдавленно произнесла русская дама из Питера. Немецкие туристки вертели коротко стриженными головами, роняли «Das ist fantastish!» и старались прикинуть расстояние до отеля. Бесшабашные шведы хохотали, показывая Медному большой палец. Китайцы улыбались, но очень неуверенно, и озирались по сторонам, словно выбирая, какой склон им штурмовать… Дети кинулись к Мирикле.

— Мири, Мири, а мне казалось, что меня по пустыне верблюд везет, что на верблюде еду! — возбужденно говорила девочка. — И ни капельки не страшно было! Мири, а мы где? Почему ты нас сюда раньше не водила?

— Долово! Долово!!! — подпрыгивая в песке, выкрикивал малыш.

К Мирикле подошла Патрина. Пончо она сняла, и под ним оказалась белая рубашка, потемневшая от пота; на лбу тоже блестели капли.

— Устала? — усмехнулась женщина, поправлял волосы на лбу девочки.

— Да. Последние все время отставали, — коротко ответила та. — Я постоянно их подталкивала. Немного.

Медный поднял руку. Восклицания, вопросы стихли. По меньшей мере двадцать с лишним пар глаз устремились на него. А он, как гуру, взобрался по песчаному откосу чуть повыше, сделал приглашающий жест для Валисджанс, и она, слегка покраснев, выступила вперед, с вызовом глядя на аудиторию. Среди шведов раздались отдельные, явно одобрительные восклицания.

Медный начал говорить по-русски, тщательно дробя фразы на куски и делая паузы. Валисджанс, тряся своей лохматой головой, переводила все это на английский.

— Друзья! Вы совершили Великий переход. Вы попали не в другую страну и не в другое время. Вы попали в Безвременье. Вокруг нас — вечный песок, над нами — вечное небо. Никто из вас сейчас не скажет мне, где мы находимся, и какой волшебной силой я перенес вас сюда. Но у нас сейчас есть возможность. Возможность совершить медитацию. Мы будем медитировать на наши намерения, для того чтобы они были чисты… На каком бы языке мы ни говорили, во что бы ни верили, мы с вами — люди. А все люди любят друг друга, только они об этом основательно забыли…

Медный говорил что-то еще — он готовил эту речь довольно долго. А Валисджанс, чуть заметно морщась, переступала босыми ногами на песке, который уже здорово нагрелся. Все-таки она не привыкла еще к таким испытаниям. Спокойно стоявшая на этой сковородке, Патрина ободряюще подмигнула ей. Между тем Шкипер, царапая ногтями рыжую бородку, оглядывался, и Лис тоже водила глазами по сторонам. В цепочке они работали в качестве головного и замыкающего, а сейчас отчего-то беспокоились… Не успел Медный закончить свою речь, как тишину этого оазиса пустоты разрушил грохот вертолетных винтов.

Бело-черный полицейский «Джей-Си-7» завис над ними, раскачиваясь в синеве, как абажур. А на краях карьера мгновенно появились фигуры египетского спецназа в черной форме… Между ними метались две фигуры — «директор Красного моря» Славик в цветастой рубахе и какой-то могучий человек в разорванной у ворота сорочке, коротко стриженный, с красным лицом. Из мегафонов полоснула по ушам английская речь, произнесенная гортанным голосом. Люди моментально и весьма организованно повалились на песок…

— Это что такое? — изумленно проговорил Медный.

Но ему никто не ответил. Просто его оседлало и повалило вниз гибкое тело Валисджанс. И как тогда, на узкой полоске берега, он покорился этому напору. Американка подмяла его под себя, обхватив за шею, и он ощутил твердость ее грудей, прижавших его к песку, как стальные буфера. Коверкая слова, американка прошептала ему на ухо:

— Он кофорит, ви террорист, ставаитесь нато, оруже просат, патат ната!

…Они сидели под тиковым тентом за столиком, покрытым скатертью в крупную красную клетку. Алехан почесал грудь под гавайской рубахой и, вздохнув, наполнил коньяком стоящие на скатерти рюмки.

— Да, дела… А они ведь уже стрелять хотели.

— Так уж и стрелять? — усомнился Медный, расслабленно откидываясь на спинку стула. — Ой, кошмар тут какой у вас…

— А что ты хотел, парень? — невесело усмехнулся Алехан, сверля его маленькими, но внимательными глазами. — Тут же постоянно про террористов пишут, полиция на ушах. И вдруг какая-то команда ведет по пляжу связанных людей. Ты бы головой подумал!

— Я подумал. Симороновский движняк, ничего страшного.

— Знаю. Был я в Новосибе в вашем магазине. Симороновском… Ладно, давай за то, что хорошо кончается!

Алехан опрокинул в себя рюмку. Пил он до сих пор по-русски, широко раскрывая рот. Положил в рот твердую дольку засахаренного финика. Пробормотал:

— Я за своих испугался. Одни у меня, понимаешь! Данька… Янка…

— Мировые у тебя дети, Леша, вопросов нет. Особенно девчонка. Как она в столовую банку со скорпионом притащила! Народ шуганулся, а они с Данилой сидят, насекомое рассматривают. Они у тебя все живое, похоже, любят.

— Ну да. Юные натуралисты!

— Леша, а почему ты няньками цыганок взял?

— Не поверишь.

— Да ну! Я ж их тоже знаю…

— Знаешь, да? А это ведь черт знает что, а не цыганки.

— Вот как?

— Вот тебе и «как»… Давай еще?

— Не, Леш, мне еще с ребятами разговаривать.

— А… ну, как знаешь. Твое здоровье.

Толстые губы Алехана сжали еще один засахаренный финик. Здесь закусывали только восточными сладостями.

— Они не цыганки… Они — черти! То есть ведьмы. Настоящие. Мирикла мне два оффшорных предприятия уже оформила. Прикидываешь? Я тут только по делам днем и мотаюсь, а вечером с ней консультируюсь. Шесть языков знает. Я ей доверяю, знаешь, как?! Как себе не доверяю. И дочка ее, Патрина, которая вам помогала. Ее дети любят. Как мать.

— А почему они… ну, такие, в джинсах все время, и… Они что, в джинсах купаются?

Алехан ухмыльнулся.

— Видал, вон там яхта подходит к берегу? Ну, у пирса. Я ее арендовал на недельку. Вот они уходят на ней в море и купаются. А так — не положено. Патринка скромная очень. Да и Мири тоже нельзя в купальнике… Ты бы видел ее в Москве, когда мы там пересадку делали. Я ее с собой на выставку взял, ну, там… по делам разным. Как референта. Каблуки пятнадцать сантиметров, платье французское. Мне тогда один фирмач с «АВТОВАЗа» за нее десять штук баксов предложил.

— За что?

— За ночь.

Медный поперхнулся. Впрочем, он и сам понимал, что магнетизм этой немолодой женщины фантастичен. Как она сидела тогда в этом белом платье на террасе! Аристократизм, сексуальность, запечатанные, словно тонкий искус, в бутылке безумно дорогого вина…

— А ты?

— А я ему дал… в дыню, — неохотно ответил Алехан. — Ладно, это не в тему…

Он помолчал. Посмотрел на рюмку коньяка, на дне которой под солнцем Эль-Кусейра колыхался крохотный остаточек, и закончил:

— Я за них, блин, кого хочешь положу! Слышь… у меня как жена умерла, я таких баб среди русских не встречал, понимаешь?

— Ладно, Леш, не кипятись… Я тоже ее уважаю. Интересная женщина!

Медный посмотрел на часы. Пора идти ловить Шкипера с Лис. После того, как их всех повязали в глубине карьера, ситуацию помогли разрулить как раз Валисджанс и эта пожилая цыганка: мисс — по-английски, а Мирикла на непонятном языке объясняла полицейскому майору суть ситуации. Тот бледнел, зеленел, краснел… потом чертыхнулся, но отдал честь Мирикле, поцеловал ее унизанную перстнями руку и мигом отозвал своих парней.

Участники были довольны приключением, а медитацию Медный пообещал провести позже. Валисджанс, Лис и Шкипер пошли отмечать счастливый конец в один из баров на территории отеля — один из шести.

Медный обшарил все, плюс три ресторана, пока в одном из них не наткнулся на Алехана. И этот «новый русский» оказался нормальным человеком…

— Слышь, завтра у вас что?

— Медитация.

— А-а… Круто! А мне надо завтра в Александрию смотаться. Возьмешь моих на медитацию?

— Детей? Ну… ну, наверно.

— Ты бери, добро?

— Добро. Слушай, Леша, а я ведь думал, что ты типичный… «новый русский». Ну, знаешь, как в анекдотах… Не обиделся?

— Да ну на фиг…

Алехан осклабился, повел плечами, задумчиво посмотрел куда-то вдаль — туда, где над серым крошевом зонтиков синел пляж отеля, — и вдруг сказал медленно:

— Да был я… «новым русским». А потом, прикинь, такая байда случилась… Пришла ко мне в магазин… ну, бутик я на Красном держу один, модный… пришла девка. Вот как вы ходите — босая вся, все дела. И я, понимаешь, влюбился. Она как принцесса была, понимаешь? Хрен его знает, что со мной случилось. Потом я Мириклу с Патринкой встретил. Потом… — Он помедлил и потер виски. — Потом до хрена чего было. Мне не до принцессы стало с моими «цыганками». Они меня как заново собрали, по частям. Короче, пропала та принцесса. Совсем. Недавно узнавал. И вот тут теперь… нервы на пределе! И детей люблю, боюсь за них… Ладно, давай. Будь с добром!

Медный поднялся. И пожал ладонь странного человека с красной бычьей шеей и круглой, как репа, стриженой головой.

И, похоже, с очень нежным, тонко чувствующим сердцем.

Информация для читателя

Злу воздано по заслугам. Хотя знаем ли мы, что такое Зло и что такое Добро? Кто-то, могучий и невидимый, играет по СВОИМ правилам. Три царевны, три мистических силы — ассасины, шаманы и древние цыганские рода сошлись в финальном поединке. Больше ничего сделать невозможно… Что смогут сделать они? Царевна Укок — в Египте. Там же и Мирикла с Патриной… Царевна Ассасинов, Невеста Старца — в Аламуте. Это Битва. Битва трех царевен и тех, кто стоит за их спинами.

Неизвестно, чем она закончится. Царевен три, а магических эгрегора — два. Третьей его — не дано…

Кто победит?

Информация для читателя

…И снова мы вернулись к началу. Когда родился Иисус, к его колыбели пришли три мистических князя, мага, родоначальники своих орденов. Гаспар, Мельхиор и Валтасар. Они принесли Христу дары… родился царь мира. Но потом Валтасар был уничтожен, и началось междувластие. Север стремится соединиться с Югом, но Восток враждует с Западом. Борьба вечна, жестокая и кровавая.

Три царевны. Три повелительницы мира. За каждой стоят силы. И вот сейчас, пересекая границы и идеологии, пересекая сердца и души, силы ордена Хасана Гусейна ас-Саббаха, Старца ассасинов, и древних северных шаманов Алтая и не менее древних индийских раджей сошлись в смертельном поединке.

У наших есть КОЗЫРЬ. Но смогут ли они им воспользоваться?

Вам остается читать и ждать ответа.

Книга 6. Вердикт Времени

Документы

Подтверждено источником: https://wikileaks.org/wiki/Assasin 090123-4333111-p200_confidential_reports

Строго секретно. Оперативные материалы № 321214-РП

ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»

Отдел дешифрования

Шифротелеграмма.

Кому: п/п-к Альмах Э. Г.

«В распоряжение СТО направляется п-к Заратустров А. Г., выведенный за штат приказом Главного оперативного управления для консультационной работы… Приказываю привлечь к операции „Невесты“ под началом непосредственных руководителей операции Альмах Э. Г. и Горского И. Б. Использовать только для проведения оперативных мероприятий в рамках Сибирского территориального отделения, без выезда… Также в кратчайшие сроки провести служебную проверку по факту самовольного оставления Заратустровым А. Г. пределов РФ и принятия ряда самостоятельных мер, не согласованных с командованием СУ ФСБ РФ».

Начальник ГОУ СУ ФСБ, ген. Пустовойтов Е. Е.

Медный волновался — волновался чрезвычайно, что было на него не похоже. Вокруг него заботливой наседкой суетилась Валисджанс: она уже выучила некоторые русские слова и время от времени ласкового поглаживала жесткие черные вихры Медного, смешно приговаривая:

— Эндрю, всоу путет о’кей! Всеу насрайт, Эндрю!

Ради пресс-конференции она совершила чудо со своей вечно взлохмаченной головой: разделила потоки волос на две части, придав им какое-то подобие прически. Но зато она их и покрасила: одну половину — в рыжий, другую — в фиолетовый цвет. Впрочем, и это Медного не занимало. Он без конца смотрел на быстро заполняющийся конференц-зал отеля «Акассия» и спрашивал:

— А переводчики будут? На китайский, например? Черт, Шкипер, да спроси ты у нее!

Шкипер, сидевший рядом за столом и дерзко приобнимавший Лис за голое плечо, ухмылялся, переводил беспокойство Медного в вежливое равнодушие английских фраз, получал ответ и бросал:

— Да не сцы, Медный! Вон там, на втором этаже, сидят два отельных синхрониста… Они знаешь, как тут насобачились переводить?!

Медный нервно тер щеку. Бороду он перед пресс-конференцией сбрил: жарко, да и не хочется больше выглядеть арабом. Теперь он чем-то походил на индуса — может, загорелой чернотой? — благо был одет в белоснежные полотняные штаны и такую же белую рубашку с коротким рукавом.

Он еще не мог полностью включиться в ритм после медитации, проведенной в той самой песчаной чаше стройки. В этом мероприятии приняло участие около ста человек, почти весь состав постояльцев «Акассии»: и немцы, и шведы, и те самые китайцы. Океан ощущений переполнял Медного, и он понимал, что, вероятно, первый раз им удалось потрясти совершенно незнакомых людей, иностранцев, могучей техникой Симорон.

Новости

«…Лорд Бенджамен Кресботт, глава Экспертного комитета Британского музея, заявил в интервью английскому корреспонденту CNN, что эксперты музея дали положительное заключение по итогам исследования артефактов, присланных на анализ Российской академией наук. Эти вещи, которые в течение месяца исследовали специалисты Музея, представляют собой предметы утвари, одежды и культовые символы из коллекции раскопок захоронения так называемой „Принцессы Укок“, датированного пятым веком до н. э., которое было обнаружено на горном плато в Сибири. Как отметил лорд Кресботт, предоставленные артефакты безусловно несут характерные черты египетской культуры 11-й династии, относимой специалистами примерно к 2150–1930 гг. до Р. Х. Исследование же антропологических особенностей мумии, по материалам, предоставленным русским ученым, показывает, что данная мумия имеет черты нубийской группы народов, составлявших основной этнос Древнего Египта…

Исследование специфических особенностей артефактов — орнамента, изображений на фрагментах посуды — позволяет установить их тождественность с материалами из гробниц в Сиуте и Бени-Гассане, а также ряда гробниц Фивской равнины, открытых экспедицией доктора Дж. Кроу. Последний неоднократно упоминал о том, что описания данных предметов имеются в папирусе, известном археологам как „Наставление Птахотепа“, относящемся к 12-й династии. Таким образом, лорд Кресботт и специалисты Музея лишний раз подтвердили гипотезу о том, что ряд властителей и жрецов древней Сибири могли иметь египетские корни, и это предположение явилось одной из самых скандальных научных теорий последнего времени. В настоящее время, кстати, экспедиция сэра Дж. Кроу исследует гробницы в Гизе и, по некоторым данным, уже близка к значительным открытиям, в том числе и новых древнеегипетских захоронений…»

Джордж Сайленс. «Современные гипотезы цивилизационного процесса»

New Scientist, США

Тексты

«Лаборатория», Кроу и другие

…Пресс-конференция тут собиралась по-западному — на скорую руку, без долгих речей и церемоний. Зальчик достаточно быстро заполнялся. Пришли почти все герои медитации: и группа китайцев, держащаяся уже гораздо свободнее, и стайка испанских школьниц, и высоченные, казавшиеся атлантами, белокурые шведы, и немки, уже в компании каких-то любвеобильных пузатых итальянцев. Пришла та самая профессорша из Петербурга — в каком-то струящемся платье.

Медный заметил пристроившуюся на крайнем стуле Мириклу. На этот раз она была в черном платье, здорово оттенявшем ее сильные бронзовые плечи.

Одним из последних в зал вошел высоченный и худой, как щепка, англичанин с жестковатым лицом, окаймленным шкиперской бородкой, но с добрыми серыми глазами. Медный узнал его, это был Джулиус Кроу, руководитель археологической экспедиции, которая, как писали газеты, занималась раскопками в недавно открытых подземельях одной из пятерки «Больших пирамид». Медный вопросительно поглядел на Валисджанс. Кто пригласил? Женщина успокаивающе кивнула: мол, все в порядке. И Медный понял — это ее рук дело. Он хотел спросить, появится ли загадочный мистер Лукас, но Валисджанс отошла, и Медный так и не успел ничего сказать.

Двигали стулья, негромко переговаривались, бросали взгляды на «президиум», восседавший на невысокой сцене за небольшими столиками, в компанию к которым добавили легкую деревянную кафедру с эмблемой сети отелей «Акассия». Наконец, без всяких звонков и сигналов, Валисджанс в своей розовой накидке-пончо вышла к кафедре, положила длинные руки с гирляндами браслетов на микрофон — она полюбила украшения! — и, поправив его гибкий стебель, проговорила по-английски:

— Дамы и господа! Разрешите начать нашу пресс-конференцию…

В зале установилась благодарная тишина. Шкипер, ухмыляясь, отпустил Лис и придвинулся к Медному — переводить. Тот по-прежнему плохо понимал по-английски, коря себя за то, что так халатно относился к языку в институте. Валисджанс, улыбаясь, резала воздух светлого, легкого конференц-зала звонкими английскими фразами.

— Она говорит, что фонд Лукаса благодарит собравшихся за внимание к итоговой пресс-конференции… Вот, потом… ну, это так, байда… это тоже неважно…

— Блин-компот, ты можешь мне ВСЕ переводить?! — зашипел Медный.

— Она рада представить им доктора психологии, верховного учителя Волшебства…

— Кого?!

— Тебя, Медный. Давай, топай речь толкать!

Оторопевший Медный поднялся. Как раз в это время Валисджанс отошла от кафедры, уступая ему место. Раздались аплодисменты, послышался одобрительный смех — зал оценил «фишку». Если нижний край сцены перед «президиумом» загораживал барьерчик с прожекторами, то место перед кафедрой оставалось открытым, и все увидели, что разноцветная молодая женщина в розовой накидке и джинсах и вышедший к ней человек в белом — босы. Волшебники!

Медный со страхом взялся за прутик микрофона, для пущей уверенности еще ближе подвигая его к себе.

— Дамы и господа! — робко проговорил он. — Когда мы приехали сюда с моими дру… коллегами, мы не надеялись на успех…

Динамики, скрытые в углах зала, ожили — оттуда полился английский перевод. Голос был странный: ни мужской, ни женский — металлический. Синхронисты отеля, видимо, отлично понимали русский язык, ибо умело не заметили случайной оговорки Медного. Как только зазвучал этот голос, присевшая к столу Валисджанс нахмурила лобик под двухцветной челкой и начала водить глазами по сторонам. Шкипер шепнул ей на ухо:

— Что-то случилось?

— Нет, все хорошо… Только мне показалось…

Она не договорила. Между тем Медный, понемногу справляясь с неуверенностью, продолжал:

— Мы сомневались, смогут ли люди, приехавшие на отдых, оценить достоинства нашего уникального метода — метода Симорон. В его основе — раскрепощение и творчество. Это презрение всех границ и открытие новых возможностей человека — его тела, его души, его разума. Мы начали наш курс с небольшой шутки, которая закончилась недоразумением. Но в успехе медитации мы не сомневались — и не ошиблись. Здесь под щедрым солнцем древнего Востока, колыбели человечества, иначе и быть не могло! Дорогие друзья! То, что произошло, — это первый семинар по системе Симорона здесь, в Египте, на курорте Эль-Кусейр, в том уголке мира, где все создано для любви и счастья. Мы не учим вас зарабатывать деньги или решать психологические проблемы. Мы просто даем вам возможность почувствовать себя счастливым. Каждый наш семинар несет вам простое послание: мы все люди, и мы любим друг друга. Надо только об этом вспомнить…

Ему снова стихийно зааплодировали. Теперь Медный говорил ровнее; он просто договаривал, что осталось невысказанным в той речи на дне песчаной чаши.

— …нас называют Волшебниками. На самом деле мы такие же, как вы. Просто мы решили, что относиться к жизни надо как к счастью, как к миру, любящему нас. Я смотрю, что здесь, в отеле, мы ввели новую моду — ходить без обуви…

Зал засмеялся. И действительно, на ногах многих не было ни резиновых тапок, ни другой обуви, несмотря на памятки, лежащие в каждом номере, об опасности встречи со скорпионами или острыми кусками кораллового рифа в море.

— …Это не прихоть, это показатель того, что мы любим Землю, которая дает нам жизнь. Мне очень приятно, что я представляю группу моих коллег из России, и мы смогли, с помощью наших иностранных друзей… и, конечно, фонда Лукаса, показать вам настоящий Симорон!

Зал зааплодировал. Медный склонил голову; Валисджанс быстро оказалась у него за спиной.

— Дамы и господа! Я хочу попросить вас поделиться впечатлениями…

С задних рядов поднялась та самая профессорша из Питера. Теперь, без бедуинского халата и черной накидки, она выглядела ухоженной женщиной лет сорока, с чуть надменным лицом, короткой эмансипированной стрижкой седеющих волос и в золоченых очках; она была в темно-синем платье, открывавшем чуть полноватые плечи, покрытые трогательными веснушками. Профессорша быстрым шагом пошла к кафедре, но по дороге замешкалась, задержалась, переступила как-то странно на месте и… выскочила на сцену, сверкая розовыми, как у девочки, пятками. Зал снова залился аплодисментами. Валисджанс у микрофона улыбнулась и представила:

— Доктор Татьяна Красовская, специалист по биоэнергетике… Россия!

Профессорша не стала придвигать к себе микрофон. Лицо ее осветилось странной, совсем детской и бесхитростной улыбкой. Она поколебалась, видимо, не зная, на каком языке говорить, а затем выпалила по-русски:

— Дамы и господа! Я… я просто счастлива! Да, я приехала сюда отдыхать. Но не могла себе даже представить, что встречу здесь таких людей! Я очень боялась идти в первое путешествие. Черные платки, веревки… Я пошла из любопытства.

Невидимый синхронист очень толково пережидал ее паузы и вставлял английские слова. На лице слушавшей все это Валисджанс время от времени появлялось какое-то удивленное и тревожное выражение.

— …но я проделала удивительное путешествие. В себя! Мы шли по этому пляжу… а мне казалось, я путешествую по огромной пустыне, по неизвестному миру… Я очень много думала в этот момент. И не боялась наступить на скорпиона, на кусок коралла или провалиться в яму… Это великолепное ощущение! Я хочу поблагодарить организаторов за это путешествие. Оно сделало меня сильной и… и… да, счастливой!

Под аплодисменты аудитории она сошла со сцены, где-то в зале подобрала свои туфли с серебристыми ремешками, вернулась на место и принялась о чем-то шептаться с высоким англичанином, сидевшим рядом. На кафедре ее сменила невысокая испанская девушка с роскошными черными волосами и смуглым лицом, большеглазая, страстная. Она говорила по-английски, но очень быстро — глотала слова и успевала смеяться совсем по-детски.

Шкипер так и переводил, отрывками:

— О вечерней йоге я могу много сказать… Наши русские Волшебники… на закате… Как это описать? Почти ничего не нужно делать… После первой же задержки, в принципе, можно расходиться… Ну, вот все уже — переполненность… Мне показалось, что я вылетаю из тела… Смотрю на нас сверху… Впервые вижу себя со стороны… Меня крепко держат за руки, поэтому я не падаю… Тело мечется из стороны в сторону… И мне стало… грустно, что ли… и жалко его… как будто я его бросила… Я вернулась… Во время вечернего комплекса тело становится невозможно тяжелым… С трудом поднимаю руки… На кончиках пальцев струятся потоки… Я играю ими и в какой-то момент начинаю видеть свои руки прозрачными, светящимися и безумно длинными… Они устремляются вверх, к небу, и оттуда по ним стекают мерцающие волны… Эйфория Чуда…. Все тело поет… Я такого не переживала еще никогда! Вы понимаете…

Ее сменил могучий, как геркулес, швед. Серебряная борода, шорты с множеством карманов и такая же жилетка на голое тело. Валисджанс представила:

— Олаф Мортенсен, доктор медицины из Осло.

Видимо, он был старшим в той шведской группе. Медный вспомнил: да, это они тогда играли в мяч на пляже. Швед говорил тягуче, но и он, видимо, не мог связно изложить свои ощущения после вчерашней вечерней медитации.

— На вечерней йоге наши безумные утренние вибрации собрались и упаковались внутри в плотнейший пучок. Устойчивость, упругость, управляемость, закрепление на невообразимом ранее уровне. Я хочу сказать… вокруг — пальмы, фиолетовое море, заходящее солнце этой страны… египетское солнце… а под ногами не ковер, а нагретые шершавые плиты. И марево, дрожащее марево текучих миров, плавно проплывающих сквозь плазменное тело. Почти весь набор качественно новых переживаний мягко опустился и наполнил нас под завязку… Мы уедем отсюда просветленные… Я не думал, что смогу получить здесь так много.

Швед еще что-то говорил, а Шкипер замолчал, потянулся за бутылкой минеральной воды, одним глотком выпил почти полстакана и проворчал:

— Медный, я уже выдохся… Еще переводить? Это же полный улет, сам видишь…

— Неужели они все так и говорят?!

— Да! Народ в эйфории. Кто им в их Европах такое покажет? Только китайцы молчат, ну, это ясно — дисциплина.

— Китайцы вчера приходили, благодарили, — вмешалась Лис. — Интересовались техниками.

— Ты показала?

— А как же. А они мне по древнекитайской медицине кое-что рассказали.

— Нет, это что-то с чем-то!

— Да ладно тебе! Все удалось. Прикинь, мы провели МЕЖДУНАРОДНЫЙ СИМОРОНОВСКИЙ СЕМИНАР!

Валисджанс незаметно поднялась, бросила пару фраз Шкиперу и торопливо пошла к выходу из зальчика. Ее накидка развевалась розовым пламенем.

— Куда это она?

— Хочет познакомиться с синхронистом. Лис, пора, наверно… В отеле сейчас будет второй ланч!

Дождавшись, когда со сцены сойдет темпераментный итальянец, Лис сказала в микрофон:

— Дамы и господа, мы благодарим вас за…

Но к трибуне уже шел тот самый англичанин — шагал, как циркуль. Бриджи цвета хаки, рубашка, гетры, тяжелые ботинки и алый шейный палаток.

Англичанин вспрыгнул на сцену, улыбнулся «президиуму» и проговорил легко:

— Меня зовут Джулиус Кроу. Я археолог. Мы ведем раскопки в пирамиде Аменхотепа…

— Wow! — выкрикнул кто-то.

— Да, дамы и господа, это так. Я много услышал здесь и думаю, что наши друзья из фонда мистера Лукаса обладают… тайными знаниями. Я хочу пригласить всех желающих завтра посетить наш лагерь. Будет экскурсия в пирамиды. Мистер Лукас сообщил мне, что его фонд оплатит автобусы и легкий завтрак… Я получил от него факс… Итак, леди и джентльмены, до встречи завтра!

Медный ахнул: значит, завтра он повезет детей Алехана на пирамиды! Или тот отменит свою поездку и повезет их сам? Он посмотрел на окошко кабины переводчиков — свет там так и не зажегся, окошко отливало бронзой. Какого черта Валисджанс там делает?

Кроу уже покинул кафедру, и Лис с улыбкой на губах желала всем приятного аппетита.

Они спустились со сцены. В беспорядке перемешанные стулья, забытая баночка «кока-колы». Народ рассасывался, выходил из зала, обменивался впечатлениями — судя по тону реплик, восхищенными. Не торопились только Кроу и его спутница — питерский профессор. Женщина приблизилась к Лис, Шкиперу и Медному и произнесла восторженно:

— Я не очень абстрактно выражалась с трибуны? Ой, ребята, вы такие молодцы! Прямо не верится!

От нее исходило настроение детского азарта; к тому же она помахивала своими туфлями, держа их в руках, как ребенок, избавившийся от родительских запретов. Полноватое лицо дышало свежестью. Медный только собрался ей ответить, как приблизился мистер Кроу; в его сильной загорелой руке трепыхался листочек факса. Археолог проговорил что-то по-английски, обращаясь явно к Медному, и тот сразу растерянно уставился на Лис: о чем он говорит? Лис перевела.

— Мистер Кроу спрашивает, где можно найти мисс Валисджанс; ему необходимо уточнить кое-что по поводу факса от мистера Лукаса… Ты не знаешь, куда она пошла?

Медный снова затравленно посмотрел на девушку — самому сконструировать ответ ему было не под силу. Но внезапно англичанин, выставив вперед шкиперскую бородку, проговорил по-русски, правда, с акцентом:

— Я думаю, что это формальность. Но мне хотелось бы официально поблагодарить фонд Лукаса…

Медный открыл рот. Англичанин усмехнулся уголком рта.

— Я любил одну девушку из вашей страны. И очень упорно учил русский! Но она стала не быть, и поэтому я просто говорю русским. Я не ошибаюсь?

— Да что вы! Валисджанс пошла к переводчикам. Пойдемте со мной.

— Мы ждем тебя в баре, — бросил Шкипер, понимающе глянув на англичанина, и тут же уточнил: — В суши-баре, слева от лестницы.

— Ага. Пойдем… пойдемте, мистер Кроу!

Они вышли из конференц-зала, где уже хозяйничали алжирцы из обслуги: прибирали стулья и смятые бумажки проспектов. Шкипер и Лис, сопровождаемые профессоршей, которая о чем-то возбужденно говорила, направились влево, а Медный и Кроу — к лестнице наверх. По дороге Медный не упустил случая полюбопытствовать:

— Так вы любите русских девушек, мистер Кроу?

Англичанин щелкнул худыми сильными пальцами, словно отмечая очередной кадр киносъемки.

— О! Она была… как сказать?.. шамана. Она ухаживала за одной мумией, а мумия — это есть моя работа. Она была очень природная девушка. Так сказать можно?

Лестница была узкая и крутая. Медный поднимался первым. Почему-то не было света, и он несколько раз споткнулся. Вот и глухой коридорчик второго этажа. Медный наткнулся рукой на что-то твердое и холодное, и почти одновременно его голая ступня коснулась лежащего тела.

Андрей хрипло вскрикнул.

Тотчас вспыхнул свет. Люминесцентная лампа под потолком осветила скорчившееся тело Валисджанс, лежавшее перед открытой дверью переводческой кабины. Странно, но этот стеклянный прямоугольник был повернут именно на входящего, ребром. На пустом кресле валялись наушники красного цвета. А Мари лежала на спине у двери, и на ее лбу багровела окровавленная полоса. Видно, женщина на бегу врезалась в этот холодный край. Рот ее был открыт, тускло поблескивал брекет на зубах.

— Мать твою!

Медный склонился над ней. Почти сразу же рядом очутились две мускулистые, с рыжеватым пушком, руки Кроу. Англичанин деловито ощупал пульс, тронул пальцем кровоточащий шрам на лбу и обронил:

— Маленький ушиб голов. Надо тащить вниз! Быстрое дело!

И он ухватил ее за плечи.

Медному осталось только помочь.

Прошло полчаса. Валисджанс оживили в медпункте отеля, откуда она ушла с повязкой на побледневшем лбу. В случившемся она никого не винила: бежала, чтобы поблагодарить синхрониста за отменную работу, и не заметила открытой двери. Сама виновата. Факс у Кроу она взяла, пообещав передать благодарность мистеру Лукасу, когда он с ней свяжется.

Медный слишком устал для того, чтобы это происшествие оставило в его душе какой-либо осадок.

Новости

«…После серии взрывов в Каире, в результате которых погибло в общей сложности двенадцать человек, представитель Туристической Ассоциации Египта мистер Абу Факкр вынужден был объявить, что правительство, к сожалению, не может обеспечить европейским туристам, отдыхающим на курортах Красного моря, стопроцентной гарантии безопасности. В особенности это касается русских туристов, ибо ряд мусульманских вооруженных группировок уже заявили, что теракты и захваты русских туристов будут продолжаться, что непосредственно связано с жесткой позицией России по вопросу о ближневосточном урегулировании…»

Арон Маштейль

Едиот Ахронот, Тель-Авив, Израиль

Тексты

Медный и остальные

«…в общем, творится полный аут. Меня уже задергали какие-то корреспонденты каких-то арабских журналов да телеканалов: типа, мистер доктор, расскажите, как вы лечите. Я прикрываюсь нашей отважной Мари — ну, ты помнишь, девчонкой со смешной фамилией Валисджанс. Боевая она. Американка, ей все по фиг! Она с ними и щебечет, дает интервью от фонда этого Лукаса, которого мы так ни разу и не видели. Кстати, она рассказала, что сама Лукаса видела всего два раза — в Лондоне и Париже, еще до нашего проекта. Толстый, говорит, волосы длинные, усищи… В общем, такой американизированный араб-плейбой. В ковбойских сапожках обожает ходить… А я скрываюсь в одном из шести баров отеля.

Но слух прошел конкретно. Народ нашу деятельность копирует… Прикинь, несмотря на строгое предупреждение о том-де, что можно порезаться о кораллы, на пляже растет гора брошенных тапок. Народ разувается! Ты знаешь, для меня стало открытием, что все это постепенно сдвигается с мертвой точки. Обычно ведь принято считать русских закомплексованными. А вот, мол, европейцы — это да! Голыми загорают, в секс-шопы ходят… Оказалось — ни фига подобного! Все эти немцы, шведы, итальянцы, испанцы жутко закомплексованы. Заморочены. Кто на своей внешности, кто на своем католицизме, кто на своих родителях, кто на политкорректности. И такого, как у нас, чтобы раз, и цыганочку с выходом! — нет у них. Вот они и балдеют.

Тут приехали Иван, Соня и Данила. Так Ванька с Соней показали на пляже Тантру. Ну, конечно, без всяких купальников, но целомудренно. Народ в шоке. Данилу одолели испанки, он от них уже бегает. Они в номер к нему по веревкам лезут, благо, что отель двухэтажный. У Данилы теперь прозвище Коррида.

Я думаю, что посещение группы безбашенных Волшебников из Сибири, Шарм-эль-Шейх запомнит надолго…»

Медный оторвался от компьютера и задумчиво посмотрел в окно, занавешенное тончайшей тюлевой шторой и пересеченное резьбой жалюзи. Залив Акул красовался сизым верхом над кромкой моря; рассвет еще только вскипал розовым за его ровной линией, а Медному все не спалось. Он нашарил на столе пачку доминиканских сигарилл, закурил одну, с наслаждением вдыхая крепкий терпкий дым, и вернулся к электронной почте.

«…Цыганки наши молодцы! Молодая, Патрина, так нам помогла… Наш человек! Да и вторая тоже умничка. Завтра они с детьми присоединяются к нашей поездке на пирамиды. Кстати, мне так и не дает покоя вопрос, откуда они тебя знают. Ну ничего, обязательно спрошу у тебя при встрече. Главное — они не похожи на цыганок. Какие-то, блин, колдуньи, чес-слово! Я думаю, что их наниматель, Лешка то есть (кстати, я тебе про него писал; оказался нормальным таким «новым русским», но с мозгами!), просто не отдает себе отчета, с кем столкнулся. У них в России какая-то сложная ситуация возникла… Жалуется, что тут его дела глушат. Причем странные какие-то дела — фуфло. Бесконечные переговоры с арабами, а толку ни фига. Он получил день отдыха от партнера и завтра едет с нами на пирамиды…»

Пальмы нахально лезли в окна отеля. Почти все корпуса отеля были двухэтажными и казались удивленно раскинувшими мохнатые руки великанами. В промежутках их больших листьев светилось нарезанной голубой лапшой небо.

«…Валисджанс — молодец. Она просто наша! Я, конечно, не могу забыть ту француженку, но и в эту американку я влюбился почти. Носится, как угорелая, уже выучила несколько слов на русском. Самое шикарное у нее — это волосы; они кажутся жесткими, паклей торчат в разные стороны… А вчера я нес ее в медпункт (налетела на стеклянную дверь, лоб расшибла), так почувствовал их… мягонькие, шелковистые! Вчера пришлось сделать ей массаж ступней — ну, ты сам типа понимаешь! J J — и я обнаружил, какие у нее хорошенькие ножки. Гибкие такие и мягкие, как кошачья лапка. Мы, правда, с ней немного общаемся из-за языкового барьера, но с Лис она разоткровенничалась. Оказывается (это под самым строгим секретом, между нами), отец у нее ирландец, а мать — наркоманка. В общем, он забрал ее с собой и таскал по своим боевым вылазкам с двенадцати лет. А в шестнадцать их поймали, а ее изнасиловали всем полицейским участком. Отец у нее повесился в тюрьме. Прикинь, выпало девчонке? Она год или два тусовалась с хиппарями, кололась и все такое, а потом все-таки прошла курс реабилитации в Манчестере, пообщалась там с психологами и вернулась к нормальной жизни. Окончила какой-то престижный факультет менеджмента, работала в частной школе, потом вот — у Лукаса… Кстати, сам благодетель, похоже, сливки с наших выходок уже собирает. Такая реклама…»

Комочек пепла рухнул в быстро подставленную пепельницу с эмблемой отеля. Молодец, есть реакция! Медный сделал еще пару энергичных затяжек и понял, что больше сидеть в номере не может. Несколькими щелчками кнопок он запустил почтовую программу, излюбленный Bat, и через десять секунд веселая летучая мышка известила его, что сообщение отправлено.

Все бы хорошо, но Майбах в ответ на его послания отделывается только коротенькими репликами: «Получил. Круто! Завтра отвечу!» Наверно, занят там по самое горло. Ага, у них же там сейчас книжная ярмарка!

Медный спрятал ноутбук в сейф номера — ему нравилось возиться с этим приспособлением, хотя, по большому счету, туда надо было прятать драгоценности, которых, впрочем, у него сроду не было. Потом он подумал, что неплохо было бы освежиться перед выездом. Накинул шелковую рубашку — на этот раз он выбрал ярко-красную — и, привычно разминая о жесткую плитку пола босые ступни, вышел в коридор. Отель еще спал, конечно. В такое время просыпается только их команда да почему-то шведы.

Медный спустился вниз — портье приветливо кивнул ему — и через пару минут уже шел по белому песку к пляжным мосткам.

Солнце, только показавшись из-за кромки моря, огромное, красное, уже лило свой лимонный сок на соломенные шляпки пляжных зонтиков. Песок под ними был стерилен, на пластиковые урны натянуты новенькие синие мешки — ночью уборщики постарались. Странно, но где «директор Красного моря», в это время обычно слоняющийся от бассейна до пляжа? К этому постоянно улыбающемуся арабу Андрей уже успел привыкнуть.

Медный задержался у одного из зонтиков, выложил на шезлонг захваченные с собой сигареты и маленький, почти игрушечный телефон, обеспечивавший одноканальную связь с ресепшеном отеля. В это время с другой стороны к мосткам пробежало несколько человек в ярких купальных халатах. Медный увидел развевающую золотую гриву — шведы. Двое молодых мужчин и мускулистая, рослая Бригитта, с которой Андрей тогда медитировал. Она была странно похожа на Лис — будто природа заранее приготовила пару-двойника, и, хотя совсем не понимала по-русски, внимательно вслушивалась в их речь…

Шведы выбежали на мостки и у самого края скинули халаты. Видимо, пользуясь отсутствием пузатого полицейского, они не стали обременять себя купальными туалетами. Блестя на солнце нагими, покрытыми ровным загаром телами, шведы с возгласами и смехом попрыгал в воду и сразу же, демонстрируя отличную технику, красивым стилем поплыли прочь, как три торпеды.

Вот и Медный подошел к краю мостков. Море ровно дышало перед ним — большое, спокойное, уверенное в себе. Медный усмехнулся, стащил с себя шорты и плавки, аккуратно положил их рядом с халатами и тоже бросился в поначалу кажущуюся прохладной, но затем объявшую его теплом воду. Он плескался самозабвенно, вбирая в себя эту невидимую энергетику Красного моря, думая о предстоящей поездке к загадочным пирамидам, о таинственной девушке этого англичанина — кто она такая? — думая о многом. Наплававшись метрах в пятидесяти от мостков и слегка устав, Медный вылез обратно, отфыркиваясь, с удовлетворением оглянулся — пляж пустынен, в этот ранний час некого шокировать голым задом — и влез в сухие плавки. Затем он подхватил шорты и пошел обратно. Сначала ему захотелось посидеть под зонтиком, выкурить еще одну сигарету, но потом он раздумал.

Ему было хорошо.

И, конечно же, он не заметил темный бесформенный предмет, покачивавшийся в воде под мостками. Это был труп того самого полицейского в черной форме. Ему перерезали горло несколько часов назад, а затем, сбросив в воду, пристегнули к нижней перекладине мостков его же наручниками.

Документы

Подтверждено источником: https://wikileaks.org/wiki/Assasin 090123-9997600-p955_confidential_reports

Строго секретно. Оперативные материалы № 9078667-НН

ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»

Отдел дешифрования

Шифротелеграмма: СТО — Центр

«…В рамках операции „Невесты“ прошу вашего разрешения на немедленную переброску трех основных агентов спецподразделения „ANдреналин“ с территории Египта в Сирию для участия в последующей фазе операции… использовать агентов 677-Энергетический Танк, 670-Ретранслятор, 603-Белая Смерть. Согласно оперативной информации, полученной от п-ка Заратустрова А. Г., группа агентов, обеспечивающих контроль за операцией в секторе Сев. Ирана, должна быть немедленно усилена».

И. о. начальника СТО СУ ФСБ, п/п-к Альмах Э. Г.

Тексты

«Лаборатория» и Зло

Фонд мистера Лукаса оплатил два роскошных автобуса с кондиционерами, но желающих ехать к пирамидам набралось только на один, и это наверняка бы обрадовало сэра Кроу, так как пятьдесят с лишним бездельников уже было достаточной угрозой для археологических раскопок. Стоя у автобуса, Медный крутил головой, но ни Сони, ни Ивана, ни огромного Данилы вокруг не видел. Куда они подевались? Ведь только вчера он повстречал ребят, еще до пресс-конференции. Со стороны отеля шли Валисджанс, Лис и Шкипер. Все они были босые, в почти одинаковых шортах и майках. На них таращились, не понимая, как эти голые пятки могут спокойно прикасаться к раскаленному асфальту (тридцать пять в тени!). Но некоторые из отдыхающих, молоденькие испанки и даже немецкие бабушки, тоже пренебрегли обувью и теперь перемигивались с компанией андреналинцев, как заговорщики. Многие не выспались — выезжать пришлось рано, — но выглядели бодро.

— А где… — начал было Медный, но Лис тут же незаметно ущипнула его за руку, а Шкипер ухмыльнулся пегобородым лицом.

— Срочное задание, — тихо пояснил он. — Отозвали.

— А этот… Алехан со своими?

— Они уже уехали, раньше. На джипах.

Медный рассеянно рассматривал белые корпуса отеля.

— Ага… А вы Славика не видели?

— Нет. А зачем он тебе?

— Да так. Куда-то он делся.

Лис и Шкипер обменялись многозначительными взглядами, смысл которых мог бы понять только посвященный. Здесь, у красного бока автобуса, на белой плитке, среди пальм, покачивающих резными лапами ветвей, Медному неожиданно почудились сырость и злой ветер того самого евсинского аэродрома, запах мокрой травы… Но он отогнал от себя это наваждение.

Из двери высунулся водитель — белозубый негр в огромных очках и с ожерельем из зубов какого-то океанского монстра на черной шее. Он что-то весело сказал на непонятном тарабарском языке.

— Он спрашивает, мы кого-нибудь еще ждем? — перевела Лис, не дрогнув ни единой черточкой лица.

— Ты еще и арабский знаешь?! — поразился Медный.

Лис не ответила. Она заглянула в салон автобуса, зашла туда и начала что-то говорить по-английски, обращаясь к пассажирам. Шкипер начал обход вокруг автобуса, изредка приседая, отчего мускулы на голых икрах вздувались буграми. Валисджанс что-то рассчитывала, сжимая в руках электронную записную книжку. Медный еще раз посмотрел на них изумленно и понял: они ВКЛЮЧИЛИСЬ!

Через минуту он уже сидел на переднем ряду кресел со Шкипером, сидения рядом заняли Лис и Валисджанс. Американка выглядела свежей, улыбалась во весь рот, сверкая кристаллами Swarovski в брекете, только на лбу багровел длинный косой шрам — след от удара. Но Валисджанс его не стеснялась, и Медный подумал, что, похоже, в их компанию полноценно влилась первая иностранка. Мари Валисджанс выглядела абсолютно СВОЕЙ.

Автобус «вольво» тронулся с места, покачиваясь, как большой испанский галеон. В толстых стеклах заскользили пейзажи Эль-Кусейра, белые пески в прорезях пальмовых зарослей, уютные белокаменные отели. Вот автобус вывернул на автостраду, и под пассажирами проплыл песчаный карьер. Медный посмотрел вниз и с изумлением увидел, что на месте воронки, в которой участников «веревочного курса» арестовал египетский спецназ, уже копошатся два черно-желтых немецких бульдозера, какие-то люди в касках, и за всем этим наблюдает, сидя на раскладном стульчике, хохол Мыкола.

Рядом Шкипер раскрыл свой кофр с ноутбуком, откинул пластину экрана, по поверхности которого проплыла заставка Windows и появилась таблица…

Шкипер щелкал клавишами, из динамиков автобуса лилась как-то тягучая арабская мелодия; внезапно парень оценивающе пробормотал:

— Да, Медный, здоров ты писать! Толстой прям…

— Что?

— Письма, говорю, охрененно длинные пишешь. Забываешь, что краткость — сестра таланта!

Медный открыл рот. Только тут смысл сказанного до него дошел.

— Погоди… Ты что…

— Медный, тихо. Если бы твои письма получал не я, а тот, кому они были адресованы, нас бы тут давно уже вверх ногами подвесили. Понял, нет?

Он похолодел. Значит, все, что он писал Майбаху в Париж, все это уходило на компьютер Шкипера. Хорошо придумано! И, наверно, не зря…

Медный посмотрел вперед; перед ним покачивалась спина водителя в цветастой рубахе. Он раскачивался в ритме звучащей мелодии и даже иногда прихлопывал руль большими руками с характерным сизым цветом ладоней. В сетчатой корзине болталась свежая египетская газета с заголовками об очередной акции, проведенной исламскими террористами где-то в Каире.

Автобус покачивало на волнах — не выбоинах, в мягких волнах шоссе, текущего по пустыне. От берега залива они уже отъехали, и теперь пески переменили цвет, стали красно-коричневыми, простираясь по обеим сторонам шоссе и курчавясь иногда зелеными шапками оазисов.

Прошло полчаса; дремотно жужжала какая-то музыка в колонках… Медный попробовал было сопротивляться надвигающейся сонливости, но шоссе лилось под колеса гладкой лентой, почти прямое — Каир они объезжали! — и скоро глаза его начали слипаться. До Гизы отсюда тысяча с небольшим километров, да. На этой ленте автобус делает сто пятьдесят в час, наверно… Значит, десять часов. Кажется, где-то у них будет обед… И с этой мыслью Медный задремал. Ничто его уже не тревожило.

Перед мостом через Великий Нил они остановились на обед. Это был один из тех чудесных, воспетых в восточных сказках оазисов — и кормили тут тоже сказочно. Проголодались все; даже немки накинулись на еду, будто не ели несколько дней. Интересно, Алехан со своими детьми и няньками уже там или не догнал их? Наверно, бродят уже внутри этих треугольных мистических гротов…

Стоило автобусу отъехать, как пассажиры снова погрузились в дрему. Убаюкивало все: и картина за окном, и ровное дыхание корндиционеров. Медный последний раз так спал только у бабушки на даче, на веранде, под ветвями яблонь, покачивающих тяжелыми шарами антоновок…

Но в какой-то момент распрямилась, сработала внутри странная пружина. Андрей дернулся в кресле и открыл глаза. Похоже, не спал не только он.

Медный посмотрел на сидящих через проход Лис и Мари. Две головы (соломенные космы у Лис и рыже-фиолетовая копна у американки) сблизились, их волосы смешались. Девушки подвинулись друг к другу и теперь о чем-то шепчутся, как давние подружки, даже босые ступни сдвинули вместе: узкая, с рельефными сухожилиями коричневатая лодочка американки и мускулистая, с почти никогда не загорающей кожей ступня Лис. Интересно, Валисджанс тоже уже наша? Как быстро они с ней свыклись, с ее быстрым английским говорком, оглушительным визгом «Waw!», привычкой хлопать в ладоши…

А где же шведка? Которая все свое время проводила в номера Лиса и Шкипера — слышались взволнованная английская речь, тяжелое дыхание, шлепки голого тела о пол… Они учили ее медитацимонному расслаблению. Он догадывался — умению падать плашмя, не ощущая боли и ничего не повреждая. Ее зовут как-то смешно… Кажется, Бигги? Вроде бы, это сокращенное от имени Бригитта… Ага, она сидит в самом конце салона, широко расставив длиннющие ноги в обрезанных джинсах и нацепив наушники. Слушает что-то по радио и тоже покачивается.

Тревожное состояние снова накатило, как морской прилив; врывающийся в окна ветер заполошно трепал занавески из кроваво-красного шелка… На повороте шоссе Медный неожиданно увидел, что автобус нагоняет кавалькада черных машин. Ага, вот они! Впереди шел сверкающий мерседесовский внедорожник с золоченым радиатором — по арабской моде, за ним — гладкий, похожий на яйцо, микроавтобус «тойота», и замыкал колонну черный свирепый «хаммер». Это были машины Алехана. В первой он ехал с водителем и охранником сам, во втором везли цыганок и детей, а третий, очевидно, был набит охраной. Медный не видел их в оазисе перед Нилом; видимо, обедали они в другом месте и, выехав позже, только теперь нагнали автобус. Андрей приподнялся в кресле, посмотрел назад, поверх голов: автомобили легко нагнали автобус и пристроились сзади, мигнув фарами.

Между тем Шкипер увлеченно играл в какую-то стрелялку, положив ноутбук на колени. Судя по значкам, зажигавшимся в нижней части экрана, жизненной силы у парня было хоть отбавляй, и он мог бить уродливых монстров еще долго.

Медный зевнул. Он заметил блестящее тельце паркеровской ручки, зацепленной за краешек футболки Шкипера, и про себя удивился: раньше его друг никогда не носил с собой авторучку!

Автобус стал замедлять ход, это Медный заметил не сразу. Снова приподнялся, чтобы заглянуть за голову водителя. Впереди на шоссе — два легких джипа «вранглер» черно-белой раскраски с эмблемами египетской полиции. А трое полицейских в черной форме и белых пробковых шлемах, белых ремнях, опоясывающих тугие выпуклые животы, лениво ходили у этих джипов, помахивая дубинками. Один из них взял с сиденья круг (красное на белом) и показал — это местный знак остановиться. «Вольво», шипя тормозами и шурша колесами по песку, съезжал с асфальта на обочину. Черные машины тоже сбавили скорость и выстроились чуть позади, слева.

Полицейские лениво побрели к автомобилям.

Водитель-негр кнопкой открыл дверь и заглушил урчащий мотор. Тишина, запах раскаленного песка, принесенный ветром из пустыни.

— Полиция ищет террористов. Надо приготовить документы! — сказала Валисджанс громко, по-английски, оборачиваясь в проход; странно, но Медный ее понял.

Он успел заметить странную вещь: Валисджанс и Лис напряглись и сцепили на резиновом коврике босые ступни; в ту же секунду точно так же поступил Шкипер, придавив его ногу к полу своей шершавой горячей пяткой.

Все остальное проплыло у Медного перед глазами, как замедленная киносъемка.

Вот в автобус протиснулся полицейский в пробковом шлеме, что-то хмуро буркнув водителю. За ним мелькнула черная тень… и тотчас сзади, с шоссе, донеслась яростная автоматная стрельба, хруст битых стекол… вопли ужаса в салоне… Пули впились в борта автобуса. Какие-то люди в черных и клетчатых платках на головах, стоя по обеим сторонам джипа охраны, поливали его свинцом, а из головного джипа, из раскрытой дверцы, уже выпал труп шофера Алехана — человека с залитым кровью лицом. В мертвой руке он держал так и не понадобившуюся ему «беретту»…

— Всем сидеть на своих местах! Автобус захвачен «Солдатами Ислама»!

Этот окрик хлещет по ушам, и сразу же какой-то человек, выросший рядом с «полицейским», в такой же черной накидке, дает очередь по крыше автобуса. В руках у него румынский вариант «Калашникова» — автомат «AIM» со складывающимся прикладом. Крики ужаса тонут в грохоте… пули калибра 7,62 вырывают из крыши куски обшивки, и все это сыпется на инстинктивно пригнувшихся пассажиров… пороховая гарь…

Медный оглох. Поэтому он не слышит, а только видит, как ствол автомата разворачивается в сторону негра. Тот закрывается руками с этими смешными, сизыми ладонями, но автоматная очередь сносит ему половину черепа, и на лобовое стекло брызжут веером кровь и частички мозгов… Все кончено… Раздробленная голова негра утыкается в окровавленный руль…

Ноутбук на коленях скрючившегося Шкипера еще мигает экраном, отключаясь. Террорист довольно ухмыляется; в прорезях платка видны только его блестящие глаза, и эту ухмылку можно прочитать по ним. Мимо автобуса с ревом проносятся «мерседес» и «тойота»; спрыгивая с шоссе, они летят прямо по пустыне, быстро окутываясь облаком красной пыли.

И в этой жуткой тишине, в которой только кто-то еле слышно завывает от ужаса и тихонько осыпаются осколки стекла, Шкипер, выпрямляясь, вдруг говорит:

— Это не ассасины, Медный. Это простые бандиты!

— Что ты сказал?!

Медный слышит до боли знакомый голос. Славик! Чертов «директор Красного моря»… Так вот кто он такой! Вот почему его не было на пляже!

Ствол румынского автомата упирается прямо в грудь Шкиперу, а «полицейский», кривя багровое, нездорового цвета лицо в оспинах, тычет массивным испанским пистолетом «Астра» A-100, модифицированным под люгеровский патрон.

И тут происходит что-то невероятное. Массивная туша автобуса внезапно, сама собой, начинает движение, сделав судорожный скачок неожиданно взревевшего мотора, раскрутившего коленвал и моментально швырнувшего сотни лошадиных сил на привод задних сдвоенных колес. В результате махина «вольво» дергается толчком, так что Славик со своим автоматом валится на пол, в проход, к босым ногам сидящей с краю Лис, а «полицейский», уцепившись за поручень, судорожно палит в мертвого водителя, но безжизненное тело только дергается от входящих в него пуль.

Медный видит, как последний захватчик, сидящий за рулем бело-черного джипа, в ужасе привстает, наставляя на надвигающуюся махину свой автомат. Тут же пуля, выпущенная светловолосой Бигги, из плоского, очень маленького пистолета ПММ, удобного для того, чтобы спрятать его в плейере, — эта высокоимпульсная пуля с повышенными пробивными свойствами входит в белую черепицу пробкового шлема бандита. Брызжет крохотный фонтанчик крови, террорист валится назад, а лобовое стекло автобуса расшибает сверху очередь из «Калашникова». Но бесполезно — тяжелый «вольво» уже наваливается на джип, давит его, переворачивает и подминает под железо дико кричащего бандита, а автобус тащит смятую машину дальше. Грохот… Волна пламени обдает кабину, и вот уже пылающий комок машины отброшен в сторону, а «вольво» рвет передние скаты с пушечным грохотом, прижимается брюхом к земле и, бороздя красный песок нижним краем носа, гасит скорость…

Как Медному удается увидеть все это, поймать в одно мгновение? Он, похоже, тоже «включился»; не зря пятка Шкипера, став раскаленной, как домна, обожгла его импульсом. И вот уже Славик барахтается на полу между сиденьями, пытаясь дотянуться до автомата, а Лис стиснула его голову своими босыми ногами, с напрягшимися жилами на ступнях. Она смотрит на врага с каким-то любопытством, как энтомолог на редкое насекомое. Шкипер кидает на нее взгляд, еле заметно кивает, и эти голые ступни совершают всего одно движение. Раздается хруст, и голова бандита, сорванная с резьбы шейных позвонков, тряпичным комком откидывается вбок.

Люди срываются со своих мест. Кто-то кричит в ужасе. Медный видит, как Бигги уже стоит в проходе и громким голосом успокаивает туристов. Шкипер успевает ей что-то крикнуть по-английски, но Медный отчего-то хорошо понимает его.

— Бигги, отгоняйте автобус и вызывайте полицию!

Сами же ребята выскакивают из «вольво», спрыгивая в раскрытую дверь, как парашютисты. У Шкипера в руках массивный АПС, пистолет Стечкина — грозное оружие спецподразделений. Он достал его из ноутбука, с хрустом отломав крышку клавиатуры. Лис сжала побелевшими пальцами странный пистолет с конусообразным дулом и золотой гравировкой на стволе в виде извивающейся змеи. Это не менее зловещая «Гюрза», пробивающая со ста метров корпуса машин и кабины радиолокаторов.

Ребята оказываются на дороге, шарят вокруг стволами оружия, но никого уже нет, только чадно горят рядом с автобусом обломки джипа и лежат трупы… Раскаленный асфальт засыпан стекольным крошевом, а они ходят по нему босиком — без малейшей царапины. Смотри-ка ты, а вот и Валисджанс в ореоле растрепанных волос так же молотит по всему этому розовыми пятками. Научилась?

Шкипер бежит к исхлестанному очередями «хаммеру», выбрасывает оттуда трупы охранников Алехана и оборачивается. Лис тащит к ним за ноги одного из бандитов в клетчатом палестинском платке-повязке — его успел уложить выстрелом в голову один из бодигардов Алехана — и молча забрасывает тело в «хаммер». Туда же залезает и Валисджанс. Шкипер занимает место водителя. Раздается гул мотора, которому не страшны даже пулеметные очереди, огромные колеса пробуксовывают по асфальту в рывке. Машина стартует с места, съезжает с шоссе и — вперед, по пустыне, по темным следам шин, отпечатавшихся на плотном красном песке.

Новости

«…Наш собственный корреспондент в Республике Горный Алтай Ханс Гассмер передает информацию о начавшихся волнениях среди населения Алтая, вызванных недавним землетрясением в горных районах… Группа граждан Республики Горный Алтай уже открыто заявила о том, что это землетрясение было вызвано тем, что русские ученые осмелились несколько лет назад потревожить могилу одной из древних духовных предводительниц алтайского этноса — так называемой „Принцессы Укок“. Несмотря на неоднократные обращения руководства республики, Россия не собирается возвращать мумифицированные останки, которые в настоящее время хранятся в институте археологии Новосибирска. Между тем, по данным ряда собственных источников, и эти останки сегодня либо полностью утрачены, либо находятся под такой угрозой: экспозиция Музея археологии по неизвестным причинам закрыта, а официальные лица избегают каких-либо комментариев. На этом фоне вполне правдоподобно выглядит заявление одного из представителей культурно-этнографического общества „Чикет-Аман“ целителя Угдо-Багэна о том, что на самом деле мумии в институте уже нет, и что она перемещена за границу для процедуры мистического возрождения ее духа и силы в новом человеческом теле. Какой бы сказкой это ни казалось, тем не менее, приходится признать, что оккультные круги республики Горный Алтай уже пришли в сильное волнение и готовятся к чему-то значительному…»

Сони Пфельгауз

Der Spiegel, Бонн, Германия

Точка Сборки-7

Горный Алтай, пос. Куюс. Заратустров, Бабушкин и шаманы

В салоне «Ми-26» грохот винтов был настолько оглушающим, что разговаривать казалось бессмысленным. Но подполковник, замначальника УФСБ Алтайского края, хоть и понимал это, все равно пытался кричать на ухо мотающегося рядом с ним на жестком откидном стульчике Заратустрова:

— Все ушли… Все побросали! Я им: «Куда ушли?» — а они мне: «Шамана горы ушла, аднака, совсем помирать ушла!»

Полковник угрюмо сопел, смотрел на тщедушную старческую фигурку в самом конце салона; на скрючившуюся в постоянном ужасе костлявую молодую женщину в камуфляже и нелепых осенних сапожках на каблуках, спрятанных под камуфляжной рыжиной; на двоих бойцов с короткими, похожими на электродрели пистолетами-пулеметами АЕК-919К «каштан» — грозным оружием спецподразделений, способным пробивать шестимиллиметровую сталь с пятидесяти метров… — смотрел и молчал.

Ему было очень неуютно.

Он помнил, как метался по базе МЧС в Барнауле с белым от ярости лицом. Из трех вертолетов, имеющихся в распоряжении МЧС, один стоял с разобранным двигателем, а про второй могли сказать только то, что взлететь он сможет… посадку же не гарантировал никто. К тому же не было летчиков. Когда привезли одного невыспавшегося пилота, выяснилось, что нет горючего: МЧС задолжал сколько-то денег местным керосинщикам. Вот тогда Заратустров и выхватил из подмышечной кобуры свой ПСС и наставил на полного, рыхлого начальника базы, майора МЧС — плосколицего алтайца.

Но не пришлось стрелять ни в потолок, ни, тем более, в начальника. Глаза-щелочки от ужаса закрылись совсем, а горючее тут же нашлось. И сейчас «Ми-26» плыл над алтайскими скалами, ныряя в распадки, полные тумана, как в чашку с молоком.

Все началось рутинно. Несмотря на неоднократные протесты Заратустрова, в алтайском УФСБ до сих пор не существовало структуры, подобной СТО Спецуправления «Й». Всеми «явлениями», объектами с паранормальным энергетическим полем занимался молодой подполковник, замначальника УФСБ. Именно он, начав обычную проверку по запросу Заратустрова в Москву, — этот запрос гулял по бюрократическим лабиринтам около недели! — выяснил, что ни одного из взятых на заметку шаманов и магов почему-то на месте нет. Вот тогда подполковник Чибис забил тревогу: заработали узлы спецсвязи; по алтайским дорогам, пыля, покатились «уазики» с оперуполномоченными; чертыхаясь, пошли к отдаленным заимкам егеря… И выяснилось страшное — все шаманы ушли.

Часть шаманов в последнем поколении скоропостижно умерла, практически в одну ночь — в своих постелях, квартирах и юртах. Думали, от старости или сердечного приступа. Но беглый осмотр трупов поверг в ужас даже бывалых спецов. При попытке вскрытия трупы рассыпались со звоном, как хрустальные бокалы, и было видно, что внутри они все буквально выжжены до пепла неведомым адским огнем. Остальная же часть так же неожиданно и необъяснимо ушла — ушла, прихватив с собой самое необходимое, вроде ножа, спичек и соли; ушла неизвестно куда; покинула поселки, разбросанные вдоль Катуни, и городские квартиры. Те, кто жил в своих домах, побросали скотину, и она, недоенная и некормленная, жалобно мычала в брошенных загонах. А самый главный шаман Угдо-Багэн, отсидевший в восьмидесятых пять лет за незаконную врачебную практику и проведение подпольных абортов, а теперь ставший председателем Алтайской национальной лиги профессиональных целителей и руководителем культурно-этнографического общества «Чикет-Аман», и вовсе улетел за границу. Когда ошалевший от страха Чибис рассылал телефонограммы, автомобиль Угдо-Багэна проехал Новосибирск, а когда обо всем доложили Заратустрову, шаман уже сходил с борта чартерного «Боинга» в египетской Хургаде… Было поздно, очень поздно.

Заратустров рванул к Бабушкину. Старика он поднял с постели, долго тряс за плечи, кричал, рассказывал. Престарелый бывший начальник особого отдела Севлага по шаманским течениям долго мычал и привычно блеял, а когда наконец до него дошел смысл сказанного, вдруг выпрямился в постели, сел, спустив мозолистые темные ноги на пол, и своими жеваными, белесыми губами вдруг совершенно отчетливо сказал:

— Гон. Большой Гон пошел…

Заратустров увез его из дома прямо в белых теплых кальсонах и пижамной куртке — одеваться времени не было. Пока он вез Бабушкина в Спецуправление, на складе подобрали камуфляж, да ошиблись: пятнистая форма оказалась на два размера больше и превратила Бабушкина в болотное чудище, смесь лешего с водяным. Через тридцать минут два «хаммера» резерва Спецуправления, разбивая фарами и мигалками ночь, ринулись по трассе М-53 на юг, на Алтай. В первом, кроме водителя, сидели сам Заратустров, Бабушкин и практикантка Спецуправления, переводчица и этнограф. Ее тоже выдернули из дома: руководство института с подачи Чибиса пообещало ей немалые суточные и интересную экспедицию. Ей было около тридцати, но она считалась старой девой, носила уложенные на пробор каштановы волосы, массивные очки и выпирающие, как у кролика, передние зубы. Затея ей эта чрезвычайно не нравилась, как и то, что пришлось облачиться в камуфляж, но с демисезонными сапожками она расставаться наотрез отказалась. Перспективе променять спокойную городскую жизнь на экспедиционные условия она была совершенно не рада, к тому же забыла дома косметичку, что настроения никак не улучшало. Девушка сидела с кислой миной, без конца ерзая, потому что все казалось ей грязным, грубым и пугающим, и этим она здорово бесила Заратустрова, мечтающего как-нибудь вытряхнуть эту городскую куклу из ее скорлупы. Во второй машине, крепко сжав рукоятки «каштанов», сидели два узкоглазых, каменнолицых, похожих друг на друга бойца СТО — Санжак и Узген. Оба — таджики, попавшие в штат СТО из Горно-Алтайска. Именно они были нужны полковнику в предстоящей операции.

В машине старик окончательно пришел в себя. Заратустров влил ему в рот полфляжки коньяка, и Бабушкин перестал блеять, растягивать слова, а заговорил более-менее связно. То, что он говорил, звучало страшно…

— Ага, спервоначала беременную берут, чтоб трех недель не выходила, отваром ее поят и мочу ее собирают. Потом с той мочи взвар делают, с золой и грибами черными мешают… на малом огне. Потом… значит… ага!.. живот ей вскрывают и требуху с плодом вытаскивают да варят его в том взваре с мышами полевыми… И пьют тот взвар допьяна… горчит он очень… Большой Шаман пьет, помощники его пьют. Потом Большой Шаман бубен берет и начинает камлание на Камень делать… И все шаманы прочие к камню тому идут… идут, ползут, как змеи какие… да головешками об Камень бьются, покуда замертво не падают… И собаки, собаки… мозги их слизывают, промеж собой дерутся…

— Господи! — не выдержала барышня-этнограф. — Что он несет такое! Угомоните вы его… Жуть какая-то!

В салоне «хаммера» свет не горел — незачем. Машина мчалась по шоссе, выдирая фарами светлые клинья из ночи. В этом отраженном от асфальта свете было видно, как Заратустров, внимательно слушавший Бабушкина, вдруг повернул лицо к молодой женщине. Лицо это было бледным, как замерзшее в холодильнике сливочное масло.

— А ну тихо, сучка! — страшным, хриплым голосом выплюнул он. — Молчи в тряпочку, ясно?

От ужаса та даже не успела оскорбиться — ойкнула, шарахнулась в самый угол просторнейшего салона и вжалась в него, подтянув к подбородку обтянутые камуфляжем худые колени. Старик, бормотавший с полузакрытыми глазами, даже не обратил на это внимания; он раскачивался на сидении — и не в такт машине, а по своему, сокровенному алгоритму. Заратустров быстро свинтил колпачок с фляжки.

— …энтова он жизни у шаманов забирает… и пухнет, пу-у-ухнет! Коли найти тот Камень, то место — все ясно будет, все и откроется… Да только не найти его! Над ним тонколист-трава растет. Все закрывает… сплошняком, да… А в тундре — мох… Да-а-а… Я комвзвода говорю: «Косить надо», а он: «Чем?» Я говорю: «Пулеметы бери и коси их»… Так и нашли…

Тогда, в машине, прикрикнув на практикантку, Заратустров не раскаялся — он напряженно размышлял над тем, что говорил старик. А тот знал, ЧТО говорил. Не было тогда вертолетов. А были лошади. И дерзкий побег из лагеря тридцати родовитых шаманов, среди бела дня… Бабушкин руководил операцией по их поимке. И нашел только двадцать девять мертвых тел, и двух — непонятно в каком состоянии. Жизнь покинула эти костяные мешки, но Дух… теплился. Дух и сообщил: главный, мол — главный под землю ушел. Не найдете! Кончил со злости из пистолета своего наградного Бабушкин этих, полумертвоживых… А что с ними делать-то? Разжаловали Бабушкина тогда. За поимку живого полагалась премия, а за мертвеца — только взыскание.

Знал Бабушкин, о чем речь. Неужели и сейчас они ничего не найдут?!

Чемальская ГЭС с опорами, поставленными тут еще зэками отряда Караведова — начальника Бабушкина, и с выбитыми на станках надписями «СЛАВА ГЕНИЮ СТАЛИНА!» осталась правее. Вертолет второй раз заходил над Куюсом, врезаясь в небо над скалами. Бесполезно. Скалы повернуты голыми гладкими лбами к Катуни. Вот они — нагромождения блоков недостроенной Катунской ГРЭС; а вот и куюсовское подбрюшье, где кончаются все дороги и тропы; вот она, таежная зеленая пена, покрывшая все внизу, между обломанными зубьями скал. Сплошной ковер. Какой тут Камень, к черту!

Он помнил, как в самом конце пути Бабушкин снова очнулся от своей постоянной летаргии. Очнулся, облизнул коньяк с выцветших губ и, как тогда на кровати, четко сказал:

— Надо кровь девственницы нецелованной в плошку налить, ага. Кровь целочья-то и закипит, когда над Камнем пойдем…

Заратустров махнул рукой: ладно, разберемся.

Но сейчас он понимал — все совсем не просто. Алтай сжал тайну внезапного сбора шаманов в своем каменном кулаке. Багровые ладони скал стиснули ее, спрятали. И он, Заратустров, ровным счетом ничего, ни-че-го не может сделать.

Вертолет накренился. Полковник упал на костлявое плечо практикантки. Она уже немного отошла от того первого испуга, даже сняла темные очки, скрывавшие половину худого лица. Без очков женщина сразу же потеряла свой прежний лоск: кожа у глаз оказалась покрыта крупными веснушками, а сами глаза, миндалевидные, зеленые, смотрели с каким-то жалким выражением, как глаза побитого хозяином пса, и уголки губ были опущены.

— Наталья Егоровна! — проорал полковник в ее ухо, слегка прикрытое невзыскательным каштановым каре. — Эй! Наталья Егоровна!!!

— Что?

Грохот винтов накатывался волнами; видно, роль играл ветер. Хватаясь за поручни и выждав момент шумового отлива, Заратустров снова закричал ей в ухо:

— Наталья Егор… на! Вы — девственница?!

— А?

— Отвечайте, вы девственница или нет?!

— Да…

Она ответила совершенно автоматически, и Заратустров ПОНЯЛ — он не ошибся. Даже если полковник и не спросил бы ее об этом, все равно он уже уловил своим обостренным сознанием эту волну, идущую от нее, — волну подавленной, ожесточенной плоти. Здесь, на Алтае, все вибрировало, начинало жить новой жизнью, и тем более — женское тело, переполненное невысказанным…

Заратустров кинул взгляд на Санжака. Тот все понял. С момента выезда полковник настроился на мысленную волну своих бойцов и держал их в контакте. Санжак ловко извлек из своего вещмешка кружку. Блестящую алюминиевую кружку с ручкой-карабином.

— Держи ее, — прохрипел Заратустров.

Он хотел передать эти слова по мысленному каналу, но как-то само собой вырвалось вслух. Левой рукой полковник стиснул каштановую голову — в лицо пахнуло какими-то приторными, недорогими духами — этой же рукой он цепко ухватил локоть женщины. Санжак, соскочивший со скамьи, навалился ей на ноги и блокировал вторую руку.

Она захрипела, забулькала от ужаса. Но поделать уже ничего не могла.

В ладони Заратустрова появилась резинка. Откуда? Вероятно, из индивидуальной аптечки. Потом — лезвие короткого десантного ножа НР-5. Это лезвие с хрустом распороло камуфляж от кисти до локтя, обнажив костистое, совсем не женское запястье. Оно тоже было усыпано рыжими веснушками и покрыто мохнатым пушком. Этот пушок слегка придавило резиновым жгутом повыше локтя — прямо по ткани.

— Что вы делае-а-ааа-ааааааааа!..

— Рот!

Она замолкла — ладонь Санжака плотно закрыла эти искривленные в крике губы. Нож полковника полоснул по вене легко и ювелирно точно, рассекая ее вдоль всего на миллиметр — по сути дела, надрез. Густая, темная венозная кровь женщины полилась в подставленную кружку, которую держал Узген; вертолет колыхало, но парень не пролил ни одной капли. Женщина даже не вырывалась, а обмерла в их руках, с ужасом наблюдая, как ее кровь закрывает дно кружки.

— Хорош…

Полковник стянул жгутом ее руку, останавливая кровотечение, и она, закусив губу, тихонько вскрикнула от боли — все-таки туговато. Тем временем он щедро плеснул на руку из запасной фляжки (там был чистый спирт — НЗ), быстро обернул бинтом и только тогда отпустил.

Заратустров поставил кружку с колыхающейся кровью девственницы на грязный пол, сжал ее своими огромными «берцами», разыскал в кармане сигару и крикнул в то же ухо:

— Через три минуты можно ослабить жгут. Все затянется!

Он закурил.

Девушка всхлипывала, судорожно поправляя лохмотья разрезанного камуфляжа. Вертолет трясло. Подполковник-алтаец, не видевший этой мизансцены, так как перебрался вперед, что-то кричал, показывая пилотам на горизонт. Машина неслась над неглубокими распадками, описывая все новые и новые круги по спирали. Бойцы снова сидели с каменными лицами. Старик трясся, пристегнутый к своему креслу ремнями, мотал головой — он снова ушел в оцепенение.

На уровне мыслей, на своей волне связи Заратустров ощутил слабый сигнал практикантки. Робкий. Она не умела думать четко и громко, не было практики. Но слышать могла. Поэтому он бросил ей ободряюще: «Больно? Сейчас пройдет!» Она пошевелилась, посмотрела на него с удивлением и страхом: «Больно. Это действительно было нужно?»

Он отвернулся. С этой цацой потом разберемся. Мужика бы ей хорошего… Глядишь, и ожила бы! «Нужно. Иначе не найдем. И очень далеко погибнут люди. Выхода не было».

Практикантка только кивнула, она уловила последнюю мысль очень четко. Ей самой было непонятно, как она могла это сделать, ведь полковник ни разу не разжал губы.

А скалы плыли внизу — слоистые, бурые и шершавые. Деревья карабкались по склонам. Под ними — травяной ковер. Папоротник. Для этих мест — редкость, тут почти не растет этот таежный житель, любящий влагу и полумрак.

Вертолет, ревя, лег на бок, и тут Заратустров ощутил, как правую ступню в берце жиганула короткая боль. Обдало жаром. Он опустил глаза: кровь расплескалась из кружки и темной змейкой ползла по металлу.

Ползла и кипела. Большими багровыми пузырями.

Заратустров охнул, опрокинул кружку и бросился к пилотам.

— Здесь! Зде-е-сь! Спускайтесь, мать вашу! Быстрей!!!

Но котловина не позволяла приземлиться — она вся была покрыта густым, курчавым лесом. Пилоты мотнули машину вправо, над каменистой грядой. Отсюда и котловина была видна лучше, и место было, чтобы вертолет завис. С грохотом отвалилась дверца-люк. Полковник первым оказался около нее и боковым зрением увидел, как Наталья торопливо переобувается; ее кокетливые сапожки, блестя смятой кожей, лежали на полу, а сама она совала худые ступни с тонкой щиколоткой в старые, разбитые «берцы». Видно, Санжак нашел их тут же, в вертолете, среди горы старых бушлатов.

Они зависли в полутора метрах.

— Прыгайте!

Практикантка свалилась на него горячим кулем, неловко цепляясь руками и жарко дыша; ветер разметал ее каштановые волосы так, что стали видны рыжие корни волос. Красилась. Стесняется рыжины. Стесняется веснушек, худых ног, костлявого носа…

Санжак с Узгеном вынимали из колышущегося вертолета Бабушкина, осторожно, как древнекитайскую вазу; им помогал полковник. Вот и он спрыгнул на каменную осыпь, захрустев. Винтокрылая машина последний раз вылила на них ушат надсадного рева и, поднимаясь, стала уходить к югу. Шум винтов стих.

— Они поищут место для посадки, — едва отдышавшись, доложил эфэсбешник. — Тут в километре, наверно, есть что-то подобное. По рации свяжемся.

Заратустров кивнул: мол, понятно, мог бы и не уточнять. Он скосил глаза на пожелтевшие от старости «берцы» практикантки. Та поймала его взгляд и жалко улыбнулась.

— А если бы на каблуках… разули бы?

— Разул бы… И раздел! На войне не до сантиментов, — буркнул Заратустров. — Санжак, зашнуруй ей как следует. Теперь торопиться некуда.

В бинокль они осмотрели котловину. Линза. По краям — скалистые гряды. Они, вероятно, расходятся, поскольку край утопает в сосновой оторочке. Трава начинается у ног, пробиваясь сквозь валуны, и густеет внизу. Заратустров поднял руку и сделал знак всем молчать; потом проговорил, в основном для Натальи и Бабушкина, пришедшего в себя и хлопавшего веками.

— Родник. Там, в конце. Выходим к ручью. Может быть, зимовье там. Санжак и Узген — с востока, мы втроем — с запада. Вы… — он уперся глазами в старика —…позади всех. Это приказ! Наталья, не высовываться, держаться за спиной. Приготовить спецсредства.

Над ними расстелило полог голубое, без единого облачка небо. Алтай дремал под его покровом. Ни ветерка, ни единого комариного писка.

Полковник и бойцы достали из прикрепленных к ремням чехлов какие-то блестящие диски, толстые трубки. Все это навинчивалось, защелкивалось на стандартных стволах «каштанов», а у Заратустрова — на его массивной «беретте» 951R. Шелестела изолента: к кроватям приматывались какие-то черные коробочки с проводами. Потом под десантными ботинками заскрипели камни. Группа спускалась в котловину, огибая ее с двух сторон. Бабушкин шел необыкновенно молодо и, казалось бы, забыл про дряхлость; его выцветшие глаза сейчас почему-то горели, лицо заострилось и обозначилось глубокими складками.

Они прошли метров двадцать. Заратустров пригнулся, потянул вниз за плечи Наталью и спросил небрежно:

— Живете-то отдельно? Одна?!

— Да. Двухкомнатная… — Та слабо улыбнулась, выражая готовность к новым испытаниям.

— Вот и хорошо, — Заратустров легонько потрепал ее по худому плечу. — Вернемся — жениха вам найду. С машиной. Полный набор… Уши заткните.

— Что?

— Уши, говорю, заткните. Сейчас стрельба будет…

Он уже отдал мысленный приказ Санжаку, и поэтому она, ойкнув, поздновато зажала пальцами уши под растрепанной прической. Очереди из «каштанов» ударили в центр котловины, в особенно густые заросли папоротника. Пули срезали эти пышные, ощерившиеся тонкими листьями стебли, как бритвой. Покачиваясь, те падали; в воздухе летала труха. Прошло, наверно, около минуты. Поляна оказалась вычищена, выбрита этими автоматными очередями. И приподнявшаяся с корточек Наталья, увидев все, охнула; теперь она в ужасе зажала рукой рот.

До того самого места от них было метров пятьдесят. Бинокль, который Заратустров держал в руках, был бесполезен. И так видно хорошо, даже слишком хорошо…

Огромный, блинообразный валун лежал в центре котловины, он был густо облит красной глазурью. Стало слышно мерное жужжание мух, которые роились над ним густой завесой. А вокруг валуна лежали тела. Люди будто накатывались на этот валун волнами и умирали, разбивая свои головы о его твердь, и эти волны остывали одна на другой. Кто-то, видимо, не успевал умереть, исступленно ударяясь головой о камень, поэтому пытался отползти с проломленным черепом и умирал уже поодаль. Полковник прищурился и быстро прикинул количество трупов — около тридцати. Еще штук пятнадцать, наверняка, укрылось в нескошенных зарослях папоротника. Слегка, как-то кисловато, пахло кровью, но не падалью; значит, прошло не более нескольких часов. Разложение еще не началось. Только мухи…

— Вовремя мы, — сухо проговорил Заратустров и обернулся к застывшей в ужасе практикантке. — Теперь вы понимаете, что наш дедушка не сказки рассказывал? Наталья, сколько местных наречий знаете?!

— Пять… основных… — выдавила та.

— Теперь все от вас зависит, — жестко отрезал полковник. — Если мы обнаружим тут кого-нибудь хотя бы полуживого, надо будет с ним поговорить… расспросить подробно! Так, двигаемся вперед — к ручью. Взвар они готовили наверняка там, у зимовья. Тишина!

И он, теперь уже слегка пригибаясь, осторожно двинулся вперед по гряде.

Солнце палило, бросая солнечных зайчиков в очки, которые нацепила на нос практикантка. Она шла, иногда спотыкаясь и доверчиво хватаясь за руку полковника. Они обошли лес по гряде с востока. Камни сменились травой, и они передвигались уже по колено в голубом море иван-чая: видимо, тут был пал. Да и сейчас среди молодых сосенок видны были черные палки сгоревших деревьев. Они стояли и лежали, образовывая в этом лесу между двух скалистых барьеров непроходимую баррикаду. Санжак уже передал: лес выходит к ручью и редеет; из-под западной части гряды — той, где они находились, — бьет родник, который выходит к простенькой избушке. Видны следы костра и стоек для большого чана. Зимовье выглядело безлюдным.

Да, здесь лес поредел. За ручьем снова вставала стена скал, ссыпавшая в него пригоршни серых камней. Вода, роясь в них, негромко шумела и вскипала пеной. Тут трава стала еще гуще, почти в человеческий рост. Полковник остановился.

— Санжак, Узген, — прошептал он, снова сбиваясь с мысленных приказов на обыкновенную речь, — проверьте избушку-то…

И тут полковник, вероятно, потерял контроль — так сильно было напряжение последних суток. Он только увидел, как шевелится трава с другой стороны строения, кургузого, без трубы, и услышал:

— А мал-ладец девка… Не испугалась, побежала!

Это проблеял сзади Бабушкин. Старик бессмысленно, как младенец на погремушку, смотрел вперед, сквозь колышущиеся стебли, махавшие венчиками каких-то соцветий, и улыбался, обнажая розовые, почти лишенные зубов, припухлые десны. Заратустров скрипнул зубами и послал ей грозное: «Наталья, немедленно вернуться!!!» Но она не поймала.

Тишина. Сейчас там, со стороны ручья, ползут по камням Узген и Санжак. Энергосферические щитки на пистолетах-пулеметах, позволяющие обеспечивать круговую защиту, эгрегорные усилители пулевого заряда, плазменные генераторы — все это хорошо, конечно… Да ерунда все это! Человеческий фактор важнее. ОНИ отсюда уже ушли, и все эти приклады, позволяющие стрелять, поражать цели с аномальной энергетикой так же легко, как жестяные цели из винтовки в тире, — все это сейчас бесполезно…

— Она ту-у-ут! — пронесся над травой ликующий голос женщины.

Заратустров рванулся вперед. Через траву. Она хлестала по лицу. За ним трусил Бабушкин. Выскочили на пологий спускающийся бережок. Вот она, избушка с черным провалом двери, с разломанными ступеньками, стоящая на невысоких сваях. Наталья Егоровна стояла на верхней ступени; камуфляжные штаны закатаны, ступни босы и мокры — видимо, заходила со стороны ручья. «Берцы» были на два размера больше, так она их там и потеряла. Наталья увидела полковника и Бабушкина, помахала им рукой и крикнула еще раз, уже весело:

— Идите сюда! Тут она. Живая. Только спит…

И как-то странно улыбнулась. Гримасой. Некрасивой гримасой, обнажившей выступающие вперед зубы с железным брекетом. Челюсть ее в этой улыбке почему-то безвольно провисла вперед, и какая-то темная жидкость внезапно окрасила губы. Женщина молча отпустила руки, цеплявшиеся за косяк, и, все еще сохраняя эту гримасу на остывающем лице, повалилась вперед, на песок. В ее узкой спине, глубоко впившись в камуфляж, торчал небольшой, стальной туристский топорик.

Заратустров рванулся. Точнее, ему показалось, что рванулся. Ноги, как в дурном сне, заперебирали на месте, скрипя, выколачивая о подошвы ковер травы, но в плечо вцепились вялые и вдруг ставшие чудовищно цепкими пальцы старика. Бабушкин зашамкал, запел сипло:

— Аста-авь, ас-ставь… Атмучалась девка, аднака!

Глупо трепыхать, конечно. Все! Алтайки, от мала до велика, привыкшие к вою волка за околицей и похрусту медведей в чаще, топор мечут лучше, чем десантура свои ножи. Это уже все, без вариантов.

Они, поскальзываясь, быстро шли к избушке; буйная трава тут выползла из камней, предательски бросая их под ноги. А когда подошли, все было кончено. Узген склонился над мертвой, профессиональным приемом проверяя ее шею. Все, биения архимедовой жилы нет — никакого пульса не нужно…

В это время Сангар заскочил в черный провал двери; там что-то с грохотом упало, покатилось. Потом он выволок из прокопченной избушки молодую девку. На вид — лет восемнадцати. Ее растрепанные, когда-то черные волосы теперь были почти полностью запорошены бело-серой золой. Седая. Скуластое лицо — в крови. Почти нага, только обрызганные кровью тряпки болтаются на теле, покрытом ссадинами и синяками от полных бедер до тугой груди. Сангар бросил ее на песок, ругаясь по-таджикски, и придавил подошвой «берца» к земле, как насекомое. Девка затихла. Заратустрову бросились в глаза ее коричневые пятки, покрытые чудовищно глубокими трещинами…

Стояли, курили. Молча. Заратустров смолил «Приму» (ее до сих пор выдавали в паек, по две пачки на каждого некурящего таджика), сплевывая налипающие на губы крошки. Топорик уже вынули, а тело прикрыли брезентовой плащ-палаткой.

Они молчали; только Сангар изредка сопел громко, шумно, как растревоженный в берлоге медведь. Заратустров докурил сигарету до конца, обжег губы и, чертыхнувшись, резким жестом отшвырнул окурок. Затем он глухо сказал:

— Узген, выкопай ей… как положено. А ты, Сангар…

Полковник, недоговорив, посмотрел на сидящую на песке алтайку и уперся в нее тяжелым взглядом. Она перехватила этот взгляд, внезапно запрокинула голову и заклекотала: то ли засмеялась, то ли закашлялась, давясь. Седые ее волосы полоскались на ветру. Таджик сплюнул и оборонил спокойно:

— Язык ей отрезали. Совсем языка нет, вот.

Заратустров посмотрел на Бабушкина. Лысина у того блестела на солнечном свете. В камуфляже он походил на пугало. Старик тоже почувствовал, кашлянул, начал своей веревочной рукой отирать эту розовую, целлулоидную лысинку и тонко проблеял:

— Так эта, памашь, Григорьич… мертвенькая она уже. Шаманы ее головешку только оставили… и все… Видал на руках надрезы? Кровушку-то с нее всю слили в чан. Что топорик изловчилась кинуть, то это воля Божья…

— С головой поработаешь, Тимофей Исаич? — резко, хрипло выдохнул Заратустров.

Бабушкин молча кивнул.

— Узген, понял? Копай тогда… Сангар, на караул!

Полковник развернулся и, расшвыривая камни ногами, побрел к ручью. Алтайка булькала ему вслед своим страшным клекотом. Сангар, хмурясь, передавал Бабушкину что-то большое и холодно блестевшее — как селедка.

Заратустров сидел метрах в ста. На одном из камней. Сидел, бестолково и покорно смотря в кипящее пенное крошево. Оно клубилось перед глазами, как туман. Просто так, белесо. Ему, Заратустрову, было плохо. Наверное, в первый раз за несколько лет по-настоящему плохо. Спасала сейчас не водка, спасала природа: в неумолчном беге воды слышалось утешение. Все сдохнут. И он сдохнет, и Бабушкин, и эти его бойцы. А вот этот ручей будет шуметь и шуметь да потихоньку передвигать камни. Как когда-то гремела в ущелье речушка, по прибрежным валунам которой карабкалась женщина, прижимая к себе мокрый от брызг маленький сверток… Их не будет. Они превратятся в прах. А это вот — ручей, горы, безоблачное небо — все будет. Будет! Черт подери, это вечно. Стоит ли тогда думать о смерти? Впрочем, и о жизни тоже лучше не думать.

Да и есть ли она?

Заратустров слушал. И слышались ему в этом водяном бурчании какие-то хрипы и стоны, невысказанные жалобы. Все это мешалось, буравчиком вгрызалось в душу, высверливало тяжесть, сковавшую все его существо с того момента, как Сангар, крякнув, выдернул топорик из тела и деловито, по-хозяйски обтер его лезвие о камуфляж. Топорик-то хороший, пригодится. Что ж тут его оставлять. Жалко.

— Жалко, да?

Это произнес Бабушкин. Старик подошел неслышно. Куда делись его шаркающая походка и неуклюжесть? Как это он, без палки, бесшумно прошел по этим скользким камням? Что он делал с этим человеческим окурком, лишенным почти всего, что может отличать Человека от полутрупа? Как он выжимал информацию из омертвевающего мозга? Полковник догадывался, но предпочитал не думать. Он только один раз видел в учебном фильме большой секретности, как тибетский лама без скальпеля проводит трепнацию черепа… Разбирает его, как детский конструктор… Нет, нет, к черту! Кряхтя, бывший особист присел на валун и начал полоскать руки в пенящейся воде. Рукава его камуфляжа были закатаны, и кровь медленно бледнела на этих худых, но странно жилистых и по виду еще сильных мослах с раздувшимися, загрубевшими от напряжения суставами. Кровь уходила в ручей, как и сотни, как и тысячи лет назад. Все приходит из воды и уходит в нее.

— Жалко у пчелки, — угрюмо проворчал полковник и снова уткнулся глазами в крошечные водопады.

Бабушкин не отвечал. Только тщательно отмывал руки.

— Да вот… такая-то жисть, Григорьич! Всякому свой конец. И хорошо, что тут… Кто была? Ни ребенка, ни кутенка. Порода пустая. Такая вот планида… И эта тож… Ох, и уработали ее шаманы-то! Только головешка живая и была. Печенка, Григорьич, как камень. Выжата вся. Так-то вот…

— Кончай это все. Выдоил?

— А то! Надо было слово знать верное… нашептать… Язык отчирикали, а головешку-то оставили… Торопились, паря.

— Тьфу.

— А не плюйся, не плюйся… Работка у нас такая.

Заратустров молчал. Сосны с той стороны, со скал, склонились почтительно над ручьем. Он боялся спросить. Но, пересилив себя, выговорил:

— И… что?

Бабушкин поднялся. Розовый, дочиста отмытый и страшный. Он вытер руки о штанины.

— В Египет они подались. Туда, откуда их Царевна пришла. На той земле родилась… значица, там и инклюзию нужно делать.

— Чего?!

— Инклюзию. Ну, рождение значица. Свадьбу. Ту, что Мумию в себя приняла, тож туда отвезли. Шаман их главный — старик Абычегай… Тридцать пять душ ему понадобилось, чтоб перенестись вместе с ней. Как — не спрашивай. Знаю только, что они там. Сам Эрлик-хан и ихний старый шаман Абычегай-оол. Тот самый… который тогда в тундре-то утек от меня. А тута их нету… так-то вот. Шаман камлающий, который живой, им помогать будет. Так что… Дорожка тебе светит, Григорьич…

Заратустров уже не слушал. Он вскочил на ноги. Старик еще стоял над ручьем, отирая сухие уже руки, а полковник несся к избушке, хрипя на бегу:

— Узген, Санжар! Быстро! Вызывай вертушку! Уходим…

А за избушкой, на песочно-каменной круче, солнце выплавляло смолу из свежесрубленного креста. Над могилой на два тела.

Документы

Подтверждено источником: https://wikileaks.org/wiki/Assasin 02121213-433400-p266_confidential_reports

Срочно. Строго секретно. Оперативные материалы № 344338-ШН

ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»

Отдел дешифрования

Шифротелеграмма: Альмах — Штаб

«…Докладываю, что связь с группой агентов операции „Невесты“, в том числе с агентами спецподразделения „ANдреналин“ — Лис, Шкипером и Медным — потеряна. Есть данные о перемещении в Египет объекта-2 операции „Невесты“. Прошу разрешения штаба немедленно принять меры к разведке ситуации и санкционировать немедленный вылет в Египет для проведения оперативных мероприятий… Прошу также срочно активизировать резидентуру СУ в Каире и Александрии…»

И. о. начальника СТО СУ ФСБ, п/п-к Альмах Э. Г.

Тексты

«Лаборатория», Кроу, Принцесса, цыганки и шаманы

Их швыряет на ухабах; пустыня только кажется гладкой и однородной, на самом деле красный песок покрыт мелкими холмами и даже каким-то крохотными кустиками-бородавками. Они несутся по ней уже почти два часа, или меньше; время растаяло на ее глади, ушло паром, как масло с раскаленной сковороды. От места нападения до пирамид Гизы осталось… километров двести. Значит, еще час-полтора. Но и эти часы летят, летят мимо бурыми шлейфами, бесконечными барханами. Бешеная скачка моторов, дробь колес…

Медный молчит, вцепившись руками в выступающие части салона. Шкипер, не глядя, бросает ему на колени черный «Маузер» HSc, небольшой, с плавными очертаниями, и добавляет сквозь зубы:

— Предохранитель на затворе слева, нажми пока… чтоб случайно не пальнуть!

Медный кивает. В огромном, щедро развернутом зеркале заднего обзора он видит, как Лис стягивает с себя футболку, обнажая крупные, выпукло торчащие груди. Нагота девушки не смущает Медного; он вспоминает такое же переодевание в машине, когда их везли в Евсино, а заодно — противный холодок облегающего тело защитного костюма… Он уже хотел спросить, зачем они взяли с собой труп бандита с простреленной головой, как вдруг Лис срывает с мертвой головы клетчатый платок, открыв лицо араба средних лет с кровавым месивом на месте правого глаза, и, морщась, расплющивает эту раздробленную, сочащуюся кровью плоть о свою обнаженную грудь… Валисджанс, наблюдающая за этим почему-то без всякого удивления, деловито подает Лис салфетку, а второй обтирает капли крови, бегущие на плоский живот Лис.

— Не удивляйся, — слышит Медный ответ на свой незаданный вопрос. — Еще можно сканировать мозг этого ублюдка… там много полезного!

— Но почему таким странным образом?

— Потому, что у женщины ТАМ центр интуиции! Сам не знаешь, что ли, чем они думают? Сердцем, эмоциями. Мне бы пришлось делать ему искусственное дыхание… рот в рот, мать его за ногу!

Еще один резкий толчок. Медный стукается головой о жесткую стойку крыши, но ему не больно. Он смотрит на экран компьютера-навигатора на приборной доске. Теперь уже им нужно преодолеть примерно сто с небольшим. Сколько еще этой гонки по выжженной аравийской пустыне, сколько осталось до Гизы, где их встретят пирамиды и мистер Кроу?

Скоро, уже совсем скоро на горизонте вырастут воткнутые в небо величественные пики. Пики, загадку которых человечество не может разгадать уже не первое тысячелетие.

…Тело бандита было выброшено из машины почти сразу же. С помощью Валисджанс и бутылки минеральной воды «Baraka» Лис вымыла грудь от крови. Выглядели девчонки настоящими сестрами, и со стороны эта процедура смотрелась, как веселая плескотня водой у умывальника в пионерлагере. Если бы только не оружие! Шкипер спрятал пистолет под сиденье, Медный, по его совету, — в «карман» на двери, откуда было бы его удобно достать. Андрей надеялся, что делать ему этого не придется… А девушкам пришлось поступать по-другому. Валисджанс тоже стащила с себя мокрую футболку. Видимо, она не комплексовала из-за своей маленькой, едва выпуклой груди с розовыми сосками. Лис несколькими ловкими движениями прикрепила пистолет Мари — такой же «маузер», как и у Медного, — парой полосок пластыря к худющим лопаткам подруги. Потом то же самое Валисджанс помогла сделать ей. Медный наблюдал за полуобнаженными девчонками, впрочем, уже накидывающими на себя какие-то балахонистые туники (из-под них можно было в любой момент выхватить оружие), и каким-то уголком сознания размышлял о том, как странно в его жизни перемешаны события, словно карты Таро, непонятные и пестрые. Вот он спокойно наблюдает два полуголых тела, но вряд ли бы ему кто-нибудь мог позавидовать — не та ситуация.

За час бешеной езды по невысоким барханам их лица и губы покрыл слой красной пыли. Спасались минералкой без газа, которой в джипе обнаружился целый ящик. В разбитые окна ее несло тучами, эту пыль, она застила глаза, но «хаммер» летел вперед. За этим облаком не сразу увидели силуэты пирамид: два ровных конуса и два, обгрызенных пастью чудовищного великана. Издали они казались отдельной группой пирамид, близко стоящих друг к другу, но когда джип приблизился, стало видно, что последняя из них находится на отшибе. Это та самая четвертая пирамида Аменхотепа, в которой вел работы мистер Кроу. По дороге Шкипер заметил, что все было спланировано очень грамотно: из-за недавних терактов доступ к пирамидам закрыт, и поэтому ЭТИ люди могут хозяйничать тут, никого не опасаясь…

— Это ассасины? — только и спросил Медный.

Шкипер ответил не сразу.

— Судя по всему, нет… Но те, кто нанял эту арабскую сволочь, хотят сделать с Алеханом и его детьми… что-то очень нехорошее. Черт! Расслабились мы, как сказал бы Данила, лопухнулись… Вот тебе и семинар!

Территория вокруг каменной громады, плавающей в безмолвной синеве, была окружена серебрящимися на солнце кольцами «колючки». У проезда через эту проволоку стоял еще один армейский джип с пулеметом на турели; в нем неподвижно сидел часовой, такой же араб с нехорошим, бугристым лицом. Он только казался сонным и ленивым. Когда «хаммер» затормозил, спаренные стволы пулемета холодно нацелились на пассажиров машины.

Часовой что-то гортанно выкрикнул. Шкипер, не оборачиваясь, обронил:

— Пароль, Лис!

Девушка высунулась.

— ХАРАДЖ! — выкрикнула она.

Несколько секунд показались вечностью. Наконец часовой в черном одеянии махнул рукой: проезжайте. Когда «хаммер» неторопливо двинулся к пирамиде, Шкипер усмехнулся уголком рта.

— Харадж — поземельный налог… Ишь, придумали!

Медный не стал спрашивать, откуда Шкипер это знает, и у кого Лис выведала пароль. Он вспомнил, как девушка прижимала к своей груди окровавленную голову… Его передернуло.

Экспедиция Кроу, как оказалось, ютилась в вагончиках. В некотором отдалении от них стояли старый фургон «мерседес-бенц» с пыльной звездой на радиаторе и новенький японский трактор. А ближе к пирамиде чернели два автомобиля: «тойота» с выбитыми стеклами и черный джип Алехана. Судя по внешнему виду, в них уже никого не было. Легкий ветерок мел по базе кирпичного цвета поземку. Да и сами трейлеры выглядели пустынными. «Хаммер» остановился, и Шкипер толкнул Медного в бок.

— Пистолет сними с предохранителя. Если увидишь вооруженного человека — стреляй без колебаний, понял? Выходим, осматриваем.

Они выскочили из машины и побежали под прикрытие стен вагончиков, пригибаясь. Часовой, стоящий в полутора сотнях метров от них, ребят не видел; его пулемет по-прежнему смотрел в сторону пустыни. Передвигались, стараясь не прижиматься спинами к раскаленным бокам вагончиков. Медный видел, как шедшая впереди Лис сорвала со спины «Гюрзу»; пластырь с треском отлепился от кожи, но девушка даже не моргнула, не обратив на боль никакого внимания.

Трейлеры оказались пусты. Только в одном из них они обнаружили живого человека — оттуда доносились какое-то шуршание и мерные шлепки. Шкипер подал знак — тихо! — а затем резко отдернул противомоскитную сетку на открытой двери трейлера и обезьяной впрыгнул внутрь.

Шлепки сразу прекратились. На них с ужасом смотрела смуглая, с нечесаными волосами пуэрториканка. Почти голая, с белыми треугольниками на отвисающих грудях, она сидела в одних трусиках на скамеечке и большим ножом чистила апельсины. Их толстая оранжевая кожура падала в металлический таз между ее голыми икрами.

Шкипер в один прыжок оказался рядом с ней, ладонью залепил рот, уже готовый раскрыться в крике, и повалил женщину навзничь. Ее коричневая пятка опрокинула таз, вывалив оранжевые корки прямо под ноги Медному. Пуэрториканка не сопротивлялась, только вздрагивала большим темным животом, лежа на грязном полу трейлера.

Шкипер прошептал ей в лицо несколько слов — очевидно, по-испански, — и осторожно отнял ладонь от ее пухлых прыгающих губ. Расширив свои черные глаза под густыми ресницами, пуэрториканка о чем-то сбивчиво и хрипло заговорила. Шкипер слушал, потом обернулся к Лис и Валисджанс, застывшим по обе стороны от входа с оружием наготове.

— Она говорит, что готовит ланч для работников. Все — в пирамиде. На территории еще где-то есть ее помощница, Сильва. Она видела только, что приехали две машины и какие-то вооруженные люди. Но она не поинтересовалась, кто это, а закрыла дверь и начала чистить апельсины! Тухлое дело…

Пуэрториканка с ужасом смотрела на незваных гостей, раскрыв пухлые губы. Шкипер бросил на нее утешающий взгляд, потом резко позвал:

— Лис!

Лис передала ему какую-то плоскую коробку. Послышался треск. Мгновенно вытянув из коробки липкую ленту, Шкипер наложил белый пластырь на раскрытый рот; женщина забилась в истерике, протестуя, но это было бесполезно. За десять секунд Шкипер стянул пластырем коричневые щиколотки ее ног и полные запястья. Повариху, как куклу, аккуратно посадили спиной к стенке, в глубь трейлера. Поймав растерянный взгляд Медного, Шкипер буркнул:

— Ты поплачь еще… Мало ли что она со страху сейчас сделает! Страховка.

Они покинули трейлер. Рассредоточились. Короткими перебежками двинулись к пирамиде. Медный не ощущал своих ног; они могли бы вязнуть в песке, но, казалось, летели над ним. У Андрея было ощущение, что он слышит напряженное дыхание Лис, бегущей в двадцати метрах от него.

Лис и Валисджанс направлялись к северному краю пирамиды, а он со Шкипером — к южному. На бегу его напарник вдруг задержался и взял севернее, затем, приложив руку ко лбу, сквозь темные очки начал рассматривать что-то у боковой стены пирамиды. Медный тоже взглянул туда и заметил, что у камней первого выступа стоял небольшой беленький японский микроавтобус, точнее, он когда-то был белым, но за долгие часы гонки по пустыне его борта и стекла покрылись рыжей пылью, песочным отваром и совершенно слились по цвету с крайними камнями пирамиды.

Скорее всего, Шкиперу даже рации не требовалось. Он просто послал мощный информационный импульс, потому что фигурки Лис и Мари тут же изменили направление и побежали к фургончику. А Шкипер с Медным продолжили бег к южной стороне. Но южная часть конструкции, уходившая вдаль щербатым краем, оказалась пуста.

Они вернулись к середине стороны. Тут темнела дыра входа, сдавленная красно-коричневыми камнями.

У этой дыры лежало тело женщины — видимо, той самой Сильвы. Это была смуглокожая девица в желтой грязной футболке и зеленых шортах, лопавшихся на внушительных бедрах; черные ее волосы закрывали щеку, и кровь застыла на них алым блестящим лаком. Помощница поварихи была застрелена точным выстрелом в висок.

Тяжело дыша, осматриваясь на ходу и пригибаясь, из-за угла выбежали девушки. Американка, на секунду сорвав с носа очки и расширив темные жгучие глаза, сообщила взволнованно:

— Там, во внутри — кровь! Очень много всякой кровь!

Лис молча поднесла ко рту руку — пальцы и кисть измазаны красным, липким, с какими-то катышками, — понюхала, лизнула, потом протянула окровавленные пальцы Шкиперу.

— Олень, — бесстрастно проговорила девушка после согласного кивка Шкипера. — Кровь оленя и шерсть…

— Номера посмотрела?

— Да. Каирские.

Они перебрасывались этими фразами спокойно и деловито, стоя рядом с трупом где-то на краю света, у одной из величественных пирамид, известных всему миру, как будто обсуждали расписание занятий в своем колледже. Не будь Медный «включен», его бы поразила эта сцена.

Валисджанс и Лис застыли у камней с поднятыми вверх пистолетами. Обе в темных очках, в которых сверкала раскаленная точка египетского солнца, обе с развевающимися волосами — богини войны. Черты лица Валисджанс заострились, губа — закушена…

Шкипер достал из кармана складной нож. Блеснуло лезвие. Он бесцеремонно вспорол ткань шорт и заодно трусиков, оголил рыхлые ягодицы убитой, потом достал свой «паркер» и, обозначив двумя пальцами красноватый кружок плоти, без малейшего стыда вонзил туда стальную палочку. Медный отвернулся, поморщившись.

Наблюдая за цифрами, пробежавшими по окошечку в «авторучке», Шкипер заключил:

— Судя по температуре тела, она убита примерно двадцать минут назад. Значит, они еще внутри.

Шкипер поднялся, вытирая салфеткой свой чудесный прибор, и кивнул на вход:

— Лис, Мари — на прикрытии! Пошли, Медный.

Они вступили в прохладный сумрак. Свет пробивал коридор всего на несколько метров. Шкипер обернулся и что-то сунул Медному в руки. Это был фонарик размером со спичечный коробок, который легко оделся кольцом на палец. Подземелье прорезало два голубых луча, показывая, что ступени уходят вниз. Эти лучи проползли по потолку, ощупывая неровную каменную кладку, то и дело мешком прогибающийся вниз потолок.

Было очень тихо. Внутри пирамиды тишина казалась огромным закристаллизовавшимся куском льда. Каждый звук, который издавали их скользящие тела, ощущался грохотом в ушах — шорох босых ног по полу, покрытому даже не песком, а какой-то невесомой, словно вата, пылью, сокращения грудной клетки, даже биение крови в висках.

Коридор разделялся. Шкипер показал жестом: вправо! Сжимая в руках холодный металл непривычного для него пистолета, Медный двинулся в правый коридор. Вата под ногами не кончалась, она пружинила, как мох. Луч выхватывал щербатые стены — бугристые, покрытые какими-то наростами. Медному казалось, что он шел по гигантскому кишечному тракту.

Через пятнадцать шагов Андрей увидел пятно света; его полоска пробивалась из-за полога. Губы у Медного стали сухими, глотка тоже окаменела, дыхание застряло где-то в горле. Он рывком откинул заскрипевший полог — царапающий руки, покрытый какими-то кристаллами, брезент — и оказался в пустой комнатке, где посредине стоял грубо сколоченный деревянный стол, а на нем, на листах бумаги, были разложены черепки.

И тут Андрей совершил ошибку. Он подошел к столу и уставился на кусочки глины, белой от старости, с малоразличимой насечкой — то ли клинописью, то ли орнаментом. Сумрак в комнатке разгонял единственный электрический фонарь, укрепленный на штативе в углу. Свой пистолет Медный опустил, всматриваясь в черепки. И в этот момент другой ствол леденящим металлом уперся ему в затылок. Медный услышал английскую речь:

— Стоять! Не двигаться!

И тотчас же неизвестный досадливо и удивленно воскликнул:

— Оh, shit![41]

Ледяной кружок ствола отклеился от затылка Андрея. Одновременно в комнатке появился второй голубой луч, и раздался спокойный голос:

— Не делайте глупостей, Кроу. Опустите оружие!

Медный обернулся. Англичанин, все в той же униформе цвета хаки с множеством карманов, стоял посреди этого помещения, глупо озираясь. Его черная шкиперская бородка была запорошена белесой пылью. Из темноты, от стены, в которой, видимо, скрывался еще один вход, выступил Шкипер со своим огромным АПС. Снова скрипнул брезент, на складках которого теперь уже отчетливо виднелась соль, и в помещение вошла Лис. Топик ее был испачкан красным. Нет, это песок…

— Что тут ви делаетесь? — пробормотал англичанин, переводя взгляд с лица на лицо, и опустил в пол ствол револьвера.

Это была диковинная, длиннодулая, блестящая хромом австрийская «Целиска», похожая на кольты Дикого Запада. Она гипнотизировала.

В этот момент Лис зашла за спину англичанина; свое оружие она засунула за ремень шорт, а руками с длинными худыми пальцами, которые в полумраке казались мраморными, закрыла Кроу глаза. Англичанин вздрогнул, дернулся и буквально через пятнадцать секунд застонал, словно от какой-то внутренней боли. «Целиска» с лязгом вывалилась из его руки, взметнув облачко этой мохнатой пыли у самых босых ступней Лис.

— Проклятье! — Кроу простонал это хрипло, тягуче, а потом перешел на английский. — Да, конечно. Смотрите, это план пирамиды…

Лис с усмешкой отпустила его — информация передана успешно. Кроу бросился к деревянному столу и одним движением небрежно смахнул черепки. Красно-бурое облако поднялось в воздух от бумаг; хрустя ими, он разложил карту на шершавой древесине. Все сгрудились у стола, и в это время через полог в комнатку скользнула Валисджанс.

— …сейчас мы находимся в боковой галерее, — возбужденно говорил Кроу, и его голос звучал тут гулко, как в склепе. — Здесь. Видимо, это бывшее хранилище благовоний. Вторая галерея тоже ведет сюда, описывая полукруг. Там, в ее окончании, есть спуск… в колодец глубиной в пятнадцать метров, который выходит в главную галерею.

— По нему можно спуститься?

— Оборудование есть, у меня… тут…

— Скажите, Кроу, — вдруг снова перебил его Шкипер, — сегодня-вчера гости из Каира были? Туристы? Иностранцы?

Англичанин недоуменно посмотрел на него, вздыбив мохнатые брови, потом спохватился:

— Ах, да, конечно… Приезжал один северный шейх.

— Северный?!

— Из Северной России, с берегов арктических морей… В мехах. Был он с чиновником из каирского министерства культуры. Осматривали они пирамиду. На двух машинах приезжали… Они уехали вчера поздно вечером.

Лис и Шкипер понимающе переглянулись.

— Галерея, в которую мы попадем из колодца, широкая?

— Да. Тридцать метров она идет прямо, потом расходится и ведет еще глубже вниз; один ход — в усыпальницу номер один, второй — в Большую усыпальницу. Мумии дочерей фараона находились именно там! Сейчас она пуста…

— В нее можно проникнуть иным путем? — резко спросил Шкипер.

— Да. С той стороны пирамиды есть новый вход в Большую усыпальницу. Мы его обнаружили недавно. Три дня назад. Там очень узкий коридор — видимо, для главного жреца.

— Сколько людей могут поместиться в усыпальнице номер один?

Кроу дико посмотрел на Шкипера и пробормотал, бледнея:

— О, Боже! Значит, они их… Мистер Радклифф, Джулия Уолсли, наш криптограф…

— Будем надеяться, они живы! — оборвал его Шкипер. — Мари, иди туда. Освободи людей. Они могут быть связаны. Действуй по обстановке. Если что — стреляй.

Валисджанс кивнула острым подбородком. На ствол своего «маузера» она уже уверенным жестом надевала толстый цилиндр глушителя. Такой же Шкипер небрежно протянул и Медному. Где все эти мелочи вроде фонариков, глушителей и запасных магазинов он прятал до этого, будучи лишь в шортах и майке, Медный так и не догадался.

У Кроу фонарик был прикреплен на его пробковом шлеме, но Шкипер покачал головой и протянул англичанину такой же голубенький светлячок, добавив сухо:

— Оружие снимите с предохранителя и будьте готовы ко всему!

Свет лампы на штативе погас. Теперь мрак внутренних помещений тысячелетнего строения нарушали только острые, как шпаги, лучи голубого света.

Они вышли в коридор, прошли несколько шагов, но Шкипер вдруг остановился и тихонько позвал:

— Кроу!

Он полоснул лучом по рыжим, кожаным армейским ботинкам англичанина. Все остальные бесшумно ступали босыми ногами по прохладной перине плесени, а Кроу грохотал своей обувью в пирамиде, где каждый звук отдавался гулко, убегая взад и вперед по коридору. Кроу понял, присел, быстро справился со шнурками. Медный узнал полосатые гетры, которыми Кроу встал на пол.

— Пошли!

Они передвигались медленно. Как это ни странно, но глаз Медного уже привык к темноте. В этой чернильной невиди он улавливал силуэт Шкипера, светящиеся белые волосы Лис.

Шкипер едва слышным шепотом спросил Кроу:

— Почему здесь так сыро?

— Под пирамидой источник какой-то жидкости. Границы пока не определили, — ответил англичанин, тщетно стараясь приглушить свой хриплый бас.

Остальной путь шли в полном молчании. Медный, передвигавшийся в середине, между Лис и Шкипером, вспоминал фильмы, снятые на благодарную тему мумий и пирамид, — ничего похожего, никаких полчищ скарабеев, никаких занавесей липкой паутины. Только прохлада и пухлая плесень под голыми подошвами.

Вот и черная дыра в полу — колодец. Кроу установил перекладину лебедки. Первым свое тренированное тело погрузил туда Шкипер. Ухватившись за кольца и не выпуская пистолет, он плавно заскользил в чрево этого колодца. Лебедка спускалась бесшумно, раздавалось только шуршание — видимо, тело Шкипера задевало выступы стенок. Прошло секунд пятнадцать. Потом вторая веревка, на которой стоял Медный дернулась три раза: можно спускаться. Он передвинулся к краю, а ступни Лис тут же заняли его положение на веревке, контролируя сигнал.

Спуск в колодец, стенки которого дышали холодом и изредка впивались в бока и локти острыми резцами выступающих камней, показался Медному вечностью. От потревоженной плесени, клубившейся в воздухе, хотелось чихать, и он с трудом сдерживался. Наконец он спрыгнул с веревки, приземлился рядом со Шкипером и нажал кнопку на спусковом блоке, отправляя его наверх.

Как-то странно пахло в этой галерее, уходящей вниз. Словно в авторемонтной мастерской. И почти не было плесени.

Прошла еще минута. Спустился неловкий Кроу, белея полосками гетр, и за ним — Лис. И тут Медный различил необычный звук. Если бы у пирамиды было сердце, то оно, вероятно, так же глухо бы постукивало в тишине — ритмично, через небольшие промежутки времени. Из самых глубин древнего сооружения шел еще один звук, похожий на завывание.

Шкипер тоже услышал этот звук и ощутимо напрягся — это Медный почувствовал даже на расстоянии.

— Вперед!

Обратившись в бесплотные тени, они скользнули вниз. Проход сужался и становился ниже. Впереди вдруг чуть посветлело, и по примеру Шкипера все выключили фонарики. А потом гибкая фигура парня упала на пол. Надо ползком. Пол тут был неровный, но сухой, и Медный, которого переместили в арьергард, пополз тоже, сопя и изредка стукаясь лбом о пятки Лис, передвигающейся впереди.

Этот маневр оказался правильным: через двадцать метров потолок взлетел вверх; стало светло.

Они лежали на террасе, откуда вниз спускались удивительно ровные ступени, ведущие в достаточно большой зал, своды которого не просматривались из-за мрака. Огромные, в два человеческих роста изваяния ограждали периметр этой комнаты — по два с каждой стороны. У них были жутковатые лики египетских богов, четырех сыновей Горуса — Амсета, Гапи, Дуамутефа и Кебехсенуфа, — охраняющих забальзамированные внутренности фараонов. Эти изваяния грозно сверкали искрами в алмазных глазницах. Черный базальт их тел поблескивал масляно, а под постаментом валялись мелкие, очевидно, бараньи кости.

Медный приподнял голову, чтобы посмотреть вниз, и у него захватило дух.

По краям лестницы расположились три человека в бедуинских халатах, но под платками — отнюдь не темные лица арабов. Узкий разрез глаз, плоские, словно вдавленные в череп носы, каленые скулы и очень белая кожа северных людей. В руках этих стражей — охотничьи ножи. Наверняка они умеют их метать быстрее, чем иные — стрелять. А посередине этого зала, усыпанного кое-где черепками расколотых или развалившихся от старости ваз и кувшинов, творилась фантасмагория.

На ложе, высеченном из цельного куска черного вулканического базальта, лежит нагая девушка. Медному видны ее непропорционально большие ступни, каждый палец которых унизан золотыми украшениями. Украшения же покрывают и ее обнаженное тело, необыкновенно белая кожа которого блестит от масла. Волосы девушки заплетены в десятки косичек, а на лице — блестящая золотом страшная маска Изиды с прорезью оскаленного рта. Над головой, лежащей в высоком треножнике, пылает какой-то жертвенный огонь, распространяя тот самый незнакомый, щиплющий нос запах. Он смешивается с запахом гари от четырех смоляных факелов по четырем углам зала.

Какой-то невысокий человек в стеганом халате с колокольчиками на поясе сидит на корточках перед лежащей и издает горлом низкий, переливающийся оттенками звук. Руки его заняты бубном — вот они, ритмичные удары! Лица его тоже не видно — на косматой, седой голове маска египетского бога Тота. Перед ним — что-то бесформенное; с трудом можно узнать распотрошенную тушу какого-то животного.

А у стены еще двое узкоглазых и плосколицых в черных балахонах замерли у стоящих на коленях людей. Медный с ужасом узнает склоненную голову Мириклы, тоненькую фигурку Патрины и сжавшиеся комочки детей — Данилы и Яны. Они не шевелятся; их лица измазаны кровью — видно, как алое блестит на светлых волосиках девочки. Белое платье Мириклы разорвано на плечах, висит лохмотьями, и грудь женщины бесстыдно обнажена; полуголой сидит и юная цыганка, дерзко выпрямившись и выставив вперед выпуклости своей фигурки. Не тронули только детей. Они остались в своей одежде: малыш — в шортиках, маленькая девочка — в джинсах с жемчужинками, и оба — в футболках. Они либо спят, либо находятся в каком-то оцепенении; рот девочки приоткрыт…

Медный не успевает испугаться. Он уже заметил крупного, голого по пояс мужчину, который стоит на коленях в последнем углу этого треугольника. На его могучей спине в свете факелов чернеют рубцы — то ли от палок, то ли от плети. Голова его с неаккуратно, наскоро выбритой макушкой склонилась над большим чаном с чем-то черным. В самом углу, у статуи Озириса, лежат испачканные все той же кровью ветвистые рога. Кровь жертвенного оленя страшным заклятием связала всех — и этого большого сильного мужчину с опущенной головой, и погруженных в прострацию детей, и цыганок.

Медный узнал человека, стоящего на коленях. Это был Алехан!

Шаман, продолжающий издавать вибрирующие ноты горлового пения, поднимается. Коричневая его рука, едва видная в рукаве халата, мерно бьет в бубен. Затем он откладывает его и берет другой — с колокольчиками; те начинают позвякивать. Покачиваясь и пританцовывая, шаман обходит лежащую белую мумию. В другой его руке появляется что-то вроде большой малярной кисти, видимо, сплетенной из конской гривы. Шаман приплясывает и вокруг обритого мужчины. Горловое пение сменяется гортанным бормотанием. Кисть с шипением погружается в чан с оленьей кровью и смачным шлепком опускается на голову Алехана. Струи крови текут по его большой спине, обгоняя друг друга. Шаман продолжает размахивать кистью. Вот он подскакивает к сидящим и с ожесточением тычет кровавой кистью в голую грудь Мириклы, мажет Патрину, касается этой страшной краской лиц детей… Он подскакивает, бьет себя кистью по щекам, разбрасывая брызги, и страшная его маска странно темнеет. Шаман оставляет большой бубен, но звук ударов не исчезает, а заполняет это помещение, дрожит в воздухе, и Медный с ужасом ощущает, что эти удары сливаются с биением его сердца, заставляя его с болью сокращаться, выпрыгивать из груди. Гарь факелов и жертвенного огня режет глаза.

— …О, восстань, Сутимозу! Помоги ей Озирис, оживленный Изидой и Анубисом! Соединитесь, части Хетт, Ба, Хайбет, Рен, и да придет божественное Ка! Приди, Эрлик-хан, за царицей Египта, дай ей прежнюю силу, отпусти на священную землю Ала-ту…

Медный не сразу понял, что «рация» заработала. Голос, которым говорил шаман, вряд ли ему принадлежал. Нет, мозг улавливал голос другой, отдаленно похожий на бас Кроу. И это был даже не голос. Это была трансляция, подобная синхронному переводу, и наверняка она являлась плодом коллективной работы, исходя из энергоинформационного поля, который создали два мощных источника слева и справа — Лис и Шкипер.

— …О, Хетт, Тело, которое давно разрушено, прими новую форму, прими кровь сильного оленя, пусть она течет в твоих жилах, согревая его! О Ба, Вечная Душа, сойди с Небес, возродись в Хетт, что питается жертвой Крови и Огня. О Хайбет, Тень, следуй за Хетт и Ба из подземного царства, получая разрешение Эрлик-хана, взойди из тьмы! О, Рен, Имя, вернись в мир, царица Ала-ту, царевна Укок, родись в новом теле для силы и мести, для могущества народа твоего! Я нашел тебе Ка, твой двойник здесь, и он ждет тебя. Прими его тело, прими его душу, прими его имя, прими его тень, стань Царицей Укок Ала-ту, заклинаю тебя, о, Сутимозу…

Медного пробрала крупная дрожь. Он не ощущал жесткости камня, на котором лежал. Только пульсировал в его голове канал связи с Лис, Шкипером и даже Кроу, сознание которого было растеряно, неясно, но, тем не менее, и оно болталось на краю энергоинформационной цепочки.

Шаман вернулся к лежащей. Из-за камня-ложа он достал, видимо, заранее приготовленную птицу. Это был сокол со связанными лапами и с головой, замотанной тряпкой. Шаман сорвал накидку с сокола и подбросил его вверх.

Растормошенная птица, оказавшись в полете, кувыркнулась, но захлопала крыльями и повисла в воздухе. Тут же один из стоящих у лестницы метнул свой охотничий нож. В свете факелов блеснуло широкое лезвие. Обезглавленная тушка со шлепком рухнула на черепки. Шаман метнулся к ней и, схватив комок перьев с бьющей фонтаном кровью, заклекотал сам как птица, а затем швырнул мертвого сокола на обнаженное тело лежащей. Его горло снова издало низкий гудящий звук. Держа истекающую красным птицу, как чайничек, он брызгал рубиновыми каплями на эту белую кожу, и, смешиваясь с маслом, кровь образовывала мраморные разводы, прожилки и стекала с плоского живота.

Огонь жертвенника, казалось, тоже был самостоятельным, живым. Он затрещал, начал разгораться, бросать искры, поднимаясь вверх острыми кинжалами языков пламени.

Шкипер передал: «Лис берет на себя двух стражей, а я положу тех, кто по краям. Вали ближнего. Стреляй в живот. Только в живот, понял! Шаман пока не опасен, он камлает, он пуст. Поднимаемся одновременно». Медный вздрогнул и стиснул пистолет в руках, стараясь не стукнуть им о камни.

Факелы в углах зала внезапно рванулись вверх протуберанцами. Фигура на ложе зашевелилась. Ее бледные тонкие руки вдруг пошли в стороны, отлипая от тела, казалось, с трудом. Огонь на жертвеннике метал искры. Шаман запрокинул голову. Маска с глухим стуком свалилась с его лица, оголив еще одну маску, почти высохшую, с провалившимся носом и огромными бельмами вместо глаз, затянутыми наглухо белесой пленкой, с недоразвитыми остатками ушей и парой седых косм, вытянувшихся по голому, бугристому черепу…

Он закричал.

Ребята быстро поднялись.

Их заметили в тот же момент, но было уже поздно. Медный опять вошел в это необычное, раздвоенное состояние. Часть его души взлетела во мрак, наблюдая все происходящее; мозаично складывались отдельные, вроде бы не связанные детали…

Адский грохот и белое крошево, пеной брызнувшее из статуй.

Распластавшаяся над детьми фигура Мириклы в изорванном платье — ее широкая, темная спина и черно-седые волосы на плечах.

Пистолет Шкипера, который тот держал обеими руками.

Гильзы, пляшущие у босых ног Лис с резко обозначившимися мускулами выпуклых икр и рельефными косточками на щиколотках.

Оскаленный рот-провал шамана, воздевшего руки к темному потолку.

Биение какой-то фиолетовой жилки под коленкой у девушки, уже изменившей позу на ложе и свернувшейся, как человеческий зародыш; скрюченные в судороге рождения пальцы ее ступней — белые черви в золотых колечках.

Борода Кроу с застрявшими в ней комками плесени.

И страшный сгусток темной, звериной ненависти, рванувшийся на него оттуда, из зала.

Он слышал: «Стреляй только в СВОЕГО!» И этот «свой» уже обернулся, он выкинул руку с ножом… Медный видел летящий клинок, видел, как тяжелые пули «маузера» отбрасывают его в сторону… И вот уже изменилась траектория полета…

Они светились, будто трассирующие, эти пули Медного, и, как очередь из авиационного пулемета в компьютерной игре-имитации, уходили в центр. Теперь он понял, отчего нужно было стрелять в живот: у стража именно там, невидимые обычному глазу, пламенели и скручивались вихри Точки Сборки — пурпурные, изумрудные и белые. Пистолет бросало в руках Медного, и импульсы ненависти били по его голове. Из ушей потекло что-то теплое, липкое, но он стискивал зубы и гвоздил, гвоздил пулями. Когда семь девятимиллиметровых пуль ушло в этот огненный центр, Медный рухнул на колени. Его сознание затягивалось серым туманом, но в руках очутился второй магазин, и он неизвестно когда заученным движением перезарядил «маузер». Снова раздался грохот… И над всем этим на одной визжащей ноте — дикий крик шамана, ультразвук из раззявленного беззубого рта, как сполох молнии…

Лис стреляла с двух рук — из своей «Гюрзы» и из «Целиски» Кроу. Сначала один страж, отделившийся от стены и шедший на них неумолимо и страшно, вдруг вспыхнул голубым спиртовочным пламенем и моментально раскатился по полу на пылающие головни; потом второй полыхнул и распался на кубики, словно домик из конструктора. Потом ослепила на миг другая вспышка — это загорелся противник Шкипера…

Последний оставшийся страж был уже на ступенях. Метрах в трех. Пули изорвали его халат, под которым была видна не плоть, а какое-то свечение. Страж вытянул длинные рукава халата, в которых были видны светящиеся голубым обрубки, и ударил своими искрами Шкипера. Патронов у того уже не было…

И прежде чем Медный попытался прийти на помощь — его противник, стоявший у идола Гапи, распался на ошметки, — Шкипер, зарычав, бросился прямо в объятия стража. Два тела, одно из которых наверняка не было человеческим, сшиблись и покатились по каменным ступеням вниз. И вот Шкипер уже валялся в горящих обломках этого существа, стряхивая их с себя. Затем он повалил Алехана, и тот кулем опрокинулся на камни.

Все стихло. Очень резко. Как будто всем им вставили в уши ватные затычки.

Они спускались вниз. Мирикла ползала на коленях около детей, тормоша их. Видно, ноги у нее отказали от чудовищного всплеска зла, происшедшего в этом зале. Она шлепала по щекам будто заснувшую Патрину; голова той болталась, как у куклы. Хрипел с трудом вставший на четвереньки англичанин. Алехан лежал ничком у перевернутого чана с оленьей кровью; его лицо покрылось темными пятнами. Та самая обнаженная девушка уже спустилась с ложа; вероятно, она пришла в себя, с нее спало наваждение, и сейчас она присела, спрятавшись за черным базальтом, и с побелевшим от ужаса лицом глядела на них. Пахло паленым мясом, тухлой кровью животного, гнилью и чадом; горели только два факела.

— Это мэнквы! — услышал Медный охрипший голос Шкипера. — Они просто истуканы… мешки с дерьмом… Им усилили средние чакры, и они смогли двигаться… А это… это..

Шаман лежал бесформенной кучей тряпья. Шаркая ногами со странным, скрежещущим звуком по лужам крови, Шкипер подобрался к этой куче, приподнял голову за клок седых волос, и она легко отделилась от тела, будто бутафорская…

— Эрлик-хан ушел из него… все… — выдавил Шкипер и со злостью швырнул эту страшную, обкромсанную смертью черепушку в кучу тряпок.

Но внезапно брошенная голова зашевелилась; Шкипер отскочил. Нестерпимо яркий свет залил помещение, осветив наконец его форму: ровная трапеция, почти отполированные чем-то своды и орнамент из сплетенных тел. Чудовищный сгусток огня сорвался с жертвенника и взмыл вверх.

Они услышали:

— Вы не дали принести жертву… Вы осквернили свадьбу Невесты Укок и Эрлик-хана… Вы погибнете, все… Никто не вернется в мир… Свадьба не случилась…

Голос этот вряд ли произносил свою речь разборчиво, но почему-то все ее поняли. Он исходил от огненного шара, который тотчас же метнулся вниз, и гигантский костер вырос на месте шаманских останков. Из огня начали выскакивать сгустки пламени под чей-то сатанинский, сотрясающий стены хохот. Они прыгали по стенам и по идолам. С грохотом лопались и разлетались осколками камни; исполины рушились вниз.

Это был ад, в существование которого Медный никогда не верил, но сейчас увидел воочию. Гигантское напряжение выело даже страх — страха не было. Медный бросился к цыганкам. Мирикла в это время тащила девочку, а очнувшаяся Патрина — вцепившегося в нее малыша, прикрывая ему голову своими черными растрепанными локонами.

— Уходите все к центру! — закричал, перекрывая этот гром и хохот, Шкипер.

Сила яростного огня, крушившего все, иссякала. И тут Медный с ужасом увидел, как проседает, проваливается вниз лестница. Вот треснул выход, из которого они попали в зал; плиты полопались и закрошились, как печенье; с потолка рухнули тонны песка… Шкипер и Лис едва успели протащить по полу Алехана, положив его руки себе на плечи. Вот уже проскочил Кроу, размахивая спасенным факелом. По углам трапеции плиты опускались вниз, в черноту. Гул стоял неимоверный, но и он стихал. Иссякала ярость Эрлик-хана, гасли мечущиеся молнии, и вот уже только языки пламени рвались из проломов. Дальняя часть зала чернела трещинами, и на месте входа, за остатками изваяний, выросла гора красных камней.

Все стихло.

Неужели?! В это не верилось.

— Ход центральный совсем завалить! — хрипло бросил Кроу, путаясь от волнения в русских словах. — У нас есть только один ход… наверно!

Он водил над ними факелом, и свет этой палки, обмотанной папирусом и пропитанной смолой, еще не иссяк. Только смоляные капли падали на пол светлячками. Кроу воткнул факел в каменную трещину. Все собрались сейчас на другом конце трапеции — здесь еще двадцать минут назад сидели цыганки с детьми. Лис стояла, сложив руки на груди, но так и не выпустив из пальцев рукоять «Гюрзы», Медный и Шкипер присели на корточки. За ними находилась стена. Англичанин разглядывал их всех — в лохмотьях, оставшихся от одежды, в кровоточащих ссадинах. Пахло чем-то удушливым, и в этой тишине внезапно прозвучал хриплый голос Алехана:

— Мать твою… что это херня была?

И тут же его перебил другой, жалобный, плачущий голосок:

— Господи, где я?

Видимо, они очнулись от забытья. Но пробуждение радостным не показалось. Медный увидел, как Кроу, на лицо которого факел бросал причудливые тени, побелел и в следующую секунду бросился вперед.

Он подхватил на руки нагую девушку. На ее теле оленья кровь засохла вместе с маслом восковыми разводами; плечи были засыпаны бурым каменным крошевом; под глазами, до сих пор расширенными от ужаса, образовались фиолетовые круги. Кроу прижал ее к себе, и она не сопротивлялась. Англичанин окаменел, онемел на секунду, лицо исказила гримаса изумления, смешанного с ужасом… Наверняка, он никогда не представлял в жизни такой встречи с Ней. Он обнял ее, сжал, как ребенка, и выдохнул дико:

— Lyuda! Ты не должна стать тут… это неправильно! Так не мог быть!!!

Только сейчас Медный узнал ее. Господи, так это же та самая девушка, которая изображала корову на их «движняке» напротив Оперного театра! Она откуда-то из Академгородка…

И тут же внезапная мысль бритвой резанула по его воспаленным мозгам. Где это сейчас все? Где Новосибирск, где Академгородок?! Они сидят в каменной клети, пахнет тяжелым дымом, и что-то там, в этих проломах… ГОРИТ!

— Что там горит? — Медный проговорил это машинально, вполголоса, но все услышали.

Кроу не ответил, он ошеломленно шептал какие-то фразы по-английски, держа на руках девушку, целовал ее в мокрые от слез щеки — та тихонько плакала. Только лица детей, не получивших ни одной царапины, но перемазанных оленьей кровью и песком, казались спокойными. Перехватив взгляд Медного, Мирикла оборонила:

— С ними все в порядке. Они спят… можно сказать так!

Медный вскочил на ноги. Теперь было видно, что пламя уже рвется из провалов и исходит дымом.

— ДА ЧТО ТАМ ГОРИТ?!

Шкипер принюхался.

— Черт… нефть! Откуда тут нефть?!

Эта фраза вызвала реакцию англичанина. Он вздрогнул, дернул ртом и выдавил:

— Под пирамидой… значит, под пирамидой резервуар… я думал, это вода! Мы сгорим.

Словно в подтверждение его слов, черное базальтовое ложе дрогнуло и с гулким грохотом рухнуло вниз, а из образовавшегося провала вырвался сноп огня и удушливого дыма. Там, под ними, уже клокотало, булькало. Медный ощутил, как у него перехватывает горло. Дети кашляли.

— Кроу! Из этой ловушки есть выход?! Быстро!

Англичанин молчал, рассеянно глядя вверх, потом облизнул красные от пыли губы и произнес:

— Там… вверх! Там должен быть ход… Это вентиляция… Надо подниматься.

— А еще? — выкрикнул Шкипер, резко дернув того за плечо.

Кроу пошатнулся.

— Не надо крикать… Есть еще одна галерея… где-то тут… Она очень узкая.

Медный ощутил на себе взгляд Шкипера. В это время очередной треск разорвал тишину, и по диагонали зала побежала змеящаяся трещина — прямо к ним.

— Медный! Быстро!!! Бери детей и все вместе — ищите щель. Вы пролезете. Лис! Давай вверх! Кроу, когда мы заберемся, вы поднимите девушку.

— No! — закричал Кроу.

Но тут парень, не моргнув глазом, отвесил ему хорошую оплеуху, и археолог тут же пришел в себя. Вместе с Мириклой Медный, задыхаясь, прилипал к рвущим тело камням, пытаясь найти щель. Женщина нашла пролом первой и выкрикнула сипло:

— Здесь! Сюда! Я пойду первой.

Медный помогал выводить детей. Он видел, как белая фигура Лис карабкалась по камням. Нефтяной дым уже осел на руки и замаслил горечью губы…

Они втиснулись в эту щель. К счастью, пролезть можно было, и Медный полз, протискиваясь между камнями, иногда подталкивая горячее тело Мириклы вперед и нащупывая другой рукой хрупкую ручонку девочки. Камни оказались острыми. Они впивались в тело, и Медный догадывался, какую боль испытывает ползущая впереди женщина. Но та молчала.

За их спинами опрокидывались каменные блоки, и нестерпимо несло жаром. В эту минуту странной отрешенности Медный сообразил: он так и не попрощался с ребятами.

И черт знает, увидятся ли они еще когда-нибудь…

…Они вывалились из этой щели в распаренную духоту пустыни, как Иов из чрева кита. Это была восточная, дальняя стена пирамиды. За ней расстилалась желто-красная скатерть пустыни.

Они кашляли, задыхались, затем упали на песок. Над их головой распростерлось бесконечное синее небо. Вокруг — тишина. Только шорох перекатываемого песка.

Мирикла устало опустилась на горячий песок, сложив в коленях израненные, оливкового цвета ноги. Женщина рассеянно собирала в некое подобие накидки лоскуты своего изорванного платья, стараясь прикрыть грудь. Патрине прикрываться было нечем. И тогда Медный, сообразив, что футболка на нем хоть и порвана в двух местах, но еще цела, стащил ее через голову и молча подал девушке. Та улыбнулась, но с благодарностью натянула на себя пропотевшую, обожженную и испачканную кровью ткань. И в этот момент малыш захныкал: «Я да-амой хачу!», а девочка, размазывая сажу по щечкам, вдруг серьезно спросила:

— Мири, а что это там было? Где мы спали, Мири? Мы что, горели?

Медный рассмеялся. Рассмеялся с истерическим надрывом. Но его смех остался оборванным, поскольку, взвихряя песок, из-за угла выскочил белый, с золотистым пижонским радиатором, джип «тойота ландкруизер».

На его белый кузов оседали красные саваны.

Дверца открылась.

Медный увидал довольно полного человека в джинсах и кожаном пиджаке. У него были длинные каштановые волосы и густые усы, зеркальные очки закрывали пол-лица. Он напоминал рок-певца. Не покидая водительского места, этот человек крикнул низковатым, но приятным голосом. Сказано было по-английски, но, странным образом, Медный понимал все.

— Ого! Я вовремя успел. Давайте быстро в машину!

Медный УЗНАЛ. Это был голос мистера Лукаса. Андрей слышал его всего лишь один раз — в Париже! И то по телефону.

Человек подскочил к ним.

— Мирикла… Я не ошибся? Э-э… В общем, пойдемте быстрее. Пусть женщины возьмут накидки. Они сзади… Вас хорошо потрепали.

Новости

«…По сообщению агентства Reuters, в Египте произошел очередной захват заложников террористическими организациями. Полиции удалось освободить значительную часть туристов, граждан США, Швеции, Италии и КНР. Однако, как передает агентство, в руках террористов остаются российские подданные: бизнесмен Алексей Рождественский, члены его семьи и еще несколько туристов, имена которых сейчас устанавливаются. Российский консул в Египте, Евгений Шапошников, заявил, что правительство РФ сделает все возможное для освобождения заложников… Международный гуманитарный фонд Лукаса также выразил готовность стать посредником при возможных переговорах с террористами.

В Египет вылетел спецборт МЧС России для того, чтобы принять людей после окончания операции по их освобождению. Однако остается открытым вопрос о том, кто все-таки осуществил данный теракт. Ответственность за него до сих пор не вязала на себя ни одна из известных исламских группировок. А организация „Братья-мусульмане“ категорически открестилась от теракта. Как сообщают информагентства, известный арабский ученый-физик Махаб-аль-Талир, находящийся сейчас в Сирии и готовящийся к инспекционной миссии МАГАТЭ на ядерные объекты Ирана, назвал случившееся „очень своевременной провокацией“, которая, по его мнению, задумана для того, чтобы сорвать инспекцию…»

CNN, США

Точка Сборки-8

Еипет. К югу от Гизы, пустыня Бох-Габеш. Медный, цыганки и Зло

В машине мистера Лукаса оказалось самое главное — вода. Вода без газа, арабская «Baraka», от которой его тошнило в отеле. Но сейчас Медный впился зубами в пластиковую пробку, свернул ее с хрустом одним движением и опрокинул ледяной водопад в глотку — тот зажурчал живительным потоком. Он слышал, как капризно просили пить дети, и протянул было бутылку с водой Яне, но тут Мирикла, накинувшая пестрое одеяние на лохмотья платья, неловко повернулась и локтем выбила у него из рук бутылку. Та покатилась под колеса джипа, выбулькивая воду в красную пыль.

— Я сейчас сама им дам пить! — с усталой улыбкой бросила женщина.

Мотор джипа взревывал. Цыганки и дети погрузились на заднее сиденье. Медный сел впереди. Вблизи было видно, что под ухоженными волосами мистера Лукаса блестела нездоровая, сальная кожа. Медный обернулся назад, взял еще одну бутылку воды из холодильника между сиденьями и подмигнул Мирикле. Женщина не ответила, она поила хныкающих детей почему-то из крохотного колпачка бутылки и что-то ласково им говорила, а Патрина странно смотрела на Медного огромными глазами.

Лукас погнал машину в сторону от пирамид, прямо через пустыню. Они даже не завернули на площадку с трейлерами. Как там Лис и Шкипер? Что с Кроу и его внезапно нашедшейся любовью?!

Мистер Лукас, казалось, угадывал мысли. Он снисходительно посмотрел на Медного из-под очков.

— Ваши друзья уже отправились в Каир. Там, на пирамидах, полно полиции, ищут террористов… Так что вы скоро их увидите.

Силы оставили Медного. Он развалился в автомобильном кресле, чувствуя, как проходит, тает напряжение, еще недавно сжимавшее его сердце. Но вот он снова вспомнил, как обрушиваются своды, прыгает в его руках раскаленный ствол… Медный взглянул на свои руки; они были покрыты ссадинами и волдырями, обожжены и содраны. В то же время руки мистера Лукаса, сжимавшие прыгающий руль «тойоты», были облачены в кожаные лайковые перчатки. Франт.

— Господи, узнать бы, что это с нами было… — пробормотало Медный, закрывая глаза.

Сквозь наваливающуюся дрему он услышал:

— Что это было? Вы помешали шаманам Алтая совершить ритуальную свадьбу, соединение эгрегора Гаспара и двойника Принцессы Укок. На ее месте была Ка — невидимый двойник. Сначала шаманы вселили душу Принцессы Укок в человеческое тело… подходящее тело! А потом должны были сыграть свадьбу.

— Свадьбу? — вяло спросил Медный. — С кем?

Лукас усмехнулся презрительно. У него под шелковистыми усами таились слишком изнеженные, выпяченные губы сластолюбца.

— С этим жирным бараном, которого вы привезли из России… Как его? Али-хан? Он бы совершил половой акт с Принцессой, и с помощью его тела в нее вошел бы эгрегор Гаспара. Это ритуальный жених. Ему должны были перерезать горло после ритуала. Он бы больше был не нужен.

Чем-то страшным дохнуло на Медного — то ли равнодушно-жестоким голосом их благодетеля, то ли подозрительным молчанием за спиной, то ли удушающим запахом мужского лосьона, исходящего от Лукаса. Пустыня летела в лицо сине-красными миражами.

— Но почему… Египет? — пробормотал он. — Алтай… Укок… Египет…

— Женщина, которую похоронили на сибирском плато Укок, происходила из древнейшего египетского рода. Рода, берущего начало от связи царицы Сутимозу с ее военачальником Имготепом. Их изгнали из страны, и род продолжился в Индии, а затем его потомки оказались в Сибири. Шаманы знали это, поэтому инициацию Принцессы Укок нужно было провести именно тут. В пирамиде Аменхотепа, в усыпальнице сестер фараона, на ложе, приготовленном тогда для самой Сутимозу. Принцесса Укок была волшебницей, она знала тайны мира, покоряла стихии. Если бы свадьба состоялась, то реинкарнированная Принцесса Укок родила бы через девять месяцев новую Царевну, которая вернула бы своему народу былое могущество.

Они ехали или только уже катились по пустыне. Впереди вставал оазис: резные кроны пальм, хижины с белыми и желтыми стенами, силуэты меланхоличных верблюдов… Или это только казалось? Или это мираж?! Где его пистолет, кстати? Он клал его, как учил Шкипер, — в карман на дверце. Медный внезапно ощутил, как его голова налилась свинцовой тяжестью и череп начал давить на мозг, словно крышка гнета для квашеной капусты. Он сделал попытку выпрямиться на сидении, затем скосил глаза — ноги мистера Лукаса в ковбойских сапогах ненатурально желтой кожи выжимали педаль тормоза. Машина остановилась. Красная пыль оседала на горячий капот.

— А откуда вы это… знаете… мистер Лукас? — едва ворочая языком, попытался спросить Медный.

Рядом с ним щелкнула ручка двери, и он услышал:

— Потому что я очень хотел, чтобы эта Невеста проиграла. Так оно и случилось. Магических эгрегоров только два, а царевен три… Кто-то должен был проиграть. А сейчас проиграет и вторая.

На подошве сапога мистера Лукаса блестят медные подковки — полумесяцы. Медный равнодушно смотрит на них. Смотрит, потому что уже не в силах пошевелить и пальцем. Ему остается только одно: спокойно наблюдать, как этот каблук внезапно поднимается, подковки нестерпимо сверкают, и ковбойский сапог с размаху бьет его прямо в лицо, вышвыривая из машины, словно пробку, вместе с кровавыми осколками выбитых зубов прямо на раскаленный песок.

И никакого оазиса вокруг нет и в помине.

Сознание возвращается к Медному пульсацией, прерывистой линией. Он то всплывает в мутном водовороте, то пропадает; то ощущает себя щепкой, скользящей по поверхности воды, то идет ко дну тяжелым камнем. Все меняется. Он то на земле, у щеки — ровная кромка пустыни; то вверху, где солнце, как белая капля никак не высыхающего молока, и оттуда видно, как лежит он, Медный. Лежит, а в небольшом отдалении стоят на коленях Мирикла и Патрина. В своих желто-белых бурнусах… А почему на коленях? А где дети?

Нет, он уже смотрит на все снизу, и как-то странно повернут мир — на девяносто градусов. Где же мистер Лукас? И вот Медный видит его сапоги. Хорошие желтокорые ковбойские сапоги с широкими, распоротыми по оси голенищами. Не влезали сюда толстые ляжки мистера Лукаса… А сам он?

Ого! Вот что-то черное на желтом песке — поди ж ты, это длинные шелковистые волосы мистера Лукаса, а рядом и его усы с белой полоской для приклеивания… Неожиданно обострившимся зрением Медный видит на этой полоске черные волосинки. Пушок с верхней губы мистера Лукаса, тонкий такой пушок… А вот и ноги мистера Лукаса — босые, очень женственные ноги с невысоким взъемом и зарывшимися в песок пальцами ступней. А дальше — ноги уж слишком женские для мистера Лукаса.

И вот тот человек, который должен был быть мистером Лукасом, стоит совершенно голым, без малейшего неудобства прижавшись белыми ягодицами к белому же, наверняка раскаленному краешку автомобильного капота…

Мириам заливисто хохочет, открывая ровные белые, сахарные зубы. Хохочет, откидывая назад коротко стриженную голову; ей пришлось расстаться со своими роскошными черными кудрями, чтобы надеть парик, разящий мужским лосьоном. Теперь ее голова кажется черной крышечкой большой, белой фигурной бутылки. В ее изящной нежной руке — «маузер» Медного. В пупке женщины блистает пирсинг — четырехкаратный бриллиант… Сверкает, жеманясь на солнце. На капоте автомобиля лежат приготовленная черная одежда бедуинки и кривоватый разделочный нож египетского рыбака. Ей пока не нужны ни нож, ни одежда. Перерезать горло этим баранам сподручнее голой, чтобы потом смыть со своего тела кровь; они же будут извиваться и пытаться ускользнуть… Но нет, они будут только корчиться. Ускользнуть не сумеют.

Мириам снова разражается смехом.

— Безмозглые куклы, молитесь вашему варварскому Богу! Да, теперь я добралась и до вас. Я долго следила, удастся ли тупым жителям северной страны заморочить голову русским кяфирам… Удалось! Но эти шаманы — дерьмо, любой наш дервиш сильнее их во сто крат! Я думала: ваши друзья-кяфиры вмешаются и разрушат весь их замысел. Так оно и случилось. Не успели перерезать горло этому жертвенному человекообразному барану, не успел он войти в лоно этой костлявой дуры, как появились ваши и начали стрельбу… О, это было роскошно! Я следила за этим спектаклем, пока не погасла последняя камера наблюдения. Все кончено. Теперь вашим северным дервишам придется ждать еще лет триста, прежде чем они смогут накопить такое же количество энергии, прежде чем оживят мумию, прежде чем призовут помощь подземного мира для воплощения своей Царевны! Связь с эгрегором Мельхиора вами потеряна. Отлично! Так да здравствует эгрегор Гаспара, магического царя Востока! Что ты шепчешь, шелудивая варварская собака?! Ты шепчешь молитву? Разве у цыган бывают молитвы?!

Мирикла, к которой обращены эти слова, не отвечает. Она только склоняет голову, и ее волосы, поседевшие разом, ставшие белыми, как снег, треплет хамсин.

— О! Вы думаете, Мириам много говорит, потому что она глупа? Нет… Просто никто никогда не слушал Мириам! Поэтому я поговорю… поговорю, прежде чем отрежу вам головы и распорю ваши овечьи животы, чтобы Аллах посмотрел, какая у вас там требуха… и чтобы забрал силу ваших потомков. Вы всегда были грязью под ногами правоверных мусульман, дикими животными… Вы так и останетесь ими! Я не знаю, кто совершил преступление против Аллаха, заклеймив вас драгоценным знаком великого Старца Горы, бисимиллах! Но эта ошибка будет исправлена! Вы — не Невесты Старца… Вы — диковинная ошибка, заблуждение и ересь. Я рассчитывала, что ваш кяфир, который сразу присосался к отравленной воде… вот глупый бурундучок! Я думала, что он выведет вас прямо на меня. Ваши чертовы щенята спят в машине. Не бойтесь, я не буду убивать их. Я брошу их на ваши тела, и они проснутся через сутки, уткнувшись головами в ваши распоротые, облепленные мухами животы… Остальное довершат грифы! Для них эти комочки мяса будут лакомым десертом. Вам не удастся остановить нас, потому что Обряд уже начался! У нас есть древняя книга Старца… Голова Невесты РАСПИСАНА, эти знаки писались рукой Великого Аллаха! Они несут вам конец, грязным неверным… Через несколько суток Отражение Перста Старца, Рубиновый Кристалл Аль-Баасди, проткнет плоть настоящей Невесты на священном месте — на Скале… И эта Невеста через девять месяцев даст нам продолжательницу дела Хасана Гуссейна ас-Саббаха. Мы построим новый халифат, слышите?! Слушайте Мириам! Я редко говорю… я люблю не говорить, а делать! Я люблю секс, я люблю тело, я распутна, как исчадие ада… Я хотела заняться сексом с вами — нет, не с тобой, старая лошадь, а с твоей чернявой девчонкой, у нее вкусные грудки и аппетитный задок, я вижу это… Но у меня мало времени! Послушайте, что я вам расскажу, чтобы вы могли передать это на том свете другим кяфирам, которые хотели остановить нас…

Как убежденно она говорит… Да это тот самый голос. Плавающий в чудовищно широком диапазоне — от вкрадчивого мурлыкания до истеричного рычания. Он кружится над Медным, как тот самый гриф… Кажется, ее зовут Мириам Эрдикюль — правая рука главы ассасинов… Бриллиант в пупке выблескиваем искрами, колющими глаза! «Маузер» двигается в ее руках, она проводит его дулом по белому, покрытому каплями пота лицу, по полным губам, как фаллосом, — судорожно, причмокивая.

— Я вас пожалею. Я сначала прострелю вам ноги, чтобы вы не смогли никуда бежать, а только потом отрежу вам головы… Вы, презренные цыгане, будете рассказывать о моей милости там… там, где…

Солнце сверкает, золотой каплей повиснув на кончике ножа. Это кончик смотрит в самую середину жирной спины с белой кожей. А на плече Мириам, повыше груди, какая-то незаживающая, саднящая рана. Как будто что-то впилось туда когда-то стальными когтями…Сукровица блестит на ней, постоянно выдавливаемая движением руки… Что это за рана? Медный не знает. Видимо, поэтому она до конца не полагается на нож… пистолет… только толкнуть этот нож и… он не может… его силы вытекли в песок и поглощены им, как драгоценная вода… но что-то, что-то надо сделать, ведь ребята могли… Почему же не может он? Почему он так слаб?!

Раскаленное небо. Разбитое на осколки в глазах солнце. Сверкающие иглы драгоценного камня. Натянутая желтая кожа пустыни. Мириам смеется.

— Вот! Вы должны танцевать! Вы же цыганки… Танцуйте! Ну!!! Иначе я начну с ваших детей! Танцуйте, дьявол на ваши головы!

Мирикла и Патрина медленно поднимаются с колен. Они переглядываются, совсем незаметно. Мириам стоит против солнца, и это ее ошибка. Она щурится и не все видит. Песок струится из складок бурнусов. Помедлив, Мирикла сбрасывает свое одеяние; она почти нага, белые лохмотья платья чудом повисли на широких бедрах. Мириам высовывает розовый язык, касается им кончика ствола и визжит:

— Танцуйте!

Сбрасывает бурнус и почти совсем голая, похожая на статуэтку девушка. Их босые ноги в раскаленном песке начинают движение. Мириам поднимает пистолет, целится то в одну, то в другую, снова высовывает язык, хохочет… Цыганки притоптывают и начинают хлопать в ладоши. Мириам это нравится. Ее пистолет прыгает в белых руках.

— …мы его построим, халифат! Остались одна Невеста и один эгрегор! Остался Гаспар!!!

Ну почему же он не может?! Ведь это так просто. Послать импульс туда, под коричневую рукоять с янтарной накладкой. Послать, увидеть блестящую вспышку, сгусток… Ну, давай же… давай… еще немного… позволь себе ЭТО! Позволь увидеть…

Под голыми ногами вихрится песок. Все сильнее и сильнее становится танец песчинок. Мириам направляет пистолет в сторону молоденькой:

— Ты первая… ты слишком мне нравишься!

И в этот момент — сильный толчок. Мириам шевелит губами: что-то заполнило ее глотку. Она пытается высунуть язык, и сгусток крови, огромный алый пузырь, надувается на ее красивых, страстных губах. Она изумленно опускает глаза: широкая алая лента медленно катится между ее грудей на живот, срывается в песок тяжелыми каплями. Эта густая лента залила, погасила бриллиант в пупке, сделав его — черным. Он больше не светится.

Она пытается нажать на курок или хотя бы поднять ствол оружия. Она не ощущает боли, но ее пальцы почему-то не слушаются команд. Изумленно глядя на бурые каракатицы, вырастающие на песке, Мириам падает на колени… Чудовищным усилием она заставляет свои руки двигаться, и пули девятого калибра с грохотом и визгом уходят в песок. Раз… два… три!

Покачнувшись, обнаженная женщина валится лицом в желтую сковороду пустыни. И становится видно, как из ее белоснежной, никогда не загоравшей нежной спины торчит рукоять рыбачьего ножа.

Сдернутый невидимым импульсом со своего места на капоте, этот нож с остервенелой силой перерубил ее позвоночник.

Медный не видит этого. Он наблюдает, как танцующие по обеим сторонам упавшей женщины черно-желтые смерчи начинают сближаться. Их вздыбленные кроны уходят вверх, в небо. Что это? Буря в пустыне при полном безветрии? Смерчи накидываются на лежащее тело. И потоки воздуха подбрасывают его вверх — и крутят, и рвут, и раздирают на части с жутким упоением… Недалеко от Медного падает на песок оторванная ступня. Красивая, с бархатной кожей… и с очень безвкусным алым педикюром.

Больше он ничего не видит — он теряет сознание.

Тексты

Мирикла, Патрина, Алехан

Круизный лайнер «Олимпия» обладает пятью рядами белоснежным палуб. Доски на них — тиковые, покрытые прочнейшим и надежнейшим лаком, который дает верную защиту от солнечных лучей и соленой воды. Они никогда не нагреваются выше комнатной температуры — у тикового дерева есть такое свойство. Все ручки и краны блестят позолотой, стюарды безмолвны и, кажется, бесплотны; их ослепительная улыбка материализуется под краем фуражки только в момент принесения кофе или бокала вина.

В этом царстве изумрудных волн, белого металла и золота Мирикла заказала розовое «Кьянти».

На цыганке — шелковое кружевное платье от Balenciaga; такое же, как было тогда, до пирамид, с открытыми плечами, но теперь нежно-кофейного цвета. На указательном пальце правой руки, держащей бокал, — первое золото: кольцо с бриллиантами Damiani. На запястье — браслет Chopard с двадцатикаратными сапфирами. На ногах… на ногах на этот раз ременные сандалии от Brasko Lo; хоть какую-то обувь рекомендовал врач, поскольку на палубе продувает морской бриз. Этот бриз шевелит абсолютно белые волосы Мириклы, будто подобранные в цвет переборок белоснежного красавца, поседевшего еще на стапелях… гораздо раньше, чем Мирикла.

Только ее глаза и брови остались такими же черно-жгучими.

Мирикла отпивает «Кьянти». С нижней палубы доносится музыка — танцы после второго ланча. Небо над горизонтом Средиземного моря медленно наливается розовым — скоро закат.

— …не бойся, они ничего так и не поняли. Тогда я напоила их только глотком воды, я догадалась… А потом, потом… я им все стерла, — говорит Мирикла медленно, словно печатая каждое слово побледневшими, потерявшими свой яркий цвет губами. — Они вчера смотрели «Мумию» в кинотеатре. И до сих пор уверены, что это им все приснилось: пирамиды, волшебники, огонь. А тогда они вообще спали… Мы не думали, что у нее такое сильное поле. Когда мы с Патри вышли из трансового танца, то увидели воронку глубиной метра три. А оттуда выбрасывало песок. Черного цвета. Потом он превратился в смерч, и мы поняли, что надо уходить. Хорошо, что мотор ее машины завелся быстро. Мы втащили Андрея — он был без сознания — и помчались прочь. Потом заблудились. Потом ты знаешь…

Алехан в костюме цвета спелого апельсина и шейном платке стоит у перил над нижней палубой с мерцающим жемчужным бассейном и курит. Он выкуривает третью сигару за день, это нехарактерно для него. Закурил он после того, как египетская полиция сообщила, что в пустыне был найден внедорожник с тремя мертвыми взрослыми телами и двумя — детскими. Якобы они оказались мумифицированы солнцем, после того как погибли, попав в пылевую бурю. Затем была сумасшедшая гонка на вертолете египетских спасателей, потом — госпиталь и посещение парикмахерской в Каире. Тут его голову обработали, замазали шрамы и навсегда избавили его от волос. Они тоже после этого случая вознамерились расти седыми.

Эта женщина спасла их. Там, в машине, они все лежали, забившись головами под ее тело. Она прикрыла их собой, как львица — детенышей. И свою приемную дочь, и детей Алехана, и этого парня, который убил Мириам…

— Мири… — надтреснутым голосом говорит он, сбрасывая пепел с сигары в невесомые ладони морского ветра.

Но Мирикла, не обращая на это внимания, отпивает еще «Кьянти»; она расстегивает сандалии и развязывает ремешки. На солнце сверкает ее трехсоттысячное колечко. Женщина прижимает босые ступни к тиковой палубе: они уже изменились. Вся она за эти дни чудовищно похудела. Пальцы рук и ног стали, как свечные огарки; вздулись суставы; некогда тонко вылепленные аристократические ноги переплелись венами, покрылись шишками. На руках — старческие бурые пятнышки. Все произошло за пару ночей, и теперь уже видно, что она — старуха. Старуха, доживающая свой век. Уже нет бронзовых точеных икр, нет тонкой талии и выпуклой груди. Вот и сейчас она скорчилась в шезлонге, вместо того чтобы выпрямиться.

— …нет, они этого не вспомнят, — тихо говорит Мирикла. — Прости меня, Леша… я передала им свои воспоминания. Мы с мужем как-то отдыхали в Египте, как раз перед арабо-израильской войной. Это было чудное время. Они это все запомнят. У них пока мягкая память, им можно ДАВАТЬ…

Теплоход «Олимпия» скользит по огромным бирюзовым просторам; розовеет небо, чистое, как «Кьянти» в бокале женщины; ласкает лица пассажиров на верхней палубе бриз, и пепел сигары Алехана растворяется в нем, исчезает серым мотыльком в бескрайности…

— Мирикла! — со стоном повторяет Алехан.

Он оборачивается к ней. Полированный парикмахером череп поблескивает в лучах низкого солнца. Серые глаза на жестком, но неожиданно расслабившемся лице смотрят странно, будто через мокрые светофильтры.

Мужчина делает шаг и становится перед ней на колени. Он ловит губами ее руку — ту самую, болезненно исхудавшую, с обострившимися спицами пальцев, на которых больше нет прежнего серебра, ибо перстни уже не держатся на них, соскальзывают. Эту руку, с крапинками и странно обозначившейся пигментацией, он прижал к своим губам.

— Мири… выходи за меня замуж! — глухо говорит он. — Я тебя прошу… У меня… все, что у меня есть, я тебе…

Цыганка держит бокал. Его просто некуда поставить, поэтому только левой рукой она легонько проходится по его затылку со слипшимися тяжелыми складками.

— Леша, послушай меня. Я скоро умру, Леша!

Он отрывает губы от пергаментной горячей ладони и непонимающе шепчет:

— Чего?

— Я умру скоро, — повторяет цыганка бесстрастно. — У меня рак крови, Леша. Если бы не эта пирамида и солнце… Уже поздно. Думаю, еще дня три… четыре. Я хочу умереть там, где родился Антанадис. В Кипарисии, на Пелопонессе.

— Нет. Черт подери, нет же!

— Да. Не спорь. Мужчины никогда не спорят с биби.

Черты ее лица заострились. Теперь видно. Какой у нее прямой и острый, как оконечник щита, подбородок. Как стрелы-морщины протянулись от внутренних уголков век к краешкам губ — такие иногда рисуют себе мимы, чтобы добавить образу грусти. Как будто выпустили из нее воздух, соскоблили эмаль. Не зря утром, смотрясь на себя в зеркало в роскошной каюте, она произнесла странную для Алехана фразу: «Да, и мне перестал помогать Абраксас…»

— Встань, Леша.

Он неловко встает, отряхиваясь. Огромное тело парохода двигается бесшумно, только подрагивает, принимая дрожь гребных винтов, тиковая палуба, и тихо вращается локатор на капитанской рубке, видимой отсюда.

— Патрина станет хорошей матерью для твоих детей, пока… ты не найдешь новую.

— Но…

— Молчи, варбэ! Молчи… Патрина любит детей, как и я, не зря нам с ней не суждено было их иметь. Она оградит твоих ребятишек от всяких бед, она будет биться за них, как тигрица. Ты не прогадаешь, Леша. А что до денег… Патрине ничего не нужно. Через два года ты назовешь ей вот эти цифры… Наклонись ко мне!

Сигара давно тлеет недокуренной палочкой в серебряной пепельнице у края ограждения. Алехан склоняется над лицом Мириклы, и она диктует ему какие-то цифры. Шепотом. На лице мужчины — недоумение:

— Но я… я запомню?

— Запомнишь! — жестко отрезает женщина. — Еще никто не забывал! Те, кому это было сказано, всегда ПОМНЯТ. Это не твои деньги. Это деньги Патри. Только она сможет ими воспользоваться. Сейчас ей говорить нельзя. У нее нет силы, чтобы правильно распорядиться ими. Она… слишком добра! Она может раздарить их. Ты знаешь, что такое деньги. Поэтому я доверяю этот счет тебе. Я тебе верю, Леша. А биби никогда в людях не ошибалась!

Алехан думает. На его грубом лице бродят тяжелые мускульные складки, вздувая кожу. Он бы задумчиво погрыз какую травинку, но вокруг — только бирюза моря, белизна палубы и розовый мед «Кьянти» в бокале Мириклы.

— Сколько там денег?

— Наклонись…

После того, как ее выцветшие за пару ночей и уже шелушащиеся губы говорят ему цифру, Алехан отскакивает. Отпрянув, он цепляется за поручни и смотрит на нее дикими глазами.

— Откуда?! Откуда у нее ТАКИЕ деньги? Это же больше… больше, чем…

— Замолчи, — снова резковато обрывает его цыганка. — Эти деньги заплатила мне одна организация… не важно, какая… Она могла заплатить и больше! Заплатила за то, чтобы я никому не выдавала секрет Чай Ратри. Они бы заплатили сумму в десять раз большую, чтобы я убила ее или передала им. Но они знали, что ни я, ни кто-либо из наших не сделает этого. Тогда они просто заплатили за молчание. Они надеялись на то, что все-таки когда-нибудь… Чай Ратри не станет, что я не смогу ее сохранить, вынянчить и воспитать. Но время их обмануло. Поэтому с того момента, как Патри пройдет инициацию, эти деньги будут только ее. Мои обязательства закончатся. Понимаешь это, Леша?

Алехан с силой проводит обеими ладонями по черепу; на коже медленно растворяются красноватые следы сведенных судорогой пальцев.

— В Бога душу… неужели все это правда?! Такое… такое!

— Да. Теперь вы с Патри связаны, — цыганка устало откидывает голову на спинку кресла. — Она будет беречь твоих детей, ты — будешь охранять ее. В Греции вы поживете совсем немного, чтобы проводить меня. А потом поедете в Россию, когда все закончится… У тебя все будет хорошо с бизнесом. Я знаю.

— Что закончится? Откуда ты знаешь?!

— ВСЕ. Все, чего тебе знать не надо. А я ведаю потому, что провела над тобой ритуал, пока ты спал… дурачок! Леша, допей мое вино. Мне нехорошо.

Алехан бережно берет бокал из ее рук. Очень бережно. На секунду он задерживает касание этих исхудавших пальцев в пятнышках, будто хочет выпить их энергию. Но они уже холодны, эти пальцы.

Мирикла старческим жестом сует ноги в сандалии, не застегивая ремешки. Покачивая совершенно седой головой, — волосы ее теперь, как тончайшее серебряное кружево, — она говорит:

— Помоги мне спуститься в каюту, Леша.

Алехан, морщась, как от зубной боли, допивает ее бокал и резко швыряет стекляшку в море. Она высверливает в лучах солнца закатным бликом и бесшумно пропадает за белым бортом.

…Ночью стояла тишина. Ровно гудели дизели парохода. На открытой палубе рано закончилась музыка — вечеринка не заладилась, и пассажиры разбрелись. В небе вышла полная луна в свите крупных, похожих на тропические цветы холодных звезд. Из воды стаями выпрыгивали летучие рыбы; планктонные поля белесо высвечивали за кормой.

Алехан проснулся, как от удара. Сел в постели, потом, немного придя в себя, рванулся в другой конец каюты, к роскошному водяному матрасу. Дети беззаботно раскинулись на нем: ангелочек Данька забросил крохотную ножку на спину Яны. Их носики сопели. Чуть качало — самую малость; теплоход шел через волну.

Алехан набросил на плавки черно-красный халат и, щупая непривычно босыми ногами ковер коридора, а потом стальные ступеньки, вышел на палубу. У выхода, у лееров, стояла Патрина — тоже босая, в обрезанных у пяток джинсах — и куталась в плед. Алехан потер щеку, бережно и опасливо обнял девочку за плечи, вдохнул аромат ее волос, которые сейчас, в путешествии, постоянно пахли йодом, и прохрипел невнятным голосом:

— Че не спишь-то?

— Мири умерла, — просто и без всякого выражения ответила та.

Алехан вздрогнул, рванулся было к каютам цыганок, но потом понял: все, бесполезно. Патрина стояла, облокотившись о перила. Она не плакала — просто смотрела в черноту воды, на огоньки нижних палуб. Видимо, свое она уже выплакала. Алехан потоптался на палубе и проговорил глухо:

— Ну, ясно, блин. Значит, эта… я за доктором пойду, ага?

Но когда он еще раз появился на палубе, в сопровождении сухолицего, недовольного судового врача-киприота, в руках у Алехана было что-то; проходя за медиком, он воровато осмотрелся и тоже швырнул ЭТО за борт. И никто не видел, как в морскую волну плюхнулся… хвост! Хвост, купленный им когда-то в магазине «Волшебных Симорон-товаров» и который символизировал все его страхи.

Которых теперь у него не было!

Мириклу похоронили через двое суток, когда теплоход «Олимпия» пришел в порт по маршруту круиза — на греческую Кипарисию.

Новости

«…Представитель Международной ассоциации ромов со штаб-квартирой в Базеле (Швейцария) опроверг утверждения еженедельника „Newsweek“ о существовании некоего фонда, который якобы должен быть передан „цыганской Царевне“, которая сейчас живет инкогнито среди цыганских таборов в Восточной Европе. По версии журнала, этот фонд, в который входят средства, собиравшиеся примерно с пятнадцатого века до сегодняшних дней, надежно хранящиеся в швейцарских банках, составляют сотни миллиардов долларов… Представитель ассоциации ромов назвал публикацию „злонамеренным бредом“ и пригрозил судебными исками. Между тем независимый исследователь истории цыган Кристина Боулдер считает, что эта легенда может иметь под собой основания: перед второй мировой войной нацистам удалось захватить таинственную „цыганскую Царевну“, вероятно, в целях завладения ее капиталами. Однако, по сведениям Боулдер, Гиммлер, руководивший этой операцией, и организация „Аннэнербе“ внезапно отказались от этого намерения. Исследователь считает, что имел место какой-либо торг между Гитлером и тогдашним руководством СССР, в результате чего „Царевна“ оказалась на территории Советского Союза…»

Лана Перхофф. «Легенды Тартарии»

The Times, Лондон, Великобритания

Тексты

Алексей, Пилатик и Ирка

В Новосибирск на золотой повозке наконец прикатила осень. Она шустро разгромила немногие уцелевшие тенты уличных кафе и опустошила пляжное полотенце, протянувшееся от Коммунального моста до самых заболоченных заливчиков Затона. На тротуары начал ложиться по утрам мокрый красный лист, словно березы и осины были ранены ею, а в рядах уличных торговцев привычно зажелтели тугие снаряды вареных кукурузных початков: еще слабых, молочной спелости, с ягодами, лопавшимися на зубах. Но было еще тепло. Солнце пригрело на первое сентября, давая раздолье бантикам и букетам, да так и осталось в этой осенней неге, тоскуя по летнему раздолью и долго задерживаясь на небе днем, не желая уходить.

В один из таких дней Алексей, в голубом костюме с искрой, в синей сорочке и желтом шейном платке, шел по Красному проспекту — от площади Свердлова до красных щербатых кирпичей Александро-Невского храма. Шел с Иркой. Женщина цокала по асфальту новенькими каблуками черных туфель, развевала расклешенные брюки и изредка поправляла слишком активно распахивающийся на голом выпуклом животе «офисный» пиджак. Ирка морщилась: в туфли она залезла явно не по своей воле.

— А я вчера босиком по Красному шлепала! — вдруг с гордостью сообщила она. — От самого «Рок-Сити» до метро… Представляешь! Вот в этом своем костюме да еще в плащике. И босиком! Народ весь буквально в кулачок сжимался… типа холодно. А мне плевать. Правда, кайф?

— Кайф, — согласился Алексей. — Все, увы. Финита ля комедия. Лето кончается!

Взгляд его упал на огромный рекламный щит, на котором роскошная блондинка протягивала солнцу свои голые, засахаренные песком ножки. «Отдых хоть куда! Туроператор „Африка“», — прочитал он на нем. Ирка тоже увидела этот призыв.

— Да-а… Эх, Лешка! Рвануть бы куда-нибудь… за тридцать три моря! Вон Людка рванула…

— Людка? — удивился Алексей. — Она же…

— …пропала, — обошлась без политкорректностей Ирка. — Ис-чез-ла, родная. Так она этим такую услугу Шимерзаеву оказала!

— Это тот, который у вас вроде как хранитель Принцессы, по голове треснутый?

— Да. Когда Людка пропала… и ее Мумиешка… он же сразу рванул в КГБ…

— Сейчас это не так называется.

— Да знаю я! Какая на хрен разница?! В общем, они приехали, он им Людку слил, типа, мол, украла, за границу продала. Нас всех на беседу таскали! А он сейчас, представляешь, каз-зел, — процедила она сквозь крепкие зубы, — ходит и рассказывает всем, что он ее еще заставит в тюрьме полы мыть и парашу выносить! Мол, найдется — и он ей устроит, за кражу национального достояния…

— Не найдется! — утешил Алексей.

— Чего не найдется?!

— Люда… то есть Мумиешка твоя… тьфу, то есть…

— Дурак ты, Леха! — рассмеялась Ирка. — Эх! Рвануть бы… в Африку, едрена-матрена. Вдвоем. На джипаре, а? Да ты не бойся, я приставать к тебе не буду…

…С момента отъезда Майи прошло чуть больше полутора недель. А Алексеем уже владела странная тревога. Мозг его стал избирателен: процеживал все новостные программы и слухи, заставил его начать покупать журналы со статьями о мировой политике и читать каждую статью. Алексей, никогда не интересовавшийся памятниками ЮНЕСКО или квотами продажи нефти для стран ОПЕК, стал выискивать все эти сведения. Газеты, журналы и новостные выпуски «EuroNews» преподносили большой выбор информации, не считая, конечно, шелухи.

Сначала журналисты расписывали побоище в Париже, в ходе которого погибло около шестидесяти полицейских и бойцов спецподразделений, около сотни — ранено, а также почти дотла был сожжен целый квартал. Началось, мол, все манифестацией студенток, оголивших грудь перед церковью Мадлен, а закончилось побоищем в престижном районе Малакоф. По данным СМИ, студенты протестовали против новых законов об обучении. В ходе этих беспорядков хаос перекинулся на арабские кварталы, шли столкновения с полицией, кто-то из высших чиновников департамента застрелился в туалете Дворца Правосудия… Некто Махаб аль-Талир, известный физик-ядерщик, заявил агентству «Франс-пресс» о том, что «…избиение арабских младенцев в Европе может вызвать потрясения на самой высокой скале Ирана». Но Алексей тут не вдавался в подробности. Потом пресса переключилась на таинственное покушение, совершенное на леди Сару Фергюссон, герцогиню Йоркскую, вроде как сначала застреленную при большом стечении народа на фольклорном празднике в знаменитом Стоунхендже, у Пяточного камня, а потом воскресшую на приеме в честь российских бизнесменов. Пресса публиковала ядовитые замечания о связях герцогини с какими-то «русскими волшебниками», о ее привычке являться на светские вечеринки в умопомрачительных нарядах от Reem Acra и босиком. Ее сравнивали с Траволтой и Гиром, одураченными, как известно, сайентологами.

Сообщали о странном землетрясении, произошедшем близ Лондона. Там такого не случалось с тысяча шестьсот пятьдесят шестого года. О внезапном крахе мощного Итало-французского банка. В числе причин называли возмущение на Нью-Йоркской фондовой бирже, к которому приложил руку русский олигарх Лиходеев. Говорили, что ему помогал какой-то странный монах в зеленых перчатках и балахоне… Вроде как в один прекрасный момент биржа заполнилась длинноволосыми молодыми людьми, типичными хиппи, которые начали сорить с балконов стодолларовыми бумажками. Маклеры побросали телефоны и кинулись собирать деньги; работа биржи была парализована на два часа. А за это время, под шумок, в Токио спустили акции этого банка и заодно еще полудюжины американских компаний. Примерно то же повторилось еще на паре бирж: ходили хиппи, словно неведомой машиной времени вынесенные с грязных нью-йоркских тротуаров шестьдесят восьмого, и сорили деньгами. Максимум, что им полагалось, — это штраф за «загрязнение общественных мест». Два десятка долларов… А вот Итало-французский банк, со всей его разветвленной системой филиалов, контролирующих добычу алмазов в Сьерра-Леоне и торговлю изумрудами в Ливане, канадский нефтяной шельф и афганский наркотрафик, история выбросила в мусорную корзину. Аналитики молчали, ошеломленные… Сам же глава банка, как передавали, очень вовремя разбился на своем частном самолете.

Потом на первые полосы вышла экспедиция сэра Джулиуса Джеффри Кроу, внезапно, из-за угрозы терактов, свернувшего свои раскопки на одной из самых легендарных пирамид и вернувшегося в Лондон с загадочной моделью, по виду — русской, но совершенной египтянкой по манерам. Имя этого археолога Алексей помнил. Этот англичанин не так давно приезжал в Новосибирск — Ирка что-то об этом рассказывала мельком.

Ну, а потом запала в память история в РГАЛИ. Питерский архив пострадал от рук одной из своих сослуживиц — двадцатидвухлетней сотрудницы. Та с утра пришла на работу, предъявив свой пропуск и не выказав никакого беспокойства, и принялась работать в архивах. А через два часа она хладнокровно, используя нож для резки бумаг, перерезала горло хранителю фонда Елене Мишкович, похитила несколько книг и направилась к выходу. По пути она тем же ножом убила сотрудника охраны, молодого парня, и рванула к выходу. При этом она завладела его «макаровым». Но по ее кровавому следу уже шли (кто-то нажал тревожную кнопку), поэтому у выхода ее встретил ОМОН. Та начала стрелять — ей отвечали. По подсчетам свидетелей, в хрупкую девушку попало не менее пятидесяти пуль, но под этим ураганным огнем она, убив четверых омоновцев, сумела сесть в чужой «лендровер» и покинуть место происшествия. Ее нашли только через шесть часов, в том самом угнанном «лендровере», на окраине Москвы. Она умерла от потери крови, которая случилась то ли от огнестрельных ранений, то ли от перерезанного ей кем-то горла. Книги при ней так и не обнаружили.

Был в этом нелогичном, спонтанном преступлении какой-то дьявольский, зловещий замес, и Алексей это ощутил. Но Питер — далеко, и вся эта катавасия его не касалась. Просто занозой засело в памяти, и все.

Ирка стучала каблуками об асфальт, словно гвозди вбивала. У самой остановки, перед массивным фронтоном треста «Запсибзолота», она поперхнулась и растянула в улыбке красивые, дерзкие губы.

— Ну что? Почапала я к мамке. На башибузуков хоть погляжу… Соскучилась! А завтра с утра я к клиенту поеду, ага?

— Хорошо. Ты только эскизы не забудь! — рассеянно попросил Алексей.

…С Иркой он встретился тогда тоже случайно. Она прилетела, обезумевшая, к одному из своих хахалей, которого Алексей как раз консультировал по фэн-шуй. Он мигом узнал разбитную девчонку, отплясывавшую роскошными босыми ногами тарантеллу перед «мерседесом» со своей подругой, делавшей то же самое на крыше дорогой машины. Он ее утешил, успокоил, сводил в кафе. Там, за бокалом сухого красного, ему пришла в голову идея:

— Ирка, хорош тебе полы мыть! Пойдем ко мне…

— Кем?! — расхохоталась уже слегка выпившая и потому бестормозная Ирка. — Стриптизершей?!

— Почему?

— Ну, я слышала, как ты ему про стол без углов толкал. Стол. Стриптиз. Все круглое, — тупо пробормотала она, водя худым наманикюренным пальцем по винной капле. — О-ох-ох! Леха! Поломойка-и-все!

— Погоди…

— А чего? Могу! Запросто!

Она дернула кофточку под сиреневым пиджачком — да так, что ткань хрустнула, и показалась за ней аппетитная, ядреная грудь. Осознав, что творит, Ирка смутилась, торопливо запахнула пиджачок и расплакалась.

Через два дня она уже консультировала одного из клиентов Алексея по вопросам фэн-шуй. Бесстрастно топча белыми от известки пятками строительный мусор в особняке, Ирка вещала в своем непререкаемом стиле:

— …а хрусталь на хрен уберите. Хрусталь рассеивает Ци, ну его в жопу… Люстру надо туда перевесить! Сюда граненый шарик и точку.

— Э-э… какую… точку?

— Сборки! Красной охрой… Сюда картину…

— Какую?!

— Яркую! Как в Одессе — «Мужчина с яблоками».

— Э-э…

— Яблоки съели, мужчина ушел. Шутка. Родной, вешай любую, главное, чтобы по И-Цзин было…

Клиент балдел — то ли от ее напора, то ли от роскошной груди, обтянутой голубым топиком, — и со всем соглашался.

С этих пор начался их совместный бизнес. Ирка, комплексами не страдавшая, тем не менее не совершила ни малейшей попытки залезть к нему в постель. Хотя первые же работы по рисованию готового проекта заставили ее ночевать у Алексея дома. Полуголая женщина ползала вместе с ним по листам ватмана, покрикивая: «Куда, на хрен, линию ведешь?! Взад надо!» — и ничуть не смущалась ни своего вида, ни того, что она в одном белье, ни того, что уже третий час ночи…

В тот день, проводив Ирку, Алексей долго стоял на остановке — ему надо было просто домой. Он еще раз посмотрел на африканский зазывной плакат, потом на красное кирпичное здание областной прокуратуры — на выступающий эркер под зеленной маковкой. Когда-то он сидел с Майей в этом зальчике и познавал жуткие тайны охоты за ассасинами, соучастником которой и сам невольно стал.

И в этот момент раздался звонок мобильного. Звонил Пилатик.

— Алексей? Привет, дорогой!

— Здравствуйте, Эраст! Эраст…

Он забыл отчество и поэтому выкрикнул имя слишком громко, да так, что добропорядочные граждане на остановке «Сибревком» пугливо шарахнулись от молодого человека, имевшего знакомых со столь неординарными именами.

— …Георгиевич, — мягко пожурил Пилатик. — Да ладно!

— Я с Григорьевичем спутал.

— Бывает. Алеша, ты где? Заезжай ко мне на рюмку чая.

— Прямо сейчас?!

— А чего чиниться? Занят?

— Нет, но…

— Ну, поди, и не ужинал. Знаю я вас, дизаг-неров… Давай, давай. Адрес я тебе как-то давал. Помнишь?

— Помню.

— Жду.

На остановке злобно хлопнул дверьми его троллейбус.

В прихожей Алексей долго топтался, неуверенно оглядываясь по углам, пока Марина, симпатичная тоненькая жена Пилатика, напоминавшая тропическую антилопу, не рассмеялась.

— Леша! С того времени, как вы меня с ребятами заставили ноги в унитазе мыть, у нас в доме тапочки исчезли, имейте в виду!

Алексей посмотрел на голые, белевшие в полусумраке прихожей, светившиеся каждым длинным белым пальчиком ступни молодой женщины и рассмеялся. Точно, ведь это было, когда они сидели у консультанта. Марина пришла за следователем, и Майбах уговорил ее выполнить симоронский ритуал… Боже мой, с какой миной чопорная, холодная Марина забралась этими белыми ногами в сверкающий зев лиходеевского унитаза! А теперь…

Молодой человек шагнул от двери, и тут же навстречу вышел сам Пилатик. Он тоже был бос, в полотняных брюках и вышитой украинской рубахе, кургузый, розовый, лоснящийся. Он походил на безбородого Льва Толстого.

— Да уж! А мы тут все босопятим, — проворковал он, улыбаясь. — Ну, Леша, проходи к шалашу. Уж чем Бог послал!

То, что Бог послал, ждало их в большой комнате, по-современному отделенной от собственно кухни малахитовой невысокой стойкой-баром. Сверкали хромом мойка и раковина, мерцала красными кружками электроплита. Казалось, в их уютной кухоньке по стенам вместо небольших шкафчиков и полотенец были просто развешаны Добро, Уют и Согласие. Марина, в простеньком бело-синем ситцевом платье и фартучке, с затейливой прической кудрявых волос, легко поставила на стол заранее приготовленные закуски. Пилатик открыл створку небольшого холодильничка, вопросительно показал Алексею на бутылку рома и получил согласие. Тонкие пальцы женщины уже раскладывали по тарелкам жареное мясо. В глиняной миске желтела гладкими бочками молодая картошка с тонкой лапкой укропа. Из серебряной салатницы высовывали свои толстенькие мордочки малосольные огурцы…

— Я тебе не рискую предлагать беленькую, — рассудительно проговорил следователь, откупоривая бутылку португальского рома; в его мягких медвежьих лапах она протестующее скрипела пробкой, — ибо ты эстет, Алеша. Как идет продвижение идеалов фэн-шу-изма?

— Скорее, фэн-шуйства, — усмехнулся Алексей, наблюдая, как Пилатик наполняет серебряные стаканчики. — Ничего, помаленьку. Без Майки трудно.

— А, это та, которая шифр нашла?

— Ну да.

— Мариночка, будешь, лапушка? Ну вот, это тебе.

Следователь провозгласил свое любимое: «За нас с вами и хрен с ними!» и, чокнувшись со всеми, выпил. Потом, причмокивая толстыми губами, взялся за картошку. Мясо он резал на тарелке с остервенением, визжа ножом по дну тарелки.

— Новости-то, Алеш, смотришь?

— Нет. Не до этого, Эраст Георгиевич.

— А зря. Нашего областного прокурора обкладывают. Якобы у него дед в застенках НКВД служил…

— А не служил? Ну, значит, пусть иск предъявит. О защите чести и достоинства.

— Служил, — Пилатик ухмыльнулся. — Служил он, касатик… свинопасом.

— Кем?

— Свинопасом. В подведомственном НКВД Доме отдыха, в Бердске. Там у них свинарник был. Такие вот дела. Мариночка, давай я тебе налью еще немного.

Еще выпили. Мясо жена следователя пожарила отменно, и это при том, что в досимороновское время она вообще к плите не подходила, за исключением больших праздников.

— Вот его прадед — да. В конвойном взводе службу тащил, — неторопливо говорил Пилатик, жуя ус укропа. — Но в Москве, в тридцатые. Зеленым солдатиком. Тогда, в тридцать шестом, прошла волна арестов: востоковедов начали брать.

— Кого?

— Историков, специалистов по Востоку. Уважительно так брали. До самой Лубянки на «эмках» да «паккардах» везли. Причем приглашали на беседу, с личными архивом. Сразу. А кто не приходил, того потом за архивом привозили.

— И что?

— Да у нас тоже одного востоковеда из Новосибирска забрали. Профессора Мельникова. Кстати, именно тогда, когда им наш Эйхе заинтересовался. Говорят, он старика предупредить успел, даже машину за ним выслал, но москвичи ловчее оказались. Тут вот он жил, на Коммунистической. В этом самом доме «с галереями», который по проекту итальянской коммуны построен был…

— А, это тот, который зимой промерзает?

— Ну да. В общем, сгинул Мельников. Ну, за помин души…

Пилатик налил себе одному и рассеянно выпил. Алексей смотрел на него с возрастающим интересом. Марина тонко усмехнулась и проворковала:

— Ну, ребятки, вы сидите, а мне пора перья чистить.

Она сбросила фартук, улыбнулась и мелькнула розовыми пятками в коридоре. Пилатик зачем-то оглянулся в ее сторону, крякнул и наполнил ромом стаканчики.

— Да, Алеша, время-то было… смутное. Я так иной раз думаю: а я-то что бы в те времена делал, а? То-то. Хочешь, еще одну байку расскажу? Я тут в архивах копался, в Москве. И знаешь, что нашел?

— Вы?

— Ну да. Я тут в Москву с Александром Григорьевичем мотался. Он тебя помнит, кстати. Передай привет, говорит, парень головастый. Так вот, представь, пятнадцатое мая тысяча девятьсот сорок первого года. За месяц почти до нападения Германии — за тридцать семь дней! — немецкий «Юнкерс-52» входит в советское воздушное пространство в районе Белостока, потом проходит над Минском, Смоленском и… оказывается в Москве. Без предупреждения, как враг.

— А… ПВО?

— А молчат ПВО наши. Они потом написали, что-де не знали силуэтов германских самолетов, и поэтому приняли углубившийся на тридцатник километров «Юнкерс» за рейсовый «ДС-3»! А потом самолет сел на Московском аэродроме.

— Пилота-то арестовали?

— Гм, судя по документам, начштаба ВВС генерал-майор Володин и начальник первого отдела штаба генерал-майор Грендаль даже не сразу доложили об этом командующим — Жукову с Тимошенко.

— А Сталин? Секунду, я возьму еще мяса…

— А Сталин… — произнес Пилатик с полным ртом. — А че Сталин? Либо Сталин действительно ничего не знал, либо… приказал всем сделать вид, что он ничего не знает. Такая вот херня.

— Погодите. Но ведь там… там документы должны были остаться! Акт приемки самолета. Потом летчики… С ним-то что? Вернули вместе с самолетом?

— Ты выпей, Алеша, — насмешливо посоветовал Пилатик. — Выпей. Куда торопиться? В общем, это финал истории с пролетевшим самолетом. Больше о нем ничего не известно. Вернули или не вернули — никто не ведает. Папка ушла в архив под кодовым названием «Операция АБРАКАДАБРА».

Алексей поперхнулся ромом, снял очки, протер их, а потом изумленно повторил:

— Абракадабра?! Да уж, лучше не скажешь…

Пилатик задумчиво выковыривал вилкой из салата маринованный чеснок — как охотник, ловящий рыбу на острогу. Алексей вытер рот и усмехнулся.

— А вы мне зачем это рассказываете, Эраст Георгиевич? Или это долгая присказка?

— Вроде как, — кротко согласился Пилатик и тут же вскинул на него блеклые, невыразительные, но острые, как канцелярские кнопки, глаза. — Про кражу книги в Питере слыхал?!

Алексей даже отложил вилку, на конце которой сиротливо застыл недоеденный кусочек мяса.

— Ну… да!

Следователь поднялся, подошел к окну, приоткрыл его белую створку, пошарил на полочке и достал сигарету.

— Что «да»?

— Ну, будто бы девка украла книги, а потом… потом ей горло — чик! — и книги забрали. Древние книги.

Следователь почесал грудь под рубахой и закурил. Делал он это мелкими, нервными, как показалось Алексею, затяжками.

— Ну да… все вроде так! — согласился Пилатик. — С одной только разницей, что девке никто горло не резал.

— Это как?!

— А так. Это она сама себе, скорее всего, утром того же дня такое и сделала… Харакири по-питерски.

Алексей чуть не опрокинул стаканчик. Ром закапал ровным трассером ему на стол и брюки.

— То есть?!

— Труп это был, Алеша. Индусы называют это сирдахья, а в нашей традиции укрепилось название суккуб или инкуб… Одним словом, мертвое тело, движимое некоей энергетикой. Горло-то ей с самого начала перерезали. А потом и влезли в нее, еще тепленькую… Поэтому ее и пули омоновские не брали. Она четверых положила, им ручкой сделала и укатила, чтобы отдать книги тому, кому надо.

— Ни черта себе! — ошарашенно пробормотал Алексей. — Разве такое бывает?!

— Есть много, друг Горацио, на свете, что и не снилось нашим мудрецам! — промурлыкал Пилатик, ссыпая пепел в разрезанную по краям, лепестками, банку из-под какого-то элитного кофе. — Так вернемся к книгам…

— Давайте!

— Ты уже понял: это непростой заказчик! И преступление… непростое. Теперь я вылетаю в Питер, на меня это расследование повесили. Но ты, как человек головастый, — Пилатик усмехнулся мягким своим, плюшевым лицом и неумело загасил сигарету о край банки, — ты мне немного поможешь. Помню я, как ты ассасинский шифр лихо по бревнышку раскатал!

— Да ладно, это так… просто для эксперимента! — Алексей смутился.

Пилатик вернулся к столу, а точнее — к стоящему за столом кожаному портфелю, достал оттуда несколько фото, распечатанных на цветном принтере, и положил их перед Алексеем.

— К сожалению, в этом РГАЛИ, как и в большинстве наших музеев и архивов, жуткий бардак. Даже электронного каталога нет! И охрана там никакая — полторы калеки с «макаровым». Ну ладно, сейчас не в этом дело. Ребята из питерской прокуратуры уже кое-кого опросили. По первым сведениям, эта баба-полутруп схватила вот эти две книги. По описанию подходит.

На фото Алексей увидел два массивных тома: необычный формат, толстая, бугристая кожа переплетов, крупные медные «замки», которыми запирались фолианты.

— Известно, что за книги?

Пилатик стоял над ним, опершись о стол руками, и Алексей впервые обратил внимание, что эти большие, белые и похожие на сдобные булки руки даже на вид обладают огромной силой. И весь этот булочно-макаронный образ следователя — всего лишь маска, которую он с успехом носит.

Следователь выпрямился. Заходил по комнате, осторожно ставя босые ступни на паркетины.

— Частично. Над этим работает одна дама. Ее деда, востоковеда, в том самом тридцать шестом и загребли. Поэтому она и интересуется. Так вот, одна книга — это знаменитый трактат «Ал-Хави». Он был переведен на латынь в Сицилии, в тринадцатом веке, но в РГАЛИ хранился подлинник, написанный по-арабски самим автором или кем-то из просвещенных арабов.

— А кто автор?

— Ал-Рази, один из крупнейших врачей средневековья, философ из города Рей. Он, кстати, руководил одной из багдадских больниц в начале десятого века. А также считался одним из консультантов известных тебе, Алеша, ассасинов… в вопросах приготовления как лечебных средств, дающих измененное состояние сознания, так и ядов.

— М-да… опять ассасины?

— Они. Явно они. А вот вторая книжка — там совсем мрак. Хранительница, раненная, прежде чем скончаться в клинике Павловского, рассказала, что это был своего рода дневник Старца.

— Самого Хассана ас-Саббаха?

Казалось, даже воздух в их светлой кухоньке от этого вопроса Алексея загустел. В тишине было только слышно, как поскрипывает паркет, и из комнаты доносится тихое пение жены Пилатика. Следователь показал в ее сторону глазами и подмигнул:

— Петь стала, как в пору медового месяца! М-да, такие вот дела… Самого, Алеша, самого. Ведь известно, что последние семь-восемь лет он вообще не покидал Скалы Аламут — хворал. И, судя по всему, вел какое-то подобие дневника. В нем — суры Корана вперемежку с проклятиями неверным и какие-то цифры, цифры… Масса цифр!

— Он что-то вычислял, — задумчиво проговорил Алексей, очень мелкими, скупыми глоточками допивая ром, — и шифровал.

— Может быть, и то и другое одновременно, — легко согласился Пилатик.

— А какой толк теперь, Эраст Георгиевич? Книг-то все равно нет.

— Ну, оно-то, конечно, так…

Пилатик закряхтел и, нагнувшись, начал копаться в портфеле. Очевидно, его грушеобразному телу такое гимнастическое упражнение давалось нелегко. Наконец он достал еще несколько листочков, но уже не с фото, а с мелкой цифирью.

— Не было бы, как говорится, счастья, да несчастье… Питерские начали, конечно, трясти всех, кто мог иметь доступ к этому хранилищу, к книгам. Вышли на одного тамошнего ботаника. Он, оказывается, по-тихому таскал эту книгу — представляешь?! — домой в портфеле еще месяц назад, когда у них там совсем охраны на служебном выходе не было. Орел! Так вот, он, оказывается, математик в душе. А защищаться нужно… Ну, и пытался вроде как себе на этом материале кандидатскую сделать. Потом понял, что ему не по зубам, и бросил. Но две странички он, стервец, старательно переписал. Вот они. Ты помаракуй на досуге. А я тебе послезавтра из Питера перезвоню.

Пилатик положил перед Алексеем бумаги с цифрами. Тот, просматривая листы, спохватился:

— Да, а к самолету-то, Эраст Георгиевич, это какое отношение имеет?

Ровный, круглый ноготь коснулся бумаг и отчеркнул несколько строчек.

— Видишь пометки? Ботаник все тщательно скопировал.

— Да. «Цирцея 2-56», «Цирцея 9-10»… Вот еще «Цирцея, прил.». Это что?

Пилатик снял вышитую рубашку. Тело у него было рыхлое, но не ожиревшее — просто глыба плотного теста.

— Цирцея? А так, Лешенька, в архивах НКВД сначала назвали операцию с самолетом. С «Юнкерсом-52», который прилетел к нам мимо 4-й бригады ПВО и 9-й смешанной авиадивизии в сорок первом. Пометки эти были на полях фолианта. Кто-то в то время их, видать, делал. До того, как дело «абракадаброй» назвали. Первая цифра — номер тома, вторая — страница. «Прил.» — приложение. Только вот все эти тома и все приложения исчезли. Аккурат после того, как Берия расстрелял Абакумова. Сгинула операция «Цирцея», но чувствуется, что кое-кто, уже читавший книгу, с делами этой операции был хорошо знаком. Вот тебе и связь.

Пилатик разлил по стаканчикам ром, сказал: «Ну, на посошок!» — и залпом выпил.

Затем он оборонил:

— Тебя подбросить до дома? Меня сейчас в аэропорт повезут.

И, не слушая, что ответит Алексей, следователь пошел к выходу из комнаты, на ходу растягивая:

— Марина-а! Ла-апуша-а! Где мой парадный мундирец?

Документы

Подтверждено источником: https://wikileaks.org/wiki/Assasin 090123-988743-p115_confidential_reports

Текущие распоряжения № 090988-99-ОН

ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»

Главное финансовое управление, 5 подотдел

Внутреннее распоряжение

«В рамках операции „Невесты“, по просьбе парижской резидентуры СУ, выделить дополнительные средства в размере 250 тысяч евро для обеспечения усиленной охраны гражданки Мерди Марики, в том числе и на обеспечение полной ее энергоинформационной защиты. Обязать доложить о целевом использовании средств».

Начальник ГФУ ФСБ РФ, ген. — лейт. Максимовский Ю. Ю.

Тексты

Алексей и Ирка

Сразу заняться анализом цифр не получилось: Ирка затеяла стирку, закидав всю квартиру, даже кухню мокрым бельем, с которого, как она ни старалась, все равно иногда срывались вниз холодные капли. Она перестирала за день почти трехмесячный запас вещей Майи и Алексея, укорив со смехом:

— Тоже мне йоги, ептить! Че засрались-то так?! Лана, переживем…

Но через день уморившаяся женщина упала и заснула на их двуспальной кровати, как она говорила, «без задних ног». Хотя именно ноги, узкие ступни с вытянутыми длинными пальцами, и оказались выставлены из-под одеяла, не налезавшего полностью на ее долговязое тело. Алексей, благодарно посмотрев на эти ноги, пошел на кухню. С листками Пилатика. Там он заварил себе зеленый чай, воткнул в держатель ароматную палочку с благовониями и сел за кухонный стол — излюбленное место ночных раздумий.

Ряды цифр поначалу ничего ему не говорили. Потом Алексей присмотрелся, сравнил последовательность с несколькими небрежно начерченными фигурами и, сопя, очень скоро выстроил все цифры в треугольник. Тот пестрел самыми разнообразными закорючками, но потом внезапно, в свете лампы, мелькнула тень — мотылек. Алексей встал, чтобы прикрыть форточку — а то ведь налетит тьма! — и замер у окна, вдыхая холодный дух сентябрьской ночи.

Бабочка. Знак Души, устремляющейся в райскую жизнь! А в католической иконографии бабочка в руках младенца-Христа — символ Воскрешения!

И пришло. Он, так и не закрыв форточку, бросился к столу.

Цифры четко разбиваются на восемь рядов. Треугольники слипаются сторонами, ровняя цифры. А если сложить их? Так… Получается ряд.

1-91-61-331-330-339-458-469…

И что? А если сложить по методу нумерологического кода?

Тогда… Тогда вот он:

1-10-7-7-6-6-8-10… Так, убираем ноль. Получилось! 1-1-7-7-6-6-8-1.

Начато единицей и ею же закончено. Что это? Алексей отхлебнул зеленого чаю, даже не ощутив его температуру — кипяток! — и снова впился глазами в цифры.

Невесты Старца. Девушки, которые носят на своем лоне дьявольскую печать. Их тридцать пять человек, плюс-минус… Плюс-минус?

А цифры складываются в 37. 3 + 7 = 10. Без нуля — опять единица! Перст Старца, знак Величины. Черт! Тридцать пять и…

И две цыганки. Внеплановые, как говорил тогда Заратустров. 35 + 2 = 37. Значит, ас-Саббах предвидел и это!

Мохнатая бабочка била свое тельце о плафон. Гудела. Алексей снова всмотрелся в исписанные листы; почему-то заныла рука… Алексей попробовал перемножить цифры. Вышло 14 112. Вроде как ерунда… Ладно, запомним эту цифру.

А может, это количество тех, кто может быть объектом инициации в каждом поколении «Невест»? Восемь поколений. А Старец умер в 1124… Если считать, что каждое поколение живет щестьдесят лет, то тогда до сегодняшнего дня прошло четырнадцать с половиной поколений. Это за восемьсот с лишним лет. А если Старец, проживший до ста двух лет, считал возраст поколений по себе? Тогда что значит конец ряда — он снова дерзко оканчивается единицей, цифрой Старца, стоящей во главе его улльры, его пирамиды!

Значит, именно в этом поколении — одна. Всего одна.

Так. Теперь надо постараться определить годы. Здесь, в этом треугольнике должны быть зашифрованы и годы.

Сверху донеслось противное жужжание. Алексей посмотрел вверх — бабочка забралась внутрь сетчатого плафона и искала свою смерть уже там…

При внимательном взгляде этот правильный треугольник распадается на три. Они пересекаются. Вот они, отмечены у незадачливого математика штриховкой. Отлично! Сосчитаем… Алексей сделал это, быстро водя карандашом по ячейкам и щелкая кнопками калькулятора.

Итак… Суммарное значение трех треугольников — пересечений, — являющееся суммой их центральных ячеек, равно: 49 + 36 + 12 = 49 + 48 = 97. Ага, число «97»! Это сумма квадратов «божественных», а потому «сильных» математически чисел «4» и «9». Прекрасно. А если мы посчитаем «обратный» треугольник, обращенный вершиной вверх, эту обратную улльру Старца ас-Саббаха? В центре ее, на пересечениях квадратов, торчит интересное число — 27. Девять в сумме и три девятки. Три стороны квадрата… Восемь поколений и один Старец. Сходится!

За вычетом своих угловых ячеек «опрокинутая улльра» превращается в золотой шестиугольник со значением: 595 — (49 + 36 + 12) = 595 — 97 = 498. А что такое 498? Это 21 = 2 + 1 = 3. Опять треугольник. Хорошо.

Мозг Алексея работал. Молодой человек прошелся по кухне. Подумал, что зря он разгуливает в одних плавках, прошел в спальню и накинул на себя мохнатый халат с драконами. Еще раз посмотрел на высовывающиеся ступни Ирки — в лунном свете они казались сиреневыми, будто облитыми глазурью. Тут ему в голову пришла идея, и он бросился снова в кухню. Чай уже остыл, и теперь он глотнул его уже холодным, на этот раз тоже ничего не ощутив.

Ага, девяносто семь! А если Старец считал… А то, что он считал, он закладывал в свою проклятую магию! Что, если он «отмерил» эти самые девяносто семь лет каждому поколению? Все логично — до самой старости доживают не все тридцать пять Невест, иначе бы линия выглядела слишком безупречно. Значит, вот где они, охотники за ассасинами, ошибаются — только определенное количество Невест «метит» новой улльрой свою преемницу. И, когда та умирает, то прозревают, понимая свое предназначение, ею помеченное…

Он выписал года и римские цифры поколений в столбик:

1 — 1124 — I

1 — 1221 — II

7 — 1318 — III

7 — 1415 — IV

6 — 1512 — V

6 — 1609 — VI

8 — 1706 — VII

1 — 1803 — VIII

Потом подумал и прибавил еще строчку:

37 — 1900 — IX

Девятое поколение пошло в 1900-м? Тогда «пометили» больше, чем тридцать пять… Нет, что-то не сходится.

Он вернулся к большому треугольнику. Все цифры «уходят» в целые, и только два раза мелькает предательский ноль, знак пустоты — во второй раз и в конце. А что, если это намек на «пустое» поколение, по каким-то причинам пропущенное? В нем инициацию могли осуществлять уцелевшие потомки самого Старца… если они были! Или те, кто фактически занимал его место.

Алексей наморщил лоб, вспоминая… Рашид ас-Синан, последний Старец, глава сирийского ордена. Так, умер он в тысяча сто девяносто втором, а последняя сирийская крепость пала в тысяча двести семьдесят третьем… Стоп! Если провести «генеалогию» с этих дат?

Второе, «пустое», поколение от ас-Саббаха попадало на тысяча дведсти двадцать первый год — время расцвета сирийского ордена. Значит, инициацию Невест провел уже последний Старец, ас-Синан. После его смерти могло остаться семь невест, способных передавать улльру…

Линия от смерти Рашида ас-Синана попадала девятым поколением на тысяча девятьсот шестьдесят восьмой, опять с пустышкой-ноликом. Кто родился в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом, Алексей не знал. Ясно было одно — надо смотреть по «Невестам». А это может только полковник Заратустров.

Для любопытства Алексей еще раз поиграл цифрами. Линия ас-Саббаха давала еще знаковые годы — 1995 и 1941. А линия от падения Ширд-Куха — 1979 и 1925. Черт его знает, что было в эти годы.

По линии ас-Синана цифры девятого поколения, которые в сумме давали злополучную десятку, указывали одновременно на рождение нового Старца и на пустоту. По линии от падения Ширд-куха и заката ордена на Востоке — это было восьмое поколение, имевшее нумерологическим кодом цифру «8», то есть жизнь.

Алексей хмыкнул, собирая листы в пачку. И в это время сверху на них, рассыпая крошки пепла от сгоревших крыльев, рухнуло обогревшее тельце мотылька.

И сразу же зазвонил телефон — большой фуксовый аппарат в углу кухонного стола. Звонил Пилатик. Из Питера. Там у них было всего лишь половина двенадцатого ночи.

— Эраст Георгиевич! — закричал Алексей, не думая о том, что разбудит Ирку. — Я тут кое-что расшифровал! Кажется, в треугольнике годы зашифрованы… Год рождения главной «Невесты»! Или нового Старца…

Он, захлебываясь, продиктовал полученные цифры. Пилатик за тысячи километров молчал, шурша бумагой.

— Молодец, — как-то расслабленно проговорил следователь. — Ты только это, родной, сейчас нашему другу отошли. Помнишь, он тебе номерок давал?

— Полк… — начал было Алексей, но прикусил язык.

Он вспомнил квадратик бумажки с цифрами, которые в той «нехорошей» квартире дал ему Заратустров.

— Хорошо, Эраст Георгиевич, я отошлю. А по книге есть что-то? Или это не телефонный…

— Телефонный. Установили мы, кто книжечки забрал. И кому передал.

— Ого! Жив, видать, курилка?

— Да. Откачали. В Склифе.

— Так вы же…

— Я уже в Москве, Леша. Так вот, тот человечек получил огромные деньги, выпил с заказчиком книг кофейку в забегаловке и рванул на «Красной Стреле» в Москву. А там загремел через два дня в Склиф. Острое внутреннее кровоизлияние. Видать, кофеечек с толченым алмазом был. Узнаешь почерк?

— С толченым… алмазом… — пробормотал Алексей; что-то крутилось в памяти. — Ну, а он рассказал-то хоть что-нибудь?

— Под капельницей рассказал. Запоминай, если нужно: книжечки он отдал некой француженке с чудной фамилией Чараламбу. А та — официальный член международной инспекционной комиссии…

И он назвал длинное арабское имя, прогрохотавшее по мозгам Алексея, как товарный поезд. Молодой человек не сразу смог ответить, и следователь истолковал это по-своему.

— Ну ладно, Алеш, спать ложись. Утро вечера мудренее. Потом свяжемся.

Закончив разговор, Алексей включил факс. По номеру полковника ему ответил какой-то женский голос, очень мелодичный, но со стальной холодностью: «Пожалуйста, начинайте передачу после гудка…» — факс стоял на автомате. Погруженный в задумчивость, Алексей совал в щель аппарата листы. Вышло пять штук. Ничего, не разорятся…

И, только когда он закончил передачу, вспомнил, что Майя, рассказывая о новой работе, помянула любвеобильного физика, встретившего ее перед тем, как везти к арабу. Тот тоже обожал кофейку попить…

Он вспомнил, как Пилатик вскользь рассказывал ему, что этот самый товарищ скоропостижно скончался сразу после отлета инспекции — от внутреннего кровоизлияния — и что он, Пилатик, сейчас бодается с судмедэкспертизой на предмет эксгумации трупа: слишком поздно к нему попало это дело.

Алексей все вспомнил.

И первым делом бросился к холодильнику.

Спустя минуту, когда он, стоя у раскрытой дверцы, бросал в свой рюкзак тушенку, какие-то сосиски, недоеденный кусок сыра, над ухом раздалось:

— Леш, ты куда это припасы заготавливаешь?

Ирка застыла в коридоре, прикрываясь простыней, — заспанная, лохматая, зевающая. Белой тканью она прикрылась из вежливости — не стеснялась, но не хотела смущать Алексея.

— Ир, — быстро проговорил Алексей, — ты не пугайся. Мне надо уехать. Надолго. И далеко.

— Куда?!

— Ну, одним словом, с Майей надо там… разобраться. Короче, вернусь — расскажу. Ты живи тут пока в квартире, хорошо? Ключи я тебе оставлю.

— А-а… ну, ладно, езжай. Счастливого пути! — равнодушно отреагировала молодая женщина и еще раз во весь рот зевнула.

Она повернулась, показав роскошный зад — тут простыня ничего не скрывала — и пошла обратно в спальню. Алексей продолжил торопливо собираться. Он не ощущал всего безумия той мысли, что пришла ему в голову…

Через несколько минут на нем были уже теплый коричневый свитер, охотничья куртка с множеством карманов, джинсы и грубые альпинистские ботинки. На поясе — нож, прибор JPRS, фляжка. На плече — плотно упакованный, без единой морщинки, рюкзак. Дверь он захлопнул.

Алексей ткнул брелоком сигнализации в сторону «сузуки».

И снова услышал знакомый голос:

— Даже не присели на дорожку…

Он обернулся. Ирка стояла, облокотившись о капот машины, и усмехалась. Такие же, как у него, туристские ботинки с тупыми носами и высокими голенищами, древние брезентовые штаны на длинных ногах, свитер и черная кожаная куртка до горла. Глаза под щегольским беретом блестели. Женщина открыла дверь машины, бросила на заднее сидение так же плотно набитую сумку.

— Ты что, готовилась? — удивился Алексей.

— Мы ведь послезавтра на шашлыки собрались, на озеро, забыл?

Она уселась в машину, закурила сигарету; Алексей на секунду восхитился ее сильными, длинными пальцами рук, привыкшими выжимать тугие половые тряпки. Он уселся за руль, завел мотор и оборонил суховато:

— Это очень, очень далеко, Ира. И опасно.

— Херня-война! — бесшабашно ответили сзади. — Я уже давно мечтала прошвырнуться. Хоть в Африку. Поехали!

Ее руки, горячие, ловкие, обняли Алексея за шею, и она очень целомудренно поцеловала его в щеку. Затем Ирка прибавила свое обычное:

— Ты не бойся, я приставать не буду… Поехали за твоей Майей!

Документы

Подтверждено источником: https://wikileaks.org/wiki/Assasin 090123-2123299-p009_confidential_reports

Внутренние материалы № 54322334-00-ГН

ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»

Донесение

«Общая проверка лояльности сотрудников СТО СУ (Новосибирск) проведена в соответствии с установленным порядком. Источник утечки секретной информации не установлен. Данных о подозрительных контактах не обнаружено. Чуждые энергетические влияния не зафиксированы. Просьба разрешить сотрудникам СТО плановые отбытия в командировку: Горский И. Б. (Франция), Голузов К. К. (Египет), Заратустров А. Г. (Великобритания)».

И. о. начальника СТО СУ ФСБ, п/п-к Альмах Э. Г.

Точка Сборки-9

Новосибирск. Сибирское Территориальное Управление СУ ФСБ «Й». Альмах и другие

Элине снился сон. Она шла по коридорам родной Базы Спецуправления «Й», наблюдая в который раз стеновую панель, проложенную небрежно, с рванинами, и удивляясь, почему нельзя было подобрать воедино свисающие то там, то здесь лохмы проводов. Но если быть точным, то она не шла. Она бежала, и блик люминесцентных ламп так же проносился по ее бледному лицу с упрямым пухлым подбородком. Она задыхалась, поскольку бежала в тяжелом демисезонном плаще до пят, в ночной рубашке и босиком. Ноги скользили на хорошо знакомом ламинате и, запинаясь, немели, не слушались. А бежала она за своими тапочками с помпончиками. Женщина заглядывала в двери и кабинеты, но везде было пусто, мертво, а по громкой связи, включавшейся только в дни больших тревог и профессиональных праздников, шелестел до боли знакомый голос. Голос полковника Заратустрова.

— Элиночка, не ищи тапочки… ищи помпончики свои, Элиночка-девочка… Крыса унесет, крыска!

Голос этот, масляный и бархатный, звучал в пустых коридорах странно и страшно. Никто не попадался навстречу Элине. Она запиналась о жесткие паребрики шлюзовых переходов и со стыдом ощущала, что рубашка порвана на груди… и подошвы ее ног горели. Их жег ламинат. А голос полковника все разливался по динамикам, вертелся зайчиком над пустыми полукругами контрольных постов: «Элиночка-девочка! Найди помпончики… не ищи свои тапочки!»

Она шагнула в какую-то дверь, во сне переживая, что плащ громоздкий, неудобный, того и гляди зацепится чем-нибудь — придется зашивать… Но она сделала шаг и внезапно оказалась на улице, непонятно как переместившись на пять этажей вверх — на сумрачную мокреть хорошо знакомой улицы. Перед ней стоял полковник Заратустров в диковинном белом халате, спускавшемся до самого пола, и в дурацком черном парике — кудрявые волосы покрывали его некогда коротко стриженную голову. Заратустров глумливо показывал ей что-то и гнусил: «Не ищи-и-и тапочки-и-и… Крысочка ходит…»

А под ногами просто горело. Припекало. Элина посмотрела вниз. Привычная картина: незагорелые, длинные, как оливки, белые мраморные пальчики с круглыми ноготочками, но… Она согнула ногу и с ужасом увидела, что подошва стала угольной. Обугленный слой крошился под руками, сыпался черной трухой… Элине стало страшно. Она подпрыгнула на месте — асфальт начал нестерпимо жечь пятки — и закричала с ужасом:

— Алексангригорич! Отдайте тапки! Больно же!!!

Но он только расхохотался и показал ей два малиновых помпончика — от тех самых тапок, которые она носила на работе, не в силах вытерпеть пытку каблуками. Помпончики, яркие, сочные, затопили ее глаза вишнями. Но ноги жгло. Она снова вскрикнула, отбивая чечетку, и… проснулась.

Резко выпрямилась, вскочила и инстинктивно рванулась в сторону, где раньше стояла кровать дочки. Она и сейчас стояла. Только пустая — дочка в Каинке, у бабушки. Когда Элина коснулась голыми пятками пола, то поняла, в чем дело: дали отопление. Батарея блаженствовала, испуская тысячи килокалорий. А пятки спящей Элины несколько минут назад лежали в двух сантиметрах от пышущей жаром батареи…

С этим стало все понятно. А остальное? Этот дурацкий парик, как черный каракуль, оплетавший череп полковника. Белый халат до пят. Неосознанное чувство тревоги объяло ее. У Лунных знаков такое бывает — особенно в полнолуние; но небо на улице затянуто тьмой, и только во сне она, кажется, видела этот пятнистый диск.

Элина встала с постели, поправила на себе голубую пижамку — ночных рубашек она сроду не носила! — и пошла на кухню. Зажгла свет. Абажур под фиолетовой тканью залил крохотную хрущевку с беленькими шкафчиками на стенах мерцающим светом. Женщина взяла с полки тонкостенный стакан с золотой прожилкой-каемочкой, решительно нажала на рычаг термоса, в котором с вечера готовила холодное и, не глядя, поднесла стакан ко рту, жадно хватая вялыми со сна губами обжигающую холодом воду.

И вот когда этот холод, этот расплавленный лед потек в ее глотку, когда добрался до сжавшегося желудка, смысл сказанного полковником проник в ее сознание резко, сверлом. Женщина вскрикнула и поперхнулась. Холодное брызнуло на пижаму, потекло между грудей на живот пронзительной струйкой. Она стояла, с ужасом глядя вниз: ее босые ступни с трогательно хрупкими фалангами пальцев покрывало что-то багровое, почти черное. Оно залило большой палец, закисло в уголках ногтей.

Элина забыла, что вчера наполнила термос не водой, а купленным по случаю аванса вишневым соком.

…Через пятнадцать минут зевающий водитель белой, изрядно пообтрепавшейся по стальному подолу «тойоты» со сбитым набекрень гребешком на крыше принял на широкой Вокзальной магистрали пассажира. Ему было все равно — заказ есть заказ. Но он отметил детали: ноги торопливо, без колготок, всунуты в черные замшевые сапожки, форменную юбку, а сверху — мятая, явно из корзины только что стиранного белья, белая ветровка, застегнутая под самое горло пассажирки. «К любовнику едет, — меланхолично подумал водитель. — Или девка по вызову. Самый сок, вроде. Хотя как раз такие и ездят — настоялись уже!»

Пассажирка сразу отгородилась от него зеркальными очками и тонкой сигаретой, вытянутой из золотистой пачки, сухо назвала адрес, и водитель тотчас же забыл все свои скабрезные предположения, мрачно следя только за миганием светофоров по Вокзальной. Перекрестки уже умерли, лишь билась на них азбука Морзе желтого светофорного огня.

Альмах же, доехав до улицы Мичурина и выпрыгнув из машины в светящиеся кривые трамвайных путей, думала совсем о другом. Крыса. Крыса в конторе! Двойной агент, предатель. Спецоперацию в Лондоне он предотвратить не мог. Но смог сделать все, чтобы она закончилась пирровой победой. Заратустров опять потерял след, опять! Утечка. Кто в их группе?..

— Двести с вас.

— Возьмите.

Подождав, пока красный огонек машины исчезнет за редеющей поздне-осенней листвой, Альмах подошла к неприметному дому с копошащимися зубцами кирпичной кладки на углах. Пластиковая карточка — в прорезь ржавого почтового ящика; там щелкнуло. Открывшаяся дверь впустила ее прямо в допотопный лифт. Потом пятью бледными длинными, сухими пальцами она приложилась к обнажившемуся экрану, висевшему на грязно-серой стенке. Лифт вздрогнул, приняв ее папиллярный код, и тут же бесшумно, без единого скрипа, упал вниз. Быстро. Разъехавшиеся двери выпустили ее в коридор — вот они, лампы дневного света в решеточках, вот она, неряшливая стеновая панель. Торчат трубы, висят провода.

За первым постом сидит Хуснутдинов. Мурек Хафизович — плотный, краснолицый татарин, едва умевший говорить и читать по-русски, но знающий двадцать три языка, включая греческий и хинди. В Управление его взяли за способности к языкам да за дар видеть тонкие астральные тела уже отходящих, умирающих существ. Его берегли, брали с собой на каждый «тяжелый» случай — на труп или почти труп. Но сейчас, как и все офицеры Управления, он дежурил. Дежурил и гадал кроссворд в кем-то оставленной бесплатной газетенке украинского землячества.

Он кивнул, даже не посмотрев на пропуск начштаба, почесал тугую щеку и спросил:

— Вай, Элинглебна, как по-хохлятски мебелей будит? Пять буквов.

— Мебля, — автоматически бросила Альмах, проходя мимо него в коридор.

— Ме-бля… Вай, сапсэм нехорошо! — отреагировал за ее худой спиной татарин.

Вот теперь она шла по этим коридорам, вонзая каблуки сапожек в ламинат. Тени так же перебегали по ее лицу и светлым, сыпавшимся на плечи локонам. Она дошла до дежурного поста — между Большим залом и кабинетами. За столом-подковой сидел толстый Рублев в белой рубашке. Он просматривал на мониторе сводки. Лицо потное, глазки заплыли и покраснели. Он поднял круглую голову, растянул резиновые губы.

— О, Элина Глебовна! Так поздно?!

— Работать хочется, Женя, как замуж! — усмехнулась женщина. — Просто невтерпеж…

Рублев хрюкнул маленьким носиком и повернулся к шкафу. По лампочкам стальных ячеек пробежало мерцание. Альмах отметила — одна комната шифровального отдела открыта. Интересно, кто там? Горский-то в командировке. Она получила из потной ладошки Рублева магнитную карточку и услышала:

— Элина Глебовна, может, вас чайком угостить? У меня сегодня с мелиссой…

— Спасибо, Женя. Дома напилась.

Направляясь к своему кабинету, она вспомнила: на Восьмое марта Евгений преподнес ей самый большой букет, грохнувшись на одно колено. Добряк, чудак, рохля… Говорят, тайно влюблен в нее. Его за глаза называют «Где-был-пиво-пил». Ладно, разберемся.

Но пошла она почему-то не к себе. А толкнула стальную, с изящной пенковой обшивкой дверь отдела дешифрования. Там было темно, только светился один из мониторов, обливая светом фигурку с темными, кудрявыми до плеч волосами, в белом халате. Девушка обернулась, сделала попытку встать, беспомощно нащупывая под столом туфли.

— Привет, Женечка… не надо! Я сама сейчас. Ох, как они мне надоели!

Поморщившись, Элина плюхнулась в кожаное кресло рядом с девушкой, резко раздернула молнию на сапогах и стащила их увядшую кожу с икр. Ступни все еще горели, словно были смазаны скипидаром. Она с наслаждением прижала их к холодному ламинату и посмотрела на Женечку.

Евгения Тиссель, практикантка. Должность лейтенантская, но звезд еще не дали — нет стажа. Кудряшки смешные, мелкие, как каракуль. Тонкокостная, тонколицая, но с широкими азиатскими скулами. Альмах вытащила из кармана ветровки сигареты и зажигалку в форме маленького дамского браунинга, высекла огонь и сообщила:

— Женечка, у меня к тебе дело…

— Да, Элина Глебовна.

— Надо… надо установить нумерологический код Иуды.

— Кого?!

Белый, до сахарной ломкости отглаженный халатик, как у начинающей медсестры. Она смешно тряхнула этими кудряшками. Как полковник тогда, во сне. Альмах выпустила струйку дыма под темный потолок.

— У тебя же дипломная — «Нумерологические коды христианских евангельских текстов». Так?

— Ой, Элина Глебовна, все помните!

— Конечно. Так вот, надо установить нумерологический код Иуды Искариота, который предал Христа, поцеловав его в Гефсиманском саду, и потом повесился на осине. Понятно?

— Ну, да… но…

Она растерялась. Перебирала тонкими, прозрачными пальчиками по черным выпуклостям клавиатуры. Нервно перебирала.

— Женечка, не думай сейчас о том, как Иуда поступил — хорошо или плохо. Это вне нашей задачи. Иуда четко ассоциируется с образом предателя. Вот нам и надо установить код предателя в традиционном понимании.

Тишина. Только дым, выпущенный Альмах, плавает над ней, не решаясь, куда ускользнуть — в неприкрытую дверь или в скрытую решетку вентиляции. Альмах поднялась, прошла к двери, шурша босыми ногами, гулко захлопнула дверь.

— Женечка, давай… код!

Девушка застучала по клавишам, открывая свои файлы. Как и все остальные, она учится заочно и сохраняет файлы своих курсовых и дипломных на служебном сервере. Надежно.

— Иуда… Элина Глебовна, по русской нумерологии давать?

— Конечно. Давай начнем с самого простого.

— И — 1, У — 3, Д — 5, А — 1. Ага, значит, у нас сначала 10… а потом 1. Единица, Элина Глебовна. Начертание пирамидальной формы, выражает единство горы и первопричины. И еще — единорог. В «Ведах» — символ мужской энергии.

— Дальше, дальше, Женечка!

— Ну, монада. Человек гордый, упрямый, настойчивый… самонадеянный.

— Хорошо.

— Искариот…

— Это лишнее, — быстро отсекла Альмах, вытягиваясь в кресле, в темноте напротив Женечки. — Мы не знаем, как это звучало раньше…

— Почему? На арамейском «эскарайот» — это «возжигающий огонь», печник то есть.

— Хорошо, возжигающий огонь. Значит, в коде Иуды должна быть единица! Еще что?

— Двойка. Дьявольское число, женское начало. Знак Второго, следующего за Богом.

Альмах прикрыла глаза. Боже, как хочется спать… И почему-то нестерпимо горят пятки, возвращая в тот сон… Кудрявый Заратустров… «Элиночка, не ищи тапочки, ищи помпончики». А ей казалось, его бесят эти уютные тапочки, которые сейчас остались под столом в ее кабинете.

— Еще может быть четверка, — робко проговорила Женечка. — Тоже очень плохое число…

— Отлично! Четверка. Тогда код 1-2-4. Продолжаем удваивание. Восемь!

— Это смерть. А девятка — жизнь.

— Так, 1-2-4-8. Начальные цифры математической прогрессии. Давай поищем эти цифры в…

Она помедлила. Женечка следила за ней неотрывно. Все-таки какие у девчонки большие, туманные еврейские глаза… Альмах резко закончила:

— …в личных файлах!

— Но, Элина Глебовна…

Альмах, почти не разжимая губ, назвала пароль. Женечка побледнела. Доступ в личные файлы сотрудников Управления могли получить только трое: сам Заратустров, Горский и Альмах. Сейчас последняя совершала грубое нарушение инструкции, если не преступление.

Экран выдал предупреждение, мигающее багровым, но затем по нему побежали цифры. Женечка, опасливо облизнув губы, запустила анализ по запросу. Альмах подалась вперед и, не глядя, раздавила окурок о каблук лежащего рядом сапога.

Суперкомпьютер, стоивший примерно столько же, сколько недостроенный двадцатиэтажный небоскреб за площадью Ленина, как раз над ними, работал, перемалывая бесконечные столбцы цифр электронных досье более чем двух тысяч действующих и бывших сотрудников Спецуправления. Наконец, на мониторе высветились всего четыре фамилии и данные анализа.

Кабрицкий — 02.11.1980

Альмах — 10.02.1972

Горский — 11.11.1963

Рублев — 11.11.1962

Анисимов — 10.01.1975

Элина побледнела. Казалось, это было заметно даже в темноте. Она нервно убрала со лба щекочущие кожу волосы, вдруг помешавшие думать. Значит… Кабрицкий, он же «Кундера», — лейтенант, молодой сотрудник. Ответственный за шифр по спектру операций «Невесты». Его цифры складываются в 10, единица плюс ноль… Ноль усиливает… Горский — начальник отдела дешифровки, в курсе всего. Тоже итоговая десятка. Рублев… толстый увалень! Сплошные единицы, но в итоге по году — пятерка. А покойник Анисимов, которого на куски разорвало взрывом близ аэропорта, — четверка. Тоже ничего хорошего.

Альмах с глухим стоном стиснула пальцами виски. Да, может, это впустую. Но она прекрасно понимает: обычными способами им не вычислить того, кто передает информацию противнику, кто изо дня в день разрушает все их комбинации. Все бесполезно. Можно надеяться только на чудо.

— Элина Глебовна, — тихо пробормотала Женечка. — А кого мы ищем?

— Крысу, — Альмах ответила глухо, почти не раскрывая рта. — Крысу, Женя, которая… Проверь по частоте проявлений. Первую тройку!

Экран снова пошел рябью — эта программа всегда дает такой эффект, его даже называют «круги по воде». Дрожит и плавает строка поиска. В пруд кинули камень, и сейчас он явит что-то страшное…

Альмах — 456 единиц, 233 двойки.

Рублев — 330 единиц, 121 двойка.

Горский — 504 единицы, 89 двоек.

Осталось трое. Это логично. Равнодушная машина за несколько секунд перебрала сотни тысяч данных из личных файлов-досье, хранящихся в ее магнитных мозгах: даты рождений и номера роддомов, время переходов в другую школу и дату первого поцелуя, первую ветрянку и среднюю продолжительность оргазма, объем груди, рост, вес и ширину переносицы, номера дипломов, удостоверений, билетов в кино, автомобилей и сумм уплаченных алиментов. Единицы и двойки. Суммы шести— и восьмизначных цифр. Это было не под силу сделать ни одному их специалисту. А напоминало… напоминало детскую игру в «счастливый билетик» в автобусе. Элина вдруг ощутила во рту привкус жеваной бумаги. Сколько они тогда с подругами съели этих билетиков, искренне веря, что только им, озорным хохотушкам, попался заветный, и не зная, что в каждой тысяче этих бледных квадратиков обязательно есть даже не один, а целых 333 счастливых билета.

Она, кстати, тоже в списке.

Тишина. И темнота. Женечка попыталась встать:

— Давайте, я кофейку поставлю, Элина Гле…

— Сиди. Женечка, забирайся в папки Х-доступа.

Та округлила глаза. Тогда Альмах встала. Мятую куртку Элина давно сбросила на кресло, и теперь было видно, что из дому она выскочила в той самой голубой прозрачной пижаме, показывающей грудь со следами плохо отмытого вишневого сока. Женщина приблизилась к компьютеру девушки, взялась сильными пальцами за кромку экрана. Он хрустнул. Элина при этом сломала два ногтя, а ведь совсем недавно решилась-таки на маникюр! Верхняя часть экрана отодралась со скрипом и обнажила еще один слой. Скомканную пленку Элина отшвырнула в сторону и, вздрогнув, приложила пламенеющую ладонь к стеклу монитора. Женечка следила за ее действиями с ужасом: она и представить себе не могла, что у ее монитора есть система блокировки экстренного доступа — всего лишь слой энергонепроницаемого пластика.

Альмах слегка ударило током. Под ее растопыренными, напрягшимися, как острия копий, сухожилиями побежала надпись:

«Вы совершаете экстренное проникновение в операционно-архивную систему. Пароль отпечатков принят, через 15 минут доступ будет автоматически блокирован. Рапорт о доступе будет отправлен в Главное Управление».

На букву Ё, притулившуюся на самом краешке клавиатуры, капнуло что-то темное, почти черное. Альмах убрала руку, которую покалывал разряд, и, как ребенок, сунула один из пальцев в рот.

— Вы порезались… — прошептала Женечка.

Она и вправду порезалась — защитная пленка, покрывавшая все мониторы Управления для защиты от непрошеных гостей, ломалась в пальцах, как стекло. Посасывая порез, Альмах неразборчиво поторопила:

— Проверяй. Начинай с меня!

Девушка только вздрогнула. Косясь на Альмах, начала нажимать клавиши. Цифры молча складывались в конце граф.

АЛЬМАХ ЭЛИНА. Код имени: 1-4-3-5-1-5 = 1 + 9 = 20 = 2; 6-4-6-5-1 = 2 + 2 = 4; 2 + 4 = 6

Ул. Челюскинцев: 7-6-4-5-1-3-1-6-6-6-3 = 4 + 8 = 1 + 2 = 3

дом 5, кв. 60: 5-6-0 = 1 + 1 = 2

10.02.1972: 1 + 2 + 1 + 9 + 7 + 2 = 2 + 2 = 4

Она прикусила губу. Одни из самых верных параметров: когда мы родились, где мы живем, как нас назвали родители. То, что мы вряд ли можем изменить; то, чем распоряжается Небо, Фатум, Судьба. Ее код — 6-3-2-4. Двойка и четверка…

Пистолетик-зажигалка со щелчком полыхнул пламенем. Стоя, она прикурила новую сигарету.

РУБЛЕВ ЕВГЕНИЙ. Код имени: 9-3-2-4-6-3 = 2 + 7 = 9; 6-3-4-6-6-1-2 = 2 + 8 = 10 = 1; 9 + 1 = 10 = 1

Ул. Лунина: 3 + 6 + 6 + 1 + 6 + 1 = 2 + 3 = 5

Дом 20, кв. 110: 2-1-1 = 3

11.11.1967: 1 + 1 + 1 + 1 + 1 + 9 + 6 + 7 = 2 + 7 = 9

Код Иуды. Прогрессия. Две единицы — это два. Две двойки — четверка… У кого из них две звездочки? У Альмах и Горского. Подполковники. Рублев — майор, он уже выпадает из этого списка. У него всего лишь одна единица, это случайность… Боже, как медленно… Или ей только так кажется?

Пепел полетел на край стола серыми комочками.

ГОРСКИЙ ИГОРЬ. Код имени: 4-7-9-1-3-1-2 = 2 + 7 = 9; 1-4-7-9-3 = 2 + 4 = 6; 9 + 6 = 1 + 5 = 6

Ул. Лунина: 3 + 6 + 6 + 1 + 6 + 1 = 2 + 3 = 5

Дом 10, кв.10: 1 + 1 = 2

11.11.1963: 1-1-1-1-1-9-6-2 = 2 + 2 = 4

А ведь Горский живет на одной улице с Рублевым… как-то после сабантуйчика ловили такси. Лунина — это где-то у городской барахолки! Элина склонилась перед монитором и положила руку на плечо девушки. Сама того не сознавая, женщина нервно теребила мягкие тяжелые кудряшки Женечки, как свои собственные. Той было немного больно, но она терпела.

Значит, код Иуды.

Компьютер завершил самое трудное: перетасовал цифры и, отсеяв совпадения, выдавил из себя возможные комбинации. В левой колонке аналитической программы строки залились пламенеющим красным, оранжевым и золотистым. Программа отбила их по восходящей.

— Ой… — Женечка отпрянула от монитора, под столом со стуком упали на бок ее туфли на высокой деревянной платформе. — Элина Глеб… Неужели это Игорь Борисович?!

Код Горского сверкал. Золотистый цвет — один из самых неприятных: хищный, бьющий по глазам. В коде только четные цифры. 2-4-6-8… В итоге — двадцать. Чистая двойка!

Сумма средних и крайних цифр равна, и все они складываются в немилосердную десятку, где единица усилена бесконечностью и вырастает в ней остроконечным монстром.

Дважды Иуда? Дважды 1 + 3 + 5 + 1?! Как ей не хотелось в это верить.

Альмах резко убрала руку с плеча Женечки, с ее белого халата, и краем сознания отметила боль: волосы отклеились от сгустка крови на порезанном пальце. Другая капля загустела, засахарилась на клавише. У них только десять минут. Потом программа закроется, и старший дежурный Рублев доложит в Главное Управление о том, что подполковник Альмах без санкции руководства вторглась в область защищенной информации. Ей придется написать объяснительную сначала ему, Рублеву, а потом…

— Стой!

— Что вы делаете!

Она оттолкнула девушку от компьютера с такой яростной резкостью, что колесики стула провизжали по полу. Альмах упала перед монитором на колени, не чувствуя боли в коленках, и одним ударом по клавишам послала новый запрос, стерев все прежние результаты. На остальных клавишах, затемняя белую краску букв, начали появляться пятнышки — кровь с крайней клавиши пачкала все остальные.

— РублЁв! — хриплым, каркающим голосом проговорила Элина. — МЁбля… черт подери!

Р-У-Б-Л-Ё-В: 9-3-2-4-7(внимание!)-3 = 2 + 8 = 10 = 1

Е-В-Г-Е-Н-И-Й: 6-3-4-6-6-1-2 = 2 + 8 = 10 = 1

9 + 1 = 10 = 1…

Сзади, тяжело дыша, подскочила девушка; трясущимися руками она запахивала на себе белый халат лаборантки шифровального отдела — от резкого толчка с треском рассыпались пуговицы. Альмах, не сводя взгляда с моргающих в углу экрана цифр, вбивала код в самую последнюю графу меню: «ПОИСК ЗНАЧИТЕЛЬНЫХ ДАННЫХ ПО СООТВЕТСТВИЮ КОДА».

Еще удар. Еще один сломанный ноготь. Плевать!

На экране возникла картинка личной карточки — досье. Мышка, мигающая голубоватым светом, жалобно пискнула и заскользила, заелозила по столу.

…Родственники/Имеющиеся/Утерянные

…Выбрать параметр

…Нерожденные/Погибшие/Без вести

…Выбрать параметр

…Нерожденные

…Идет загрузка!

…Пожалуйста, подождите, данные обрабатываются

Рублев Иван Федорович, год рождения 1960. Причина смерти: автомобильная авария, наезд тяжелого транспорта… Данные об обращениях… Посещение экстрасенсорного оператора, мага 3 уровня, Клавдии Барнаульской (рег. номер 09809780 АШ, сектор «Целители»)… Суть обращения: повтор рождения ребенка… Данные об изменениях имени: в 1968 получил документы на имя Рублева Евгения Игоревича… Причина смены имени: нет данных…

Оставалось три минуты. Элина слышала рядом возбужденное дыхание Женечки. Девушка, тоже опустившись на колени перед монитором, что-то черкала на листке бумаге. Карандашом для бровей!

И-В-А-Н: 1-3-1-6… 11!

— Одиннадцать! — таким же сдавленным голосом пролепетала девушка.

Элина поправила волосы. Это был жест непроизвольный, чисто женский, но на соломенных волосах остались багровые пятна — ранка на пальце снова стала кровоточить. Она, конечно же, не заметила этого, а только повторила эхом:

— Одиннадцать… Две звезды. А мы подполковника искали.

На что Женечка смогла только выдавить, не отрывая взгляда больших, уже мокрых глаз от экрана:

— Элинглебна! Ему уже к концу месяца подполковника обещали… недавно хвастался…

РУБЛЕВ ИВАН: 9-3-2-4-6-3 = 2 + 7 = 9; 1-3-6-1 = 1 + 1 = 2; 9 + 2 = 1 + 1 = 2

Дом 20, кв. 110: 2-1-1 = 3

Ул. Лунина: 3 + 6 + 6 + 1 + 6 + 1 = 2 + 3 = 5

11.11.1960: 1 + 1 + 1 + 1 + 1 + 9 + 6 + 0 = 2 + 0 = 2

Сравнение кодов…

…Выбрать параметр

…По соответствию/Строгое/Нестрогое

…Идет загрузка!

2-3-5-2 тождественно 1-3-5-1 с повышением уровня… норма 1 в составляющих кода превышена — 10 степень… норма 2 превышена — 3, 4 степень… усиление структуры…

Там, в тишине коридоров Центра, кто-то громко протопал по скользкому ламинату. Гулко, торопясь.

— Его мать попросила себе ТАКОГО ЖЕ, нового ребенка… и родила Иуду! Причем в год Крысы.

— Что?!

Но Альмах уже ничего не слышала. Тридцать секунд — и на экране замигает тревожный красный квадрат: «ПРОЦЕСС ПРЕРВАН. ДОЛОЖИТЕ ОПЕРАТИВНОМУ ДЕЖУРНОМУ!» Она схватила Женечку за плечо так, что та вскрикнула.

— Женя! У вас тут есть ртутный порошок?!

…Черная, воздушная смесь из золы, серы, соли и металлической ртути. Набор «Юного мага», как, смеясь, называл его Берест — тоже полковник, огромный, медведеобразный, зачинавший с Зарастустровым их Спецуправление. Этим порошком можно посыпать любое место, любой предмет, и тогда он покажет — кто был здесь и зачем. Уголь и зола глушат все случайное, постороннее; сера соединяет интуицию и знание. И тогда порошок металлической ртути закручивается вихрями, образуя знаки — знаки, которые легко разгадать посвященному.

Как давно это было! Девчонка, совсем еще неопытная, зеленая, она сидела на корточках посреди покинутой избы в глухой красноярской тайге и рассматривала узоры порошка на столе, на неструганых, грязных досках пола, на грубой алюминиевой посуде. В углу избы, уложенные аккуратненько друг на друга, лежали вздувшиеся трупы трех местных охотников, решивших немного пограбить шамана, — трупы страшные, с вырванными языками и пустыми, вытекшими глазницами. Берест по узорам рассказывал ей, как все было: как они, перепившись технического спирта, застрелили у жертвенного дерева жену шамана, косматую старуху, и как залезли в дом, стоявший на четырех сваях из огромных лиственниц, как наставили на шамана блестящие от медвежьего сала дула карабинов и требовали золота — ведь шаман знает, где золото, да только не говорит никому! Берест рассказал и о том, как глаза шамана, превратившись в рой злых чудовищных ос, выели глупые гляделки охотников и вырвали им языки… А шаман ушел.

Много мог рассказать порошок, не хуже чем дактилоскопические смеси криминалистов, расследующих дела о банальных бытовых убийствах на почве неприязненных отношений.

На двоих у них оставалась банка тушенки и коробок спичек. И безумная надежда, что прилетит вертолет. Но он не прилетел. Тогда они уходили через болото, по щиколотку в ледяной февральской воде, черной жижей выхлюпывавшей из-под забранных настом кочек. С тех пор она не выносила каблуки. Ноги нестерпимо болели от них, как и от всего, что сжимало, давило и сковывало. Берест так и не вернулся ОТТУДА, остался там в одной из бесчисленных топей. Это было первое крещение.

А сейчас порошок должен был помочь ей совсем в другом.

Женечка уже торопливо открывала один из металлических шкафов. В темноте грохотали ключи. За толстостенным стеклянным окном, отделявшим лабораторию шифрования от коридора, метались какие-то тени. Элина выхватила из рук девушки стеклянную колбу и грохнула об пол посреди кабинета. И тут же вскочила босыми ногами в образовавшуюся темную горку, топча ее, не думая об осколках, которые вряд ли могли ей повредить — это все пройдено. Два помпончика… Вот о чем ей говорил полковник во сне! Две единички, два шарика над буквой Ё… Какая малость!

Выскакивая из лаборатории, она ухватила офисный стул, на секунду остановилась и хрипло бросила в лицо Женечке:

— Запрись на аварийные замки. И еще насыпь на стул, слышишь! Продень в дверные ручки… И никому не вздумай открывать!

По щекам девушки катились слезы. Ее белый халат теперь чернел пятнами — угольная смесь испачкала и ее. Элина вылетела в пустынный коридор и как-то отстраненно подумала, что сон начал исполняться: подошвы ее ног теперь были покрыты черным плотным составом, твердым и шуршащим, как нагар на старом казане для плова.

Этот порошок делал ее неуязвимой.

Задыхаясь от чувства опасности, неожиданно ударившего куда-то под желудок, отозвавшегося режущей болью, она побежала. Левый коридор. Сектор БВ. Отсек оперативного дежурного пуст. Вот в конце коридора пост Мурека. Он уткнулся головой в свой кроссворд, гадает… Черт! Неужели мимо него ПРОСКОЧИЛИ?!

— Хуснут…

Она поперхнулась. После удара двумя пальцами в шейный отдел позвоночника люди умирают в страшной судороге, разбегающейся от перебитых хрящей, их тела коченеют быстро; просто надо знать, как совершить такой удар… Тело Хуснутдинова повалилось ей под ноги, как медная статуя, со звоном. Альмах успела заглянуть в мертвые глаза, а затем осмотрелась затравленно. Лифт мигает лампочкой — он еще не поднимался вверх, и его не отправляли обратно — там нет кнопок… Вправо уходит аварийный коридор, построенный после ТОГО потопа.

Женщина бросилась в этот коридор, к стальным дверям с большим колесом запора, как на подводной лодке. В руке Альмах, тоже слегка почерневшей от угольной смеси, прыгала зажигалка — глупая вещица в форме дамского браунинга. И, подбегая к этим раздвижным дверям, она поняла — они начали медленно скользить по рельсе в полу. ОН был уже там. Для его тела, в котором, несмотря на рыхлость и внешнюю медлительность, жила сила человека, прошедшего спецтренировки, преодолеть пятнадцать метров лестницы из железных скоб — наверх! — ничего не стоило. Элина зажмурилась и… успела просунуть босую ступню в стремительно уменьшающийся проем между дверью и массивным литым косяком.

Было больно. Это чувство, она знала, никогда не покидает человека — наследие глубокой древности; оно может лишь притупиться, оно может уже не быть предвестником катастрофы, но оно есть и терзает тело по старой привычке. Стальная пластина запнулась об ее ногу, пальцы ступни, испачканные углем, побелели так, что ногти сразу отлили синевой… Это было точно так же, как в том сне: видна каждая прожилочка, каждая складочка на фалангах, и больно, больно…

Но не страшно.

В уши лез скрежет бессильно буксовавшего механизма. Человеческое тело может быть сильнее стали — это она тоже знала.

Элина, чувствуя, как с треском расползается на ней пижамка, цепляясь за грубые края двери, протиснулась в узкую щель, по-прежнему удерживая ее ступней, горевшей так, будто ее поставили на костер и огонь уже лижет пятки. В шахте сумрачно, сверху сыпется какая-то шелуха, ржавчина, и кто-то большой, грузный, сопя, карабкается вверх.

— Рублев! — крикнула она, захлебываясь от отчаяния. — Рублев, стой! Тебя раскрыли, Рублев!

Сверху донеслось неразборчивое, рычащее ругательство. Человек на скобах замер, обернулся. Она видела только его силуэт в свете редких лампочек шахты. И успела отшатнуться, заметив движение его руки. Но сиреневая вспышка все-таки залила шахту. На ее дно посыпались вырванные скобы; чудовищная сила свалилась сверху на Альмах, пригнула вниз. Из носа хлынула кровь. В голове зазвучал неостановимый звон, глаза заволокло дурным изумрудным пламенем.

— Рублев, у тебя есть еще выход! — теряя голос, прокричала она вверх. — Ты можешь просто выйти из игры… еще…

Он снова застыл, цепляясь слоновьими ногами в армейских ботинках за скобы. Успел подготовиться… Успел открыть шкаф с оружием и взять электромагнитную пушку. Ее удар с трех метров расплющивал человека, как консервную банку.

Почти теряя сознание, Альмах вытянула вверх руку с браунингом-зажигалкой. Хорошая зажигалка. Сможет ли она его достать? Направленное излучение бьет по энергоинформационной структуре. Его испускает любой умелый шаман, любой йог, любой Мастер, и такой луч рассеян, он держит аудиторию, а тут — концентрированная иголка. И несколько раз она нажала на курок, который должен был давать просто язычок газового пламени, чтобы прикурить сигарету. Но одна из самых секретных разработок Спецуправления «Йот» была уже приведена в боевую готовность, снята с предохранителя.

Сверху послышался рев — рев отчаяния, боли и ужаса. Так кричат люди, падающие вместе с самолетом на землю, — в гибельном пике. Сначала по ободранному каналу шахты прогрохотал металлический предмет — электромагнитная пушка (что-то вроде небольшой электродрели) — и застрял внизу, в переплетении скоб; а потом со странным звуком — будто тут полоскали белье — свалилось это тело.

Он умер не от того, что его организм, его существо до самой последней энергетической оболочки, под сердцем, пробил разрушающий импульс.

Он просто разбился, как обыкновенные люди.

…Кто-то уже разблокировал дверь, кто-то уже аккуратно вынимал Альмах и прислонял ее к стенке, как куклу. Слышались голоса сотрудников, дежурного наряда, прибежавшего из Большого зала. Пищал зуммер общей тревоги. Лампы в коридорах перемаргивались, словно сообщая друг другу шокирующие новости.

Элина стояла у стены, отдав кому-то свой пистолет, и тупо смотрела вниз. На ноги. Точь-в-точь картинка из сна: лужа крови — из носа — и залитые красным белые пальцы босых ступней. Незагоревшие, белые.

Господи, да было ли у нее этим летом время загорать?

Документы

Подтверждено источником: https://wikileaks.org/wiki/Assasin 09012213-000900-p234_confidential_reports

Строго секретно.

ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»

Телефонный разговор по защищенному каналу связи

Лондон (абонент 6567) — Новосибирск (спецклиника СУ)

— …и как оно ничего, Элина Глебовна?

— Держимся, Александр Григорьевич.

— Ну и славно. Что вам из Лондона-то привезти, Элина Глебовна?

— Себя, Александр Григорьевич.

— Ох, нельзя такие вещи старикам говорить… Ничего, я вам тут в «Херродсе» тапочки куплю.

— Где?

— В «Хэрродсе» — слово неприличное такое, обозначает универмаг… С помпончиками. Хотите?

— Да ладно вам…

— Я серьезно. Врачи говорят, кости целы?

— Да. Только опухло все. Мне теперь сорок восьмой размер нужен, Александр Григорьевич.

— Ладно, до свадьбы заживет. Я вам тогда шаровары привезу, для танца живота. Разрешу в них по центру разгуливать. В них можно без тапочек!

— Шутите все…

— А что нам еще делать, лондонским-то гулякам? Чай, не Герцен с «Колоколом»… Значит, вы информацию сняли?

— Да, с сетчатки глаз. Хуснутдинов успел обернуться, увидел его… в последний момент, но не успел среагировать.

— Та-ак… Вы, как и. о., вкатите там выговор, кому надо. Кадрам. Как же они проглядели, что он при поступлении часть информации скрыл?

— Разберемся.

— Как думаете, много он успел слить?

— О последней операции в Париже — успел. А о Лондоне — вряд ли.

— М-да. Абраксас явно перестал им помогать.

— Кто? Я не слышу.

— Это я так… шучу! Отдыхайте. Палата как? Ничего?

— Хорошо. Люкс с телевизором и холодильником. Ребята соки таскают…

— Это кто там таскает, а? Вы там смотрите… а то влюбитесь и женитесь… Тьфу, то есть…

— Я вас подожду, Александр Григорьевич.

— Все, понял, кончаем лирику. Поправляйтесь. Спасибо за работу, Элина Глебовна. Код Иуды — это круче, чем код да Винчи.

— Спасибо, Александр Григор…

— До связи, Элина. Молодчинка вы.

Документы

Подтверждено источником: https://wikileaks.org/wiki/Assasin 908989-3212342-p205_confidential_reports

Внутренние материалы № 56857643-00-ГН

ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»

Докладная записка

«Настоящим докладываю, что в результате действий п/п-ка СТО СУ ФСБ Альмах Э. Г. пресечена подрывная деятельность враждебного агента третьих сил в лице майора СТО СУ ФСБ Рублева Е. И. По результатам проверки установлено, что означенный гр-н Рублев Е. И., вступив в контакт с представителем организации низаритов-исмаилитов, кодировка «А», в течение нескольких месяцев передавал последним секретные сведения, связанные с определением местонахождения на территории РФ объектов, фигурировавших в операции „Невесты“. Вследствие этого, по данным СУ ФСБ, на территории России было уничтожено около 12 таковых объектов, представлявших чрезвычайную ценность для проведения дальнейших оперативных действий… также передал секретные сведения об операциях СУ в Париже и частично — о готовящейся операции в Лондоне, чем вызвал провал операции в Париже и сложности при проведении оперативных мероприятий СУ ФСБ в Лондоне… Установлено, что упомянутый гр-н Рублев Е. И. вступил в контакт с представителем враждебных сил, проходящим по документам СУ под именем „Алиса-Алисия-Олеся“, во время корпоративного отдыха группы офицеров СУ в загородном доме отдыха… имел неоднократные половые сношения… мотив действий гр-на Рублева можно охарактеризовать как карьерный… согласно анализу остаточной активности подкорковой области мозга, гр-ну Рублеву было обещано нематериальное вознаграждение в виде передачи последнему опыта и навыков Организации и достижения последним высокого уровня власти.

В результате служебной проверки по нумерологическому коду выявлено совпадение кода гр-на Рублева с рядом негативных кодов… В результате данной проверки, предпринятой п/п-ком Альмах по собственной инициативе и во внеслужебное время, гр-н Рублев получил сведения об этом и предпринял попытку скрыться. В дальнейшем гр-н Рублев завладел оружием спецназначения (код JRE 0988907) импульсно-возвратного действия, т. н. „электромагнитной пушкой системы Дегтярева“, а также нанес смертельное ранение ст. л-ту СТО СУ ФСБ Хуснутдинову М. Х.

Преступная деятельность гр-на Рублева Е. И. изобличена как анализом запросов к файлам общего сервера СТО СУ в разделе особой секретности, так и офтальмометрической экспертизой сетчатки глаз погибшего ст. л-та Хуснутдинова М. Х. В результате самоотверженных действий п/п-ка Альмах Э. Г. указанный гр-н Рублев был остановлен при попытке скрытым способом покинуть помещение Базы СТО, применив оружие. Также, в свою очередь, п/п-к Альмах вынуждена была применить личное табельное оружие лазерно-импульсного действия, нанеся гр-ну Рублеву ранение, повлекшее его гибель. По результатам служебной проверки применение оружия п/п-ком Альмах Э. Г. признано правомерным. Командованием СТО СУ ФСБ РФ п/п-к Альмах представлена к государственной награде с формулировкой „За мужество“…»

Составил: и. о. начальника СТО СУ ФСБ п/п-к Горский И. Б.

Тексты

Полковник и Севастьянов

Кивнув на орден Боевого Красного Знамени на безупречно пригнанном, новеньком кителе иссиня-черного цвета, Заратустров коротко предположил:

— Афган?

— Нет, — также, без эмоций, ответил полковник Севастьянов. — Это в Москве. Внутренняя операция.

Заратустров понимающе кивнул, приник губами к своей чашечке с крепчайшим, заваренным с корицей и пряностями кофе. Про орден он спросил для проверки — на самом деле знал. Сидевший перед ним полковник Севастьянов, тридцатисемилетний жгучий брюнет с большими умными глазами — красавчик, молодой Тихонов! — получил орден за предотвращение теракта, запланированного сектантами Асахары. Еще в середине девяностых, когда «Аум Синрике» с легкой руки Лобова, тогдашнего кремлевского бонзы, всерьез планировало переворот и силовое освобождение своего слепого безумца-лидера. Для этого Севастьянову пришлось полгода внедряться в секту.

— Хорошая форма, — заметил Заратустров, отпивая кофе. — Поди, и меня, когда вернусь, тоже в такую переоденут…

— Переоденут, — успокоил Севастьянов, раскладывая перед собой по стопкам бумаги и папки с фиолетовыми грифами. — Сейчас, по новому указу, всех наших переодевают. А то как мыши полевые. Погоны, говорят, оставят прежние.

— И то хорошо.

— Продолжим?

— Да.

В небольшой комнатке спецотдела посольства России в Тегеране — неяркий свет двух настольных ламп. Позади тускло блестят металлические сейфы с аппаратурой экстренного сожжения содержимого в случае попытки взлома. За окном, задернутом плотной шторой, да еще обклеенном звукопоглощающей пленкой, темнеет персидская ночь, светя во тьме звездами, крупными, как очи молодой персиянки, танцующей танец живота.

Заратустров отодвинул от себя пустую чашечку с черным кружком гущи на дне, полез за сигарой. Заметив это, молодой полковник усмехнулся и придвинул к нему коробку с резной крышкой.

— Угощайтесь. Los Statos, настоящая Куба. Крепость средняя, привкус, на мой взгляд, чересчур сладковатый.

Заратустров благодарно кивнул, взял из коробки, пахнувшей пряным ароматом, коричневую палочку. Потянулся к гильотинке в форме рыбки.

— Значит, немцы все-таки были в Аламуте? — спросил он, щурясь и раскуривая сигару.

— Да. Приехали как раз перед началом Тегеранской конференции. Археологическая экспедиция профессора Норден-Хельде.

— Шах пустил?

— Конечно. А куда бы он делся? Формально экспедиция не имела контактов с нацистами. Феликс Норден-Хельде — швейцарец. К тому же они с тридцать шестого имели мандат Лиги Наций. Конечно, там кишмя кишели агенты Абвера, но ведь это не афишировалось.

— Как долго копались?

— Почти год. Они заняли Скалу, привезли оборудование, лаборатории. Думаю, что библиотеку Аламута они нашли, вернее, то, что в свое время ассасины успели спрятать от мамлюков. Наши за ними наблюдали, но неглубоко: сами знаете, было не до того. Ну, а в сорок четвертом в Северный Иран вошли наши части.

— Немцы успели уйти?

Севастьянов листал бумаги в папке. К аромату роскошного кубинского табака примешивался резковатый запах бумажной пыли. Он усмехнулся:

— Недалеко… По официальным данным, под Кереджем на них напали разбойники. Вырезали почти всех. Правда, сам Норден-Хельде исчез. Ну, а у нас эта операция проходит под грифом «Цирцея-2». По архивам СМЕРША от сорок четвертого.

— «Цирцея»? Хорошее название…

Севастьянов бросил на Заратустрова острый и понимающий взгляд. С профессионалом работать было приятно. Да и Заратустров понимал начальника секретной части, главного резидента ФСБ в Иране в ранге второго советника посольства, с полуслова.

— Да. Та история с самолетом в сорок первом. Я с ней ознакомился.

— И что думаете? — быстро перебил Заратустров, наслаждаясь сигарой. — Вы же получили доступ к блоку операций «Невесты».

Севастьянов снова усмехнулся уголком красивого рта. «Баб, как из пулемета косит, стервец!» — с оттенком зависти сказал Заратустров про себя.

— Думаю, что Гитлер со Сталиным поменялся. Нацисты обнаружили на своей территории объект «Невеста» еще до войны. Узнали всю подноготную. Вероятно, Гитлер сразу же поручил это дело «Аннэнербе», чтобы извлекли эликсир крови Старца — верное средство завоевания мирового господства.

— Ага, — поддакнул полковник. — Но ведь клеймена была цыганка! А выводить силу ариев из такой «низшей» расы… это не укладывалось в концепцию!

— Вот и я так думаю. Поэтому Гитлер сделал Сталину «подарочек». «Невесту» доставили в СССР этим странным самолетом… о котором Сталин якобы ничего не знал. Только вот чем наш «дядя Джо» отдарился?

— Библиотекой Ивана Грозного, — хмыкнул Заратустров, — которую до сих пор ищут… Ладно, это не важно. Значит, вы думаете, что агенты «Аннэнербе», заброшенные к нам в сорок четвертом, должны были уничтожить оставшийся объект «Невесты»?

— Выходит, так! Я думаю, предыдущий объект, та самая подаренная «Невеста» из рода вагри осталась на оккупированной территории — НКВД попросту не успел разделаться с ней раньше. А нацисты не смогли найти. Потом, когда стало известно… скорее всего, агентурная работа, утечка информации… то немцы послали этих двух агентов, — Севастьянов заглянул в папку, — оберштурмфюрера Эриха Гиланда и шарфюрера Матильду Эмм для ликвидации объекта. Они устроили массовое «отравление грибами» с помощью каких-либо стандартных ОВ, но вот девочка, названная Мириклой, спаслась. А дальше ваш путь, Александр Григорьевич. Там вы все и без меня знаете.

— Хорошо. Допустим, так. Значит, что искали немцы в Аламуте?

— Код. Код или иное средство для проведения ритуала инициации Невесты. Скорее всего, речь идет о тех самых книгах… или Книге Старца, которую он писал в последние годы жизни. С математическими расчетами. Я смотрел данные по «Цирцее-2», в частности, по осмотру Аламута. Там «экспедиция» оставила выжженную площадку. Но сохранились остатки больших солнечных часов и системы геометрических расчетных ориентиров. Старец что-то вычислял. По солнцу.

— Любопытно. А материалы «Цирцеи-2» у вас в полном комплекте?

— Нет. Только оперативная копия и опись. Все в Москве.

— Жаль.

— Чем могу, Александр Григорьевич!

— Ладно.

— Еще кофейку?

— Будьте милостивы, голубчик.

Пока Севастьянов, тонконогий, щеголеватый, заваривал кофе в углу кабинета, где светились медными боками турки в ящике с нагревающимся песком, Заратустров задумчиво курил. Обернувшись к Севастьянову, он осторожно спросил:

— И у вас ничегошеньки не осталось по ЭТОМУ делу, так?

— Осталось.

Заратустров промолчал. Полковник возился с турками. Так прошло около десяти минут. В тишине пахло набирающим силу кофе. И сигарой. Наконец полковник вернулся с бронзовым подносом.

— Они еще похозяйничали в Тегеране, — небрежно сказал он. — Разломали какую-то тайную медеплавильню. С замурованными в ней людьми… скелетами уже, конечно. Но эту группу спецов Норден-Хельде перехватили англичане. Наши тогда не успели.

— Ага…

Заратустров перекатил сигару в другой угол рта и уперся глазами в Севастьянова.

— Так что же, документик у вас есть, голубчик?

Тот посмотрел на Заратустрова безмятежно и ласково. Налил кофе.

— Так, ерунда… В группе, выполнявшей захват экспедиции Норден-Хельде, был один юноша… с горячим сердцем, умелыми руками и романтическим складом ума.

— Во как!

— Да, представьте себе. Он вел что-то вроде дневника. Видимо, листал захваченные книги, ну и думал. Много думал. В сорок четвертом он подорвался на мине. Контузило. И он остался при отделе «СМЕРША» НКВД в посольстве. Умер уже после войны, в пятидесятые. Бумаги, естественно, все остались у нас.

Снова повисло напряженное молчание. Полковник барабанил пальцами по столу. Сигара затухла в пепельнице, обломав серый истлевший кончик.

— Так… Не дадите ли вы мне этот дневничок-то?

Севастьянов очаровательно улыбнулся.

— Не могу, Александр Григорьевич… Никак! Это спецфонды особой секретности. Проходят по диплинии. Даже ваше Управление не может так просто вот взять и забрать. Мне придется запрашивать Москву, сначала МИД, потом мой главк… Сами понимаете.

Заратустров нахмурился. Он раздраженно коснулся губами края чашки — черт, как горячо! Севастьянов наблюдал за ним, потом проговорил медленно:

— Но, учитывая нашу дружбу, Александр Григорьевич…

Он встал, легко подошел к сейфам, поблескивающим в полумраке углами. Так же, металлически, сверкнули голенища его до блеска начищенных сапог. Послышался музыкальный перезвон сейфовых замков; через четверть минуты Севастьянов вернулся с толстенной тетрадкой в грубом переплете, с пряжкой. Правда, формат у тетради был небольшой, карманный.

— Ого! — тихо бросил Заратустров. — Телячья кожа… Одиннадцатый век?

— Около того. Скорее всего, он просто использовал под дневник переплет какого-нибудь из экземпляров Корана. Тогда с такими книгами не церемонились, — небрежно подтвердил полковник. — Я вам дам ее… на время. Почитать. Понимаете?

— Понимаю.

Заратустров перелистывал книгу. Цифры. Геометрические фигуры. Вычисления. Какие-то заметки, сделанные очень торопливым, небрежным почерком. Он явно не писал много протоколов — рука не набита. А вот стрелять, наверное, умел хорошо…

— Как его звали? — негромко поинтересовался он.

— Константин Ассар. Лейтенант НКВД.

— А… а у него не было сводного брата? — Заратустров поднял на полковника вдруг заблестевшие глаза.

— Был. Причем жил в ваших краях. По моим данным, его сводный брат был в тридцать шестом правой рукой вашего Эйхе, начальника НКВД по Новосибирску. Женился на какой-то детдомовке из числа привилегированных шлюшек Эйхе… их же специально распихивали по детдомам… Потом, перед арестом Эйхе, брата Ассара посадили, детдомовка сбежала. В общем, шлепнули к тридцать восьмому и брата Ассара, и самого Эйхе. Ну, а Ассар, — Севастьянов тонко усмехнулся. — Брат за сводного не отвечает. Но его все равно запихнули в иранскую резидентуру. Подальше от Москвы.

Полковник захлопнул книжку. Засопел, устроил ее поудобнее под пиджаком. Наблюдая за ним, Севастьянов довольно крякнул.

— Ну, и карманы у вас, Александр Григорьевич… Бездонные!

— Под «Беретту-217 ФС», — кротко пояснил Заратустров. — Двести семнадцать миллиметров… Очень удобно!

Он встал — толстый том-тетрадка приятно грел сердце — и забрал из пепельницы сигару.

— Что ж, тогда я откланяюсь, Владимир Петрович? Поздненько уже. А завтра мне вставать рано.

— Нет проблем, Александр Григорьевич. Комнаты ваши в служебном крыле. Найдете?

— Конечно!

Руку этому щеголеватому полковнику он пожал с искренней благодарностью.

…Заратустров прошел по темным коридорам посольства, уставленным с восточной пышностью: пальмами в кадках и зеркалами. Он посмотрел в одно из них, в тяжелой бронзовой раме. В коридоре темно, видно только бледный контур его лица и белую полоску сорочки. За ним оказались другая кадка и лианы; в зеркале это выглядело так, как будто от его тела отходили две толстые змеи, стелющиеся по полу. Заратустров постоял, посмотрел на эту картину, потом приблизил лицо к холодной глади и выдохнул свистящим шепотом:

— Ну что, Абраксаша? С КЕМ ты ТЕПЕРЬ будешь, а?

Потом подмигнул своему отражению и тихо рассмеялся.

Он не дошел до лестницы, ведущей в гостевые комнаты, устланной красным ковром, со старинными медными прутьями поверх. Свернул, спустился по ступенькам под табличку: «СЛУЖЕБНЫЕ ПОМЕЩЕНИЯ. ВХОД ВОСПРЕЩЕН!» И через минуту он толкнул тяжелую, обшитую звуконепроницаемой пробкой дверь.

В небольшом зале, напоминающем гимнастический, с розовыми матами на полу, стояли Данила и Иван, в каком-то подобии набедренных повязок. Мускулистый, со вздувшимися мышцами черноволосый парень и человек-гора, собравший в морщины большой лоб. Между ними, на расстоянии метра от пола, плавало обнаженное тело девушки — белокожей Сони, с руками, скрещенными на выпуклом нежном животике. Волосы ее отвесно падали вниз и колыхались белым шлейфом.

— Спокойнее… Сдерживай! — глухо сказал Данила. — А, блин… опускаем! Осторожно… Черт! Лопухнулись! Не удержим… Не тот уровень концентрации взяли.

Тело Сони медленно опустилось вниз. Вот девушка пошевелилась, приняла сидячее положение, кокетливо сложив ножки. Ничуть не стесняясь своей наготы, она принялась расчесывать волосы, глядя на Заратустрова искоса.

— Хорош тренироваться, ребята, — негромко сказал полковник. — Отдыхайте. В три часа вас доставят на самолет. Это гуманитарный рейс в Азербайджан. Запакуетесь в мешки с рисом. Выход по сигналу. На высоте семь сто над Скалой произойдет самопроизвольное открытие грузового люка… пилоты предупреждены. У вас будет ровно полторы минуты, чтобы вылезти из мешков, привести в боеготовность парашюты… И — с Богом! Ветра не обещают, приземление должно произойти в условленном квадрате. И, конечно, радиомолчание…

Данила и Иван слушали его, тяжело дыша. По стройному телу Ивана катились крупные градины пота. Полковник еще раз окинул их взглядом, усмехнулся, помедлил…

И, молча перекрестив их рукой, всех троих, закрыл дверь.

Российское посольство в Тегеране стоит ровно в двухстах пятидесяти метрах от того места, где в свое время разбили камнями голову русского поэта. На месте гибели Грибоедова сейчас находится Центр Исламской культуры с библиотекой и медресе. А за ним, в трех километрах, расположен Тегеранский аэропорт.

С балкона нынешнего посольства видна панорама утреннего Тегерана — ровный горизонт, ровно обколотый, как шприцами, столбиками минаретов. Утром этот вид закрыт туманным шлейфом, состоящим из испарений и остатков ночной пылевой бури. Но в пятидесятикратный артиллерийский бинокль видно многое… Виден большой плакат аятоллы, узорчатый минарет и то, как взлетают с ВПП Тегеранского аэропорта самолеты. Их крылья серебрятся на солнце, гордые птичьи силуэты тают на фоне восходящего солнца.

Усталый человек в сером костюме смотрит в бинокль. Его галстук распушен, висит на золотом зажиме; лицо серо. Он прижал руки с биноклем к глазам, и видно, как в рассветных лучах блестят золотые «Ролекс». На светящемся окошке в их большом круге цифры: 4:55. Время рассвета.

Он, этот человек, жует во рту потухшую сигару. Это Los Statos, взятая в кабинете Севастьянова. Но она не горит, и человек только шевелит губами, ощущая на них горький привкус табака.

Наконец в розово-сером мареве появляется черный силуэт. Распластанный на нежном фоне, он темным коршуном поднимается вверх. Вот отсверкивают крылья, вот самолет разворачивается над Тегераном. Человек с серебристым ежиком опускает бинокль. И шепчет странное:

— Вот и все, к черту… с Богом, ребятушки.

До того момента, как три человека раскроют свои парашюты в безлюдном, суровом горном районе к северо-западу от Казвина, остается ровно один час двадцать минут.

Человек еще раз смотрит на рассвет и почему-то вытирает ладони о брюки. Его фигура сгорблена, из него словно вынули стерженек, и он осел, стал ниже. Шаркая штиблетами, человек поворачивается, чтобы уйти с балкона.

И тут, на входе, его ловит посыльный — молодой лейтенант ФСБ в новенькой форме. Протягивает человеку листки, скручивающиеся в рулончик, и говорит, козырнув:

— Товарищ пол… Товарищ Заратустров! Только что пришел вам факс.

Полковник берет листки, пробегает их глазами, а потом вскидывает их, холодные, пронзающие, на посыльного.

— Почему так поздно?!

— Так они сказали… что Москва затребовала! Пока они в Москву… потом уже вам переадресовали.

Полковник еще раз смотрит на листок. Столбец цифр. Годы. 1995, 1925… 1941. Ага… 1979! Неожиданно серое, складчатое лицо озаряет молния. Листки дрожат в руках полковника. Он неожиданно севшим голосом спрашивает:

— Сынок… а тебя как зовут?

— А-а… Ваней зовут…

— Ваня! Спасибо, родной!

Полковник обнимает обомлевшего лейтенанта и жарко целует его в выбритую щеку. Тот отшатывается. Но Заратустров не обращает на это внимания. Он проходит в коридоры посольства, и листки в его руках трепещут флагом командора эскадры.

Документы

Подтверждено источником: https://wikileaks.org/wiki/Assasin 09012313-43398876-p115_confidential_reports

Строго секретно. Оперативные материалы № 7-09-0898-УУ

ФСБ РФ. Главк ОУ. Управление «Й»

Приказ

«Возложить непосредственное оперативное руководство операцией „Невеста — Удар Клинка“ на п-ка СУ Заратустрова А. Г.

Передать ему в подчинение спецподразделение ANдреналин.

Обязать резидентуру СУ в Тегеране оказать помощь в проведении операции и обеспечить согласование операции с ГРУ и СВР.

Расконсервировать агента Egipt-009 для решения задачи перехвата вспомогательных сил».

Начальник штаба ГОУ ген. — лейт. Ромодановский К. Ю.

Точка Сборки-10

Стражи и другие

Малик Ипучие-Глаза и Мулкум Сосиска были чистокровными армянами, сбежавшими в Иран еще во время армянской резни в Баку, перед Карабахом. Здесь они тоже устроились неплохо — торговали. Малик даже завел временную жену, подцепив какую-то вдовушку из квартала Хариди. Но хотелось быть людьми первого, а не второго сорта — например, вступить в Корпус Стражей исламской революции, что давало определенные преимущества даже в процессе торговли. В Корпус они вступили, правда, немалыми усилиями: Малику пришлось бросить вдовушку и продать двух быков, а Мулкуму — свою старенький пикап «тойота». И несмотря на это, Корпус поступил с ними, конечно же, по-свински — выдал взамен раздолбанный армейский джип CJ6, два автомата Калашникова, на прикладе одного из которых было любовно вырезано «ЛИТИНАНТ МУДАК», комплект потрепанного камуфляжа и услал к черту на кулички, в приграничный город Казвин, где начальник местной полиции нещадно враждовал с местным начальником пограничного контроля, а стражей исламской революции не было до того и вовсе. Бедные Малик и Мулкум очутились меж двух огней, насилу выбили себе в полиции один паек на двоих и время, не занятое его поеданием, тратили на обдумывание вопроса, где и чем заработать. Обычной практикой Стражей являлся мелкий рэкет, но в Казвине все уже было поделено, и всунуться куда-либо между погранцами и полицейскими было невозможно.

Но сейчас они оба находились в хорошем настроении, если не считать отдельных мелочей. Джип летел со стороны гор к небольшому городку Гермсару — так ехать ближе. А сзади, на залитом мочой и моторным маслом полу мотался хороший груз, который они собирались продать.

— Э, ипучи-тваи-глаза! Астарожней, да?! — заверещал Малик, когда Мулкум не увернулся от очередного ухаба на белой ленте щербатой дороги. — Савсем нас убьешь, да? Рука болит, вай!

Он подскакивал на жиденьком жестком сидении, баюкая руку, которая под засученным камуфляжем была обмотана толстым слоем свежего бинта.

— Вай, ни ари на миня! — отмахнулся напарник. — Ты лучше думай-да, каму мы товар продадим.

— Каму-каму! Палиции, вот каму!

— Точно?

— Ипучи-тваи-глаза, слушай! Сам не понимаешь, да?! Рустам-паша не жадный, много даст…

Говорили они исключительно по-русски. Живя в Иране, они мало с кем могли беседовать на армянском, только изредка со своими, из диаспоры, а фарси так толком и не выучили. Благодаря этому два человека на железном полу джипа, с мешками на головах, были отлично осведомлены о своей ближайшей судьбе.

Ни Алексею, ни Ирке, гулко стукающимся щеками о вонючий и липкий металлический пол, такой исход событий совершенно не нравился.

…А началось все сутки назад. Казахстан проскочили буквально на крыльях, дав немного денег какому-то чиновнику в Кзыл-Орде за оформление «вездехода» — бумажки от Министерства туризма Казахстана. Не было проблем и в нищем Узбекистане, и в Туркмении. В Ашхабаде Алексей продал местному бизнесмену свой «сузуки», обеспечив долларовую заначку; почти половина этих денег ушла бы на нелегальный переход границы, но тут подвернулась группа паломников из Узбекистана в Саудовскую Аравию. За небольшую плату Алексей и Ира прибились к этой группе и совершенно спокойно прошли пограничный контроль в Мешхеде.

Дальше двигаться им помогали доллары и находчивость.

Переодеться в местные развевающиеся халаты им помогли еще в Ашхабаде — привыкнуть к этим одеяниям и кожаным тапкам без задников оказалось легко. Но за Мешхедом они скинули эти тапки, обмотали голову приготовленным тряпьем и начали разыгрывать из себя странствующих дервишей. У них это получалось! Иранцы с уважением смотрели на босые ступни Ирки, покрытые загаром и пылью каменистых дорог, на ее черные шалые глаза и охотно подвозили, указывали дорогу, тем более что ее спутник готов был платить американскими купюрами, которые, хоть и с некоторым трудом, но можно было обменять на местные деньги. Иногда женщина закатывала глаза и начинала кружиться в танце, распевая симороновские мантры, — это тоже впечатляло. Алексей же, чтобы не вступать в языковые коллизии, с успехом прикидывался глухонемым.

Так они добрались до городишка Семнам, расположенного в северном Иране и отрезанного от благодатного Каспия горной грядой. Он оказался немноголюдным, диким, и не было в нем чрезмерно любопытных жителей. Да, собственно, дошли ребята не столько до Семнама, сколько до какой-то горной деревушки на склоне вулкана Демавенд, чей белый грозный пик был виден с любого места. За ним начиналась горная цепь Эль-Бурс, на противоположном конце которой и находилась скала Аламут — Орлиное Гнездо.

Здесь Алексей всерьез рассчитывал найти контрабандистов, знающих эти тропы, как свои пять пальцев, и с их помощью попасть в Аламут.

Сидя на циновках в доме местного «ловчилы» Факхуля Ислама, они пили зеленый чай из маленьких пиал. Говорил Алексей — для этого случая он расстался с имиджем глухонемого! — говорил по-английски, выдавая себя за человека, у которого есть небольшой бизнес на ирано-афганской границе, но ему нужно на время без хлопот покинуть страну. Он знал: тут к таким гостям относятся с пониманием, ведь через горы Большого и Малого Кавказского хребта с успехом проходил один из путей международного наркотрафика. Ирка, как и положено мусульманке, сидела в парандже, из-под которой только сверкали ее черные жгучие глаза.

Факхуль Ислам чинно отпивал чай мелкими глотками. Он выслушал незваных гостей и давно уже построил в голове свой план.

— У меня есть два человека, — наконец ответил он, тоже по-английски. — Хорошие проводники… с оружием. Это будет стоить…

Он прищурился. Сделал последний глоток.

— Две тыся… Три тысячи долларов! — убежденно закончил Факхуль, не забыв и свой интерес.

— Идет. Когда мы можем отправляться?

— Вам надо отдохнуть с дороги, — улыбнулся Факхуль. — Наверняка, вы очень устали…

— Мы торопимся, уважаемый.

— О, разве вам ведом замысел Аллаха? — Факхуль скорбно возвел глаза к беленому потолку небольшого дома. — Разве вы знаете, зачем Аллах посылает вам этот ночлег?! Впрочем, да будет так угодно Аллаху, иншалла! Сейчас я схожу за вашими проводниками.

Он поднялся на гибких мягких ногах и ушел за перегородки. На улице, в жидкой тени единственной чинары, его ждали Малик Ипучие-Глаза и Мулкум Сосиска. Факхуль был их давним партнером в Семнаме, часто давая заработать. Но сейчас хозяин вышел и, знаком пригласив в дом, сказал нечто такое, отчего оба насторожились.

Они зашли, поприветствовав традиционным «Салям алейкум!», и, услышав в ответ «Алейкум ассалям!», сели на циновки. Не рядом, а как-то поодаль: один оказался рядом с Алексеем, другой — рядом с Иркой. Мулкум Сосиска облизывал толстые губы и плотоядно смотрел на черные глаза под чадрой. Свои автоматы гости прислонили к дальней стенке.

Алексей в двух словах изложил просьбу. Малик Ипучие-Глаза щурился — он совсем плохо понимал по-английски. Факхуль, севший у самого выхода, перевел. Мулкум закивал. В воздухе пахло коровьим кизяком, пылью; на улице мел терпкий южный ветерок. Во дворе уныло и обиженно орал ишак.

— Вы готовы заплатить вперед? — вкрадчиво спросил Факхуль.

Алексей бросил взгляд на Ирку. Право решать принадлежало ему, но он доверял интуиции молодой женщины, уже не раз помогавшей им в этом безумном путешествии. Ирка кивнула и… совершенно непроизвольно издала звук, который мог ничего не сказать персу, но был хорошо узнаваем для русскоязычного человека:

— Угу.

«Проводники» переглянулись. В следующую секунду Малик завизжал:

— А, и-ипучи-и-глаза! — и бросился на Ирку.

Мулкум же вроде и не пошевелился, но из складок его грязноватого камуфляжа вылетело что-то толстое и короткое. Это «что-то» камнем ударило Алексея в висок. В голове у парня вспыхнула звездочка, и он провалился в черноту.

Когда Алексей пришел в себя, длинная его рубаха была уже содрана и валялась в углу. Руки связаны прочной капроновой веревкой. Мулкум стоял над ним и, вытаращив свои оправдывающие прозвище глазища, рассматривал массивный бразильский «Таурус PT-92» с магазином на пятнадцать девятимиллиметровых патронов «люггер». Этот пистолет Алексей приобрел в Мешхеде.

— Вай, какой сука, да? — обратился Мулкум к напарнику. — Деньги нет, убить нас хотел, да?! Вай…

Малик Ипучие-Глаза не отвечал — был занят. Он стащил халат с Ирки — та тоже сидела на полу со связанными руками — и, раздувая ноздри, смотрел на ее нагие груди. Потом хрюкнул и схватился потной грязной ладонью за левую, стиснул, защемив сосок. Ирка только запрокинула голову, подставляя ему вторую грудь, и простонала:

— Ну, бери меня… О, как я хочу…

— Вай, Малик, брось ее, слушай…

Но Малик не слушался. Он схватил женщину и второй рукой и начал с наслаждением тискать ее тело, отложив свой «калашников». Ирка только этого и ждала. Она дернулась вперед и острыми здоровыми зубами впилась в правую руку «проводника», в мягкое место чуть пониже его локтя.

Малик заорал от боли и испуга, отпрянул. Его напарник прыгнул к Ирке и с размаху ударил ее рукоятью «тауруса» по лицу — женщина повалилась навзничь. Из ее разбитых губ вместе с осколками зубов хлынула кровь, заливая и без того испачканный красным подбородок. Малик орал — эта тварь вырвала кусок мяса из его руки. В комнату вбежал перепуганный Факхуль.

— Э, ипучи-и-глаза, бинта неси! Памираю, да?! — завопил Малик, размахивая пистолетом.

Они засуетились. Ирка, на минуту потерявшая сознание, закашлялась на полу, завозилась, затем приподнялась на локте и выплевала с кровью:

— Шкаши шпашибо, шо я шуй тепе не откушила… кашел!

Но они ее не слушали. Через пять минут стало ясно: долларов при этих двоих нет. Узнавать, где они их спрятали, — долго, поэтому лучше продать кому-нибудь этих, похожих на американских шпионов, странников. За американских шпионов хорошо давали, да и оправдать свой статус Стражей исламской революции можно было бы одним махом.

Так Алексей и Ирка очутились в заднем отсеке джипа, по соседству с рваньем, старой автопокрышкой и банками из-под моторного масла Шелл. Для перевозки на головы им надели воняющие навозом мешки, но от тряски мешки сползли. И Алексей обнаружил, что они лежат валетом; перед его глазами елозили по железу ступни Ирки, покрытые ссадинами и пылью, стянутые капроном.

Он скосил глаза вперед — джип несся по дороге в облаке удушливой красной пыли, Стражи ожесточенно ругались. На пленников они внимания не обращали.

С усилием передвигая тело на мечущемся полу, Алексей подкатился к этим страшным ступням и впился в них зубами. Точнее, он искал веревку, но ухватиться за нее с первого раза не получилось. Кажется, он случайно укусил ее за палец… Ничего! После нескольких попыток, испытывая угрызения совести от того, что причиняет ей боль, но понимая, что женщина прошла и худшее, он наконец вонзил зубы в тугую горошину узла веревки…

Решили ехать в Гермсар, где был полицейский участок, — там за «шпионов» дороже дадут. Машина долго прыгала по разбитой дороге — во время афганской войны тут ходили танковые колонны. А потом показались пыльные ряды домов, мечеть с высоким минаретом.

Полицейский участок представлял собой грязный глинобитный двор с замершим в углу армейским «Уралом» и бензовозом марки «даймлер-бенц». Из другой техники во дворе можно было обнаружить только велосипед с ржавым багажником, прислоненный к столбу с фонарем, и привязанного к этому же столбу понурого ишака.

Джип влетел во двор вместе с облаком пыли и остановился. Она оседала на его раскаленный кузов, а Малик Ипучие-Глаза и Мулкум вступили в новый спор: сразу ли показывать полицейским то, что покоилось в кузове, забросанное мешками, или все-таки сходить, договориться о цене?

Решили сперва сходить и договориться.

Мулкум вылез из машины, набрасывая на плечо автомат. Малик посмотрел на свой «калашников» и, выругавшись, оставил его на сидении — рука слишком болела для того, чтобы нести оружие. Оба Стража исламской революции скрылись в прохладном проеме двери. Ишак тоскливо проводил их глазами и коротко, возмущенно прокричал.

Тишина. Над глинобитным забором равнодушно висит в воздухе солнце, греются на камнях ящерицы. В кузове джипа под мешками — жарко. Алексей разгрыз капрон на ногах Ирки, и она смогла, упираясь ими, подвинуть ему стянутые такой же веревкой запястья. И с ними он справился за три минуты. В это время в полицейском участке стражи заканчивали пить чай…

Ирка, пригибаясь под мешками, нашарила рядом банку из-под масла. Ее стальные пальцы, напрягаясь, стиснули банку, и та лопнула, обнажив острый жестяной край. Этим краем, хоть и порезав пальцы, ей удалось перепилить веревку. Алексей свободен. Он поднял голову, скинул мешки и коротко спросил:

— Стрелять умеешь?

— Не-а… — хрипло призналась Ирка, грязная, со следами крови на лице и всклокоченными, измазанными в машинном масле волосами.

— Ладно. Бери автомат!

Он одним махом перескочил на сиденье водителя. Так, ключи в замке… Балбесы! Он повернул ключ зажигания, и мотор сипло заржал, как конь.

И в этот момент у черного провала двери появились Малик, Мулкум и толстый, в форменной рубахе, Рустам-паша. О том, что Стражи получат за голову каждого шпиона по двести американских долларов, они уже договорились. И тут… «шпионы» заводят джип!

— И-ипучи-и-глаза!!! — завизжал Малик.

Мулкум вскинул автомат. Но его опередила Ирка. На ее стороне было преимущество любого, не знакомого со стрельбой новичка — решительность и везение. Ирка ткнула автоматом в сторону крыльца и выжала спусковой крючок до упора. Очередь, опустошившая более половины рожка, прошла по диагонали над головами стоявших у дверей, обрушила на них дощатый навес, взрыхлила землю под ногами… и никого не убила. Но Малик, Мулкум и их спутник повалились в пыль. Мулкум не успел выстрелить.

— Черт!

Джип только харкал дымом, но не заводился. В этот момент очередь из автомата Мулкума полоснула по капоту. Пули разорвали металл и, противно зыкая, прошили колеса.

Все! Это конец.

— Бежим!

Вытолкнув женщину, Алексей сам вывалился из машины на другую сторону. Неудачно… все пропало. Ребята прикрылись джипом, а по сиденьям, где они только что находились, зло замолотили пули Мулкума. Из нескольких узких окошек, за которыми гортанно кричали, тоже высунулись дула автоматов.

И в этот момент что-то произошло. Что именно, Алексей заметил только боковым зрением. В воротах полицейского участка появился еще один джип, открытый «лендровер». Человек, сидевший в нем, неторопливо — если можно было так сказать! — привстал с водительского сиденья, аккуратно взял в руки какой-то тубус…

В следующую минуту заряд гранатомета «Муха» вонзился в глинобитную стену, разорвав все вокруг грохотом и заполонив огромным клубом огня и дыма. Послышались вопли, выстрелы смолкли.

Человек этот, с голым блестящим черепом, все еще стоял в своем джипе. И Алексей почему-то сразу понял, что делать.

Они побежали к «лендроверу». По пути Ирка, не забывшая про «калашников», обернулась и с наслаждением еще раз нажала курок. На этот раз пули впились в грязно-оранжевый бок бензовоза… тоже случайно.

Рвануло так, что их кинуло на песок, и они кубарем подлетели к начавшей движение машине. Алексей рассадил бровь о камень, кровь потекла на веко. Но он смог забраться в кузов и подтолкнул Ирку.

Автомобиль вырвался из полуразрушенного забора. Там, за ним, уже полыхал огненный шар — пары, скопившиеся в почти пустой цистерне, рванули, как атомная бомба.

Вряд ли у полицейских и стражей, огненными факелами мечущихся по участку, было время и силы на погоню. Поэтому «лендровер» убегал без особой спешки — по той же разбитой дороге. Тубус от гранатомета водитель небрежно вышвырнул на пыльную обочину. Ирка меланхолично ощупывала распухшие губы, проверяя, сколько зубов осталось у нее во рту после удара рукоятью пистолета. Похоже, что эта мизансцена стоила ей двух передних и одного коренного. Женщина махнула рукой.

— А, лана! Пфиеду, фаффофовые вштавлю… Пфавда, Леш?

Алексей не ответил. Цепляясь за поручни, он вглядывался в водителя. Только сейчас он сообразил, что этот болезненно худой, похожий на богомола человек — в форме ВС Саудовской Аравии. И лицо у него было пергаментное, и череп — словно обожженный в печи и глазурованный глиняный горшок. Но вот человек повернулся к Алексею лицом и на чистом русском, без всякого акцента, проговорил:

— Поздравляю. Теперь вы почти дома!

Алексей ахнул; за его спиной послышалось такое же восклицание Ирки — она тоже узнала их спасителя. И оба почти одновременно выдохнули:

— ЕГИПТЯНИН!

Этот человек почти год назад встречался с ними на Симорон-движняке, на берегу Ини. Это был тот самый мастер Саракаджиев, который умел ходить по огню и воде, который умел обращаться в змею и павлина… Бог ты мой, как он тут оказался? Как он узнал о них?! Как вообще все это случилось?

Но и Ирка, и Алексей знали: Египтянин говорит только то, что он говорит. И ни слова больше.

Вот и сейчас он легко отряхнул голый череп от прилипшей пыли и проговорил:

— Едем в Аламут. Будьте готовы ко всему.

Тексты

Майя, Махаб, Кириаки и другие

— Господи… Красота какая!

Эти слова вырвались у Майи, когда она осматривала панораму Мазендеранского ущелья. Она покачивалась в седле: под ней перебирал копытами чистокровный арабский конь вороной масти, нанятый Махаб аль-Талиром в Тегеране и обошедшийся ему в стоимость нового джипа. Сам же он ехал метрах в пяти на палевой кобыле, покачиваясь в седле будто бы сонно, расслабленно. Сзади следовала на низкорослой лошадке Кириаки в огромных солнцезащитных очках и теплой вязаной шапочке. Остальная часть экспедиции ехала на самом неприхотливом персидском транспорте — на осликах. Эти ушастые животные покорно тащили и поклажу, включая цилиндрическое сооружение большого блок-анализатора, укрепленное на спинах двух животных.

Ущелье расстилалось перед ними во всей красе. Пики Эль-Бурса сверкали розовым льдом; сияние гуляло по склонам гор, черно-белых, величественных. Слева начиналось плоскогорье, усеянное суровыми валунами и кустарником, но это пространство быстро переходило в острые уступчатые скалы. Сам Аламут, который Майя представляла себе в форме какого-то столба, оказался козырьком, прилепленным к горам Эль-Баболя; его высокие склоны тоже местами были покрыты снегом.

— Это… то самое «гнездо»? — проговорила девушка, дергая поводья и останавливая лошадь.

Араб рассмеялся. Из-под своего клетчатого платка и темных очков он посмотрел на высящийся впереди Аламут, потом указал вперед элегантным стеком из черного дерева с медью:

— Да. Аламут, ворота Эль-Бурса! Обойти его невозможно.

— А справа… Смотрите, там даже идет тропа.

Махаб аль-Талир снова засмеялся. Смех у него был жесткий, гортанный.

— Это обманчивое впечатление, моя милая леди. Тропа ведет на ледник Пеш-Трум, он двумя языками расползается в ущелье и рождает речку Табиб, которая бежит к Пешту. Там непроходимые места, а скалы Аламута поднимаются почти отвесно. Когда Хулагу-хан в тысяча двести пятьдесят шестом взял Аламут, ему пришлось построить почти что лестницу из мертвых тел, чтобы забраться на эти кручи.

— А тут? Тут же можно пройти?

— Да, но полет стрелы, пущенной из тяжелого арбалета, лишает каждого смельчака надежды преодолеть это ущелье живым. С помощью стрелкового оружия тут можно контролировать любое количество войск. Хулагу-хан знал это, поэтому атаковал Аламут с другой стороны.

— А если пушки?

— Англичане в сороковом году планировали тут устроить форт. Для пробы обстреляли из зениток склоны Аламута. Они не попали ни в одну цель, а обрушившийся на ущелье селевой поток уничтожил пять орудийных расчетов вместе с их пушками. Там, — араб показал стеком, — течет Табиб, название которого в переводе с древнеарабского означает «дремлющий зверь». Эта горная речка выводит к Каспию, но она способна за час превратиться в бушующий водопад.

— А почему тут не видно стен? Ну, укреплений, — робко переспросила девушка.

— Зачем стены твердыне, которая вознесена самим Аллахом на недосягаемую высоту? Стены Аламута всегда строились из глины, скорее, чисто символически. Ни одна катапульта не могла достать их защитников. Хулагу-хан приказал их разрушить, но скальные зубцы оказались ему не под силу. Впрочем, поедем. Нас догнал последний ишак.

И он подстегнул коня вперед.

Суровые скалы, не отмеченные ни одним проявлением жизни, плыли навстречу. Майя, качаясь в седле, думала о том, как же они будут забираться туда, на эту кручу, на этот козырек. Но все картины, которая она рисовала в сознании, оказались напрасны.

Наверх, на вершину Аламута они поднялись по канатной дороге.

Изрядно ободранный, рыжеющий оголенным железом вагончик поднимал их над ущельем. Внизу было видно уменьшающуюся панораму — тропу, камни, кустарник. Майя вглядывалась вниз, сквозь мутноватое, покрытое испариной стекло, с невероятным любопытством.

— А где же лестница? — вдруг спросила она.

Араб стоял радом. Он был невозмутим, как британец. Не зря он дорогой рассказал ей о Лоуренсе Аравийском и процитировал его замечание: «Лучшим англичанином может быть только чистокровный араб, равно как лучшим арабом — настоящий англичанин!» Лоуренс десяток лет жил на территории нынешней Саудовской Аравии как шейх, и ему не было оснований не верить. Таким казался и Махаб аль-Талир.

Он спокойно протер стекло, испачкав влагой тонкие смуглые пальцы, и проговорил:

— Лестница, ведущая на скалу, частично разрушена. Как видите, никто давно не пользуется ею.

Майя посмотрела вниз. Черно-белый пейзаж плыл под ней. Да, вот они, отдельные вырубленные в скалах площадки. Аламут поднимался вверх террасами — видны были искусные каменные ограждения. И вдруг… Вдруг она увидела женский силуэт. В каком-то плаще, или накидке, эта фигурка стояла на одной из площадок! Что это? Кто она? Девушка тихо ахнула и прижала лоб к холодному, влажному стеклу.

— Что вы там увидели, леди?

— Там… женщина!

Араб досадливо махнул рукой, будто отгоняя надоедливую муху, и хмыкнул:

— Вы уже попали под действие миражей Аламута, моя дорогая! Здесь не пустыня, но испарения ртутных руд могут помутить неокрепшую голову… Ерунда!

Майя отстранилась. Черт! Но ведь она же видела!

— А как… грузы?

— Вон, внизу, вторая линия канатной дороги.

Она присмотрелась. По тросам полз ярко-красный цилиндр — главный блок оборудования. Его везли из Парижа, и именно о его сохранности беспокоился тогда араб, неожиданно ушедший в грузовой терминал.

Майя замолчала. За ней стояла Кириаки Чараламбу, дерзко курившая сигарету, несмотря на надписи, запрещающие курение. В углу вагона толпились шведы и несколько американцев. Поляков Махаб оставил внизу, по трое на грузовой станции и на пассажирской. Те моментально скрутили папироски из наборов и расположились в крохотном помещении станции с видом людей, которым теперь остается только ждать…

И ведь все-таки она видела! Черную фигуру на одной из террас. В балахоне с капюшоном. И, видимо, эта странная женщина была разута… А почему женщина? Майя не могла себе объяснить, но она так ПОЧУВСТВОВАЛА, интуитивно, без всяких внешних подсказок. Вагон дернулся, и она, по-прежнему упираясь носом в стекло, стукнулась об него лбом. Приехали.

Иранский Центр по изучению ядерного синтеза представлял собой большой трехлопастной винт огромного самолета, ласково уложенный на плато между невысокими скалами, действительно напоминавшими совершенно естественные зубцы гигантской крепостной стены. В центре большой белой таблетки находился Главный операционный зал. В нем — множество компьютеров, соединенных в цепи, и шкафов с мигающими лампочками. От зала расходились «лопасти» — прямоугольные плоские помещения лабораторий и цехов. На конце одной из «лопастей» возвышалась невысокая пирамида. По словам Махаба, это и был основной пункт обслуживания реактора — место, откуда стержни из активного металла погружают механизмы в ядерное нутро.

На самом краю скалы прилепились домики для сотрудников — тоже плоские, похожие на казармы, но только яркой бело-желтой расцветки. Туда вел стеклянный коридор. Как сказал встречающий их секретарь Центра и дежурный управляющий, молодой чернокудрый сириец Йармук аль-Йакуби, коридор сделан для того, чтобы сотрудники могли в зимнее время без хлопот проходить в свои комнаты, ибо в это время ветры в Аламуте дуют со скоростью более двадцати семи метров в секунду, и с плато может сдуть даже средних размеров бычка, не говоря уже о человеке.

Также тут, на небольшом пятачке, белел коробок теплоцентрали, да к северу над небольшим зданием вился на ветру государственный флаг Иранский Исламской республики и флаг иранских ВС, а над плоской крышей медленно крутился небольшой локатор. Там размещались РЛС военных и секретный пункт связи. Кроме этого домика, судя по всему, на базе нигде не было людей в форме и с оружием: только по два охранника дежурили на пунктах канатной дороги, пассажирском и грузовом, да в дверях домика под флагом периодически показывался толстый военный в черном мятом мундире, шумно высмаркивался с крыльца и исчезал снова.

В коридорах Центра было уютно, пахло жасмином, а под ногами пружинил такой приятный и пушистый ковер, что Майя с трудом удержалась от того, чтобы разуться и пройти по нему босой. Центр, по словам все того же аль-Йакуби, одетого в светлый европейский костюм без галстука и парусиновые туфли, отделывали французы и итальянцы. Майя почти не видела там женщин. В обзорной экскурсии по всему Центру почти везде ей попадались на глаза молодые смуглокожие мужчины: кто-то был в европейских джинсах и майках, но большинство носило длиннополые белые халаты и такие же белоснежные брюки. Кстати, улыбчивые шведы из их свиты тоже облачились в такие же халаты, заботливо прихваченные ими с собой. Девушки появились только несколько раз — тоже в белом, в чадре и халате; все они несли кому-то подносы с кофе и «кока-колой», из чего Майя сделала вывод, что они, наверно, официантки. Что-то ей вспомнилось при этой мысли. Конечно же, балагур Чепайский! И она робко спросила Махаба о судьбе их развеселого сибирского друга.

— Умер, — лаконично и без особой грусти обронил араб.

— Умер?! — поразилась девушка. — Господи Боже… Отчего?

— Что-то с желудком. Иншалла!

Майя умолкла, но тут странный вопрос задала Кириаки. Она нагнала неспешно шествующую в сопровождении аль-Йакуби делегацию и, ухватив Махаба за рукав, спросила по-английски с каким-то злорадством:

— Скажите, Махаб, а они все тут ОБРЕЗАННЫЕ?

Но и этот провокационный вопрос не выбил Махаб аль-Талира из колеи. Он мило сверкнул черными глазами на француженку.

— Обрезание, моя дорогая Кири, не упомянуто в Коране, как ни странно! Оно рекомендовано, только рекомендовано в Предании, которое приписывает этот обряд обычаям времен Авраама и арабов доисламской эпохи. Среди всевозможных школ только шафиисты считают его обязательным. А суфии, к которым я принадлежу, да и большинство местных современных суннитов этим обрядом часто пренебрегают.

Майя слушала в оба уха. После ознакомления с Центром, в процессе которого сириец относился к арабу и его спутникам подчеркнуто почтительно, гостям предложили отдохнуть с дороги. Майя, которую слегка мутило от трехчасовой болтанки в лошадином седле и еще от разреженного горного воздуха, с удовольствием согласилась. По этому коридору, между Центром и общежитием, их препроводили в крохотные, но уютные гостевые комнатки. В каждой имелись маленькая джакузи (горячая вода, надо думать, тут не иссякала никогда!), отличная кровать с водяным матрасом и даже кальян. Не было только никаких средств связи — ни радио, ни телевизора, — кроме интеркома общей трансляции, встроенного в розовую стенку.

Оказавшись одна, девушка первым делом сбросила кроссовки, толстые носки — необходимая экипировка в путешествии — и прошлась босиком по ковру. Он тут был такой же пушистый и так же щекотал пятки. Потом она забралась в джакузи. Полежав в бурлящей воде около сорока минут, Майя поняла, что этого достаточно, так как ее неудержимо клонило в сон. Пришла дурацкая мысль: не одеваться, а побродить по этому номеру, среди сплошного ислама, голой. Совершенно голой — дерзко, нагло… Майя, никогда не стеснявшаяся своего тела, так и сделала. Более того, она подошла к небольшому окошку и, потянув за шнурок, открыла жалюзи.

Суровая природа Аламута смотрела на нее огрызками скал и ярко-голубым небом. Полюбовавшись пейзажем, Майя закрыла жалюзи. И тут с ней случилось необъяснимое: стоя посреди номера, она испытала такой приступ сонливости, что не смогла сделать и пяти шагов до кровати. Она просто опустилась на этот пышный, убаюкивающий ковер и провалилась в сон.

…Сон, который ей приснился, был более чем странен. Майя очутилась на лестнице — на той самой, нерезкие очертания которой она видела с канатной дороги. Да, кое-какие пролеты ее утонули в грудах расщепленного камня, под обвалами; некоторые были засыпаны снегом. Но Майя находилась на одной из верхних площадок, и перед ней стояла женщина — та самая женщина, силуэт которой она видела — да, видела — сверху!

Это действительно была женщина. Черное бесформенное одеяние скрывало очертания ее фигуры, а капюшон — голову и волосы. Ноги ее, очень худые, даже костлявые ступни с белыми, почему-то отблескивающими ногтями тонули в снегу. Впрочем, это девушку не удивило — она и сама любила бегать по снегу. Удивило лицо — тоже худое, но какое-то очень знакомое… Она видела его раньше! Совершенно европейское лицо с тонкими губами и серыми глазами. Женщина стояла неподвижно, а потом сказала ей, вполне небрежно:

— Здесь опасно. Тебя могут убить.

— А зачем ты здесь?! — дерзко осведомилась Майя, наблюдая, как за спиной ее собеседницы розовеет небо.

— Я должна УБИТЬ ЕГО, — прошелестела странная женщина, почти не размыкая губ.

— Но… и тебя… и ты можешь погибнуть!

— У меня есть щит.

Сказав так, она раздернула полы балахона. Не нагота женского тела, от разверстого, буро-малинового лона удивила Майю, а ее живот. Он был выпуклым, как яйцо, он явно налился тяжестью плода. Его будто бы покрывал матовый, толстый слой лака, и на нем виднелись белые полосы — то ли прожилки, то ли следы от клинков, едва поцарапавших это невероятно крепкое вместилище.

— Там — ЕГО ДИТЯ, — также неслышно проговорила она. — Они не смогут причинить ему вред.

— Но… зачем ты хочешь ЕГО убить? — спросила девушка, по всем законам условности сна не зная, что она имеет в виду, или зная, но тут же забывая об этом.

— Он несет угрозу.

Она пошевелилась. Костлявые ступни переступили на снегу, покрывавшем камни, и отпечатки ее ног налились пурпуром — снег под ними вытаял до конца.

— Кто ты? — выкрикнула Майя, стараясь перекричать звук нарастающего в ущелье ветра — ровного гудения.

Ей почему-то хотелось упасть на колени и целовать, целовать… ласкать этот выпяченный беременный живот, как великое сокровище.

— Мое имя — ЕГО имя. Оно ЗДЕСЬ.

С этими словами она сдернула с головы капюшон, и Майя увидела череп, выбритый до хрустальной гладкости, до синеватой белизны. А по нему багровым узором бежали иероглифы, какая-то вязь, напоминавшая узлы микросхемы; эти бороздки воспаленно горели на белой коже, и вот они уже налились огнем. Босые ступни женщины пришли в движение, и скоро девушка видела только профиль узкой голой пятки, поднимающейся все выше и выше по каменным ступеням…

Майя проснулась. Пережитое во сне чувство родило странную прострацию. К ней пришла мысль об Алексее, с которым она не переписывалась вот уже полторы недели. Махаб запретил сотрудникам инспекции какое-либо общение с друзьями и родственниками, мотивируя это заботой о безопасности.

Где он? Как он?! Но и эти мысли ушли. Майя обнаружила себя мирно спящей поверх неразобранной постели. В ванной мурлыкала вода из не до конца закрытого крана.

Девушка быстро побежала туда, приняла душ. Потом оделась — офисный светло-серый костюмчик и готовая бирка на лацкане с ее именем и фамилией, написанными крупными английскими буквами. На бейдже значилось: «РЕФЕРЕНТ». Хорошо, так тому и быть!

— Иншалла! — ухмыляясь, пробормотала Майя недавно выученное слово.

До времени, назначенного Махаб аль-Талиром, оставалось около сорока минут. Постукивая туфельками на низком каблуке по ступенькам, девушка покинула номер и, глядя на лестницу, ведущую вниз, подумала, что неплохо было бы выйти на улицу.

Так! Хорошо. К ее удивлению, пластиковая дверь с надписью «EXIT»[42] легко поддалась, и она очутилась на камнях Аламута.

Здесь не было холодно. Теплый ветер, дующий, наверно, из раскаленных пустынь, от Деште-Кевир, оглаживал лицо горячими ладонями. Все вокруг было красно-черным от песка и темных вулканических глыб. Ориентируясь на белый купол главного здания, Майя пошла вперед, осматриваясь.

Она прошла мимо белых стен яйцевидного Главного корпуса. Отсюда выходили оплетенные серебристой изоляцией, отражающей свет, трубы вентиляции и теплопровода: видно, инженером показалось слишком сложным прятать их в скальный грунт. Серебряные нити вели к домику РЛС, и на солнце блестели узлы задвижек. Перед одной из них, о чем-то задумавшись, стоял швед — один из прибывших в составе экспедиции. Могучий, с белым безбородым лицом. Он рассматривал задвижки, задрав голову; почуяв приближение девушки, он повернул голову.

— Хай! — пророкотал он. — Хау ду ю ду? Ол райт?[43]

Девушка машинально кивнула. Швед, не отпуская с лица улыбку, быстро спрятал что-то в карман — Майя успела заметить, что это был дорогой разводной ключик с фиксацией зажима! — и небрежно, вразвалку, пошел к жилому корпусу. При этом он, неимоверно фальшивя, насвистывал какой-то мотивчик середины восьмидесятых.

Она брела дальше. Воспоминания накатили на нее мощной океанской волной. Господи, как давно это было! Первая встреча с Алексеем, книжка об ассасинах, первые тайны… ее ночной страх! И подумать только, теперь она находится здесь — там, где зарождалась таинственная империя Хасана Гуссейна ас-Саббаха; там, куда он поднялся впервые кровавым путем, одной силой голых рук сбрасывая с лестницы стражей! С этого крохотного плато в мир спускалась опутывающая царства и королевства паутина…

И вот она здесь! Она идет по этим камням! А как же сон?! Кто поднимался по лестнице? Или она уже путает явь и сны…

Майя подходила все ближе к южной оконечности Аламута. Выточенные временем скалы врезались в сознание жесткой формой. Внезапно возникла сумасшедшая мысль: а если… Если?! Воровато оглянувшись, она сорвала с ног туфли и, ступая босиком по этим неожиданно показавшимся горячими камням, бросилась туда. К краю.

Она оказалась на площадке. Почти отвесно скала уходила вниз, под ней дышало холодом Мазендеранское ущелье. Она видела сверху на фоне бездны пальцы своих ног, побелевшие и вцепившиеся в самый край вековых камней. Дикое чувство сопричастности к событиям десятивековой давности входило в нее через голые пятки, газировкой пробивало до самого мозга. И кипело. Странно: гладкие камни царапали ее пятки, как наждак, подошва горела! Каждым миллиметром кожи она ощущала дикую силу, рвущуюся со скалы вверх — в каждого, кто не испугается прикоснуться к ней. Да, вот почему тут проложены галереи НАД ЗЕМЛЕЙ… Они сами боятся ее, этой Скалы…

— Именно отсюда когда-то Заният сбросила девочку, рожденную второй женой ас-Саббаха. Хорошее место выбрали, моя дорогая!

Это донеслось ей в спину, как выстрел, и она качнулась. Ущелье заглянуло ей в лицо, дохнуло Смертью, но сильные руки подхватили ее и оттащили назад.

Махаб аль-Талир протягивал ей туфли.

— У вас роскошная интуиция, — заметил он, пряча улыбку в бороде. — А вон там, где стоит камера управления реактором, была глинобитная хижина Старца. От нее до этого места — ровно пятьдесят шагов.

— Извините, — пристыженно пробормотала девушка, прыгая на одной ноге и не справляясь с правой туфлей.

Махаб аль-Талир благосклонно кивнул. На нем уже были черный деловой костюм и все тот же арабский платок на голове, под кожаным обручем.

— Ничего. Сейчас мы выпьем кофе с рюмкой хорошего коньяка и приступим к инспекции…

— С рюмкой коньяка? Но ведь ислам запрещает…

— Хмельные напитки запрещены Кораном в стихе 5:92, — рассеянно проговорил араб, следуя за Майей в сторону грибовидного купола Главного корпуса. — Но хафитская школа, например, разрешает употребление финикового вина — табиза… В сущности, арабская аристократия всегда мало обращала внимание на этот запрет Корана. Поэтому нам не стоит беспокоиться, бисимиллах!

Она шла впереди, как овечка.

Новости

«…Накануне начала работ международных инспекторов в горной цепи Эль-Бурс, на малом плато Аламут, где расположен Иранский центр ядерных исследований — один из трех национальных — мир раскололся на две части. В Тегеране прошли манифестации с призывом к правительству ни за что не допускать ни европейцев, ни россиян в Аламут, а в Европе произошел случай самосожжения: в знак протеста один из католических монахов облил себя бензином и поджег одежду прямо напротив церкви св. Михаила Архангела… Известный христианский теолог Роланд Масс утверждает, что присутствие в Аламуте посторонних непременно разбудит дух Старца — сколь легендарного, столь и фантастичного хозяина Скалы и руководителя мифического ордена ассасинов, терроризировавшего всю Европу… и тогда неизбежна третья мировая война. Однако эти мистические ожидания, как отмечают серьезные специалисты по истории исламских движений, не более чем истерия: орден низаритов-исмаилитов давно превратился в культурно-литературный фетиш…»

Колин Бостер

The Independent, Лондон, Великобритания

Точка Сборки-11

Иран. Аламут. Центр ядерных исследований. Майя и другие

В одной из комнат главного корпуса их действительно напоили крепким кофе с коньяком. Майя с опаской смотрела на чашки с густой черной жидкостью, почему-то вспоминая Чепайского и небрежный комментарий о его смерти из уст араба. Но Кириаки, поблескивая круглыми очками, пила этот кофе совершенно спокойно.

Аль-Йакуби немного рассказал про жизнь сотрудников. Упомянул, что в Центре есть специальный сад под крышей — с тропическими растениями, для отдыха сотрудников. Райский сад в Аламуте! Майе это что-то смутно напомнило… Затем, после ни к чему не обязывающей беседы о нынешней погоде и архитектуре строящегося Тегерана, Махаб аль-Талир, очаровательно улыбнувшись, перешел к делам.

— Согласно мандату нашей инспекции, господин аль-Йакуби, во время процедуры забора проб все сотрудники должны находиться в своих жилых помещениях. Вам надо оставить самый минимум…

— Сотрудники остались только в Центре контроля и Главном зале, — с готовностью доложил хозяин Центра, — все остальные отпущены в жилой корпус.

— Хорошо. И еще, я должен вам напомнить, что по условиям проведения инспекции ваша радиостанция не имеет права посылать никаких сообщений… Это решено?

— Да, господин Махаб. Связь военной РЛС выведена на центральный динамик.

— Очень хорошо.

— Я прилагаю все усилия, — вдруг с необычайным пафосом проговорил сириец, — чтобы вы, господин Махаб, и ваши коллеги убедились в том, что Иран заинтересован исключительно в мирном атоме. И не более того. Мы можем начинать, господин Махаб…

Махаб аль-Талир, улыбнувшись своим располагающим, смуглым и благородным лицом, только кивнул.

…Поляков Махаб, видимо, взял в инспекцию исключительно для хозяйственных работ: к моменту спуска их на первых этаж Главного операционного зала все польские сотрудники куда-то подевались. Некоторые из них, как знала Майя, монтировали у белой пирамиды, над корпусом экспериментального реактора, красный цилиндр с устрашающими надписями и эмблемами радиационной опасности. Американцев Махаб тоже куда-то отослал: вероятно, бродить с дозиметрами по территории. Оставались только Майя, задумчивая Кириаки, Махаб и рослые, белокурые шведы — человек десять мужчин и две женщины с лицами суровых валькирий. Они сразу же закатали рукава своих белых халатов, и на фоне этой белизны заметны были густые рыжие волосы на мускулистых руках. Какую функцию были призваны выполнять эти создания, Майе было совершенно неясно.

Они двигались по коридору к Главному операционному залу, как процессия индийского набоба. Впереди вышагивал низкорослый сириец, блестя своими очками. Затем важно, высоко подняв голову в платке шейха, плыл Махаб аль-Талир — как черный лимузин в своем безукоризненном костюме. Потом следовали Майя и Кириаки, а уже за ними шли шведы своей железной, дисциплинированной когортой. Свинцовые тени, отбрасываемые лампами дневного света на низком потолке, перебегали по их лицам, по белым халатам, как клубы дыма.

Кириаки тоже была в таком же светло-сером брючном костюме, как и Майя. Но в отличие от девушки, обутой в свои кокетливые остроносые туфельки, на крохотных ступнях француженки красовались огромные, тракторного вида кроссовки с толстенной подошвой. «У нас в таких только гопники рассекают!» — подумала Майя, мельком глянув на обувь женщины, но, увидев ее лицо, не стала и пытаться шутить. Кириаки шла, закусив бледную тонкую губу.

Улучив момент, Майя склонилась к ее уху и прошептала по-английски:

— Кири, что случилось? Почему вы такая? Махаб обидел?!

Та сначала не ответила. Майя уже хотела повторить попытку, но в этот момент Кириаки скосила серые глаза на широкую спину араба и едва слышно, так же шепотом, ответила:

— Ты видела ЖЕНЩИНУ ВНИЗУ?

Майя вздрогнула. В мертвой тишине Центра звук их шагов — постукивание каблуков, шарканье туфель и кроссовок — был особенно слышен. Он был пугающе равномерен, неумолим.

— Да… на лестнице!

— Мне снилось, что ее убили. А меня… принесли в жертву! — выпалила Кириаки, сбиваясь с шага.

Майя даже не стала спрашивать, когда та успела поспать. Наверно, ее сморил сон одновременно с Майей. Интересно, а она тоже спала на полу своей комнатки?

Вот процессия спустилась по металлической лестнице в круглый зал, потолок которого был выложен матовыми светящимися плитками. За подковообразным столом с возвышающимися рядами металлических шкафов и хитрой аппаратурой сидело человек пять, еще двое изучали бумажные ленты, неторопливо ползущие из самописцев. Тут был уже самый разнообразный состав: арабы, негр, две сосредоточенные китаянки, курчавый человек, по виду испанец, какие-то совершенно русского вида парни за мониторами. Никто не обратил внимания на комиссию — вероятно, так и должно было быть.

— Ну, что ж, дорогой наш аль-Йакуби, давайте запускать процесс. Мадемуазель Кириаки, садитесь вот за эту станцию, засеките время начала. Все, пожалуйста, под запись… весь хронометраж.

Кириаки уселась за компьютер, шведы рассредоточились по периметру зала, стоя за спинами сотрудников. Гудели машины, негромко, но на одной ноте, будто в зале поселился рой невидимых трудолюбивых пчел.

Майя уже немного разбиралась в том, что будет происходить: сейчас они запустят контрольную фазу обогащения урана, потом полученное топливо отберут в специальные контейнеры, которые доставят на анализатор — не зря Махаб вез сюда эту чертову красную трубу! — потом составят акт и… В принципе, ее дело — только слушать.

Внезапно ей захотелось в туалет. Мочевой пузырь моментально испытал неожиданное давление, и Майя закрутилась на месте. Потом бочком, пятясь, выскочила из зала; на нее даже не оглянулись. Она побежала по покрытому ковром полу — сейчас ковер уже не казался ей мягким и добрым, он яростно цеплялся за каблуки, как болотная тина. На дверях она искала табличку WC или на худой конец два ноля — международное обозначение отхожих мест. Резко завернув за угол, она вдруг чуть не налетела на шведа — того же самого, белокурого, с детскими пухлыми щеками. Теперь он, уже в синей форме с эмблемами Центра, увлеченно копался в большом электрическом щите, открытом настежь, в медных сочленениях блоков и переплетениях проводов.

— Ой!

Он резко обернулся и увидел девушку. По этому пухлому лицу лишь на доли секунды промелькнула странная, пугающая тень ненависти и досады; и тут же лицо растянулось в привычной улыбке.

— Сорри, мисс…

Он снова принялся насвистывать этот дурацкий мотив.

Не успев удивиться, Майя побежала дальше. Наконец в конце коридора ей удалось найти заветную дверь: к ее удивлению, пиктограмма на пластиковой створке выглядела почти по-европейски — изображение фигуры в юбке. Майя резко толкнула дверь и снова наткнулась на человека. На этот раз им оказалась одна из сотрудниц Центра — видимо, одна их тех, кто разносил подносы с ароматным кофе. Она стояла спиной к Майе, в своем длинном одеянии, и что-то поправляла под ним. Главное — она загораживала дорогу…

— Позвольте, мисс…

Едва она произнесла это, как девушка — или женщина? — в чадре обернулась. Черные блестящие глаза… Она отпрыгнула на несколько шагов, и, прежде чем Майя успела заметить, что она боса, в отличие от всех, кто ей тут встречался, голая розовая, каменной крепости пятка выпрыгнула вперед и вонзилась прямо в пах Майи.

От дикой боли девушка даже не вскрикнула, а только пискнула; мочевой пузырь, казалось, взорвался в теле. Деревенея от этой боли, Майя повалилась на пол — тут он был жестким, кафельным — ударилась головой и только заметила, как эти острые пятки перешагнули через нее и исчезли в коридоре под развевающимся арабским халатом.

Боль чуточку стихла; ее пробили слезы. Всхлипывая и с трудом сдерживаясь от того, чтобы не зареветь в голос, Майя кое-как доползла до унитаза. Только сделав свои дела, она с ужасом увидела, что на белом фаянсе — розовые следы: в моче появилась кровь. Господи Боже! Что это было? Кто?! И за что та, в чадре, ее ударила?

Тихонько поскуливая, Майя выбралась из туалета, шатаясь и держась за стенку, как ходят молодые мамы в роддоме в первые часы после операции, пошла обратно. Щит был уже прикрыт, «электрика» и след простыл. Девушка, морщась, вернулась в зал, наполненный гудением, и сползла по лестнице. Махаб аль-Талир резанул ее суровым взглядом и заметил:

— Больше не отлучайтесь без разрешения, мисс Майя!

Она нашла в себе силы только на покорный кивок.

Процесс обогащения опытной партии урана — или что-то в подобном духе, в этом Майя так ничего и не поняла — шел своим чередом. Самописцы сыто отрыгивали бумагу. По экранам компьютеров пробегали строчки, по рядам лампочек — перемигивание. Кириаки время от времени глухим голосом бросала в пространства пригоршни цифр. Щелкали кнопки клавиатур.

Сириец довольным взглядом окидывал помещение; вот он что-то посмотрел на одном компьютере, на другом, потер смуглые ладони и сказал с акцентом:

— Отлично, мистер Махаб! Как видите, первая партия готова. Сейчас вы приступите к анализам!

— Отбор образцов в контейнеры закончен. Начинаем передачу… — раздался бесстрастный английский одного из операторов.

Майя смотрела на мониторы, установленные под потолком, — на них транслировалась съемка камерами слежения на самом верху купола главного здания. Камера объезжала территорию скалы кругом: вот флаги и локатор на крыше РЛС, вот куб корпуса реактора, вот плоские конфетные коробки общежитий, и вот она — станция канатной дороги с рыже-бурой сигарой вагона.

И в этот момент она услышала знакомое:

— Еб вашу… Что они делают? Зачем они вынимают эту херню?! Это же…

Это было сказано по-русски! И говорил это один из операторов, над которым как раз стоял араб. В речи парня слышался акцент не то таджика, не то узбека. Махаб, стоявший со скрещенными на груди руками, бросил острый взгляд на Майю.

— Кто-то что-то сказал, мисс? — поинтересовался он.

Скованная внезапной робостью и страхом, девушка переводила глаза с араба на поглощенного своим занятием оператора: тот яростно стучал по одной и той же кнопке. Майя и сама так делала, если пыталась остановить какую-то программу или отменить действие… Она сглотнула комок в горле и, с ужасом слушая свой английский, пробормотала:

— Да нет, ничего… Я плохо расслышала!

— Я тоже так подумал — «ничего», — с облегчением ответил Махаб аль-Талир и сверкнул ослепительно белыми зубами в улыбке.

А потом в его руке оказался крохотный черный револьвер, слегка поблескивающий. Если бы Майя разбиралась в марках огнестрельного оружия, она бы узнала знаменитый револьвер Р-92, созданный специально для сотрудников спецслужб: плоский, короткодулый. Этот револьвер появился в руках Махаба для того, чтобы с грохотом выпустить всего одну пулю — в голову того самого оператора, сказавшего несколько слов по-русски. Девятимиллиметровый кусочек свинца легко пробил череп и выплеснул на экран, на клавиатуру красно-серую пену мозгов. Оператор ткнулся окровавленной головой в стол.

Они даже не поняли, что произошло. А Махаб выстрелил второй раз — и другой оператор, сидящий метрах в пяти, с разнесенным пулей виском свалился со стула.

Кто-то закричал в ужасе; кажется, это была Кириаки. Махаб усмехнулся и сделал третий выстрел — в стоящий перед француженкой тонкий экран. Он разлетелся осколками стекла и пластика прямо ей в лицо. Женщина застонала и закрылась руками; между ее маленькими пальчиками выступила кровь, стекая струйками и капая на белую блузку.

— Вы же выбили ей глаза! — в ужасе пролепетала окаменевшая Майя.

— Мне совсем не нужны ее глаза, — небрежно обронил тот, опуская револьвер. — Она пригодится и так. Команда!

Улыбающиеся шведы разом достали из-под своих белых халатов израильские пистолеты-пулеметы «Узи». При этом они не переставали благожелательно скалиться. А одна из рыжих шведок, усмехнувшись, схватила тонко кричащую китаянку за черные волосы и с силой, несколько раз, впечатала ее голову в металлический стол. Раздался хруст. Китаянка с лицом, превратившимся в красное мокрое месиво, мешком свалилась на пол.

Сириец, белый, как мел, дрожал — его трясло. Остальные притихли. Директор Центра попытался снять, протереть очки, но выронил их из мечущихся рук и прохрипел:

— Вы… вы… вы кто? Вы — убийца!

— Включите громкую трансляцию, — не обращая на него внимания, приказал араб и бесшумно, по-кошачьи перебежал к массивному микрофону.

Склонившись над ним, он произнес вальяжным голосом:

— Дамы и господа! Центр захвачен исламской организацией «Орден Воинов Гаспара». Аллах Акбар! Просим всех не покидать своих мест, не делать попыток сопротивления и выполнять наши приказы!

Майе казалось, что она снова спит. И видит кошмар. Еще вчера они сидели с этим утонченным, приятным человеком в ресторане, еще вчера он меланхолично рассуждал о судьбах мира… И вот теперь, хладнокровно убив двоих человек, он стоит с дымящимся оружием в руке… Неужели это все происходит с ней?

Кириаки раскачивалась. Из-под ее сведенных рук текла кровь, пузырясь на подбородке. Не ощущая страха, девушка рванулась к француженке, схватила ее за плечи, попыталась разжать руки, закричала дико:

— Она же… ранена! Ей больно! Сделайте что-нибудь!!!

Ее услышали. Майя ощутила удар в плечо. Ее отшвырнуло в сторону, и она покатилась по этому проклятому ковру, теряя туфли. Один из шведов грубо стащил стонущую Кири со стула, бросил на пол, склонившись над ней, затем он хладнокровно распорол ножом — тот появился в ее руках тоже из халата! — брюки Кири, сдернул их с ягодиц — бледных, худых — и, не особо стараясь, воткнул в тело женщины одноразовый шприц с прозрачной жидкостью.

Майя, отползавшая по полу, всхлипнула и отвернулась. Но араб и на нее не обращал внимания. Он вернулся к застывшему на месте сирийцу.

— Спасибо за уран, мистер аль-Йакуби! Это существенно облегчит нашу задачу. А теперь скажите, все ли ваши сотрудники, оставшиеся в жилом блоке, являются офицерами разведслужбы? По крайней мере, детей и женщин вы отправили отсюда вовремя…

Майя не верила своим ушам. Значит, тут были и дети? С другой стороны, если жить на этом куске камня, отрезанного от мира, годами… Но она не успела додумать.

Махаб бросил что-то неразборчивое одному из подручных; тот тут же прижал к губам черный обмылок рации. И тотчас пол под ногами дрогнул. Едва слышный здесь грохот раскатился над Аламутом, а лампы на потолке мигнули и наполовину погасли.

Махаб не отрываясь смотрел на мониторы. За ними наблюдала и Майя… Вот камера снова по кругу обходит каменное блюдце. Вот вырезанные временем скалы, где она стояла. Вот здание РЛС — локатор по-прежнему равнодушно крутит свой анкерный серп. Вот треугольная пирамида. А вот… Плоского здания, окрашенного в желтый и белый, НЕ БЫЛО! Край скалы был словно съеден, откушен зубами гиганта: над ним только оседали каменная пыль и редкие клубы дыма.

Кто-то в зале, в котором осталось из сотрудников Центра человек семь, не считая сирийца, глухо зарыдал. Махаб поморщился и, подняв револьвер, выстрелил. Майю обсыпало стеклянной крошкой — несколько ламп обвалилось вместе с плиткой потолка. Рыдания прекратились.

— Посмотрите на это, мистер аль-Йакуби, — Махаб показал черным дулом на монитор. — Это члены семей сотрудников. В этом вагончике — две моих шахидки. Достаточно одного сигнала — и то, что останется от ваших людей, будет рассеяно по ущелью.

Рыжая сигара, покачиваясь, застыла в пятидесяти метрах от обрыва на казавшемся ниточкой стальном тросе.

— И не надейтесь на помощь армии. Там уже только трупы. Смесь на основе рицина и горчичного газа гарантированно убивает за полторы минуты. Я думаю, вам понятно, что Аламут теперь наш.

Сириец пошатнулся. Он отступил назад, ухватившись за край стола, и наступил на свои же очки — они жалко хрустнули.

— Зачем? Ради Аллаха, зачем вам это надо?! Зачем вы убиваете людей? Вы хотите получить бомбу? Но здесь не хватит запасов урана… У нас нет возможности сделать тут атомную бомбу!

Он кричал. Жилы вздувались на загорелой тонкой шее. Махаб аль-Талир поморщился.

— Атомная бомба — варварство, мистер аль-Йакуби. Горе Ирану, если он пойдет когда-нибудь по этому пути! Нет, у меня другие намерения.

Майя уже поднялась с пола, вернее, просто присела — ноги ее не держали. Черная туфля закатилась куда-то далеко, и у девушки не было сил ее достать. Она сбросила и вторую.

— Итак, — почти весело произнес Махаб аль-Талир, — теперь мы все пойдем погуляем. Как вам это нравится, мистер аль-Йакуби? И пойдем мы с вами к реактору. Не бойтесь, ваших там уже нет. Я предусмотрителен.

Он ухмыльнулся и подтолкнул сирийца дулом оружия. Тот дернулся, как кукла со сломанным заводом, но пошел, нетвердо перебирая ногами в лакированных штиблетах. Махаб посмотрел на Майю; чувствуя ужас от этого обжигающего взгляда, она поднялась. Араб еще раз усмехнулся, осмотрев ее с головы до ног и задержавшись глазами именно на ногах!

— Вы мне нравитесь, милая деточка, — проговорил он. — Как тогда, в сибирском ресторане… Сама непосредственность! Ну, идите, идите.

Шведка подняла Кириаки, встряхнула. Антидот, которого ей ввели, наверное, лошадиную дозу, приглушил боль, и француженка пошла. Майя бросилась к ней, взяла под руку, пачкаясь красным. На ее лицо, которое та прикрывала свободной рукой, девушка старалась не смотреть. В щеке Кириаки до сих пор торчал осколок стекла — кривой, как турецкий ятаган.

Их повели по подземному коридору. За каждым — подручный араба с «Узи». Тот же шел впереди свободно, пружинисто и изредка бросал рассеянные замечания. Спустились по лестнице, потом поднялись. У шлюзового входа в корпус реактора Майя увидела лежащего американца — одного из этой шумной и безмятежной группы. Лежал он навзничь, в футболке, а шея у него была перерезана одним ловким движением. Перехватив полный ужаса взгляд девушки, араб заметил:

— Они мне были нужны как прикрытие. Иначе бы нам не дали мандат МАГАТЭ. Просто МЯСО, прости меня Аллах!

Он оставался таким же неотразимым, спокойным — высокий и рослый, безумно красивый, с длинными ресницами и жгучими черными глазами на овальном лице сластолюбца. Только сейчас он действительно… обжигал. Обжигал ужасом. Дальше, в коридоре, они наткнулись на труп американки; ее, видимо, тащили за ноги — ковер пропитался кровавыми полосами по этому следу. Голова ее даже чуть отделилась от тела… Майя ощутила, что она уже спокойнее смотрит на трупы. Привыкла? Ужас происходящего выжег в ней все остальные чувства, заставил маленькое ее сердечко окаменеть и покорно ждать возможной развязки.

Только вот… Алексей. Все. Прощай, Лешка!

В помещении реактора — таком же зале, но уже не круглом, а напоминавшем автоматическую камеру хранения, — шкафы с лампами и номерами до потолка, запах пластмассы и смазанного железа, гудение каких-то трансформаторов. В этом зале оставшихся в живых приковали новенькими, серебряно звенящими наручниками к металлическим ручкам этих шкафов. В углу на циновках — тут пол покрывала ординарная кафельная плитка — сидели две женщины в черном, закутанные до глаз. Они казались толстухами. Махаб указал на них, по-прежнему стволом своего револьвера.

— Это шахидки, аль-Йакуби. Еще одни. Сейчас сюда доставят контейнер с образцами урана. Вы прекрасно понимаете, что значит простой взрыв. Облако, я думаю, поднимется на высоту около трех тысяч метров и пойдет, судя по розе ветров, прямиком на Тегеран. Или в сторону России? Впрочем, и это неплохо. При любой попытке штурма извне их пояса будут приведены в действие.

— Махаб! — не выдержала Майя; ее голос показался ей самой пронзительным, вибрирующим. — Но зачем вы делаете все это? Вы же… мусульманин! Вы же… вас покарает… Аллах!

Араб спокойно и даже жалостливо смотрел на нее глубокими глазами под пышным покровом мягких ресниц. Глазами доброго кудесника.

— Вы все-таки еще плохо разбираетесь в исламе, девочка моя. Когда пророку Мохаммеду был один год, с неба спустился архангел Джебраил и вынул из его сердца кровавый сгусток… меру зла! Но я ведь суфий, помните? И я не связан традициями ислама. Я связан только им, — его темные глаза внезапно блеснули каким-то желтым, диким пламенем. — Я подчиняюсь только воле Старца!

Майя вскрикнула и покачнулась. До нее все дошло…

— ВЫ — АССАСИН?!

— Скорее, низарит-исмаилит, — кротко пропел араб. — Аль-Йакуби, не задерживайтесь. Нам дальше.

Они прошли в следующее помещение — с низким потолком. Здесь повсюду был металл, по виду — свинец. В центре комнаты располагалось что-то похожее на маленький деревенский колодец с массивными гидравлическими механизмами, вентилями и трубами. По краям колодца тянулось ограждение зловещей, красно-черной окраски.

— Саркофаг! — приказал араб.

Стальные двери в углу этого плохо освещенного зала раскрылись. Двое поляков — теперь Майя поняла, зачем их привезли! — морщась от натуги, вкатили на колесиках тележки ту самую красную сигару-бочку. Отступили. Махаб кивнул им: мол, возвращайтесь обратно! Двери закрылись.

Так вот зачем он тащил эту штуку из самого Парижа, следил за ее размещением в самолете…

Махаб достал небольшой пульт из кармана и нажал кнопки. Раздалось гудение, и красная бочка начала раскрываться, как кокон.

В неярком свете ламп открывалось лежащее в саркофаге нагое тело. Очень худое. Черты его заострились. И по этим чертам Майя УЗНАЛА девушку!

Это была та самая барышня, которая участвовала в движняке на площади Ленина. Та самая, которой стало плохо, и она упала на траву. Та самая, которая… которая проходила в оперативных документах операции «Невесты» СТО Спецуправления «Й» ФСБ как «объект 56-777 „Шахиня“».

И еще это была та, с которой Майя разговаривала в своем недавнем сне.

Ее тело было выбрито до сахарной белизны; нигде — ни на икрах, ни между ног — не осталось и волоска; а на ее голову была натянута странная, по виду резиновая шапочка.

Махаб посмотрел на сирийца.

— Господин аль-Йакуби, — вкрадчиво проговорил он. — Нам надо открыть еще одну дверку, вы знаете об этом? Нам надо попасть вниз, в служебные помещения. Они плохо защищены от радиации, я знаю, но не переживайте — вас мы туда не возьмем. А дверь открывается только по отпечаткам вашей руки.

Сириец побледнел еще больше. Он уже разорвал на себе узел галстука. А сейчас он просто попятился.

— Нет… Нет! Ни за что! Это… это нельзя! Что вам надо?!

— Хорошо, аль-Йакуби, я познакомлю вас еще с одним моим другом. Вы же когда-то не смогли удержаться от того, чтобы не приютить сладкую гурию, чудо любовных утех, ласкавшее ваше тело всеми возможными способами. Сколько раз вы предавались с ней бескрайнему, фантастическому разврату, а?

Словно в подтверждение его слов, откуда-то сверху раздался звон колокольчиков. Маленьких колокольчиков. И по одной из стальных лестниц, ведущих вверх, сбежало необычное, дико смотревшееся тут существо. Оно казалось тропической бабочкой, попавшей в консервную банку. Это была миниатюрная девушка с длинными черными волосами, роскошно кудрявящимися на кончиках. Одета она была, как для исполнения арабского танца живота под огромными звездами в ночной пустыне: почти обнаженная грудь и развевающиеся лепестки ткани сверху; недлинные арабские шаровары такого же, пламенного цвета… На этой выпуклой правой грудке, чуть повыше соска, чернела татуировка в виде отполовиненного венчика. Ее ноги были босы, и на щиколотках гибких ступней с ноготками, на каждом из которых был нарисован человеческий череп, звенели маленькие бронзовые колокольчики. Несмотря на то, что пол был невероятно холоден для этих босых ног, девушка не ощущала, видимо, никакого дискомфорта.

И Майя, выпустив хрипло дышащую француженку, обмерла.

Олеся. Олеся собственной персоной! Та самая загадочная девчонка из «Лаборатории»! Веселая студентка, искушенная дива, венгерская графиня, мрачная героиня захвата на аэродроме, с помощью двух подушек тогда превратившаяся в беременную офицершу… Алисия.

Ассасинка.

А та смеялась. Лицо ее, живое и открытое, светилось неподдельной радостью. Легко перебирая ногами по ребристому металлу, она подбежала к Майе, заглянула в глаза и проворковала по-русски:

— Ой, какие маленькие умненькие девочки сегодня с нами! Майка-Маечка, как ты?! Я давно тебя не видела. У тебя не замерзли ножки? Молодчинка, зая… Наш человек!

И быстро — Майя не успела увернуться — ассасинка чмокнула ее в щеку ледяными, обжигающими холодом губами.

Теперь Майя поняла — это она ударила ее в пах в туалете. Видно, Майя помешала каким-то ее приготовлениям.

Сириец смотрел на свою бывшую любовницу вытаращенными глазами — он с трудом верил в то, что видел. А девушка приблизилась к нему, обошла несколько раз и бросилась на шею, восклицая по-английски:

— О, мой дорогой! Я так по тебе скучала! Когда ты возьмешь меня, мое тельце, мой ротик? Я жду тебя, дорогой… Но сначала одно одолжение, дарлинг, только одно…

Она что-то прибавила еще на фарси, обвила сирийца, как ядовитый плющ, и начала тянуть его к массивному аппарату с матовым экраном, стоящему в углу.

Махаб, поигрывая оружием, наблюдал за всем этим с усмешкой. Шведы невозмутимо стояли по углам зала, стараясь, впрочем, держаться подальше от черно-красного заграждения. Аль-Йакуби плелся за ней, как заговоренный, как одурманенный шорохом ее босых ног, журчанием ее речи, порхающими маленькими ручками и поигрывающим бликом на животе. Вот он деревянно положил ладонь на матовый экран; вернее, это она положила его руку, накрыв своей. Загудел на высокой ноте зуммер, голубоватое свечение облило пятерню сирийца. Потом раздались щелчок и металлический голос: «Дактилоскопический код принят. Проход разрешен!»

И плиты в углу зала лязгнули, расходясь. В их скрипе и скрежете, противном, дергающемся, потонули стоны француженки — та наверняка что-то чувствовала, кроме того, уже переставало действовать обезболивающее. Плиты расходились, открывая освещенную шахту, уходящие вниз лестницы…

А Олеся, не переставая мурлыкать, усадила сирийца прямо на пол; сев на него верхом, оплетя гибкими ножками, ассасинка приговаривала:

— Давай займемся любовью прямо тут, дарлинг. Ты знаешь, как это здорово, если ты войдешь в меня на виду у всех? Я хочу тебя, я хочу стать самой подлой тварью у твоих ног, я хочу лизать тебя, как собака…

Она расстегивала ширинку его брюк, забавляясь. На секунду в его обезумевших глазах проскочил огонек сознания; аль-Йакуби дико закричал: «Нет… Нет!!!» и принялся судорожно дергать назад уже разведенную «молнию» на брюках. Сидящая на нем Олеся — видно было, как напряглись буграми мышцы ее икр, — запрокинула голову и расхохоталась. А в следующую минуту ее рука выдернула из черных волос острую, тонкую деревянную спицу и с размаху, не целясь, всадила ее в глаз сирийца.

Крик ужаса и страданий. Кровь брызнула прямо в лицо ассасинки.

Раздались ее смех и звук поцелуя — мокрыми, потеплевшими от крови губами в дергающуюся в судорогах боли голову…

Это было страшно. Майя, чтобы не лишиться чувств, зажмурила глаза.

Когда она их открыла, то Олеся, уже встав, кокетливо вытирала рот и подбородок белоснежным платком Махаба. Мертвое тело директора Центра с некрасиво растрепанным бельем в промежутке брюк лежало на полу. А араб, сонно наблюдавший за этим, вдруг встрепенулся.

— Хорошо. Достойный спектакль, он позабавил бы ас-Саббаха. Бисимиллах! Спускайте саркофаг на третий уровень. Туда отправимся только мы. Охрана остается здесь, на этаже.

Он явно не боялся ничего — вдвоем с Олесей. И наверняка знал, что Майя, как и все остальные, парализована страхом. Сопротивления быть не может.

Саркофаг закрылся наполовину. Шведы приладили его за петли к крану, расположенному под стальным потолком, и начали под гудение и лязг лебедки опускать в открывшийся зев шахты.

Новости

«…„Погода в Иране сошла с ума!“ — утверждают синоптики. Песчаная буря, вышедшая из пустыни Деште-Кевир, накрыла Тегеран, выведя из строя радиолокационную аппаратуру иранской армии, а Тегеранский аэропорт закрыт на неопределенное время из-за тектонических разломов, приведших в полную негодность взлетно-посадочную полосу… По сообщениям иностранных наблюдателей, погода серьезно осложнила и связь с международной инспекцией, которая оказалась фактически отрезана от мира в ущелье Аламута: ближние подступы к легендарной скале перегородил селевой поток… Радикальные исламские круги утверждают, что это — расплата за то, что неверные потревожили могилу Хасана Гуссейна ас-Саббаха, которая, по легендам, все еще находится на самой скале…»

CNN, Европейское Бюро

Тексты

Алексей, Ирка и Египтянин

Примерно за четыре часа до этого к юго-восточному склону Аламута, перебравшись через несколько ледниковых заломов, подошли трое. И Ирка, и Алексей, и ведущий их Египтянин были одеты в прочные хлопчатобумажные куртки, майки из плотной ткани, обтягивающие брюки и альпинистские ботинки — все из запасов Саракаджиева. Эта часть ущелья была занавешена, как покрывалом, плотным белым облаком тумана, в котором едва пробивались очертания скал. Было прохладно, но ни Алексей, ни Ирка не ощущали холода, хотя из их ртов густо валил пар, смешиваясь с туманом. Все вокруг было серо-сизым, бесплотным и призрачным.

Они остановились у каменистой осыпи. Здесь туман оказался слегка разорван, как полог, и открывал им утопавшие в мелких камнях крупные ступени, вырубленные в скале. Эти ступени с боковой поддержкой из таких же валунов уходили вверх, в туман, но в редких его прорехах было видно, что местами лестница, созданная еще в седьмом веке, безнадежно разрушена и завалена осыпями. Саракаджиев посмотрел на часы.

— Неужели мы… взберемся? — сиплым голосом спросил Алексей. — Без веревок, без… без всего, что нужно альпинистам?! Она же отвесная почти, стена эта.

— Заберемся, — сухо обронил Египтянин. — ОНА ЖЕ ЗАБРАЛАСЬ!

Он показал сухим пальцем на не покрытые осколками ступени. Действительно, на них, слегка припорошенных по углам снежком и вековой пылью, отчетливо выделялись узкие, как ножи, следы чьих-то голых ног. Эти следы то терялись, то вновь горели красноватым отблеском — но они шли вверх, упрямо.

— Кто «ОНА»? — взорвался Алексей. — Кто? Майя?!

— Нет. ТА, КОТОРАЯ ПРИШЛА ЗА СТАРЦЕМ.

— Ерунда! Сказки ассасинские! Не может быть! Вы нас обманываете! Дурите, как маленьких детей! Этого не может быть!

— Разувайтесь и раздевайтесь до пояса, — так же бесстрастно приказал Египтянин.

— Зачем?!

— Будем медитировать на намерение.

— Тьфу! Что за детский сад! Это не Симорон. Они убивают, понимаете, у-би-ва-ют! У нас ничего не выйдет…

Египтянин посмотрел на него исподлобья. Точнее, изогнул одну, почти невидимую бровь домиком и наморщил свой обожженный череп так, что по нему пошли мелкие барханы.

— Молодой человек! Вы хотите спасти свою девушку?! — очень тихо, как через вату проговорил он.

Алексей осекся. Он внезапно сообразил, что совершает предательство. Натуральное предательство. Он, который учил других технике Волшебства и Точкам Сборки, учил разжигать Внутренний Огонь даже в самых отчаянных, безвыходных ситуациях. Он сейчас просто… испугался. Реальность, та самая пресловутая ПКМ надвинулась на него, пахнув гнильем и падалью из своей пасти, и лишила сил. Он не верил в то, что им удастся взобраться на эту скалу. Он не верил, что им удастся противостоять ассасинам. Он вообще сейчас ни во что не верил…

Алексей поднял глаза и… налетел прямо на осуждающий, презрительный взгляд Ирки.

— Да лано те! — воскликнула она отчаянно. — Убивают! Тоше мне… Давайте медитифовать, получитша — так получитша. А не получитша — так хоть шогфеемся.

Ирка все еще немного шепелявила.

Она первая сбросила с ног альпинистские ботинки, бесстрашно встав босиком на лед; на ее больших ступнях были заметны красноватые мозоли, которые уже натерли ей эти чудища за час ходьбы.

Саракаджиев разделся почти до трусов, точнее — до облегающих его тело модных плавок черного цвета. Он сел в позу лотоса. Подождал, пока Алексей и болтающая грудью Ирка — она не стеснялась своих роскошных форм — усядутся тоже. От его тела, иссеченного какими-то жилами, узлами, токами и крапинами, но тела с тугой и по виду очень прочной кожей, тоже шел пар. Будто Египтянина только что вынули из микроволновки. Алексей также ощущал что-то вроде жара. На обнаженную Ирку он старался не смотреть. И не ошибался.

— Смотрите все на меня, — низким голосом сказал Египтянин. — Смотрите на прановую точку… точку Варны. На полпальца выше переносицы. Если захотите закрыть глаза — закройте, только не сразу.

Египтянин словно читал молитву. То, что он говорил, Алексей знал; но сейчас, когда трое полуголых людей сидели по-восточному на полянке, где острые камешки вмерзли в голубоватый, прозрачный вековой лед, а над их спинами и плечами колыхалось туманное одеяло, — сейчас эти слова как-то по-новому входили в душу, заполняли каждый ее уголок.

— Медитация есть деятельность ментального сознания. Это значит, что одна часть ума исследует, анализирует и взаимодействует с остальным умом, — медленно произносил Саракаджиев и слегка раскачивался: влево-вправо. — Медитация может принимать множество форм: направление фокуса внимания на внутренний предмет; попытка понять некую личную трудность; излучение доброжелательности и любви ко всему человечеству; молитва, обращенная к объекту поклонения, или установление связи с внутренней мудростью; преодоление непреодолимых препятствий; подъем на новый физический уровень, достижение всесильности… Но высшая цель медитации заключается в том, чтобы пробудиться к самому тонкому уровню сознания и воспользоваться им для обнаружения реальности непосредственно и интуитивно. И еще — изменить реальность посредством Выполненного намерения. Это прямое, интуитивное осознание природы вещей считается просветлением и конечным результатом практики буддистов Махаяны. А достичь просветления нужно для того, чтобы потом помочь освободиться и другим существам. Мы сейчас как раз готовимся освободить других существ. Кого-то мы освободим от страха, а кого-то — от ненависти. Мы идем не убивать и не побеждать. Мы идем не завоевывать. Мы идем Любить…

Алексей еще раз отвел глаза от прановой точки, уперся взглядом в тугие, с набухшими сосками, груди молодой женщины, вдохнул поглубже, наполнив все свое тело холодным, влажным воздухом, и закрыл глаза. Пусть будет так! ТАК! И в его голове внезапно среди темноты засветилась красная точка. Он догадывался, что это и есть Прана, ее источник, мерцавший ровно на полпальца выше переносицы Египтянина…

Да, они идут сражаться. Они — воины. Он никогда не мог бы себе представить, что медитация послужит ему и в этом. Он никогда не мог предположить, что его Симорон будет использован для такого!

Но нет, они идут не убивать. Они идут Любить. Любить так, как он любит милую, бесконечно дорогую свою девчонку.

Волшебницу Майю.

В наступившей тишине слышался только голос Саракаджиева — прежние звуки потрескивания каких-то далеких камнепадов исчезли.

— …начинайте медитацию, представив себе, будто вокруг вас собрались все живые существа: слева ваша мать, справа отец, здесь же остальные родственники и друзья. Вообразите перед собой людей, которые не нравятся или вредят вам. Представьте тех, кто на вершине Скалы, кто одержим злобой, жадностью, кто обезумел от крови. А далее во все стороны света, до самого горизонта, простираются ряды всех остальных людей. Почувствуйте, что они действительно рядом с вами, и все — в человеческой форме; они сидят безмолвно, как и вы. Будьте расслабленными, не нужно чувствовать напряжение или тесноту. Вообразите, что среди всех людей царят гармония и покой. Посмотрите, как было бы замечательно для вас и других людей, если бы вы могли любить всех. Любить даже тех, кто там, наверху, запятнал свои руки кровью и осквернил душу убийством… Учтите, что все люди хотят обрести счастье и избежать страданий, как и вы. Все они пытаются устроить свою жизнь наилучшим образом, даже гневливые и жестокие типы. И если вы говорите: «Он — Зверь», — вы ошибаетесь. Зверь вовне, Зверь — это то, от чего надо отделить этого человека. Полюбите его — и Зверь отступит. Он уйдет…

Как все это странно… Еще вчера он ни о чем таком не думал. Они рисовали планировки квартир, сидели в Новосибирске, продавали волшебные Симорон-товары. Потом была эта высотка, «нехорошая квартира». Потом… А сейчас он пересек три границы без всяких документов да еще потащил с собой, на верную смерть, мать двоих детей… Их едва не убили. И теперь они сидят перед скалой, на которой угнездилось само беспощадное Зло.

И собираются Любить.

ТАК!!!

— …подышали полным йоговским дыханием. Прокрутили перед внутренним взором список событий, представили в объемном изображении начало события и результат. Вообразили, что из позвоночника, из копчика, в центр земли уходит стержень. Короткий вдох, на выдохе мантра «Хам». Ха-ам… Проговариваем мантру! На вдохе энергия вливается в левую руку, на выдохе выливается в правую. Раз тридцать… На последних повторениях — ускорение произношения мантры, так чтобы энергия в круге пошла потоком…

Они бормочут. Где-то неподалеку снежный барс, загадочный ирбис, поднимает голову от речной воды и принюхивается. Он слышит это бормотание. Что делают эти люди, скрытые от него плотным облаком тумана? Кому они молятся?

Барс фыркает. Тяжело переставляя могучие лапы, он уходит в сторону горной гряды.

— …видим в центре круга светящийся столб энергии, уходящий вверх, в бесконечность. Это Эгрегор Победы, Точка Сборки нашего намерения. Снова прокручиваем перед внутренним взором список событий, представляем в объемном изображении начало события и результат. Ваша поездка… пленение… спасение! Компактно упаковываем все события в энергетический шарик и отправляем посыл в столб через Третий глаз. Ощущайте Внутренний Огонь, он разогревает пространство… Далее представляем, как столб поднимается вверх, уносит спланированные события на тонкий план. Убрали стержень-основание от позвоночника. Вы легки. Вы как птицы или ящерицы. Ваши ступни будут прилипать ко всему, на что вы укажете. Ваши руки будут касаться только верных камней. Вы невесомы. Ваше намерение — не УБИТЬ, а ЛЮБИТЬ. ПОДНЯТЬСЯ. ПРЕОДОЛЕТЬ. ВОЙТИ. СМОЧЬ. СДЕЛАТЬ. ОСВОБОДИТЬ.

Неужели так просто? Неужели они сейчас взлетят? Никакого холода, тело налилось теплом, как батарея среди зимы, — пышет, расплескивает это тепло. И с теплом приходит сила. Эгрегор. Два эгрегора — красный и синий, холодный и горячий. Гаспар и Мельхиор. Два мага…

— …предмет намерения — явление на выходе, которое должно быть пропитано Любовью. Искренней, открытой и светлой. Солнечной, радостной и искрящейся. В нашем случае нужно не просто говорить: «Я люблю этих людей», но и осознавать, что действительно любишь и принимаешь, а не считаешь их грязными, злобными, неисправимо испорченными… Событие — получение в жизни явления, осуществление намерения — необходимо осознавать не только как желаемое, но и как возможное и естественное. Вера как знание — я знаю, что это есть. Намерение должно быть свободным, чтобы осуществиться. Именно поэтому мы говорим: «Сейчас!» Лети. Намерение, лети как птица! Свобода дает тебе силу. Понятие свободы в отношении намерения заключается не только в отпускании, но также и в нашей внутренней свободе, основанной на принятии результата. Круг замкнулся…

И в этот момент Алексей действительно взлетел. Он взлетел, как гриф над скалой. Быть может, пернатое существо и кружило где-то там, за туманом, но он взлетел и вселился в него; желтыми глазами он глядел вниз, на застывших людей. Они сидели на голых камнях, и под ними хлюпала вода: лед на площадке стаял на сотни метров вокруг; лед древнего ледника, над которым не властно было даже солнце — он брезгливо отбрасывал его лучи!

А сейчас растаял.

— …представьте горы, храм на вершине Скалы… Он там есть. Его надо увидеть. Вы подходите к храму, открываете дверь, проходите… лестница ведет вверх, и вы поднимаетесь на первую ступеньку, сбрасываете негатив, без него вы легко поднимитесь — «гора с плеч». Рассвет, снизу темный полукруг земли, и на горизонте встает солнце. Самое начало рассвета, переход от сумерек, еще осталась серость, но уже на горизонте голубеет небо и пробиваются первые красные лучи солнца… Вы поднимаетесь по лестнице, ангелы вам помогают. Человек без негатива сможет подняться по лестнице легко и свободно. Туда, куда захочет… Видим дверь. Сквозь нее пробивается Небесная энергия. Открываем дверь, и энергия подхватывает нас. Взлетаем, поднимаемся выше и выше, высоко над землей, смотрим на землю внизу, всматриваемся. Каждый видит свое: кто лес, кто пустыню… Вспомните близких вам людей, они с вами рядом, смотрят… они ждут вас…

Казалось, истончилась кожа, ощущая каждый сантиметр земной поверхности. Истончилось все и стало необыкновенно сильным. Шум воды горной речки за скалой, шуршащий размах крыльев парящей птицы, потрескивание камешков там, где их, скованных холодом, разогревает лучами яркое солнце… Близость Саракаджиева и Ирки — будто бы слияние с их телами, абсолютно плотское, живот к животу, ладонь к ладони, и вместе с тем чистое, очень духовное… без осознанности прикосновения… без желания!

— …вся магия заключена в нас самих. В наших мыслях и эмоциях. Весь вопрос в том, как научиться управлять ими. Как научиться создавать определенные цели и реализовывать их в своей жизни, чтобы сам процесс жизни приносил радость. Не важно, что вы делаете и к чему стремитесь. Важно вот что: приносит ли вам это радость. Постижение магии Намерения — это раскрытие и реализация своего творческого потенциала и нескончаемый процесс саморазвития. Итак, вас освещает луч, вы — капля, сгусток энергии, вы поднимаетесь по лучу. Волшебная страна, сад, розы, капли воды на лепестках после дождя. Подходите к цветку, берете на палец капельку — это ключ. В саду — дворец. Подходите, двери открываются. Входите, слева дверь. Входите в белую комнату, там — столик, свеча горит. Подошли, присели, вспомнили ваши желания, посидели, подумали, встали, вышли. Дальше — по дворцу. Справа дверь, входите. Там — белая стена. Взяли уголек, написали на стене желания, вышли из комнаты, вышли из замка. Идете по саду, присели на землю среди роз, вернули капельку на место. Эта капелька — сила вашей Любви, сила всепобеждающая, сила абсолютная. Вам нужна лишь ее капелька, чтобы стать неуязвимыми… Вообразите, что ваш ум подобен спокойному чистому озеру или бескрайнему пустому небу: на поверхности озера появляются всполохи, по небу проплывают облака, но скоро они исчезают, не смущая естественную безмятежность природы. Мысли приходят и уходят. Они скоротечны, мимолетны. Замечайте их и отпускайте, постоянно возвращая внимание к дыханию. Довольствуйтесь настоящим мигом. Примите любое состояние своего ума и все, что в нем возникает. Освободитесь от ожиданий, привязанностей и разочарований. Не готовьтесь сражаться — сражение само найдет вас. Не сомневайтесь в своих силах — они придут тогда, когда будет надо. Не желайте быть в другом месте, заниматься чем-то еще или даже чувствовать себя иначе. Вы хороши и такими, какие есть сейчас…

И в этой атмосфере Любви, наполнившей их тела звенящей крепостью, кованой медью прозвучал последний аккорд глуховатого голоса Египтянина. Впрочем, говорил ли он?

— …коричневый туман, здесь находятся души волшебников, запечатанные Сатаной… здесь дети Абраксаса, не знающие его природы. Здесь силы Зла, которых никто не превратил в силы Добра! Они не могут переродиться без вашей помощи. Распечатайте их, помогите им освободиться, выведите их на свет… Любите их. Любите себя. Любите мир. Да поможет вам Абраксас, первопричина и первопредок!

Из состояния транса было трудно освободиться. Но Алексей всплывал. Всплывал медленно: вначале проявился туман, потом очертания скалы, лестница… коричневая ступня Ирки, плавающая в мутной глинистой жиже…

Лед растаял. И фигура Египтянина, стоящего совсем далеко, метрах в пятидесяти. Неужели он ушел так далеко?

Саракаджиев стоял, скрестив руки, словно ждал чего-то. Он дождался. Наверху, за туманом, ухнуло. Раскатилось. Толкнуло в уши. И начал нарастать зловещий гул.

Минутный испуг овладел Алексеем. Он бросился на Ирку, прижал ее к земле, закрывая своим телом и ощущая ее, как замершую птицу, под собой. Он скорее догадывался, чем видел: тонны камней и песка обрушились на то место, где стоял Египтянин, и покатились дальше. Они его должны были размолотить, размазать красной пылью по камням… Где-то там, на скале, рухнул карниз.

Алексей открыл глаза. Ошарашенно поднялся. Вылезла из-под него и Ирка; на ее широковатой спине отпечатался каменный рельеф.

А Египтянин стоял по-прежнему — так и не шелохнувшись. Только в окружении неимоверной величины валунов.

Они окружили его. Большая часть укатилась очень далеко. Осыпь покрыла склон…

А все ближние к нему камни были расколоты и раскрошены.

И вот тогда только абсолютная вера пришла к Алексею.

Выкрикнув: «Ом мани, падме хум!» — он бросился вперед. На эти каменные завалы. В спину жарко дышала его спутница.

И действительно, ни веревок, ни страховок им не понадобилось. Босые ступни намертво прилипали к серым камням. Руки обхватывали куски льда, и те не крошились. Полуобнаженные тела приникали к скале на карнизах…

И совсем не хотелось смотреть вниз, где уже на десятки метров совершенно отвесно обрывалась черная стена Аламута.

Новости

«…Сегодня в два часа ночи по Гринвичу неизвестные вандалы осквернили могилу рыцаря де Шапей в соборе Сазорк в Лондоне. По словам Скотленд-ярда, была совершена попытка взорвать захоронение, однако злоумышленники не рассчитали количество взрывчатки и направление взрывной волны. У места взрыва первым оказался известный в Великобритании меценат, сэр Реджинальд Кроссберри, являющийся с некоторых пор попечителем Общественного совета собора. По его словам, зрелище было страшным: могила сэра де Шапей почти не пострадала, зато останки неизвестных злоумышленников были разбросаны по всей церкви… Полиция ведет тщательное расследование…»

BBC, Великобритания

Тексты

Полковник и Медный

Примерно в это же время с северо-западной части Скалы — там, где река Табиб выпрыгивает из узкого каменного ложа и, плюясь пеной, грызет валуны, к каменным террасам подходили два человека. Они тоже проделали неблизкий путь: тяжелые ботинки спецназа — в пыли и грязи; кожаные куртки с меховой оторочкой испачканы… За спинами двоих — тяжелые на вид армейские рюкзаки цвета хаки. Тот, что являлся, очевидно, постарше, был в униформе, в кожаном кепи и с зеркальными очками, отражавшими горную панораму. Этот человек сбросил рюкзак на камни, поискал что-то по карманам и, вытащив какой-то коричневый замусоленный окурок, зажег его и проговорил:

— Ну, давайте-ка, Андрей Юрьевич, повторим на дорожку. Итак, параграф первый: основные боевые приемы и оружие вероятного противника.

Медный вздохнул. Он, как и полковник, отыскал валун поудобнее, опустился на него задом, стянутым штанами из «чертовой кожи», нахмурил лоб и уныло начал:

— Удар тигра — Tiger strike… Изучая анатомию человека и животных, применяя знания Аюрведы, су-джок и биоэнергоинформационной структуры живого существа, ассасины научились отыскивать особые точки, удар по которым наносит особенно сокрушительный урон. Для йогов второго и третьего уровней удар, наносимый без видимых проявлений света, тепла и звука, может стать смертельным… Бросок кобры, Cobra Strike. Овладевая собственным телом и духом, ассасин в процессе тренировок приобретает способность забирать себе физическую и духовную энергию других живых существ. Это дает возможность подпитываться прановым запасом противника… Поглощающий энергетику удар наносится обычно со спины, в область средних или нижних чакр. Мужчины могут забирать энергию руками на расстоянии, женщины — ногами при близком контакте.

— Хорошо! — ободрил Заратустров. — Помните, что наша Олеся своими ножками с вами сделала?

Медный скрипнул зубами, но смолчал. Он продолжал сдачу «экзамена».

— Еще Полет Дракона — добивающее движение. Dragon Flight. Опытные члены ордена умеют концентрировать свое перемещение в пространстве так, что их движения становятся невидимыми для глаз. Применив этот прием, ассасин мгновенно приближается к противнику и наносит ему какой-либо сокрушительный удар. Еще?

— Довольно. Теперь арсенал…

— Ментальный взрыв, Mind blast. С помощью этого навыка можно наносить ущерб сразу нескольким противникам. При этом противник с низким IQ… черт, не помню норму!.. с низким IQ испытывает кислородный голод и резкое замедление аналитических процессов, а противник с более высоким IQ получает выброс предельно допустимого количества адреналина, ведущего к помешательству и взрыву неконтролируемой агрессии. Бешеные лезвия, Fury blade, и Щит из лезвий. Применяя этот навык, в первом случае ассасин кидает горсть вертящихся лезвий, рассекающих противников на куски, во втором — лезвия охраняют биоэнергетический фон ассасина, не позволяя приблизиться на расстояние, необходимое для удара, выполняя роль зенитных ракет с электронным наведением… Тьфу! Александр Григорьевич! Ну кому это все надо?! Это же детский лепет… Там, наверху, наверняка автоматы и пистолеты, пластиковая взрывчатка.

Словно в подтверждение его слов, над ними, в дымке, треснул одинокий пистолетный выстрел. Полковник, не выпуская изо рта сигары, поднял глаза. Потом прищурился и лукаво посмотрел на Медного.

— Андрей Юрьевич… А может, ну его к ляду, этот поход, а? Я сейчас вам отдам свой НЗ, пистолет у вас есть, и топайте вы пешочком по ущелью. А я вызову оперативную группу прикрытия, они через километр-другой вас подберут. Ага?

— Ну, нет! — Медный обиженно вскочил с валуна. — Нет! Я просто хотел…

— Тогда сидите и не вые…вайтесь! — резко, как подростка, одернул его Заратустров. — Сопляки нужны только для того, чтобы гуру Танцующих Волшебников мог бабло заколачивать! А вы — Воин… Вы встали на эту тропу. Эх!

Медный пристыженно замолчал. Заратустров переложил дымящий окурок в другой угол рта, посмотрел на свои «командирские», нервно мотнув головой, и снова присел на камень.

— Есть еще время… Я вам обещал что-то рассказать, Андрей Юрьевич?

— Да, — хмуро пробормотал Медный. — Почему у вас фамилия такая. Индийская…

Он уже ничему не удивлялся. Но этот сумасшедший перелет в Иран, когда его сорвали буквально с больничной койки в Каире, куда пришли с иголочки одетые в шикарные европейские костюмы Мирикла и Патрина (обе — на каблуках супердорогих туфель) и весь исклеенный пластырями Алехан… Затем была ночевка в посольстве, где еще недавно тренировались Данила, Соня и Иван. А потом — бросок с полковником в громадье скал… И вот он сидит с этим жестким человечком с короткой мальчишеской стрижкой среди камней; вокруг них холодом дышат черные и серые скалы с прожилками темной земли и белого снега; пахнет влагой, туманом и еще черт знает чем… Он сидит в чужой стране и понятия не имеет, чем все это кончится.

Медный погрузился в эти размышления и не заметил, что пропустил начало речи Заратустрова.

— …она была урожденная Лассаль де Шапи, внучка французского генерала де Шапи, захваченного во время крымской кампании русским отрядом под Севастополем. До семнадцатого — гувернантка в привилегированных семьях, после семнадцатого — правая рука наркома Луначарского. Ее посадили в тридцать пятом, по редкой тогда статье 58-2 — террор против руководителей Советского государства…

— Она… в кого-то стреляла? — очнувшись, тихо спросил Медный.

Над ними возвышались безмолвные горы. В узкой полоске неба над ущельем бесшумно парил гриф — черная помарка на холодном, белесом от облаков небе.

— Нет. У нее был любовник — тогдашний начальник ателье, которое обшивало весь ленинградский НКВД. Некто Губерман. Широкой души человек, даром что еврей… Они сидели на даче, играли в подкидного, пили. Губерману захотелось сыграть в «русскую рулетку». Он вставил в барабан револьвера один патрон, крутанул, протянул ей — пробуй, мол! Мать приставила оружие к виску и нажала курок… Осечка! Тогда этот дурак схватил оружие и одним выстрелом разнес себе полчерепа. Говорили, мать только и успела сказать: «Господи, прости!» — налить себе рюмку водки и хлопнуть. Тут же, за столом, ее и повязали. На пистолете — ее пальцы. Труп налицо. Дело, конечно, пошло по статье «терроризм». Знатная статья — по ней с матерью вместе сидели эсеры, еще бывшие однопартийцы Фани Каплан, и человек тридцать сознавшихся в подготовке убийства Кирова. Ее отправили в Кежлаг — это безлюдные места под Салехардом. Знаменитая узкоколейка, которая, по замыслу Сталина, должна была соединить Салехард и берег Берингова пролива… В тридцать седьмом году она познакомилась с Саблиным, начальником особого отдела Кежлага.

— Влюбилась? — одними губами переспросил Медный.

Полковник только пожевал измусоленный окурок сигары.

— Ну да. Она отлично играла в шахматы, а Саблин сам был из видных московских шахматистов. Вот, короче, в тридцать восьмом я и родился. Саблин мог, конечно, отдать меня в приют НКВД, откуда я бы, как пить дать, попал в число таких же рафинированных вертухаев, как и он сам. Мамке оставалось сидеть еще двадцать два года. Но Саблин придумал кое-что получше. В то время в Салехарде застряла семья Юнгвальда-Войцеховского, дипломата… Он был с женой, англичанкой Элизабет Хильдреггер. Он контролировал ленд-лизовские поставки. Короче говоря, Саблин им помог, и они, будучи бездетными, меня усыновили. Так я пяти— или шестилетним пацаном уплыл в Америку на обратном союзном конвое. Потом плавал еще один раз. Слышали про PQ-17?

— Да…

— Ну вот, на нем меня везли в Союз. Уцелел… Конвой-то разбомбили. Оставаться мне в Мурманске, но Юнгвальда-Войцеховского снова послали обратно, в Англию. Потом на пароходе «Виктория» мои приемные родители отплыли в Индию — Войцеховский решал вопросы выполнения решений Тегеранской конференции. Они поселились в Лахоре, это такой хороший городишко в нынешнем Пакистане. Там одно время жил Тарик Али, известный арабский писатель-диссидент… В общем, после войны Войцеховского отозвали. В сорок девятом, кажется. Тогда многих отзывали. Приглашали в кадры МИДа и брали прямо там, у кабинета.

— Его арестовали?!

— Нет, — со странным равнодушием бросил полковник, выжимая из сигары последние клубы дыма. — Повезло ему. Урки его зарезали в Филипповском переулке. Вычислили на вокзале по кашемировому пальто и чемодану. Одним словом, попал в анналы, как герой. Мать осталась в Индии. Потом мы перебрались в Мадрас… Мать работала секретаршей у лорда Диллингтона, главы британской миссии, была любимицей… поэтому ее никто не тронул. В Индии я познакомился с казаками, потомками купца Афанасия Никитина…

— С кем?!

— Там живет община тех русских казаков, которые еще с Никитиным «за три моря» ходили. В пятнадцатом веке. Между прочим, купчик-то Никитин был агентом тайной московской разведки. Конечно, все переженились на дочках раджей, черные все, русский почти не помнят. Но родину-то не забыли. Там я переболел малярией, два раза был укушен коброй… Они мне и дали новое имя, новую фамилию. Заратустров, понимаешь. Как после второго рождения.

Полковник встал, отбросил в камни окурок и начал распаковывать рюкзак. Он вынимал оттуда трубки и какие-то цилиндры; присев на корточки, ловко снаряжал что-то из них, как из детского конструктора.

— …в пятьдесят шестом, уже при Хруще, я вернулся. Мать вызвал какой-то родственник отца. Да и то: шикарная квартира пропадала, и он надеялся ее распилить надвое. Но мать скончалась, не доехав до Москвы. В Херсоне. В Москву приехал только я. Квартира огромная, мне восемнадцать, образование блестящее. Знаю английский, французский, немецкий, испанский, урду, хинди, фарси… Пустил в квартиру каких-то погорельцев, ночами бродил по Москве. Познакомился с одним мужиком. Посидели в «Арагви», выпили по пол-литре. Он говорит: пьешь ты, однако, красиво… языки знаешь. С такими задатками — и на свободе. Короче, давай к нам. Так я стал курсантом школы КГБ. А потом как-то раз иду домой, вижу — у нашего подъезда в Филипповском сидит женщина. Нищенка. Совершенно седая, в рванье. Босая… ноги коричневые. И я прохожу, а она меня будто внутренним голосом: «Сашенька…» Меня как подбросило…

Заратустров на мгновение умолк, прилаживая красный цилиндр к ножке получившейся конструкции, потом добавил рассеянно:

— Она там, в лагерях, ослепла совсем. Ее по последней амнистии выпустили. Вот стали мы с родной мамой вместе жить. Да недолго только — в шестидесятом она уже померла. Ну, а потом… потом много что было. Опять Индия, Чехословакия в шестьдесят восьмом, Сомали, Ангола, Чад. Всего не перескажешь. Вот после ее смерти я фамилию и сменил в паспорте. Чтоб, понимаешь, просто все начать с нуля. Да, так-то вот…

Он задумчиво смотрел на нависавший над ними скальный карниз. Потер переносицу усталым жестом и без всякого перехода проговорил:

— Махаб аль-Талир — крепкий орешек. Пока всем заправлял Вуаве, он сидел спокойно, ничем не выделялся. Вот мы его и проморгали. И команда у него — шведы. Северный орден Истребителей магов, отборная гвардия Старца.

— Почему шведы?

— Да вот, такие они… Некто Ларс фон Гюгвальд, варяг, из этих, которые на Русь княжить пришли, за каким-то чертом в начале одиннадцатого века затесался в крестовый поход. Награбил себе, сколько мог, и уехал обратно в Швецию. Видимо, ассасины с ним хорошо поработали. После краха ордена в Сирии скандинавы тихо развивались… У них тоже работа была. Помните убийство Улофа Пальме? До сих пор не раскрыто. А этой, женщины, шведской премьерши?! Маньяк-фанатик… Махаб аль-Талир сделал на них ставку, там у него наверху — человек двадцать этих белокурых бестий. А ведь он… Я не хотел вам, Андрей Юрьевич, говорить, но Лунь Ву убил он. Она получила сообщение, проникла в грузовой терминал и наткнулась на него. Он бросил на нее паутину молний, Shock Web… У нее даже ступни обуглились.

Медный вздрогнул. Казалось, скалы услышали крик, вырвавшийся у него изнутри, и ответили эхом. Полковник покачал головой, не глядя на Медного.

— А вот Мари Валисджанс убила подручная Вуаве, та самая Мириам. Которая играла роль «мистера Лукаса». Когда она прикатила за вами и цыганками с детьми, то в багажнике ее «тойоты» уже лежал черный мешок… там — голова Валисджанс. Черт, не хотел говорить, но… но лучше, если вы узнаете это сейчас!

Медный раскачивался, как от зубной боли, обхватив руками подбородок. Все… все они мертвы. У него не осталось никого… Никого, кроме… Олеси?! А она где? И кто она, самое главное? Может, все-таки, ему удастся вырвать ее из этого ассасинского дурмана?

Заратустров между тем закончил работу. Полюбовался на творение своих рук, собранное из пары рюкзаков — его и Медного. На камнях стояли два сооружения, похожие на инвалидные кресла без колесиков, — блестящие, никелированные, обвешанные баллонами.

— Это что?! — с ужасом спросил Медный.

— Это? Стул-ракета… Ну, или УРВП-ОРД-7889-И, «устройство реактивного вертикального передвижения ограниченного радиуса действия, индивидуальное».

— Бог ты мой! Мы что, на нем будем… Откуда это?

— Да ерунда. Что, «бондиану» не смотрели? Там такое показывают! А это — примитивная штука. Вот смотрите: садитесь, рвете чеку… вот тут… этот джойстик на правом подлокотнике…

— Им крутить нужно?

— Экий вы молодой да горячий! — проворчал полковник. — Крутить сильно не надо! Понятно? Запас вертикального хода у него — метров восемьсот. Вертикаль стоит на автопилоте, горизонталь можете джойстиком регулировать, но только очень аккуратно. Шлем, очки — все в комплекте.

Медный рванул было к креслу, но Заратустров его остановил. Цокнул языком, достал из кармана желтый батончик жевательной резинки. Выковырял белую замазку и отеческим жестом залепил ее сначала в одно ухо Медного, потом в другое. И подвел к креслу.

Медный не слышал, как наверху гулко ухнуло, но ощутил, как содрогнулась земля под ногами. Где-то далеко, над ними, сорвался с кручи каменный поток, но прогрохотал по другой стороне скалы. Полковник снова посмотрел на часы, потом пошевелил губами; в его ушах была такая же замазка. Задрав голову, он смотрел, как вершина Аламута затягивается шлейфом черного, непроницаемого дыма, будто невидимый фокусник закрывал этот каменный цилиндр покрывалом. Видимо, чтобы эффектно достать оттуда привычного кролика.

Ощущение сначала было такое, что все звуки этого мира выключили или забили ушной канал ватой до самого дна. Но потом эти звуки начали проступать, фоном: свист нарастающего ветра, шуршание еще катящихся камней. И их прорезал голос Заратустрова, сохраняющий свои интонации, но звучащий каким-то чужим. Голос этот говорил, как догадался Медный, в подсознании. Это была чистой воды телепатия. Только «замазка» делала ее доступной для сознания, дешифровала импульсы в понятные слова. Оттенки речи сохранялись, терялось самое малое — выражение, тембр. Все говорилось словно бы ровным, равнодушным голосом.

И вдруг раздалось:

— «Цезарь», докладывает «Танк»… Завеса поднята! Входы обнаружены, приступаем к проникновению…

— С Богом, ребята… Готовность один!

Медный вертелся в кресле. Наконец он нащупал металлическое кольцо и услышал:

— ЧЕКА!

Он рванул ее. Было сложно описать, что произошло. Под ним все взорвалось ревом, свистом; его голову внезапно вдавило в желудок чудовищным ускорением; на секунду стали литыми, неподъемными веки; прокололо иголочной болью внутри черепа… и вот он уже закачался в воздухе.

Кресло, выбрасывая вниз фонтаны ревущего, белого пламени, поднималось. Оно покачивалось, ходя влево-вправо по незримой оси, но не болталось вокруг нее. Под Медным клубилось теплое облако, обдавая жаром ноги, будто он сидел на банной полке у каменки, которую щедро оплескали водой. Но это было терпимым ощущением. Серые, изломанные контуры скалы плыли перед ним и дрожали в потоках разогретого воздуха. Внезапно впереди, на фоне камней, он заметил фигуру в черном.

В черном балахоне и со светлыми волосами.

У этого человека — человека на скале — не было оружия в руках. На поясе висел «калашников» с оптическим прицелом, но человек им отчего-то не воспользовался. Он просто вытянул руки…

Три оранжевых пламенеющих сгустка вылетели из его сведенных пальцев, словно «стингеры», и дружно рванули мимо Медного — видно, в сторону поднимающегося кресла полковника. Медный своротил голову в шлеме и увидел, как пляшет второе кресло-ракета. Что сделал полковник, неизвестно, но, покружив, шары начали тускнеть, и вот уже они поплыли вниз потухающими медузами. А кресло Заратустрова рванулось навстречу человеку в черном. Еще секунда, и место, где тот стоял, брызнуло кристаллами льда, мгновенно обросло ими, превратив одежду из черной — в белую, и тотчас фигура человека с сухим грохотом распалась в пыль, оседая снежным крошевом. «Ледяной удар!» — догадался Медный.

Кресло поднималось, колыхаясь. Видимо, предел высоты был уже близок. Вот показались зубчатые края карниза, проплыл впереди домик из белого пластика с флагом, показался какой-то человек в военной форме, склизкой грушей распластавшийся на самом откосе…

И тут Медный понял, что завис прямо перед еще одним ассасином. Это была здоровенная рыжая шведка. На ее безмятежном лице застыла ухмылка, и перед ее фигурой, закутанной в плотную меховую куртку, вертелись каруселью сверкающие в случайных лучах острые сабельки. Бешеные лезвия, Fury blade… Беспощадные маленькие убийцы. Еще секунда — и они, повинуясь ее мысленной команде, метнутся к Медному, превращая в лапшу его тело в комбинезоне.

— КУВЫРОК! — прозвучало у него в мозгу надрывным голосом.

И хотя это слово просто отпечаталось в мозгу, как на экране компьютера, оно дышало отчаянием. Медный не знал, что такое «кувырок». Вернее, до сих пор не знал. Но он почему-то сделал все верно — резко дернул джойстик на себя.

Кресло мгновенно легло на спину; уши опять стиснула перегрузка.

А реактивные испепеляющие струи вонзились в то место, где стояла рыжая шведка. Его заволокло сплошной стеной огня, от дикой температуры с грохотом лопался камень, раскидывая ярко-пурпурные осколки. Из этого пламени раздался приглушенный стон — впрочем, Медный его не слышал! — и выкинуло оторванную руку с рыжим, обугленным волосом пониже локтя.

— ПОСАДКА! — прозвучало в сознании. — АККУРАТНО, ВПЕРЕД И ПОСАДКА!!!

Над Аламутом, а точнее, над всей грядой Эль-Бурс, вываливаясь из-под одеяла низких облаков, заходило огромное, злое, красное солнце.

Точка Сборки-End

Все

Вниз уходило какое-то нагромождение труб и воздуховодов, обшитых бликующей в глазах серебристой фольгой; свисали тросы. По краям колодца тянулась лестница. Впереди шел Махаб, потом Майя тащила едва переставлявшую ноги, стонущую француженку, и за ними, держа в маленькой ручке автомат «Узи», легко порхала по железным ступеням Олеся-Алиса. Она еще что-то напевала, улыбаясь. Внутри шахты пахло машинным маслом, пылью и какими-то испарениями с отчетливой примесью сероводорода.

Они спустились на круглую площадку. Середина обрывалась в темноту, жидко светили белые лампочки на кронштейнах. Эту же середину перечеркивал тонкий стальной прут, тускло блестящий в нескольких столбах света, падавших сверху. А на ржавых на вид кронштейнах висели новенькие мониторы: один показывал застывший над пропастью вагон канатной дороги, другой — ее стальную вышку и домик, третий — пирамиду наземной части реакторного сектора.

Олеся сразу толкнула девушку и Кириаки в угол, на загремевший под их телами металлический пол.

— Сидеть! — прикрикнула она звонким голосом.

Сверху на лебедке спускали саркофаг. Он лег метрах в семи от Майи, одним концом нависнув над бездной. Створки красного металла зажужжали, открываясь. Все то же тело, мертвенно-бледное, словно с вылитыми белым воском пальцами рук и ног, неподвижно лежало в нем.

Свет крохотных лампочек явно не удовлетворял араба. Он прошел по краю круга, зажигая фитили в массивных металлических плошках, по-видимому, медных. Фитили вспыхивали, распространяя удушливый аромат горящего бараньего жира… Махаб аль-Талир не пользовался для этого ни спичками, ни зажигалкой. Он просто метал в них из пальцев крохотные молнии — и огонь вспыхивал. От того, с какой небрежностью этот бородатый человек в белом платке демонстрировал свою страшную, сверхъестественную силу, становилось жутко. Затем он извлек из кармана какой-то стержень и палочку. Пылающие фитили неровно разрывали темноту кусками, и Майе показалось, что араб достал простую палочку для благовоний. Он погладил ее в руках, потом, словно спохватившись, показал Олесе взглядом на сидящую в объятиях Майи француженку и сделал приказывающий кивок.

Улыбаясь, играя на ходу выпуклым белым животиком, полуобнаженная девушка приблизилась к сидящим, встала на колени. Потом взялась за одну мощную кроссовку на ноге неподвижной Кириаки и резко дернула на себя.

Рывок был такой чудовищной силы, что содранная обувь просто распалась у Олеси в руках, с ноги слетели часть лопнувшей штанины и носок. Олеся легко повторила эту операцию и со второй кроссовкой, оголив ступни Кириаки.

Майя вздрогнула: она поняла, отчего француженка никогда не показывала свои ноги. Маленькие, аккуратные ступни француженки были покрыты сплошной фиолетовой вязью татуировки. Это не было рисунком — арабские иероглифы шли от кругленькой пятки, от мозолистых натертостей ее кожи до маленьких пальчиков, проходили по подошве и заканчивались только на середине икры.

— О, как мудр Аллах, вдохновивший нашего шейха ал-Маммуна, который нашел способ, как сохранить в тайне молитву, способную вызвать в наш мир дух ас-Саббаха! — услышала Майя. — «…тайну носит земля, но она не принадлежит ей; тайной владеет человек, но не ведает ее; там, где сходятся Земля и Человек, есть разгадка!»

Усмехаясь в бороду, араб декламировал эти слова, а в его руках поблескивал недлинный, но великолепно отточенный меч с рукоятью в форме змеиной головы. Что он собирается делать?

— Только здесь, на священных камнях Аламута, эти ноги станут следами, по которым придет Старец Горы…

Между тем Олеся запросто опустила ладони в крайнюю плошку с раскаленным бараньим жиром и плеснула его на голые ступни Кириаки. Потом она достала какой-то мешок и высыпала туда серый порошок, пахнущий навозом и гнилью. И начала, плотоядно облизываясь, втирать эту вонючую смесь в маленькие, испещренные фиолетовым ступни. Кириаки пошевелилась, простонала что-то.

— Это земля из могилы ас-Саббаха на восточном краю Скалы… — проговорил араб. — Что ж, как написано на правой ноге, тридцать пятый стих двадцать четвертой суры: «Аллах — свет небес и Земли. Он — словно ниша, в которой пребывает светильник; светильник заключен в стекло; стекло сияет, как яркая звезда. Возжигается он от благословенного оливкового дерева, которое суть не восточное, ни западное, и масло его способно воссиять само собой, даже если его не коснется огонь. Свет во Свете».

Теперь Олеся поливала ноги Кириаки оливковым маслом, любуясь, как золотистая жидкость стекает по подошве и поблескивает лужицей на стальном полу.

— А на второй ноге, — продолжил стоящий Махаб, — шестой стих двадцать пятой суры: «Кого Аллах пожелает направить, тому откроет душу для ислама. Кого он пожелает сбить с пути, тому сожмет грудь, создаст такие трудности, как если бы он поднялся в небо. Так Аллах проявляет гнев к тем, кто не верует!» Что ж, она пойдет до своего конца, и за ней проследует тень ас-Саббаха!

— Вы… сумасшедший! — хрипло выкрикнула девушка. — Она не может ходить, она умирает!

Махаб, уже повернувшийся было спиной, оглянулся.

— Она может и не ходить, — со зловещим равнодушием обронил он. — Если гора не идет к Магомету… то я заберу ее ноги и отдам Старцу.

И он взмахнул своим коротким мечом. Майя похолодела. Сейчас на ее глазах искалечат человека. Впрочем, его и так уже искалечили. Внезапно Кириаки оторвала окровавленные руки от глаз и вытянула их в сторону Махаба. На месте ее глаз оказалось сплошное алое месиво.

— Махаб! — хриплым, прерывающимся, но еще пронзительным голосом крикнула она. — Я проклинаю тебя! Да будешь ты проклят Аллахом, Махаб!

Тот не удивился. Он стоял, гладя тонкими пальцами палочку и все еще сжимая рукоять меча.

— Вот как? И это говорит атеистка, доктор физики?!

— Я проклинаю тебя… Я тебе помогала во Франции, да, я верила в то, что ты хочешь справедливой исламской революции. Я думала, ты хочешь уничтожить богатых и накормить всех голодных… Я помогла тебе изготовить этот саркофаг, я помогла тебе вывезти эту девчонку… Но теперь я понимаю… что ошиблась… Ты — чудовище! Будь ты проклят, дьявол тебя забери!

Араб только усмехался. Он рассеянно смотрел на красный цилиндр, сделанный, как уже понимала Майя, из высокопрочного стекла и обладающий специальными системами, позволяющими поддерживать это нагое тело в атмосфере постоянно низкой температуры, при которой замедляются процессы, загустевает кровь, но не допускается омертвение тканей. Вероятно, он стоит миллионы долларов…

— Об этом ты поговоришь с Аллахом! — резко бросил араб. — На том свете.

И он стиснул пальцами палочку — из ее кончика вырвался огонек, который слабо искрился.

Взяв лежавшую в саркофаге за руки и за ноги, как пластиковый магазинный манекен, они вытащили ее и положили на пол неподалеку. Олеся с видимым удовольствием села лежащей на грудь, стиснув ее руки пятками — были видны напрягшиеся бутылочками, выпуклые икры на ее голых ногах. Она рывком сдернула с головы этой полумумии черную шапочку.

Майя снова вцепилась в вялые плечи Кириаки. Голову той девушки когда-то гладко выбрили и нанесли на нее татуировку. На тонкой коже черепа она выглядела не фиолетовой, а, скорее, иссиня-багровой. Это был треугольник с цифрами; он покрывал почти весь череп.

Махаб мельком взглянул на мониторы, проверил картинку, передал Олесе палочку, а сам встал в изголовье и раскрыл, достав откуда-то из темноты, толстую книгу в старинном переплете. Гортанным голосом он начал читать. Это была молитва или сура Корана — на арабском.

Трещали фитили. Дым бараньего сала ел глаза. Постанывала раненая француженка. Майя прикрыла глаза — она устала от фантасмагорического ужаса происходящего. Все, что было до этого в ее маленькой жизни: дом, учеба, подруги, Алексей и Ромка, — казалось просто милым сном. Получается, что и в наше время, живя в обыкновенном городе и не занимаясь оккультизмом, можно внезапно провалиться в такой густой кошмар… И ведь самое главное — никто не будет ее искать. ЖЭУ не придет с проверкой, участковый не постучит в дверь; МИД не направит ноту, крейсеры не выйдут к чужим берегам, и даже спецназ, как показывают в боевиках, не вылетит в горные хребты Северного Ирана. Это конец. Хотелось умереть.

Звучал голос Махаба. С равномерными промежутками, после громом раскатывающегося «Бисимиллах!», он называл цифры, и Олеся, усмехаясь, прижимала горящую палочку к голове лежащей. Запахло еще и обугленной человеческой плотью. Было ли больно этой девушке, погруженной в нечто вроде комы, Майя не знала; скорее всего, нет. Все это напоминало чудовищный подбор цифрового кода на голове живого человека, будто тыкали паяльником в микросхему.

Майя вдруг заметила что-то необычное. Что? Картинка в тускловатых экранах, покрытых пылью, ожила. Точно — ожила! Какое-то неразличимое насекомое ползло по тросу, как муха. Вот оно достигло рыжего вагона, взобралось на его крышу… и исчезло, будто провалилось в нем. В тот же момент вагон дернулся и пополз вниз, к спасительной земле! А по другому тросу, уходящему почти отвесно, понеслось что-то сигарообразное, и через секунду белую коробку грузовой станции окутала вспышка бурого дыма — немая и оттого еще более страшная.

Махаб тоже заметил это. Не прекращая чтение, он покинул свое место и подошел к мониторам. Он впился в них глазами и с трудом выговорил последние цифры.

Палочка жгла голову этой мраморно-бледной девушки. Махаб зловеще умолк. Олеся вскочила с тела, развевая свои длинные красные юбки.

— Она готова, хозяин!

Махаб произнес еще несколько слов, но тихо. И вот белое тело ожило. Тонкие руки начали расходиться в стороны, будто нащупывая опору; под кожей пробудились мышцы, они напряглись на животе и лобке струной. Девушка приподнялась и села почти под прямым углом.

Араб стиснул меч и захлопнул книгу, сунув ее под мышку. Он достал из кармана нечто похожее на рацию и резко крикнул в нее команду на арабском. Но сигара по-прежнему ползла вниз — она почти покинула экран, а из рации неожиданно донесся молодой, чистый и очень знакомый голос:

— Получай гостинец, ублюдок!

— Кто это?! — гаркнул Махаб, переходя на русский.

— Это простой парень Иван, падаль ты персидская! — издевательски ответила рация. — Твоя шахидка так и не смогла нажать на кнопку. Может, ты ей поможешь?!

Майя, до которой дошел смысл сказанного, вдруг тихо рассмеялась. Значит, те женщины и дети, которые повисли заложниками над пропастью, спасены, а обе станции канатной дороги, охраняемые его головорезами-поляками, уже в руках НАШИХ! Разве это возможно?!

Махаб затравленно оглянулся на Майю и оскалился. На этот раз лицо его было искажено гримасой бешенства — оно пылало.

— Где она? — зарычал Махаб. — Хорошо. Пусть они погибнут… все!

Он нажимал на этом пульте какие-то кнопки. Он торопился. И не зря. Дверь пирамидальной конструкции Центра, которую как раз показывала вращающаяся камера, кем-то была открыта. Туда только что вошли.

Вдруг грохот тряхнул шахту, как шейкер с коктейлем. Моментально погасли тусклые лампочки, опрокинулись, шипя, фитили; бараний жир потек по стали. Наступила темнота, в которой со скрежетом рухнул туда, в зев шахты, пустой красный саркофаг. Прогрохотали какие-то металлические конструкции. Меч, выроненный арабом, поплясал, побалансировал святящимся лезвием и тоже, звякнув, улетел вниз, за искореженные ударом волны перила в дальней стороне площадки.

Все стихло. Сверху лилась вода. Сбитый с ног ударом Махаб поднимался, поскальзываясь в растекшемся жире, с трудом встала и Олеся.

Из восьми светильников уцелело два, из мониторов — один, остальные блестели осколками на решетчатом полу крайней площадки. Этот, уцелевший, показывал то, что осталось от пирамиды зала управления реактором, — разорванная, точно консервная банка, черная конструкция, исходившая клубами дыма, мелькающая языками огня.

Майя догадалась: необъяснимым образом шахидка из станции канатной дороги отправилась прямо в Центр, где стояли ее «подруги», а к стеллажам были прикованы уцелевшие сотрудники… Неужели тех не удалось спасти?! Майе верилось, что удалось.

Араб искал глазами свое оружие. Не нашел. Тогда он черным сгустком ненависти метнулся к Майе и Кириаки, пальцами схватил липкий от крови подбородок раненой и прорычал в это лишенное глаз лицо:

— Ну, ничего… Алиса отгрызет СВОИМИ зубами твои ножки, понятно?!

Он отскочил и снова взялся за книгу — она лежала в дымящемся сале. Затем он резко крикнул что-то своей подручной, и они заняли позиции по двум краям круга. Теперь они и сидящая фигура — ее прямой угол не поколебал даже взрыв! — образовали треугольник. Между ними — провал, изогнутая, но еще целая металлическая перекладина и остатки стальной клети в самом углу — шагов двадцать по биссектрисе треугольника, над черной зияющей пустотой.

И Алиса-Олеся, и он начали читать молитву — араб по книге, ассасинка, видимо, на память. И в темноте, клубящейся по углам этой мрачной шахты-колодца, над которой сомкнулись тяжелые плиты, внезапно возник столб света. Этот столб падал на квадрат площадки: голубовато-сиреневый, он колыхался, будто веревка, пульсировал. А над ним поплыло желто-белое пятно. Оно напоминало облако, меняющее свои очертания. Сначала Майя увидела огромную белую собаку. А потом — фигуру какого-то существа с головой петуха и с двумя змеями, выползавшими из бедер.

Она вспомнила. Об этом они говорили с Алексеем, рассматривая какую-то энциклопедию. Абраксас. Первопричина и первопредок. Облако мерцало, плавая над ними, и сиренево-голубой свет уплотнился. Он неожиданно явил собой призрачного старца в высоком тюрбане и одеждах, скрывающих фигуру. Лицо старца было неразличимо. Он парил над площадкой.

И в зеве этой шахты зажегся крохотный красный огонек. Как чей-то воспаленный глаз.

Под музыку этой молитвы, под шум текущей ручьями воды — она текла и на Майю, но завороженная девушка не чувствовала этого — обнаженная фигура встала на ноги. Она была как робот; кости и мышцы двигались под ее синеватой кожицей. Она пошла. Ее босые ступни, невероятно худые, с фалангами пальцев, будто выточенными из металла, перекатывались сначала по стали, а потом… потом по пустоте! Краснея обожженными точками на жуткой татуировке черепа, это существо, этот гомункул шел над бездной, вытянув руки, к переливающемуся образу Старца.

Старца Хасана Гуссейна ас-Саббаха, чье бренное тело было предано каменистой почве Аламута еще в тысяча сто девяносто втором году.

Махаб стоял ближе всех, с краю. Его необъятная спина в костюме блестела, испачканная бараньим салом, кровью и ржавчиной. Он уже достал из одежды нечто, похожее на рубиновый банан, на темно-красное изделие из секс-шопа, что-то искривленное и длинное… Держал перед собой — этот предмет, наверняка чудовижно важный, завершающий процедуру, был виден! Да. Это то, что войдет в выбритое лоно. То, что осталось от Старца, от его чудовищной силы Зла и ненависти.

И Майя неожиданно для себя бросилась вперед. Головой в эту проклятую спину!

Точнее, ей так показалось. Гигантским усилием мысли, со всей мощью в одночасье выходящего напряжения, она выстрелила энергией в спину ненавистного араба. Будто белое сияние ударило его в плечи и моментально опрокинуло вниз — в шахту.

Свет, излучаемый образом Старца, моментально померк, посерел, а идущая по пустоте девушка закачалась… и рухнула вниз.

Но на пути ее оказался тот самый, искривленный ударом стальной брус; она повисла на нем. Через несколько секунд, перебирая тонкими руками и ногами, она взобралась на него, будто диковинная личинка водного насекомого — на соломинку, белея матовым суставчатым телом. Девушка подползла к перекладине, уходящей вверх, и прижалась к ней.

Майя расширила глаза от ужаса. Оскалив острые зубки, от края шахты к ней шла Олеся. Ее юбки порвались, растрепались, и испачканные маленькие ноги наступали сейчас на лохмотья — ткань трещала.

Майя попробовала отползти и прикрыть собой француженку. Но Олеся не дала ей такого шанса. Она прыгнула, в этом полете перевернулась кульбитом и рывком сорвала с себя юбки. Мелькнули обнаженные узкие бедра, которые опоясывал только золотой браслетик… Нет, она не ударила. Она приземлилась в двух шагах от Майи и наклонилась, разинув рот в беззвучном крике. Растрепанные мокрые волосы ее шевелились, как змеи.

Майя ощутила, как какая-то сила накатила на нее и, не дав вздохнуть, бросила на сталь. Животом. Она попыталась встать — ей не удалось. Более того, невидимая сила начала выгибать ее, выворачивать суставы рук и ног. От дикой боли Майя не выдержала и закричала, а Олеся стояла рядом и только водила руками, только посылала ей смертоносные импульсы.

Майю ломало. Она не видела, но на вывернутых чудовищной дыбой ступнях, на пятках и на запястья лопнула кожа. Майя задыхалась. Вот боль чуть ослабла, но другая, будто раскаленный прут, пробила ее позвоночник.

Боковым зрением она увидела нагие бедра, загорелую кожу, опоясывающую низ живота подвеску…

Стоя над ней, Олеся с ухмылкой корежила ей позвоночник, поставив босую пятку на спину лежащей. Боль заполняла весь мозг Майи, девушке казалось, что она видит, как слипаются раздавленные позвонки, сминается хрящевая ткань. Голая ступня Олеси, превратившаяся в орудие пытки, раздиравшая тело огненными пальцами, добралась до плеч. Одежда на Майе под этой огненной подошвой лопалась, разлеталась лоскутами.

Еще секунда, и эти безжалостные пальчики сломают ей шею. Она убила таким образом, наверно, не один десяток человек… Кому придет в голову бояться ее точеных, маленьких ступней!

Майя вдруг поняла, что это — последний шанс. Самый последний. Какие-то остатки сил еще бродили по ее телу. Выкрикнув, отрыгнув ругательство, девушка извернулась под своей мучительницей и, увидев у самой щеки краешек этой ступни, со всей силой впилась в ровные, с круглыми ноготками, такие нежные пальчики.

Но это было, как если бы она лизнула металлический прут на морозе…

Они обожгли язык и, казалось, пристыли к небу. Майя, обезумев, стискивала зубы, чувствуя, как сахарно хрустят косточки во рту, и она готова была умереть, но не выпускать эту проклятую ногу из тисков своих челюстей. Она мотала головой, как собака, разрывая эту плоть, впиваясь все глубже и чувствуя, что ее рот заливает, наконец, что-то солоноватое, а боль, терзавшая ее тело, почему-то гаснет, отступает.

И только она обессилела, только разжала зубы, как по шахте прокатился стон — стон раненого зверя, скулеж… подвывание.

Хромая, ассасинка удалялась от нее. Вот она, напрягая полуголое тело, страшной обезьянкой проползла по стальному брусу. Схватила, отодрала от металла белую личинку, закинула ее себе на спину и одним прыжком исчезла в темноте. Напоследок она обернулась к Майе. И к девушке в очередной раз вернулось это дикое ощущение. Ощущение абсолютного Зла, которое смотрело на нее из зашторенного окна той самой «нехорошей» квартиры.

Только это было уже различимое лицо: когда-то милое, живое и наверняка улыбающееся, а сейчас искаженное, сведенное судорогой. Это было личико маленького дьявола, опутанное волосами-космами, и зубы, необычайно острые, торчали в этом рту, как белые клыки-осколки.

Майя услышала звериный рык — короткий и страшный.

И ассасинка исчезла.

В этой тишине только капала сверху вода, вернее, лилась потоком, и где-то внизу скрежетали коснтрукции — что-то происходило с шахтой. Стальной пол подрагивал.

В лохмотьях одежды, в крови и в саже от бараньего жира Майя лежала и постанывала от боли. Она уже была не в силах плакать, а только судорожно рыдала без слез. Девушка подползла к француженке. Судя по всему, та уже потеряла сознание. Татуировки на ступнях казались черными.

И тут волна ужаса снова накрыла лежащую девушку. Она обернулась.

Из шахты выбирался Махаб-аль-Талир. Пиджака на нем не было. Только разорванная белая сорочка. Клок бороды вырван, лоб пересекает огромная кровоточащая рана. Он, цепляясь за перила, вылез и стал бешено водить глазами вправо и влево. За ремнем его изодранных об металл брюк чернел револьвер.

Он искал добычу. Он искал ту, бритую, с шифром на голове. И еще кого-то…

Но ни белого облака-собаки, ни человека с ногами-змеями, ни Старца здесь уже НЕ БЫЛО!

Он задрал голову вверх, словно спрашивая у небес ответа. Что случилось? Почему прервался этот контакт?

А небо не промолчало. Сверху медленно, на тросе, спустилось переговорное устройство. Прямо к лицу Махаб аль-Талира.

И голос полковника Заратустрова, многократно рассеянный эхом, рассыпанный горохом по всей шахте, произнес:

— Махаб, кончай волынку. Аламут захвачен. Отпусти девушек, Махаб.

Новости

«…Сенсационное признание сделала известный профессор, культуролог и оккультист, магистр философии госпожа Марика Мерди на ежегодной Оккультной конференции в Страсбурге. Она заявила, что сейчас происходит решающая битва между самыми агрессивными порождениями исламского мира и представителями Северной гипербореи. По словам госпожи Мерди, ислам проиграл — Исламский Халифат не будет создан, потому что люди, которые должны были возродить великий орден ассасинов, ошиблись… Журналисты уже успели высмеять слова „Кассандры из Монтре“, как ее окрестили французские издания. Однако Пьер де ля Мотт, один из известных французских исследователей оккультизма, считает, что к словам Мерди необходимо прислушаться. По его мнению, она зачастую получает информацию из бесспорных источников. Значения его словам добавляет тот факт, что мадам Мерди недавно стала жертвой покушения, едва не отнявшего у нее жизнь…»

CNN, Европейское Бюро

Тексты

Зло и остальные

Полковник, Лис, Данила и Соня лежали на животах у большой воронки, у вздыбленного металла и бетонного крошева. Тут, над проломом, идущим в коридор между оперативным залом и реакторным отсеком, находилась та самая шахта. Она тоже была пробита направленным взрывом, и сейчас туда хлестал водопад из разбитой системы водоснабжения Аламута.

С левой стороны исходил дымом разломанный, как спичечный коробок, треугольный конус крыши. Полковник знал: находившиеся в помещении Центра управления сотрудники Аламута выведены из помещения, пока Лис и Соня держали в заторможенном состоянии головы шахидок — а тех было уже не жалко. Сейчас этих сотрудников укрыли в помещении РЛС, откуда убрали трупы военных и двух отчаянно оборонявшихся шведов-ассасинов. Локатор давно замер, флаг иранских ВС сорван прямым попаданием молнии. С правой стороны летели эти молнии: обрушенный сегмент надземного перехода к казармам образовал завал из свинцовых плит и бетона. Оттуда вел ожесточенный обстрел последний оставшийся в живых ассасин. Он периодически швырял над Аламутом Огненные Кулаки. Они шарахались поверху, сшибая столбы и врезаясь в стены. Подняться выше и вести более прицельный огонь ассасину не давали Данила и Иван.

— Как там погода? — проворчал полковник, откладывая бинокль.

— Грозовой фронт мы удерживаем над Кереджем, там песчаная буря. Но долго не сможем, туч уже мало.

Низкие, почти черные облака небесной конницей неслись на Аламут со стороны иранской столицы.

— Через сорок минут или около того все ВВС Ирана будут здесь! — заметил Заратустров. — Шибче надо, ребята… Что там с этим говнюком?

— Он туда трупы своих напарников стащил, товарищ полковник, и энергетику хапает! — доложил Данила, красный от натуги. — Много у него запаса-то, гад такой…

— Черт! В чем проблема-то?! — рассердился полковник. — Соня с Иваном обходят по нижнему карнизу скалы, ты отвлекаешь внимание. Иван корректирует удар, Белая Смерть шарахает по нему глубокой заморозкой… Чего трудного-то?! Как дети малые, чес-слово… Выполнять!

Пристыженный Данила и Соня, неотличимая в своей испачканной белой пылью форме от новобранца-недомерка, поползли прочь. Сгусток молнии с шипением ударился в камень над Зарастустровым, вырвал осколки, осыпал ими. Полковник прижал к губам микрофон переговорного устройства.

— Махаб, а Махаб! Отпусти девчонок…

— Будь ты проклят, кяфир! Я тебе не верю!

— Махаб, ты же умный человек… в нашем русском университете физику учил… Так ведь?

— Не болтай, неверный! Аллах велик! Аллах Акбар!!!

— Да, ваш Бог тоже ничего, — кротко согласился полковник. — Махаб, ну что ты с ними сделаешь? Со своей куклой и заложницей?! Все равно ведь наверху мы, ага?

— Да будь ты проклят Аллахом! — снова заревел араб откуда-то из глубин шахты.

Полковник убрал лицо от устройства, сплюнул в сторону сгусток белесой пыли с губ и выругался:

— Упрямый, сука, как два ведра индейцев…

И он снова хрипло закричал в дыру:

— Махаб, отпусти девчонок! Мы тебя оставим в живых и даже не отберем Палец Старца! Я же знаю, ты эту реликвию с собой носишь!

— Замолчи, кяфир!!! — с истерикой в голосе отозвался снизу араб.

Засевший под прикрытием свинца ассасин начал швырять бомбочки в приближающийся бугор. Данила делал апрош противнику. Бомбочки рвали землю, поднимали в воздух снопы битых камней: ассасин пытался остановить Данилу — Энергетический Танк. В этот момент не только курган из свинцовых плит, но и часть уцелевшей эстакады вдруг затрещала и покрылась изморозью; затем последовал утробный звук — грохот. Эстакада обрушилась, а из воронки за завалом взлетел в воздух фонтан осколков от ледяной бомбы. Все. С последним ассасином покончила Белая Смерть, выйдя к нему за спину и вонзив стрелу заморозки прямо в спину.

Заратустров перекрестился, с тоской посмотрел в небо, стремительно затягиваемое тучами, и снова приник к микрофону:

— Слышишь, Махаб, ты поставил не на ту девку.

— Я тебе не верю, кяфир!!!

— Тогда, черт тебя подери, почитай вот это…

С этими словами полковник вынул из-за пазухи том в переплете из телячьей кожи и небрежно швырнул в черный провал. Со стороны могло показаться, что он действует совершенно необдуманно…

Но это было не так!

Майя, лежащая на металле пола щекой, обессилевшая и чувствующая ноющую боль во всем теле, внезапно ощутила: он нагрелся! Он был теплым. И из чрева этой страшной шахты, откуда только что вылез окровавленный араб, доносились густой рокот и неясное клокотание.

Махаб ждал этого подарка. Майя совсем не удивилась, когда порхнувшая сверху, точно большой белый мотылек, книга тут же очутилась в его руке. Он раскрыл ее и начал жадно ворошить: страницы скрипели, как фольга.

— Это очень старая книга, Махаб! — донеслось из переговорного устройства. — Переплет еще старше; в правом углу ты найдешь вышитый золотой парчой знак Аламута. Такой же, как первые улльры, — треугольник с крестиком! Но листы в ней моложе… Ты меня слышишь, Махаб? Эту тетрадь вел Костя Ассар, один головастый офицер НКВД. А вел он ее по другой книге, той, которую ты сейчас читал, по книге самого ас-Саббаха! Так вот, там — матрица… матрица рождения Невест, которые могут дать нового Старца… Посмотри внимательно, Махаб. И ты увидишь, что по матрице ты выбрал не ту Невесту.

Махаб посмотрел вверх. Потом по сторонам. Он кого-то искал глазами. Араб оскалил зубы и закричал с отчаянием:

— Я все равно не верю тебе, грязный кяфир!

— А что тут верить? — невидимый Заратустров саркастически рассмеялся. — Это же математика, Махаб… Посмотри года! На девятом поколении код приходит к совокупной десятке, на десятом… единица родит единицу! А десятое, с прибавкой Ключа Горы, цифры 27, дает 1995 год. Та, которую вы вывезли из России, родилась как минимум на пятнадцать лет раньше! Я могу тебе ее документы скинуть, Махаб!

Но, видимо, страшный смысл слов, сказанных полковником, уже и так дошел до араба. Он бешено листал, рвал тетрадь, и вот, словно насытившись, отшвырнул ее — прямо в сторону лежащей Майи. С губ искаженного гримасой рта капала слюна.

— Я не верю тебе, кяфи-и-и-ир! — закричал он протяжным воем.

Махаб выхватил револьвер и начал стрелять вверх, яростно, с отчаянием, с остервенением.

Раз… два… три… четыре… Пять! И пустой щелчок.

Револьвер РС рассчитан только на пять патронов. Никакая сила древней магии не способна изменить емкость барабана.

Заратустров инстинктивно отстранился от провала, в который почти свесил седую стриженую голову, и досадливо поморщился: конечно, он же забыл… Силовое поле, натянутое над дырой стоящими рядом Иваном и Данилой, ловило пули, и они шлепались в него, как твердые комочки майских жуков в ветровое стекло автобуса. Полковник оборонил в переговорное устройство:

— Махаб, отпусти девчонок, а?

В это время над Аламутом раскатился дробный вертолетный грохот. Черная винтокрылая машина с хищным профилем — легендарная «Черная акула» — садилась на каменную площадку между Главным корпусом и домиком РЛС. Отъехала в сторону дверца, и два человека в камуфляже без знаков отличия ловко выгрузили на щебень инвалидную коляску; катить ее по каменным грядам скалы было невозможно, поэтому люди подхватили кресло-каталку и понесли — бегом. В кресле же, заботливо укрытая красно-синим пледом до колен, сидела старая женщина. Ее редкие седые волосы трепал ветер, одутловатое лицо темнело пятнами некогда сгоревшей и пересаженной кожи. За креслом, опасливо пригибаясь от вращающихся винтов, бежал худощавый человек в таком же камуфляже, только надетом небрежно, человек с пятидневной небритой щетиной на впалых щеках.

Полковник, кряхтя, поднялся на ноги, отряхнул форму и проговорил:

— А вот и главный свидетель обвинения… прибыл! Доброго здоровьичка!

Это он сказал небритому, который обогнал несущих кресло людей, подбежал к полковнику и, бросив: «Привет!» — первым делом осведомился:

— Ребята, выпить у кого-нибудь есть? Ни капли во рту уже второй день…

Заратустров молча вынул и подал ему фляжку с серебряной нашлепкой пробки. Не глядя, как небритый торопливо прижимает ее к губам, полковник поклонился женщине и произнес:

— Доктор философии, магистр богословия, почетный член Французской академии каук, профессор… Марика Мерди, — и добавил на безупречном французском: — Я вас правильно назвал, мадам?

Женщина только слабо улыбнулась. Потом выговорила с трудом:

— К черту! Куда мне говорить?!

— Прошу, вот микрофон!

Внизу Махаб вышвырнул в колодец бесполезный РС, уставился на Майю и, дико гримасничая, двинулся к ней. За его спиной, в темноте, все еще висела тень бородатого в тюрбане — тень Хасана Гуссейна ас-Саббаха, безмолвно наблюдавшего, как рушится замысел одного из его последователей.

Но голос, раздавшийся из микрофона на шнуре, заставил Махаба вздрогнуть и остановиться…

— Махаб! Я пришла.

Он дернулся и, задрав бороду вверх, закричал с ненавистью:

— Кто ты?!

— Я та, которую вы хотели найти.

— Аааа-ааааааа…

Безумный вой араба потряс эту мрачную шахту. И вдруг Майя, с трудом собравшая себя, чтобы присесть, увидела, как там, рядом с тенью Старца, возникла вторая фигура. Та самая. В балахоне с откинутым капюшоном. И с изъязвленным черепом. Она простирала к Старцу руки.

Это была та, что поднималась все эти дни и годы, все эти века по бесконечной каменной лестнице Аламута. Она поднималась, уничтожая его невидимых защитников одного за другим, неуязвимая и призрачная. Вот и сейчас она выставила вперед свой голый выпуклый живот, покрытый паутинкой следов от сабельных и ножевых ударов, и этим животом теснила колеблющуюся тень Старца.

Эта была та, которая, движимая местью, искала только его в конце своего пути.

— Имя той, устами которой я говорю, ничего тебе не скажет, — раздалось из микрофона. — Я та, которую Хасан называл Заният, что означает «благонравная»… Хасан убил двоих моих сыновей, за грехи… Хасан приказал мне сбросить со Скалы рожденную от второй его жены девочку. Но я ослушалась своего мужа и хозяина. Когда я стояла на краю этой пропасти, я увидела горную козу… Она не испугалась меня… я умела говорить с животными! Я подошла и привязала младенца к ее теплому брюху… Я сняла с себя под накидкой всю одежду и вернулась обратно. А на следующую ночь я подмешала в чай Хасана травы, помогающие спать долго и безмятежно… Я спустилась вниз по склону, где не было стражей, ибо он считался неприступным… Но я спустилась. Я оставила одежду наверху, и мое тело прилипало к этим скалам, как муха прилипает к стенке кувшина, обмазанного медом… Я пришла к реке Табиб — там недавно прошел сель, и она была занесена грязью, вязким илом… Я увидела мою козу. Она стояла, увязнув в иле, а ребенок был по-прежнему под ее брюхом… Я отвязала младенца! Малышка нашла ртом соски козы и сутки питалась ее теплым молоком… Я взяла ее и пошла по речке… Иногда я проваливалась в ил по колено, иногда по грудь… Но я вышла в ущелье… Я хотела бежать в город, но тогда ассасины, пущенные по моему следу Хасаном, рано или поздно нашли бы и меня, и ребенка… Я молила Аллаха о чуде, я надеялась только на него! И Аллах сжалился надо мной… По ущелью в нижнем течении Табиба проходил цыганский табор — он спасался, бежал из областей, опаленных набегами конницы Хулагу-хана… Я продала им девочку за двадцать семь серебряных монет, Махаб! Но я выбросила их в Табиб — они не были нужны мне… Я не знаю, что случилось с этой девочкой дальше, но я знаю, что она выжила и продолжила род. Я знаю, что ее назвали Ратри! Я вернулась в Аламут, Махаб…

Махаб уже увидел тень. Слушая низкий голос, заполнивший всю шахту, он смотрел на то, как эта фигура женщины в балахоне душит Старца. Борьба этих теней освещалась голубоватыми сполохами, из этого клубка доносились треск и шипение… Вот раздался хлопок — будто открыли старое шампанское! — и тень Старца Горы рассыпалась сиреневыми искрами, как фейерверк, померкла.

А голос в динамике изменился. Теперь он не был спокойным, низким и глуховатым. Теперь это был голос старой, прикованной к инвалидному креслу, с трудом напрягающей искалеченные связки женщины.

— Махаб, меня зовут Марика… Ваши люди пытались убить меня во Франции, потому что я знала… Но меня хранила она! Несколько лет назад мне позвонили и сказали, что Чай Ратри жива. Вернее, живы ее потомки. Эту тайну оберегали, и мне не сказали, где находится Ратри! В ее жилах текла цыганская кровь…

Махаб зарычал. В бессильной злобе и ярости. Он все понял.

…Наверху Заратустров выковырял из уха «замазку» и бросил в пустоту:

— Да не ори ты, я слышу… Группа, вперед! По нижнему карнизу, в установленные входы… Вперед!

И, отобрав у обессилевшей — это было видно! — побледневшей Мерди микрофон, прокричал в него радостно:

— Махаб, может, начнем договариваться? Аллах не любит упрямых ослов… Вы охотились за улльрой старого образца, а надо было всего лишь составить матрицу!

Ответом ему был протяжный звериный вой.

Медный побежал со всеми, не дожидаясь приказа. «Замазка» была у него еще в ушах, поэтому он слышал четкие приказы Лис, распределяющей углы атаки. Шкипер, Иван, Данила и Соня молча подходили к краю обрыва, одним выстрелом вбивали в вековые камни Аламута стальное жало лебедки и, отталкиваясь ногами в альпинистских шипастых ботинках, сигали в бездну. Такая же лебедка с удобным кольцом-блоком, такие же ботинки были у Медного. Поэтому, когда он «услышал», а точнее, принял сознанием бесстрастный, механический приказ Лис: «Медный, северо-запад, угол двадцать три градуса от развертки, уровень тридцать четвертый!» — то даже не стал задумываться, где та самая загадочная «развертка». Ноги сами понесли его к белой пластиковой коробке здания РЛС; по отношению к основной линии Операционный зал — реактор он как находился примерно в двадцати трех градусах, а на датчик блока выставил цифру «34» и, так же резко оттолкнувшись ногами, сиганул в холодную струю.

На плоской верхушке скалы, над которой расстилались остатки черного дыма из взорванного треугольного реакторного центра, оставались только три человека: полковник, Марика Мерди и ежащийся издатель. Было видно, как со стороны Эль-Бурса на Аламут идет лава совершенно черных, непроницаемых туч и гонит впереди, точно орду пленников, клочья тумана. Ее выдавливало из небольших ущелий и кидало на Аламут, и она уже клубилась у краев, там, где только что сгинули ребята.

— Уходить вам надо, — произнес полковник с тоской и потер виски. — Тут каша такая заваривается, что…

Неожиданно он резко нагнулся и приник губами к морщинистой руке Марики Мерди. Некогда неистовая профессорша, гроза кафедр и скандалистка, только бессильно усмехнулась, показав искусственные зубы.

— Спасибо вам, мадам!

— Я сделала то, что должна была. Я освободилась от этого груза! Я все время думала о том, откуда этот сон, откуда это знание. И вот сейчас я увидела. Скажите… а ОНА выиграла?

— Третьей его… не дано! — загадочно обронил полковник и, повернувшись, не прощаясь, побежал к развалинам реакторного блока.

В руке полковник зачем-то тащил вряд ли полезное в этих местах оружие — снайперскую винтовку G22 германского производства, черную, угловатую. Под российский патрон 7,62. Правда, патронник у ней был странно расширен, точно накрыт кожухом… Марика провожала этого человека долгим взглядом, ветер все так же зло рвал ее седые космы. Сзади возник Майбах; он утирал губы и завинчивал крышку фляжки.

— Эх, фляжку Григорьичу не отдал… Ладно, успеется. Надо торопиться, Марика!

Та только фыркнула. Подбежали те двое, схватили ее колесницу и повлекли к заполошно размахивающей винтами «Черной акуле».

Алексей тоже слышал переговоры группы, но без всякой «замазки». Просто слышал. Когда они поднялись наверх, где носились над головами пышущие огнем шарики и от их ударов с визгом разлетались в пыль камни, где сверкали голубые сполохи, Египтянин коснулся его ушей, резко дернув их вверх и в стороны: так обычно поступают с именинниками. Это сразу прибавило сил, лишило страха и дало ощущение внутреннего слуха. А потом Египтянин и Ирка куда-то потерялись. Алексей прыгнул в какой-то люк или пролом — вся скала сейчас была изъязвлена этими открытыми входами в подземелья с сорванными стальными люками — смятыми, будто кусок бумажки.

Темный коридор, в котором он видел не хуже, чем днем, сорванные с петель двери… Ему надо было вниз — он знал это точно. Обнаружив шахту, он полез по скобам. Оттуда, снизу, давило жаром, но он спускался.

И когда Алексей упал с двухметровой высоты, он сразу перевернулся в воздухе, как кошка, и приземлился на загремевшее железо.

Стальной круг, свисающие сверху искореженные балки, страшный, бородатый, окровавленный человек у стенки… Алексей узнал Махаб аль-Талира. А потом он увидел и Майю рядом с какой-то женщиной. Они лежали у противоположной стены. Девушку от бородатого отрезала цепочка незнакомых людей в камуфляжных комбинезонах, со странными аппаратами в руках, похожими на металлические маракасы.

В голове кто-то напечатал, как на чистом листе: «БЕРИ ДЕВЧОНОК И УХОДИ ВВЕРХ! МЫ ПРИКРОЕМ!»

Каких девчонок? Алексей бросился к Майе.

Махаб зарычал. Его сила иссякала. Тень Старца за его спиной погасла, истаяла голубым воском. Он пытался увидеть образ того существа, с ногами-змеями, но и тот пропал. У него оставалась еще своя сила, и он с яростью обрушил ее на этих людей в комбинезонах. Лавина энергии повалила двоих. Ивана швырнуло на стальную балку так, что из ушей потекла кровь; Данилу вдавило в решетки пола. Но они продолжали греметь своими маракасами, и воздух перед Махабом метался, насыщаясь обратной, возвращенной энергетикой. Они двинулись снова, стискивая кольцо, оставляя ему только черный колодец бездны, в котором что-то клокотало и булькало, в котором некогда маленький красный огонек превратился в багровый круг. Махаб снова нагнулся, готовый выбросить в них из своей большой головы, как из средневековой пушки, ядро смертоносного заряда, но внезапно сбоку пролетела холодная стрела — импульс. Он пронзил ноги, перебил чакры, и Махаб завертелся на месте, как детская игрушка-ползунок со сломанным колесиком. На него набрасывали кокон и окутывали им. Махаб слабел.

А Алексей подобрался к Майе. Идти было тяжело, ноги налились свинцом. Девушка была в изодранном сером костюме, сползавшем с нее лохмотьями; на груди — измазанный красным бейдж с оплавившимися пластиковыми краями. Он хотел подхватить ее на руки.

— Майя!

Но она, задыхаясь, увернулась.

— Ее бери, Лешка! Бери на спину!!!

Какая-то маленькая женщина лежала на полу без сознания. Майя помогла взвалить Кириаки на спину Алексея и теперь придерживала женщину руками.

Еще один приказ отпечатался в мозгу:

— ЛЕСТНИЦА ЗА ВАМИ. ВВЕРХ. МЫ ПРИМЕМ.

Те, кто стоял в цепи, сделали еще шаг. Контур фигуры аль-Талира уже опутан сиреневой паутиной, араб уже скован по рукам и ногам, только дергается, как пойманная муха… И вот еще один удар, нанесенный всеми ими из этих маракасов — оранжевый плевок. Раздался грохот. На том месте, где стоял араб, взвился фонтан мятого железа, и обвалились сверху камни. Сам он теперь лежал на шатающемся куске стали.

Майя, толкая Алексея вперед, последний раз взглянула на страшную арену. Кто выиграл, она не знала, равно как и не знала, какую дозу получила в этом пропитанном радиацией «стакане». Но кошмар ее маленькой жизни, начавшийся еще в прошлом году с прочтения книжки об ордене ассасинов и его могущественном Старце — этот кошмар закончился. Ассасины проиграли.

Протискиваясь за Алексеем обратно по винтовой лестнице, по которой они спустились в «стакан», она ощутила босыми ногами, как раскалились ступени. Пятки нестерпимо жгло.

Но там, сверху, чуть раздвинувшиеся плиты реакторной защиты открывали просвет для того, чтобы протолкнуть тело. И пролезть самим.

…Махаб поднял голову. Какие-то фигурки карабкались вверх, в темноту. Далеко внизу бушевало пламя. И угасающим сознанием, разбитым на части, растерявшим всю энергию, он приметил ту самую, в балахоне, призрачную, с выпуклым животом. Она сложила на нем бледные тени рук и улыбалась.

— Алла… Акба… — прохрипел он.

Решающий удар, игла холода, пущенная невысокой, прозрачноглазой девушкой в комбинезоне, вошла в мозг и рассыпала его на осколки. Тело араба, став внезапно мягким, как глина, перекатилось через край площадки и вместе с обломками стали, мятыми ограждениями, трубами и прочей требухой шахты начало свой полет вниз…

Тексты

Медный, Олеся и остальные…

…Там, внизу, Медный сначала потерялся. Да, на расстоянии примерно тридцати четырех метров от края обрыва, где остановился блок, перед ним открылся пролом в каменной стене, сделанный небольшой порцией взрывчатки, точно уложенной в «слабое» место. Медный втиснулся туда и сразу же упал, запнувшись о рваное железо. Взрыв проломил не только камень, но и стенку стального «стакана» внутри скалы. Света не было. Фонарик на пальце давал голубой луч. От искореженной площадки влево уходил коридор, вверх — остатки обрушенной лестницы. За спиной нарастал гром, там что-то тяжело рушилось внутри скалы… Медный вдруг понял, что «замазка» не работает. То, что можно было назвать эфиром, молчало. Он стащил с головы шлем и принялся вытаскивать липкую массу из ушей. А когда почти справился с этим, услышал до боли знакомое:

— Мед-ны-ый!

Это был ее голос. Чистенький, зовущий, жалобный. Вряд ли ей удастся его одурачить. Он, сам того не замечая, выронил шлем и побежал по гремящему железом коридору — на голос. За поворотом вроде бы мелькнула какая-то тень, раздался нежный смех, и он снова услышал:

— Мед-ный…

А может, ей плохо? Может, ее ранили свои, и она вышла из этого состояния безжалостной ассасинки? Все же ведь бывает так иногда… Или не бывает?! Но верить-то хочется… За еще одним поворотом его ждал морозный воздух — белое молоко тумана, поднявшееся снизу, от ледника, принесло с собой и холодное дыхание. Он вылетел на небольшую площадку, вырубленную в скале, на площадку той самой лестницы, по которой десять веков назад, с мертвым комендантом Аламута на плечах, взошел сам Хасан Гуссейн ас-Саббах; по которой все эти годы ночью взбиралась призрачная женщина с твердым, как алмаз, беременным животом…

И вдруг что-то маленькое, цепкое, как обезьянка, бросилось ему на плечи. Так прыгают дети, обвивая и руками, и ногами. И Медный расслабленно упал спиной вниз, не чувствуя боли, на камни. Он не успел заметить, что на краю каменной террасы сжалось нечто белое членистоногое, какая-то человекообразная личинка.

А на нем сидела Олеся. Его Олеся! Из одежды — только золотая подвеска, закрывающая лоно и блестящая капельками воды. Он видел смеющееся лицо девушки, такое прекрасное, смугловатое, с живыми черными глазами, обрамленное ее шелковистыми черными локонами. Видел маленькие милые грудки с пуговичными сосками — и этот непонятно что означающий полувенчик. Полувенок… Татуировочку, черную всю, и круглую, как плевок, засохший на асфальте… а ее крепкие ножки стискивали его бедра, заодно прижимая к ним внезапно одеревеневшие руки. Кажется, она расстегнула на нем комбинезон и приникла к его телу обнаженной грудью — горячей, колышущейся. И тотчас ощущение блаженства затопило Медного. Он словно провалился в сон, в котором плавало только лицо Олеси, без туловища, — чистой воды улыбка Чеширского Кота. Он ощущал ее молодое горячее тело…

— Милый, милый мой Андрюша… — услышал он ее голос, ласковый и переливающийся, как сияние. — Андрюша, ты же любишь меня… И я люблю тебя. Ты — первый и последний, Андрюша, кого я почему-то люблю… Мне это самой странно. Я должна убить тебя, но я не могу этого сделать. Мне хочется целовать тебя, Андрюша!

Ее губы коснулись его губ, и Медный поплыл. В его сознании разворачивались картины, одна другой жарче, изумительнее: залитые белым песком пляжи, океанский прибой и переплетение их тел в сверкающей, тающей пене волны. Ее ласковые руки, ее дыхание, ее любовь… Он таял. Он безумно хотел спасти эту девочку, посланную ему, наверно, Богом, растворившуюся в нем, как в сосуде с водой. Хотелось ее защитить и…

Какой-то хлопок.

И сразу — будто пискнул да выключился цветной экран. Темно. Что с ним?! У него открыты глаза, но он ничего не видит. Медный вскрикнул от ужаса и попробовал подняться, но что-то еще прижимало его к каменной россыпи, уже не так, как раньше. С содроганием он коснулся рукой глаз — те в чем-то липком. И он сковырнул этот сгусток с глаз…

Медный по-прежнему полулежал тут, на площадке, но картина изменилась. Панораму Эль-Бурса загораживали четыре пары горных ботинок с высокими голенищами. За ними все так же лежало, скрючившись у камней, обнаженное белое тело. А другое тело, находящееся на Медном, почему-то оказалось лишено самого важного — головы. И все вокруг: его лицо, эти жесткие ботинки и даже то, белое сзади — было забрызгано липкой, густой красно-серой массой, комочками с попадающимися в них клочками черных волос.

— Хорошо работает, — услышал он чей-то оценивающий, равнодушный голос. — Не хуже, чем СВД.

— Да, — подтвердил другой. — И всего-то три тысячных грамма антиматерии. Кожух тяжелый, падла, замаялся таскать… А разорвало, смотри-ка, в мелкую крошку, да?

— Круто, ничего не скажешь.

Медный с ужасом поднял голову. Лис, Шкипер и Иван стояли над ним, с черными шишкастыми шлемами в руках; стоял и Заратустров, опустив на камни приклад снайперской винтовки со странным утолщением в середине. Он не смотрел на Медного, только вдруг похлопал себя по карманам, с досадой хмыкнул и попросил:

— Ребятки, а сигаретки ни у кого не будет? Совсем курева нет.

Медный с отвращением сбросил с себя безголовое тело, казавшееся теперь жутким обрубком. Вскочил на ноги. Ребята словно не замечали его. Лишь только когда он попятился обратно в проем, Лис легко поймала его, притянула к себе и тыльной стороной ладони стерла с его губ тут самую вязкую массу — мозги с кровавыми сгустками.

— Шлем-то где оборонил, горе луковое? — с иронией спросила она.

Их вытащили из этой щели Египтянин и Ирка. Саракаджиев молча принял у Алексея обмякшее тело и бросил: «Кома. Быстрее в вертолет!» Он побежал по пахнущему гарью коридору. Алексей и Ирка забросили руки Майи, у которой тоже подкашивались ноги, на плечи и понесли следом. На плато уже спускались два серо-зеленых транспортных вертолета; их ожидала группа людей. Алексей узнал полковника Заратустрова — обожженного, запорошенного каменной крошкой. Узнал того долговязого парня — кажется, Ивана, — который приходил в их «Магазин Волшебства». Сейчас Иван и его товарищи грузили в вертолет носилки с чьим-то телом, закрытым брезентом. Дул резкий ветер. Небо накрыло Аламут тенями туч, и на лицо тяжело дышащей Майи сыпались хлопья снега.

Они оказались в одном вертолете с полковником. Тело той, которую унес Египтянин, и носилки — в другом. А тут, в грохоте винтов, усилившемся, когда винтовая машина оторвалась от края Аламута, находились только девушка, прижавшаяся к плечу Алексея, полковник рядом с пилотом и те самые ребята сзади. Они молчали. Алексей ощущал, как чудовищное напряжение отпускает его, и он начинает чувствовать даже холод в теле, защищенном только прорезиненным комбинезоном, который дал Египтянин наверху, после подъема. Алексей посмотрел на разорванный рукав этой странной одежды, увидел английские буквы, а потом глянул на шлем пилота: «NATO AIR FORCE»[44].

Он ничего не успел подумать. Заратустров, раскуривая уже у кого-то одолженную сигару, проворчал:

— Пришлось вызвать с базы НАТО, из Азербайджана… Наших хрен допросисся!

Алексей все понял. Вертолеты, кренясь, делали разворот над скалой. Ее каменный палец белел ледником с востока и темнел рекой в ущелье с запада. И внезапно Алексей увидел, как скала трясется. Целые куски ее отваливались с боков, оседали в клубах пыли; вспыхивали комками пламени, рассыпались белыми черепками обрушивающиеся корпуса ядерного Центра. За его спиной Майя прошептала хрипло, с ужасом:

— Сейчас реактор… Будет взрыв, нас накроет! Нам нужно…

— Нет там никакого реактора, — устало перебил ее Заратустров, лишь мельком взглянув на Аламут; полковник был поглощен сигарой. — Потому-то они с детьми да женами там сидели.

— Как?! — Майя аж задохнулась. — А Махаб? А инспекция?! Господи…

— Да бросьте вы, Майечка. Это объект прикрытия, чтобы обмануть нас да американцев. ГРУ там давно уже все щели излазило, выяснило, что, кроме пары контейнеров с ураном, нет там ничего. А настоящий реактор у них в… — полковник замолчал, опаляя кончик сигары огоньком зажигалки, и закончил бодро: —…неважно где. Эта скала нужна была только ассасинам. Потому что под Центром как раз находится могила ас-Саббаха.

Он сделал глубокую затяжку и, снова посмотрев вниз, рассеянно закончил:

— Вернее, находилась!

…Вертолеты уходили на север, за линию ирано-азербайджанской границы. А за их стальными хвостами погибал Аламут.

Вот Скала сморщилась, превратилась в каменный хобот; из него вырвался первый клуб черного дыма, второй… И вслед за этим, с гулким грохотом, с выброшенными в воздух камнями, из кончика этого чудовищного пальца вывалился первый сгусток лавы.

А потом она, жалко всхлипнув, повалила оттуда оранжево-красным кремом, широкими языками сползая вниз, в ущелье.

Последний выдох вулкана, последний взрыв его каменной пробки настиг вертолеты и тряхнул их так сильно, что у Майи, прижавшейся к плечу Алексея, громко клацнули зубы.

Она еще не знала, что как раз в этот момент сердце Кириаки Чараламбу, подключенной к аппарату искусственного дыхания во втором вертолете, остановилось навсегда.

А убивший ее Аламут исчез в грибовидном, черно-сером облаке.

Прощание с героями

Майя, Алексей

Зеленая волна набегает на неожиданное препятствие и разламывается на белые кружева пены. Но волна вынуждена продолжать свой бег и все равно облизывает оказавшуюся на ее пути человеческую ступню. Та, скорее всего, принадлежит женщине: тонкая кость, очень длинный, с хорошим основанием мизинец и рельефные сухожилия, струнами приподнимающие загорелую, эластичную кожицу; аккуратные, ровные по краю пальчики с круглыми ноготками и чуть приплюснутая фаланга большого пальца. Капли воды сверкают на этой коже, как впаянные в нее бриллианты Swarovski.

Волна фыркает всплеском и перекатывается на вторую пару ступней, уже явно мужских — сильных, но не истертых временем, а мускулистых и гладких, с хорошо очерченной, гладкой пяткой.

И только после этого волна умирает, с легким шипением уходя в кремовый песок.

— А почему она оказалась втянута в эти игры? — лениво спрашивает Майя, передвигаясь чуть дальше, на разогретый песок, и расправляя плечи на его ласковом покрывале.

Они лежат, совершенно обнаженные, на безлюдной полоске пляжа, наедине друг с другом, песком, водой и солнцем. Волны Индийского океана облизывают этот пляж ласково, сыто, как человек, утомленный обильным ужином и едва справляющийся с десертом. Здесь, в Гоа, много таких пляжей. Это страна вечного отдыха, ритмов старых «Биттлз» и не менее престарелых хиппи. Но сейчас на этом пляже они вдвоем. Волосы девушки, на этот раз необычно короткие (она остригла их, чтобы уничтожить тяжелый груз памяти о ТОМ ПЕРИОДЕ), были запорошены белой песчаной мукой.

— Ее завербовали в конце семидесятых, в Алжире. Она ездила туда с друзьями. Исламский Фронт Освобождения, революция, борьба против империализма… Романтично! А в восемьдесят пятом ей сделали татуировки на ногах.

— Откуда ты знаешь? — так же сонно перебивает девушка.

Алексей лежит рядом. Его тренированное тело белеет хорошо зажившими шрамами. Алексей гладит руку девушку, лежащую на его животе: кожа шелковистая, совершенно гладкая.

— Когда ты ремонтировала свою шкурку… — нежно говорит он. — Помнишь, когда мы прилетели в Баку и ждали чартера из Москвы?.. В клинике пластической хирургии доктора Анарбекова…

— Да.

— Полковник показал мне файлы. Там у него друзья в госбезопасности. Так вот, в восемьдесят пятом она побывала на какой-то вечеринке в Марселе. Ну, как всегда: травка, девочки, купание в бассейне… А утром проснулась и обнаружила свои ноги покрытыми татуировкой. Рядом с ней сидел один из их шейхов и делал глубокое внушение. Вот с тех пор она и носила этот знак. До тех времен, пока ассасины оживят Старца, найдут ее эгрегор и смогут соединить с одной из Невест. Такой дальновидный план.

— А… сволочи.

— Они погибли. Забудь.

— А почему?

— Они думали, что Абраксас поможет им. Но он в середине пути переменил решение…

— Почему?

— Этого никто не знает. И никто не узнает… Мы привыкли к тому, что Бог, то есть нечто высшее, тот, кто создал этот мир, должен быть обязательно добрым… А он — никакой. Он не добрый и не злой. Он как… Самое верное — в Дао. Помнишь?

— Напомни, Лешенька…

— Люди следуют законам Земли. Земля следует законам Неба. Небо следует законам Дао. А Дао следует… самому себе.

Майя серебристо смеется. Меняет положение ступней, погруженных в теплые губы прибоя, и смотрит сквозь них на горизонт. Вода сверкает кристаллами.

— И все?

— И все, родная. Больше ничего нет. Сначала он помогал им, наверно… наверно, потому что чуял их Силу. Потом перестал. Видимо, решил, что должен быть баланс. Они нашли Невесту, обладающую, по их мнению, единственно правильным знаком — улльра в форме треугольника и крестика. Это улльра, идущая от самого ас-Саббаха. Они сбрили ей волосы и нанесли татуировку на голову — магический треугольник. Потом волосы отросли. Это и был сам шифр. Шифровальная Таблица. Затем они похитили книгу, в которой был записан код шифрования, ключ. Потом они достали артефакт — забальзамированный палец ас-Саббаха, который все это время хранился у одного из восточных представителей ордена. После они вывезли Кириаки, на ноги которой был нанесен проверочный код. Сложив все это… они могли вызывать Старца. Его эгрегор слаб — он все-таки человек. Но эгрегор Гаспара сильнее. Если бы Старец оплодотворил этим «пальцем» нашу Юльку, она бы вышла из своей летаргии и через девять месяцев родила. Их нового предводителя, точнее — предводительницу. Все разрушил полковник… Он дешифровал код, обнаружил расчеты Мельникова… потом нашел записи этого Константина Ассара. Матрицу поломали. Процесс не пошел.

— А зачем ассасинам была нужна я? — восклицает девушка и оборачивает к Алексею свое загоревшее лицо. — Леша… Я зачем?

Он гладит ее короткие волосики и притягивает это лицо к себе.

— А потому, что ты — Волшебница, Майка! Настоящая.

Плеск воды. Она переворачивается и ложится над ним, закинув одну ногу на его бедра.

— То есть… Симорон жив, Леша? Мы будем им заниматься дальше?

— Будем… — шепчет он. — Будем. Это та школа, которую нужно проходить всегда. Какого бы уровня магом ты ни стал. Это тренировка. Это мышцы мозга… И души. Способность верить и Создавать. Будем, Маюша, будем.

— Разве то, что мы с тобой… сделали, не опровергает Симорон?!

— Нет. Симорон ничто не опровергает. Каждому уровню — свое Волшебство, свои приемы. Да и потом… В том, что мы с тобой делали, нет радости, смеха… Помнишь, как мы помогли Люсе завести машину?

— А! Как она впряглась в свою тачку напротив этого… районного совета?

— Районной администрации. Да, в парке Победы. А Кузнечика помнишь?

— Конечно…

— Так вот, для того чтобы получать такую же радость, от доброго Волшебства, мы и будем продолжать заниматься Симороном. И фэн-шуем. А злое Волшебство нас само найдет. Мы уже мастера… без работы не просидим.

— Значит, ты — мой мастер, а я — твоя Маргарита?

Алексей кивает коротко. Она смеется и садится на него верхом. Волны Индийского океана дробятся об их ноги. Девушка закидывает руки за голову и смотрит в голубое небо.

— Значит… значит, ты меня по-прежнему любишь?

— Я тебя люблю, Майя.

— Я люблю тебя, Леша!

Она склоняется над ним. В ее глазах — солнце, солнце Волшебства.

И песчаный пляж, этот голубой шатер опускает над ними золотой занавес солнца.

Самолет, который увезет их в Новосибирск, где на тротуары уже сыпет первый, быстро тающий зимний снег, вылетает через неделю.

А все, что было раньше, — уже позади. И давно забыто.

Ведь они теперь — настоящие Волшебники.

Прощание с героями

Ирка, Кроу, Принцесса

— Куда пошел, а? Я те щас ноги поотрываю!

Ирка выскочила из кресла и чуть не поскользнулась ногами в тонких колготках на безупречном половом покрытии американского лайнера, отчего ее визг стал еще более отчаянным. Но она наткнулась на утешающую улыбку стюардессы — статной девушки с азиатским лицом и дредами вокруг смуглого лба. Азиатка вряд ли понимала по-русски: на международных рейсах «American Airlines» говорят только по-английски. Но она, видимо, поняла Ирку интуитивно. Показав глазами на два кресла, где были видны уголки теплого пледа, стюардесса проговорила по-английски:

— Мисс, ваши дети спокойно спят. Я полагаю, их незачем будить!

Ирка набрала полную грудь воздуха и мотнула лохматой головой:

— Фу-у… Сэнкью, мэм!

Она вернулась на свое место, блаженно вытянула ноги в блестящих, играющих бликом колготках. Обосраться можно — она в первый раз купила себе колготки, стоящие практически столько же, сколько и шуба, купленная два года назад на распродаже в секонд-хэнде. Впрочем, причин для того, чтобы погордиться собой, любимой, у Ирки было предостаточно: на голове моднейшая укладка «волосы после моря», на руках — маникюр с натуральным перламутровым напылением, на теле — белый джемпер от Blacci, выгодно подчеркивающий ее выпуклую грудь (мальчишка-носильшик облизнулся два раза!), и роскошная, серпантином, юбка из голубого шелка.

Красотища. Она достойна быть фрейлиной Принцессы.

Женщина поудобнее устроилась в кресле бизнес-класса «Боинга», следующего по маршруту Новосибирск — Лондон — Акапулько, и положила на колени черный ящичек ноутбука, выдаваемого тут каждому пассажиру. Усмехнувшись, она вставила в устройство диск, присланный ей три дня назад экспресс-почтой вместе с билетами в Лондон на нее и на двух ее башибузуков. Затем Ирка постучала по клавишам, запуская видеосообщение.

В бизнес-классе народу немного. Большая часть дремлет — это бизнесмены; две явно московские раскормленные бабы лениво смотрят в мониторах, укрепленных под потолком лайнера, транслируемый фильм «Куда приводят мечты»; молодая пара уединилась сзади и громко целуется; да Иркины башибузуки сопят под пледами.

На экране ноутбука высвечиваются каменная башня, старинные зубцы и голубое безмятежное небо. А там — две фигуры в легких одеждах. Молодая женщина в воздушном, белом, встала на цыпочки босых ступней, наблюдая восход, и человек с небольшой рыжеватой бородкой готов заключить ее в объятия. Звучит мелодия — шотландская флейта. Люди оборачиваются к видеокамере…

«…я думала, что Джули — простой английский ученый. Оказалось, он рыцарь, удостоенный этим званием самой английской королевой за какую-то находку, помещенную в Британский музей. Кстати, платье, в котором я танцую, — это платье самой леди Сары Фергюссон. Она один раз надела его, танцуя на стеклах в Стоунхендже… Я только немного перешила! Сразу из Египта он отвез меня сначала в Лондон, где мы жили в отеле „Хайат“, говорят, самом дорогом. А в аэропорту, представляешь — он нанял нескольких людей, которые бежали впереди и бросали мне под ноги розовые лепестки! Я чуть не сошла с ума — ты ведь тоже это делала! Но Джули говорит, что придумал это сам… А потом мы поехали в его замок Хестербридж в Шотландии. Отсюда мы записываем тебе видеописьмо. Скоро мы увидимся. Это произойдет, Ира, на нашей с Джули свадьбе. У него очень хорошая семья. Я познакомилась с его мамой, отцом (он бывший моряк-подводник) и кузиной. Она научила меня скакать на лошади. А еще мы гуляли с ней босиком по росе — тут такие поля, вереск — он очень мягкий… Когда ты приедешь, Ира, мы обязательно поедем кататься на лошадях!..»

Ирка улыбается и, нажав клавишу паузы, откидывает голову на подголовник. Черт те что! Поломойка превратилась в преуспевающую даму, летящую бизнес-классом из Новосибирска в Лондон. А ее Принцесса… кажется, станет настоящей принцессой! Она нашла любовь, она будет жить в Англии. Хотя — черт его знает…

Они танцуют на башне. На выбеленных временем камнях.

«…Джули получил международный грант на исследования. Кажется, на Алтае, откуда родом Мумиешка. Да, слышала, что там все устаканилось с моей Мумиешкой — тут об этом пишут в газетах. Очень хотелось бы ее увидеть! Да и этого дурачка, академика, которому я по лицу шваброй проехала… Интересно, что он сейчас делает? Приедешь — расскажешь. Как тот толстый парень, который хозяин бутика? Я тоже безумно хочу его пригласить, но не знаю, как найти… Его звали Алексеем или Александром, да? В общем, мы ждем тебя, Ира, и твоих детишек. У Джули тут есть такой каменный городок-лабиринт, как раз для твоих ребятишек! Мы будем встречать тебя в Хитроу, на машине Джули… Мы тебя ждем! Ну ладно. Джули говорит, что файл получается слишком большой, я заканчиваю…»

И скачка — скачка по полям. Ирка видит, как качается в седле вороной лошади амазонка в развевающейся пелерине. Ее голые ступни вдеты в стремена, а на щиколотке болтается та самая цепочка с золотой черепашкой, купленная в «Этуаль». Под ними — изумрудное поле клевера, над ними — низкие, стремительно летящие навстречу облака, пронзенные стрелами солнца.

Они счастливы.

Они скачут навстречу Солнцу.

А Ирка летит на встречу с ними.

Все позади.

Принцесса родилась.

Прощание с героями

Шимерзаев и Мумиешка

Во дворе Института археологии СО РАН, перед пышным крыльцом самого Президиума Академии двое хмурых узбеков пылесосили воду. Маленькие лужи они старательно размазывали вениками, а большую натурально собирали стареньким советским пылесосом. Машина обиженно ревела, повизгивала и плевалась водой в синее ведерко. Эту воду потом выливали на клумбы. А на асфальте она казалась совсем неуместной, ведь Институт ожидал высокого гостя — кого-то из аппарата Президента. Его кортеж, сопровождаемый патрульными «мерседесами», вылетел по трассе из аэропорта Толмачево еще пятнадцать минут назад и по меньшей мере через полчаса должен был быть тут, в Городке. Прием в Президиуме, потом формальный осмотр археологической экспозиции… Человеку из президентского «малого кружка» было с прибором положить на все именные черепки, впрочем, как и на всю пазырыкскую культуру в целом — и не только на нее. Но для старцев-академиков подвернулся удачный случай пожаловаться на судьбу, на утечку мозгов и нищету науки. И отхватить какое-нибудь финансирование.

Поэтому могучую осеннюю лужу перед зданием старательно осушали.

Она никак не укладывалась в концепцию торжественного приема.

Академик Шимерзаев в это время вкусно беседовал в буфете Президиума со своим коллегой, членкорром Тщедушкиным, человеком необъятного живота и широкой души. Оба только что приняли по пятьдесят коньячку под бутерброд с балычком — размяться перед фуршетом — и были настроены, в общем-то, благодушно. Стояли они в переходе между институтским зданием и апартаментами Президиума, у приоткрытого окна, и с наслаждением вдыхали с улицы невидимые, прозрачные кристаллы последнего осеннего воздуха, чистого, как горный ручей. Тщедушкин вертел головой и похохатывал.

— …а ты напиши, что она с Березой в Лондоне якшается! Они ее быстренько в розыск объявят! — говорил членкорр, азартно облизывая толстые губы.

Шимерзаев с досадой махнул рукой. Его благородные седины, изрядно поредевшие за время валяния в госпиталях, закачались.

— Эх, Виктор Тимофеич! Я в наше Кэ-Гэ… в наше УФСБ целую диссертацию накатал! Мол, так и так, такая-то, такого-то года рождения, втерлась ко мне в доверие, будучи уборщицей, и вынашивала преступный замысел похищения артефакта, имеющего мировую научную ценность и являющегося достоянием РФ… затем похитила… прошу принять меры и все такое. Проживает в Лондоне. И что мне ответили?

— Что?

— Ответили, что они еще проверят, почему я саркофаг на пульт вневедомственной охраны не сдавал! Представляете?!

— Ну, ничего. Все равно посадют. Как вернется, так посадют!

— Посадят! Ох, налакается она баланды, кур-рва! — закаркал Шимерзаев, от волнения потирая ладони и не замечая, что вот-вот перейдет на совсем блатную «феню». — За все она ответит — и за мумию, и за тряп…

Шимерзаев вовремя умолк, а точнее, его удачно прервали, покуда он не напомнил Тщедушкину свой летний позор. Проходивший мимо старичок в вязаной кофте увидел Тщедушкина, зашаркал к нему, а потом зашамкал: «Во-от! Уж обыскалси вас, Виктор Тимофеич! Книжку-то еще вчера прочел…» — и стал совать ему в руки какую-то брошюру. Тщедушкин дар принял.

Когда старичок, шаркая, ушел, членкорр показал ему книженцию — яркое издание «для электричек», на плохой тонкой бумаге и почти без рисунков. На обложке значился некто В. Чигорин и стояло название: «Энциклопедия символов тайного знания».

— Вот как люди крутятся! — с завистью пробормотал членкорр, показывая книжку Шимерзаеву. — Это Валька Чигорин, аспирант мой… Помните? За два месяца отпуска да в экспедиции на Алтай взял и сляпал. Народное чтиво! Эзотерика, хиромантия — все собрал. Чистыми уже вторую сотню получает… гонорары!

Шимерзаев покивал, потом спохватился, что московский гость ждать не будет, и, попрощавшись, потрусил по коридору. Но, пройдя переход, он с изумлением обнаружил, что держит книжку в руках: он забыл ее отдать, рассматривая, а Тщедушкин — попросить. В жизни престарелых светил науки случались вещи и похуже… Совершенно машинально Шимерзаев раскрыл книгу — наугад.

Она не претендовала на роскошь издания. Крупный шрифт, который удобно разбирать в прыгающем на ухабах автобусе и в тусклом свете плафонов электропоезда. Почти нет картинок; а если есть, то плохие, черно-белые и слегка смазанные. Одна страничка — один символ. Попались академику сразу слова на букву «А».

АБРАКСАС — один из богов египетского пантеона, двойник образа бога Сета. Ассоциируется с победителями драконов. Гностики считали А. своим верховным богом, олицетворением Справедливого Равновесия. Суфийские школы признавали А. как «доверенное лицо» Аллаха, руководившее Магометом. Является Первопринципом и Первоисточником…

«Бред какой-то!» — подумал Шимерзаев, спускаясь по лестнице, и хотел было закрыть книгу, но она снова сама собой открылась на другой странице.

СОБАКА — в египетском пантеоне соответствовала богу Сету и могла быть выражением его земного образа. За убийство собаки в Египте карали смертной казнью. В зороастризме собака означает Неминуемое Определение, Пред-знание. У монгольских буддистов есть предание, что отец Бодончара, предка Чингисхана, приходил к его матери после заката в облике человека, а уходил в облике желтого пса. Белая собака в древнеиранской культуре является посланником бога, часто Абраксаса, который…

Эту страничку Шимерзаев до конца не дочитал. Абраксас? Абракадабра какая-то! Он снова попытался захлопнуть книгу, но палец опять соскользнул.

ВЕРБЕНА — Hiera Botane, трава любви. Листья этого растения помогают избавиться от гнева, замедляют эмоции. Вербена считалась травой, с помощью которой можно приручить Белую Собаку, считавшуюся в древнеегипетской мифологии…

— Черт знает что! — заорал Шимерзаев, не в силах выносить всю эту мистическую патоку, и осекся.

Он на полном ходу налетел на секретаршу Самого, худосочную женщину с глазами засушенной газели. Та шла в туалет с ковшиком для полива цветов. Женщина взмахнула ресницами, щедро ссыпая с них тушь.

— Иван Ипполитович! — воскликнула она. — Где вы были?! ОНИ уже в Президиуме, сейчас к вам пойдут, к саркофагу! Идите скорее!

Академик охнул и тяжелым галопом понесся к себе на этаж. Он по-юношески перескакивал через две мраморные ступеньки, и это отзывалось у него в сердце тугими толчками. Но он спешил. А в голове почему-то крутилось еще одно определение из книги, причем академик мог об заклад побиться, что эту страницу он не открывал!

«…на пути истолкования каждый раз возникает опасность подмены лица или ядра вуалью или скорлупой — покровом. Однако обнажение лица или ядра, снятие покровов ведет к катастрофическим последствиям, к мгновенному окостенению сути или к взрыву при взаимодействии с экзотерическим уровнем восприятия. Об этом говорил Абу Хураира: «Я бережно храню в моей памяти две стороны учения, которое я получил от посланника Бога; я передаю одну из них, но если бы я сообщил вторую, вы бы перерезали мне горло».

Все это окончательно вывело Шимерзаева из равновесия. Он открыл ключом комнату с саркофагом, включил везде свет, отчего на малиновых шторах заиграло недоброе мерцание, и, бормоча: «Покров, покров… Охренели с этим покровом!» — расправил складки на тяжелой лиловой ткани, закрывающей стеклянный саркофаг с того самого дня, как обнаружили пропажу мумии, как облазили его два десятка криминалистов и ничего, кроме вековой пыли и праха, не нашли. И, чтобы зловредные журналюги не муссировали более тему пропажи «Принцессы Укок», Шимерзаев распорядился закрыть саркофаг. С тех пор, от греха подальше, лиловую ткань не снимали. Шимерзаев смотрел на саркофаг, и в нем закипало бешенство: черт, все ведь началось с этой дуры-девки, с этой шлюхи-уборщицы, шлепнувшей его по лицу тряпкой! Все пошло к черту — его научная карьера, его сокровище, на котором он уже готовился делать деньги и укреплять последний бастион своего авторитета… Тьфу!

Вспомнив о делегации, Шимерзаев пулей вылетел из комнаты, прикрыл ее и через полминуты радостно улыбался в толпе, запрудившей лестницу: делегация «президентского» поднималась на этаж, чтобы осмотреть печально известное место. Шимерзаев, энергично орудуя плечами, проложил себе дорогу среди клевретов и тотчас был представлен московскому гостю плешивым коротышкой — председателем президиума, академиком Добреньким. «Хозяин» Академгородка называл «нашего Ивана Ипполитовича» многими лестными эпитетами, в том числе «передовым всадником археологической науки, неутомимым искателем сокровенного научного знания». Это понравилось. Московский гость улыбнулся, собрав ямочки на пухлых щечках. Он вообще был розов и пышен, как запомнившийся россиянам Гайдар, а за ним тяжело топал по мраморным ступеням новый замминистра внутренних дел, некто Назаралиев, с тугоскулым, каменным лицом профессионального опера.

Делегация приблизилась к коричневым дверям — Шимерзаев юркнул туда, на ходу незаметно затянув покрепче узел скромного темно-синего галстука, и стал у саркофага. Гости рассредоточились по комнате, Добренький смущенно помаргивал, да и московский неуверенно оглядывался: видимо, эзотерика этого места застоялась тут, загустела и легко прочитывалась интуицией даже непосвященного человека. Только лицо Назаралиева не дрогнуло ни единым мускулом.

Шимерзаев, от волнения чуть картавя, рассказал, как самоотверженно научный коллектив, под его, Шимерзаева, руководством, хранил для российской науки этот уникальный артефакт; и вот сейчас, когда причастные к преступлению лица установлены, находятся в Лондоне, он, к сожалению, наталкивается на возмутительное равнодушие спецслужб и иных ответственных лиц… вместо того, чтобы схватить и покарать… российская наука… тяжелая утрата, выразившаяся в том, что…

Взгляд добрых глаз московского чиновника говорил: «Молодец, братец, хорошо излагаешь… Но давай уже, закругляйся!» Назаралиев все больше и больше насупливался. Добренький, не сдержавшись, подмигнул: «Все, точно ДАДУТ!»

Сделав скорбную мину, Шимерзаев выдохнул последние слова: «…и что нам показывать людям, пришедшим в храм науки? Неужели вот это?!» — да сдернул покрывало.

Лиловая ткань сползла на пол со скрежетом, как порванная гусеница бронетранспортера.

Что-то произошло. Шимерзаев это понял по лицам: их будто высветила фотовспышка, и они на миг остановились. Академик еще скользил глазами по ним, и это скольжение все больше и больше срывалось книзу, в штопор, пока не рухнуло вниз, с грохотом и стоном рвущегося металла, как истребитель в тайгу.

Шимерзаев увидел.

Под зеленоватым стеклом спокойно отдыхала мумия. Ее иссохшее лицо и оскаленный рот, пергаментная кожа на груди и провал развороченного, выгнившего паха; ее коричневая скукоженная плоть огромных голых ступней…

Это все бросилось в лицо и качнуло академика к стенке; под сердцем противно запищал какой-то странный будильничек.

Кто-то в делегации растерянно хихикнул, пискнул, как первый кулик на утреннем болотце; московский гость все так же добро смотрел на Шимерзаева, но его взгляд теперь говорил: «Ну и мудень же ты, братец!» Назаралиев потянул руку вверх и громко, с шершавым скрипом почесал затылок под своей фуражкой со вздернутой тульей.

Молчание нарушил блеющий голосок Добренького. Академик трясся так, что его очки едва не падали с пуговички носа, и было непонятно, дрожал ли он от страха или от сдерживаемого смеха.

— Вот, дорогие коллеги, э… так, видите ли, мы хотели, так сказать… небольшой сюрприз… исключительно нашими усилиями… ценный экспонат… вот…

Человек из аппарата президента еще раз ухмыльнулся. Повел шеей, словно воротничок ему жал, и заключил мягким тенором:

— Что ж, хорошо работаете… господа! С юмором… Пойдемте, товарищи!

В комнатке остался только отзвук топота ног. Делегация вываливалась в коридор. Добренький ковылял сзади всех и на входе обернулся. На Шимерзаева он посмотрел так, как метнул камень из пращи: «Я с тобой еще поговорю!» И дверь закрылась.

Академик очутился в полной тишине. Она струилась отовсюду — со штор, со стен, из-под скрытых плафонов — струилась зловеще, как невидимый песок. И тут академику показалось, что эта коричневая груда костей, это чудовищное существо из того, древнего мира пошевелилось.

Просто подвигало высохшими, темными пальцами-палочками узких ступней.

И Шимерзаев рванул прочь с криком, застрявшим в горле клокочущим комком. Он выскочил в коридор и побежал, поскальзываясь на промытом дочиста мраморе. Коридор был пуст. Вся крупная челядь утекла отсюда в банкетный зал, оставив сухое русло, а мелкая попряталась по углам или сбежала домой. Никто не гнался за ним, и никого он не видел, но рвал на ходу вместе с пуговицами змеей душивший его галстук.

Он ничего не понимал. Как так?! ВЕДЬ ЕЕ ЖЕ НЕ БЫЛО!!! Страх забрался в душу, поднялся со дна мутью, осадком — как тогда, когда сидевший перед ним алтаец достал топор… Заколебался этот страх, закипел; и тут Шимерзаев, остановившийся перед уходящим вниз мраморным пролетом, ощутил дыхание за спиной.

В мертвой тишине, в холоде учрежденческих стен, среди скелетов трогонтериевых слонов, несущих караул в холле, и каменных баб, расставленных по углам института, среди пустых кабинетов с черепками и осколками внезапно запахло шерстью.

Шимерзаев медленно обернулся. На коричневом линолеуме, по которому когда-то скользила с «флагом» в руках полуголая уборщица, сидела сейчас белая косматая собака — огромный «кавказец». Это чудовище смотрело на Шимерзаева желтыми огненными глазами, не издавая ни звука, а просто вывалив розовый лепесток языка.

Вдруг собака тихонечко зарычала.

Этот звук вырвал землю из-под ног академика. Иван Ипполитович Шимерзаев, герой соцтруда, обладатель медали «Ветеран труда», бывший депутат Верховного Совета первого созыва, с мышиным писком кинулся к ступеням; каучуковая подошва штиблета проскользила по равнодушному мрамору, и грузное тело поехало, а потом покатилось по ступеням, гулко стукаясь затылком об их углы, переваливаясь и подскакивая…

Когда на звук падения и стон прибежали какие-то люди, недоразогнанные руководством и до сих пор шлявшиеся по коридорам, Шимерзаев был уже без сознания. А приехавшей через восемь минут «скорой» оставалось лишь констатировать смерть.

Прощание с героями

Шкипер и Лис

Полы в отеле «Egans House» — паркетные. Светлым паркетом, персикового цвета, выложены и лестницы. В двух шагах — Ботанический сад, а в двух километрах — знаменитый Дублинский зоопарк. Именно в этом зоопарке находились сейчас те двое, что поднимались по паркетной лестнице с резными перилами из дуба.

На улице царит обыкновенная ирландская слякоть; прохожие, выходя из паба, поднимают воротники. Высокая девушка в ковбойских бриджах и черной шляпе, из-под которой падают на замшевую куртку светлые волосы, зашла под синий полог отельного крыльца в черных туфлях на высоком каблуке и со шпорами, а сейчас она несет их в руке и поднимается по лестнице, с наслаждением разминая о скрипучий паркет уставшие ноги. Следом идет типичный ирландский парень, с короткой гнутой трубкой в зубах, рыжей бородой и в кожаном костюме: грубые штаны, пиджак. Его можно принять за мелкого портового работягу из пароходной конторы…

Они входят в свой номер; он отпирается по старинке обыкновенным ключом.

Шляпа летит в один угол, куртка — в другой. Девушка останавливается перед роскошным камином в углу комнаты, спиной к молодому человеку, медленно стягивает с себя белую блузочку, обнажая широкие плечи. Потом она изгибается и освобождается от джинсов, нарочито вертя широкими бедрами, по которым пробегает только черная полоска стрингов…

— И что ты будешь сейчас делать, Лисонька? — сладко спрашивает Шкипер, вынимая изо рта трубку.

Лис пожимает плечами.

— Что может делать шведская девушка?

— А, точно: в ресторане тебя приняли за шведку… Ты смотри-ка, иностранка!

— Учил бы лучше английский, мог бы сойти за ирландца.

— Так что будет сейчас делать шведская девушка?

— Достану из чемодана вибратор… — зевая, говорит Лис и натурально потягивается, изображая любовную истому.

В два прыжка Шкипер оказывается около нее, но Лис моментально поворачивается, и в живот друга упирается дуло черной «беретты». Трубка с грохотом валится на пол… Секунд десять, и Шкипер с воплем бьет по оружию рукой:

— Пластиковый! Ах, ты, шутница…

Он пытается повалить ее на постель, но Лис тренированным движением бросает его через бедро, прямо на черно-золотое покрывало кровати. Прыгает сверху и стискивает его голову в блоке; ее каменные ступни распластали руки Шкипера на кровати. Он придушенно смеется.

— Ну, что теперь скажешь?!

— Буду… учить… ирландский! — сипит он.

Лис чуть разжимает тиски крепких коленок, смеется, согнувшись, щекочет его кончиками длинных волос и целует в лоб.

— Ладно, расслабься…

Она отпускает его, откидывает голову назад и начинает поправлять волосы. Лежащий Шкипер откровенно любуется ее сильными руками и грудью, рвущей черные чашки лифчика.

— Да я и не напрягаюсь… Я все забыл.

— Я тоже. Только Мари жалко. Валисджанс.

— Да… Хорошая девчонка была. Наша. Слушай, а тебе было страшно там… в автобусе и в пирамиде?

— Нет, — спокойно говорит Лис. — Это была работа.

— Ты Бригитте-то давно письмо отправляла?

— Вчера. Она сейчас в какую-то шведскую академию спецназа поступает…

— Да уж. Вот что значит, с нами пообщалась.

— Мы ее увидим еще!

Шкипер жмурится.

— А шею этому козлу ты ловко свернула. Шарах — и готово. Ножки у тебя золотые!

— Теперь каждый день будешь массировать! Если нравятся…

— Без вопросов…

— На самом деле… мне никогда не бывает страшно. Если ты рядом! — хрипловатым голосом, не привыкшим, видимо, к нежностям, шепчет Лис.

— Слушай… А помнишь, как там, на квартире Медного, ты впервые сказала: «Мальчики, за нами наблюдают!» Кого ты тогда увидела?

— Я? — Лис задумчиво смотрит в стенку, обитую тканью цвета маренго. — Теперь я знаю…

— И кого?

— Ее. Олесю. Она стояла там, среди торговок папиросами. Я поняла это тогда… на Скале. Когда она села на Медного, а полковник выстрелил ей в голову из винтовки. Она как бы стала меньше ростом… В общем, ты понял.

Лис молчит, теребя завиток волос, накручивая его на палец. Шкипер тоже смотрит в потолок, на его лепные узоры. Потом спрашивает:

— И все-таки, Лис… а что ты, серьезно, будешь делать, когда мы вернемся?

— Я? — Лис снова задумывается. — Я пойду учиться.

— Учиться?! На кого?!

— На психолога, — безмятежно говорит девушка. — Чтоб быть умной, как Медный…

— Да ты что? Ну, даешь!

— А что?

Она замирает в замешательстве, широко раскрывая свои зеленые глаза. Шкипер уже воспользовался этим: его руки обхватили замком ее тугие щиколотки и опрокинули девушку рядом. Шкипер наваливается на Лис; стискивает ее руки и зубами расстегивает замок лифчика. Прижатая к постели Лис барахтается. Голова Шкипера — опять в ароматной соломе ее волос.

— Нет, Лисонька, — бормочет Шкипер, вытирая губы, к которым пристали волосы девушки. — Не-ет… Ты никуда у меня учиться не пойдешь… Пока не… пока…

Девушка наконец выворачивается, и ее сильные ноги перекатывают Шкипера на бок; тогда же она овладевает ситуацией и, крепко держа его за плечи, шепчет:

— Пока… что?

— Пока ты не станешь моей женой! — твердо отвечает Шкипер, немного запыхавшийся во время этого акробатического трюка.

— Ого! А тебя не смущает, что я… что меня мазали кремом, и что его слизывали с моей груди сумасшедшие итальянцы на площади Мадлен?

— Ничуть.

— А то, что я просто уничтожу твой эгрегор, если ты мне изменишь?

— Говно-вопрос.

— А то, что я, как настоящая шведская девушка, буду загорать только на нудистком пляже?!

— Да фиг с ним!

— Ну, держись…

И Лис впивается в его губы в жарком, страстном поцелуе. Она освобождают плечи Шкипера от пиджака, а руки парня торопливо стаскивают с ее бедер стринги.

— До отъезда еще три дня! — успевает прошептать Шкипер. — Слышь, Лис, а ведь мы не повесили табличку… на дверь… «НЕ БЕСПОКОИТЬ!»

— А мы и не беспокоимся! — хохочет Лис и рывком сдергивает со Шкипера последнее — джинсы вместе с плавками.

Не только паркет, но и кровати тут, в этом старом трехзвездочном отеле на Йона парк-стрит, скрипят. И очень скоро слышится стук упавших тел — молодых и тренированных, переместившихся на ковер и даже не почувствовавших удара.

У камина, обшитого красным деревом, лежит остывшая трубка Шкипера и равнодушно смотрит на все это безобразие.

Табличку они так и не повесили: ведь теперь они почти молодожены!

Прощание с героями

Лаборатория «ANдреналин»

— …думала, завалит!

Соня вылетает из высоких белых дверей аудитории, как подводник из торпедного отсека, покидающий тонущую подлодку. Ее светлые волосики растрепаны, лоб покрыт испариной. Девушка с тяжелым выдохом опирается спиной на эти двери и отвечает бросившимся к ней студентам:

— Короче, второй вопрос он почти не слушает, понятно? Барабаньте, как на автомате…

Она нагибается и с облегчением сдергивает с ног туфли на высоких каблуках. При этом рукав ее кофточки с разрезом распадается на лоскуты и открывает кожу, исписанную синими формулами. С наслаждением шлепая босыми ногами по холодному бетону, девушка отходит от двери и идет к окну, где уже расположились долговязый Иван, Камилла, лихорадочно подкрашивающая губы, и могучий Данила.

— Ну что?!

— Вроде обошлось… У кого сигареты остались?

Бросив туфли под жесткий стульчик, Соня принимает от Камиллы длинную сигарету; подруга же, бормоча про себя какие-то заклинания и грохоча такими же, как и у Сони, супермодными туфлями, нетвердым шагом идет к белым дверям с надписью: «ТИХО! ЭКЗАМЕНЫ!!!» Пальцы ее левой руки с длиннющими накладными ногтями сложены крестиком — по бледному лицу Камиллы видно, как отчаянно она трусит.

Соня, забыв про свою обувь, удаляется вместе с Иваном в курилку, расположенную в конце этажа. Впрочем, пойди она туда голой — и то мало кто бы заметил. Студенты Высшего колледжа экономики и юриспруденции сдают «хвосты» за четвертый курс. Все те, у которых не получилось сделать это в свое время. Их много! По всем коридорам — кучки уткнувшихся в конспекты слепо-глухо-немых, дрожащие руки и бледные лица. Говорят, что завтра — самый страшный зачет, где препод — конченый зверь. Зачет, который хуже экзамена по документоведению.

Данила и светловолосый Юрка остаются сторожить их сумки, туфли Сони и груду конспектов. Данила нервно морщит большой лоб, расстегивает давящий воротничок сорочки и бормочет:

— Только от налоговой отвязался… Блин, когда же готовиться?

Юра усмехается.

— Ты, главное, расслабься.

— Ага. Научи еще — как?

— А черт его знает.

— Крышу сносит, блин! Ванька заговаривается уже.

— Да?

— Вчера Соньку «Белой Смертью» назвал. Она обиделась.

— А че назвал-то?

— Да сам не знает. Говорит, так, с языка слетело почему-то…

У дверей опять водоворот: кто-то из их группы зачет почти провалил. Трояк. Народ ахает, возмущается, сочувствует и… боится за себя.

Данила вздыхает.

— Эх, блин… сдать бы поскорей все! А там Новый год.

— Ну. Угораздило же нашу группу с опозданием сдавать… долги все. Кстати, почему мы вовремя не сдали, а?

Иван уныло молчит. Он и сам не помнит. Лето как-то пролетело стремительно, не до того было… А чем они занимались, сейчас уже в памяти не проявляется. Где-то, кажется, отдыхали.

— А на Новый год что?

— В Египет махну. В Эль-Кусейр… Там тепло.

— Это где такое?

— Да рядом с Хургадой. Я там не бывал ни разу. Но почему-то тянет!

— Я тоже. Шкипер тоже в Египет хочет. Говорит, сам не знает почему. Слушай, а ты с практикой определился?

— Ну да. Юрисконсультом пойду в одну контору.

— Берут?

— Да, договорился. Компьютерами она, что ли, занимается… А ты?

— Да я… — Иван усмехается. — С моими-то способностями дальше Октябрьского райсуда не пошлют. Буду там бумажки перекладывать.

— Да фигня. Главное — все «хвосты» сдать. Этому еще… документоведу.

Оба снова тяжело вздыхают. Лето кончилось, начались будни. Они огорчены этим. Предстоят два последних семестра… До диплома.

Они озабочены и даже немного испуганы.

Но они счастливы.

Потому что активация закончилась, и они ничего, совершенно ничего не помнят.

До нового «часа икс».

Прощание с героями

Медный и Заратустров

В ресторане «Шанхай» — субботний вечер. В такие вечера на невысоком подъеме сцены играет живая музыка, но сегодня пространство под большим, «императорским» веером «хуэ» пусто. Рядом со сценой, с красными занавесями, металлической решеткой, копирующей узор сада Тысячи Цветов в Пекине, и двумя вазами династии ранних Цин сидит Медный в темно-синем костюме, дорогом, но слегка мятом, и напротив — Заратустров с форме нового образца — иссиня-черной, с малиновыми погонами, пересеченными двумя желтыми полосами. На кителе — ряд орденских планок, тускло посверкивает какой-то экзотический орден с множеством лучей, небольшими зернышками драгоценных камней и золотыми накладками. Вряд ли кто в ресторане «Шанхай» обращает внимание на этого странного человека; но официантки для себя уже определили — подводник! А шеф-повар Лу Сынь, когда-то работавший в лучшем ресторане Владивостока, по звездочкам определил — не иначе как капитан первого ранга.

Перед ними на столе с иероглифами, смысл которых — пожелания приятного аппетита, стояли пиалы с рисом по-шанхайски, с салатом доу-я; в металлическом блюде с подогревом — тофу. Но пили обыкновенную водку из графинчика с характерным запотевшим боком. Выпили уже по двести граммов на брата, поэтому Заратустров был благодушен, а Медный, хоть и расслаблен, тем не менее, иногда мрачновато постукивал кончиками палочек для еды по лысой голове пузатого божка Хэня: его фигурки, помогающие отогнать всех злых духов во время еды, стояли на каждом столике.

— Алехан-то у нас и правда царских кровей оказался, — рассказывал Заратустров, довольно жмурясь на длинногорлую вазу. — Посмотрели мы ДНК-то… В общем, там дело ясное, что дело темное… копать еще надо. Но ДНК его совпадает с ДНК старца Федора Кузьмича. Сие оказалось делом, кстати, простейшим: мощи-то старца у нас в соборе Александра Невского хранятся, под боком… В общем, получается, что неким образом товарищ Воскресенский и есть потомок царя Александра Первого, не умершего в Таганроге, а…

— Да знаю, — вяло и невежливо перебивает Медный.

Но Заратустров не обижается. Он ухмыляется и цедит в рюмку Медного из графинчика.

— Вы, Андрей Юрьевич, сегодня каменный прям какой-то… Давайте выпьем! Ну, за нас! Ух… хороша китайская водка — пьешь и думаешь: не из бутылки ли со змеей? Знаете, там бывают такие… гады заспиртованные.

— Знаю…

— Так вот, шаманы о том проведали. Думаю, кто-то из самых старых шаманов, скорее всего, тот самый верховный мурга Казанчиль-оол… Он, кстати, тувинец по паспорту. И у него там большой род! Жаль, что мы его упустили, ушел в Китай, но все равно рано или поздно вернется. Так вот, Казанчиль предложил эту схему с Принцессой Укок. Парнишка с топором, напавший на академика, — это было так, разведка боем, попытка посмотреть, какой шум подымется. А потом они активировали уже настоящего шамана, который у них давно в Новосибирске обретался. Можно сказать, это была агентура, постоянно «ведущая» нашу Принцессу Укок… мумию то есть. Там в ход уже пошли мощные силы: камлание, вызов царя подземного мира Эрлик-хана при посредничестве Абраксаса. Планировали сначала осуществить вселение Эрлик-хана в это чудо в перьях, потом… потом шаман «зацепил» Людмилочку во время ее визита и повел. Ну, а дальше все просто: во время пожара бренное тело окончательно сгорело, остался эгрегор Эрлик-хана, способный принимать образ этого нашего друга. На шаманском сходе в Куюсе…

— Где?

— На Алтае это, — отмахнулся Заратустров. — Летали мы туда… с одним старичком! Так вот, там они сход провели и окончательно проработали детали. Мумия Укок безусловно имела египетское происхождение. Сейчас даже наши историки признают, что эта мадам в свое время пришла на Алтай из Месопотамии, со всем барахлом и свитой. Вроде как дочка египетской царицы и ее начальника стражи… Так вот, они порешили, что эту мумию можно оживить, а точнее, влить в тело Людмилы только на том самом месте, где похоронены ее предки. В пирамиде. И друг наш Алехан с его царской кровью должен был быть использован как вместилище для Эрлик-хана, эгрегор которого совокупится с эгрегором Принцессы Укок в теле Людмилы… Девушку после этого планировали тайно доставить на Алтай, где она бы родила, а обладателя царских кровей банально зарезать — не нужен более. В общем, такая вот восточная дичь. В принципе, это была сильная штука! Но шаманы — не ассасины, они попросту наняли местных бандитов, чтобы те доставили «сырье» к «месту изготовления». Остальное вы сами знаете… как сорвали им эту красивую церемонию.

— Давайте выпьем, а?

— Давайте… Берите тофу, голубчик, это прекрасная закуска. Тем более к китайской водке.

— Это свинина?

— Бог с вами, родной. Не угадаете.

— Лосось?

— Это соевый творог.

— Ни черта себе! Ваше здоровье…

— Скорее уж, ваше! Время дорого было, поэтому я вас раньше из госпиталя-то и выдернул. Как раз получили сведения, что вторая инициация на Аламуте готовится. Но вы молодец! Мириам Эрдикюль была очень сильным… специалистом, скажем так. Род ее идет от самого аль-Бартуха, основателя Биз-а-Джаль-Таар, ордена Истребителей Магов. Видно, она расслабилась… Она долго говорила, да?

— Да, — мрачно бормочет Медный, упершись взглядом в салфетку, алую, как сама кровь. — Она много… много говорила… приказала цыганкам танцевать.

Полковник хмыкнул.

— Ну, я так и думал… Типичная ошибка всех маньяков и психов: я сначала прочитаю тебе мораль, а потом уже прикончу! А может, она напоследок хотела убедиться в том, что Мирикла и Патрина действительно обладают секретом танца вращающихся дервишей… Того самого, который создает Точку Сборки и изменяет параметры пространства. А тут и вы! Молодцом. После этого пробовали предметы силой мысли двигать?

— Нет, — еще более мрачно отвечает Медный, гипнотизируя глазами хрустальную рюмку; не справившись, он берет и просто допивает ее.

— А зря. Вы наконец дошли до уровня ваших «студентов», которым завидовали. Ну что, еще по маленькой?

Медный выпивает водку, как воду. Заратустров смакует, закусывает салатом доу-я, в котором желтеют кукурузные зерна и темнеет проращенная соя. Полковник откидывается на спинку диванчика, заведя руки за голову.

— Вот вы знаете, Андрей Юрьевич, что узор на этих вазочках-то ни разу не повторяется, а? В Древнем Китае каждый мастер знал: если он хоть раз схалтурит, сделает под копирку, то с горы праведников Линь-Ху придет Дух Небрежности и откусит ему голову… Так и у нас, гм.

Заратустров внимательно рассматривает поникшего Медного. Потом роняет небрежно:

— Андрей Юрьевич… может, вам влюбиться, а? Смотрите, какая там официанточка. Метиска… Китай и наша славянская кровь. Ножонки тоненькие, лодыжечки двумя пальцами обхватите. А тельце — как у змеи, гибкое, а? Она же вам тапочки в зубах будет в постель таскать, как собака. Азиатки преданные… Не хотите?

Медный поднимает глаза на Заратустрова. В них — ни искорки.

— Я влюбился в Лунь Ву, — тихо говорит он, и его палочка противно скребет по тарелке. — Ее убил Махаб. Я встретил Мари Валисджанс. Ее зарезала Мириам. Я любил Олесю. Ее застрелили вы, Александр Григорьевич.

Полковник пожимает черными плечами. А что было делать, мол?

— Поэтому я не хочу, чтобы… чтобы была четвертая смерть. Видимо, такая моя карма. Нет. Не хочу.

— А чего вы хотите, Андрей Юрьевич?!

Китайские фонарики — свечки, чей огонек дрожит за кусками ткани, пропитанными «кровью Дракона», смесью крови ящерицы и сока растения хэнду, — бросают на лицо полковника и его погоны мерцающий свет. Он отражается во вращающемся стеклянном круге, уставленном пиалами с соусами, специями и с тарелкой тофу с центре. Полковник подносит к лицу рюмку с колыхающейся в ней прозрачной жидкостью.

Медный рассеянно смотрит мимо него. На гобелены с китайскими джонками, выгребающими в Желтое море.

— Я… я не знаю. Я хочу, наверно, просто, чтобы все это… чтобы все было, как прежде. Совсем как прежде, понимаете?!

— Не хотите, значит, быть медным… Буддой?

— Не хочу Буддой! Тьфу!

— Понимаю, — мягко говорит Заратустров. — Тяжело это. Ну и славненько. Давайте-ка водчонку допьем, ага?

— Давайте.

Медный жадно опрокидывает в рот водку. Выпивает и полковник, но гораздо быстрее, небрежнее. Затем он, перегнувшись через стол, накладывает руки на глаза Медного, как будто на глаза покойника — легко, одними кончиками пальцев. В тишине ресторана, наполненной только звяканьем посуды, звучит какой-то странный стрекочущий звук, словно большое невидимое насекомое чистит крылья. И только тот, кто умеет читать по губам — если бы видел в этот момент бесцветные полковничьи губы, прочел бы по ним, как по летеграфной ленте:

БУДДА.ВЕНЕРА.225

Вот Заратустров убирает руки. А рюмка вываливается из рук Медного. Он тупо водит осоловевшими глазами по сторонам и наконец выдавливает:

— А… ум-ммм-м… а скоко время, Алсан Григ-рич…

— Половина десятого.

— О! О-о-о! А к-к… как же мы д-домой! Ток-токо… — Медный нетвердо машет пальцем. — Токо не на такси! Финансы поют… ик… романсы!

…Видно, что он, бывший совершенно трезвым еще пару минут назад, сейчас абсолютно пьян. Словно метла вымела из его головы не только то, о чем они только что говорили с Заратустровым, но и то многое, что принесли последние месяцы.

— Давайте, я вас отвезу, голубчик! — Заратустров легко поднимается.

Крупную купюру он уже положил под медную фигурку Хэня.

Полковник подхватывает шатающегося спутника под руки. Когда он ведет его по красной ковровой дорожке меж столиков, Медный, пьяно смеясь, говорит:

— А всеет… все-ет-ки я вас где-то видел, Алексан… Григ-рич! Вы на кафедре у нас… докумен… документоведение, ага?

— Документоведение, — мягко подтверждает полковник.

— Да! Вот! О-хо-хо! А у меня завтра со студентами-то… хо-хо! Семинар, да… Веревочным курсом будем заниматься, да… На каф… кафедре увидимся, да?

Он бормочет что-то о том, что надо углублять курс психологии, читаемый его группе; о том, как они на каникулах поедут на Алтай, на выездной семинар, и о том, какие они у него еще маленькие, неопытные и несмышленые, что с ними, мол, еще работать и работать. Полковник не спорит и не перебивает.

По ступенькам из подвала они выходят в морозный воздух середины ноября. Проспект уже расцвечен огнями; освещенные аквариумы троллейбусов с ревом проносятся мимо. Купола собора во имя святого Александра Невского, поблескивая золотыми крестами, смотрят на них снисходительно. На лицо Медного утешающе падают первые снежинки…

Полковник усаживает товарища в «Москвич» кофейного цвета. На заднее сидение. За рулем — неприметный человек в кожаной куртке с короткой стрижкой. На задней полке, прямо за безвольно откинутой головой Медного — он уже похрапывает! — тяжелая накладная девичья коса соломенного цвета. Полковник бросает водителю: «Лизанька… доставишь до дома! Ключи у него в кармане. Уложишь, и на Базу!» — и захлопывает дверцу. Машина, моргая угольками поворотных сигналов, выплывает в стремнину автомобильного потока. Полковник некоторое время стоит в своем коричневом плаще-пыльнике, моргает: глаза слезятся, наверно, от жестокого ветра. Потом поворачивается и, также ловя на щеки первый снежинки зимы, медленно идет в сторону автовокзала.

Идет почему-то сгорбившись.

Прощание с героями

Юлька и Андрей

Осень умирает в каменных ущельях Шевченковского жилмассива, как недавно скончалось тут и горячее, сочное лето. Листья затаились от дворников в углах кирпичных коридоров и стен; листья засахарились в холоде утра и кое-где вмерзли в лужицы. Их не трогает ветер, гудящий тут днем, несущий зиму, ее посыльных — мелкие, еще слабые снежинки, тающие на асфальте, уже испещренном крапинками их следов. На детской площадке, огороженной кирпичными зубцами, как у средневекового замка, сидят мамаши. Их трое. Укутанные в китайские куртки на сентипоне, в шлепанцах, под которыми видны вязаные носки, они сидят на скамейке, наблюдая, как в песочнице возятся их малыши — такие же утепленные, похожие на крохотных полярников. Мамаши — страшная сила. Никто не войдет в стальные двери подъезда, не замеченный ими. Никто не выйдет, не удостоившись их комментария. Мамаши стоглазы, как Аргус.

Вот и сейчас они наблюдают, как распахнулась эта дверь, пропиликав журчащим сигналом домофона; как по пандусу подъезда свозит инвалидную коляску молодая женщина. На ее голове пестрая косынка, скрывшая густые каштановые волосы, бледное лицо — за зеркальными очками. Несмотря на пронизывающий ветер поздней осени, на этой женщине легкая белая ветровка, надетая поверх легкомысленной кофточки, и голубые джинсики-капри, которые открывают щиколотки узких голых ступней с длинными пальчиками. Эти пальчики, ровные и длинные, как зубы на рекламе стоматологической клиники, всунуты в плетение босоножек на невысоком каблуке. Женщина толкает коляску, в которой неподвижно сидит парень — немного грузный, укрытый до половины туловища клетчатым пледом, тоже в темных очках. У него странное лицо: спокойное, даже улыбающееся, но обожженное слева и справа, с бугристой кожей и темными шрамами. Что-то ласково приговаривая своему спутнику, женщина вывозит коляску вниз, к аллеям, которые расположились под путепроводом улицы Кирова, — туда, где растут чахлые деревца и сверкает красная крыша пагоды японского культурного центра «Саппоро».

Мамаши ее не одобряют.

— Гляди! Опять бОсая вышла, ты гляди!

— Ой, чума… Придатки застудит себе так! А ведь ей еще рожать.

— Кого рожать-то? От инвалида…

— Ой, не говори, дура девка. Жизнь себе угробила.

— И если родит, ох, намается с дитем да с таким мужем. Он же у нее… того!

— В Чечне, что ли, воевал?

— Нет, он у нее эфэсбешник. Где-то в Мексике был. Я слышала — он при нашем посольстве служил.

— В Мексике?! Девки, нет, он в Африке воевал.

— За кого?

— Черт его знает. Но там и ранили.

— Оссподи, нашла себе, тоже… Он по мужской части как? Толку-то…

— Ага, ты бы слышала, что они ночью вытворяют! Вот тебе и толк…

— Да ладно вам…

— Вот и ладно! Валька Антипова в соседней квартире живет — говорит, все слышно. Начнут — как эротическое кино показывают. И стонут, и ревут, и орут…

— Правда, что ли?!

— У Вальки спроси.

— Оссподя… значит, не весь он деревянный.

— И родит еще, вот увидите.

— Да как она родит-то, с такими придатками?! Ты видела, она по утрам в сквере босиком бегает? По самой холодине, по лужам.

— Что делается-то… мама родная!

— Да уж. Себя не бережет.

— Ну-ка, брось! Брось, говорю, скотина ты безрогая! Ты щас мя доведешь, ох, доведешь мамку…

— Сыночка, не бей мальчика по голове, у него там больно!

— Как щас обоим дам по заднице! Да ты рассказывай, рассказывай!

— …А я с ее гинекологом разговаривала — ну, в нашей поликлинике. Девки, знаете, что у нее там?

— Где?

— Ну… там…

Мамаши шепчутся. Потом одна густо краснеет.

— Тьфу! Вот тоже…

— А я говорю — татуировка там, прикиньте? Какой-то треугольник, что ли… То есть, то нету.

— Да быть не может…

— А еще она — беременна.

— Да ты что?! Вроде и не видно…

— Я вам точно говорю — беременная она! Они с этим парнем же уже год живут, с зимы. Он тогда еще ходячий был. Потом где-то там, за границей, ранили, вот сейчас она его на процедуры катает.

— Может, и ходить будет…

— Ага. Вот щастье-то! Тут с дитем не знаешь, как управиться. Вот скотина, куда полез! Немедленно отойди! Отойди, я тебе говорю…

— Ваня, дай мальчику лопаточку, он плакать будет…

— …ага, а тут еще за мужиком ходить. Кому я щас ремня дам, говорю?

— Сама-то она где работает?

— Художница, говорят. Рисует.

— Рисует?! Вот дура…

— Дура не дура, а ты бы ее в магазине видала, че она покупает! Креветки, морепродукты разные. Эти, как их… яйца волосатые… ну, как?

— Киви, что ли?

— Ну. Киввы. Нет, чтоб, как все — колбасу там, сардельки… Так нет же. Видать, хорошо загребает за рисунки.

— Да и пенсия у ее мужика, видать, хорошая…

— А придатки она себе все равно застудит!

— Ох… Везет же некоторым!

— И не говори. Да, бабоньки, таким вот дурам и везет.

— Ага. Только мы такие… то стирка, то глажка. Отойди от края, паскудник такой, последний раз говорю!

— Ваня, дай поиграться корабликом! Ваня, я тебе щас дам!

— Ой, девки, жизнь наша, бабская…

Мамаши горестно вздыхают, поглубже засовывая толстые ноги в тапки. Остатки осеннего солнца падают на их серые пуховики. Малыши окончательно ссорятся и начинают вразноголосицу реветь. В шевченковских тоннелях свистит ветер, гонит по асфальту серую мертвую пыль.

А коляска уже далеко — мамаши ее не видят. И не слышат, как Юлька, присев на корточки перед коляской, жарко целует Андрея в лицо и шепчет:

— Андрюшка, доктор сказал, к Новому году уже ходить будешь… Слышишь? Все будет хорошо, милый мой.

Она не плачет. Она улыбается и тонкими пальцами гладит шрамы на любимых щеках. Андрей тоже улыбается — он верит ей. Ходить он будет, а видеть — уже никогда. Глаза, выжженные пламенем «Огненных Кулаков», в подземном коридоре, ведущем от парижской виллы, эти глаза, видевшие побег ассасинов и то, как самого дорогого ему человечка, беспомощного, превращенного в куклу, торопливо укладывают в страшный, кроваво-красный саркофаг и увозят неизвестно куда — эти глаза уже не узнают свет майского солнца и прелесть первой весенней зелени.

Но они это помнят.

И они счастливы.

Потому что у них, у обоих, в жизни было уже все. И смерть, ужас, страдания — все это закончилось навсегда.

Осталась только их любовь.

Новости

«…„Катастрофа в Северном Иране явилась наилучшим выходом как для иранского руководства, так и для МАГАТЭ“, — заявил на днях представитель Евросоюза при Секретариате ООН Марко Плуто. По его мнению, неожиданное извержение вулкана Аламут, до сих пор считавшегося объектом сейсмостойким и не вулканогенным, расставило все на свои места: атомного топлива, по крайней мере, в Северном Иране не было. Большая часть персонала станции была успешно эвакуирована с помощью пришедших на помощь сил МСЧ России и НАТО. И жертвами стихии можно считать только группу добровольных инспекторов. „Конечно, — замечает господинн Плуто, — все могло быть и хуже!“

Между тем официальный Иран в ярости: ему приходится дезавуировать свое недавнее заявление об агрессии и ракетном ударе американских ВВС, которое было сделано в первые часы после катастрофы, и признать, что плато Аламут было всего лишь декорацией. И теперь на повестку дня выходит один вопрос: если у Ирана действительно ЕСТЬ ядерное оружие, то где он его прячет? А это уже вопрос самый главный…»

Кристиан Борель. «Откуда исходит угроза миру»

Newsweek, Нью-Йорк, США

Новости

«…Член Нобелевского комитета академик Ханс Гайдигер заявил, что в этом году русские ученые-математики впервые после долгого перерыва всерьез рассматриваются как основные кандидаты на получение Нобелевской премии. По словам господина Гайдигера, открытие, совершенное россиянином Сергеем Шиловым, вполне можно считать эпохальным. Это так называемые рекреативные или репродуктивные числовые матрицы.

Как сказал сам Шилов, открытие должно носить имя Ассара — Шилова, так как он в своих исследованиях базировался на неоконченной работе русского математика Константина Ассара, трагически погибшего в первые дни второй мировой войны. Тогда математик добровольцем ушел на фронт, оставив своей семье несколько исписанных тетрадей. Архив Ассара долгое время был засекречен и находился в распоряжении НКВД — КГБ — ФСБ. Однако бумаги увидели свет в конце девяностых и попали к Шилову. Особенность репродуктивных матриц в том, что эти числовые последовательности, выраженные не обыкновенным уравнением, а сложной треугольно-ориентированной структурой, могут предсказывать практически любой процесс — от чередования приливов до порядка деления человеческих хромосом и вероятности появления того или иного человека на Земле. Сам Шилов не отрицает важности своей работы, но имеет скептический взгляд на премиальную перспективу. Как он рассказал в интервью корреспонденту Reuters, уже сейчас готовятся планы по засекречиванию его работ и передаче в распоряжение государства. Остается только гадать, зачем российской военной машине и амбициозному русскому президенту эти числовые последовательности — уж не для того ли, чтобы предсказать имя его преемника?..»

Анвар Криспи, Томас Хайдель

The Times, Лондон, Великобритания

Прощание с героями

Цыганки и остальные

— Мистер Тредиакис! Мистер Треди-а-акис!

Киприотка Эмилия, точеная чернокудрая ведьмочка с кожей цвета слегка обжаренного кофе, кричит это с самого верха лестниц отеля-пансиона «Артемида», со ступенек с щербинками, оставшимися еще от сандалий топавших по лестнице финикийцев — ведь лестнице более двадцати веков, впрочем, как и большинству камней на греческой земле. Но Эмилия об этом не думает. Встав на цыпочки пальцами босых ног на этот самый древний камень, киприотка в простеньком светлом платье еще раз зовет постояльца, и звук ее звонкого голоса плывет над садом, как крик тропической птицы.

Внизу человек поднимает голову от кустов роскошных азалий. На нем соломенный «стетсон», полотняная куртка садовника и белые парусиновые штаны на шнурке. Он тоже бос, как и киприотка, дочь хозяйки гостиницы. Выбираясь из кустов к лестнице, он отвечает по-гречески:

— Сейчас, сейчас! Что случилось?

— К вам приехал один важный гость! Просил вас тихонько позвать! — сообщает киприотка голосом, который наверняка слышно и над гладью Эгейского моря.

После этого она, прыснув и мелькнув гранеными, смуглокожими щиколотками точеных ног, убегает. Мистер Тредиакис не спеша поднимается по лестнице, где в ветвях деревьев белеет уютный семейный пансион греков. На ходу мистер Тредиакис, богатый американец греческого происхождения, путешествующий по миру с юной дочкой, что-то поправляет на спине, под полотняной садовнической курткой. Сколько лет мистеру Тредиакису, понять сразу нельзя: у него жесткое лицо человека, привыкшего принимать решения, туго натянутая на скулах, но уже явно постаревшая кожа и почти бесцветные, поблекшие глаза.

Пройдя по теплым плитам террасы, Тредиакис принимает из рук подбежавшей девушки визитку и кивает. Легкие босые шаги киприотки шуршат пылью за углом, а Тредиакис отдергивает противомоскитный полог и входит в комнату, держа в руках карточку с надписью:

БРУНО ГАССЕЛЬБАХЕР

Доктор философии

Это типично греческая комната — небогатая, со старомодной мебелью и большим мраморным, круглым столом в центре. На столе стоят ивовая плетеная корзина с фруктами, бутылка вина. Мистер Тредиакис небрежным жестом откупоривает эту узкогорлую бутыль со следами паутины из погреба по нижнему краю и, наливая темно-красную жидкость в глиняные бокалы, говорит:

— У вас хорошее чувство юмора, мистер Гассельбахер! Любите Грэма Грина?

— «Нашего человека в Гаване» я читал трижды, — улыбаясь, говорит посетитель, вставая с диванчика. — Это моя любимая книга. И еще «Комедианты».

Они пожимают друг другу руки — крепко, как видно, от души. Мистер Гассельбахер молод, подтянут, под свободным и немного — по моде — мешковатым костюмом от Bochano чувствуется тренированное тело. И еще кое-что. Гость смеется:

— Не мешает эта пушка за спиной возиться в саду, Александр Григорьевич?

Заратустров улыбается и парирует, подавая человеку бокальчик:

— Ну, я думаю, не меньше, чем вам — степень доктора философии, Владимир Петрович… За встречу.

Выпив вина, оба садятся на плетеные стулья. Заметив жест Севастьянова, полезшего во внутренний карман своего коричневого пиджака, полковник упреждает его.

— Нет, Владимир Петрович, сегодня мой черед вас угощать… Вот, берите. Vegas Robaina Famosos, ручная.

Севастьянов явно оценил угощение из пачки, вынутой полковником из широкого кармана голубой куртки. Обрезая кончик предложенной гильотинкой, гость небрежно роняет:

— Тихо тут у вас?

— Тихо, Владимир Петрович, тихо… Но вы же знаете мой принцип: на Аллаха надейся, а верблюда-то привяжи. Бисимиллах!

Гость смеется. Зажигает огонек Zippo.

— А я думал, у вас принцип «abreg ad habra», Александр Григорьевич.

— У нас у всех такой принцип, Владимир Петрович. У всего Спецуправления «Йот». Как там в Москве?

Гость одними глазами показывает на окна; Заратустров, поудобнее устраиваясь в кресле, кивает. И кивок этот, незаметный в распаренной, млеющей атмосфере греческой сиесты, прекрасно понятен собеседнику: можно говорить, подслушивающих устройств нет, хозяева — верные люди.

— В Москве? — рассеянным эхом отзывается Севастьянов. — Как всегда, Александр Григорьевич, перестановки, кадровые игры… Румянцева сняли, двинули на Генпрокурора, а Карташова вроде к нам. Пока и. о. Хорошо хоть наш, из Ленобласти.

— ФСБ?

— «Грушник». Это ведь серьезнее ребята.

— Ну да.

— На татами с президентом ходит, как на чай… Понимаете?

— Нет слов.

— Кто-то орден схватил, кто-то повышение. Ваш новосибирский следователь тоже удостоился. Некто Пилатик Эраст Георгиевич. Хотя по большому счету, книгу-то вы спасли, которую из РГАЛИ похитили.

— Да будет вам, Владимир Петрович, — Заратустров морщится в улыбке и наливает еще вина. — Вино роскошное, правда? Виноград тут, как в старину, босыми ногами давит очаровательная хозяйкина дочка… Вы бы видели эти ноги! Эх, где мои семнадцать лет! На самом деле, если бы не Майя, такая сибирская Волшебница, сгинули бы те книги. В вулкане. Это она их похватала и бегом наверх… Кстати, по поводу операции что там говорят?

Гость наслаждается сигарой: в магазинах такая стоит не менее пятисот долларов.

— Иранцы возмущались, конечно. Да и американцы наехали, — замечает он все так же небрежно. — Но это все замяли… на уровне аппарата президента. МИД подключили, то-се. На объекте IFEG-33 просто была нештатная ситуация, считай: вулканишко проснулся, да и все. А всем участникам операции по ликвидации преступной группы террористов исламского направления… Ну, вы сами понимаете! Сказали: дырочки вертеть.

— В кителях? — снова улыбается Заратустров. — В новых, черных?

— В новых, в новых… Только, кажется, вам сказали обождать.

— Ага! Это они в точку. Что-то поручили передать на словах?!

— В принципе, так, ремарку… За невыполнение приказа куратора операции в Москве и самовольное сокрытие основных фигурантов — строгач, Александр Григорьевич. Ребята говорят, у вас их уже целая коллекция…

— Правильно говорят, — задумчиво роняет Заратустров, смакуя вино. — Значит, они все-таки хотели, чтобы я расстрелял собственную тень…

— Что?

— Нет, это так… аллегория! По вашей части, по философской. Одним словом, надо было не уговаривать, а вызывать штурмовики.

— Да. Они были под парами.

— …и нанести ракетно-бомбовый удар по Аламуту. Чтоб все закончить. Одним махом. Ни ассасинов, ни заложников, никого.

— Такова суровая правда нашей работы, Александр Григорьевич. Вы же сами говорили, помните? Приказал расстрелять собственную тень, да?

Заратустров, кажется, не слушает гостя. Его морщинистая рука с широкими, квадратными ногтями ласково гладит такой же коричневый, обожженный временем бок глиняного стаканчика.

— Раз — и готово! А я-то до последнего тянул. Хотя, если бы на Махаба не подействовал дневник Ассара, то черт бы его знает.

— Да уж, пришлось бы, Александр Григорьевич. Приказы не обсуждаются, как известно…

— Мечи свою молнию даже в смерть… Abreg ad habra! М-да… А потом фигурантку сдать под роспись.

— Ну, а как же? А вы ее тут фактически похитили. Увезли девчонку из-под носа спецгруппы. По Европам катаете, по курортам.

— Не говорите, Владимир Петрович. Раздолбай я чистой воды. Старый сентиментальный раздолбай… Ваше здоровье. А вы ведь проездом тут, Владимир Петрович?

Севастьянов кивает. Улыбка трогает его красивое, чистое лицо «а ля Штирлиц».

— Я так думаю, вам вот это нужно?

Встав, Заратустров подходит к простенькому старому комоду с медным замком и поворачивает блестящие завитушки. Из ящика на свет Божий появляется книжка блокнотного формата — древняя, с осыпающимся срезом страниц, с тяжелой, позеленевшей от времени пряжкой-замком.

— Вот она. В целости и сохранности.

Севастьянов качает головой.

— Нет. Александр Григорьевич. Я ведь дела в посольстве уже сдал… и все, что полагается, по описи. Копия изготовлена очень хорошо, оргтехника у нас отличная. Даже бумагу подобрали. А переплет тут значения не имеет, верно? Регистрационный номер, печать — и порядок. Записки Ассара по-прежнему достояние спецфондов.

Убирая книгу в тот же ящичек, закрывающийся с музыкальным звоном, Заратустров кидает на собеседника колючий взгляд:

— Не боитесь, Владимир Петрович?

— Я так думаю, — произносит гость, стряхивая пепел в большую пятнистую раковину на столе, — что у вас, Александр Григорьевич, сей фолиант будет в большей безопасности. Ведь как знать, что там дальше будет.

— И не говорите. Один Аллах ведает!

— Совершенно верно. Иншалла!

— И куда же теперь вас, пропитанного Востоком, как коврик под кальяном?

— Не угадаете. В Гиперборею, можно сказать, — в Тулу.

— Неужели?

— Именно так. В вашу холодную Сибирь. Скажите, а действительно у вас даже летом дворники лед с тротуаров скалывают? По утрам?!

— Пьют наши дворники, — вздыхает Заратустров. — И по утрам, и по вечерам. Некоторые… Ясненько… Ну, тогда первым делом познакомитесь с Леночкой Альмах. Я угадал?

Севастьянов кивает молча. Заратустров снова глотает обжигающее нёбо вино.

— Замечательный человек. И Женечка Тиссель. Лена, кажется, орден Боевого Красного получила?

— Да, я слышал. За разоблачение предателя.

— Ну, вот и здорово. Значит, сработаетесь…

Заратустров улыбается по-прежнему мягко, и морщины на его лице не разглаживаются, а, наоборот, набухают провалами, овражками, как у человека, наконец свалившего с плеч огромный груз, все свои дела и теперь расслабившегося и получающего в дар от времени следы множества переживаний, перенесенных с каменным, неподвижным лицом. Севастьянов тоже прикасается к стаканчику.

— Да, а вино — превосходное, Александр Григорьевич! Хорошо вам тут… А я даже отдохнуть толком не успел.

— Отдохнете, Владимир Петрович, — ворчит Заратустров. — В мои годы и отдохнете… Значит, мне готовиться к очередям в собесе? Ну-ну…

— Да нет. Думаю, собес к вам на дом приходить будет, — Севастьянов смотрит куда-то мимо полковника, на прокаленную солнцем террасу, за которой замерли в неподвижности зеленые иглы олив. — Кроме того, вы не… расслабляйтесь. У вас есть теперь работа. И ва-ажная работенка!

— Какая же? Бумажки в кадрах перекладывать из папки в папку?!

— Нет. Охранять. Беречь, как зеницу ока.

— Кого?

— Объект номер ХСН-765698. Последнюю из двух уцелевших Невест!

Севастьянов отпивает вина и веско прибавляет:

— Это приказ, который мне поручено вам передать. И задание… пожизненное!

Заратустров качает седой головой. Кряхтит. Потом потертыми своими губами едва слышно роняет:

— Есть.

— Ну, вот и хорошо… И все-таки вино великолепное тут. Просто завидую!

Последние слова он произносит меланхолично, потому что через террасу проходит Эмилия — гость любуется ее свободным платьем-хитоном, стройными босыми ногами, тихонько шуршащими по горячим каменным плитам… Потом резко встает.

— Что ж, мне пора. Рад был увидеть вас, Александр Григорьевич!

— Я тоже, Владимир Петрович! Благодарен за известия…

Никто тут не рвется провожать или быть провожаемым. Севастьянов, пожав полковнику руку, в один миг превращается в прежнего, сухого и аскетичного немца — доктора Бруно Гассельбахера, — какой и пришел в пансионат час назад. А человек в полотняных штанах и голубой куртке стоит в задумчивости посреди комнаты. Его брови, когда-то редкие, а теперь почему-то кустистые, лохматые, двигаются — он над чем-то усиленно размышляет. Потом Николас Тредиакис, как явствует из записи в книге регистрации этого семейного пансиона, подходит к комоду и давит на медные бляшки. В ящик отправляется книга в переплете из телячьей кожи. Подумав, человек вынимает из небольшой, хитро устроенной между лопаток кобуры плоский черный ПСС на двенадцать патронов и кладет его вместе с книгой. Оружие, действительно, мешает работать с цветами…

Человек спускается по длинной лестнице — она сохранилась от древнего греческого порта. Внизу — полоска безупречного пляжа, редкие зонтики из тика. На пляже — никого. Камни лестницы уходят в изумрудную воду Эгейского моря, а на последних ступеньках, опустив стройные голые ноги в набегающие волны, сидит девочка. На вид ей около шестнадцати. Угловатая красота подростка уже переплавилась у нее в нежность форм юной девушки; восхищают выпуклые, гордые губы и огромные глаза с пушистыми ресницами, роскошные черные волосы, кольца которых падают на тонкую, гибкую шею, и чувственные, хрупкие плечи. Девочка сидит на ступенях в таком же, как и на хозяйкиной дочке, платье-хитоне, открывающем загорелые плечи и точеные коленки.

Человек в куртке спускается вниз и усаживается рядом с ней на ступеньку выше. Достав из кармана небольшую сигару Coronas Culebra, неправильной формы, похожую на кривой гороховый стручок (в ней переплетены тонкие жгуты табачного листа), он закуривает и размеренно говорит, будто прервался до этого всего лишь на секунду:

— …и вот после того, как Мессия был распят, главы трех магических орденов, некогда предсказавшие его рождение, окончательно рассорились между собой. Гаспар был могущественным царем Востока, власть его распространялась почти на всю Азию, от Тигра до желтых вод Янцзы. Люди Мельхиора жили в нынешней Европе — там, где Рим переживал времена своего упадка. А Валтасар, бог язычников, царил и на севере, среди первобытных охотников и шаманов, и на юге — ацтеки знали его, как Кветцалькоатля. Если бы Валтасар объединил древние языческие культы Севера и Юга, то он бы поглотил и беспомощный Рим, и разобщенный Восток… Еще не родился Мухаммед, а христианство было не более чем сектой! Мельхиор и Гаспар решили устранить Валтасара. Во время одного из тех разнузданных пиров, которые он устраивал, где кушанья подавали на нагих телах прекрасных рабынь и гости за столом могли удовлетворить и голод, и похоть, на мраморных стенах вспыхнул огонь, сложившийся в слова: «Мэне, текэл, фарес!» — что на арамейском языке означало: «Ты взвешен и найден очень легким!» Гости даже не испугались — они приняли это за иллюминацию, за один из фейерверков, до которых так был охоч Валтасар. Но сам Валтасар задумался… И усилил охрану. И спрятался в самых глубинах своего дворца. И велел казнить всех своих наложниц, более ста рабынь, чтобы никто не мог умертвить его во время любовных игр… Но это не помогло. Утром Валтасара нашли задушенным в своей опочивальне. Так осталось только два магических царя. Два эгрегора. Вот такая сказка, Патри.

Девочка закидывает лицо к солнцу и смеется. Она играет в воде — пальцы ее безупречных ступней пытаются поймать комочки морской пены. Потом она говорит беззаботно:

— Хорошая сказка, дядя Саша… Расскажи мне про другое. Майя и Алеша поженились?

— Еще нет, — неторопливо отвечает ее собеседник, попыхивая сигарой и бездумно глядя на ровную линию горизонта. — Они написали, что свадьбу сыграют к Новому году. Как раз, Патри, мы с тобой вернемся в город, и ты сможешь поздравить их по вашему обычаю…

— У них будет ребеночек? — бесцеремонно перебивает Патрина, знающая, видимо, что «дядя Саша» не обидится.

— Будет. Майя хочет мальчика, Алексей — девочку. Думаю, гены Майи окажутся сильнее.

— А тетя Люда с мистером англичанином?

— На эту свадьбу мы уже опоздали, Патри. Они поженились три недели назад, в фамильном замке сэра Джулиуса, в Вестербридже. Для Людмилы сшили специальное свадебное платье от Balenciaga, подол которого мистер Кроу пропитал так называемым «составом дракона» — такой смесью пропитывают ткань китайских фонариков…

— Зачем?

— Чтобы платье не загорелось. К священнику они шли оба босиком, по дорожке из раскаленных углей. На этой свадьбе были и Сара Фергюссон, герцогиня Йоркская, и наш друг сэр Реджи, и тот самый маг, которого ты знаешь, — дядя Капитоныч. У Людмилы будет ребенок, это уже известно. Скорее всего, девочка. Она это чувствует.

Патрина молчит. Потом меняет позу: подтягивает коленки, ставит розовые пятки, промытые морем, на край древней ступеньки и кладет подбородок на колени, обхватив их руками. И смотрит вдаль. Там, в спокойном аквамарине, между морской синевой и голубизной неба, покачивается на волнах турецкая рыбачья шхуна. Полковник тоже молчит; он выпускает дым сигары одинаковыми клубами, как паровоз в детском мультфильме.

— А ты, Патрина? — вкрадчиво спрашивает он.

— О чем ты, дядя Саша?

— Понимаешь… Северные шаманы, знавшие о происхождении Принцессы Укок, о ее египетских корнях, поставили на Мельхиора. Они хотели соединить силу, таящуюся в мумифицированном теле этой древней волшебницы, и эгрегор бывшего царя Востока. У них это не получилось. Мельхиор оказался слаб… Люди из ордена Истребителей Магов, продолжатели дела Старца Горы, пытались достичь заветной цели, обратившись к могучему эгрегору царя Гаспара, дремлющего тут, на Востоке. Они надеялись на помощь Абраксаса, этой третьей силы, стоящей над миром. Но Абраксас, сначала помогавший им, потом расхотел помогать ордену ассасинов…

— Почему?

— Этого никто не знает, Патрина. И никогда не узнает. У них тоже ничего не получилось. Вторая жертва не стала Невестой, не состоялось мистической «свадьбы», потомок Хасана Гуссейна ас-Саббаха не родится ни в мужском, ни в женском обличье. Остался третий эгрегор. Валтасара…

— Его же убили, дядя Саша?

— Не все так просто, Патри… Ты слышала о северной стране? Гиперборее?

— О ней рассказывала Мири…

— Да… Гиперборея-Арктида. О ней писал еще греческий ученый Страбон в своей «Географии». Вот послушай…

Где океан, век за веком, стучась о граниты,

Тайны свои разглашает в задумчивом гуле,

Высится остров, давно моряками забытый, —

Ultima Thule…

Остров, где нет ничего, и все только было,

Краем желанным ты кажешься мне потому ли?

Край, Валтасара наполненный силой,

Ultima Thule.

Пусть на твоих плоскогорьях я буду единым!

Я посещу ряд могил, где герои уснули,

Там, где Изгнанника стынут угрюмо руины,

Ultima Thule…[45]

— Это о Гиперборее?

— О ней. В греческом языке слово, обозначающее таинственный Север, пишется через букву «тету» и читается как «Тула», «Туле». Ты знаешь, ацтеки верили, что Кветцалькоатля изгнали в далекую северную страну его братья — Витцлипуцли и Гуицтлипохтли… Это та же легенда. Валтасар остался жив, но его эгрегор дремлет в том мире, куда не могут проникнуть ни Запад, ни Восток. Он недостижим и для большинства людей, магов или шаманов. Так что третий эгрегор остался, Патри. И остаешься ты… Он все это время хранил тебя, потому что ты оказалась связана с ним. У вашего народа женщина в пятнадцать лет может зачать и выносить ребенка. Что ты об этом думаешь, Патри?

Он загадочно смотрит на девочку, а та щурится — от яркого солнца, катающегося над морем, как масляный круг по голубой тарелке.

— На самом деле… проиграли ОНИ, а ты выиграла. Третья Невеста, которой… Впрочем, я скажу проще. Ты еще можешь найти себе жениха, ты можешь сыграть свадьбу и тогда… тогда тот, кто родится у тебя, станет…

Заратустров явно медлит. И тщательно выбирает слова. И почти не может найти правильные.

— Тот, кто родится у Чай Ратри, тот принесет своему народу власть над половиной мира, — наконец, на выдохе говорит он и снова спрашивает: — Что ты об этом думаешь, Патри?

Девочка поворачивает к нему загорелое счастливое лицо. На полковника смотрят глаза — черные и бездонные. В этих глазах все: и пылающий дом на краю соснового леса, и безумный холод взгляда зловещего банкира-убийцы, и бешеный вращающийся танец двух женщин на железнодорожной насыпи, и рушащиеся идолы в чреве пирамиды, века лишений, гонений и пожаров, крушений царств и кровавых революций, скорбь этого мира и его счастье — счастье первого детского крика… И лицо Мириклы, спокойное, усталое, лицо человека, выполнившего свое предназначение. Глаза Патрины на секунду увлажняются, туманно блестят.

И девочка, переведя взгляд с человека в куртке садовника все туда же, на бесконечную морскую гладь, беззаботно отвечает:

— Я… я ни о чем не думаю, дядя Саша. Я не знаю, что я буду делать. Но замуж…

И она заливается смехом. Счастливым смехом.

— …я пока не хочу!

Оставив своего спутника, сидящего неподвижно, девочка вскакивает со ступенек. И бежит по пляжу, смеясь, по узкой полоске прибоя, где на песке тает, шипя, волна. И белеет порхающей бабочкой ее платье, и босые крепкие ноги бьют по воде, разбрызгивая пену.

И смотрит на все это сверху кто-то невидимый, всесильный. Первопричина всего сущего на Земле и ее Первопредок.

Новости

«…ущерб, вызванный неожиданным обвалом глобальной информационно-поисковой сети abracadabra.go, аналитики сравнивают с падением гигантского метеорита или другими, не раз предсказанными Голливудом сценариями мировых катастроф. В среду, около трех утра по Гринвичу, поисковая система abracadabra.go прекратила выдачу ссылок. Затем последовал массовый выброс спама из неизвестного источника в почтовые ящики 9 млн пользователей, зарегистрировавших свои адреса на. go, и вирусная атака на более чем 4,7 млн сайтов, размещенных на ассоциированных серверах abracadabra.go. После этой агонии система перестала отвечать на какие-либо запросы, а серверы сети по всему атлантическому побережью США, в Юго-Западной Азии и на Ближнем Востоке прекратили работу. Как отмечают эксперты компании The Pew Internet & American Life Project, этот взрыв виртуальной бомбы стер информацию как минимум 800 тысяч банков и иных кредитных учреждений, погубил документы в 246 национальных архивах, погубил 6,9 млн блогов, а также нанес серьезный ущерб компьютерным сетям пентагона и ВМФ Великобритании, успевшим отчасти переориентироваться на abracadabra.go… Глава Microsoft Билл Гейтс срочно прервал свой отпуск на Мальдивах и вылетел в американский офис для анализа ситуации… Единственной страной, по словам Брэдда Тима, по большому счету не затронутой этим глобальным информационным кризисом, стала Россия, что в очередной раз наталкивает западные СМИ на простую мысль: было ли это устроено м-ром Путиным, и если да, то зачем это было ему нужно?»

ВВС, Лондон, Великобритания.

Кэтт Вратли. «Мир на волоске»

Внимание:

По вашему запросу ничего не найдено! Попробуйте повторить запрос с более мягкими условиями. Сортировка по релевантности — Тексты. Париж, Симорон, Майбах и все.

На жестяной фартук подоконника, со стороны улицы, словно присела парочка невидимых гномов с молоточками; ими они колотят о жесть — лениво, но смачно, через неравные промежутки. Звук получается густым и тяжелым, как комок патоки. Это редкий парижский дождь, откровенный в своей щедрой влаге, обычно тучи над древней Лютецией скаредничают, вытрясая свое мокрое добро из небесных серых мешков мелким просом.

Майбах, развалившийся в кресле за своим столом, напоминающим очертаниями сам Лувр, таким же потемневшим от времени и вычурным, резко бьет пальцем по клавиатуре. Тонкий, не толще листа, экранчик перед ним, растущий из столешницы, подергивается судорожной вспышкой, а затем, почтительно склоняясь, складываясь, будто раболепный слуга, с тихим жужжанием убирается в стол. Майбах вздыхает, некоторое время смотрит в окошко — серый проем между портьер не показывает ничего, кроме хмурой ряби; у Природы пропала связь, обрубили кабель! Потом, всласть, помедлив, наконец, берет лежащий справа, на краешке стола, конверт из плотной желтой бумаги, с характерными для швейцарской почты закругленными уголками и вскрывает, хрустко сдирая защитную полоску.

В желтом фургоне-конверте — тонкий листок бумаги. Белой. Он качается в руках Майбаха. Тот читает его, сначала хмурясь, а потом его лицо занимает блаженная, придурковатая улыбка.

— Оh-la-la!

Он откладывает письмо. И задумчиво делает из желтого конверта самолетик. Бумага плотная, она упрямо скрипит в руках; но, тем не менее, послушно принимает очертания американского «Стеллса» — угловатого треугольника. Вылепив это чудовище из бумаги, Майбах вдруг смеется тихо и запускает самолетик через весь свой просторный кабинет, к стенке. Но желтая сталь крыльев слишком тяжела, и бумажный бомбардировщик на середине лишь клюет носом и резко уходит вниз, разбиваясь о пышный ковер пола.

— Не судьба, — в тишине, по-русски, говорит Издатель. — Не судьба, п…ц!

Помедлив еще самую малость — пока секундная стрелка пробегает полкруга на его массивном золотом «Ролексе» с бездонно-синим циферблатом, он резко поднимается из-за стола. Теперь видно, что он бос: нет даже носков — и на ступни спускаются демократичные розовые джинсы с неровно обрезанными краями, а сверху на нем шелковая рубаха навыпуск, небрежно расстегнутая у ворота, с манжетами, лишенными запонок. Майбах потягивается, как долго спавший человек, берет со стола ту самую бумагу из желтого конверта и подходит к бару. Резная дверка открывается, показывая несколько бутылочек и бокалы, прицепленные сверху за ножки. Майбах берет одну бутылочку, другую… Они пусты. Только этикетки мерцают.

Хмыкнув, Майбах рассеянно выходит из кабинета. В бывшем издательстве «Либерасьон», ныне парижском самостоятельном отделении «Ад Либитум», натоплено жарко: после недавнего ремонта электрокамины, упрятанные в ниши на месте настоящих, жарят отлично, ведь на улице конец сентября и мокрый дождь, и минус три — зима по французским понятиям.

Но Майбах шлепает босыми ногами по этим ковровым дорожкам запросто, плевать он хотел на парижскую зиму и на условности; в издательстве нет никого, коридоры пусты, двери кабинетов простодушно открыты, показывая столы, заваленные бумагами. Проходя мимо корректорской, Издатель задерживается. Смотрит в кабинет: на массивном столе рабочий беспорядок, но среди кип торчит впопыхах забытая рюмка. Майбах понимающе усмехается.

Он спускается вниз по лестнице, где ковер прижимают медные прутья — вот они, касающиеся голых подошв, приятно, контрастно холодны. Здесь полукруглая приемная, вестибюль, освещенный парой элегантных плафонов, решетчатые деревянные двери в два ряда и невысокая, опрятная старушка в кокетливом шелковом платочке на седых волосах: старушка сидит за конторкой, да мелькают спицы в ее проворных руках.

— А где наш бравый вояка-привратник? А, Варвара Никитишна?!

— Ушел привратник. У внучки именины, дай ей Господь счастья! — отвечает Варвара Никитишна, не отрывая глаз от мелькающих спиц — Я за него седни.

— Вы за него… это хорошо!

Майбах бормочет это, кружась по вестибюлю. Пол тут покрыт модной нынче шероховатой плиткой, и он щекочет ноги, словно слежавшийся морской песок; издатель бессмысленно щупает перила красного дерева, бронзовые шишаки дверных ручек… Потом жалуется:

— Лев Николаевич, каналья, весь вискарь у меня-таки выпил… Не найдется ли у вас чего, Варвара Никитишна?

Старушка что-то ворчит, но скорее по привычке, нежели со зла. Сделав неуловимое движение, достает откуда-то из-под себя вместительную фляжку — передает ее Майбаху. Тот с наслаждением делает хороший глоток настоящего шотландского виски.

— М-да… — тянет он блаженно. — Слаб человек! Вот и фотографию он тогда со стола моего стянул, потому как одна милая особа попросила его это сделать… И «жучки» он заложил по ее просьбе, не иначе как за ящичек коньяка. Смотрите, как все странно, Варенька… Ни особы этой уже в живых нет, ни аппаратиков, а Лев Николаич наш все живехонек, все скрипит. Элизу жалко. Да.

— Пустое, — успокаивающе бросает старушка из-за конторки. — Уволите, чай?

— А-а… пусть скрипит, — Майбах делает еще один глоток и щурится. — Не вернешь уже ничего, Варенька, не вернуться туда — не вернуться, как поет Александр Моисеич Городницкий…

Шлепая громко по плиткам, он подходит к дверям. Стекла в квадратах запотели; Издатель прижимает лоб к одному из стеклянных квадратиков.

— Помните, Варенька, — глухо говорит он. — Романец-то мне заказали? Американцы… Обо всех делах наших веселых, да о СИМОРОНе?

— Помню, помню. Как же! И что, пишется-то?

— Кого там… Стер я его. Страниц сто написал да стер. Из корзины… фьюить!

Он говорит это буднично, присвистывает легко, а старушка охает и даже останавливает на мгновение бег своих спиц.

— Ох, лышенько! Зачем же вы так, Дмитрий Дмитрич?!

— А вот так… Послушайте вот, расскажу я вам одну историю. Был я тогда молод, глуп… Работал я в одной газетенке. И влюбился в женщину. О, какая это была женщина! Красива, умна, как черт, сексуальна. Была у меня с ней связь. Дружил с ее знакомым — хорошим таким, старой закваски, еврейским доктором. Я написал ей роман. Про меня, про нее. Как будто мы в Париже — в котором тогда только в мечтах и бывал. Водоворот приключений, вкус перно, силуэт Башни… Вдохновенно писал тогда я, черт подери! А потом она принесла мне свой роман почитать… И были там такие моменты, такие, значит, куски, что понял я, что доктор-то — то ли был ее любовником, то ли остается. И такая меня, понимаешь, тоска взяла… что пошел я на стройку за редакцией, купил чекушку водки — знаете, продаются у нас в России такие «мерзавчики», по ноль двадцать пять?! Ага. Да, вот… А теперь я в Париже. В Париже, родная вы моя! Пью перно, и кальвадос, и вообще все, что горит. Хожу по этим улицам, говорю по-французски… Мечта сбылась, да? А счастья нет.

— Так с романом-то что приключилось, Дмитрий Дмитрич?!

Он медлит. Отрывает лоб от запотевшего стекла — на бледной коже капли воды. Сыро.

— …да и сжег я его. Листочек за листочком, двести примерно. Сжигал и пил, пил да сжигал.

— Охо-хо, Дмитрий Дмитрич… Отчего ж так?

Он резко оборачивается к ней, на лице — улыбка грустная и тихая. Делает еще глоток из фляжки, позвякивая крышечкой.

— А потому, что… не имею права. Раз кто-то любит ее, да и она… Нет! Не имею. Так вот, какое я право о СИМОРОНе писать имею, тварь я дрожащая?

Майбах подходит к конторке, облокачивается. Смотрит на вязание. Вдруг склоняет голову, лукаво говорит:

— А пойдете нянькой ко мне, Варвара Никитишна? Ариной моей, Родионовной…

— Господь с вами, Дмитрий Дмитрич!

Капли мерно колотят о жестяные козырьки, о туго натянутый тент над входом — этот стук слышно и тут, за двойным рядом дверей. Наверно, потому, что во всем доме — мертвая тишина.

— Я не люблю бисерить словами, — задумчиво говорит Майбах. — Это для меня инструмент профессиональный, не могу я позволить так им распоряжаться, легко растрачивать… Не люблю я стихов глупых. Je simorone, tu simorones, il a simorone… Не люблю танцевать, ни зикры, ни танцы круговые. Медитировать не люблю и не умею. Полетов этих радостных, внутрь себя, ни разу не испытывал. Радости-то две остались: хорошая выпивка и хорошая сигара. Есть у вас сигара, Варвара Никитична? Нет у вас сигары. Вот и все. Какое я право имею писать о весельчаках этих, волшебничающих? Ни-как-ко-го. Грустный я человек, Варвара Никитична. Ну, так будете у меня нянькой?

Старушка вздыхает. Поднимает на него ясные глаза, собрав морщинки у края.

— Нянькой-то? Да разве у вас детишки есть, Дмитрий Дмитрич?!

— Есть. В России. Двое.

— О, господи! Мальчики али девочки?

— И мальчик есть, и девочка…

Он легко отскакивает от конторки и начинает кружиться в каком-то непонятном танце, делая глотки из фляжки. Листком бумаги машет в руке, как платочком.

— Господи еси… Чего ж молчали?!

Он не слушает ее. Бормочет.

— Молчал… А зачем? Кому это интересно… Нет счастья, нет. Счастье в борьбе. И все мои романы — про войну, Варенька… про кровь, про боль, про потери. Наша Любовь — это наша Война, и нам этой битвы хватает сполна… Наша Война — это наша Любовь, и в этой войне льется нужная кровь! Не зовет никуда в горние выси моя писанина, не радует. Не заставляет воспарить… Так нянькой-то будете?! Вернемся в Россию…

Варвара Никитишна вздыхает и, наконец, откладывает свое вязание. Смотрит на Майбаха ласково — бабушкиным добрым взглядом.

— А с издательством-то как, Дмитрий Дмитрич? Куды ж его денете?

Оборвав танец, Майбах подходит и кладет на темное дерево конторки белый листок с текстом, с размашистой росписью. Варвара Никитична достает очки, водружает на нос…

— Покупают его. Издательство, — тускло сообщает Майбах. — За пять миллионов в Европе. Господин Онэссим Гаон присоединяет к своей империи. NOGA. Ха! Босая нОга… Видать, не забыл, как мы тогда его уделали, с его претензиями. Мстит, можно сказать… На пять миллионов. На житуху расейскую хватит, как думаете?

Варвара Никитишна смотрит на него, оторопев; листок бумажки подрагивает. Майбах забирает у нее это письмо и начинает подниматься по лестнице. Не дождавшись реакции, бросает:

— Закрываем лавочку, Варенька… Повезете вы меня чичас домой.

Он продвигается дальше по лестнице и, кажется, разговаривает сам с собой. Цепляясь за перила и пошатываясь, хлопая по этим перилам рукой, бормочет громко, никого не стесняясь:

— Жили-были три волхва, три царя магических: Гаспар, Мельхиор и Валтасар. И было у них три царевны-невесты… Пошла первая невеста за них замуж, да не дошла — Абраксаша не захотел. Нашла она себе принца земного, человеческого. Вторая пошла замуж… И опять помешали ей. Не вышла замуж. Третья осталась. А третьей — что? А третьей его не дано… Иии-эх! Было у отца три сына, двое умных, а третий — издатель…

Бормотание его, становящееся все более бессвязным — ибо с каждой ступенькой он все прикладывается к фляжке в кожаной шершавой оплетке, — бормотание его стихает где-то на втором этаже.

По козырькам отчаянно лупит дождь, словно пытаясь достучаться до сердца, что-то сказать, от чего-то предостеречь отрывистой своей азбукой Морзе… По большому счету, дождь — единственный, кому сейчас все равно — что будет дальше с этими царевнами, с волхвами и их эгрегорами; что будет с Парижем и его тротуарами, что будет с этой землей.

Будет все, как было. Abres as Habra!

Новосибирск, Академгородок

Сентябрь 2006 года

Примечания

1

Бог

Сатана

Все включено

Готовьте мелочь! (англ.).

2

Дерьмо! (фр.).

3

Пошмелье? Это очень интересно! (фр.).

4

Эй, официант! Две порции русской водки, безо льда! (фр.).

5

Гладкий, ровный, лощеный. (фр.).

6

Смерть в горах нечистот. Спасите Мадлен! (фр.).

7

Что это такое? (фр.).

8

Я симороню,

Ты симоронишь,

Он симоронит!

Мы симороним,

Вы симороните,

Они симоронят! (фр.).

9

О, дерьмо! (фр.).

10

Закройте этого господина в комнате корректоров! Никакой пищи, никакого пива… и не позволяйте ему ходить в туалет, пока он все не исправит обратно! (Фр.)

11

Да, патрон! (фр.).

12

Войдите! (фр.).

13

Элиза, оставьте нас… (фр.).

14

Дерьмо! Черт возьми!!! (фр.).

15

О, Симорон, я хочу тебя!

Твое тело прекрасно и округло,

Чтобы съесть тебя, я разорву свой рот… (фр.).

16

Мы должны найти сообщения в этой книге! (фр.).

17

Вы что-то знаете, мадам? (фр.).

18

Да… да, это так! О, дерьмо! (фр.).

19

Это Аристид Неро. Он гей. (фр.).

20

Ты хорошо спал? Хочешь кофе? (фр.).

21

Что это? Ты грустишь? (фр.).

22

Нет… ты хорошая… ты очень красивая… (фр.)

23

Ты был в ярости… Я думаю, ты был как тигр! (фр.).

24

Да… но я не понимаю по-французски… (фр.).

25

О! Ты взял меня как зверь… это великолепно… Когда ты схватил меня за волосы и прижал к полу, сзади…..О! Это была такая башня, которая меня пробила… (фр.).

26

Да… извини меня… что я доставил тебе неудобства… (фр.).

27

Прекрасно… Одевайся… (фр.).

28

Вот место, где есть доктор, который побеждает похмелье… Закурим? (фр.).

29

Да… (фр.).

30

Это мистика, Андрей… я люблю тебя, Андрей… я сумашедшая, но люблю тебя… (фр.).

31

Свобода, равенство, братство. (фр.).

32

Бато-муш (bateau-mouche — «кораблик-муха» (фр.).) — плавучий туристический трамвайчик, предназначенный для водных прогулок по Сене.

33

Вот дерьмо! (англ.).

34

О, Боже мой! (англ.).

35

Да, сэр! (англ.).

36

О, нет… да, конечно! (англ.).

37

Вау, Русский Палач! (англ.).

38

Не стрелять! (англ.).

39

Все включено. (англ.).

40

Действо. (англ.).

41

Вот дерьмо! (англ.).

42

Выход. (англ.).

43

Привет! Как дела? В порядке? (от англ.:Hi! How do you do? All right?)

44

Воздушные силы НАТО. (англ.).

45

Брюсов Валерий. Ultima Thule // Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Л.: Сов. писатель, 1961.

Content

Резун Игорь Свидание на Аламуте

Игорь Резун Укок, или Битва Трёх Царевен. Часть 3. Свидание на Аламуте

Пролог

Точка Сборки-1 Нью-Йорк. Консультант и другие

Тексты Голландия. Алесь Радзивилл и граф Голицын

Точка Сборки-2 Париж. Майбах, Полковник и Лунь Ву

Тексты Лунь Ву, Майбах и другие

Тексты Майя, Махаб аль-Талир и другие

Точка Сборки-3 Париж. Другие и Зло…

Тексты Майбах, Неро, секретарша и другие

Точка Сборки-4 Вилла Кометто, полицейские и пассажиры

Лабораторная работа-1 Спасти Мадлен. Занятие с облизыванием

Тексты Неро, Лунь Ву и другие

Точка Сборки-5 Вилла «Кометто». Полиция и другие

Тексты Лаборатория, Полковник и другие

Тексты Медный, Лунь Ву и другие

Тексты Реджи, полковник и другие

Точка Сборки-6 Великобритания, Солсбери, Стоунхедж. Леди Сара и остальные

Тексты Вуавэ, Мириам и многие…

Тексты Медный и другие

Лабораторная работа-2 Путешествие в никуда. Мастер-класс «Лаборатории»

Книга 6. Вердикт Времени

Тексты «Лаборатория», Кроу и другие

Тексты Медный и остальные

Тексты «Лаборатория» и Зло

Точка Сборки-7 Горный Алтай, пос. Куюс. Заратустров, Бабушкин и шаманы

Тексты «Лаборатория», Кроу, Принцесса, цыганки и шаманы

Точка Сборки-8 Еипет. К югу от Гизы, пустыня Бох-Габеш. Медный, цыганки и Зло

Тексты Мирикла, Патрина, Алехан

Тексты Алексей, Пилатик и Ирка

Тексты Алексей и Ирка

Точка Сборки-9 Новосибирск. Сибирское Территориальное Управление СУ ФСБ «Й». Альмах и другие

Тексты Полковник и Севастьянов

Точка Сборки-10 Стражи и другие

Тексты Майя, Махаб, Кириаки и другие

Точка Сборки-11 Иран. Аламут. Центр ядерных исследований. Майя и другие

Тексты Алексей, Ирка и Египтянин

Тексты Полковник и Медный

Точка Сборки-End Все

Тексты Зло и остальные

Тексты Медный, Олеся и остальные…

Прощание с героями Майя, Алексей

Прощание с героями Ирка, Кроу, Принцесса

Прощание с героями Шимерзаев и Мумиешка

Прощание с героями Шкипер и Лис

Прощание с героями Лаборатория «ANдреналин»

Прощание с героями Медный и Заратустров

Прощание с героями Юлька и Андрей

Прощание с героями Цыганки и остальные

Примечания