Сергей Есин

Мемуары сорокалетнего

Моему отцу — участнику гражданской и Великой Отечественной войн посвящаю

Повести

Мемуары сорокалетнего

Мама умерла ночью. Ее обрядили в одежду из приготовленного ею узелка и положили на стол. И тут я впервые понял, что остался на свете один. Все — детство, юность, даже средние, но самые спокойные годы — кончилось. Дальше уже не к кому прийти, чтобы тебя поняли, простили и защитили. Ты один, и теперь уж безнадежно и безвозвратно взрослый…

Подписывая в эфир очередную передачу, я обязательно бросаю взгляд в окно. Выработался даже определенный механизм поведения: на зеленоватой бумажной папке под напечатанным текстом «Передать в эфир разрешаю» я ставлю свою подпись: «Заведующий отделом Воронов», — кладу на письменный стол авторучку и одновременно левой рукой нажимаю на кнопку звонка. Сразу же входит секретарша Наташа. Правой рукой я подаю ей «эфирную» папку и тут же на своем крутящемся кресле разворачиваюсь влево, чтобы взять очередную. В этот момент и наступает сладостная и тревожная пауза в работе. Я тяну левую руку за не прочитанной еще передачей, а сам гляжу и гляжу в окно. Иногда левая рука, как лягушка, прыгает по столу, ищет папку. А за окном, через двор, — задний фасад двухэтажного старинного особняка. Верхнее окно — Раиса Михайловна и ее сын Даня; огромное итальянское окно под ними — Эдька Перлин; еще ниже, в подвале, — Абдулла, мой приятель. Следующий по вертикали ряд — бабка Серафима Феоктистовна, Мария Туранюк, в подвале тетя Паша Еденеева. Еще ряд: Елена Павловна, старая, ныне уже покойная художница; окном ниже Зойка с любовью к немецкой философии и Достоевскому — ей-то я, наверное, и обязан, что сижу в этом кресле. А взгляд, как рентген, режет дом, ведь есть еще передний фасад: Витька Милягин, Сильвия Карловна со своим незаметным мужем, многочисленные Панские, Анька с ее ослепительными коленками и другие, которых я знал хуже и чья жизнь тогда мне казалась таинственной и значительной.

…Левая рука наконец-то нащупала очередную папку с передачей. Подтаскивая ее к себе, не глядя открываю и бросаю последний взгляд на дом. Прямо передо мною мое бывшее жилье: два полукруглых окна почти под крышей, за которыми сейчас никто не живет.

Хватит мечтать. Пора браться за дело. Чем мы сегодня порадуем радиослушателя?..

История с пожаром и взрывами

В восемнадцать лет я уже узнал крепкую тяжесть заработанного рубля.

Как же я тогда попал на «Мосфильм»? Я только что окончил школу, с треском провалился в Институт востоковедения, и тут мне позвонили со студии научно-популярного фильма. Но в массовке кино я крутился еще раньше, до «новых денег», потому что четко помню: платили не три рубля за съемочный день, как сейчас, а тридцатку. Мама болела, у брата была уже своя семья, да с него и не разживешься. Бегал по утрам с сумкой, разнося газеты, тянул лямку в школе рабочей молодежи, а мать очень не хотела, чтобы я шел на производство: бросишь учиться… И кто-то мне сказал, что есть такой приработок — «Мосфильм». Деньги были очень нужны. К этому времени вернулся отец и, ожидая пересмотра дела, жил месяц у нас.

Мой заработок в то время был основным в семье. Вот написал слово «семья» и засомневался. Была ли семья?.. Но на деньги, которые я приносил домой, жили трое.

На «Мосфильме» уже в то время я был человеком своим. Моя фотография лежала в актерском отделе. Я знал ветеранов массовки — бригадиров, помрежей, был со всеми в добрых отношениях, и они меня совали везде, где шестнадцатилетний пацан, одетый в платье любой эпохи, мог проторчать целый день, почитывая книжку или учебник.

В тот день, когда позвонили в дверь, отец собирался в Брянск. Вещи были разобраны, лежали на виду.

Отец заметался по комнате, распихивая свертки под кровати, а потом заскочил за перегородку. После этого мать откинула крючок на двери.

— Диму к телефону, — раздался голос Раисы Михайловны.

— Дима, тебя, — облегченно сказала мать, не переступая порога.

Известия по телефону поступили почти невероятные. Приглашали сниматься на роль в настоящую кинокартину. Правда, на студии научно-популярного фильма, правда, фильм учебный, для Советской Армии, правда, широким экраном он не пойдет. Но ведь это занятие, и, значит, надолго, почти на год. Уже разнеженная душа сразу представляет: афиша с названием, ажитация знакомых девочек, и тут же мыслишка: а может быть, с этого учебного фильма и пойду, начну сниматься, здесь и лежит вектор моего счастья. Но все эти сладкие мечты от себя надо гнать: путь мой лежит не здесь.

Полгода наслаждаюсь сытой, определенной по контракту свободой… Кино захватило в свои бархатные лапы и потащило по лунным местам Крыма.

В Ялте стоит царственно-ранняя весна. С пушечным громом, заливая набережную, бьет в парапет резвая волна. Соленая изморось садится на олеандры и магнолии. Ялта почти пуста. На набережной — редкая цепочка кутающихся в одинаковые плащи прохожих, в пустом ресторане — расторопность конкурирующих официантов, уставших от ожидания клиентов: только сел за столик, а работник общепита уже трусит к тебе с развернутой картой меню. А еще гостиница: хороший номер с ванной и видом на море, деревянная кровать с пружинным матрасом. Это после московской сутолоки и стеснений… Ресторан, ванна с горячей водой, Крым, просторная кровать — все это навалилось на меня в восемнадцать лет.

Основной задачей было не показать, что все это привалило мне впервой.

Мы снимались под Ялтой. Горел какой-то склад. Пиротехники подпаливали смрадные куски пакли; громыхали, вспыхивая, маленькие взрывы, — рвался порох в небольших резиновых пакетиках, я полз по крыше склада, подсвеченный сбоку веселым светом софитов, а сверху, несмотря на холодный ветер, меня еще поливали из шлангов пожарники — героизм, как и положено, должен совершаться в назидательной обстановке природного возмущения. Снизу меня подбадривали:

— Давай, давай, Дима, дыши прерывистей. Так, хорошо. Теперь взгляни направо. Хорошо. Сожми зубы. Тебе тяжело!.. Прекрасно… Пиротехники, взрыв! Да ближе, вы, черти!

— Опалим мы его, Иван Федорович, — басит пиротехник.

На своей героической крыше под потоками ледяной воды с нетерпением ожидаю конца экзекуции.

— Ничего с ним, красавчиком, не сделается. Выживет, молодой еще, — подбадривает пиротехников режиссер и снова мне: — Глубже дыши. Ты же, дубина, борешься со стихией. Склад, того и гляди, взорвется. Где у тебя страх? Да лейте на него. Держите ветродуй на актере. Дима, Дима, тебе должно быть трудно! Разве можно быть таким бездарным? Неужели ты собираешься стать актером? Ну, напрягись, дорогой, подыши поглубже, черт возьми. Да чтобы грудь ходила ходуном.

Лежа на мокрой крыше, я слал проклятия на голову десятой музы в лице режиссера-постановщика. Если бы я умел зарабатывать деньги другим путем! Но пока мне оставалось только терпеть. Но и терпению, как известно, есть конец. И, видимо, замечание Ивана Федоровича о моей бездарности меня захватило, потому что законное чувство ненависти к моему мучителю, мгновенно обуяв меня, прокатилось конвульсиями по всему телу и застыло корявой отвратительной маской на лице. И в тот момент режиссер крикнул:

— Молодец, красавчик! Глазами поблести, глазами. Хорошо. Держи так. Мотор. Хлопушка.

Под моим носом помреж дернулся со своим хлопающим комбайном.

— Держись, красавчик, — порадовался режиссер. — Так! Пиротехники, взрыв! Прекрасно!.. Выключай софиты...

Я сполз со своей верхотуры, вытирая с лица куски сажи и отряхивая пепел с бровей.

Тут же на меня накинулись — гример в надежде убедиться, что от моей шевелюры еще что-то осталось и ему не придется сооружать мне до конца съемок паричок, и помреж, в реестре хлопотливых обязанностей которого было и мое здоровье. Я долго вырывался у них из рук, но наконец, смазав вазелином закопченный кусок моей кожи, столь недавно называвшийся лицом «красавчика», и залив мне в пасть сто граммов водки, они удалились.

— Да непьющий я, — отбивался я от них. — Меня от водки воротит.

— Все пьют, — нравоучали меня два старших товарища — Одна сова не пьет, да и то потому, что днем она спит, а ночью магазины закрыты.

Обсушенный чьими-то радивыми руками, закутанный в казенный тулуп, пьяный и бессмысленный, я очутился в автобусе. Мы едем в Ялту, в гостиницу, оставив местного инвалида сторожить наш обгорелый съемочный объект.

В автобусе тепло. Сквозь дремоту, приоткрывая на ухабах разморенные веки, я вижу, как мимо окон проносятся ветви деревьев, ограды и дворцы санаториев, осколки моря в обрамлении пустынных пляжей. Мне уютно. Отходит в сторону досада на режиссерскую ругню и мою актерскую недогадливость. Ведь не сладко, когда тебя не только обзывают бездарным, но ты и сам чувствуешь себя неспособным к актерскому делу. Все отодвигается в мареве усталости. И тем не менее что-то меня беспокоит. С чувством тревоги снова открываю глаза и встречаю любопытный назойливый взгляд.

Это Марина. Младшая дочка нашего крикливого режиссера.

Она прилетела в Ялту несколько дней назад. Ее все ждали, говорили о ней в съемочной группе. Я знал, что за Мариной посылали в Симферополь машину — старенькую «Победу». Я видел из окна гостиницы, как она приехала. Из машины вышла девушка моего возраста в розовом строгом костюмчике. С достоинством подождала, когда шофер вынесет чемоданчик. Потом вышел из вестибюля ее отец. Подставил для поцелуя одну щеку, другую. И на меня дохнуло правильным семейным воспитанием, режимом, завтраком, обедом и ужином в точно назначенное время, проводами в школу и родительскими встречами после уроков — всем тем сладко-домашним, чего я был с детства лишен.

Но вернемся в маленький автобус, спешащий к Ялте.

С этого взгляда, с нескольких слов, оброненных в тряске на ухабах, и началась наша дружба, вернее, маленький роман.

Марина впервые показала мне дом, который можно было назвать интеллигентным. Сам уклад жизни в этом доме, интересы, разговоры, которые велись, — все это было для меня новым. Впервые именно здесь я понял значение для человека среды, внешних импульсов духовного развития. И в этом доме, где, кстати, хорошо и сытно кормили, я познакомился с книгами Ромена Роллана. С удивительным строем духовного начала у героев этого писателя. Понял истинность и необходимость тех борений души, которые до глубокой старости формируют и заново переформировывают человека.

И серьезное, вдумчивое чтение пришло ко мне в двухэтажном особнячке, который жил любопытной жизнью.

А до этого я жил в другом доме.

Рассказ о кавалерийской сабле

До особнячка я жил еще в двух домах. Вернее, по семейным рассказам, домов было больше и стояли они не только на московских улицах: как, наверное, любая семья в 30-е годы, моя семья тоже кочевала, и мне довелось побывать и в Хакассии, почти на границе с Монголией, и в Сибири, и где-то под Воронежем, на станции Морозовская. Но всего этого я не помню и знаю лишь по рассказам. Но вот два московских дома, в которых мне пришлось пожить до «особняка», я помню отчетливо. И каждый раз, бывая на улице Карла Маркса, идущей от Земляного вала к Разгуляю, либо в Померанцевом переулке, возле Кропоткинской, я всегда нахожу окна наших давних квартир, и каждый раз меня удивляет, что в этих квартирах сейчас другие люди, они живут-поживают, может быть, даже счастливы, дома стоят себе и поблескивают окнами, а прежних жильцов уже нет. Нет и моей мамы. Как счастье, вспоминаю, как после работы ездил к ней на Ленинские горы, делал ей компресс, готовил еду, а уже потом ехал домой. Меня всегда ужасало: лежит она, бедная, в своей квартире одна, целый день одна и, понимая мою занятость, даже боится мне лишний раз позвонить; если станет совсем плохо — переможется. И так день за днем, разве что изредка среди дня зайдет старший брат…

От дома на улице Карла Маркса в памяти осталось радостное утро, прохладное и веселое, когда не надо было идти в детский сад. Окна были открыты. Из круглой тарелки громкоговорителя звучала музыка. Встав коленями на табуретку, я свесился через подоконник — по свежеполитой улице Карла Маркса шли люди с красными флагами и бумажными цветами, удивительно прекрасными, почти такими же народными, как глиняные и деревянные поделки, которые продавались на Крестьянском рынке — меня изредка туда брала с собой няня.

Шли люди веселые, в белых рубашках и в начищенных зубным порошком белых ботинках — это было Первое мая.

От дома на улице Карла Маркса сохранились и четкие воспоминания о дне 22 июня 1941 года. Да почему бы им и не остаться, ведь было мне тогда уже пять лет. Все запомнилось до деталей. Солнечный день, трамвай, гудящий под окном, первые в моей жизни сшитые мамой длинные брюки. В тот день на обед варили необычный борщ, варили его с утра в большой зеленой эмалированной кастрюле. Когда мы сели за стол, начал свою речь Молотов. Я вслушивался в непривычные для радио того времени живые, неактерские интонации выступавшего человека. Вера, наша домработница, внесла зеленую кастрюлю. В этот момент отец сказал:

— Война!..

Тут Вера и выронила кастрюлю из рук.

Помню еще вид из другого окна нашей комнаты — квартира на улице Карла Маркса была хотя и кооперативная, но коммунальная, и моим родителям принадлежала лишь комната, в которой спали мы вчетвером, а Вера спала на раскладушке в ванной комнате, — так вот помню низенькие домики и много старых деревьев, отступающих к Гороховскому переулку, где сейчас Институт геодезии.

И вокзал помню, с которого мы с мамой уезжали в эвакуацию. Настроение у меня было прекрасное. Мама и моя Вера, люди, которых я любил, были со мною; правда, как помеха воспринималось присутствие старшего брата, а расставание с отцом меня не очень волновало. Я его тогда не любил, и меня раздражали его ласки и его поцелуи.

Я помню кусок влажного перрона — шум и крики и залитые слезами глаза взрослых. Они плачут? Отчего? Этого я понять не мог.

Эвакуация на родину матери в Рязань, в деревню Безводные Прудины — огромная веха моей жизни; все это особенностями памяти привязано уже к квартире в Померанцевом переулке — из деревни в конце 1942 года отец привез нас именно сюда.

К отцу я никогда не был привязан. Может, это объясняется тем, что он почти постоянно был в разъездах и я не успевал к нему привыкнуть. А может быть, я слишком рано, еще в детстве, почувствовал его фанфаронство, самомнение и шумливую активность, которые мне и позже претили в людях.

Не исключено, что неприязнь к отцу была связана и с моей любовью к матери, которую он, по моему мнению, обижал.

Самые лучшие мои воспоминания связаны с мамой. И уже в детстве меня охватывало чувство жалости, когда я глядел на ее прекрасное лицо. Будто предвидел ее дальнейшую нелегкую судьбу.

Возможно, отношение к матери связано у меня с одним воспоминанием, поразившим детскую душу: мне тогда было годика четыре, и я впервые испытал сладость думания, сострадания и наслаждения тем, что я думаю.

Видимо, в то время я болел, был сбит режим, и поэтому я неожиданно проснулся среди ночи. Я открыл глаза и увидел тихую комнату, прикрытую газетой лампу на обеденном столе и гладко причесанную голову мамы, склонившуюся к книге. И тогда я внезапно сопоставил — наверное, впервые в жизни сопоставил — два поразивших меня представления: сейчас уже очень поздно — ночь! И второе: я-то сплю, мне тепло и уютно, а мама одна сидит и работает. И тогда мне стало жалко маму. Глядя на ее напряженно склонившуюся голову, вслушиваясь в тяжелую тишину ночного дома, я заплакал. Мама тут же подошла ко мне, начала меня целовать, успокаивать, спрашивать, что болит, что беспокоит.

Но я не сказал ей, хотя мне и хотелось, что плачу из-за ее одиночества; я понял: этого делать нельзя, мне надо напрячься и не говорить маме, как мне жалко ее, я понял, что необходимо сделать усилие и промолчать.

И я промолчал. И тут же я почувствовал сладость от этого впервые сделанного нравственного усилия.

В отце — в тех случаях, когда он появлялся в доме и нарушал нашу с мамой тихую и спокойную жизнь, — меня коробило все. Его привычка ходить по дому в одних трусах, легкомыслие в разговорах. Я не мог привыкнуть к отцу, сторонился его. И я ему, видимо, тоже был чужим. Отец больше любил старшего брата Анатолия. Помню одно его высказывание, которое потрясло меня еще и тогда, до войны: «Детей мне не жалко, мы с мамкой новых наживем, а вот если она умрет…» Это должно было внушить моей матери мысль о безоговорочной и вечной любви отца к ней. Наверное, и маму, которая отца любила, это высказывание не умиляло.

Еще в детстве я всегда удивлялся, как взрослые умные люди всерьез принимают отца. Мне казалось, что вся его натура очевидна, лежит на поверхности, однако отец как-то успешно служил и пробивался по должностям. Правда, с какой-то фатальной неизбежностью очередное отцовское начинание после двух-трех лет взлета оканчивалось снятием с работы, переводом либо иной административной неприятностью. Раньше я думал: отца опять «раскусили»; теперь понимаю: он «срывался». Ему надоедало тащить служебную лямку, и дело, брошенное на самотек, так же, как неаккуратно кинутое при разгрузке бревно, другим концом било по грузчику.

Отец, как мне кажется, не был приспособлен к методической и повседневной работе. Он оставался человеком блеска, порыва, оваций. Шурануть отстающий участок, вдохновить, подтолкнуть, снять стружку — вот его стихия, но не кропотливый и скучный ежедневный труд.

Во всех его жизненных начинаниях был скорее импульс, нежели трезвая обдуманность.

Помню, как внезапно на полуторке из Москвы приехал он к нам в деревню, в эвакуацию. То не писал, не помогал, хотя, наверно, сумел бы это сделать, а тут прилетел на военной машине, проскрипел офицерскими ремнями, проблестел светлыми пуговицами, выпил с председателем и, сгребя всех нас в кузов полуторки, повез в Москву без обязательного в то время пропуска — повез, потому что по своему легкомыслию и нахрапу своевременно не провел через канцелярию нужных бумаг, а когда было уже время уезжать, оказалось некогда. В те времена отец служил в военной прокуратуре.

Из Рязани мы вернулись в Москву не на старую квартиру; в мою жизнь вошел новый дом в Померанцевом переулке и новый двор. Был конец 1942 года.

Я не могу сказать, что почувствовал войну. Голод, неухоженность, рваная одежда — все это для меня приметы 1945 и последующих годов. Взрослые — и в первую очередь матери — делали все, чтобы оградить меня и моих сверстников от лишних трудностей военного времени. Я вспоминаю и мену вещей на продукты в эвакуации, и распродажу последних маминых платьев уже в Москве.

Эпиграфом к одному моему рассказу я поставил фразу, пометив ее «Из письма»: «…Мне часто говорят: ты из поколения, которое война обошла стороной. Но я вспоминаю военную голодовку и ловлю себя на том, что в гостях стесняюсь досыта есть». Фраза эта очень личная, истоки переживаний, родивших ее, — сорок пятый, сорок шестой, сорок седьмой годы.

Отец принадлежал к той породе людей, для которых война стала их жизненным пиком. Именно в сорок первом году он, юрисконсульт одного из московских наркоматов, стал сначала военным юристом, а потом довольно крупным чином военной прокуратуры. Он был человеком честным, большой личной силы и храбрости. Но война, все этические допуски, порожденные ею (впервые у отца в жизни оказалось привилегированное положение), все это окончательно развило в нем хвастливость, шапкозакидательство, беззаботную вседозволенность. В октябре 1941-го — а это самые критические для Москвы дни войны, когда со своих «нп» немцы видели московские силуэты, — вместе с прокуратурой, вооруженные пистолетами, военные юристы стояли у московских застав, готовые на самом последнем рубеже поменять свою жизнь на победу. И отец был с ними. Как говорили его товарищи, он всегда был очень храбрым человеком. Но, испытав свое мужество, доказав себе и окружающим, что за Родину он смог бы отдать жизнь, отец решил, что он безнаказан, решил, что и Родина ему что-то должна.

Наш образ жизни в новой квартире после эвакуации совсем не напоминал довоенное жилье. Вместо одной комнаты у нас была квартира, начали появляться гости. Видимо, стала чуть лучше одеваться мама, а на отце был — по самой изысканной военной моде — полковничий китель, сшитый у лучшего московского портного.

В то время жилья не строили. Но существовали жители разбомбленных домов, возвращающиеся из эвакуации. Отец, в порядке надзора, был занят разбором сложных конфликтных дел эвакуированных. Многие из них в силу разных инструкций теряли право на жительство, другие приезжали в уже занятые квартиры. Среди этих людей были известные писатели, ученые, артисты. Надо сказать, что отец действительно, как и все в войну, работал день и ночь. И люди, которым он помог, в силу естественной отзывчивости человека к доброте и вниманию, старались его отблагодарить. Рассказывали, как отец разыскал и взял под стражу одного прыткого просителя, «забывшего» у него в кабинете саквояж, набитый пачками сторублевок. Пытались дарить ему и картины Айвазовского, хрусталь, предлагали старинную — тогда она, правда, не была в моде — мебель.

Ему было приятно, когда его доброхоты дарили маме цветы или хорошую книгу. Он мог еще сходить в гости, откликнуться на призыв хорошего ужина. У отца создавалось ощущение, что это делается исключительно из-за его личных достоинств. За столом он стал позволять себе говорить чуть громче и больше, чем полагалось. Но что он мог наболтать, он, человек, в четырнадцать лет ставший красноармейцем, а в двадцать два прокурором на Дальнем Востоке?

Что мог позволить себе лишнего он, собственноручно расстрелявший какого-то родственника, примкнувшего к контрреволюционному мятежу?

Отца арестовали за самоуправство и нарушение соцзаконности, которое он допустил еще в середине лета сорок первого, вывозя сейфы военной прокуратуры откуда-то из-под Вязьмы. Без свидетелей, в кузове грузовой машины, он расстрелял своего помощника. Об этом он сам составил рапорт. Но после того как в сорок третьем он чуть не застрелил предприимчивого просителя жилплощади, выложившего перед изумленным прокурором золотой портсигар, этот рапорт снова всплыл. И только в пятьдесят втором — пятьдесят третьем годах, когда оказались разобранными некоторые архивы фашистской разведки, стало документально ясно, что в кузове автомашины, едущей по лесной дороге, отца могли вербовать и действовал он в экстремальных условиях.

Однако к этому времени к его проступкам пристроились и другие прегрешения. И до сих пор я люто ненавижу в людях хвастливость, переоценку своего личного значения, горлопанство, стремление прославиться сомнительным анекдотом.

Как я уже сказал, отец мог и не отказаться от небольшого подарка, не несущего материального, денежного обеспечения. Один раз — я помню это еще по его рассказу — друг моего отца притащил в прокуратуру кавалерийскую шашку, изъятую при обыске у какого-то бандита. Отцу она очень понравилась. Он проводил ногтем по лезвию шашки, цокал языком, примеривался к рукоятке. И тогда его друг, не очень-то согласуя свой поступок с существующими правилами, воскликнул: «Да возьми ты ее, Василий, себе, повесишь дома над тахтой».

Дома отец долго носился с этим приобретением, к большой радости старшего брата. Над тахтой шашку мать вешать категорически запретила: дети достанут, обрежутся. По этой же причине не прошла и другая легкомысленная идея отца. В то время по Москве ходили разные слухи о цыганах, которые сначала стучатся в дверь, вызнавая, кто дома, а потом могут и обчистить квартиру, о водопроводчиках с агрессивно-садистскими комплексами, да вообще другие беспокойные слухи по стереотипу: «Она открывает дверь, а он ее топором (напильником, трубой, велосипедной цепью и т. д.)». И вот, видимо базируясь на этих слухах, отец предложил фантастическую идею: «А если нам, Ниночка, повесить саблю на гвоздик в прихожей? К тебе кто-нибудь стучит, а ты снимаешь саблю и плашмя по голове». — «Глупости все это, Василий», — сказала мать.

На этом история кавалерийской шашки и заканчивается. Она долго пылилась, спрятанная от детского взгляда за буфетом, а потом ее нашли во время обыска у нас дома. Уже когда обыск закончился, часов в одиннадцать дня я высунулся вместе с братом из окна на кухне и увидел: два усталых следователя, не торопясь, идут к ожидающей их машине. Из набитого портфеля одного из них, прихваченная сверху кожаным клапаном, торчит кавалерийская шашка.

…В ту ночь я просыпался дважды. Первый раз ко мне нагнулась мать, осторожно, вместе с одеялом подняла меня и тут же передала в чужие руки. Я открыл глаза — горел верхний свет. Чужой человек с добрым лицом, одетый в такую же габардиновую гимнастерку, что и у моего отца, улыбнулся мне и, умело согнув руку в локте, чтобы у меня не провисала голова, осторожно прижал меня, спящего, к груди. Сквозь несхлынувший сон я услышал, как другой человек перетряхнул простыни на диванчике, где я спал, потом открыл крышку и покопался внутри, среди зимних вещей, пересыпанных махоркой и нафталином. Потом я услышал, как мама, не стесняясь, несмотря на ночь, своих каблуков, прошла через комнату и принялась будить старшего брата. Тот долго капризничал, и в это время человек, копавшийся в моем диване, видимо, закончил работу. Послышался его низкий спокойный голос: «Ничего нет, ложи».

Человек в габардиновой гимнастерке, который держал меня на руках, сказал: «Поправь подушку». И только после этого тихонько положил меня на еще не остывшие простыни и подоткнул одеяло.

Второй раз я проснулся, видимо, уже под утро, когда в нашей с братом дальней комнате обыск уже закончился. Было темно, лишь узкая полоса света от приоткрытой двери лучом прорезала паркет. Я захотел кого-нибудь позвать, но тут увидел, что брат не спит. Он стоял в одной коротенькой рубашечке на валике дивана и, приникнув к щели, образованной косяком и разворотом двери, подглядывал.

Увидев, что я встаю с постели, брат тут же погрозил мне кулаком.

— Тихо. У нас обыск. Отца арестовали.

— Я хочу писать.

В то время я не знал, что такое «арест» и «обыск».

Брат отринулся от щелочки, в которую он подглядывал, и подошел ко мне.

— Давай журчи, — сказал он шепотом и терпеливо держал посудинку. — А теперь иди посмотри.

В щелочку было видно, что двое уже знакомых мне военных, склонившись над письменным столом, вынимали какие-то бумаги.

Я хорошо помню, что, кроме военных, в комнате находились еще двое: молодая дворничиха, одетая в телогрейку, и хромой истопник дядя Володя — понятые.

— А почему они здесь? — спросил я у брата.

— Так надо.

— А можно я пойду к маме?

— Иди спать.

— А ты меня разбудишь, если будет что-нибудь интересное?

— Разбужу.

Эта ночь сейчас встает в моей памяти, как путешествие с частыми остановками. Помню, как в комнате еще раз зажигали свет, и совсем смутно, как заходил прощаться с нами отец. Брат заплакал и повис у него на шее.

Потом отец потянулся ко мне, мне стало неприятно от колкой щетины и свежего запаха табака.

Еще помню утро. Обыск закончился, отца уже увезли, на кухне мать сидит за столом и переводит следователям американский журнал с фотографиями нью-йоркских небоскребов. Этот журнал валялся в доме уже давно, и все картинки я знал наизусть, но еще в детстве меня всегда интересовало не только событие, но и его смысл, детали, последовательность и причинность действия. Я подсел к столу и стал слушать перевод мамы.

Уже через несколько десятков лет, вспоминая эту сцену, молодых следователей после бессонной ночи, попросивших чуть-чуть пояснить им увиденное, я поражаюсь выдержке и мужеству мамы. Сколько же надо было иметь силы и воли, чтобы так внешне спокойно себя держать. И у нее это всю жизнь: никаких поблажек ни себе, ни окружающим. «Дима, — сказала она, увидев меня, — иди сначала вымой лицо и почисти зубы».

Тогда я, конечно, не мог предположить, что когда-нибудь увижу небоскребы, о которых мама читала двум следователям в марте 1943 года.

Неожиданные соседи и базары

Думая о военных и послевоенных годах, я лишь умозрительно вспоминаю голодовку, трудности. Видимо, мама столько тяжести приняла на себя, что мы, маленькие, чувствовали это лишь «второй волной». Господи, сколько же она и кем только не работала тогда! Но самое главное — с этого, собственно, все и началось — освоила рынок…

Я помню почти все места в Москве, где продавался с рук хлеб. У Кропоткинских ворот, возле булочной на Плющихе, у Никитских ворот, на углу Бронной улицы, как раз напротив афиши нынешнего театра на Бронной.

На рынках и базарах — в места продажи или мены хлеба я обычно сопровождал маму — для меня существовало огромное количество вещей, возбуждавших любопытство и зависть. Например, продавали с рук конверты. После привычных треугольников это было удивительным. Продавались невиданные длинные платья из цветной блестящей ткани и с шелковыми хризантемами на плече. Или золотые туфельки на хрустальных каблучках. И я поражался, что эти замечательные вещи не вызывали у людей восторга или интереса. Там же, например, поштучно из стеклянной банки продавали конфеты-подушечки, самое вкусное и ароматное лакомство, которое я когда-либо ел.

Особенно врезался в мою память базар в Калуге — там у нас жили родственники: тетя Нюра — сестра мамы — с дочерьми и бабушка, переехавшая к ним из Владивостока. На этом базаре мы с мамой продавали патефон. Бабушка ассистировала, чтобы «мотовка Нина» — моя мать — не «профукала» вещь за бесценок. Продажа шла туго, потому что уже стали появляться «импортные» вещи из посылок с фронта, и дело в конце концов закончилось не совсем выгодным натуральным обменом с кем-то из колхозников. Но один момент заслуживает внимания. Пока бабушка отлучилась, изучая конъюнктуру в рядах и развалах, мама купила мне стакан варенца с коричневой пенкой. Разве сейчас есть такой варенец! Я очень переволновался из-за сложной ситуации, в которую попал: с одной стороны, следовало съесть варенец быстро, пока из инспекционного похода не вернулась бабушка, с другой — потянуть редкостное по своей эмоциональной силе удовольствие.

Мы возвращались с мамой домой в Москву нагруженные подсолнечным маслом, яйцами, антоновскими яблоками из сада моей тетки, помидорами и морковкой.

Дома, в Померанцевом переулке, все было по-старому, то есть как и когда мы уехали. В кухне стояли два стола — наш и новых соседей. И сразу же по приезде мама поставила на соседский стол тарелку с самым крупным яблоком, огромным помидором, с восхитительной головкой лука и одной, самой ровной и крупной, морковкой. То же самое молча делали и соседи, если им чем-нибудь удавалось разжиться. С соседями мама только здоровалась. С соседями мы судились.

Мама была ответчиком, соседи — истцами.

Отсутствие отца и сам унизительный для меня характер этого отсутствия я ощутил лишь два раза в жизни.

В то утро, когда два молодых следователя покинули наш дом с портфелями, набитыми документами, прихватив с собой кавалерийскую шашку, мама накормила меня и отправила гулять во двор.

Была ранняя весна, снежок. Я примкнул к моим сверстникам, копошащимся у котельной, как вдруг один из близнецов Егоровых задал мне вопрос:

— А где твой папа?

— Мой папа уехал в командировку, — ответил я так, как мне объяснила ночное происшествие мама. Не верить же мне болтовне старшего брата! — За папой пришли два дяди, и папа срочно уехал в командировку...

— Твоего папу посадили, посадили! — закричали оба сытенькие, одетые в одинаковые коричневые детские пальто из распределителя близнецы Егоровы.

Я заплакал и пошел домой, не понимая, что означает это «посадили», но догадываясь — это что-то нехорошее и, конечно, унизительное.

Второй раз я почувствовал себя «подпорченным», владеющим каким-то тайным дурным качеством, когда вступал в комсомол.

Бюро собралось в небольшой комнате. Ребята все были значительно старше меня. Многих из них я знал. Меня характеризовали хорошо; наконец последовала традиционная просьба: расскажи биографию, и я ее рассказал.

И тут кто-то, не придавая своему вопросу того значения, которое мог придать ему я, спросил: «А где отец?» Я не знаю, что случилось раньше: брызнули ли у меня из глаз слезы или я ответил: «Отец сидит». Все кинулись ко мне. Кто-то сказал: «Парень ожидал, что у него спросят об отце, поэтому такая реакция».

Не знаю, слышал ли кто-нибудь из моих товарищей по комсомолу в то время известную формулу: «Сын за отца не отвечает».

Думаю, что нет. Им всем хватило своего понимания человечности, истины и честности: в тот день меня единогласно на комсомольском бюро приняли в комсомол.

В партию меня принимали через восемнадцать лет. В 1968 году, накануне моего отъезда в воевавший тогда, вернее, защищающийся Вьетнам. Но это другой рассказ.

Совершенно справедливо отмечено классиками, что счастье всегда на одно лицо, а вот образ несчастья в семьях многолик.

Как только исчез из моей детской жизни отец, сразу же на нас обрушились неприятности. И началось все с квартиры.

Квартиру в Померанцевом отец получил в середине сорок второго года. Тогда вышел закон, смысл которого сводился к тому, чтобы более полно использовать небольшой жилой фонд, который имелся в стране. В законе говорилось приблизительно так: если ты не платишь за квартиру, в которой не живешь шесть месяцев, даже находясь в эвакуации, — подразумевалось, что за шесть месяцев людей могло и вовсе не быть в живых, человек мог погибнуть, умереть, — то квартиру распределяют в обычном порядке. Бывший квартиросъемщик терял на нее право.

Мама, даже с ее мягким характером, потом в сердцах обвиняла отца: сидел практически на контроле жилплощади в Москве, мог бы точнее узнать всю историю квартиры, взять наконец для семьи квартиру какую-нибудь выморочную. А он по легкомыслию ничего не проверил и перевез семью из своей — перед войной родители выстроили кооператив — в эту злополучную квартиру, у которой сразу же после ареста отца нашелся хозяин.

Наверное, легкомыслие — свойство и моего характера: оглядываясь сейчас на то, что пережила мама и моя семья, я понимаю невыносимость этих несчастий, вижу тупое упорство судьбы в охоте на мою маму, но тогда все как-то шло мимо меня, жить было сравнительно легко, детство торопливо катилось своей дорогой, и я не могу сказать, что меня его лишили, что перечеркнула его война, материальное неблагополучие, черствость людей. А может быть, сама мама сделала все, чтобы удары падали лишь на нее?

Квартирная тяжба началась в самом начале сентября сорок третьего года, и почувствовал я ее следующим образом: первого сентября утром я сам в первый раз отправился в первый класс.

Мама в то утро к девяти часам пошла в народный суд.

Осень прошла в новых впечатлениях: у меня — в школьных, у мамы — в судебных. Я уже догадался — происходит что-то с нашей квартирой, но мне это даже нравилось. Я всегда был за перемены. Наконец к концу осени у многочисленных инстанций вызрело решение: нас из квартиры выселить — а квартира была большая, двухкомнатная, с роскошной по тем временам кухней и ванной комнатой — и предоставить равноценную. Но какой же жилотдел в Москве тех лет мог сыскать равноценную квартиру, особенно семье, глава которой попал в такое своеобразное положение? Только благодаря энергии и воле мамы мы вообще остались в Москве. Я помню, как мои тетки писали матери, одна из Калуги, другая из Таганрога: «Нина, бросай эту мифическую московскую квартиру, из которой тебя гонят, и приезжай с детишками к нам». К зиме проблема для нас встала так: не равноценную, а хоть какую-нибудь площадь. Пока мама бегала по инстанциям и бывшим друзьям отца в надежде найти хоть какую-нибудь жилплощадь, положение осложнилось, и по решению суда истец въехал в квартиру ответчика.

Мне показалось даже интересным, когда мама и брат стали сдвигать мебель из двух комнат в одну. Проходная комната сразу стала таинственной и запутанной, как замок Синей Бороды. Наискосок, вроде перегородки, встали платяной шкаф (тогда чаще шкаф называли шифоньером) и буфет, между ними натянули бечевку, на которой повесили занавеску. У окна письменный стол — огромный старый канцелярский, двухтумбовый — отец привез его из прокуратуры, из списанного имущества. Между этим столом и этажеркой я тут же организовал себе уголок. На пол поставил настольную лампу, кнопками прикрепил репродукции из «Огонька», затащил из ванной низенькую скамеечку и чувствовал себя неизбывно счастливым. Я не понимал, что трагичного в том, если с нами будут жить какие-то люди. У меня не было тайн, плохого настроения, собственных конфликтов с миром, и потом, куда ни посмотришь, везде жили так: в каждой квартире в Москве, в каждом подвале.

Это только наш дом в Померанцевом переулке был чуть лучше остальных.

Мама и отец

История моей матери и отца, наверно, одна из самых поразительных любовных историй двадцатого века. Здесь было все: похищение из дома, несогласие родителей, плохие и, к сожалению, осуществившиеся предсказания! Здесь были материнская верность, отцовский разгул и ревность, его измены и тем не менее страстная любовь.

Когда два года назад поздней ночью умерла мама, то утром первым проститься с покойной пришел отец. Лицо у мамы было суровое. Губы крепко сжаты. Всю жизнь всех прощавшая, копя всю горечь в себе, тут, мертвая, она уже не в силах была ничего скрыть. Лежала со всеми примиренная, но ничего не забывшая. Отец увидел ее лицо и зарыдал. Несколько часов он провел у ее тела, вглядываясь в лицо. Он успокаивался, потом вновь по его лицу текли слезы, и вновь, склоняя голову на руки покойной, он начинал рыдать. Что вспоминал он? О чем думал? Какие припоминал обиды, которые нанес ей? Простила ли его мама?..

…К тому времени, как мы стали жить в проходной комнате за занавеской и привыкли, что говорить надо тихо, чтобы не беспокоить соседей и не посвящать их в свои дела, — к этому времени от отца стали приходить письма. Мама с жадностью их читала и перечитывала и уже с письмами не расставалась. Иногда письма приходили таинственным путем и тогда откровеннее и подробнее. И мама, вздыхая, говорила: «Он там по крайней мере не голодает». Глядя на фотографии, которые иногда были вложены в эти письма, я невольно с матерью соглашался. На одной отец в трусах стоял на солнышке, и я удивлялся широте плеч, обтянутых сильным не без жирка мясом. Это была фотография борца из цирка!..

Другая фотография. Отец, плечистый, с сильным волевым лицом, сидел за письменным столом, покрытым стеклом, а на краю стоял букет цветов… Отец был одет в военный китель, но без погон, и если бы не эта деталь, фотография ничем бы не отличалась от тех, что хранились у нас в альбоме. Цветы на этой фотографии своим штатским, неказарменным видом удивили меня больше всего. В моем детском сознании они не монтировались с понятиями: «тюрьма», «зона», «лишение свободы». Удивило меня и то, что с общих работ его перевели и теперь он работает юрисконсультом. Потом на наш адрес пришла посылка из Грузии. Но сначала через нашу квартиру, через комнату с занавеской, прошел грузин.

Теперь я не вспомню ни его имени, ни фамилии. Кажется, все-таки его звали Василий. Для точности я все же буду называть его Грузин.

Поздно вечером в квартире раздался робкий, осторожный звонок. По счастливой случайности дверь открыла мама. Она что-то шепотом, через цепочку, выспрашивала у ночного гостя. А потом щелкнул входной замок, и, откинув занавеску, в комнату вошел человек. Был он худ, плохо выбрит. Без вещей. Черная щетина обметала подбородок и щеки до самых глаз. По лицу мамы я сразу понял: радость и боязнь борются в ней. Мужчина, не раздеваясь, сел за стол и, покопавшись, откуда-то из-за пазухи достал запечатанное в самодельный конверт из серой бумаги письмо. Мама быстро разорвала конверт, и ее глаза лихорадочно забегали по строчкам. Она плакала и улыбалась одновременно.

Грузин снова покопался у себя в карманах и вынул четвертинку с подсолнечным маслом:

— Это он прислал вам и детям.

— Как он там? — спросила она, складывая лист бумаги. И, нагнувшись к нам с братом, шепотом сказала: — Это оттуда, товарищ папы.

Мама быстро уложила нас с братом спать на диване. Толя, когда мы раздевались, ткнул меня кулаком в бок — ложись к стенке. Я было заверещал. Тогда Толя мне шепотом сказал:

— Мне надо послушать.

— А ты мне расскажешь?

— Расскажу, если не будешь хныкать.

Несколько раз ночью я просыпался. На письменном столе чуть тлела лампочка, затененная поставленной стоя книгой, мама и Грузин сидели за обеденным столом перед стаканами с остывшим чаем, и Грузин, наклонившись к маме, что-то ей говорил. Потом я проснулся под утро, когда, сидя уже у письменного стола, Грузин со скрипом брил щетину, склонившись над зеркальцем маминой пудреницы.

Сквозь сон я видел, как совсем утром — проступал мутноватый рассвет — Грузин, одетый в парадную, без погон, шинель отца — я хорошо помню, что как раз в этот день мама хотела везти ее на Перовский рынок, где в то время собиралась самая большая в Москве барахолка, — прощался с мамой. На плечах у мамы был темный пуховый платок. Они стояли у самой занавески, и мама рассказывала ему, как дойти до метро. Я толкнул брата. Он заворочался во сне. Потом во входных дверях чуть слышно прошелестел язычок замка. Вошла мама. Выдернула штепсель из розетки, разделась и легла к нам на диван. Засыпая, я обнял ее и поцеловал в плечо.

Через месяц мы получили посылку из Грузии.

Мама принесла с почты обычную, даже без объявленной ценности, посылку, срезала ножницами веревочки и сургучные печати, брат вооружился отверткой. Наконец крышка слетела, мы сняли несколько слоев газеты и вдруг увидели…

Деньги тогда ничего не стоили. Поэтому зрелище посылочного ящика с уложенными в нем кусками пахучего деревенского сала нас потрясло больше, чем если бы этот ящик был набит пачками красных тридцаток и серых сотенных билетов.

От изумления никто не смог вымолвить ни слова. Первой пришла в себя мама. Она по очереди посмотрела нам обоим в глаза, приложила палец к губам и начала говорить что-то о школе, об артели вязальщиц-надомниц, в которой работала в то время, о том, чья сегодня очередь помогать ей мыть посуду.

В это время отношения с соседями — вернее, деловая, официальная линия этих отношений — были напряжении; оставаясь истцами, они никак не могли выселить ответчицу из квартиры, потому что той некуда было вселяться и потому что ответчица, пробегав две-три недели по приемным и кабинетам, каждый раз приносила новую отсрочку, — итак, отношения были натянуты, и предосторожность не мешала. Откуда посылка? Что за посылка? В битве за квартиру даже наши интеллигентные соседи могли применить какие-нибудь экстремальные меры, хотя, честно сказать, им это было несвойственно. Люди были порядочные. Но квартирный вопрос, по меткому замечанию Михаила Булгакова, испортил человечество.

(Забегая вперед, должен сказать, что этой еды могло бы хватить надолго, но буквально через несколько дней брат заболел менингитом, мы уже жили у двоюродной тетки мамы, и все запасы рухнули на врачебных светил, сиделок, американские, купленные на черном рынке, медикаменты. Когда дело касалось ее детей, мама, скромный и тихий человек, превращалась в тигрицу.)

Через пять минут после вскрытия фанерной сокровищницы Анатолий был брошен к ближайшей булочной сменять кусочек сала на буханку хлеба. Он изловчился и наменял пирожков. В то время у булочных и на рынках иногда продавали и аппетитные с виду пирожки с ливером или с мясом. И луком. Про пирожки эти рассказывали разные легенды… Но на этот раз все сомнения относительно начинки были опущены, мы дружно уплетали эти пирожки с ломтями сала, и здесь, уловив паузу, мама негромко и внушительно нам сказала:

— Помните, дети, ваш отец честный и порядочный человек. Ничего плохого он сделать не мог.

Много позже я узнал историю этой посылки.

При всем моем всегдашнем раздражении против отца, человеком он был незаурядным. В нем был порыв энтузиазма, стихийная талантливость. В первые годы революции он, с его красивой фразой и темпераментом, был кумиром митингов и собраний. На митингах он легко требовал крайних мер, но ведь и свою жизнь не щадил. По юношеской ли нераздумчивости? Твердому ли убеждению?

Как жаль, что сейчас нет у нас культуры семейных архивов! С каким наслаждением подержал бы я семейные документы. Но даже биографии дедов — по крайней мере одного, отцовского — остались лишь в семейных преданиях. Мой дед с отцовской стороны был человек богатый. Где-то в районе Пятигорска вроде бы он имел хлебные ссыпки. Лабаз или ссыпки?

Сейчас, когда у всех у нас за плечами революционная и гражданская деятельность наших отцов, мы склонны преувеличивать их былые богатства, дабы мучительнее становился выбор, через который прошли наши родители. У отца тоже был такой выбор. Документально подтверждено, что пятнадцати лет он был сотрудником ЧК. Известно, что его портрет висит в местном краеведческом музее. Скандал в доме, конфликт до топоров (отцовская родня — люди необузданные), отцовское проклятие, конфискация семейного имущества, в которой принимал участие сын, — это все из семейных преданий. Красная гвардия, руководящая работа, Московский университет — это документы. Огромные ценности прошли через руки отца при различных обысках и арестах, еще в период гражданской войны — честности он кристальной, бессребреник, — и рассказывал отец об этом так живо и увлекательно, с такими деталями, что я в это верю, а вот пятнадцатилетний мальчишка, участвовавший в расстрелах врагов революции, — в этом я сомневался. Может быть, отсюда, из-за двух войн, в которых он участвовал и за которые у него есть награды, издерганность и нервность отца?

Довольно глухи рассказы об университете. Почти нет имен профессуры, товарищей по учебе, отец не знает ни одного современного иностранного языка, почти не имеет представления об языке законов и самых знаменитейших кодексов — латыни. В конце концов семья не дворянская с тремя поколениями культуры и образованности, а купеческая. В университете отец, видимо, больше митинговал, чем учился. Но, судя по всему, профессура, так незаметно прошедшая через короткую студенческую жизнь отца, тихими интеллигентными голосами крепко вбила в бесшабашную, не загроможденную строгим домашним воспитанием и гимназическими премудростями голову красногвардейца и кавалериста жесткие основы юридической науки. На девственных полях, на целине лучше всего родится пшеница. Знания пошли впрок. Это наложилось на природное витийство, жизненный опыт, социальное чутье и бестрепетность в отношении врагов революции. Отец вырос в одного из самых известных цивилистов — специалистов по гражданским делам. Правда, читая его жалобы и заявления в официальные инстанции, я раздражался от несколько ложной патетики, от излишних призывов к гуманности, человечности, от слишком громоздких ссылок и пространных психологических мотивировок, от неуловимого запаха старинного адвокатства и краснобайства. Но здесь ничего не поделаешь, старая интеллигентная профессура, видимо, умела исподволь захватывать воображение своих студентов.

Позднее, когда я стал взрослым, меня удивило, как отец, вчерашний прокурор, несколько лет отбывший срок бок о бок с уголовниками — а для них прокурор всегда враг, — сумел выжить.

В бараке в первый же день, узнав, кто перед ними, несколько урок с ножами пошли на отца. Тогда отец, бросившись им под ноги, сумел схватить одного за лодыжки, рванул, поднялся с пола и, раскрутив бандита, словно куль, бросил его на горящую печку. Незадачливый драчун оказался с перебитыми ребрами и сломанным основанием черепа. Желающих тут же, немедленно, наказать прокурора больше не нашлось. Силу уважают везде. Отец две недели просидел в карцере, но зачинщиков и коноводов драки не выдал. В барак он уже вернулся своим. И в знак вечного мира написал кассационную жалобу от имени одного из признанных «лидеров» барака. Через полгода «лидеру» скостили полсрока. После этого отец стал писать по одной жалобе в год. Сало в посылке и оказалось добровольным гонораром родителей Грузина, одного из товарищей моего отца по несчастью.

И еще одно воспоминание. Поездка к отцу. Только энергия мамы смогла пробить все кордоны, трудности, собрать какие-то средства, получше одеть нас — «чтобы отец не переживал»— и отправиться в дальний путь. Впрочем, путь был не совсем дальний: в небольшой старинный верхневолжский город, где в то время строили плотину. Если бы не грустный повод нашего путешествия — ехали мы прекрасно. Сейчас бы сказали: по туристскому маршруту — пароходом по каналу и дальше по Волге.

Была ранняя весна. Зелень еще не поднялась стеною вдоль обеих сторон канала. Но поражали свинцовые просторы воды и огромные, как бы из другой жизни, величественные здания шлюзовых надстроек. Наверное, соблазнительно было бы описать верхнюю и нижнюю палубы нашего парохода. Промозглую сырость, баб, одетых в телогрейки и довоенные плюшевки, голодный блеск глаз. Однако боюсь, что если и гнездятся у меня в уголках памяти эти картины, то это уже воспоминания из кинофильмов. Но как же поразила церковная колокольня, стоящая посреди одного из плесов водохранилища. Как же удивительно было подумать, что там, в холодной воде, сомы бродят вдоль брошенных домов, вплывает плотва в оконные проемы и щуки боязливо заходят под алтарные своды, блестящие сусальным золотом. Долго я глядел на шпиль колокольни с причаленным к ней бакеном. И какие-то очень новые для меня мысли возникли в моем детском сознании. Об огромности работ, которые может свершать человек, о том, что и стихия — долгие месяцы волной бившая в камень, — не разрушила плоды человеческого труда. И память и человеческое дело — очень крепкий материал.

Стоит сказать, что мы ехали не только нашей семьей; Ехал и Николай Константинович, Никстиныч.

Пожалуй, три черты я сразу же отметил в поведении Никстиныча. Внутреннее смущение от своей поездки — он ехал к сыну, у которого во время войны случилась какая-то история. Впрочем, история такова: он оказался отрезанным от своих, раненого его спрятали в подвал, там за ним ухаживала девушка, в которую он, несмотря на войну и тревоги, влюбился; потом фашисты вытащили его из подвала; к несчастью, Левушка — так звали сына Никстиныча — знал немецкий. Когда вернулись наши войска, он оказался под трибуналом, и в конце концов — вины большой трибунал не нашел — он очутился в тех же печальных местах, где и мой отец. Никстиныч, видимо, очень стеснялся этого поступка сына, ему, старому интеллигенту, привыкшему всех в доме звать на «вы» — он так всю жизнь звал и мою маму, даже когда отношения стали у них близкими, — претил поступок сына, у него к этому поступку было свое, скрываемое, но жесткое отношение, однако что было делать, как отец он должен был до конца испить свою чашу.

Меня также поразило обращение Никстиныча со мной. Впервые взрослый мужчина — это составило такой контраст с моим отцом, из всего детства я помню лишь один поход в зоопарк с отцом и покупку эскимо (как памятливы и как отчетливо чутки дети, как точно они понимают искреннее отношение к ним и как злопамятны они на бездушный формализм) — впервые взрослый мужчина был внимателен к моей внутренней духовной работе и к моему мнению. Никстиныч — он мне казался тогда таким старым со своим большим носом, усеянным прожилками, и со старомодными, несколько смешными манерами и словами — замечательно рассказывал мне о местах, по которым мы проплывали, о природе, о своей профессии геодезиста, о книгах, которые я, естественно, не читал.

И поразительно было отношение Никстиныча к маме — тридцатилетней женщине с двумя детьми — в толчее старого парохода. Как же эти люди умудрились сохранить чувство достоинства и благородства в любых условиях! Из гальюна, находящегося на палубе, тянуло крепким запахом мочи. Мама сидела на мешке с барахлом, которое она взяла с собой в надежде поменять на продукты, брат пристроился рядом с нею, притулившись к ее плечу, матом бранились мужики, пищали грудные младенцы, вдоль обогревательной трубы висели мокрые детские пеленки. И в этой атмосфере Никстиныч, несмотря на свой немолодой возраст, сидел с прямой гвардейской спиной и немедленно срывался с места, если брат просил пить, и шел добывать кружку или чайник кипятку из титана, выгуливал меня по верхней палубе, если меня укачивало. И как он глядел на маму!

Новый дом

Я не понимал, чем же новое наше жилье хуже старого? По своей природе я всегда остро чувствую добро и быстро забываю плохое. Я уже и не помнил, как расставались мы с двухкомнатной квартирой. Но мне стало ясно, что наша новая — назовем условно — квартира, конечно, просторнее, светлее и даже удобнее, чем проходная комната и смирная жизнь за занавеской.

Меня просто очаровали дощатые, некрашеные и такие непривычные после паркета, пахнущие свежим деревом полы. И какой из окон открывался вид: огромный двор, залитый асфальтом! На другом конце асфальтового поля жался маленький двухэтажный особнячок, окруженный палисадниками; справа от асфальтовой нивы высился многоэтажный гигант, из окон которого раздавались музыка, громкая речь и другие радиошумы. Между домами, большими и маленькими, — ворота. Но ведь были еще и разные закоулки, в которых стояли роскошные, слепленные из старого дерева и огрызков досок сараи — немалое подспорье в решении жилищной проблемы того времени. В начале лета многие семьи, вернее, молодая их часть, с энтузиазмом переезжали в эти сараи, оборудуя их электричеством, радио, обставляя салфеточками, вязаными подзорами, покрывальцами, и наслаждались не коммунальным, а индивидуальным семейным счастьем.

Меня интересовал прохладный и таинственный мир этих сараев. Помню, как выходила замуж наша молодая дворничиха Аля, старшая сестра моего друга Абдуллы. Дворовые легенды передавали удивительно романтизированные подробности знакомства жениха и невесты. Невеста, дворничиха Аля, будто бы разрядившись, оставив в служебном сарае орудия своего производства — совок и метлу, — вместе с подругой поехала в Центральный парк на танцы. И вот на танцах, будто бы лицом к лицу, Аля встретилась с татарином Колькой. Только что демобилизовавшийся Колька взглянул в лицо Али, и обомлел, и не посмел приблизиться, а онемевший, неотступно ходил за двумя весело чирикающими девушками. Потом Колька так же молча проводил девиц до троллейбуса, испепеляюще глядел на Алю в городском транспорте, перепугал прекрасную дворничиху, когда, топая сапожищами, перебежал вслед за нею двор, не отступил на лестнице, ведущей в подвал, ворвался в комнату, где жило многочадное семейство, и уже в недрах оторопевшей от ночного визита семьи бросился в йоги поднявшемуся в одних кальсонах ото сна отцу крутобровой Али.

Через неделю в подвале зарыдала зурна, забил бубен и запела гармошка: выдавали Алю замуж. Тогда невеста совсем не казалась мне такой уж молодой и прекрасной. Глядя на грубоватое лицо и тяжелые, привыкшие к мужской работе руки Али, я вообще думал: можно ли в нее влюбиться? Но в день свадьбы в красивом платье из довоенного еще крепдешина, в цветастом полушалке и с монисто на шее она казалась мне прекрасной, как райская птица. И праздник казался мне прекрасным. Сначала на асфальтовом пятачке выплеснувшаяся из подвала свадьба поплясала и попела татарские песни, потом под военные песни потанцевал весь дом, а затем молодые, отрешившись ото всех, придерживаясь затененных углов, прокрались в свой сарай. Господи, как билось мое сердце, когда из кустов я увидел, как тихо за ними закрылась обитая жестью дверь. Что же там? Какие же божественные прикосновения творились за закрытой дверью? О чем шептались влюбленные? Какими прекрасными словами наградили молодожены темный сарай, сумевший подарить им тишину и одиночество в перепаханной коммуналками Москве…

Был еще длинный гараж на шесть или семь машин и между гаражом и сараями — чудесная свалка. По переулку, на который выходил фасадом наш новый дом, стоял еще один — небольшой, деревянный. Между этим домом и нашим тянулся деревянный забор, с которого однажды я спрыгнул, играя в казаки-разбойники, на нашего участкового. А в деревянном доме жила тогда молодая женщина, отчаянно дравшая меня за юношеские проделки. Через тридцать лет мы встретились с нею в одном учреждении. И потом, принимая у меня пальто, она каждый раз отчаянно хихикала:

— А ты помнишь, как я тебя жучила?

— После этого, тетя Груша, я и поумнел. Видишь, какой я теперь важный.

— Только почему ты всегда лазил на крышу, подглядывал за девочками?

— Тише, тетя Груша, не роняй авторитет руководства.

Со многими жителями нашего дома и двора позже меня сталкивала жизнь. Парень, с которым некогда я снимался в массовке на «Мосфильме», как-то принес мне для постановки пьесу. Честно говоря, парень этот был в те дальние времена выскочкой. Воспитанный в почти писательской среде — мама у него была сценаристкой, — он, по-моему, не кончил института, а, понадеявшись на свой домашний талант, рано пошел по пути человека свободной профессии: пока был молод и свеж, снимался в кино, потом начал пописывать, стругал репризы для цирка, скетчи для эстрады и самодеятельности. Когда мы встретились, он писал по заказу какого-то зарубежного издательства книгу с рецептами русской кухни. Я не сказал, с кем он разговаривает, и встретил его в кабинете, полном всяких административных игрушек: диктофонов, селекторов, шумящих телетайпов. В кабинете приглушенно сопели два телевизора, установленные на разные программы.

В этом и выразилась моя мальчишеская жажда реванша. К чести гостя, должен отметить, он и ухом не повел, встретившись с такою административной роскошью, и пьеса у него была очень приличная. Но вернемся к пейзажу из полукруглых окон.

Через неделю после того как мы въехали в этот дом, на полукруглых окнах висели белые крахмальные занавесочки, и ах как хорошо, уютно и чисто было в нашей восемнадцатиметровой комнате, названной почему-то квартирой.

Вся разномастная мебель из прежней двухкомнатной квартиры перебазировалась сюда. И огромный обеденный стол на толстых квадратных ножках, и шифоньер, и панцирная кровать — мамина! — с белыми эмалированными шариками, и этажерка с книгами, и буфет с наборными из граненого стекла дверцами, и диван — все переехало сюда и уместилось в одной комнате, сделав ее родной и уютной.

Но и сам дом — он тоже поражал воображение.

Меня сначала обрадовало множество дверей «квартир». Пишу в кавычках потому, что, как правило, «квартира»— это лишь одна или две комнаты без кухни и, конечно, без ванны, без туалета, в редких счастливых случаях с раковиной.

Было весело взбегать по узкой лестнице. Лестница коротким маршем, правда, шла и в подвал, и там тоже был целый мир: посередине коридор, а справа и слева от него множество, как в душевом павильоне, дверей, — потому что в подвале жило семей, наверно, больше, чем во веем доме.

И все же моим миром были верхние этажи. Пока бежишь, сколько новой информации западает в цепкую юношескую душу: на первом этаже от Перлиных валит столб сизого чада — жарят на керосинках рыбу; у Сбруевых — три дочери, живущие вместе с пьяницей-отцом, — ругаются; у Панских лает собака. Уже на втором этаже, пробегая коротким аппендиксом к нашей квартире, встречаешь сухонькую Елену Павловну, в коричневой шляпке с блеклым цветком — идет на фабрику сдавать работу, расписные платки, она художница-надомница. На площадке узкой лесенки, которая ведет к двухкомнатным апартаментам Телекевичей, Раиса Михайловна жарит на постном масле мои любимые картофельные оладьи. Честно говоря, я и позже не едал яства вкуснее. «Здравствуйте, Дима, — во весь свой командирский голос кричит Раиса Михайловна, — хотите оладушек?» Но тут звонит телефон. Второй на весь дом. Один висит на стене в подвале, а второй — на втором этаже. «Алло, алло, кого вам? Ах, Сильвию Карловну?» Я стучу в дверь, видимо, лучшей и самой удобной квартиры в доме. Я никогда в ней не был. О расположении комнат и убранстве мигу судить лишь приблизительно, высчитав окна покоев Сильвии Карловны по фасаду и прикинув по той части вестибюля, отгороженного капитальной оштукатуренной стенкой, которую Сильвия Карловна оттяпала году в сорок втором — сорок третьем, когда дом был почти пустой. У Сильвии Карловны единственный в доме балкон. Но он расположен как раз над парадным входом, даже не балкон — лоджия с целой стеклянной стеной. За этой стеклянной стеной и расположена комната Сильвии Карловны и ее мужа, тоже тихого и деликатного человека. Они жили без детей. Муж уходил рано на работу и поздно возвращался в неизменном коричневом драповом пальто и с коричневым портфелем. Сильвия Карловна выходила к телефону, муж никогда. И в моей памяти только и осталась неприметная фигура с коричневым портфелем. Ни лица, ни имени не помню. Как-то они исхитрились и за капитальной перегородкой устроили себе и прихожую, и небольшую кухню, и уборную, о которой я догадывался, потому что даже из-за капитальной перегородки — телефон, запакованный в ящик с английским замком, правда, редко запиравшийся, висел как раз на ней, — так вот из-за этой перегородки изредка доносилось иерихонское рычание спускного устройства. А потом, они никогда не посещали скромной клетушечки, находившейся как раз возле нашей двери. Но что же было за дверями Сильвии Карловны? Каждый раз, подзывая ее к телефону, я видел лишь краешек чистенькой, вылизанной кухни и аккуратно закрытую белую высокую двустворчатую дверь в комнату. Мне почему-то казалось, что там, за закрытой дверью, в комнате, утопающей в коврах, с тропическими растениями, вьющимися вдоль стеклянной стены, в свободное от кухни и телефонных разговоров время Сильвия Карловна возлежит на тахте в роскошных, как Шахразада, шальварах, курит кальян и полной горстью ест восточные сладости.

…Я не успеваю взять оладушек и стучу в квартиру. Снова кусочек чистенькой кухни, белые прикрытые створки двери! А я уже бегу дальше, мельком замечая, что ближайшая к телефону дверь Анны Григорьевны чуть приотворилась — не шире, чем всунуть в щель ухо.

Со стороны подъезда, с переулка, дом наш поражал своим великолепием. Мраморные ступени через нишу, прикрытую раздвигающейся решеткой, вели в вестибюль.

Глядя на бесконечный, похожий на теннисный корт вестибюль, я, воспитанный в функциональной тесноте московских коммуналок, невольно поражался нерасчетливости владельцев: сколько же площади пропадает! Мысленно я уже прикидывал, что четыре комнаты, вернее, четыре апартамента, выходившие дверями на это щедрое пространство, по площади были меньше вестибюля.

В эти комнаты, даст бог, нам еще удастся заглянуть, а пока стоит полюбоваться на вестибюль.

Уже за мою жизнь в этом доме исчезла кованая раздвижная решетка, охраняющая вход в дверь снаружи. Кто-то отломал и, видимо, сдал в утильсырье бронзовых грифонов, стороживших три ступеньки перед парадными просторами вестибюля. Высвобождая заклинившую втулку велосипеда, я собственноручно расколол мраморный подоконник на лестничной площадке. А сколько и чего только не было вырезано на широких — формата энциклопедии — перилах. Как же быстро человек освобождается от «нетленных» примет времени! Как же, в сущности, мало оседает этих примет по берегам быстротечной реки дней, месяцев и лет… Даже совсем близкие от нас эпохи уходят, оставляя лишь скудные черты. Было вчера, казалось бы, неколебимо, вечно, недвижно, а сегодня? Где оно сегодня? Лишь веселый бульдозер ровняет последние штрихи.

В конце вестибюля плавным изгибом на второй этаж, к нам, к Раисе Михайловне и Сильвии Карловне, вплывала роскошная лестница. Ее портила только наша квартира, потому что совсем еще недавно дальний конец вестибюля, его полукруглый эркер простреливался на всю высоту здания. Военное время и здесь отыскало ресурсы: какой-то предприимчивый начальник расклинил тавровыми балками вестибюль, отделил его часть, сузил «воздух» над лестницей — так и образовалась висячая квартира. Из трех окон вестибюля, длинных, по конфигурации похожих на церковные витражи, в квартиру попадали два, вернее, их закругленные верхние части.

В самом куполе, завершающем вестибюль, наша комната оказалась ломтем, вырезанным на пробу. Новая квартира испортила парадную лестницу. Но и такой я ее преданно любил. Впрочем, так же, как и черную, с бетонными ступенями и железными прутьями поручней лестницу для прислуги.

Изредка я любил, входя в дом с переулка, представлять, как же все было раньше. Я входил в подъезд, чопорно, по-хозяйски, стуча каблуками, проходил через вестибюль и, фантазируя, что на локте левой согнутой руки я несу треугольную шляпу с петушиным пером, не спеша поднимался по мраморным ступеням. В эти минуты сердце начинало биться, я ждал, что откроется одна из высоких дверей и выйдет… Но тут звонил телефон, и Раиса Михайловна, оторвавшись от керосинки, кричала мне со своей верхотуры:

— Дима, кого там требуют?

Но чаще я бегал по черной лестнице, заплеванной, грязной, похожей на каменную трубу. Лестница вела в голубятню Макара Девушкина и в тесные комнаты Мармеладовых. Тем более что лет в двенадцать, наверное, раньше, чем кому бы то ни было из моих сверстников, мне повезло встретиться со страницами книг Достоевского. Но это другая история.

Граммофонные пластинки

В ровное и беззаботное житье в новом доме иногда врывались события, навеки врезавшиеся в молодую память.

Постепенно мы с братом осваивались в гуще старинных арбатских переулков, среди новых знакомых, наших сверстников.

Интересы брата витали в серьезных сферах. Внезапно появилась у него наколка на руке; он скрывал от меня, что у него водились деньжата, которые он тщательно складывал под матрас, ложась спать. Но только скроешь ли что-нибудь от молодого пытливого глаза? Хотя мои интересы были ближе — во дворе, в доме, на свалке, куда из радиодома выбрасывали увлекательнейшие металлические и деревянные разности.

По субботним дням и летом устраивались казаки-разбойники. Многочисленные тонкости игры сводились в конечном счете к простенькому принципу: одни убегают — естественно, разбойники; казаки преследуют. Разбойником, как всегда, быть легче и приятнее. Что за раздолье прятаться среди ящиков, в закоулках подвалов, перепрыгивать через заборы. Вот тут-то я и спрыгнул на бравого усатого участкового Семенова. Одной правой рукой он снял меня со своего загривка, приподняв за шиворот, а левой, еще плохо двигающейся после фронта, выхватил у меня из-за пояса деревянный самопал, стреляющий спичечными головками, — какой же разбойник без нагана! — и, дав легкого пендаля, выпустил меня на маршрут. Кстати, года через три мы с ним встретились в седьмом классе школы рабочей молодежи. Расчувствовавшись после того, как я проверил ему изложение на экзаменах («Эх, Семенов, Семенов, пишешь ты, словно составляешь протокол. Это же Раймонда Дьен, сторонница мира. Она на рельсы легла, чтобы не пропустить поезд с военными грузами, а ты ее описываешь как нарушителя уличного движения» — «Но тройку, Дима, поставят?» — «Тебе за старание четверку поставят». — «Неохота учиться. Заставляют». Но Семенов, как я потом понял, врал. Он только входил во вкус учебы. В десятом классе он на выпускном экзамене решил за меня тригонометрическую задачу. А еще через десять, уже в солидном возрасте, защитил кандидатскую диссертацию. «Зачем тебе это, Семенов, у тебя пятеро детей», — говорил я ему после защиты, наливая винцо. «Для самоутверждения, Дима. Для красоты жизни. Очень ты меня с Раймондой Дьен разозлил».), — так вот, расчувствовавшись, Семенов сказал: «Спасибо, Дима. Твой самопал у меня до сих пор валяется в отделении в столе. Хочешь, верну?» Я ответил: «Спасибо, Семенов, сдай его лучше в музей детских игрушек. У меня уже другие интересы. Я уже не разбойник».

Проекция из моего времени: написано мне на роду всю жизнь ходить по одним и тем же маршрутам.

Значительно памятнее оказался случай с пластинками.

Многоэтажный дом, стоящий против нашего особнячка, был начинен разнообразными организациями, связанными с радио. Видимо, одно время здесь шла и большая работа по звукозаписи на пластинки. Это и понятно, магнитофоны только появлялись, а вся звукозапись велась на разнообразные граммофонные диски. Пишу «разнообразные», потому что тот случай как раз был связан со стеклянными дисками. Это были действительно стеклянные диски, чуть политые с двух сторон специальным покрытием, на которое и велась звукозапись.

Сразу после войны импортные шеллачные материалы, из которых штамповались граммофонные пластинки, стали большим дефицитом. В прейскуранте лавочек по покупке у населения утильсырья, а по Москве их тогда ютилось много, значился и бой грампластинок, стоил который тогда довольно изрядную сумму, рублей что-то пять. И поэтому все мы, дворовые пацаны, наряду с медными и латунными поделками, дырявыми медными котлами, текущими водопроводными кранами, латунными старомодными люстрами, которые в те времена нерасчетливо шли на помойки, а теперь в комиссионные магазины, — и поэтому все мы, дворовые пацаны, наряду с металлоломом старательно выглядывали на своих помойках и пластиночный бой. В этом отношении наша помойка была урожайная!

Из осколочков пластинок мы создавали в своих потаенных уголках запасы, а потом тащили все это в ближайшую к нам, у Тишинского рынка, палатку по сбору утильсырья. Опытный и ласковый дядя Гриша, вечно мерзший в этой палатке, быстро рассортировывал нашу добычу, для вида бросал на весы и потом молниеносно сосчитывал на счетах. Мы получали по небольшой толике денег и, радостные, подхлестнутые этим стимулом, разбегались для новых поисков. Так создавались ребячьи запасы. Каждый на что-нибудь копил. На что-то копил и я. И вот по мере того как условная сумма у каждого росла, приближаясь к заветной, поиски новых источников обогащения или интенсивность в разработке старых увеличивались. Мы просто зыркали глазами по сторонам. И вот однажды была получена информация: за забором, ограждавшим нашу «штатскую» часть двора от служебной, за большим забором, подсвеченным фонарями и разукрашенным поверху колючей проволокой, хранится под навесом большой ящик с пластиночным боем.

Я никогда не забуду того жуткого вечера, когда мое испуганное и робкое сердце вынесло мне приговор за кражу. Чего я боялся? Скандала, поимки с криками, милиции? Стыда, пересудов по дому, слез мамы? В распаленном сознании я уже прокрутил все: и крики во дворе, и яркий свет лампы в караулке, при свете которой охранник вызывает милицию, и себя, остриженного, с землистым цветом лица за колючей проволокой. И все-таки — может быть, все же это лишь жажда события, приключения? — я полез за этот проклятый забор.

До сих пор помню и наш темный осенний двор с мотающейся на столбе лампочкой, и стук своего разбойного сердца, и каждую мысль, проносившуюся тогда в моей преступной голове.

Несмотря на страх, я продумал все: еще днем присмотрел местечко моего «прорыва» к социалистической собственности — там, где к забору примыкали груды битого кирпича, — и, надев старую куртку, вышел из дома около десяти, когда во дворе никого не было.

Свою добычу — ящик с пластиночным боем — я умудрился пронести незамеченной к нам в комнату и засунуть под кровать брата, стоящую возле двери.

Всю ночь я почти не спал. Мозг уже пережил все: страхи, позор, разоблачение. Что-то более властное, нежели раздумье о физических ущемлениях, тревожило меня. Душа была неспокойна.

Всегда — и окончив школу, и учась в университете, и уже работая — я производил впечатление ухоженного домашнего ребенка. Всем казалось, что я вырос в семье, которая не знала лишений. В среде, где детей с пяти лет учат английскому языку и музыке. Но все это было совсем не так. С пяти лет, когда началась война и мы были эвакуированы в деревню, я был предоставлен самому себе. Мать никогда не имела времени, чтобы проверять наши домашние уроки, читать с нами книги, ходить в театр или на елки. Она неукоснительно следила только за тем, чтобы мы были чисто одеты, залатаны, чистили по утрам зубы. И все-таки мама с детства внушала нам: дурно воровать, нельзя лгать, нечестно обижать младшего, у каждого человека должна быть совесть. Какая совесть? Что за совесть, в раннем детстве переживал я. И вот эта невидимая и таинственная совесть отплатила мне в темную осеннюю ночь.

Этой ночью я все же решил отнести эти проклятые пластинки обратно, понял, что я не создан, чтобы противостоять разрушительной работе пресловутой совести. Я дал себе слово не делать в жизни чего-нибудь подобного. Утром обнаружилось, что не только моя совесть против меня, но и судьба: пластинки оказались из стекла, в палатке утильсырья не имеющие никакой цены.

И все же — во имя искренности — надо продолжить мой рассказ.

Через тридцать с лишним лет я испытал тот же страх, те же мучения и так же, как много лет назад, решил: не гожусь для разворотливой деятельности добытчика и стяжателя. Увы, мне шустрость «дельца» приносит, видно, лишь мучительнейшие угрызения совести и разочарование в себе.

Я даже не знаю, почему я взял дачный участок за сто километров от Москвы. Скорее всего, сработала нелепая мечта: когда-нибудь уйду с работы на «свободные хлеба» и вот тут мне потребуется моя «башня из слоновой кости», мое убежище, где я, отгороженный от суеты повседневности, еще, может быть, напишу главный труд — о, неосуществимая мечта! — удивительную «Песнь песней» моей жизни. Напишу такой труд, что все восхитятся, труд, который оправдает мою жизнь, оправдает аскетичность в юности, когда я во имя работы, сидения за столом, лишал себя радости общения с друзьями, радости от просто «легкой», не обязательной для меня книги, лишал себя неповторимой юности.

Наш дачный поселок, где предстояло подняться моему «монрепо», рос как на дрожжах. Вставали рубленые избы, затейливые мансарды, появлялись роскошные заборы с боярскими воротами. И только мой участок зарастал бурьяном, и через него во время распутицы уже начали ездить на машинах соседи. У меня не было ничего. Ни досок для сарая, ни кирпича, чтобы поставить фундамент под финский домик, ни слеги, чтобы перегородить дорогу наглым автомобилям. И самое главное, я, казалось, мог бы все достать — договориться, попросить мне помочь друзей — и имел деньги (я как раз получил гонорар за книгу), чтобы за все с лихвой заплатить. Еще с вечера я внутренне планировал: позвонить туда, сделать то-то, но уже утром волна рабочих дел, конечно, более интересных для меня, нежели строительные, «подсебяшные» проблемы, захлестывала меня, и я откладывал на завтра решение проблем личных. Бог с ними, завтра успею…

Но раздражение против своей неразворотливости у меня росло. Я размышлял: почему все так складывается у меня? Может быть, потому, что не было помощника? Жена твердо сказала, что заниматься строительными заботами не станет. Она человек урбанистского склада, и дача ей не нужна. Как же строят мои соседи? И в один прекрасный день я понял: мои сослуживцы два дня в неделю — в субботу и в воскресенье — вкалывали на своих участках, переворачивая горы земли и поднимая кверху стропила, но зато всю рабочую часть недели, четко отодвигая в сторону свою службу и заботы в учреждениях, с энтузиазмом сидели на телефонах, связываясь с лесоторговыми базами и кирпичными заводами, смывались на полдня, заказывая машины и разбирая на вывоз бревенчатые дома, предназначенные к сносу. Я же в это время сидел за письменным столом, отвечая на телефонные звонки и подписывая бумаги. Не мог я отложить нужные дела ради собственных. Я понял, что надо оторваться от службы, взять два дня отпуска за свой счет и постараться завезти стройматериалы, а там уже найду шабашников — и дела у меня пойдут.

За эти два дня, объездив на машине пол-Московской области, я сделал многое. Там сунешь в карман чужого пиджака завернутую в газету бутылку коньяка, в другом месте два часа простоишь в очереди, в третьем ничего не получается и, главное, не знаешь, как подойти к начальственному лицу. В эти критические для «собственника» моменты выход один: искать уже не самого большого начальника, а самого маленького. Вот этот самый маленький начальник — рабочий с пилорамы — и сказал: «Ты здесь долго еще будешь мыкаться? Давай десять рублей задатка и подъезжай к одиннадцати ночи к забору, я тебе перекину твой штакетник».

К одиннадцати вечера я уже весь изнервничался. Как тать в нощи, на машине я подкрался к базе. В душе стоял стыдливый холодок. Я боялся попасться? Вряд ли. Ну, перекинут мне, согласно договоренности, перевязанные пачки штакетника. Я брошу все это в багажник и — ищи ветра в поле. Логика говорила: все здесь будет в полном порядке. По дороге я думал, что когда-нибудь напишу статью, как честный человек в силу обстоятельств стал почти жуликом. Как стыдно, думал я, что мне приходится ловчить, пользоваться всякими жучками, ставить под удар свою репутацию. На душе становилось все мерзостней. В тенях ночной дороги, казалось, прятались наблюдающие за мной люди. В каждой проезжающей машине мне мерещился человек в форме. И повторяю: я прекрасно понимал, что все обойдется, никому нет дела до десятка пачек струганых палок, которые перебросят через забор. Ни одной душе. От базы до моей дачи всего тридцать минут езды по проселку. А уже на своем участке мне ничего не страшно: купил у соседа или сосед мне нарезал циркуляркой. И все же — какая грязь! Значит, кроме этого часа или двух, пока я буду крутиться со штакетником, я буду ещё нервничать завтра и послезавтра? Думать и переживать целую неделю? Нет, это не по мне. И тут я вспомнил о своем детском воровстве. Жутком накале детских переживаний. Как все оказалось это похоже! Боже мой, ведь еще тридцать лет назад я сказал себе: никогда не прикоснусь к чужому. Еще попадет мое «дело о хищении» в руки комиссару Семенову… Ведь под суд не отдаст, но засрамит, впишет мой пример — «мутация личности под воздействием частнособственнических инстинктов» — в свою докторскую диссертацию! Никогда. К чертям собачьим этот штакетник, идею хозяйственного накопления, долой деловую дошлость. Да здравствует спокойная совесть!

Моя тайна

Даже в самые лучшие дни я никогда не чувствовал себя раскованным в компании сверстников. Будто надо мною висела порча, обвинение в легкомыслии. Снисходительно принимались мои объяснения: ушел из школы, не поступил в институт, снимается без образования в кино. Все это было очень зыбко, непривычно, не поддавалось знакомому стереотипу, не несло на себе социального ярлыка. Я понимал это и со своей стороны тоже был снисходителен к своим друзьям. Даже мои самые удачные стихи они принимали, как десерт после обеда, но без внутренней веры в них и меня. Однако я знал, что я хочу и чего добиваюсь, и, рискуя сожалеть о бессмысленно протраченной молодости и юности, исподволь делал свое дело.

Очень трудно было противиться искушениям удачи. Жизнь поворачивалась светлым крылом, появлялся манящий покой и сладостное благополучие, новые пути открывались, и казалось только — иди, вот шоссе, на котором твоя судьба расставила знаки дорожного движения и прикатала асфальт. Но во имя задуманного, во имя глубинного ощущения правоты и неколебимой веры в путеводную приходилось говорить: нет, нет, нет. Победствуем, на ринге жизни будем подставлять плечи под удары. Вперед! «Чтоб не смутить риторикой потомка и современность выразить верней».

Самое сильное искушение было, когда я начал сниматься в кино. Что могло быть престижнее и значительнее, чем если бы соседи и друзья могли бы увидеть мою рожу на экране. В то время выходило лишь несколько фильмов в год, и появление хотя бы половины твоего плеча на экране свидетельствовало о приобщенности к какому-то высшему и красивому миру. А сама жизнь артиста в народном представлении тех лет? Лицо на весь фасад кинотеатра «Центральный», который прежде стоял на Пушкинской площади в Москве на месте, где ныне вход в метро. Овации возле артистического подъезда, когда ты с нарочитой скромностью, стремясь быть якобы незамеченным, выходишь из театра. Иностранные премьеры и гастроли. А это значит чужие, знакомые по Драйзеру и Бальзаку города — об этом только можно было мечтать! В своем воображении я знал все: как раскланяться, что сказать репортерам, как заискивать перед поклонницами и организовать себе цветы и славу, но я вовремя понял, что играть-то ни в кино, ни в театре по-настоящему не смогу.

Когда кривая вывезла меня на один сезон в далекий провинциальный театр, я весьма убедительно поболтался на сцене, но это был ад, потому что приходилось математически высчитывать, когда надо подавать свою реплику, чтобы быть правдивым, думать, как повернуться, и вспоминать, как есть. Из этого пустого года я вынес огромное уважение к актерам как к представителям самой необъяснимой на земле профессии. Но лишь раз почувствовал, что такое их работа, которая всегда должна быть игрой.

В какой-то военной пьесе у меня был диалог с одним пожилым актером, играющим моего отца, и вот во время этого диалога я встретил его взгляд и в нем вдруг прочел, что он по роли хочет от меня, своего сына, не произнесенное вслух, и вдруг я, каким-то несвойственным мне, но пленительным своей новизной чувством понял, что сын, которого я представлял, должен был ответить отцу. И я ответил. И в глазах актера, которые оставались в то же время глазами моего отца, в мгновенном сужении зрачков прочел одобрение: «Молодец, Дима, так и шпарь дальше». Мне стало легко. Моя утомительная кибернетика представления сгинула, и я опять ответил актеру. И почувствовал себя одновременно и сыном его и лицедеем и оставался самим собой.

Публика не взорвалась аплодисментами. Такое поведение актера на сцене должно быть нормой. Но у меня это чувство легкости игры никогда больше на сцене не появлялось, хотя считал я здорово, и еще много лет этого никто бы не заметил.

Однако судьба сталкивала меня с лицедейством и раньше.

Я оказался в массовке на «Мосфильме», когда только что окончил восемь классов. Два необходимых условия были соблюдены: имелось свободное время (я учился в школе рабочей молодежи) и был в наличии паспорт. На «Мосфильме» несколько поубавились мои восторги по поводу блестящей жизни возле кухни грез, но прибавилось самоуважение — в то время для семьи это был доход немалый.

Труд в массовке — особая статья и, быть может, особая повесть, где будут и хорошие отношения с ассистентами актерского отдела, и дружба с бригадирами массовок, за свою жизнь под юпитерами кинофабрик износившими не один атласный камзол и изведшими не один килограмм шеллачного лака, которым обычно гримеры приклеивали усы и бороду. Массовка — это целый мир со своими примадоннами, склоками, хулиганами, сумасшедшими. Есть категория людей, которые здесь постоянно живут: престарелые актрисы, смазливые девочки, не поступившие в театральные училища, вертлявые парни приобщающиеся к искусству, сумасшедшие старухи. Здесь надеются на чудо, на ослепительную, как у Золушки, карьеру. Какие бросаются здесь взоры, как тщательно подбираются туалеты, как продумываются небрежные челки и вьющиеся на висках пряди!

И, однако в этом мире мне повезло. Я находился в самом расхожем для кино возрасте: юн и не занят постоянно школой.

Я кочевал из массовки в массовку, бессловесной тенью принимал разные позы, смеялся, аплодировал или негодовал по требованию режиссера. Помрежи как-то засунули меня даже в «окружение» — есть такой термин, означающий постоянный человеческий фон героев, — фильма «Аттестат зрелости», и с тех пор я знаю ребят, сделавшихся впоследствии известными актерами. Моя фамилия стала появляться в титрах, и вот постепенно коварная мысль начала закрадываться в сознание: а может быть, это и есть мой путь? Может быть, стоит спроектировать его так: ГИТИС, театральное училище либо Институт кинематографии?

«Артистическая карьера» уже начала приносить маленькие дивиденды. Когда пришла повестка в армию, знающие друзья из массовки сказали: устраивайся в военный театр — получишь отсрочку. Я поболтался на «актерской бирже», стихийно в межсезонье собирающейся в Москве, и меня «зафрахтовали» в театр, который давал отсрочку. Но уже осенью этого же года я поступил на заочное отделение в университет.

Год в театре был годом потерянным. Нечего в жизни хитрить. Еще раз я убедился в необходимости следовать призванию. Пришел к директору театра крутобровому капитану Шустину и сказал, что подаю заявление об уходе.

— А я пишу письмо с отзывом твоей брони. Придется, дружок, послужить. Ты у нас в театре все молоденьких офицеров играл, суворовцев. А здесь придется поиграть в солдатики. Не хочется солдатиком-то?

— Хочется. Служу Советскому Союзу.

— Ладно, валяй. Подпишу я тебе заявление.

Я отслужил в армии положенное.

Второй раз серьезное искушение изменить призванию возникло, когда я оканчивал университет.

Меня всегда и губило и спасало незнание правил игры. Поступая на филфак, я не представлял, как писать сочинение на приемных экзаменах. В скитаниях по киносъемкам я не очень баловал школу своим посещением. Но школьное сочинение, как и любой вид работы, требовало навыка. В этом смысле опыт у меня был один: на аттестат зрелости сочинение я списал. В университете это оказалось невозможным. И я написал первый в своей жизни рассказ. Только сама форма спасла меня от двойки; аспирантки, принимавшие экзамены, именно за содержание, пренебрегая количеством грамматических ошибок, поставили мне проходную тройку и после совместными усилиями тянули меня по всем устным предметам.

Приблизительно такая же история произошла у меня с дипломом. Я несколько обалдел от четырехмесячного отпуска, который мне дали на госэкзамены и дипломную работу, и так увлекся другими разнообразными и часто для меня более приятными делами, что пришел на кафедру за темой для дипломной работы, когда ничего путевого, легкого в списках уже не было. Я выбрал западноевропейские заимствования в лексике десятитомного архива князя А. Б. Куракина, чей звездный портрет кисти Боровиковского висит в Третьяковке.

Сгубили меня добросовестность и незнание правил… Вместо дипломной работы я сделал словарь заимствованных слов на трехстах страницах и узнал, что это лишь блестящее приложение к моей дипломной работе, только за десять дней до защиты. Еще неделю я употребил на написание тридцати страниц самой работы и в результате получил рекомендацию ученого совета в аспирантуру. Единственный. На потоке в сто пятьдесят человек. Тут-то меня и замучили сомнения. Может быть, пуститься в науку? Разве плохо быть профессором? Большая зарплата. Квартира в профессорском доме. Почтительные ученики. А главное, все это без нервов: сиди дома почитывай, пописывай, съездил в университет, почитал лекции нерадивым студентам. Можно ли отыскать лучшее?

А если нет, надо возвращаться в газету — в это время я уже работал корреспондентом, — опять беготня, дежурства допоздна, жалобы на каждую твою корреспонденцию и сто рублей в месяц. Аспирантская-то стипендия больше. И, как надпись в самолете «Пристегните ремни», всплыло перед глазами: помни о призвании!

Друзьям не принесешь устное высказывание оппонента: «Эта дипломная работа может лечь в основу кандидатской диссертации». Все, что я успел, было случайным. Для них я не был человеком одной темы. Все не как у людей: школу вечером, университет заочно, в газете работаю — так, областной, пишу статьи — так, небольшие. О сладостный реванш у близких друзей! Пушкина из меня не получилось. А Эдька Перлин был уже кандидатом биологических наук и перворазрядником по шахматам; Юрка Шлялев окончил военное училище и носил лейтенантские погоны; Гарик Опенченко работал синхронным переводчиком в ООН, Татьяна училась в Институте имени Гнесиных, и ей прочили карьеру великой оперной певицы; ее брат Витька работал начальником радиостанции в Антарктиде. В Антарктиде! И объехал уже полмира! А я еще только собирался стать…

Я всегда знал, кем я хочу стать. Откуда взялось это желание? Было ли оно самонадеянным? Я и сам иногда пугался его определенности, но что делать, если с детства я хотел стать…. писателем. И никем иным. Только.

Помню, лет в семь, когда я поступил в школу, каким-то образом мне в руки попали десять рублей. Сумма небольшая по тем временам, кто-то подарил мне эти десять рублей, как «сиротке». Что должен был сделать с этими деньгами любой нормальный ребенок? Что угодно, только не то, что сделал я, ваш покорный слуга, читатель! Я купил каких-то два чахлых цветочка в горшочках. Придя домой (мы еще жили в двухкомнатной квартире и, значит, непрошеные жильцы еще не стали нашими соседями), мама увидела, что маленький столик, мой детский, выдвинут на середину комнаты, а на нем по краям два горшочка с цветами, в середине — чистый лист бумаги, карандаш и канцелярские скрепки. Я играл в писателя.

— Что ты тут делаешь, Дима? — спросила мама.

— Я играю.

Что означала моя «игра», я не признался бы ни за что.

Мамина тайна

В октябре 1954 года неожиданно вернулся отец. Он приехал ночью. Я утром проснулся, а напротив, на стуле, сидел незнакомый мужчина. Я почти сразу догадался, что это отец. Только густые волосы остались отцовскими, но поседели. Лицо приобрело бурую окраску. Морщины закаменели, выделялись скулы. Надо ртом, между худыми щеками, треугольником опускался нос.

В зрачках у сидящего напротив меня мужчины что-то дрогнуло, как несработавшая шторка в фотозатворе. И тут же мама сказала:

— Это твой отец, Дима.

Я уже был довольно взрослым и знал, как положено встречать отца, возвратившегося после многих лет отсутствия. Но в сердце у меня ничего не произошло. Это был чужой мне человек. Тем не менее я потянулся к нему и, когда он склонился над диваном, поцеловал его в чужую, пахнущую дешевым одеколоном щеку.

Отца определили жить не ближе ста километров от Москвы. Документы на право ношения прежних орденов и восстановление его в партии были посланы, но ответа еще не было. Отец жил у нас как бы нелегально.

Это были тягостные для меня дни. Время я старался проводить на «Мосфильме» и с нежеланием шел домой, где поселился непривычный для меня человек.

Никто из соседей, кроме Раисы Михайловны, о возвращении отца не знал. Но она была человек верный. Она даже нажарила ему целую тарелку моих любимых картофельных оладий. Они пили с отцом чай на краешке стола, и Раиса Михайловна во время чаепития спросила отца:

— А профессора Мишу Лазовича вы не встречали?

— Нет, не встречал.

— Он когда-то ухаживал за мною в юности.

— Может быть, встречал, но забыл. Невысокого роста такой?

— Нет, Миша был высокого роста.

Из комнаты отец никуда не выходил. Ему, наверное, было стыдно жить вот так, на иждивении жены и детей, но он отогревался. Ведь впереди у него лежала тяжелая работа и ожидание бумаг о пересмотре дела.

В отношениях моих родителей что-то происходило. Тайна, которую я узнал, меня огорошила. Как же мама так долго могла не проговориться и воспитывать в нас любовь, уважение и почитание по отношению к отцу?! Сама она его не уважала. Еще любила, наверное, но не уважала, а может быть, и презирала за предательство.

Дело оказалось вот в чем. В заключении, в свой лучший период, когда отец работал юрисконсультом, он сблизился с женщиной, тоже заключенной. У женщины родился ребенок. Согласно правилам, этого ребенка должны были устроить в детский дом. И вот, оказывается, еще лет пять назад, в самое тяжелое для нашей семьи время, отец написал маме письмо и, зная ее великодушие, призывал ее взять на воспитание, пока не освобождена мать ребенка, его сына.

Я только отдаленно могу представить, какие муки перенесла в то время мама, получив это письмо. В те годы, когда она сохраняла ему верность, отец, как говорила мама, «искал себе удовольствия». Ее отчаянию не было предела. И все это она перенесла молча, ни с кем не делясь, и заставляла нас с братом еженедельно писать ему письма.

(Всю эту историю я узнавал по частям много лет, и окончательное подтверждение нашел в переписке с отцом, которую она мне разрешила посмотреть перед смертью.)

Мама ответила отцу, что во имя спасения своих детей она не может принять ребенка чужой женщины, она написала и что думает о его поступке. Она не могла простить измены, но не хотела, чтобы кто-нибудь мог подумать, будто этой изменой она воспользовалась как предлогом бросить отца. Она написала отцу, что разведется с ним в день его выхода на свободу.

Мы говорили с мамой об этом почти накануне ее смерти.

— Мама, почему ты плачешь?

— Я любила его всю жизнь.

— И когда разводилась с ним?

— И тогда…

— Но ты же вскоре вышла замуж за Николая Константиновича.

— Только он один мог довести твоего брата до института и сделать из него человека. У меня перед Николаем Константиновичем был долг.

— Мамочка, но ведь и перед собой у тебя тоже были долги — быть хоть немножко счастливой.

Она внезапно тяжело, сквозь боль, улыбнулась.

— Очень мы думаем о долге быть счастливыми… Это видно по тебе: что ты знаешь, кроме своих бумаг?..

…Через месяц пребывания отца в Москве маму встретил на улице участковый Семенов и намекнул, что дней через пять собирается навестить нас — ему что-то стало известно.

Мама заторопилась провожать отца. Пришло несколько сослуживцев с его бывшей работы, другие нашли причину, чтобы не прийти. Мама продала какие-то вещи, брат прислал из Сибири, где он работал, перевод, мы отдали отцу мое новое пальто и проводили его поздно ночью на вокзал. Он уехал под Брянск, где районным прокурором работал его друг юности. На первое же письмо тот ответил ему: «Приезжай, устрою».

На вокзале я поцеловал отца. Он прижал меня к себе, и я вдруг почувствовал, что он родной, близкий мне человек. Но я отогнал от себя это чувство: знал, что никогда не забуду маминой обиды!..

Работа

Каждый день, глядя из окна кабинета на маленький особнячок, я думаю, скольким для меня памятным событиям он стал свидетелем. Сюда впервые пришла моя девушка и стала моей женой. Еще раньше здесь мы праздновали получение моего аттестата зрелости и диплома об окончании университета. А сколько других, может, более мелких, но не менее памятных случаев, эпизодов, моментов! Первую напечатанную мою статью я принес сюда, в эту маленькую комнату. Получив ордер на новую квартиру, здесь мы мечтали о замечательной новой жизни. В том особнячке я впервые надел костюм, сшитый для меня портным. И здесь же пережил первые разочарования.

И все же маленький особнячок с пестрой судьбой в первую очередь запомнился мне другим. Изнурительной работой. Разве в памяти только, как, лежа на диване, читал я эту свою первую статью? Нет! Я в первую очередь помню, как все я писал, сбивал варианты, помню физическую усталость от напряжения мысли. Я вообще помню, как все я писал. Могу забыть сюжет, имена героев или персонажей, но где это написано и само мое состояние в этот момент не забудется. Мой старый дорогой дом, в котором я жил, забит этими воспоминаниями.

За свою жизнь я грузил вагоны, копал землю, красил заборы, стоял в карауле, бегал с автоматом по полю, снимался в кино, служил лесником, водил машину, работал библиотекарем, искусствоведом, репортером, помогал в партии геологам, был артистом, разносил телеграммы и газеты, но я не знаю труда изнурительнее, чем труд думать и писать. Не верьте представлению о легкой жизни под сводами, о писательстве как о процессе писания. Это процесс самоистязания и самоуничтожения. Соблюдение своего нравственного долга перед событиями, которым стал ты свидетелем, перед рано умершими друзьями, перед хорошим и плохим, что ты встретил в жизни.

Я с детства знал, что буду писателем, но почему же так долго шел к этой цели? Почему так быстро обгоняли меня мои сверстники? Они так бойко выражали свой двадцатилетний мир. А меня он не интересовал. Я искал других жизненных поворотов и постоянно воспитывал себя, зная: кто же захочет читать необразованного и неинтересного человека.

В стареньком особнячке я никогда не читал книг про шпионов, дешевой фантастики, сентиментальных историй «про любовь». А приключения мысли, бессмертные истории ушедших веков — это тяжелая, но благородная работа. Твой труд окупается здесь чувством самоуважения, растущим — без пользования сносками — пониманием трудных авторов, той медленной работой ума, которая формирует душу. Писать, читать, думать. Это каторга, но сладкая каторга.

Глядя на особняк из окон кабинета, я думаю: мог бы я сейчас повторить этот труд? И отвечаю: нет, не мог. Это труд юности. Он не подъемен ни в каком другом возрасте. И как хватило у меня терпения «ждать»? Что это было — расчетливость или вера в свои силы? Как я смог переносить иронию людей, немного посвященных в мои планы? Вот вышла, например, новая повесть в «Юности». Автору — двадцать лет, вот появилась и еще новая юная звезда!.. А что ты в двадцать лет?

Может быть, в поисках близкого результата я и стал журналистом.

В 1959 году, весною, вместе с одним юным и веселым существом, получающим стипендию на факультете журналистики — то есть в положении с точки зрения реальных ценностей явно неравном: очаровательная студентка-отличница и парень-заочник, — мы шли по весенней, неповторимой, как она бывает только весною, Москве.

Это была Москва новой эры. Впервые мы вошли в легендарный Кремль, в который раньше вход был только по пропускам, увидели соборы, о которых много читали, походили по брусчатке возле Ивана Великого. Каждый дотронулся пальцем до меди Царя-колокола. В бывшем Манеже, где долгое время был гараж, открылся Центральный выставочный зал. Гремели вечера в Политехническом. Уже стояли университет, гостиница «Украина», высотное здание на площади Восстания. Выросли Черемушки… Мы шли весенним маршрутом: Красная площадь, Александровский сад, Библиотека имени Ленина. Стояли длинные, теплые, весенние сумерки. Только что зажглись огни. И вот когда мы проходили мимо Александровского сада — тогда было меньше машин и меньше шума, — из его таинственной благоухающей прохлады вдруг раздалось тугое прищелкивание и пробная, пристрелочная трель соловья.

Юное существо не зря получало повышенную стипендию.

— Боже мой, — воскликнуло юное существо, — из этого можно сделать информацию для «Московской правды», ведь из-за загрязнения воздуха — слова «окружающая среда» заявили себя лишь два десятилетия спустя, — из-за загрязнения воздуха, — трепетала очаровательная отличница факультета журналистики, — соловьи давно из Александровского сада улетели, а теперь, значит, вернулись. «Соловьи в центре Москвы» — так я назову эту информацию.

Я был потрясен тем, что, оказывается, столь просто решается святая святых газетного творчества. Не озарение, не шелест хитона музы, а лишь факт и его осмысление. А главное, это осмысление доступно, оказывается, и мне. На это не нужен специальный патент. Нужно только стремление. А муза, если хорошо посидеть за сто-» лом, она, муза, придет, прилетит. Куда ей деться…

— А разве можно прийти в газету и просто так принести заметку?

— Можно даже прийти и сказать: я бы хотел у вас внештатно поработать, не дадите ли вы мне тему?

Какое сладостное чувство зарабатывать деньги трудом, к которому ты готов и который ты любишь! Но сколько надо было испытать, чтобы так просто прийти в редакцию и сказать: «Я бы хотел что-нибудь для вас написать». Надо было отринуть робость, внутренне быть готовым к вопросу: «А кто вы, собственно, такой, чтобы писать для нас?»

У меня все обошлось более-менее гладко. На первый раз мне поручили объехать полтора десятка райкомов комсомола и выписать строки из заявлений ребят и девчат, отъезжавших на целину.

Но какое чувство радости видеть в газете восемь строк, даже без твоей подписи, но которые подготовил ты!

Газетная карусель закрутилась: первая информация, первая корреспонденция, первый очерк, первый материал, отмеченный как лучший на редакционной летучке, первая командировка, первый перелет на самолете. Здесь все и всю жизнь впервые, но это при условии, если каждый раз ты ищешь единственный необходимый ракурс материала, если не используешь уже нажитых тобой приемов.

Журналистика не отпускает тебя ни на минуту. Ты чистишь картошку и думаешь, читаешь учебник и думаешь о своем герое, разговариваешь с друзьями и ищешь единственное, точное и неповторимое слово.

Моя бывшая комната полна этих бесконечных, до отчаяния, размышлений. Она полна бессонных ночей и вариантов статей.

Но труднее всего было думать: может быть, все это зря? Может быть, ты бесцельно тратишь золотые дни юности? Может быть, лучше становиться не зеркалом жизни, а самой жизнью?

А кругом все кипело. Я выписывал строки из заявлений ребят, отъезжающих на целину, а эти ребята ехали. И как было завидно глядеть на них! Их ждала настоящая жизнь: со свистом ветра, с усталостью после работы, с конкретными делами, которые они оставят после себя. Эти ребята уже завоевали себе право через много лет сказать: я поднял это поле и посадил это дерево.

А потом пошли Братская ГЭС, Красноярская ГЭС и другие знаменитые и громкие стройки. В 1961-м взлетел Гагарин. Все мои сверстники занимались земными и осязаемыми делами. Приносили реальную пользу. Они летали, перевозили грузы и пассажиров, строили. После них что-то оставалось, реальное и долговечное.

Густая и жгучая зависть к их труду — под просторами неба, среди вольных степей и в распадках гор. Зависть по мужской, тяжелой работе, зависть к их загару, к упорной основательности. Ведь такой большой и разнообразный мир вокруг, а я сузил его листком бумаги. Столько всевозможных инструментов от лопаты до скальпеля и микроскопа существует в обиходе человечества, а ты пользуешься лишь одним — автоматической ручкой. И сейчас, до сих пор сама жизнь, густой ее замес, волнует меня больше, чем ярчайшие описания. Еще до сих пор в минуты слабости подкрадывается мысль: «Вот начался БАМ. Ведь в конце концов мне не восемьдесят лет. Брошу-ка все ко всем чертям. Хоть учетчиком, хоть шофером, но туда, в пылающее горнило жизни».

При взгляде на окна своей комнаты я вспоминаю и ту работу, которую я, как углекоп, прикованный цепью в шахте, делал, не ожидая награды и славы. (Пробиться, напечататься — это лишь счастливый вариант завершения. Один из многих.)

В тесной комнате впервые увидел я лица вымышленных мною героев. Здесь они заговорили и сгрудились возле моего стола, требуя труда и жизни. Это была бескомпромиссная стража, полосовавшая меня и принуждавшая работать. Они подчинили меня себе, отбирая воскресные дни, отпуск, часто время для сна. Я записывал их речи, и интерьеры, и пейзажи, в которых они хотели существовать, искал для них девушек, которых они хотели бы любить, и посылал их в давно задуманные путешествия. Папки с протоколами их жизней копились одна возле другой по книжным самодельным полкам.

«Может быть!» — вот был мой девиз. Если я уж без этого не смогу — написать. С печатанием — как повезет. В конце концов при недостатке свободного времени была альтернатива: или писать, или бегать с рукописями по редакциям. Но писать было интереснее. Я писал в стол. И все-таки однажды я предпринял смелую попытку: пять экземпляров своей первой повести разослал в адреса пяти журналов. «Москва» ответила хорошей, положительной рецензией и не напечатала. В «Новом мире» представление на редколлегию сделал Ефим Дорош — и не напечатали; в «Знамени» рецензию написали кислую — и не напечатали; в «Звезде» — разгромную — и не напечатали; из «Волги» пришло доброе письмо.

…Состоялось «может быть». Я не был тщеславным. После тридцати мне не доставляло радости видеть свои фотографии и имя на журнальных страницах. Но мне так хотелось дать жизнь своим героям! Придутся ли они по душе людям? Хотелось узнать, чего же я стою сам. Я готов был бы отдать свою первую повесть любому, безвозмездно, лишь бы увидеть ее напечатанной. Не тщеславие! Мне хотелось увидеть мою работу законченной до конца. Работу, и только.

Неожиданные удачи

Несмотря на скученность, в доме жили дружно, секретов друг от друга ни у кого не было. Если в кастрюле у кого-то варилась курица, об этом становилось известно всем. Целым домом обряжали на свадьбу невест и провожали покойников. Оценки поступающих в вузы ребят становились известны всем. Во время вечеринок соседи занимали друг у друга стулья и посуду. Мама консультировала всех по юридическим вопросам. Елена Павловна для девочек была главным законодателем художественного вкуса. У Раисы Михайловны всегда можно было перехватить деньжат. Я чинил всему дому пробки. Анька с нижнего этажа перелицовывала и ушивала брюки, куртки и рубашки. Дом жил общими интересами и радостями. И только иногда (сугубо на принципиальной основе) вспыхивали конфликты. Поводы их были почти всегда известны: поквартирно или «подушно» платить за свет, принадлежит ли телефон, стоящий на втором этаже, и жителям первого. Или более локально: можно ли Эдьку Перлина впускать в туалет с книгой. Во время конфликтов дом делился на партии, на телефон второго этажа вешался ящик с запором, в ответ на первом этаже на парадном подъезде врезался замок: пусть второй этаж ходит только через черный ход. Таинственная рука ночью выворачивала лампочку перед дверью многодетной Марии Туранюк, сторонницы поквартирной оплаты за электричество, тогда Мария подводила в коридор собственную проводку с выключателем в комнате, но ослепительная сорокасвечовая лампочка неизменно потухала, когда старая восторженная дева Елена Павловна наливала из бутылки керосин в примус или кто-нибудь из соседей тащил через закуток Марии Туранюк ведро с помоями. Но все это были досадные эпизоды, лишь прерывавшие общее умиротворенное и заинтересованное житье-бытье. И лишь единожды дом распался не на партии, а на «каждый за себя». Единожды вместо дипломатических манипуляций с электролампочкой были высказаны резкие слова и проделаны пиратские акции.

Мы как-то привыкли к условиям керосинок и электроплиток. Знали, что где-то в городе проживают счастливцы, под кастрюлями которых бьется синенькое некоптящее газовое пламя, да мало ли у кого чего есть, только не про нашу честь. Дом не роптал, не требовал перемен, а дружно и безответно терпел. И вдруг, как удар молнии, разнесся слух: будут проводить газ!

Волнение вызвала сама эта пьянящая новость, но слухи по дому уже гуляли, обещая такие конфетные доли, что дух захватывало. То дом забирали под посольство, то научно-исследовательский институт собирался устроить здесь конструкторское бюро, то вроде бы особняк облюбовала другая могущественная организация. Но, поциркулировав, слух этот — дыхание людских надежд — увядал, делался слабее и, наконец, испускал дух, переходя в ранг домовых мифов: «Вот в одна тысяча таком-то году, когда дом собирались забрать под посольство…» Да и все реально понимали, что не нашлось еще такой могучей организации, которая способна была расселить наш многосемейный муравейник.

Поначалу к этому «газовому» сообщению скептики и реалисты отнеслись настороженно. Подумаешь, газ! Может быть, еще квас из кранов будет течь? Это что — жизненно важно, чтобы был газ? Да зачем же этот газ, когда у каждого и керогаз и керосинка, а кое у кого, например у Сильвии Карловны, есть и примус. Но слухи обрастали немыслимыми подробностями о газовых духовках и конкретизировали предмет: в какие квартиры газ подводить будут, а в какие нет. Но самое удивительное, что слухи подтверждались.

В доме стали появляться разнообразные личности, осматривающие, выстукивающие и обнюхивающие все апартаменты. Личности лазали по этажам и что-то записывали в свои блокнотики. На попытки завести с ними более лирические отношения, выяснить, что думает проектная организация, отвечали решительно и кратко: «Чего беспокоитесь, всем достанется!»

К этому времени в умонастроении жильцов наступили существенные изменения. О, благословенный газ! Ты будешь кипятить чайник за пять минут! Если нагреть чайник и две большие кастрюли, то можно помыться и дома в корыте, а не тащиться в банк?. Обед варить за два часа. Пол мыть горячей водой. О приди, благословенный и давно ожидаемый газ! Жизнь без тебя уже невыносима, невозможна, лишена значения и смысла.

И вот в один прекрасный день в дом, вернее, в купеческо-дворянский вестибюль завезли газовые плиты. Пока одной машиной восемь плит. Первыми об этом узнали неработающие старухи, и дело закипело. Вцепившись своими морщинистыми ручонками в чугун и эмалированное железо, объединившись по пять-шесть человек, как муравьихи, они тянули сверкающие новизной плиты по дальним углам. Гром, гам, грохот стоял на ступеньках. По вестибюлю плиты волокли на половиках, на лестнице подкладывали дощечки, молодцам из гаража во дворе сулилось по паре пива за помощь. Все вошло в высшее напряжение человеческого духа и физических усилий.

К пяти часам, когда весь основной контингент возвращался с работы, когда, как вулканы, разгорались керосинки и беспрестанно начинала хлопать дверь в туалете, вся газовая аппаратура была разнесена, а кое-где уже и прикрыта от глаза мешковиной, тряпьем. В вестибюле осталась только единственная плита, вокруг которой легкой рысью семенила бабка Серафима Феоктистовна, с утра занятая неотложнейшими делами по спасению собственной души в Елоховском храме.

Полшестого в вестибюль к сиротливой плите стал подходить народ. Собирался грозный домовый сход. Все с удивлением глядели на единственную плиту. Раздавались призывы к самосуду и кличи к перераспределению. Начинался бой за последнюю плиту: кому?

Сильвия Карловна пискнула, что в своей, отторгнутой от коридора кухне она смогла бы создать для плиты хорошие условия.

С сочувствием было принято заявление Раисы Михайловны, что ее Даня женится, ей придется кормить и его и жену, а будущая жена у Дани слабенькая. Даню любили. Даня был фронтовик.

Протиснувшись через частокол спин, выступила художница Елена Павловна: дескать, если кому и следует уступить единственную плиту, так ей, как художнице и старухе.

— Ах, старухе, — завыла уборщица тетя Паша, — значит, теперь она старуха! А как кто-нибудь из мужиков пройдет перед сном мимо ее керосинки в кальсонах… Она, видите ли, себе по ночам кофей варит, без кофея художества ей в голову не лезут. Кто-нибудь из мужиков спьяну ночью мимо ее, холеры, керосинки в кальсонах пройдет в туалет, так она ох, ах и кричит, что она девица! А когда плита ей нужна, так она старуха!

— Чего спорить, — раздался внезапно глухой бас Марии Туранюк, — и чего разоспорились? Моя эта плита, как детной матери и одиночки.

И все здесь примолкли. С Марией не поспоришь.

— Берите-ка, пацаны, — махнула Мария своей ребятне, — ставьте возле двери. Баста!

Конечно, уже на следующий день все образовалось. Пришла еще одна машина. Плиты перестали быть дефицитом, а потому вызывать интерес. Но машина, кроме плит, привезла и разбитного красавца прораба. Прораб за дело принялся хватко. Первым делом все плиты, разнесенные по разным углам, были возвращены на прежнее место.

Женщины окружили его тесным кольцом. Прорабатывался главный вопрос: где будут стоять плиты. Опять Сильвия Карловна настаивала на сепаратных переговорах за закрытыми дверями. Мария Туранюк удостоверилась, что ее, детную мать, не обидят, и ушла. Из своих дверей вышла портниха Анька в коротеньком халатике.

— А в нашей квартире можно установить газ?

— Для вас плиту можно установить в любом месте.

— А все же? — переспросила Анька.

— По проекту, — прораб развернул небольшую тетрадочку, — по проекту в коридорчике перед вашей квартиркой не хватает кубатуры, поэтому плита у вас будет общая в вестибюле.

— Это кто эту кубатуру мерил? — надвигалась на прораба Анька, ослепляя его сверкающими коленками. — А ну-ка пойдем со мной, померяем вместе!

— С удовольствием, отказывать женщине в чем бы то ни было — не в моих правилах.

Мы всей гурьбой двинулись было за прорабом, но Анька, уперев руки в бока, как полководец оробевшую гвардию, грозно спросила:

— А вас кто звал? Нам понятые не нужны. Сами справимся.

Через пять минут несколько задушенный прораб выскользнул из Анькиного закутка, выкрикивая на ходу:

— Хорошо! Я разве против вашего счастья? Все сделаю к вашему удовольствию.

— Давно бы так, — говорила, выходя вслед и небрежно потягиваясь, Анька, — а то какую-то кубатуру придумал. А она, кубатура, вся при мне, и, если кому-нибудь недостает, могу одолжить.

— Прикройся, бесстыдница, креста на тебе нет, — прошамкала бабка Серафима Феоктистовна, — ишь растелешилась. Детей бы постеснялась…

— А него их стесняться, — сладко, как кошка, улыбалась Анька, — пусть любуются и учатся. А насчет креста, бабуленька, ты права. Не только креста нет, а даже и комбинации. Так вольготней.

…Нам плиту поставили в коридорчике, ведущем на черную лестницу. Четырехконфорочную плиту с духовкой. И какая же у нас была радость, когда включили газ! Радость во всем доме. Ведь никто, главное, не просил, никто не требовал у депутата этого газа, а вот некий неизвестный дядя подумал о нашем доме, и о Марии Туранюк, и о тете Паше, и о Елене Павловне, и о том, что Даня собирается жениться. Вспоминая этот эпизод из нашей жизни, я всегда думаю: как умели мы тогда радоваться маленьким удачам жизни, как умели их ценить! Вот это умение ценить осталось, наверное, у всего моего поколения. Мы радуемся санаторию, в который приезжаем, новой квартире, которая, безусловно, лучше старой, импортному венгерскому костюму. Никому из нас не придет в голову травить себе душу, что санатории есть и лучше, квартиры строят и в центре, а кроме венгерских костюмов, в магазинах бывают и французские и финские.

Какое счастье, что это суровое время выучило нас ценить доброту. Ценить труд и заботу о нас. Ах, как не хватает этого дню сегодняшнему..

Почти двадцать лет назад, в конце 50-х годов, мы с моей будущей женой получили свою первую штатную работу. Редактор газеты нашел, что единство стиля двух молодых журналистов бросается в глаза, здесь не миновать слияния и жизненных устремлений, и сделал нам свадебный подарок: разделил одну ставку в восемьдесят восемь рублей на две — половину жениху и половину невесте. И как же мы были рады этим деньгам! Какими казались они нам большими и, честно говоря, даровыми! Ведь мы получали гонорар за каждую мелочь, сделанную для газетных полос, нам стремились приплачивать, так что вроде зарплату выдавали за красивые глаза. И мы уж старались эти деньги отрабатывать. Мы готовы были лететь на любое задание, писать по первому зову, дежурить вне очереди, мы вообще проводили на работе весь день — с утра и до вечера. Потому что газета была самым интересным, самым значительным в наших жизнях…

Ну, вот я и превратился в сорокалетнего брюзжащего старца. Хочу написать, что раньше все было лучше: каша гуще, сметана слаще и молодежь вежливее. Но сметана и в наше время сладкая, молодежь такая, что начинаешь побаиваться ее интеллектуального превосходства. Знают они больше нас, в поступках дерзостнее, в любви искреннее, в жизни бойчее. Но и наше время кое-что значило. Оно быстро формировало нас, ставило перед нами невыполнимые задачи, и мы их выполняли. Нам, правда, было наплевать на наши пиджачки, рубашки и галстуки. Лучше, конечно, поновее, но коли нет, и так сойдет. И что-то из нас всех получилось. Кто, например, мог подумать, что этот сонливый и вечно голодный мальчик из комнаты с полукруглыми окнами мог превратиться в самостоятельного человека! Я всегда вспоминаю бабушку: взглянула бы старушка, как безукоризненно вежлив, просто на уровне мировых стандартов, ее безалаберный внучок, которому она давала первые уроки вежливости и нравственности. Просто в наше время в быту мы заботились о другом.

Один раз я был в недорогой туристской поездке по Индии. На самых современных машинах мы ездили и летали по стране, жили в добротных отелях, нас хорошо кормили. Нас, естественно, обслуживали по туристскому классу. Я чувствовал себя в чужих отелях в окружении состоятельных иностранных господ и дам совсем не парией. Я понимал, что в пересчете на их свободно конвертируемую валюту наше путешествие стоит в несколько раз дороже, чем мы заплатили, потому что советскому туристу, уезжающему за рубеж, льготы дают профсоюз, «Аэрофлот», «Интурист». Мы только об этом редко задумываемся. И видимо, мои спутники об этом не думали совершенно: через неделю началось некоторое раздражение потому, что американцев отправили на семи легковых автомобилях, а нас на автобусе с кондиционером, потому что… Было много этих возможностей к раздражению еще у сравнительно молодых людей. И я все время думал: что это? Отсутствие достоинства, стремление к компенсации своей социальной роли, неумение мыслить широко или просто привычка требовать. Мелкая привычка, требовать на всякий случай — а вдруг дадут. И что тебе положено и что нет. А вдруг мама купит французские сапоги, о которых и сама-то не мечтала? А вдруг папа три раза не поедет в отпуск, возьмет на работе компенсацию и подарит мотоцикл? К окончанию десятого класса. А почему папа должен платить сыну за то, что тот хорошо учится? Почему?

Вот такие соображения возникли у меня, когда перебирал я счастливые события своей юности, — в наш дом провели газ.

Даня женится

Даня вернулся с фронта — он служил на флоте, — наверно, за год до того, как мы въехали в особняк. Мне тогда казался он таким взрослым, что я рассмотрел его как следует, лишь когда мне самому исполнилось семнадцать. Даня уходил из дома рано утром, а приходил вечером. Он никогда не останавливался в коридоре, в исключительных случаях выходил звонить по телефону, а когда с кем-нибудь здоровался, старался не поворачивать головы.

После возвращения с фронта Даня не носил шинели, кителя, а сразу надел пиджак, пальто и мягкую шляпу, которую, поднимаясь по черной лестнице, всегда старательно натягивал на глаза.

Собственно говоря, глаз у него был только один. Второй — неживой, стеклянный, с пронзительным немигающим взором. И все лицо Дани без привычки казалось демоническим: оно было покрыто синими въевшимися точками сгоревшего пороха. Постепенно я узнал, что в руках у Дани на фронте взорвалась мина. Но зло, которое мина причинила человеку, на этом не кончилось. Правой руки у Дани тоже не было. Вместо нее был протез, одетый в тонкую черную перчатку. И я всегда удивлялся: кто же снабжает Даню такими прекрасными перчатками?

К тому времени, когда я наконец-то рассмотрел Даню, он уже окончил юридический факультет университета и года два работал судьей в другом районе Москвы. Мне хотелось поехать посмотреть, как же он судит и как сидит в большом удобном дубовом кресле с гербом на спинке.

Перед Даниным приходом, часа за три, Раиса Михайловна, его мать, становилась к плите и что-то стряпала, изобретая различные блюда из моркови, картошки, а когда отменили карточки и жить стали лучше, то и из мяса. Запахи носились по всем нашим этажам, выделяясь необыкновенным ароматом и тонкостью. По длительности витания этих запахов можно было определить: задерживается Даня или нет, потому что года за два до женитьбы он стал задерживаться.

Настоящих причин этих задержек долгое время не знала даже Раиса Михайловна, но однажды рано утром она постучалась к нам в комнату и принялась шептаться с мамой. Из бурного шепота женщин я понял, что у Дани появилась девушка.

Интересно, подумалось мне, какая из себя? Тоже какая-нибудь черненькая, хромает, наверно, или немножко кособочит. Какая же другая пойдет за Даню?

В тот период я еще считал, что все разговоры о духовности, трепете чувств, слитности душ — это своеобразные литературные фигуры, которые нужно освоить, но жизнь-то идет по-простому. Если на тебе белый плащ с белым шарфом и брюки дудочкой — тогда почти одновременно появились своеобразные эти брюки, слово «стиляга» и, с легкой руки фельетониста Ильи Шатуновского, родовое обозначение и для брюк и для всего стиля, которого придерживались эти узкобрючники: «плесень», — то ты король. А у Дани ни белого плаща, ни белого шарфа, ни — судя по скромной гастрономии Раисы Михайловны — больших денег нет. Даню могла полюбить только какая-нибудь чернавка.

В этой мысли — о необходимости красивой одежды для успешного чарования — меня утвердила одна голубоглазая девочка из соседнего, предвоенной постройки, дома.

Мне было уже лет четырнадцать, и одет я, скорее, оборван, был страшно, а тут приближались Майские праздники. Мама как-то изловчилась, отыскала старинную, из шерстяной ткани нижнюю рубашку деда, распорола ее, покрасила и за ночь сшила мне дивную тужурку с фигурной, зубцами, кокеткой. Такие куртки только-только входили в моду. И вот когда хорошо воспитанная, с бантом в русых волосах девочка увидела меня в новой куртке, она сказала: «Если бы ты всегда, Дима, был так красиво одет, я бы с тобой дружила».

Меня очень интересовало, как Даня прогуливается со своей девушкой: с какой стороны идет — с той, где у него нет руки, или с той, где нет глаза. И как объясняется, смотрит ли он ей в глаза!

Одна деталь, впрочем, прояснилась: левая рука у Дани была очень крепка. Как-то я стоял в коридоре и на столе, где до «эры газа» жила наша керосинка, гладил брюки. Я гладил их по нашей семейной технологии: крепко выжимая в тазике с мыльной водой тряпку. И тут проходил Даня.

— Не так ты делаешь, Дима, — сказал он. — Тащи парочку старых газет.

На сложенных по складкам брюках Даня развернул газету, сбрызнул ее водой из кружки и, схватив левой здоровой рукою раскаленный утюг, мощно ударил по газете. Из-под утюга хлынул пар.

— Вот и действуй дальше, — сказал Даня, — у нас на флоте брюки гладили так.

Мы еще не видели Данину невесту, но все были очень, как тогда говорилось, заинтригованы. Какая из себя? Сколько лет? Блондинка или брюнетка? И главное: хорошенькая?

Раиса Михайловна жаловалась маме: «Данечка такой скрытный, от него ничего не узнаешь. Я только один раз поговорила с ней по телефону, когда Данечки не было».

Постепенно, однако, кое-что выяснилось. Девушку звали Машенька. Она была на два года моложе Дани и проходила у него практику, а до института еще окончила музыкальное училище.

— Вот и прекрасно, — сказала мама, — значит, Данечка и вся ваша семья должны полюбить музыку.

— Мы купим патефон, — сказала Раиса Михайловна.

— Это хорошо, но лучше займитесь билетами в театр, — посоветовала мама, — на Лемешева и Уланову ни одна девушка пойти не откажется.

Какая здесь началась кутерьма! С утра и до ночи раздавался громкий, на весь дом, клекот:

— Соня, это ты, Соня? Это я, Рая. Ты знаешь, мой Данечка женится…

Дальше шло полное описание всех сложностей Даниного положения, музыкальное образование невесты и ее непреодолимое желание посетить с Даней Большой театр.

— Ах, это не ты, Соня, распространяешь билеты? Не ты? А я думала, ты. Но кто же тогда из нашего класса распространяет? Ах, Беллочка? Это какая же Беллочка? Которая вышла замуж за зубного врача или которая до войны работала в аэроклубе?

Ликующий голос нашей соседки уже заполняет собой все закоулки. Тихая Раиса Михайловна вообще не могла говорить по телефону спокойно, она принимала только одну форму — форте.

— Ах, боже мой, — кричит Раиса Михайловна, — а я и не знала, позор на мою старую седую голову, а я и не знала, что Беллочка из аэроклуба стала Героем Советского Союза. Боже мой, в гимназии она была совсем тихой девочкой. Что? Она еще и полковник? Да, да, мне теперь совершенно ясно, что билетами занимается Беллочка, которая замужем за стоматологом. Она еще играла на виолончели. Давай мне скорее ее телефон.

Раиса Михайловна размашистым почерком быстро записывала на стене телефон Беллочки и бежала к себе на верхотуру переворачивать морковные котлеты.

На мгновение ароматная волна ударяла по всему дому, жильцы сглатывали слюну, и наступало новое антре.

— Беллочка, это ты, Беллочка? Это Рая. Какая Рая? Ах, боже мой, какая Рая?! Твоя лучшая подруга, с которой ты сидела почти за одной партой. Беллочка, я к тебе с просьбой. Мой Даня женится…

Я прикрывал дверь и стремительно — вполуха, впрочем контролируя разговор, дабы не пропустить следующего антре, — повторял неправильные глаголы: в год Даниной женитьбы я поступал в университет.

Наконец уже знакомые мне новости иссякали, Раиса Михайловна в своем материнском радении входила в новый виток.

— Нет, нет, никакого Большакова. Лично я против Большакова ничего не имею, но мне нужен спектакль только с Лемешевым. И за Викторину Кригер я тебя благодарю, но необходима Уланова. Я верю, что Кригер — прекрасная балерина, но, ты сама понимаешь, Уланова — это Уланова.

Дальше начиналось самое захватывающее: торговля из-за мест, из-за яруса и, самое главное, из-за стороны в зрительном зале — «правой» и «левой».

Я долго не мог понять, здесь-то уж чего спорит Раиса Михайловна со своей школьной подругой, и только потом мне все разъяснила мама.

— Ты не думай, Дима, — говорила мама, — что Раиса Михайловна, если даже она кричит по телефону, — женщина такая простая. Она подыскивает такие места, чтобы Даня сидел рядом с Машенькой с той стороны, с которой у него здоровый глаз. Понял?

Постепенно при помощи дневных бесед Раисы Михайловны с подругами и друзьями — а кто только не числился, оказывается, в ее записной книжке — отношения у Дани с Машенькой наладились. Наконец стала даже известна дата, когда Машенька должна была прийти с официальным визитом, чтобы познакомиться с Даниными мамой, дедушкой и бабушкой.

Подготовку Раиса Михайловна начала с самого раннего утра. Даня запретил Раисе Михайловне готовить всякие кнедлики, печенье с корицей и прочий кулинарный шурум-бурум. Раиса Михайловна испекла торт из геркулеса по рецепту Елены Павловны, а Маша Туранюк проконсультировала соседку по части украинского борща, потому что молодые должны были прийти с работы.

Весь наш второй этаж принял посильное участие во встрече. Хозяйки, будто сами по себе, выдраили до блеска газовые плиты в коридоре, по возможности замаскировали помойные ведра, а тетя Паша вне графика вымыла лестницу на черном ходу и туалет. Необычную щедрость, ко всеобщему удивлению, проявила всегда сторонящаяся общественных движений Сильвия Карловна. Наверное, после долгих раздумий она подошла к Раисе Михайловне и сказала:

— Я слышала, что ваша будущая невестка — музыкантша. Если вы захотите, то вечером можно сервировать чай у меня. У нас пианино марки «Шредер» и, если девочке захочется показать себя, она смогла бы поиграть.

После пяти весь дом занял позиции. На лавочках у черного хода — тятя Паша, Мария Туранюк, бабушка Серафима Феоктистовна. Люди более тонкой организации — Елена Павловна, Сильвия Карловна — устроились у окон. Анька из вестибюля, не желая смешиваться с непросвещенной толпой на лавочке — окна ее выходили не во двор, — попросила разрешения наблюдать церемонию из окон нашей комнаты.

Наконец какой-то доброволец из мальцов вбежал с улицы в ворота и махнул рукой: идут!

Дом принимал торжественный парад. Дом всегда знал момент, когда надо выслать караул и устроить боевой смотр. По какой-то только ему ведомой команде он так же собрался, когда мой брат привез с дипломной практики жену. В том же почти неизменном составе дом выставил почетный караул из всех родов войск, когда я впервые привел показывать маме свою невесту. Только тогда Анька наблюдала за происходившим из окна Елены Павловны. Не избежал общей участи ни Эдька Перлин, ни Витька, никто из моих сверстников. Этот святой обряд — все-таки наш мальчик (девочка) женится (выходит замуж)! — продолжался до самых последних дней совместной жизни в коммунальных квартирах этого столь симпатичного мне дома. До тех пор, пока машины, нагруженные скарбом, рожденным теснотой и скученностью, не развезли нас по однокомнатным, двухкомнатным и трехкомнатным квартирам новых районов Москвы.

…Сразу же за сигнальщиком-добровольцем в воротах показались Даня с Машей.

Тетя Паша перестала лузгать семечки, бабушка Серафима Феоктистовна отложила носки, которые она штопала для вдового дьякона из Елоховского собора, Елена Павловна поднесла к глазам театральный бинокль на перламутровой ручке, мама отошла немножко от окна, чтобы с улицы не была столь явной ее заинтересованная позиция, Анька же, наоборот, по пояс свесилась из окна.

Ко всеобщему удивлению, Маша оказалась крепенькой, как морковка, рыжеватой девушкой. Она уверенно семенила возле сумрачного Дани и щебетала, не закрывая рта. Ее каблучки цокали по асфальту в ритме мендельсоновского марша, и всем стало ясно, что дело сделано и, как бы Даня ни рефлексировал, жениться ему на Машеньке, потому что Машенька его любит и уже не видит, есть у него рука или нет, а любит целиком и таким, каким его подарила ей судьба.

Во время торжественного ужина у Раисы Михайловны даже по телефону в доме никто не разговаривал. Особо смелые люди, вроде тети Паши и бабушки Серафимы Феоктистовны, на цыпочках поднимались к дверям Раисы Михайловны и тревожно прислушивались. Вниз они сходили совершенно успокоенные, потому что, по их мнению, все шло прекрасно: за дверью раздавалось веселое щебетание и смех Машеньки, бормотание о будущих правнуках почти парализованной Даниной бабушки и под сурдинку романс «Записка» в исполнении Клавдии Ивановны Шульженко — с пластинки, которая крутилась на новом, только что купленном патефоне.

Так Даня женился. Через две недели мы его, нафранченного, в белой рубашке, с цветком в петлице и в черных, несмотря на летнее время, удивительного качества перчатках, сажали в автомобиль, присланный ему из прокуратуры. Даня ехал за невестой.

Потом была свадьба, на которую набилось много парней с орденскими планками и совсем молоденьких девушек. Танцевали все в вестибюле, на нашей плите варили глинтвейн, а под утро Раиса Михайловна вместе с каким-то хлопцем из Даниных товарищей станцевала под баян веселый танец казачок.

Даня с Машенькой первыми выехали из нашего дома. Через две недели после свадьбы им дали новую квартиру, жизнь к этому времени стала уже полегче.

Дядя Коля

Меня всегда поражала духовная общность между моей мамой и ее сестрами, глубина понимания ими трудностей друг друга. Это единство, так непохожее на мои отношения с братом, видимо, выросло на традициях воспитания в большой семье, где младший донашивал одежду старшего, а старший был младшему нянькой, воспитателем, товарищем. Сегодня, в век приходящего достатка, все это обстоит, наверное, по-другому. Младший не наденет «обносков» старшего. И старший не только к своему внутреннему миру, но и к своей компании не подпустит младшего. Мои тетки и мама умели поступиться и своими личными интересами, и даже интересами семей, чтобы помочь друг другу. И такая помощь впервые пришла к маме от тети Нюры из Калуги сразу же, как из нашей жизни выпал отец. Письмо от тети Нюры и приезд дяди Коли, младшего маминого брата, почти совпали по времени — зима 1944/45 года.

Первый раз за нашей занавеской мы заговорили громко, мама рассмеялась, позволила себе, накрывая на стол, звякать посудой, когда вечером неожиданно раздался звонок. Как же, приехал брат, раненый фронтовик.

Дядя Коля казался мне, мальчишке, тогда пожилым, даже старым, а было ему, как я понимаю сейчас, всего лет двадцать восемь — тридцать. Он скитался после ранения, полученного, когда торпедный катер тонул и дядю Колю, полуживого, обмороженного, все же сумели выудить из не самого гостеприимного Баренцева моря… Он тогда скитался по госпиталям, а потом долго ехал в Москву, по дороге распродавая все с себя, лишаясь шинели, кителя, шапки, даже белья: дядя Коля после фронта стал горчайшим пьяницей. Он был человеком красивым, щедрым и талантливым. До войны он успел окончить институт и был по образованию экономистом. Уже на моей памяти он пять или шесть раз блестяще начинал. В разных городах Союза: и в Калуге, и Владивостоке, и Уссурийске, и Свердловске, и Новосибирске. Каждый раз он начинал с нуля, с рядового бухгалтера или экономиста, быстро становился главбухом, начальником планового отдела. Дирекции мирились с его мелкими выпивками, а потом в один непрекрасный день начинался большой запой. Он пропивал с себя все, бросал очередную женщину, с которой собирался жить до старости, и, еще как следует не протрезвев, оказывался где-нибудь в иной точке нашей Родины.

При первом знакомстве дядя Коля мне не понравился отчаянно. Он был грязный, оборванный, небритый. А мама сразу захлопотала над этим неопрятным мужиком. Стала вытаскивать из чемоданов отцовские вещи, рубашки, галстук, белье. Мне это не нравилось, особенно потому, что раньше мама все это берегла, аккуратно складывала и внушала нам мысль: выяснится недоразумение с отцом, он вернется, и вещи снова ему будут нужны. И в момент, когда она щедро одаривала дядю Колю, мне казалось, что совершалось предательство. Я вообще ревновал маму ко всем — к отцу, к брату, к любым нашим знакомым. Я даже был рад, что отца нет с нами, потому что вся любовь мамы достанется мне. А тут приехал какой-то оборванный человек, и я уже на заднем плане, все в доме закрутилось вокруг него. Я не мог спокойно наблюдать эту сцену, ушел в свой разукрашенный уголок и горько плакал от собственного несовершенства, от чувства ревности, которое, я понимал, гадкое и недостойное чувство, но оно жило тогда во мне, и я не мог его погасить и плакал от собственного бессилия. Однако не такой простой был и мой дядя. Он вытащил меня из угла, «не заметила что я плачу, затормошил, закричал, чтобы мама собирала белье не только ему, но и мне и что сейчас же мы с ним вдвоем отправляемся в Центральные бани, где есть парилка и даже бассейн, в котором можно плавать.

— Неужели можно плавать?!

— Можно плавать! — закричал дядя. — И мы будем там плавать, а мама даст нам еще красненькую на пиво, и мы попьем пивка.

Мама казалась счастливой, такой я ее помнил до войны. Она смеялась. Зубы у нее были ровные, на левой щеке при улыбке появлялась ямочка.

— Только, пожалуйста, Николай, — говорила она, внезапно посерьезнев, — не давай ребенку алкоголя.

Мы ехали с дядей Колей на трамвае и на метро, и я немножко стыдился его оборванного вида. Отстранялся от него, будто бы еду сам по себе, а он, напротив, ничуть не тушевался. Потом мы с ним парились в бане, он мне дал отхлебнуть из кружки пива. Сидя в предбаннике на сложенном полотенце, дядя Коля рассказывал сгрудившимся вокруг него мужикам что-то военное, а когда надел костюм отца, то превратился в ладного парня.

Дома я уже не отходил от дяди Коли ни на минуту. Я даже сказал, что буду с ним спать, и, лежа на «гостевом матрасе» на полу, на теплой руке дяди Коли, уже засыпая, слышал, как мама и дядя Коля шептались через комнату о бабушке, о тете Нюре, о какой-то родне, которую я и не знал, а если и видел когда-нибудь, то не помнил.

На следующий день вечером мы с мамой провожали дядю Колю в Калугу. На вокзале он уговаривал маму: «Пусти со мной Диму. Ты сама мне читала письмо Нюры — пусть поживет у нее, она же согласна взять его на зиму. Ты пропадешь с двумя ребятами. А маму, — продолжал дядя Коля, — я, как приеду в Калугу и устроюсь на работу, возьму к себе. Она всегда мечтала жить не с вами, дочками, а со мною, с младшеньким. Нюре будет полегче… Давай я заберу Диму».

Мне и с дядей Колей хотелось поехать и маму оставить было жалко. Но мне так хотелось проехаться на поезде!

— Нет, Николай, сейчас это невозможно, — говорила мама. — У Нюры самой трое девок, мать живет… Они только что вернулись из эвакуации. Дмитрия я не пущу.

…Мы посматривали на часы. Дядя Коля стоял на подножке вагона ладный, в отцовской парадной шинели, в каракулевой серой шапке. Наконец паровоз гуднул, вагоны, залязгав, чуть тронулись. Дядя Коля поцеловал маму, нагнулся ко мне, и я почувствовал, что взлетаю!

— Не волнуйся, — кричал дядя Коля маме, держа меня под мышкой.

— Дима, — кричала, смеясь и плача, мама, — ты уже большой, пиши мне письма.

Поезд вышел из-под вокзального ангара и пробирался через стрелки. Падал легкий снежок. Из вагона раздавались трели гармошки.

Шипучие змеи

Если задуматься, как все же цивилизация сумела сохранить себя, несмотря на войны, разрушения, непонимание одного народа другим и смертельную неприязнь классов; если задуматься, как даже в огненные лихолетья, когда народ напрягал все силы, отстаивая само свое физическое существование, и, казалось бы, в тот период на что-либо другое, чем на борьбу и самосохранение, сил и не было; если задуматься над этим, то придешь к интересному ответу: в преемственности быта, умении удержать навыки семьи, в поддержке каждой особи, чтобы она в голод и бездомицу не опустилась до животного дремучего уровня, — в этом огромная заслуга женщин. С каким муравьиным упорством стремились они поддерживать хотя бы внешне привычный быт семьи. Будто бы в этом ритуальном постоянстве — залог возвращения в дом мужа или сына. Когда буквально нет крыши над головой, женщины так же методично заставляют детей чистить зубы, мыть руки перед едой, мыть в ледяной воде ноги перед сном, аккуратно, на тарелке резать хлеб, даже если это всего-навсего скромная пайка. В этом их поддерживает инстинкт и консерватизм женских привычек, но оборачивается все крепкими навыками, закладываемыми, несмотря ни на что, в следующее поколение, в их детей.

Сейчас, встречая дочерей тети Нюры из Калуги, уже взрослыми, пожилыми людьми, я поражаюсь той закваске, которую они получили от матери — тихой и незаметной женщины. Ее в доме-то не было видно, но она крепко держала дом своей мягкостью и терпением.

Калужский дом стоял на самой окраине, на берегу реки. На другом берегу виднелась деревенька с красивой церковью. Слева от дома, километрах в двух, был тогда наплавной мост, к которому меня раз принесло на лодке. Я отвязал соседскую лодку, желая немножко покататься по заводи, отталкиваясь шестом. Но шест оказался коротким и не доставал дна. Я долго боролся с течением в протоке, но все же лодку вынесло на стремнину и потянуло на глубину к мосту. К этому времени у моста оказалась бабушка (она зиму прожила с дядей Колей на снятой квартире, но дядя Коля запил, промотал последние вещи бабушки, и она вернулась к тете Нюре). В руках бабушки на этот раз почему-то оказался прут, и этим прутом она гнала меня, ревущего, по дороге, к дому. Справа от дома, через реку, были набиты сваи, доходившие до фарватера, — остатки военного моста. Между двумя этими мостами находилась акватория моего детства. Самых счастливых, самых безмятежных дней в жизни.

Какой внезапной бомбой оказался я в небольшом бревенчатом доме на берегу! Меня надо было и положить куда-то, и накормить, и вымыть, и сходить со мною в школу. Наверное, дочери тети Нюры шипели на свою мать, что та согласилась взять меня к себе — по тем временам это был поступок грандиозного великодушия. Но этих подспудных девичьих неудовольствий я совсем не замечал. Я прекрасно и свободно чувствовал себя и дома, и на огороде, и в саду, и за столом. Только один раз тетя Нюра внезапно стукнула деревянной ложкой о столешницу:

— Молчать, змеи шипучие. Я здесь хозяйка. Сироту обижать не дам.

«Шипучие змеи» все вместе сделали для меня много добра, за которое я им, конечно, не отплатил. Каждая из них меня чему-нибудь научила или пыталась научить. Веселая и подковыристая Тамара — жалеть детей. В то время она только начинала свою работу воспитательницы в детском доме и рассказывала мне обо всех своих питомцах. Кого бросили матери. У кого нашлись родители.

Все это было очень интересно, и через нее я впервые учился сострадать.

Нина — терпению и самоограничению. Из обмолвок я понял, что у нее на фронте убили жениха. Нина работала в финотделе и, по-моему, уже тогда начинала учиться в институте. Ее зарплата и рабочая хлебная карточка имели для семьи большое значение. Ее всегда нагружали поручениями. Если болела бабушка, вызывать врача, сходить в аптеку. Вечерами Нина, если не занималась, то шила на семью. Несколько раз заходили кто-то из ее сверстников, уже вернувшихся по болезни с фронта, но у Нины не было времени с ними поболтать: или корпела над тетрадками, или строчила на швейной машинке. Мать ее, тетя Нюра, часто пыталась помочь ее встречам с парнями. Предлагала доделать, дошить за нее. Но у Нины было свое понятие долга. Этому терпению и чувству долга она учила и меня.

Валентина — меньшая — из сестер самая незаметная. Да ее и трудно было заметить: целый день она в ремесленном училище. Она ходила в больших бутсах и телогрейке. Валя научила меня копать огород, держать в руке молоток и пилить дрова. Я не любил ни копать землю, ни пилить дрова. Валя говорила: ты только поддерживай пилу, я буду ее тянуть. Я жаловался, что устал, и Валя старательно объясняла мне: что как бы ни скучна была тебе работа, а она всегда работа, от нее хочется отделаться, но ее надо делать, от работы всегда устаешь, но отдыхать можешь только когда совсем сил нет.

Три сестры, как добрые феи, наградили меня каждая своим, самым дорогим.

И все же не сложилась судьба у трех добрых фей. Нина вышла замуж только после сорока, за вдовца намного старше ее, со взрослыми детьми. Тамара родила ребенка и развелась с мужем. До сих пор она то сходится со своим Жорой, то расходится. А тем временем в этой личной неустроенности уже выросла у нее дочь, и стала Тамара бабушкой, а все мыкается, ходит с чемоданчиком из одного дома в другой. Заметил я закономерность: чем раньше на переломе юности застала человека война, чем больше он принимал участия в делах взрослых, тем меньше счастья дала ему судьба. Что-то обгорало у выходящих из юности людей, чем ближе они были к войне. В этом смысле самой младшей дочери тети Нюры повезло больше всех — хотя какое, казалось, в то время везение! После ремесленного ее распределили куда-то под Москву, на завод, и она уехала в своей телогрейке к тяжелых башмаках. Через несколько месяцев, когда уже был в Москве, она позвонила нам. Дома был только я и тут же отправился на встречу сестры. Боясь Москвы, она с подругами сидела на каменной балюстраде возле кассы на станции метро «Парк культуры».

— Здравствуй, Валя, — закричал я, — как я рад тебя видеть! Смотри, что у меня есть! — и показал ей маленький браунинг, который на компас выменял у ребят во дворе.

Валя сказала, что живет в общежитии, из метро они с девчатами решили не выходить, боятся. Спросила, ел ли я сегодня. Потом достала из авоськи ломоть хлеба с салом и половину дала мне.

Лет через семь Валя выходила замуж, мы ездили с ней на свадьбу с мамой. Свадьба проходила в небольшом рубленом доме, возле нынешней окружной дороги. Женихом Вали был мощный парень, шофер Леня. На свадебном столе стоял самогон и много студня. Чадно, бедно неуютно. И ничего, казалось бы, не предвещало хорошей жизни. А повернулось по-другому.

Через год у них прибавлялось по дочке, пока не родился мальчишечка Сергей. Не так просторно было семье из шестерых человек в старом доме.

Леня оказался малым надежным, заботливым. Деревянная халупка расширилась за счет пристройки. Жилось семье очень трудно. Валентине пришлось уйти с работы чтобы управляться со своей армией, но к зарплате Лени она прикладывала свой приработок. Возле дома был построен сарай, и там откармливались свиньи. Одновременно пять. Раз в неделю Валентина привозила из столовой отходы. Мясо этих свиней не шло на стол семьи — слишком дорого. Осенью, когда свиней забивали, Валентина отвозила все на рынок. Девочки подрастали, требовали модную одежду. Честно говоря, прежде, глядя на Валентину и ее семью, я всегда думал о социальной предопределенности. Но все повернулось несколько неожиданно. Старшая дочка Валентины поступила в институт, средняя начала работать наладчицей радиоаппаратуры и вскоре вышла замуж, младшая окончила медучилище и твердо решила стать врачом. А тут из хлева их маленького деревянного поселка, который давно обтекала Москва, ушла корова. Она побродила по оживленным окрестностям и вышла на центральную магистраль. Сразу же последовал приказ: в неделю жителей переселить, а поселок сровнять с землей. Валентина на свою большую трудолюбивую семью получила две трехкомнатные квартиры. Я приехал на новоселье и обратил внимание, что нашлись деньжонки и на стенку, и на ковры, и на приличную посуду. Девушки и их парни были хорошо воспитаны, тактичны в разговоре, по-хорошему услужливы. Чувствовалось добротное домашнее воспитание, о преимуществах которого писал еще Чернышевский. Ну кто же этим девочкам, родившимся на окраине, среди шоферни и самогона, привил все это? И тогда я вспомнил ремесленницу в грубых бутсах, учившую меня пилить дрова, и свою тихую, как мышь, тетю Нюру.

А в 1944 году в бревенчатом доме на берегу Оки жили очень целеустремленно. С утра тетя Нюра надевала плюшевый, на вате, зипун и несла на рынок молоко. Шла как молочница — бидон и корзина через плечо. Почти сразу же за ней уходила в свою ремеслуху Валентина. Потом Нина будила меня и наливала в таз теплой воды для умывания. Валентина следила, чтобы после гулянья, перед сном я валенки положил на печку и вымыл ноги. А еще перед этим мы с тетей Нюрой ходили доить корову. Она несла подойник, а я — фонарь «летучая мышь». Подоив корову, она доставала из кармана граненый стакан, наливала мне молока потихоньку «от девок» — молоко продавалось, чтобы платить налоги, подсобрать денег на дрова, на одежду. Когда я уже был в постели, из кино или со свидания прибегала Тамара и так же потихонечку давала мне кусок пирога или полконфетки — то, что оставляла от своего ужина в детском доме. А иногда бабушка, слив вечером молоко из крынок в бидон, пальцем счищала с кромки крынок сливки и торжественно несла мне этот палец. Я облизывал его и удивлялся, какие у бабушки черные, с потрескавшейся кожей руки.

Так мы прожили зиму. Два раза Тамара водила меня в кино и один раз Нина на утренний спектакль гастролировавшего тогда Ивановского театра музкомедии — на оперетту. Помню щегольски подвернутые голенища на мягких сапогах главного героя, холод в театре и неестественность всего происходящего. Еще я очень любил бегать к нашей соседке Люде — женщине лет, наверное, тридцати, жившей с очень старенькой матерью в засыпном, продуваемом всеми ветрами домике. Там мне разрешали листать тяжелые с картинками старинные издания Жуковского, Шекспира, Пушкина.

Но за время жизни в Калуге произошли два в моей жизни события.

Ранней весною приехал хозяин — дядя Федя, муж тети Нюры. Он постучал рано утром. Я слышал, как тетя Нюра пошла открывать и вдруг закричала. На ее крик сбежались «девки» в одних рубашках. Тогда и я решил выйти на кухню. Женское население дома облепило и целовало чужого небритого дядьку. Мне этот дядька не понравился, и я подумал, что кончилось мое привольное житье. Но все обернулось удачно.

В тот день в школу я, конечно, не пошел. Единственный раз Нина сжалилась надо мною. Валентина в ремеслуху тоже не явилась, Нина сбегала к телефону, позвонила своему начальнику и отпросилась, Тамару заменила ее подружка.

Сразу же утром, вскоре после приезда, дядя Федя принялся резать теленка. Теленок родился, на свое несчастье, за несколько дней до возвращения дяди Феди с фронта. Рожки у него еще не пробились. На затылке красиво лежали мягкие завитки. После появления на свет он жил в кухне. Он будто тоже обрадовался, что приехал дядя Федя, тыкался мордочкой в общую кутерьму и даже пытался сжевать у тети Нюры подол. За эту радость он и попал под нож. В оппозицию к этой идее стала бабушка. «Через пузо можно спустить все», — говорила она. Я хныкал: «Теленочка жалко, он еще может вырасти, мы потом лучше целого быка съедим». Но тетя Нюра ополоумела от радости: «Да он целый пришел, Федор-то, с такой войны пришел. А мы с вами для него, мама, куска пожалеем? Это надо отпраздновать, а уж как жить дальше, там будет видно. Проживем, не умрем».

По неизменной своей любви к новшествам я взялся помогать дядя Феде. Тетка дала нам тазы, ведра, и тут же в кухне мы теленочка и порешили. Я только обратил внимание, с какой точностью и простотой действовал дядя Федя. Для него теленок не был наделен красотой, беспомощностью, пониманием, доверчивостью.

И вот живое существо, не лишенное даже некоторого разума, которое могло стать сильным и большим и принести потомство, превратилось в мясо, требуху, печень, бульонку, язык и сердце. Мне теперь кажется, что тогда у меня мелькнула совсем не детская мысль: до чего же хрупка жизнь! Наверное, так и человеку: хватает лишь одного удара ножом, укола в бок длинным шилом, пули, воспаления легких…

Вечером мы сели за длинный стол. Все, что еще оставалось в загашниках, в погребе, в шкафах, было щедро выставлено; дымились груды мяса, и тут дядя Федя потянулся за чемоданом, на который мы с утра жадно поглядывали. Щелкнули распираемые изнутри застежки, и чего только не оказалось там! Голову и плечи тети Нюры покрыл огромный с белыми кистями шарф. Бабушка получила кружевной пеньюар. Потом пошли: штука плотного шелка, пробитая насквозь плоским штыком, красивая кофточка, два махровых полотенца. Тамара засияла над туфлями, Валентине достались шелковые чулки, а Нине торжественно был вручен атласный до полу халат. Но Нина и испортила праздник. Сначала она поцеловала отца, а потом сказала: «Спасибо, папочка, за заботу. Ты на нас не сердись, но я не буду носить халат, а девочки не будут носить чулки и туфли. Ты помнишь, как у нас пропала корова? Мы ходили к людям, которые свели ее со двора. И люди что-то объясняли, а мы хотя и радовались, что корова нашлась, но долгое время будто бы брезговали ею…»

За столом все замолчали. Дядя Федя сжался, тетя Нюра сняла шарф с плеч и аккуратно сложила его на коленях, а Тамара отставила туфли.

— Мы не будем, папочка, носить эти вещи, потому что они чужие… Пусть все носят, а мы носить не будем…

— Значит, я неправильно сделал, что привез себе двустволку, о которой мечтал всю жизнь? — спросил дядя Федя, и голос его задрожал.

— Ружье — это другое дело, — сказала Нина, — это оружие.

— Прекратите, негодяйки, учить отца! — закричала вдруг тетя Нюра и заплакала.

— Останешься ты, Нинка, вековухой, — вдруг улыбнулся, совсем не обидевшись, дядя Федя, — останешься вековухой из-за своей принципиальности. Давайте лучше выпьем со свиданьицем, а после со всем и разберемся. Главное, мы все вместе.

Пока не повзрослел, мучился я потом этим вопросом: почему Нина не хотела носить такой прекрасный халат?

А через два месяца случилось другое событие. Кончилась война. Под утро вдруг от соседей кто-то забарабанил в стенку. Все немедленно проснулись. Бабушка в одной рубашке вышла во двор и сразу же вернулась.

— Базаровы говорят, — сказала она, — что по радио передали, будто война кончилась. Левитан объявлял.

— Дима, — сказал дядя Федя, — пойди постучи к Людке, скажи, что война кончилась.

Я вырвался из дома, перелез через забор и забарабанил в насыпной дом:

— Люда, Люда, война кончилась!

В это время от наплавного моста раздался громкий и настойчивый гудок катера.

Наша окраина откликнулась немедленно. У Базаровых вдруг кто-то закричал «ура!». На горе заверещали детишки и кто-то заплакал. Закричал петух. Испуганная шумом, долго и протяжно-изматывающе замычала корова. Наконец из дома вышел в брюках и нижней миткалевой рубашке дядя Федор и шарахнул из двух стволов нового трофейного ружья. От церкви с противоположной стороны реки тоже раздались выстрелы. Война кончилась.

Мне было грустно. Мы с мамой с фронта никого не ждали. Но это было лишь минутное огорчение. Все радовались, и радовался я. Тут же я и смекнул, что в ближайший день-два можно будет попраздновать, и горечь от того, что в общей радости я оказался несколько обездоленным, рассеялась.

Бабушка

С годами мы все больше и больше начинаем уважать последний и невозвратный обряд смерти. Она все ближе к нам, и к ней мы относимся спокойнее и торжественнее. Острее и чувство последнего долга. Если совсем недавно видели мы в необходимости быть на похоронах или панихиде некоторую досадность, прерывающую запланированное течение наших дел, теперь осознаем это как сопричастность нравственным устремлениям усопшей личности, ее жизненному подвигу. К сорока все меняется: ты можешь не прийти на день рождения, но обязательно придешь на похороны. Ценность человеческой жизни с годами неизмеримо вырастает в наших глазах.

О, как я корю себя сейчас, что не смог проститься со многими близкими мне людьми! Не нашел времени, чтобы съездить в Калугу на похороны тети Нюры и ее мужа Федора, не слетал во Владивосток, чтобы проститься с бабушкой…

Мне было тогда, наверное, лет двадцать пять. Я послал телеграмму, деньги на похороны. Как говорится, исполнил свой долг. Совесть меня не мучила. Но вот с годами понял, что личность бабушки, с которой встречался я, по существу, только в детстве, занимает все большее место в моем духовном мире. Я понял, что существует диспропорция между тем, что она дала мне для жизни, и той малой, часто корыстной любовью и привязанностью, которой я ей за это отплатил.

Я не был ее любимым внуком, а она неповторимой бабушкой, вроде лермонтовской Арсеньевой или няни Арины Родионовны. Но все же наступил в жизни момент, когда я побывал на ее могиле. Бабушка начала мне сниться, слишком часто я о ней размышлял, вспоминал ее слова, походку, наши с ней разговоры. А тут как раз подвернулась командировка во Владивосток. В обычное время я бы постарался избежать этой поездки — все-таки не шутка на самолете пересечь весь Советский Союз с запада на восток. Но я сказал себе: побываю на могиле бабушки.

Ее похоронили высоко, на сопке. С изголовья ее могилы, лежащей в коммунальной тесноте кладбища — ограды, кресты, остроконечные обелиски, — видно море: низкое, бесконечное, полное скрытой энергии и жизни. Рядом с бабушкой лежат ее сыновья и внуки: дядя Коля, о котором я уже писал, ее братья, их сыновья — и все это или детонирующая сила войны, или трагическая случайность жизни. И они все не пережили бабушку. Она легла уже к ним последняя. Я подумал в тот момент: как тяжело ей было, наверное, умирать, имея такой итог жизни…

Бабушка была человеком своеобразным. Она вышла замуж пятнадцати лет и нарожала столько детей, что сама путалась в их возрасте. Некоторые, правда, не пережили младенчества. Я помню, моя мать и тетки, когда-то сумевшие в дебрях прожитых лет, по паспортам несколько укоротить свой возраст, собираясь вместе, доказательно спорили не о записях дат в своих паспортах, а об истинно прожитых годах. Подсчеты шли приблизительно так: «За Васькой родилась Нюрка, за Нюркой — Тоська, за Тоськой — покойник Ванечка, а потом уже Зинка и Верка». И, оттягивая ближе к нашим дням дату своего рождения, кто-нибудь из спорящих вспоминал: «А между Нюркой и Тоськой был еще Гришка».

И бабушка согласно кивала: «Правильно, за Нюркой был и Гришка. Пятидневным скончался, я им не доходила».

— И еще была вторая Зинка.

— Правильно, была и вторая Зинка.

Меня удивляла эта естественность бабушкиной жизни, принимавшая в себя и смерть, как диалектический поворот ее развития: «Бог дал, бог взял». С этой известной крестьянской формулировкой впервые познакомила меня именно бабушка — своей манерой думать, принимать судьбу.

В этом смысле судьба самой бабушки Евдокии поучительна как пример стойкого характера, всегда жертвенно ровного и в моменты взлетов, и в моменты падения. С моей точки зрения, возможно перенесение замечания Пушкина: «Она была нетороплива, не холодна, не говорлива, без взора наглого для всех, без притязанья на успех», — на почти неграмотную старуху; они обе — дворянка Татьяна и ее крестьянская ровня — русские женщины, в их лучших и драгоценных качествах естественности красоты.

Крестьянские семьи в далекие времена бабушкиной молодости связывались на всю жизнь. Так и бабушка всю жизнь прошла рядом с дедом, пока тот без вести не пропал в войну. Дед был до революции машинистом на железной дороге, принимал участие в революции, был членом ВЦИКа — так назывался раньше Верховный Совет, — был председателем исполкома одного из сибирских краев, равного, как любили писать, Франции, Дании, Голландии, — большого края. Дед, как человек, преданный революции, рос до своих постов, учился, общаясь со своими товарищами по революции и работе. Бабушка всегда была с детьми, и только с детьми. Лишь единожды дед взял ее с собой в Кисловодск, в санаторий, как тогда говорили — на курорт. И всегда бабушка оставалась естественной, не изменяла ни своим принципам, ни привычке изъясняться.

В ее характере уживались бескомпромиссность и вера в бога. Революция и «штунда» — так дедушка называл молитвенный дом баптистов, куда бабушка изредка ходила.

В «штунду» ходил с бабушкой и я. На меня не произвело большого впечатления совместное пение песен религиозного содержания, в церкви было богаче и интереснее. Бабушку, наверное, наоборот, привлекала спокойность, необязательность этого храма, молитва про себя, скромность. Когда я впервые в Калуге попал в «штунду», я подумал, что нахожусь на каком-то тайном сборище. В небольшой комнате с комодом, столом, подзором на кровати, на лавках, установленных как в кинотеатре, сидели люди и слушали докладчика, а потом все вместе пели песни. Это мне, показалось похожим на революционный кружок начала века. По урокам истории эти кружки я представлял себе именно так.

Бабушка была почти неграмотной. С трудом расписывалась, читала немножко по слогам. Она, по возможности, меня подкармливала, затаивая для меня в карманах фартука то кусочек сала, то огрызок конфеты, то горсть черной смородины, а я ей читал вслух.

Вскоре после того как я оказался в Калуге, бабушка повела меня на базар, и там мы купили Библию. Книга была солидной, хорошо переплетенной, с красивым восьмиконечным крестом на твердой обложке.

Книга мне очень понравилась. Я уже слышал такие слова, как «Библия», «Ветхий завет», «Новый завет», уже по разговорам и замечаниям взрослых знал, что в ней много мудрости, но не предполагал, что мудрость эта в каких-то притчах, вроде сказок Гауфа.

В первый же день после покупки я с ученым видом сел на завалинке, на солнышке и принялся читать. По привычке к целостности восприятия, я начал книгу с начала и тут же утонул в именах, которые я не мог напомнить, в коленах Адамовых потомков, а до понятной мне мудрости так и не добрался. И тогда вбивать в меня эту мудрость принялась бабушка. Изредка я, правда, читал ей некоторые сюжеты и притчи, но бабушка шпарила наизусть: «Не солги, не укради, возлюби ближнего». И как же она втемяшила это в меня! С какой ожесточенностью, увещеваниями и лозой. Бабушка была крепкая старуха и не стеснялась поднять тяжелую крестьянскую руку на плоть потомка.

С другой стороны, польза от наших с бабушкой совместных чтений открылась мне через много лет, когда я начал интересоваться живописью. Я научился получать от картин то высшее удовлетворение, которое слагается из возможности ухватить живописную форму выражения, сладость от понимания композиции, умение войти в эпоху художника, постигнуть иногда неброские реалии, которые он разбросал по полотну, но все это не существует без почти автоматического владения сюжетом. В те годы я гордился, что в Эрмитаже в залах Рембрандта я не прочел ни одного пояснительного текста к названию картины, разжевывающего происходящее, — я все это помнил, пройдя с бабушкой в качестве внеклассного чтения сюжетику Нового и Ветхого заветов. А сколько сносок можно было не читать у Пушкина, Гете, Пруста! О, если бы такой домашний учитель в наши юные, сметливые лета проходил с нами и другие предметы, такие, как английский и французский языки, этика поведения за столом, культура письма! Но будем благодарить наших бабушек и за то, что они нам дали: за их умение величественно жить и незаметно и неназойливо отдавать те знания, которыми они владели, и даже за суровую лозу в их руках.

Бабушка не была лишена и крестьянского прагматизма. Помню, на Сенном рынке торговали мы с ней, вернее, всем нашим калужским «колхозом»: и бабушка, и я, и тетка Нюра, и «шипучие змеи» — воз сена для нашей Буренки. После переговоров и передачи определенных сумм из рук в руки воз сена был перевезен к нам во двор и свален. Но в сене нашелся и мешок, в котором оказались два каравая хлеба, кусок сала и несколько подовых пирогов. Бабушка обнаружила этот мешок и тут же сунула кусок пирога мне в рот. Остальное убрали на погребицу. Через несколько часов продавшие сено вернулись. И что же им ответила бабушка?.. Вместе с ними она копалась в сене, оглядывала двор, зачем-то заходила за поленницу, охала, сокрушалась, строила предположения, что мешок уронили где-то по дороге…

Когда продавцы ушли, я довольно ехидно спросил:

— Бабушка, ведь чужое брать не полагается, бог накажет.

Бабушка, возложив на меня подзатыльник, резонно ответила:

— Это не чужое, дурья твоя голова. Это нам бог послал на твое сиротское пропитание.

Прощай, бабушка, пусть земля тебе будет пухом! Как спится тебе там, на краю советской земли, у моря?

Зойка

Уже в университете, читая Достоевского, я удивлялся постоянству зрительных ассоциаций. Узкая, с высокими ступенями лестница, скупое окно, грязно-серого цвета стены и перила из кованого железа. На поворотах лестницы перила скреплялись большими винтами. Затертые руками до блеска шляпки этих винтов пялились, как глаза ростовщика. Если есть лестницы, на которых должны совершаться преступления, то черная лестница в нашем доме была одна из них. Казалось, она притягивала к себе все низкое, угарное. Комнаты с самыми несимпатичными мне жильцами выходили именно на нее. Исключение составляла комната Зойки.

Я могу по пальцам перечесть людей, оказавших безусловное влияние на формирование моего характера: здесь не будет ни любимой учительницы, ни университетского профессора, ни знаменитого артиста. Моя бабушка, мама, тетя Нюра, «шипучие змеи» — ее дочери, соседка в Калуге Людмила, позволявшая мне листать ее книжные сокровища, и соседка по особняку Зойка. Естественно, жизнь, встречи с людьми, постоянно, как гальку море, шлифуют человека. Но с именами этих людей связываю свое приобщение к духовности и пониманию искусства.

Зойку окружала таинственная и плохо проговариваемая история. Вроде когда-то вместе с матерью и отцом Зойка занимала в нашем доме большую комнату. Но к началу войны отца с ними уже не было, умерла и мать. Соседи предложили Зойкину комнату сменять на меньшую. А Зойку никогда, видно, не интересовал быт. Легче убираться! В сорок пятом году она уже жила в маленькой, как пенал, комнате. Сколько ей было лет?

Видимо, лет восемнадцать — девятнадцать. В войну она оставалась в Москве. Дежурила на крыше. Забросала песком зажигательную бомбу и была награждена медалью «За оборону Москвы».

В доме относились к ней как к своему человеку со странностями. И бытом, и комнатой, и обстановкой, и материальной непрактичностью она смущала соседей.

После войны во дворе на площадке перед гаражом устраивались танцы. Ребята приносили приемник с самодельным громоздким усилителем. Гремели вальсы Вальдтейфеля и Штрауса, довоенные песни Шульженко, трофейные фокстроты и любимая пластинка тех незабываемых лет — танго из кинофильма «Петер». Дом от подвала до чердака шаркал по сухому асфальту.

«Танцуй танго, мне так легко». В этот момент мы представляли Франческу Гааль с белой хризантемой в петлице фрака.

Скудный военный и послевоенный быт требовал, хоть на время, роскошных иллюзий. Они заменяли многое.

Зойка на танцы являлась в ковбойке и с неизменной «беломориной» в левом уголке рта. И она тоже, как, наверное, многие на этом затанцованном асфальте, представляла себя изящной Франческой. Она хватала за талию какую-нибудь из девиц и молодцеватой походочкой летела из одного угла площадки в другой. На углу она разворачивалась и заставляла партнершу идти, как в кинофильме, боком, легким кошачьим шагом. Девица жеманилась, не понимая этой непринужденной и веселой игры, демонстрировала на лице отчужденность. Разные бабушки тоже были шокированы Зойкиной ковбойкой, папиросой в зубах.

Шло время, но в комнате Зойки ничего не менялось. Большое окно еще лет пять после войны закрывала бумажная светомаскировочная штора. Кровать и кушетка, между ними стол и в самом углу — единственное Зойкино достояние — этажерка с книгами.

Честно говоря, я даже не знаю, на что Зойка жила. Помогали ли ей родственники? Или существовала маленькая пенсия за мать? Иногда она подрабатывала на почте. Книги она покупала редко, но уже в то время у нее был весь Достоевский и весь Диккенс — ее любимые писатели. Зойке не хватало подруг, собеседников. И как-то получилось, что вокруг нее стали группироваться мальчишки. Эдик Перлин зайдет поиграть в шахматы, Виталька Милягин — поговорить. А мне уже тринадцать лет.

Зойка сидит за столом с книгой. Рядом с нею пепельница. Ее круглое, татарское лицо блестит. Возле левой ноздри черный пористый комочек бородавки. Большие серые глаза глядят печально и умно.

Зойка учится на заочном отделении филфака. Когда она занимается — неизвестно, но вроде переходит с курса на курс.

Мне под вечер просто нечего делать, я зашел убить время, но у Зойки свои правила.

— Слушай, Дима, — говорит Зойка, — давай я тебе почитаю.

И она читает мне вслух одну, две, десять страниц из «Бесов» Достоевского, из «Идиота», подклеенного папиросной бумагой, из «Бедных людей» с ломкими, пожелтевшими страницами. Иногда она читает главы из Диккенса: «Жизнь Давида Копперфильда, рассказанная им самим», «Жизнь и приключения Николаса Никольби» и «Посмертные записки Пиквинского клуба»; в ее интерпретации — это новые произведения, хотя я и читал их раньше. Ничего почти не объясняя, она чистит произведение, как новогодний мандарин.

— Ты обрати внимание на юмор.

И зверь под названием юмор раз от разу становится для меня менее загадочным.

За стеной уже слышны «Последние известия». Того и гляди, меня начнут разыскивать, но Зойка неумолима.

— Теперь сам, Дима, прочти страничку из прекрасной книжки «Невидимки за работой». Правда здорово?

Как же много книг у нее помещалось на этажерке! Или, может быть, их казалось много, потому что все это были тома освоенные, хорошо известные владелице? Она ориентировалась в них, как крестьянка в огороде.

Уже в то время дала мне Зойка урок книжного собирания. А жизнь с ее модой не дефицит подгоняет: бери, что дают! А зачем? Мы покупаем книги, которые уже не успеем прочесть. Ведь бумага современной книги рассчитана на жизнь в два-три десятилетия.

Часто в спорах о возникновении книжного дефицита ссылаются на одну распространенную издавна традицию: семейные библиотеки, складывающиеся годами. Все правильно, кроме одного: это были прочитанные и освоенные библиотеки. И когда в писательской «Книжной лавке» мне хочется взять очередной вышедший том, впрямую своим содержанием не затрагивающий моих читательских или писательских интересов, я вспоминаю Зойку, которая, наверное, могла бы вынести свою библиотеку на плече.

Человек должен быть свободен. И вообще, какую удивительную скромную жизнь вели русские интеллигенты еще совсем недавно. Как были свободны от быта, от ненужных вещей. Почти по сегодняшним меркам бедные с непарадной мебелью комнаты дома в «Ясной Поляне», комната В. И. Ленина и Н. К. Крупской в доме на Широкой улице в Ленинграде с этажеркой в углу, обстановка в Михайловском под Псковом. И явление это, видимо, было интернациональным. Тут же по ассоциации вспомнил загородный дом Гете в Веймаре — его личный, не парадный дом первого министра Веймарского герцогства, первого поэта Европы. А сейчас мы не можем поехать за город на три дня, потому что некому отдать для призора праздного кота, потому что в субботу придет агент по страхованию имущества или надо на лето перетрясти и засыпать нафталином зимние шубы и ковры. Многовато быта! Музейные изыски современных жилых интерьеров — это достижение наших дней. Опыт показал, что простенькие, с картинками на стенах и портретиками единомышленников и родственников комнаты скорее становятся музейными. И все чаще я размышляю о скромной библиотеке в комнатке как пенал, двери которой открывались на безобразную лестницу с железными перилами.

Глаза у меня слипаются, но за гостеприимство я еще не заплатил. У Зойки сложные отношения на факультете с преподавателями и студентами. Она рассказывает мне о них. Неожиданно я нахожу психологические мотивировки чужим взглядам, жестам, поступкам. Так мы сидим и беседуем. Десять страниц Достоевского или Диккенса и неспешный разговор. Тогда еще не была известна и не вошла в моду знаменитая максима Сент-Экзюпери о «роскоши человеческого общения». Но словечко «общение», видимо принесенное Зойкой из университета, порхало по нашему дому.

К самому «общению» Зойка относилась свято, щедро, я бы сказал, истово. Она заводила разговоры о психологизме Толстого, юморе Диккенса или особенностях личности Достоевского независимо от того, кто был ее гостем. Тут же она могла начать цитировать, наизусть читать или воскликнуть: «Сейчас я вам прочту двести семнадцатую страницу «Бесов». Все свои избранные места в произведениях писателей, хранившихся на этажерке, она знала по номерам страниц. С этими разговорами Зойка подходила ко всем, независимо от одежды и образования, — это была какая-то радостная презумпция интеллекта в человеке.

Один раз, когда сидел я у Зойки в гостях, зашла мама: «Дайте-ка я посмотрю, чем вы занимаетесь». Зойка свернула свои университетские исповеди и начала веером пушить хвост перед мамой. Она читала Достоевского, говорила о юморе Диккенса, о Фрейде, то есть о всем том, что, по моему убеждению, являлось средоточием человеческой мудрости и пиком интеллектуализма и интеллигентности. По лицу мамы, по ее вежливой улыбке я понимал, что было ей это неинтересно, она всего этого не понимала. И мне тогда стало горько, неловко за маму. Но это был единственный случай в жизни, когда ореол мамы чуть дрогнул.

Зойка была поразительным собеседником. Но тогда мне трудно было судить, насколько мысли, высказываемые ею, были оригинальны, но каскад их был изумителен. Я ожидал, что со временем Зойка проявит себя в науке, в литературе. С годами моя опытность сделала поправку на восторженность юношеского восприятия, и нимб Зойки чуть померк, но все равно долгие годы я следил по специальным журналам и карточкам рефератов, не мелькнет ли где-нибудь ее фамилия. Нет, с грустью говорю, нет. Видимо, вся она ушла в эти бесконечные, такие волнующие в момент свершения разговоры. Но все равно, как прекрасно, что такие люди есть, что они несут в себе заряд истинной интеллигентности и бескорыстной любви к знанию.

Прощаясь с Зойкой, я хотел бы еще раз отметить две черты в ее характере. Первая — искренняя любовь к книгам.

И вторая. Она была страстной москвичкой. Когда в середине шестидесятых годов начали тормошить наш особнячок, забирая его под посольство, то все мы, жильцы, намучившиеся в тесноте, готовы были ехать хоть на край света, лишь бы в отдельные квартиры. По-другому поступила Зойка: «Только в центре старой Москвы, пусть будет и общая квартира — я привычная». Привычке жить рядом с большими библиотеками, театрами, музеями она не смогла изменить и тогда.

Духовное для нее опять оказалось на первом месте.

Знакомые брата

…И у брата появились во дворе друзья. Это были его ровесники, и вели они жизнь таинственную, отличную от жизни моих сверстников с казаками-разбойниками, поездкой на купание в Серебряный бор и устройством внутреннего телефона между вторым этажом и подвалом, то есть между мной и Абдуллой. Товарищи брата ходили в белых пыльниках и белых шарфах, умели сплевывать между зубов так, что слюна тонкой струйкой летела на несколько метров, курили папиросы, сверкали золотой или стальной коронкой на переднем резце, носили веселую кепку-восьмиклинку с маленьким козырьком и кнопочкой на макушке.

У этих ребят были собственные дела и развлечения. Но любимым было стоять возле ворот и разговаривать на своем, только им доступном языке. Целый ряд понятий и выражений здесь имел другие звуковые огласовки: справка называлась у них «красивой», разговор — «феней», ботинки — «прохорями», девушка — «марухой», для слова «есть» нашелся глагол «рубать», а разговаривать значило «ботать».

В компании у ворот были и девушки. Девушки не стеснялись в выборе слов, пили, как и ребята, водку. Старшие ребята вместе с девушками уходили на чердак или в сарай, выходили оттуда растрепанные, в пыли и паутине. По рассказам мы уже знали, что там происходит, и иногда мы, малышня, цинично об этом рассуждали, называя некрасивыми и грубыми словами. Но я думаю, что большинство моих сверстников не очень-то верили в то, что говорили, я даже считал, что это какая-то словесная формула и что взрослые ребята не могли совершать такие некрасивые, смешные действия.

Компания вела веселую, похожую на взрослую жизнь. Один раз я даже приобщился к ней. Брат расщедрился и устроил мне праздник. Тогда я впервые узнал, что и в послевоенное время какие-то люди в Москве могли жить менее трудной и монотонной жизнью. Что существовали и тогда возможности, о которых я не мог и предположить.

Во-первых, брат впервые в жизни провез меня в такси. Это был большой легковой автомобиль «ЗИС», ходивший по Садовому кольцу. Потом я впервые попал в купеческую роскошь Сандуновских бань. Узнал, что не обязательно тащить с собой полотенце, а можно взять у банщика простыню, да не одну.

Потом брат предложил мне съесть мороженое, продаваемое по коммерческой цене, но, зная стоимость этого лакомства, я отказался. И, наконец, закончили мы этот сказочный день просмотром фильма Эйзенштейна «Александр Невский».

Все это стоило, с моей точки зрения, огромных денег и было вершиной роскоши. Я только не понимал, как брат может тратить такие деньги, когда мама ходит продавать пирожки, выдаваемые ей на работе, чтобы потом на эти деньги купить хлеба.

Знакомства брата неожиданно отразились и на нашей семье. Из дома начали пропадать вещи. Мама несколько раз говорила с братом. Но что она могла сделать? Иногда к нашей двери подходили его друзья и вызывали брата, он не шел, тогда эти ребята цедили угрозы и уходили.

Наконец брат заявил маме, что уезжает в Мурманск поступать в матросы. Он бросает учиться и будет ловить рыбу. Мама плакала всю ночь. Я тоже не мог спать и плакал вместе с ней. Но брат уверенно посапывал на своей кровати.

— Ну, что я могу с ним сделать, Дима, — говорила мама. — Я не справлюсь с ним.

И все-таки мама, видимо, что-то предприняла. На следующий день у нас в доме появился Николай Константинович, тот наш спутник, который когда-то вместе с нами ездил на свидание с отцом.

Он мне показался еще более некрасивым, чем раньше. Большой нос как-то особенно выдавался, а из-под густых пшеничных бровей жгуче горели светлые глаза в глубоких глазницах. Как всегда, он был по-петербургски вежлив, сел только тогда, когда села за стол мама, и не притронулся к чашке чая, пока она не подняла своей. И я и брат ждали, что он пришел не случайно и будет говорить о рыбацкой службе брата, и предполагали, что будет он это делать со старомодной вежливостью. Вначале так и началось. Брат тут же засопел и сказал, а какое вам, дескать, собачье дело? Кто он ему, брату? У него, у брата, дескать, есть еще отец. И он отцу напишет, что всякие посторонние люди приходят к нам в дом.

И тогда очень вежливый Николай Константинович вдруг протянул руку, схватил моего брата за ворот рубашки и, не вставая из-за стола, приподнял его. Мама закричала, а Николай Константинович, наоборот, очень тихим, проникновенным голосом сказал:

— Вот что, молодой человек. Ни в какой Мурманск ты не поедешь, но из Москвы, от друзей, мы тебя уберем. Сегодня же вечером ты поедешь на поезде в Саратов. Мой друг — директор геодезического техникума, и ты будешь учиться. Понял? А если еще раз… Ты ведь больше не будешь маму обижать? Ты меня понял? А сейчас мы с твоей мамой поедем на вокзал, за билетами, а ты пока собирайся.

Из предосторожности взрослые закрыли нас в комнате. Я слышал, как ключ повернулся в замке.

Честно говоря, я удивился, как спокойно и даже с облегчением брат принял это пленение. Мы далеко не были любящими братьями, и от старшего мне частенько доставалось самым жестоким образом в ответ на мои попытки навести справедливость. Кроме того, я эгоистично ревновал маму ко всем, даже к брату. В обоих случаях отъезд брата облегчал мою жизнь и маму делал только моей. Но я не хотел ждать ни минуты.

Оставшись с братом в квартире, я лицемерно посочувствовал ему и выдвинул такое предложение: очень спокойно можно вылезти из форточки и по карнизу дойти до окна вестибюля. К моему удивлению, брат не выказал желания спускаться по веревке из окна, как протестант Фельтон из «Трех мушкетеров». Брат, видно, был, напуган своей компанией.

А я до сих пор корю себя за это предложение: оно было одним из самых подлых, продиктованных эгоизмом, поступков в моей жизни.

Мои друзья

У меня тоже появилась своя компания. Как-то постепенно друзья, с которыми я вместе играл в казаки-разбойники и посещал палатку утильсырья возле Тишинского рынка, отошли в сторону, и открылись другие горизонты, появились другие друзья.

Собственно, школьных товарищей у меня не было. Смириться с ролью школьного «середняка» я не мог, а авторитет школьной личности всегда зиждется на двух моментах: или ты отличник, и в силу того авторитетен, потому что где-где, а уж в классе известно, как нелегко стать отличником, либо ты силач, бесшабашный парень, свой авторитет утверждаешь кулаками и во имя его подставляешь дома задницу под ремень.

В школе меня недолюбливали. Я плохо учился, неохотно «стыкался» со сверстниками. Школьная наука мне казалась скучной, лишенной воображения. Подделка «под жизнь» арифметических задач с их бассейнами убивала меня бессмыслицей. Всего этого я не мог себе представить и скучнел перед этой арифметической гидравликой. Лишь алгебра восхищала меня логикой и отсутствием лицемерия. Выдуманная игра с выдуманными же, но твердыми правилами.

Самым ужасным испытанием были русский язык и литература. Мы изучали «щик» и «чик» — суффиксы, похожие на птеродактилей; разбирали правила, у которых было исключений еще больше, чем «легитимных» моментов. И эти стишки из букварей моего детства, написанные никому не известными, кроме кассы «Детгиза», поэтами, и примерчики, вроде «Маша любит маму»!.. Ну и люби на здоровье, какого черта кричать об этом каждому первокласснику? Чья мама? Какая Маша? Сколько Маше лет?

Посмотрев как-то мой диктант, полный кровавых следов учительского карандаша, Николай Константинович сказал: «Этот мальчик оказался не по зубам академику Щербе. Пусть каждый день переписывает по страничке из «Записок охотника». — «А можно из «Трех мушкетеров»?» — спросил я. Николай Константинович ответил: «Ты слишком шустрый мальчик, чтобы быть отличником. Может быть, твоя стезя — самообразование?»

Как ни странно, Николай Константинович оказался прав. Даже в университете мне легче было прочесть десять томов рекомендованной, но необязательной литературы, чем один обязательный учебник. Любая интеллектуальная унификация вызывала у меня сон и апатию. Я горжусь тем, что не открыл ни одной хрестоматии, ни одного учебника, кроме учебника по старославянскому языку, но должен сказать, что судьба меня миловала и подбрасывала мне только нужные книги. У меня сложилось впечатление, что вообще-то судьба заранее распланировала мне путешествие по жизни, составила точный маршрут, закупила билеты из пункта «А» в пункт «Б», потом в пункт «В» и т. д. Но в последний момент билеты посыпались у нее из рук. Она собрала их в колоду и кинула мне; так я до сих пор и езжу, не потрудившись как следует разобраться в маршруте: из пункта «А» в пункт «Д», из «Д» в «Б». Но и здесь она меня не оставляет…

Первой «толстой» книгой, которую я прочел и порекомендовал товарищу для внеклассного чтения, был «Милый друг» Мопассана с отчеркнутыми мною избранными страницами. Разгневанная интеллигентная мама моего товарища сделала моей маме серьезное предупреждение. В силу этого я внимательно перечел книгу. Но как же мне после этого было не верить в судьбу, когда через четырнадцать лет профессор Самарин потребовал от меня на экзамене доложить ему проблематику и художественные особенности этого произведения. Подумаешь!. Когда знаешь текст, то и особенности с проблематикой — тьфу!

С любовью к самообразованию я не мог стать баловнем школы. Из всех школ, в которых я учился, помню лишь одну учительницу — Серафиму Петровну, научившую меня читать, да Борю Глебоспасского — прекрасного парня из генеральской семьи, дружившего со мною, неудачником и двоечником, с первого по четвертый класс, а потом после школы — с перерывом на армию — и всю жизнь. Помню также учительницу в восьмом классе школы рабочей молодежи Тамару Ивановну. Ей я тоже обязан тем, что пишу эти записки.

Мой восьмой класс школы рабочей молодежи был первым классом, который она получила после окончания университета и, как преподается литература, она, по-моему, не имела ни малейшего представления. И вот с перепугу, а еще и потому, что у нее начинался роман со старшиной милиции из нашего же класса, она и начала нам тарабанить, как на университетских лекциях. Будто бы мы все знаем об этих «образах» и «образах» и она только приводит нам все в систему. На такой безумный поступок я не мог не ответить доблестным трудом. Сердце мое забилось в унисон с великой русской классической литературой.

Вот, собственно, и все, что я помню о школе. Здесь и ответ — почему в школе не было у меня друзей.

…В друзья я выбирал людей, которые меня получше знали, надеялись на мое будущее. Я всегда был твердо уверен, что не способен сразу покорить человека, очаровать — свойству этому я всегда завидовал: моя сила — разделить с человеком духовный мир, доверить ему сомнения, планы. Так я всегда сам думал о себе, но очень удивился, когда подтверждение моей мысли услышал из уст старой журналистки: «Диму можно полюбить или с первого знакомства, или очень хорошо его узнав». А уж кто меня знал лучше моих сверстников по дому?

Постепенно и у меня в новом доме откристаллизовывалась своя компания. Главой ее оказался Витька Милягин. Главой потому, что он был самый из нас блестящий, и потому, что он был хозяином «хаты».

Витька появился в нашем доме позже, чем я, где-нибудь году в сорок восьмом. Он ходил (хоть и пацан!) в кожаном коричневом пальто, в прочных офицерских сапогах. Это вообще была униформа семьи: так же одеты были его мать, отец и сестренка. Вся семья была очень таинственная. Они отчужденно, в кожаных регланах, проходили нашими коридорами и исчезали в своей комнате на втором этаже. Там же за невысокой перегородкой находились у них раковина и кухонный стол с электроплиткой и керосинкой. Когда семья возвращалась домой, то никто из них не выходил из своей комнаты. У них даже был собственный телефон — третий в доме.

К тому времени я узнал, что семья эта — старые жители дома, но несколько последних лет были в командировке в Туве — в те годы у черта на рогах, почти «за границей». У них оказалась зимняя дача под Москвой, и года два Милягины жили там, спасаясь от московской скученности. Я все время думал: такой же, как и я, по возрасту парень уже побывал в Туве. И еще я никак не мог забыть, как из-за стекол очков взглянули на меня неестественно синие, почти черного цвета, глаза Татьяны — сестры Вити Милягина.

Года через два или три, когда Тане и Виктору стало трудно учиться за городом, родители переселили их в Москву. И опять я был в восхищении — подумать только, мои сверстники, им всего лет по четырнадцать, и уже одни живут в Москве.

Сначала в дом Милягиных втерся я, потом Эдька Перлин, умница, шахматист и скептик, потом пришли друзья из Витькиного класса: Юра Шмелев, Гарик Опенченко и Костя Тихоненко, житель высотного здания.

Появлялось много других ребят, но они как-то не выдерживали высокого и светлого духа компании, а эти остались, видимо, потому, что тоже разглядели темные, почти черного цвета глаза за стеклами очков. К этому времени мои бесконечные перемены школ превратили меня в окончательного двоечника, да и жить не становилось с каждым днем легче, и пришлось подрабатывать: разносить газеты по утрам, клеить бумажные цветы, заворачивать в целлофан этикетки — прибыток, исходивший от какой-то надомницы-маклерши… Из-за всего этого я перешел в школу рабочей молодежи. Но мама все равно в меня верила, да и я верил в себя.

Но как трудно было эту веру отстаивать в моей компании!

Как восхищался я своими новыми друзьями и как им завидовал… Завидовал их здоровым семьям, тому, как многое они успели узнать, их занятиям спортом. Я смотрел на них, и каждый мне казался гением, способным украсить этот мир. Витя к восьмому классу завоевал первое место на московской олимпиаде по математике У Эдьки Перлина уже было авторское свидетельство по каким-то радиоделам, крепыш Юра Шмелев был перворазрядником по гимнастике, Гарик Опенченко, кроме немецкого, учил «для себя» еще и английский язык, а Костя Тихоненко, высокий, чуть угрюмый парень, был просто взрослым. Я завидовал его большим рукам с черными волосами на запястьях и тому, как он небрежно, не глядя, мог перебирать струны гитары. Что я мог противопоставить этим ребятам?

К Виктору все сбегались часов около семи. Никто никого не организовывал, и хозяин никого не занимал. Кто-то сразу вис на телефоне, кто-то читал, кто-то ловил зарубежную станцию на довоенном приемнике. Костя пощипывал у гитары струны.

Через часок появлялась Зойка, вооруженная цитатами из Достоевского. Она любила быть в центре внимания. Все тесно усаживались на маленьком диванчике с высокой кожаной спинкой и круглыми откидными валиками.

Какие прекрасные мгновения духа! Мы почти никогда не ходили вместе в походы, не сидели с обалдевшими рожами среди незнакомых чужих родственников на днях рождения друг у друга, но эти минуты на диванчике давали нам с избытком ощущение полного доверия, честности и счастья.

Я затрудняюсь рассказать, о чем же было переговорено. Обо всем, что успел узнать пятнадцати-, шестнадцатилетний ум и схватить цепкая и жадная память. Все вместе мы умудрялись пропустить через наши «семинары» даже те проблемы, о которых наши сверстники вряд ли имели представление. Мы говорили о Достоевском, с Фрейде, о Винере, о художниках-абстракционистах, о художниках-реалистах, о романе Дудинцева «Не хлебом единым», о стихах Ахматовой, которые осуждались, но при этом читались наизусть. Какая-то прелестная чертовщина царила в этих разговорах. Мы с остервенением бились за выводы, которые тут же оказывались никому не нужными, и победитель в споре говорил побежденному: «Ты знаешь, я, кажется, был не прав». Мы все любили друг друга и доверяли друг другу. У каждого из нас в семьях произошли таинственные истории, но они духовно не коснулись нас. Мы верили в символы и слова, о которых нам говорили в детстве, и чувствовали себя чистыми, а значит, и невиновными.

Мне было труднее всех в этой компании. За каждым стояли общепризнанные результаты, победы и достижения. Каждый мог бросить на стол эквивалент своего социального авторитета. Виктор свои грамоты, Юрка свой значок перворазрядника, Гарик мог тут же перевести статью из «Дейли уоркер», Костя меланхолически перебирать струны, жить в пятикомнатной квартире в высотном здании и никогда не говорить о своем отце, известном авиаконструкторе и лауреате многих премий — мы и так об этом знали. Чем мог я отплатить своим друзьям?

Изредка я отдавал им на растерзание какое-нибудь стихотворение.

Я выбирал конец вечера, когда споры уже утихали, и доставал из кармашка курточки лист бумаги с написанным стихом. Что-нибудь близкое нашим сегодняшним настроениям, с узнаваемыми деталями.

Ребята по своему складу были техниками, не гуманитариями и поэтому все, что связано со словом, воспринимали трепетно, как чудо.

Иногда я творил для них импровизацию. Это несложно, если делаешь заинтересованно, по-настоящему. Ты настраиваешься как бы на определенный транс и бросаешь в воздух слова, связанные общей идеей. Главное здесь идея. Если, начиная импровизацию, ты знаешь, чем она закончится, веди себя смело. Мне это всегда было несложно.

Я читал свои импровизации обычно под конец вечера. Меня хвалили. Татьяна уходила за перегородку ставить чайник. Потом за перегородку уходил Костя Тихоненко, помогать Татьяне. В комнате мы продолжали спорить о наших проблемах, а из-за перегородки доносились позвякивание чашек и рокоток Костиного баска. О чем они с Татьяной всегда так долго и таинственно говорили? Но тогда мы не могли и подумать, что Татьяна, которая всех нас моложе, давно старше нас. Мы и представить не могли, что у них вдвоем есть какие-то более глубокие и серьезные разговоры. Кто же мог знать, что сжигающий Костин взгляд означал боль не юношеской влюбленности, а любовь. Любовь до последнего предела…

Потом мы все пили чай, и после чаепития Татьяна пела. Это был первый замечательный женский голос, услышанный мною не по радио.

То было время безоговорочного царствования на волнах эфира песенки Герцога, арии Жермона, каватины Розины, арии Ленского, полонеза Огинского, хора «Славься» и полонеза из «Ивана Сусанина». Прекрасные, но привычные места мировой культуры. Изредка в этот традиционный набор вклинивался дивный густой голос Надежды Андреевны Обуховой, и тут мы что-то узнавали не только о герцогских, но и о наших сердцах. А наши юные сердца так страдали от невысказанного, так ждали простых и теплых слов о наших жизнях, чтобы, вкладывая в песни свое значение и свою боль, объясниться с любимыми и с сегодняшним миром.

Татьяна брала у Кости гитару, закидывала ногу на ногу и, глядя ему в глаза, начинала «Калитку».

«Лишь только вечер опустится синий…» Ее низкий, бесконечно женственный голос будто бы обращался к каждому из нас. Но Татьяна знала, на ком пытать свою силу. Пела она всегда Косте.

Что же произошло потом у них? Может быть, Костя был с нею груб однажды? Или сделал ей предложение и она отказала? Или Татьяна сказала, что не полюбит его никогда? Мы так и не узнали. Но однажды летом услышали трагическую весть: Костя Тихоненко застрелился из охотничьего ружья. Дома. В высотном здании.

После этого целый год Татьяна не пела.

Смерть мамы

…Мама заболела перед моим отъездом в Америку в командировку. Сначала у нее был грипп, воспаление легких. Через день я заезжал к ней, ходил в магазин, заезжали жена, брат. Потом дело пошло на поправку, мама стала выходить, и в поликлинике ее послали на рентген.

Я проплакал всю ночь, когда привез домой ее большие снимки. Так случилось, что накануне проездом в санаторий у нее остановился племянник из Владивостока. Он посмотрел снимки и первым сказал: «Плохо». До этого все врачи оставляли мне надежду: атеросклероз. Маленькое беленькое пятнышко почти посредине снимка. Его можно было закрыть десятикопеечной монетой.

— Готовься к самому тяжелому, Дима, — говорил мне двоюродный брат, — если это центральный рак, он неоперабельный, не поддается химиотерапии. Будь мужественным…

— Но, помилуй бог, Слава, — говорил я, в своей аргументации пытаясь связать трагический жребий болезни с логикой, — помилуй бог, откуда у нее взяться раку? Ты знаешь маму, за всю жизнь она не выпила и двух рюмок вина, не выкурила и одной сигареты. У нас ни у кого в роду рака не было. Ну ни у кого. Посмотри, Слава, на снимки еще раз, все-таки это атеросклероз. Ты же все знаешь о маме. Посмотри на косвенные признаки, симптомы, анамнез. Было воспаление легких, два за зиму, образовалась спайка, склера. Будь логичен.

— Это очень похоже на склеру, Дима. Я вижу у тебя на столе и справочник практического врача, и популярную медицинскую энциклопедию. Ты хорошо, Дима, ко всему подготовился. Я тоже надеюсь, что это атеросклероз, но, думаю, это рак.

Я плакал всю ночь. Слава лежал на раскладушке в большой комнате, а я на диване. Мы погасили свет. Сознание судорожно прокручивало аргументы, подтасовывая желаемое решение: ну, есть слабость, ну, есть на рентгеновском снимке пятнышко неясной этиологии, но ведь мама ест мясо, черный хлеб, все делает по хозяйству — при раке у больного, говорят, бывает отвращение к мясу. Я вспоминал болезни всех родственников, линии наследственности маминых братьев и сестер. Все были сердечники, гипертоники.

Изредка за стеной у соседей слышался бой часов. Слава окликал меня:

— Ты спишь, Дима?

— Нет, не сплю.

— Ну, давай покурим.

В темноте мерцал уголек сигареты.

Видимо, мама чувствовала, что мы не спим. За тонкой перегородкой раздавался щелчок: она зажигала свет, смотрела время, потом снова щелчок — гасила лампу.

В шесть часов я поднял задремавшего Славу. Он не стал завтракать, не стал прощаться с мамой, а на цыпочках прокрался в прихожую. Я открыл дверь. Он обнял меня и шепотом сказал: «До свидания, Дима. Будь мужчиной и будь мужественным. Не плачь. Береги себя. Тебе еще много придется испытать».

И я все-таки не поверил брату. Через несколько дней благодаря приятелю устроил маму в клинику научного института. Я наивно думал, что энергия, приложенные усилия не должны пропасть зря: «лучшие» врачи, «лучшее» питание могут победить болезнь. И я надеялся на другой диагноз.

Я переволновался в день, когда маме делали бронхоскопию. В общем-то не очень трудное исследование, когда под наркозом больному вводят через горло особую подвижную трубку и через нее осматривают пораженный участок. Я представлял, как мама, собрав все свое мужество, идет через коридоры института, ждет своей очереди у кабинета, думает о том, чтобы это началось скорее и скорее закончилось, и одновременно мечтает отдалить этот миг. Совсем уже, в общем, немолодая женщина. Какие мысли проносились у нее в сознании! Господи, что же крылось в этот момент за ее высоким, белым, почти без морщин лбом?

Уже позже я узнал, что мама отказалась от последнего, решающего этапа исследований — бронхографии.

Я сидел возле ее кровати в общей палате и уговаривал ее. Она была слаба, но, как всегда, не показывала своего реального состояния. Она никогда не размягчалась. Просила меня подождать в коридоре и не входить, пока не причешется и не подкрасит губы. Лежала всегда в отглаженной кофточке. И, как всегда, пользовалась какой-то мистической властью над палатой, над окружающими.

— Ну почему ты, мама, не хочешь делать эту чертову бронхографию?

Она улыбнулась. Взяла меня за руку, и в глазах у нее даже блеснула веселая искра.

— Я старая женщина. Хватит мне мучиться. Я в этих процедурах растеряю всю свою красоту. Нет у меня рака. Нет. И я убедилась: вот вчера съела сосиску, а сегодня женщины угостили меня селедкой, и врачи мне совершенно определенно заявили: нет у меня, дурачок, рака.

В больнице мама научилась вязать какие-то немыслимой тонкости платки. Возле нее на тумбочке лежали спицы с начатой на них кромочкой. Мама взглянула на свое рукоделие и сказала:

— И вообще, надоело мне видеть твое постное лицо, сынок. Отправляйся-ка в командировку в Америку. Ты здесь и себе портишь настроение, куксишься, и мне. Езжай спокойно. А когда вернешься, я уже платок для твоей жены свяжу.

Прежде чем все же согласиться на эту командировку, я поговорил с врачом, делавшим исследование. Молодая женщина сказала мне, что, по ее мнению, в легких была определенная картина атеросклероза, но все же ей показалось, что бронхографию, подтверждающую окончательный диагноз, необходимо провести.

Мама была категорически против. Уже после ее смерти мне рассказал мой приятель-врач, через которого я и устроил маму в институт, что он часто заходил к ней в палату и они подолгу разговаривали. Ему мама призналась: «Я знаю, что Дима очень хотел побывать в Америке. А если результаты исследования оказались бы неблагоприятными или просто сомнительными, он бы не поехал. Он бы не поехал, я его знаю…»

Мне она в тот день сказала:

— Езжай спокойно! Ничего со мной страшного нет, а если бы и было, даю слово, до твоего возвращения я не умру. Езжай спокойно в свою Америку, Северную и Южную. Твоя печальная рожа, — мама улыбнулась, — уже очень немолодая, но на которой с детства все было всегда видно, твоя дорогая, но немолодая рожа, сынок, мне уже поднадоела, она меня расстраивает, огорчает, езжай и скорей возвращайся, нам еще о многом надо сказать друг другу и многое сделать.

…Что меня таскает по всему миру? Жадность глаз, которая повелевает запечатлеть на сетчатке весь божий мир? Да ведь мне уже легче сказать, где я не был, чем где я был! Ну не был в этой чертовой Америке, и черт с ней! Убудет ли меня от этого? Чего я ищу в этих передвижениях? На какой вопрос пытаюсь дать себе ответ? Ведь я уже знаю все эти ответы. Работать, работать, работать и чувствовать себя малой частичкой большого целого, которое называется Родиной. И притом любопытство, поиск новых обертонов, уточнений этому решению. Поиск нитей, протянутых искони, со дна минувших веков и культур.

Обходятся же все малым простым знанием о своем доме, соседях, ценах на рынке. Что из того, что я, задыхаясь в разреженном высокогорном воздухе, три квартала протащился от гостиницы в Куско, когда-то древней, а теперь выжженной дотла столице сгинувших со света инков, чтобы поставить штемпель на только что вышедшую в Москве книгу «История древних инков». Книгу, изданную в Москве! Какое-нибудь ликование вызвало это на почтамте? Равнодушие, отсутствие любопытства. Дескать, шальная прихоть туриста… А в центральном парке Нью-Йорка на озере плавали утки… Вот ступеньки лестницы Музея этнографии, на которой Холден Колфилд, герой Сэлинджера, встретил свою сестренку Фиби. Герои французской, немецкой, английской, японской, американской литературы — они же сроднились с нами, стали составными нашего духовного мира. Может быть, мы ездим на свидание к родственникам? Вот они, эти ступеньки… Ну и что?.. Передо мною центральный парк, в котором плавают утки…

Во время своего пребывания в Нью-Йорке я думал о маме. Вспоминал, как вместе с ней были в эвакуации в ее родной деревне. Ведь до сих пор в моем сознании картины зимы, осени, весны, лета — все из детства. Все помню. Как вместе с мамой дергали на поле жнивье для топки. Помню, как мама умело ворочала в русской печи чугунами, мыла меня в ней, как вместе с нею мы зимой ехали в санях и мама сама, оказывается, могла, ни разу не ошибясь в сложной сбруе, запрячь лошадь. И как умела она разговаривать с людьми! С писателями, артистами, учеными. Когда эти люди попадали в наш дом, то охотнее они говорили с мамой, нежели между собой: она всегда была приветлива, в меру откровенна, тактична и обладала редкой самостоятельностью мышления. Какой удивительный универсализм был заложен в ее характере. Я всегда подозревал, что мое знание людей, умение «выгранить» в них главное — это от нее. От нее были взгляд на мир, многие мои сюжеты, мои герои. Я всегда думал, что еще много лет буду с нею, буду расти и совершенствоваться рядом с нею. О, эта вечная загадка жизни и смерти! Как велик умный и достойный человек своим опытом. Сколько мог бы человек узнать в бессмертии. Боги, наверное, и стали богами потому, что они были бессмертны. И как неискупим грех живых перед мертвыми!

Я ездил на Очерд-стрит — Орхидееву улицу — в Нью-Йорке, улицу мелких лавочек и недорогих магазинов, покупал маме подарки. В этом было какое-то искупление, стремление задобрить судьбу, принести ей жертву.

Горькие мысли приходили мне в голову. Ну почему же я так мало сделал для мамы? Она уже никогда не увидит бетона и стекла небоскребов, о которых читала двум молоденьким военным ранним утром тридцать пять лет назад. Я мечтал отправить маму хотя бы в Болгарию. Но разве так уж трудно было это сделать? Надо было как следует посуетиться. Посмотрела бы сказочное нагромождение современных зданий на Золотом берегу, взглянула на зеленую ласковую Софию, свозили бы мои друзья ее на Витощу, в маленькое кафе. Поела бы она там шопского салата, острейших кебабчатов, выпила бы глоточек экзотического болгарского вина, — а сколько разговоров дома, среди родственников, у соседей! И это оказалось только мечтой, только нереализованной возможностью. Мог бы хоть в Таллин с нею съездить, показал бы город, сводил в музей, послушали бы с нею музыку. Разве мне это было трудно? Надо было найти три дня на эту поездку. Оторвать от личных, якобы обязательных дел. Эх, мама, мама, как ты была права: «Когда меня не будет, будешь кусать себе локти».

Мы готовы жертвовать своими деньгами, вещами, но не своим временем, не своей личной жизнью. Времени у нас, своей собственной ласки, собственного внимания не хватает для близких. Два раза только отправлял маму в санаторий. Хороший. Дорогой. Истратил кучу денег. Но ведь сослал. Одну. Надолго. Далеко. Проводил с цветами, встретил с цветами. Но ведь целый месяц ключи от ее квартиры побрякивали у меня в кармане… Вот тебе и любящий бескорыстный сын!

…Мама все успела сделать до своей смерти. Сразу после моего возвращения диагноз мамы определился. Стало ясно, что надежды нет, и мама это, конечно, понимала. Я еще предпринимал последние попытки, метался между медицинскими светилами и легендарными знахарями, надеялся на чудо, а мама, которая уже не вставала с постели, методически и настойчиво проводила свою линию: «Ты должен свою квартиру отдать брату, — говорила она, — и съехаться со мною». — «Мама, — говорил я, — пока ты больна, зачем заниматься этими проектами?» — «Я должна при жизни сделать для вас все, что могу».

И как часто мы с женой в нашей квартире вспоминаем сейчас ее! Видимо, она действительно понимала лучше нас… что нам надо.

…Мама умерла ночью. В квартире мы были лишь вдвоем с братом. За час перед смертью она сказала мне: «Сожжешь все письма твоего отца ко мне. Они лежат в трельяже, перевязанные красной лентой. Не удивляйся — их много, он мне до сих пор пишет каждую неделю. Письма за сорок седьмой год можешь прочесть. Прощай, Дима, будь честным и добрым мальчиком».

Она лежала на большом дубовом столе с резными ножками, который переезжал с нами с квартиры на квартиру, — на столе, за которым мы пировали, когда я окончил университет, когда женился на Марине, когда выпустил первую книгу. Боже мой, как было сильно отчаяние! Утром пришел отец и долго, безутешно плакал. «Мама умерла, мама умерла», — приговаривал он, и слезы текли по его уже старому лицу. Он сидел возле нее, положив на край стола руки, в парадном полковничьем кителе, при всех орденах, и его слезы, слезы много повидавшего в жизни, но не ожесточившегося человека, падали на белую простыню. И в этот момент, плача вместе с ним, я так любил его… и понимал, что всю жизнь был не прав, вторгаясь со своими детскими представлениями и нетерпимостью в серьезную и трудную жизнь взрослых. И, обнимая старого и плачущего отца, я впервые подумал: детство, юность, даже средние, самые спокойные годы окончились. Дальше уже не к кому прийти, чтобы тебя поняли, простили и защитили. Ты один и привыкай по-настоящему отвечать за себя и за тех, кто рядом с тобою. Ты уже безнадежно и безвозвратно взрослый…

Производственный конфликт

Прохор Данилович Шуйский, инженер отдела снабжения и сбыта фабрики гибких грампластинок, 65 лет

Меня окружают сильные герои. Одни супермены. Одни красавцы с бронзовыми лицами «агфа-колор» и крепкими раздвоенными подбородками. Их плечи и стянутые ремнями талии! Они глядят на меня с экранов, с плакатов, призывающих к перевыполнению норм, с обложек героических книг и со спичечных коробков. Что рядом с ними я? Тля, мелкое насекомое, мотылек, порхающий среди листьев в летний день. Лишь бы не лил дождь и не слишком жарко грело солнышко. Я и перебираю крылышками, сучу ножками, перепархиваю с цветочка на цветочек. Волка ноги кормят, пчелу крылышки, меня телефонный аппарат. У волка есть зубы, у пчелы жало, у безобидной коровы-кормилицы рога, а что у меня? Голенький родился на свет. Ручки, ножки. Зубки выпали сначала в шесть лет, потом в шестьдесят. Даже укусить нечем. Чтобы беленькую корочку с маслом прожевать, пришлось вставлять дорогостоящие протезы. Конечно, бутылочку коньячка протезисту, коробочку шоколадных конфет медсестре, чтобы сделали получше, без этого не обойдешься. Но в принципе — все бесплатно. Ничего от себя отрывать не надо. Я достаточно в жизни потопал. Я человек пожилой, на кефирец, на бутылочку сухонького винца в ресторане, на свежий галстук — чтобы освежить свою привядшую личность, — это моя зарплата, она мне пригодится. А все остальное, будьте любезны, как ветерану пусть предоставляет мне государство. Я сам слежу, как распределяются общественные фонды потребления. Я знаю, как их потреблять. Мое вынь да положь. А не положишь, я и сам возьму, отниму, отпрошу, отканючу, откушу, не промахнусь! Волк — он зубками отгрызет. Зайчик отхрумкает, кротишка, подслеповатый браток, откопает, нароет, котик подкараулит, по запаху, по шуршанию отыщет. А я, бедный?.. Чего у меня? Головушка у меня светлая. Тонко и хитро устроенная на всяческие каверзы, на разнообразные извивы мысли. А чтобы мысли не пропадали, не путались, не исчезали втуне, а прорастали, стебельки их соком наливались, а потом и колосились, принося урожай, становились достоянием общественности, простенький прибор подарили мне развитие цивилизации и человеческий прогресс: тридцать пять копеек в любом киоске, на почте, в табачном ларьке — тоненькая шариковая ручка. Дешевенькая, без украшений и замысловатостей. Чернильная паста может быть любой: и красной, и зеленой, и черной. Но я уважаю традиционный цвет — синий: скромненько, привычно, со вкусом. А почерк у меня гладкий, округлый, хорошо читаемый, стандартный. И, если я чуть постараюсь, наклон буквочкам не вправо, а влево дам, а саму буквенную гарнитуру чуть подработаю под печатную, ни один следователь, ни одна лихая ищейка, ни один эксперт авторство мое не определит, не отыщет, не откроет. Так зачем же мне эти неудобные предметы: рога и копыта, клыки, жало, иглы, как у дикобраза, клюв, как у орла, и когти, как у пантеры? У меня голова и шариковая ручка. А листик бумаги я беру из левого ящика своего письменного стола. Из-за одного листочка бумаги наше многосильное государство не пострадает. Оно богатое. А если особо важная мысль нагрянет мне в голову, я вечерком, часиков в девять, захожу в кабинет начальника, зажигаю в кабинете люминесцентное освещение, беру из левого ящика начальнического письменного стола бумагу «верже», выбираю из стаканчика шариковую ручку помягче с пастой синего цвета и пишу в инстанции. А там умные люди внимательно читают, размышляют над прочитанным, проверяют мои сигналы и аккуратно подшивают в соответствующие папочки. А еще, конечно, звоню я по телефону — тоже высокое завоевание цивилизации — и даже в другие города…

Борис Артемьевич Макаров, директор фабрики гибких пластинок, 40 лет

Ну почему? Результаты голосования оказались для меня неожиданными и одновременно предвкушаемыми. Разве я изменился за год? Я не распинался об уже сделанном, не хвалил всех огульно, скопом, не стремился польстить влиятельным в коллективе людям. Как и в прошлом году, я честно говорил то, что я, как руководитель предприятия, думал, Такой результат! Может быть, теперь вернется и это? Ведь душа немножечко успокоилась. Мне говорили, назначая на должность: «Вы будете первый директор, сочиняющий музыку». Ведь, в конце концов, был Антон Рубинштейн директором консерватории? Ну что ж, от меня остался один директор. А вообще, вряд ли радует меня сегодняшний результат. Лишь один голос против. Убедил ли я всех, что надо работать по-новому, или сломал, подмял под себя? Кто этот один: принципиальный враг или принципиальный друг? Я знаю свой недостаток. У меня нет на работе друзей, к которым бы я относился стабильно. У меня за спиной говорят: «У шефа любимчики и пасынки». Это верно. У меня действительно есть любимчики. Я люблю, а когда люблю, то захваливаю, даю поблажки, иногда выгораживаю, но только тех, кто сегодня хорошо работает. Однако и свою досаду на плохо сделанное человеком дело я переношу на самого человека. Разговаривая с ним, я часто не могу поднять глаз от стола. Я знаю, человек в моих глазах прочтет ненависть. Я злопамятен на дело. Он прочтет в моих глазах ненависть и в лифте, и в столовой, хотя человек я, наверное, воспитанный, буду говорить ровным ласковым тоном. Глаза выдадут меня. Матушка с ее скрупулезной крестьянской честностью наградила меня ею. Ах мама, мама… Она постоянно говорит мне: «Будь добрее к людям, мягче. Непутевый ты у меня. Ни семьи, ни друзей, одна чертова твоя работа. Не забывай, что у людей, с которыми ты служишь, много других забот. Ты подумай только, Боря, ведь после работы они все идут по магазинам, толкаются в очередях. Это тебе надо мало, потому что ты в личной жизни нетребовательный, а ведь у них у всех дети… А дети требуют… Новых штанишек, сходить с ними в кино, в зоопарк. Ведь твои сотрудники после работы бегут в детские сады за ребятней. Ты злишься на молоденьких девушек, потому что они опаздывают на работу и под разными предлогами стремятся улизнуть минут на пятнадцать пораньше, но ведь им замуж надо выйти. Они с танцулек приходят поздно…»

«Мама, — говорю я, — но ведь ты помнишь меня в молодости».

«Ты тоже опаздывал на лекции в институт, потому что до часу ночи стоял с Наташкой в подъезде у батареи…»

Кто же этот один, который вычеркнул мою фамилию из избирательного бюллетеня? Узнать бы… Я бы ему показал… Вот так, Боренька, лезет из тебя подсознание.

А секунду назад распинался, что это твой принципиальный друг. Поскреби себя посильнее, еще какие-нибудь откровения выкопаешь. Так что ты с этим «принципиальным другом» сделаешь? У тебя же тысяча иезуитских способов на работе замордовать человека. Сам себе расскажи, какие ты прелестные выкидывал кунштюки с членами твоего же коллектива. Ты у нас мудренький, недаром вооружен знаниями о всех коллизиях из художественной литературы, психологии, науки об управлении. Ты ведь все читаешь, голубчик, наматываешь на ус. Знаешь, как вызвать у работника синдром неуверенности в себе, боязнь начальства, которое ему в данный момент улыбается. Вспомни, родненький, как ты полгода травил вечно опаздывающего, неряшливого, несобранного Яшу Зайонца. Ведь ему пятьдесят лет, а тебе только сорок. Усталости в нем на десять лет больше. Лысоватый, толстый, волоча матерчатую сумку, в которой вперемешку были рукописи, магнитные пленки, фотографии, обезжиренные сырки, бутылки с кефиром ему, диетчику, на обед, он вбегал в здание минут на двадцать позже, а ты ему сразу: «Яков Зиновьевич, будьте любезны объяснительную записку». Хоть бы раз его отругал, посидел с ним, побеседовал, узнал, как он живет. Ты даже ни разу выговора ему не объявил, ты только аккуратно эти объяснительные записочки подшивал в отдельную папку, а когда их накопилось много, ты на корешке папки не поленился, сам, не доверил секретарю, фломастером, четкими заметными буквами написал «Зайонц» — и эту папку поставил на книжную полку позади своего кресла, поставил так, что во время всех заседаний, которые проходили в твоем кабинете, эта надпись бросалась в глаза. И как же этот бедный Яша полгода, сидя у тебя в кабинете, не сводил с этой надписи глаз. Что в ней, в этой папке? Что замыслил шеф? Куда же он, Яша, устроится? На какую работу? Что он еще умеет? Ведь он всю жизнь выпускал грампластинки. Вел переговоры с певцами, с композиторами, заказывал тексты на конверты, подбирал фотографии. У тебя, голубчик, были тысячи иезуитских приемов. И ты хотел, чтобы тебя за них все полюбили? Ах, святой наивный человек. Бедный мальчик, на прошлом перевыборном собрании, после того как случилась пьянка, тебе накидали десять черных шаров и не выбрали тебя, руководителя, в бюро. Обидно? Да, Боренька, обидно. Дело-то ведь шло прекрасно, как никогда в этой конторе, выгоняли план, у всех была премия, а с настроеньицем было хуже. Но ты не ожидал, что так все повернется.

Как только прошлый раз объявили результат голосования, все оторопели. У тебя хватило выдержки со спокойным лицом только дойти до кабинета. И ярость. Ах, бездари, нечестные люди. Я за них вкалываю, работаю день и ночь. Правлю ошибки, переписываю тексты, рыскаю по зарубежным каталогам, выискивая исполнителей, а они в тайном сговоре пытаются испортить мне судьбу, пытаются лишить любимой работы, чтобы им жилось вольготно, чтобы никто не контролировал их по утрам, не заглядывал в кабинеты в конце рабочего дня, чтобы шпарили они миллионными тиражами певцов, с которыми выпивали и которых приглашали в качестве свадебных генералов на свои дни рождения в утеху родственникам. За то, что я уволил одну уродину, гнусную бабу, которая мутила воду, они решили устроить мне эту молчаливую головомойку? Каждый из этих десяти, наверное, испугался за себя. Я им покажу! Я им отомщу! Я их всех разгоню! Что же, я не найду против каждого зацепки? Главное — по свежим следам установить, кто голосовал против. Я взял лист бумаги и по памяти написал список из тридцати фамилий. Это все, кто был на собрании. Второй лист бумаги. Справа — кто наверняка голосовал «за», слева — «против»…

Теперь тебе тоже хочется найти одного. Десять человек были не правы, и один тоже не прав? Но ведь и в этом году все десять человек работают на тех же местах. Ты у нас святой. Ну-ка, обопрись о спинку своего вертящегося начальнического кресла… Крылышки не мешают?..

Игорь Константинович Михайлов, заведующий ОТК, парторг фабрики, 58 лет

Пронесло. Борис, наверное, сидит у себя в кабинете, не включая света, и тупо улыбается. Он, наверное, думает, что доказал всем, какой он хороший. Завтра доложу руководству о результатах выборов, и руководство тоже ахнет. Как же так, еще год назад… В этом году он снова лидер. Руководитель, имеющий полную поддержку в коллективе. Вот, дескать, молодец! Вот, дескать, как воспринял критику! Доказал, что его линия поведения, его стиль поведения на работе правильные. Это не он доказал. Это я за него доказал. Мне только стоило это открывшейся язвы желудка. Но верь он же мне нравится, этот пацан, мальчишка, фанфарон. Каким скромненьким явился он к нам три года назад! Моложавый, подтянутый, улыбающийся. Его представлял начальник управления культуры. Мы все сидели на стульях в его будущем кабинете, не такие уж все молоденькие, как он, проработавшие здесь не один десяток лет, знающие все и сменившие не одного начальника, и, доброжелательно улыбаясь, недоброжелательно думали: какова же окажешься ты, молоденькая птичка, как себя поведешь, как станешь чирикать, окажешься ли воробышком или маленьким ястребком? Мы-то умудрены опытом, мы отчирикали не при одном ясноглазом столоначальнике, и, думали мы, если запоешь в нашей музыкальной конторе не на тот мотив, мы тебе перышки пощиплем, ты у нас без перышек ходить будешь. Простенький, молоденький и голенький. А молодой шеф — ему тогда было тридцать семь — хорошо начал. После того как начальник управления рассказал, какой он образованный, да какой грамотный, да где работал, встал Борис и произнес очень коротенькую речь: «Вы меня не знаете, потому что человек узнается только по делам. И я вас не знаю. Но мне импонирует авторитет нашей небольшой фабрики. Мне нравятся ваши лица. Я буду работать так: сохраним все лучшее, что вы наработали здесь за предыдущие годы, и избавимся от всего плохого, что я, как новый человек, смогу заметить. Если что-нибудь новое откроем вместе с вами, то будем и внедрять. Это все, что я хотел бы вам для первого знакомства сказать». И улыбнулся.

И все-таки он повел себя с самого начала неверно. Он был слишком открыт, слишком доверчив, слишком любил работу. Мы к этому не привыкли. Как-то получалось, что очень быстро он перешел на «ты» с сотрудниками, которые были помоложе. С теми, которые были увлеченнее, с теми, которые скорее улавливали его идеи. Но вскоре и то выяснилось, что среди нас он был самым компетентным, самым знающим, наиболее органично чувствующим запросы рынка и нужды времени. Он щедро делился и своими знаниями, и информацией, которую получал в силу должности. И он был очень доступен. Дверь его кабинета не закрывалась. К нему часто приходили с вопросами, которые могли быть решены и без его участия. Приходили за справками, которые можно было получить в картотеке или в справочной службе. Он был доступен, как автомат с газированной водой. И очень быстро исчезала граница между Борисом и коллективом. И когда исчезла эта граница, бросились в глаза его недостатки. И все заговорили о знаменитом предшественнике Бориса.

Кузьма Степанович был удивительным человеком, заботливо выпестованным предыдущим временем. Невысокого роста, благородная седина, скрывающая маленькую голову с изворотливым и хитрым умом. Бритое лицо актера для значительных ролей. Скупые отмеренные жесты. Кузьма Степанович не говорил. Его слова, произносимые установочным шепотом, падали, как капли из клепсидры. Он появлялся на работе на два-три часа в день, а все остальное время пребывал в сферах. Каких? У кого? Иногда возникали сомнения, что все это чудовищная липа поднаторевшего в бюрократии бездельника, но Кузьма Степанович так всем сумел внушить свою исключительную значительность, что эти мысли изгонялись из сознания.

К порогу кабинета Кузьмы Степановича все подходили в молчаливом ужасе. Шли к нему как к оракулу. И только выйдя из кабинета и остыв от священного транса, судорожно соображали: что же он конструктивного сказал? Что посоветовал? Что имел в виду под такой, например, фразой: «Надо поразмышлять». Кому поразмышлять? Ему поразмышлять или поразмышлять вопрошающему?

И тогда от оракула шли к жрецу-толкователю. К первому заму Кузьмы Степановича. На второй год работы Борис с ним и столкнулся. Как же быстро справился с ним этот пацан, фертик. Конфликт длился сутки. Наверное, эта быстрота напугала многих..

Борис Артемьевич Макаров, директор, 40 лет.

Через год я почувствовал, что в моей работе что-то буксует. С утра до глубокой ночи я сидел и контролировал готовые матрицы дисков, выбивал фонды, доставал новое оборудование, пытался улучшить быт рабочих. Шла та мелочовка, в которую входили и путевки, и новые столы, и ремонт помещения, а самое главное, новый репертуар, борьба за качество продукции, за реализацию каждого конвертика с вложенной в него пластинкой. Народ вокруг меня тоже зашевелился. Проходя по коридорам, я слышал, как из каждой аппаратной доносилась музыка, звучали голоса певцов. В комнатах и кабинетах спорили. Художники потребовали еще одну комнату и новую аппаратную для фотосъемок. Мы начали поговаривать о многокрасочных пакетах, о смене шрифтов, в лаборатории пошла какая-то таинственная работа по освоению стереозаписей на тех же пластмассовых пленках. К середине дня мой стол покрывался грудой материалов, которые нужно было сдавать в производство, письмами в инстанции, которые необходимо было подписать и отослать. Все это стекалось из разных отделов, в разных углах стояли необходимые скромненькие подписи людей, готовящих эти материалы. Но еще до того как заканчивался рабочий день, исчезал мой заместитель. У меня не было к нему претензий. Вроде бы дело сделано, он все прослушал, все подписал, выполнил все, что положено. Но через год работы у меня мелькнула мысль: мы все крутимся, придумываем, стараемся внести новую закваску в наше дело, а Сергей Николаевич, барственно попивая чаек, во время чтений и прослушиваний, работает, как счетовод в бухгалтерии, — от и до. Дебет — кредит — баланс. Подвел итог — ушел с работы. Чистенький, свеженький, барственный, интеллигентный. Я кручусь, как жернов на мельнице, а Сергей Николаевич, надевая на полноватую фигуру приталенное суконное пальто, в двенадцать часов уходит обедать не в нашу производственную столовку, а в ресторан. Он сидит там часа два с половиной. К трем возвращается, за час подписывает оставшиеся дела и через секретаря скидывает мне их на стол. Сегодня все должно уйти в производство, мне надо все перемолоть, а времени уже пять. Сергей Николаевич моет руки, досуха вытирает принесенным из дома льняным полотенцем и отбывает в свою личную жизнь. Он все сделал. А если внезапно возникают у сотрудников вопросы, появляется необходимость подписать бланки пропусков исполнителям, срочные ведомости, бюллетени, все это опять идет на меня.

Я попробовал поговорить со своим элегантным замом. Он выслушал мою сбивчивую речь, с неодобрением взглянул на пепельницу, в которой дымился окурок моей сигареты — в своем кабинете Сергей Николаевич не позволял курить никому, — вынул накрахмаленный платок, развернул его, вытер рот и сказал:

— А не потрудитесь ли вы, Борис Артемьевич, поточнее сформулировать свои претензии?

Он меня не понимал или делал вид, что не понимает. Как я мог объяснить человеку, который на пятнадцать лет старше меня, такие вещи, как инициатива, нравственность производственной солидарности. Мне было стыдно говорить прописи — время другое, темп другой, в этом темпе и надо жить. Разговора не получилось, я не мог сформулировать своих требований. Они больше относились не к форме работы, а к характеру мировосприятия. Черт с ним, решил я, лет через пять уйдет на пенсию, а я еще здоровенький, выдюжу. Это дерево мне не выкорчевать. Что такое совесть, объяснять трудно, но разговор со мною Сергея Николаевича окрылил. Он понял, что я слабак.

У Сергея Николаевича была слабость. После обеда он часто приходил, резво благоухая горячащими кровь напитками. К этому как-то привыкли и относились как к прихотям пожилого мужчины. Несмотря на запахи марочных изделий «Самтреста», Сергей Николаевич, возвращаясь на работу, голову имел ясную, рука, рисующая его подпись, не дрожала, и росчерк был всегда торжествен, вверх, как бы бросал вызов судьбе и богу. Впечатляющая подпись.

Однажды Сергей Николаевич поторопился пойти на обед и несколько во время трапезы подзадержался. Я не старался его специально подловить, но так получилось, что в течение дня он был мне нужен. Я звонил по внутреннему телефону, но в трубке царила девственная тишина, как на берегу реки еще до эры охраны окружающей среды.

У меня, как у слабака, были нехитрые методы. На листочке бумаги я быстренько записал время последнего звонка и методически стал звонить через каждые десять минут. Впервые Сергей Николаевич всплыл без десяти пять. Я задал свой вопрос, но, вслушиваясь в ответ Сергея Николаевича, удивился — в размягченном голосе явно слышались пьяные нотки. Здесь я уже не смог побороть искушения и отправился якобы за мелкой справкой к Сергею Николаевичу в кабинет.

Яркий импозантный галстук, подчеркивающий его аристократическую внешность, был на боку, пиджачок сидел косенько, дымилась сигарета. Сергей Николаевич покручивал ею перед носом сотрудницы, с которой беседовал. Никаких сомнений у меня не осталось — Сергей Николаевич был в стельку пьян.

Я человек незлобивый. Бог с ним, с кем не бывает греха. Что-то выяснив у зама, я отправился км себе, решив переговорить с ним на следующий день.

Мы встретились в девять часов у лифта. Галстук на Сергее Николаевиче сидел ровно. Голубые глаза были равнодушны, в левой руке перчатки. Я знал, что этого опытного бобра не возьму голыми руками, да, честно говоря, и брать не хотелось, не было времени, пусть, думаю, работает. Поэтому я решил действовать так. Я сказал:

— Сергей Николаевич, вы вчера очень долго не были днем на работе и пришли с обеда немножко навеселе. Давайте договоримся, что этого больше не повторится, и на этом разговор закончим. — Я проговорил все это, стесняясь собственных слов. В этот момент подошел лифт. Сергей Николаевич открыл дверь, пропустил меня вперед и, нажимая кнопку этажа, сказал:

— Хорошо. Я приму к сведению.

Подходя к двери своего кабинета, я встретил маленькую депутацию. Две седенькие старушки из отдела классической музыки наперебой стали мне жаловаться на то, что Сергей Николаевич вчера был нетрезв и неуважительно разговаривал с ними. Они настоятельно просят меня принять меры. Больше они не станут терпеть, что на них постоянно дышат винным перегаром. Они категорически настаивают, чтобы на нашей интеллигентной фабрике все вели себя подобающим образом, и предупреждают меня, что готовы жаловаться в областной комитет профсоюза.

Успокоив и выпроводив из кабинета бабушек, я стал думать, что же мне делать. С одной стороны, быть недовольным замом — это еще не значит иметь на примете человека, который был бы способен его заменить. С другой — с Сергеем Николаевичем мы вроде бы только что расстались полюбовно и инцидент закрыли. Начинать все сначала неблагородно. В этом есть какая-то мелкая мстительность. Я долго размышлял и наконец решил: в конце концов Сергей Николаевич опытнее меня, поднаторел в разных бюрократических передрягах и если уж сам вляпался в неприятность, то пусть хоть помогает мне вытащить его же. Посоветуюсь с ним.

Но я имел дело с крепкой и жесткой школой.

Сергей Николаевич сел в кресло перед моим столом и неодобрительно взглянул на мою сигарету.

— Слушаю вас, Борис Артемьевич.

Я рассказал суть дела и предложил план: Сергей Николаевич сейчас же у меня в кабинете пишет объяснительную записку с изложением причин, почему он вчера долго отсутствовал на работе. Он может ссылаться надень рождения свой или своих близких друзей, похороны фронтового друга, сослуживца, дальнего родственника, выпуск новой книги кем-нибудь из его товарищей. Может изложить любую причину. Любая будет принята. Я тут же, не отходя от стола, пишу приказ об объявлении Сергею Николаевичу выговора. И потом старушки могут жаловаться куда угодно. Два раза не наказывают. Во всех случаях я даю слово, что беру его, Сергея Николаевича, под защиту.

Сергей Николаевич не дрогнул ни единым мускулом, выслушал мой, как казалось мне, многоумный план и сказал:

— Пьян я вчера не был. На работе находился все время. Никакой объяснительной записки писать не буду. Если я вам, Борис Артемьевич, не нужен, я пойду работать.

Я оторопел. И мгновенно волна неугасимой злобы и мстительности поднялась в душе. Но я уже знал, мстительность к добру не приводит. Я решил дать Сергею Николаевичу последний шанс:

— Через час, в десять двадцать, я жду от вас объяснительную записку. Если ее не будет, я приму собственные меры.

Столкнулись две школы. И я знал, что победа будет за новой. Она базируется на честности, на стремлении помочь, а не утопить, взять на себя ответственность, на доверии и на последовательности. Я уже знал, как поступлю. И тем не менее через тридцать минут по внутреннему телефону я позвонил заму:

— Сергей Николаевич, я напоминаю вам, что через тридцать минут жду вашу объяснительную.

Я давал ему еще тридцать минут одуматься.

— По этому поводу, Борис Артемьевич, — раздался в трубке спокойный, бархатистый, с издевочкой баритон, — мы с вами объяснились в вашем кабинете. У меня нет оснований менять «свои показания».

Сергей Николаевич знал, что я слабак. Я знал, что в наше время надо ставить на честность и правдивость. Я позвонил секретарю райкома.

В три минуты я рассказал ему всю ситуацию, не щадя ни себя, ни Сергея Николаевича. Секретарь задал мне два вопроса. Первый: «Плохой или хороший работник Сергеи Николаевич?» Я ответил: «Плохой». Второй: «Есть ли у меня свидетели, что мой зам был пьян». Я сказал: «Есть». Секретарь сказал: «Если твой зам не напишет тебе бумагу, как вы с ним договорились, то через час попроси его написать объяснительную записку на мое имя».

Через час я передал просьбу секретаря Сергею Николаевичу, и уже через десять минут он принес мне заявление об увольнении с работы по собственному желанию.

Старая школа умела отступать.

Прохор Данилович Шуйский, инженер отдела снабжения и сбыта, 65 лет

Наш век — век равенства. И знамя его — свобода. А что может быть дороже и притягательнее ее? Когда в импортных итальянских плавках иду я по крахмальному пляжу в Паланге, а навстречу мне в почти семейных трусах тащится мой роскошный директор, наш белобрысый балбес, разве не равны мы с ним? Кто скажет, что директор он, а не я? Он еще весь беленький от административно-областных теней, весь съежившийся от неуюта незнакомого ему курортного городка. Ведь куда он, дурашка, устроился? Смог только на частную квартиру. Пообивал пороги гостиниц и пансионатов. Будет ездить теперь на пляж на автобусе, выстаивать очереди в столовую, прихватывать вечером в гастрономе кусочек сыра на завтрак. Уравновесились чаши весов. Историческая справедливость обрела свое выражение.

«А куда вы устроились, Прохор Данилович?» — спрашивает робко директор. Я повожу рукой в сторону роскошного пансионата, но, чтобы бедолага директор не копил на меня злобу, не заподозрил чего-нибудь лишнего, не портилось бы у него отпускное настроение, я робким, извиняющимся голосом добавлю: «Забота дражайшей нашей супруги Клавдии Павловны, — и совсем интимно, идет разговор равных, а какой другой разговор может идти у людей без штанов на пляже, добавляю: — Сфера обслуживания, торговля, она свое возьмет, не упустит…»

Свободный человек своего не упустит. Не должен упустить! Надо только уметь, дорогой балбес, пользоваться благами мимолетной, быстротекущей жизни.

Зачем мне отдельный кабинет, зачем персональная машина, зачем мне даже свой письменный стол — его мне навязали, заставили взять, а то бы даже местечка, возле которого обязан был бы я пастись, стульчика, на спинку которого должен в жаркий день вешать свой кремовый пиджачок, не было бы, и тогда — ищи резвого зайца среди полей и огородов. Хоть с собаками. Был здесь! Только что пробегал! Дальше побег! За копешкой скрылся! Кабинет, кресло, письменный стол — все это опасные вещи, это все отнимает свободу, священный досуг, мешает вольному рыцарю, мчащемуся через зеленое поле жизни. Нам не видимость нужна. Не мелкие игрушки значительности. Нам подавай реальность с ее свершениями, и телефончик для будоражения этой жизни здесь очень нужен. Да здравствует телефон — бесспорное завоевание века, знамя прогресса, копье в руке рыцаря свободной судьбы.

Я, когда утром прихожу на работу, первым делом достаю из портфеля чистую тряпочку и аккуратно, как баянист, вынимая инструмент из футляра, обтираю телефон. Орудие труда должно быть в образцовом порядке, тогда и производительность выше, а телефон для меня больше, чем орудие труда, он для меня кормилец, благодетель.

Я не признаю этих интеллигентных установок насчет телефона. Не звонить по делам службы домой, не вторгаться в личную жизнь. Обязательно докладывать, кто звонит. Надо быть проще. Жизнь слишком коротка, и надо ее качать, как нефть из пласта. Под давлением. Мышеловка тоже, в конце концов, придумана, чтобы не пугать мышей, а ловить их. Так и телефон. Это мой скальпель, мой зонд, который дотягивается, щекоча по живому, и до подушки уснувшего после праведных трудов министра. Ночной звоночек действует очень крепко. Он будоражит нервную систему, откладывается в сознании и, так тепленькое яичко из-под курочки, реализуется обычно утречком. Кто-то чуточку понервничает, чуточку подрожит душонкой. Уж какая жизнь без стрессов! Но моя душа гладка и спокойна. Мне снятся безмятежные розовые сны, и засыпаем мы с моей дражайшей половиной, завсекцией женской одежды комиссионного магазина, с любезнейшей Клавдией Павловной, под шелковым пуховым одеялом, как дети.

Если мне надо вывезти готовую продукцию с фабрики, я никогда не околачиваюсь по разным автобазам и приемным автохозяйств. Я прост, как истина. Я пишу заявочку. На беленьком бланке. С печатью. С подписью главбуха и банковскими реквизитами. Официальную. У нас все должно быть точно, определенно, по графику. Мы социализм. А уж если база мне отказывает, не дает в срок машину, тут-то я берусь за телефон. Я на работе делов не срываю, я привык премию получать, в передовиках ходить. Нет, нет, не днем — зачем портить себе нервы невысокоэффективными звонками. Мне дня и на свои дела не хватает. И в плавательный бассейн нужно сходить, чтобы поддерживать свое здоровье, а зимой и в баню с хорошей парилкой сбегать. Да мало ли днем разнообразных дел. Ведь иногда и дражайшая половина Клавдия Павловна дает отдельные поручения. Я тогда беру директорскую «Волгу» и на базу, говорю, к химикам, выбивать дефицитное сырье, по другим разнообразным делам, так я говорю. Сергей Николаевич — истинный руководитель нашей фабрики, человек, мудро и спокойно живущий сам и понимающий коренные устремления окружающих, Сергей Николаевич никогда мне в машине не откажет. Только, может, даст маленькое порученьице: колбаски копчененькой достать, баночку икорки, флакончик пантокрина, рубашечку какую-нибудь импортную. Вот и действую целый день по городу. Свое, чужое, государственное — не разделяю. А зато вечером компенсирую истраченное на личные нужды время телефонной работой. Сажусь в роскошном, вишневого цвета халате с атласными лацканами в мягкое импортное кресло, Клавдия Павловна подает мне кофе в фарфоровой кузнецовской чашечке. Бережно поднимаю я телефонную трубку, заношу торжествующую длань над диском и — трепещи, супостат.

— Это директор автобазы?

— Слушаю вас.

— Прошу прощения за ночное вторжение. Говорит директор фабрики гибких пластинок Борис Артемьевич Макаров. Я по поводу машины для вывоза нашей продукции.

— Сейчас идет уборочная, Борис Артемьевич, — урезонивает меня автобаза, — машины все лимитированы.

И тут я бросаю козырь. Мое изобретение, моя придумка. Мой талантливый блеф.

— У нас тоже государственное дело, — говорю я, звеня металлом в голосе. — И во время уборочной кампании мы не можем оставить тружеников села без высокой культуры. А что касается выделения нам машины, этот вопрос согласован с райкомом…

Кутаясь в шуршащий халат, я попиваю кофе. Напротив меня сидит драгоценнейшая Клавдия Павловна и из кузнецовской же чашечки пьет настой лечебных трав, рекомендованный светилами медицинской науки, и оба мы улыбаемся друг другу. Нежно, с любовью и пониманием. А потом начинаем хохотать.

Вот неумехи, вот балбесы, вот не умеющие жить лошаки! Каждый из нас в эту минуту представляет, как сидит, расставив босые ноги на кровати, понурившийся директор, объятый думой, соображает, с кем же в райкоме согласовала фабрика гибких пластинок реквизицию машины из уборочных фондов. С кем? Думай, голубчик. Подопри буйную головушку кулачком. С кем? С уборщицей тетей Пашей! Своевременно надо думать и реагировать. Голова нам дана, чтобы думать, выходы и щелки в жизни искать.

А перед отпуском, нашим самым золотым, коронным в жизни временем, телефон незаменим. Мы в этот период, как бы ни было на работе трудно, какая бы личная круговерть нас ни расшвыривала, мы с Клавдией Павловной часика в три приезжаем домой и необходимые, «горячие» точки нашей родины обзваниваем вместе. Обзваниваем только по срочной связи да еще с просьбой, дабы телефонистка сообщала абоненту, что, мол, «по срочному». В другом городе никому и в голову не придет, что кто-то по тройному тарифу, по личному телефону звонит. На такое способны только безумцы и писатели. Только со служебного!

Сначала Клавдия Павловна своим волнующим, как виолончель, голосом произносит: «Это Паланга? Я просила директора пансионата «Гинтарас». Директор? Простите, пожалуйста, ваше имя-отчество? Благодарю, я записала. — Клавдия Павловна ведет свою партию в молниеносном, атакующем стиле. — Это секретарь. Сейчас с вами будет говорить помощник начальника».

У меня другая роль и другой тон. Как завещал нам незабвенный Константин Сергеевич Станиславский, сценическая правда может родиться только в предлагаемых обстоятельствах. Я вальяжно откидываюсь в кресле, не торопясь беру из рук Клавдии Павловны телефонную трубку, чайной ложечкой имитирую щелчок переключения аппарата от секретаря к начальнику и голосом, которым владеют только люди, не привыкшие, чтобы им отказывали, барственно веря в эти предлагаемые обстоятельства, прошу два места в пансионате для директора фабрики гибких пластинок.

Ну конечно, заканчиваю я разговор, несколько штук дефицита директор вам привезет. Мы возьмем у коллег долгоиграющие диски. Директор, естественно, не будет в курсе. Я сам лично приготовлю пакет и попрошу супругу директора передать его вам. Начальника такого калибра не следует вмешивать в незначительные дела. Его фамилия для бронирования? И я, естественно, называю свою: Прохор Данилович Шуйский. Какова фамильица! И громко, и выразительно. Дело сделано.

Творческая инициатива и смелость рождают свободу. Так зачем же мне персональная машина, кабинет, письменный стол и личный секретарь? Мне достаточно изворотливой моей головы и дражайшей Клавдии Павловны.

Творчество — вот основа жизни. Сделать красивым каждый свой шаг — наша задача. Не нужно создавать себе трудности. Умный в гору не пойдет. Надо ее обойти. Немножко усилий, немножко вдохновения, чуть-чуть шаловливой дерзости — и ты взираешь на арену жизни не с галерки, не с приставных мест, а с первого ряда кресел. Надо только чуть-чуть потопать, чуть-чуть понадувать щеки.

Приезд наш с Клавдией Павловной в Палангу — это тоже дело нешуточное. Два импортных роскошных чемодана, все наличное золото — на Клавдии Павловне, в правой руке у меня кизиловая трость с золотой инкрустацией, на шее бабочка, я ведь седовласый представитель культуры, боге-мы!

На такси мы подкатываем к пансионату. Я не выхожу из машины. С прямой спиной, вперив в духовные выси невидящий взгляд, я сижу на заднем сиденье. Из машины торжественно выплывает Клавдия Павловна, звеня золотом на запястьях, раздвигает толпу возле администратора и глубоким, значительным голосом зрелой Аллы Пугачевой спрашивает:

— У вас должно быть забронировано два места на имя директора Шуйского.

Толпа немеет.

— Возможно, такое указание и имеется, — скромнеет администратор.

— Меня не волнует указание. Меня волнует номер, — говорит Клавдия Павловна, придвигаясь к администратору, чтобы он мог удостовериться в натуральности жемчужных россыпей на груди моей дражайшей половины.

Клавдия Павловна протягивает, как маршал за жезлом, руку, ослепляя присутствующих блеском якутских и южноафриканских алмазов и колымского золота и как бы говоря этим: «Дайте мне ключ от номера, я хочу лично удостовериться, что он соответствует положению моего мужа».

Уже не соображая ничего, ослепленный выставкой невиданных драгоценностей, администратор почтительно, как августейшей особе, кладет на розовую ладошку Клавдии Павловны ключ от люкса.

Потом уже с примкнувшей к ней гостиничной обслугой Клавдия Павловна обследует номер, делая попутно разнообразные язвительные замечания относительно несовершенств ненавязчивого сервиса, и наконец появляется возле такси.

Величественный жест шоферу:

— Вносите чемоданы.

И мне:

— Прохор Данилович, выходите.

Так с кого же мне делать жизнь? С юного белобрысого балбеса, разгуливающего в почти семейных трусах по пляжу в Паланге? С этой белобрысой дылды, киснущей у себя в кабинете? В наше время люди делятся на две категории: могущих купить все, у которых есть деньги — это мы с Клавдией Павловной, и которым все продадут, но у которых чаще всего нет денег. Это как раз мой белобрысый балбес. Так какого черта его понесло в Палангу, в мои вотчины, на мои роскошные пастбища? Чуть-чуть поработал бы по телефону и уехал в совминовский санаторий или в туристическую поездку вокруг Европы. Или бы в Перу слетал, повидал бы знаменитый город Мачу-Пикчу и коллекцию перуанского золота, которую возят и показывают за деньги по всему свету. Это нам надо чего-то таиться, одна радость — отпуск, а ему что? Разве ему доводилось оборачивать бутылку коньяка в газетку, внося в собственный дом? Разве приходилось лишь вечером, перед сном, из-за книг, чтобы лишь поглядеть, доставать дивной красоты импортные часы марки «Ориент», а в повседенке носить наш грубый «Салют» за сорок два рубля? Гнусный и коварный тип. Закисший продукт эпохи. Он еще отравляет мне отпуск: уходит в одно время со мною. Осмеливается в четыре часа вечера разыскивать меня, пожилого человека, на фабрике. Вводить книгу городских командировок, будто мы какие-то мелкие жулики или мальчишки, за которыми надо постоянно следить. Требует четкого заполнения путевого листа служебного автомобиля. Что же он делает с нами? Ведь лучшие кадры разгоняет. Элиту. Вот Сергея Николаевича отшерстил в отставку. Может быть, и меня собирается отправить на пенсию, а на мое низкооплачиваемое, стодвадцатирублевое место взять шуструю комсомолку? Не выйдет! Мы еще поборемся. Мы еще посмотрим, кто кого. Не самую глупую голову носил я на плечах все шестьдесят пять лет. От всего она меня уберегла. От ОБХСС, от народного контроля, от фининспектора. Вперед! В атаку! В наступление! Есть у нас еще в запасе и общественность, и телефон, и простенькая ручка за тридцать пять копеек!

Борис Артемьевич Макаров, директор, 40 лет

Как ни странно, я очень пострадал, освободившись от своего зама. Я видел в нем только человека, а позабыл, что с его опытностью он все же вел довольно большой участок работы. После ухода Сергея Николаевича работа эта упала на меня. К тому же мне не хотелось терять уже нажитого темпа в деле. Фабрика выполняла план, наши покупатели поддержали все наши начинания. Я отчетливо сознавал, как это делать, и, как мне казалось, объяснил все людям, которые были руководителями на своих участках. Ну, а они, наверное, объяснили все и своим подчиненным. Так думал я и, исходя из этого, уже не рассусоливал по поводу каждой пластинки, каждого забракованного текста. Довольно язвительно я заворачивал негодные материалы, требовал строгого выполнения своих решений. И главное — быстро-быстро… Чего пережевывать по двадцать пять раз. О, все было в свое время договорено. Долой все обиды. И какие обиды могут быть на производстве. Прямо по-солдатски: ать-два, кругом, налево, шагом марш.

Наша продукция стремительно множилась. Объем работы тоже несоизмеримо вырос, но я уже прикинул, что добавочных штатов нам не надо. Мы справимся своими силами, если немножко уплотним рабочий день, короче будем проводить совещания, сократив перекуры, а причесываться по утрам и наводить красоту женщины будут не на работе, а дома.

Мне казалось все, что я делаю на работе, таким логичным, таким вытекающим из общих задач, что и не требуется объяснений. А между тем для большинства работников смена привычного стереотипа оказалась делом нелегким. Вдобавок ко всему наметилось перераспределение авторитетов… Это оказалось для коллектива самым труднопереносимым. На протяжении ряда лет все привыкли думать, что, к примеру, Петрова — лучший работник в цехе, а Сидорова — середняк, и вдруг выясняется, что на самом деле все обстоит наоборот. Сидорова — крепкий, ответственный, постоянно повышающий свою выработку сотрудник, а Петрова — работник не очень честный, но прекрасный очковтиратель и талантливый имитатор деятельности.

Поясню, тем более что есть у нас и Констанция Михайловна Петрова, и Александра Денисовна Сидорова. Александра Денисовна возглавляет у нас на фабрике крошечный отдел русской народной песни. У нее в подчинении две старушки-музыковедши. Авдотья Николаевна и Авдотья Семеновна. Они ровесницы, им лет по шестьдесят пять. Все три закончили в один год консерваторию. Все три так любили музыку, свое дело, что на большее любви у них не хватило и остались все одинокими. Рабочий день у всех построен приблизительно одинаково: с утра у нас на фабрике, а к вечеру все расходятся по концертам, в клубы. А утром, ровно к девяти, накрахмаленные, отутюженные, сверкая чисто вымытыми морщинами и подсиненными, тщательно завитыми сединами, появляются на работе. Несмотря на возраст, раз в месяц кто-нибудь из них едет в командировку. То в глубинку, куда-нибудь в Сибирь, на Урал, послушать, а если надо, и записать народные самодеятельные хоры, то в центральные города, встретиться с известными и молодыми композиторами. Все они знают, все помнят, все обстреляли.

И работа у них построена так же. Вернее, так ее построила Александра Денисовна. Свой небольшой годовой план они начинают выполнять еще в предыдущем году. Она знает, что в план на следующий год она заявит, а что поставит лишь через год. В большинстве случаев все это подкреплено точным представлением об исполнителе, о характере инструментовки. Она заранее заказывает тексты к пластинкам и стремится, чтобы сделали это известные поэты, писатели или композиторы. Народ этот капризный, к ним требуется особый подход, ласковость и одновременно настойчивость. Конечно, молоденькие девочки и мальчики, начинающие писать в газетах и журналах, сделают эту работу быстрее, ведь они считают, что могут писать обо всем, но Александра Денисовна подбирает таких авторов, кто бы сделал это наверняка, глубже и интереснее, чем ершистая молодежь.

Когда дело доходит до сдачи материалов, подготовленных Александрой Денисовной в производство, то все протекает незаметно, тихо, спокойно. Магнитные пленки уже давно прослушаны ОТК, тексты размечены техредами, фотографии сняты хорошими фотографами, и их качество не вызывает сомнения в типографии. Материалы переходят из цеха в цех. Если не совсем удачно получилась матрица, ее переделывают. Акустики колдуют с тупыми и высокими частотами, добиваясь экстра-звучания. И так же незаметно четыре пластинки уходят уже с фабричных складов. Александра Денисовна и ее подруги работают только по плану. У них нет авралов, сверхурочных, каких-то непостижимых отгулов. Как работают? Неплохо.

Зато если спросить о работе Констанции Михайловны и ее отдела зарубежной эстрады, то ответ будет варьироваться в диапазоне: гениально, большие энтузиасты, делают невозможное, грандиозно!

Один раз мне удалось услышать, как Констанция Михайловна рассказала одну историю, в которой фигурировал и я:

«Вызывает меня, — рассказывая коллеге, Констанция Михаиловна поигрывает серебряными перстнями на длинных прокуренных пальцах, — наш директор, подает коробку с пленкой, присланную из одной развивающейся страны, и говорит: Констанция Михайловна, это нужно сделать. Это связано с политикой. Хорошо, говорю я директору, если нужно сделать, то Констанция сделает. Я солдат. Если надо, я хоть из козла сделаю соловья. Именно этим и придется, говорит директор, вам заняться. Я пленки прослушал. Они неважные. Тут я уже начинаю волноваться. Срываюсь из директорского кабинета и бегу в аппаратную. Ставлю пленку и — такого дюле я не слышала. Это какой-то ужас! Но ведь мы профессионалы. Начинаю думать. В аппаратных просиживаю сутки. Там подрежу куплет, там вставляю стишок, там «подкладываю» другую музыку. Канва осталась та, которую мне вручил директор, но вышивка уже моя. Наконец, в душе робея, я прихожу с готовой пленкой, с текстом, фотографией к директору. Я вся трепещу, как юная девушка. Как лань. Директор все посмотрел, послушал. Это все, как мне кажется, так убого, так убого! И тут директор, — драматизирует рассказ Констанция Михайловна, — поднимает на меня глаза. Выходит из-за стола, целует мне вот эту руку, — тут я услышал, как звякнули на Констанции Михайловне, будто медали на многократном чемпионе, все серебряные браслеты, и она сказала (то есть это я говорю): «Это гени-аль-но! Только вы единственная, Констанция Михайловна, могли совершить этот подвиг!»

Вот так еще одну легенду о своей гениальности, как ракету, запустила авантажная дама в сторону коллектива. А верь я помню, как все было. Действительно, по культурному обмену пришла пленка. Качество было неважное, пленка требовала реставрации, я передал ее Констанции Михайловне. Через день она попыталась сдать ее в производство, наведя на пленку некоторый космический лоск. Я вернул все ей обратно на доделку, указал, что именно и как надо переделать, и, выторговав у меня отгул за якобы двухсменную работу в аппаратной, а работал лишь реставратор, через два дня Констанция Михайловна пленку эту действительно сдала, и я даже высказал ей свое мнение: «Без блеска, но грамотно».

И это был стиль жизни и работы не только одной Констанции Михайловны.

Все делалось как бы в порядке одолжения. За всем стоял ложный героизм работы. Оркестр, который мог бы быть записан летом, когда они почти в простое, с огромным скандалом, вытесняя из студий других, писался накануне сдачи пластинки в производство. Съемка исполнителя производилась не тогда, когда он был у нас в городе, а когда уезжал на гастроли в тмутаракань.

Этот стиль, влекший за собою сверхурочные работы, отгулы, возникшие из-за мнимой производственной необходимости, лихорадил многие подразделения фабрики. Даже такой отдел, как отдел снабжения, не зависимый по своему характеру от «творческих» моментов — в голосе или не в голосе певец, «звучит» или «не звучит» певица, — и этот отдел страдал. Штурмовщина поразительным образом оказалась выгодной и там. Прибегает ко мне один раз милейший человек Прохор Данилович Шуйский:

— Борис Артемьевич, вам необходимо срочно подписать заявку в Главпластмассу на пленку для изготовления гибких стереофонических дисков и дайте, пожалуйста, мне свою машину, чтобы я ее отвез и постарался лично вручить начальнику.

Я взял заявку, прочел и сказал:

— Машину я, конечно, дам, заявку подпишу, но у меня два вопроса: первый — решение о переводе части нашего производства на стереозвучание мы приняли полтора года назад, в третьем квартале этого же года мы должны были начать его реализовывать, так почему же мы химикам отправляем заявку только сегодня? Почему я каждый раз после заявки должен звонить в Москву, подключать к этому партийные инстанции? Почему этим не заниматься своевременно? И второй вопрос: разве необходимо было бы везти заявку срочно, на машине, если бы она была вовремя готова, не проще ли было бы отослать ее заказным письмом? Поезжайте, Прохор Данилович, но давайте постановим с вами так: себя, за то что я не проконтролировал, вашего начальника и вас, как конкретного исполнителя, всех троих в ближайшем квартале мы лишим прогрессивки. Договорились?

Так, спрашивается, почему Констанция Михайловна и Прохор Данилович — лучшие работники? Автоматически из квартала в квартал они получают прогрессивки, у них какие-то отгулы, за героическую сверхурочную работу они красуются на фабричной доске Почета, а скромная старушка Александра Денисовна — так, середнячок, никому не мешающая, коптящая потихоньку небо, не хватающая с неба звезд… Может быть, все это надо пересмотреть?

И вот как только я начал на производственных совещаниях, беседуя с отдельными работниками, проводить эту мысль, сразу понял: я попал в заповедник, в старый заказник, «владельцы» которого очень не хотят, чтобы кто-то распутал все хитросплетение звериных троп, чтобы чужак разглядел, где водопой, лежбище, места гнездований. Они сами браконьерствуют в этом лесу, но так не хочется, чтобы опытный егерь перекрыл пути к вкусной дичине. Здесь пойдет битва не на жизнь, а на смерть. Берегись, егерь, как бы не шарахнули из-за куста в тебя бандитским жаканом.

Игорь Константинович Михайлов, парторг, 58 лет

Я никогда не был доволен собой. Это мой характер. Мне всегда казалось, что во мне чего-то не хватает, природа недомесила меня, недовложила дрожжей и соли. Пятьдесят восемь лет, пора подводить итоги, а я все еще, как мальчишка, мучаюсь, рефлектирую, колеблюсь, занят внутренней своей переделкой и самосовершенствованием. Сколько сил убивала эта неуверенность. Окружающие, наверное, говорят о моей деликатности. Очевидно, я действительно произвожу такое впечатление. Но совсем недавно я, так долго сам себя неживший этим иностранным словечком, назвал все грубо и определенно, назвал все трусостью.

У крестьянского сына образовалась профессорская внешность. Наверное, это не от внутренней интеллигентности, причины проще. Худой — от застарелой язвы желудка, прямая спина — от корсета на искривленном еще в войну позвоночнике. Говорю я всегда неторопливо, потому что знаю, грамотешки всегда недоставало. Осмотрительно говорю, с детских деревенских лет привык называть всех на «вы». Больше слушаю. А что делать, это моя специальность — я же не директор, не артист, я начальник ОТК, контролирую качество звучания. Высокие частоты, низкие частоты, паузы, дикция, шумы, шипы. Я все слышу, работа научила, жизнь научила.

Правильно у меня в жизни было одно — честно выполнять свой долг. Но ведь я специалист по звуку. Разве не слышал я фальшь в речах? И всегда мучился, всегда себе говорил: ну встань, ну выскажись. А как же эта распроклятая грамотешка? Вдруг не смогу доказать? Все же вокруг образованные, интеллигентные, консерватории кончали, университеты, читают, бывают на концертах, а я с утра до вечера слушаю одно и то же — легкую музыку, народную музыку, классическую музыку. А не скажешь, не сможешь ответить, не сможешь оборвать зарвавшегося человека, потом мучаешься — трус малодушный, ротозей, рохля. Я всегда тихий ходил. Зачем ОТК, кому нужен ОТК, как он работает, как он план выполняет, кого это интересовало, кого это интересует? Вроде бы положено иметь, вот на фабрике и имеем. Вспоминали обо мне, только когда находили партию брака. Все директора в этом случае были одинаковы. Вызывали, чай секретарша приносила, спокойный разговор: как живу, как здоровье. А потом, как по трафарету: «Ну, а брак, как у нас, смертельно?» Я всегда отвечал: «Да нет, не смертельно». И директор, каждый директор говорил: «Ну, вы тогда, Игорь Константинович, подпишите, и мы отдел реализации попросим отослать эту партию куда-нибудь подальше, за Уральский хребет». И сразу вставал директор, руку мне подавал, потому что по моему взгляду понимал, не согласиться я не могу. Разве я не понимаю, что за моей подписью — премия для всей фабрики? Из года в год тянулось, предпоследний наш директор раз двадцать за пять лет спрашивал за чаем, которого я ни разу так и не выпил, как зовут мою жену и откуда я родом. И тут вызывает новый директор. А я только что забраковал новую партию пленки, которая пришла от химиков, уверен был на сто процентов: пойдет из машин сплошной брак. Ну, думаю, уже узнал, сейчас начнется. Захожу, знакомлюсь. Вижу, чай не несут. И тут мне новый директор говорит:

— Игорь Константинович, я сейчас начал вникать в дела фабрики, стал знакомиться с документацией, и что меня поразило: за последние пять лет отдел, который вы возглавляете, не забраковал ни единой партии материала или готовой продукции. Ни единой, а между тем нет дня, чтобы нам не приходили рекламации. Сможете ли вы этот факт как-нибудь объяснить?

— Только что я подписал акт о снятии целой партии сырья с производства.

— Вот и прекрасно, пусть отвечают химики, через арбитраж мы наложим на них штраф.

— Это правильно, — говорю я, — штраф мы получим. Но основные производственные цеха мы остановим на несколько недель, потому что, кроме последней партии пленки, у нас других резервов нет. Фабрика не выполнит плана, а коллектив, весь коллектив не получит прогрессивки.

Директор взялся за затылок! Походил по кабинету и говорит:

— Ну, а из этой пленки продукция пойдет…

— …со смертельным браком? Вы это у меня хотели спросить?

— А вы откуда догадались?

— До вас в этом кабинете мне этот вопрос задавали раз сорок.

— Ну, а потом?

— А потом говорили, что продукцию этой партии надо реализовывать где-нибудь подальше, за Уральским хребтом.

— Но ведь и я родился за Уральским хребтом.

— Вот вас-то и будут земляки вспоминать, — расхрабрился я.

— И так всегда продукция и реализовывалась?

— Это в зависимости от возможностей. Но за географическим рубежом всегда: или за Уральским хребтом, или за Сырдарьей, или за Обью. Ближе Нарьян-Мара не реализовывалась никогда.

— Подождите, Игорь Константинович, не торопитесь. Не выпить ли нам чаю?

— Отчего же не выпить, — говорю, а сам думаю: здесь новая метода, придется подписывать удовлетворительное, стандартное качество партии уже после чая. Будет ли только спрашивать про родных?

Похлебали мы чай, и тут меня новый директор спрашивает:

— Ну а сами вы, Игорь Константинович, что на сей счет думаете?

Первый раз в жизни я набрался храбрости.

— Я думаю, — говорю, — что это безобразие. Это всех растлевает: и химиков, которые могут прислать, зная наши сложности с сырьем, плохую пленку; их лабораторию, которая сделала плохую пленку — сначала сварила, а потом прокатала; нашу лабораторию, которая сделала точный анализ, а мы их сигналом пренебрегли; наш цех печати, который будет работать с пленкой, на которой хорошего качества звучания не добиться; наши художественные отделы, которые могут подумать, что отличное качество оригиналов необязательно, потому что все равно хорошего звучания на этой пленке не получишь. Меня это развращает, потому что я не нужен, потому что во имя ложно понятой части коллектива и прогрессивки для него вы сейчас попросите снять с пленки мое вето. Ведь попросите? Вам ведь не хочется начинать работу с того, что фабрика не даст плана, а народ не получит прогрессивки?

— Не хочется. А ведь начинать надо?

— Надо.

— Ну так начнем?..

Наверное, этот случай «развязал» меня, как актера, который раз в жизни, в минуту вдохновения сыграв хорошую роль, вдруг впервые ощущает себя хорошим актером. Впервые я ощутил себя человеком. Разве когда-то трусом был я? Разве мне когда-то не хватало грамотешки? Если у человека есть что сказать, он скажет. Чтобы сказать, надо просто искренне стараться сказать. Выкорчевать из себя «удобное» молчание, за которым лишь трусость.

Уже через час после моей беседы с директором в цехах стало известно, что через два дня машины встанут. Вроде бы без дела, так, поболтать стали заходить ко мне начальники производств. В их глазах читал я недоуменные вопросы: дескать, что же ты, Игорь Константинович, нас подвел, дескать, что же ты не уважаешь коллектив? За что? Разве мы плохие товарищи? Но люди это все были скромные, деликатные, прямо не высказывались. Своеобразно отреагировала лишь Констанция Михайловна. Демонстративно, размашисто она вошла в мою комнату, когда там было полно людей, резко остановилась напротив меня, всплеснула браслетами и кольцами на прокуренных руках, от резкой остановки огромные цыганские сережки в ее ушах качнулись, как маятники, и вперила в меня театральный взгляд. Я опустил глаза, внезапно покраснел, но новое бесстрашное чувство уже жило во мне. Как же мне хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, испариться из комнаты! И все же я поднял глаза и, как выстрел, взглянул, не мигая, в глаза Констанции Михайловны. Я видел, как под микроскопом, неровную, студенистую структуру ее зрачков. И пока я смотрел ей в глаза, то крошечное пламя смелости, которое вспыхнуло в душе в кабинете директора, разгоралось все сильнее и сильнее, будто бы кто-то подпитывал его ацетиленом. Это было как в школе — игра в гляделки. Сколько прошло времени — две секунды или минута? Но я ее переглядел. Так же резко Констанция Михайловна повернулась на каблуках, маятники в ее ушах качнулись, хлопнула дверь, она ушла. И сразу же от этой второй маленькой победы над собой, случившейся в один день, оттого, что я не стал заискивать перед товарищами, не искал у них сочувствия, предлагая войти в мое положение, не бормотал жалких слов, что дружба, дескать, дружбой, а служба службой, работа есть работа, а поступил, как мне подсказала совесть, и сумел в молчаливой борьбе, не каясь, отстоять свое решение, — сразу же я будто распрямился и почувствовал остроту сладостного чувства жить теперь только так, прямо, твердо и последовательно.

Мы оказались по одну сторону нашей маленькой баррикады с директором. Мы специально вроде не разговаривали, не объяснялись, но и на расстоянии поняли друг друга. Я все время поддерживал его на совещаниях, на рабочих летучках. Я понимал логику его действий, а потом он как-то вечером, когда заступила вторая смена и в заводоуправлении никого не было, зашел ко мне в комнату, сел в кресло, посидел немножко молча и сказал:

— Игорь Константинович, положение у нас сложное. Через два месяца у нас отчетно-перевыборное собрание. С райкомом я вашу кандидатуру согласовал, не согласитесь ли вы стать, Игорь Константинович, секретарем нашего партбюро, если коммунисты вас выберут?

Прохор Данилович Шуйский, инженер отдела снабжения и сбыта, 65 лет

Основа жизни — творчество. Только его полет осеняет жизнь благодатью счастья. Только в искрометных экспромтах ощущается пряный запах бытия. Как приятно почувствовать за спиною шелест крыльев, которые поднимают тебя над копошащимися у конвейеров особями и возносят в серафимские дали. Но если сказать по чести, я не сокол, я стриж. Мой полет извилистее и ближе к земле. Я больше люблю ее, грешную, чем небо. «Там только пусто», — сказал однажды литературный герой. Наш век знаний и прогресса говорит: кислород там, водород, атмосфера, стратосфера, спутники, космонавты. Очень там на виду, очень блестит солнце на изломах фюзеляжей. А у земли теплее, привычнее. Летают и ползают мошки; разинув рты, ходят букашки-ротозеи; переваливаются раздувшиеся от белков и витаминов гусеницы! Только заметь, только угляди, только решись схватить. Кто смел, тот и съел. Нет, не скудеет земля, не мельчают возможности. Но ты только должен быть творец, фантазер. Главное — летать, летать в свободном, неконтролируемом полете!

Мне разве много надо? Дражайшей моей половине, драгоценнейшей моей летчице Клавдии Павловне надо лишнего, больше, чем диктуют возрастающие потребности трудящихся, больше ей надо? Разве Констанции Михайловне, этому талантливейшему пилоту, этой сильфиде, надо больше, чем еще одну побрякушку на шею, скромные «Жигули» для поездки на дачу да возможность съездить в рабочее время к массажистке и портнихе для поддержания увядающей красоты? Мы любители воздуха — мы одна семья. Познавшие шум крыльев за спиною, мы бережем свои тайны, наш негласный союз охраняет свое превосходство в воздухе. Мы не просто мирные птички, мы и стая. И что нам бескорыстный чужак лебедь или гордый сокол? Заклюем. Сломаем массой. Заглушим своим щебетанием.

Это что же, значит, нашего парящего ангела Констанцию Михайловну, аса полета, будут равнять с почвенницей и старой девой Александрой Денисовной? Рожденный ползать летать не может. Видите ли, эта старая девушка училась на курсе у Мясковского. Хоть у самого Петра Ильича Чайковского.

Но ведь ступить и молвить не умеет! Какой прок в этом старорежимном образовании? Как лошадь загоняет себя и всех вокруг. Если жить так, то где же радость жизни? Где же гармония в познании всего мира? В свободное от работы время? Да где же оно? Восемь часов на службе, час — домой, час — на службу, а магазин, прачечная, химчистка, парикмахерская у Клавдии Павловны и Констанции Михайловны, баня для меня, преферанс с друзьями?

— Это что же, так теперь и будет? — спросила Констанция Михайловна у меня, когда образовались у нас все новшества. — Это что, новая революция — народ берет власть? Кухарка станет министром? А как же творчество? — и посмотрела на меня умным лукавым взглядом. — Нам что, — шепотом заклинала дорогая Констанция, — менять работу? Ну, предположим, я еще найду на радио, на телевидении, там сохранился творческий стиль, а вы, Прохор Данилович, человек уникального таланта, такой нужный нашей фабрике, а где найдете себе работу вы? Значит, мы годами создавали свою фабрику и теперь у нас ее отнимают? Значит, мы не бойцы, не творцы? Может быть, слиняли «крылья у нашего Пегаса? И потом, так не вовремя! Нет, я без дачи отсюда не уйду!

Юный балбес, этот экстремист без личной жизни, захотел лишить нас основного — времени и связей. Как же жить маленькому человеку? Ведь если я своевременно напомню химикам, у которых столько своих народнохозяйственных хлопот, о нашей злосчастной пленке, то они и сделают ее, не дай бог, вовремя. А зачем она нам вовремя? А если чувствуют они свою оплошность, если фабрика их в лице Прохора Даниловича помиловала, если приняла пленку с брачком, то, смотришь, и химкомбинат к нам добрее, мягче. Ласковое теля двух маток сосет. У нас на фабрике — что возьмешь с нее, с мелкого производства? Покрасуемся мы с Констанцией Михайловной на доске Почета, получим по премии, выведя план из прорыва, и все. А возле большого корабля… И кооператив химики строят, и садовые участки получают, и машины распределяют. А разве из поставщиков у нас одни только химики? Разве нет у нашего дефицитнейшего продукта, на котором не один человек набрал себе на бутерброд с красной икрой, разве нет у нас оптовых заказчиков? Люди почтенные, умеющие ценить услуги, тороватые.

Если, скажем, у начальника большой торгующей точки где-нибудь в районной тмутаракани жена поет в кинотеатре «Родина» и ей очень захочется выпустить, хоть малым тиражом, свою пластинку с популярными песнями, под которые этот начальник млеет, вспоминая свои молодые годы, то разве Констанция Михайловна не докажет, что у жены этого начальника уникальный эстрадный голос, разве на художественном совете какая-нибудь Александра Денисовна сможет ей перечить? Ни в жисть! Разве для этого уникального голоса из глубинки Констанция Михайловна не доставит хороший состав для аккомпанемента? Если нужно, и самого Тосканини заставит махать палочкой, а Вана Клиберна подыгрывать на фортепианах. Трудности ее только раззадоривают. А я уж пробью дополнительные фонды, лучшую бумагу, договорюсь с хорошей типографией. Пусть усталый, положивший здоровье на алтарь отечественной торговли человек наслаждается и гордится женой. И тут начальник уж не устоит. А откуда, спрашивается, достать нам ондатровую шапку? Откуда полушубок романовской овцы, ласково называемый в народе дубленкой? В очередях стоять? А культурой в это время кто будет ворочать? Ведь не только начальству ондатровые шапки, французские женские сапоги и романовская овца положены. Наоборот, это всем положено. Это общественные фонды потребления. Так вот взять их в свои руки — наша задача.

И теперь все должно рухнуть?

Разве химики только сами, без моей помощи, без помощи музыкального дефицита выбивали себе поляну в лесу для садовых участков? Большому кораблю нужен всегда хороший лоцман. Они тоже, зашоренные своим планом, своим вечным «давай», «давай», забыли о своих непосредственных нуждах. Мне, старому человеку, уже почти без желаний, пришлось вдохновлять их идеей садовых участков, а потом отыскивать поляну, отыскивать людей, которые смогли бы отдать эту поляну и которые смогли бы ее освоить. А теперь, когда на поляне скоро зафункционирует водопровод, протянут электричество и начнут возникать фундаменты под дома, все это подарить чужому дяде? Что это за начальственное крохоборство — внимательно глядеть, подписывая все бумаги, которые представляет отдел? И охота тратить молодую жизнь на чтение документов, которые готовили люди, разбирающиеся в проблемах лучше тебя? Уж бренчал бы лучше на своих пианинах, ком-по-зи-тор! Халтурил бы свои детские песенки для садиков, грыз бы свою корочку хлеба. Так нет, он еще все бумажки чуть ли не рентгеном светит. Это же антитворчески! То ли дело Сергей Николаевич и покинувший нас великий и мудрый Кузьма Степанович, ведь недаром столько лет спокойно и тихо процарствовал, сохраняя здоровье и румяный цвет лица. Мужчина был ого-го! Умел жить! Раньше двенадцати на работе не показывался. А если уж сидел на службе, то с трех до пяти — доверенные люди знали, — здесь хоть из пушки стреляй, с трех до пяти Кузьма Степанович после обеда отдыхал, спал на диванчике. Умел время тратить на нужные вещи. У него в кабинете даже гиря пудовая стояла. Зарядкой занимался. Часик поговорит по телефону, а потом поприседает маленько и ласкает гирьку. И — раз-два, в руках она так и бегает. Вверх — вниз, вверх — вниз! А бумаги копил! В одну не лез, а уж когда соберется десяток писем, секретарша Лилия Саввишна разложит их ему, как карты во время пасьянса, на столе, одно на одно, так что только место для подписи из-под предыдущей бумаги высовывается. Кузьма Степанович все их махом за один прием — чирк, и готово. Неси, курьер, по приемным. Он же в свое время и подписал просьбу на химкомбинат, включить в их садовое товарищество трех «смежников» — меня, Констанцию Михайловну и Сергея Николаевича! Махнул, не читая, не ведая. То ли спросонья, то ли отдышка после гирь. А юный балбес теперь начнет разбираться, ворошить старое, перерешать, своих передовиков совать. Не выйдет. Общественное мнение есть, оно не подведет. Подумать только, трудящиеся два уже квартала прогрессивки не получают! Это значит, уровень жизни не поднимается, стимул пропадает. Кто виноват? Директор в этом виноват! Констанция Михайловна в своем углу своим прокуренным сопрано это вещает, а я в своем — тоненьким и интеллигентным тенорком. Я птичка маленькая, я стриж, я и маленькой добыче рад. Я не за беззаконие, не за хулиганство — я за творческую дисциплину, за деликатное обхождение, спокойствие и всеобщую любовь, которая начнется, конечно, когда мы этого балбеса и его подпевал сплавим, откуда пришел, и если не удастся, то в вышестоящую инстанцию отправим на повышение.

У нас уже с Констанцией Михайловной был в жизни критический момент. Так же все наше дело трещало. Так же пришел на наше предприятие, которое тогда выпускало музыкальные сувениры, долдон и чинуша и так же стал наводить порядок. «Мы, конечно, — говорил этот долдон, — творим, мы творцы, но давайте творить по рабоче-крестьянским правилам, потому что мы не надомники, а работаем на производстве». Ведь мы тогда совсем с Констанцией Михайловной были молодые, неопытные, а встретились где-то в коридоре, переглянулись и вечером как-то вместе сели рядышком и сочинили. Почерк у меня гладкий, хорошо читаемый. Шариковые ручки тогда вроде еще в моду не вошли, но синему цвету на бумаге я не изменил. Хорошее накатали письмишко в инстанцию, а вместо подписи слезную мольбу: дескать, не подписываем, потому что боимся репрессий ретивого начальника. Отослали, оформили, марку наклеили, а уже через месячишко ретивого начальника как сдуло. Есть еще традиции, есть еще порох в пороховнице, есть еще синие чернила. Резов крылатый конь Пегас. И даже перышко из его крыльев выдергивать не надо, потому что в каждом табачном ларьке, в любом киоске «Союзпечати» продается волшебная палочка стоимостью в тридцать пять копеек за штуку.

Игорь Константинович Михайлов, парторг, 58 лет

Как ни удивительно, но все заушные разговоры не сработали, партийно-перевыборное собрание прошло гладко. Выступили коммунисты, отметили возросшую дисциплину производства! Очень глухо и, я бы сказал, доброжелательно прозвучала критика в адрес директора: дескать, очень по-волевому, очень круто закручивает гайки, надо бы, говорила одна дама из отдела Констанции Михайловны, уточнить репертуарную политику. То есть практически то, чем были недовольны многие в коллективе, наружу не вышло: невозможность работать «с колес», жесткая финансовая политика директора, не желающего из госкармана подкармливать халтурщиков из инструментальных ансамблей и средних певичек (на рынке, дескать, все разойдется), стремление премию превратить в премию, а не в прибавку к зарплате, ведь все это было так логично, что против этого в открытую выступать было невозможно. Все проходило гладко. Я получил лишь один голос против при выборах — для всех я был человек слабый, робкий, подверженный влияниям, на мозоль кому-то, как полагали, я не наступлю. Однако директор получил десять против. Это значит, подумал я, на нашем острове, который время когда-то обходило стороной, стремясь вперед, началась война. Наш тихий «заповедник» зашевелился, охраняя себя от нашествия свежего ветра. Время нас достало. И слава богу. Но «заповедник» так просто не сдает своих позиций. Я понял, теперь атаки пойдут на директора. Он был слишком открыт, слишком доверчив, бесхитростен. В первую очередь, подумал я тогда, мне надо начинать работу с директором.

Каждый день разговаривая с людьми, я заметил, как мало люди осведомлены о своем предприятии, о делах, которые происходят за закрытой дверью директорского кабинета. Это оказывается на руку таким людям, как балаболка Констанция Михайловна и ее верный подпевала, инженер из отдела сбыта Прохор Данилович Шуйский.

Кого-нибудь у директора наказывают за нерадивость, человека вызывают, долго разговаривают с ним, а в коридорах это переиначивают: директор предприятия старых всех хочет уволить и на их место посадить своих людей.

На фабрике, особенно в творческих, студийных цехах народ собрался, в основном, пожилой, и вот разнесся слух, что директор, дескать, всех людей пенсионного возраста собирается обязательно отправить на «заслуженный отдых».

Пенсионный возраст недаром определен государством. Есть черта, за которой человек действительно начинает работать хуже, но каждый раз оформление на пенсию приобретает трагические нюансы. Несколько раз я присутствовал при беседах директора с будущими пенсионерами и убедился, что есть у него своя логика в том, кого он собирается отправить на пенсию. Основной аргумент был здесь один: недоработка, экономия собственных сил за счет производства. Может быть, все люди, перешедшие определенный рубеж, так относятся к делу? У директора на этот счет была определенная концепция: отношение к работе в любом возрасте определяется мерой совести. На всю жизнь оно еще определяется привычкой к труду, прибитой с детства. Но вот что интересно. «Это, Игорь Константинович, — сказал директор, — мое личное наблюдение: люди, всю жизнь плотно работавшие, так же работают и в старости. И, кстати, их никто никогда не стремится отправить на пенсию. Возьмите, к примеру, Александру Денисовну. Ведь сменился за последнее время не один директор и, наверное, каждый поначалу думал: зачем на фабрике старуха с кудельками, со своими томными разговорами, заварными чайниками в закутках? Зачем? Многим она, наверное, была не только непривычна, но и антипатична. Но ведь никто не посягал, несмотря на ее преклонный возраст, отправить старушку на пенсию. Все знали или узнавали со временем, какой она работник. Но ведь у всех директоров, наверное, были «свои» люди, которых можно было посадить на эту «легкую» работу? Были жены приятелей с музыкальным образованием. Соученицы по консерватории. Жены «нужных» людей. Но ведь никто так и не заменил Александру Денисовну. Директора блюли свое спокойствие и выгоду. И я блюду. А вот от людей неспособных, слишком возлюбивших себя и свое благополучие, надо безжалостно освобождаться».

— И вы пытаетесь освободиться? — спросил я директора.

— Неукоснительно.

— Но зачем же вы все это делаете один?

— Я приглашаю кого-нибудь из кадровиков.

— И они помогают?

— Сидят как свидетели. Но к чему вы, Игорь Константинович, обо всем этом меня расспрашиваете? К чему клоните?

— Вот к чему. Почему бы вам не приглашать на эти собеседования несколько человек из коллектива, общественность нашу, что ли. Председателя фабкома, профорга, заведующего отделом, председателя фабричной группы народного контроля?

— Я не хочу отнимать у них время. У этих людей много другой работы — и производственной, и общественной, я щажу их. Ведь каждый раз перед решающим разговором я опрашиваю всех заинтересованных, а это тоже общественность, смотрю личное дело, суммирую мнения.

— Ну почему общественное мнение должны высказывать вы? Пусть каждый в меру, как вы выразились, своей совести говорит за себя. Человеку, которого вы отправляете на пенсию, это менее обидно. Зачем, чтобы все шишки падали на вас? А потом, вы упускаете один важный воспитательный момент. Мы и выбирали в общественные органы людей, чтобы они тоже что-то решали, чувствовали и свою ответственность, и свою власть. Не узурпируете ли вы их власть?..

Постепенно мы вместе с Борисом Артемьевичем разработали целый ряд мер, ведущих к гласности. Участию коллектива во всех звеньях общественной жизни.

Становится, например, известным, что в этом году исполком выделяет фабрике пять квартир. Раньше это было глухой тайной администрации. Тасовались кандидатуры в глуши двух-трех комнат, а потом на местный комитет приходил директор и «проталкивал» свое решение. Часто и директор страдал от этого, потому что в последний момент горсовет мог вернуть документы: или выяснялось, что «нуждающийся» за два-три месяца до распределения жилплощади прописал у себя всех престарелых родственников, вытребовав их из ближайших городов, или оставлял квартиру сыну, как сделал, например, Сергей Николаевич.

Мы сделали по-другому. На следующий же день, как к нам поступила разнарядка на квартиры, тихо и скромно мы вывесили в коридорчике на небольшом стенде, который назвали «Распределение общественных фондов потребления», листочек, напечатанный на машинке: «Жилплощадь в этом году. Трехкомнатных квартир — четыре, однокомнатных — одна».

Через два часа фабрика уже гудела. И от новшества, и от удивительной гласности. В местком потянулась вереница нуждающихся и «нуждающихся», но очень быстро напор их схлынул, потому что «нуждающиеся» поняли — и дирекции, и местному комитету еще можно втереть очки, но все видящей, все знающей общественности задурить голову невозможно. Она быстро все рассортировала, безошибочно определила: и кто как живет, и какой истинный размер семей, и, главное, кто как работает. Определила, кто своим трудом завоевал себе право жить лучше.

Так же мы поступили и с дефицитом — с коврами, с автомашинами, с путевками.

Затем мы подошли и к гласному распределению премий, донеся до всех мысль, что премия — это не механическая прибавка к зарплате, а пре-ми-я за хорошую работу, за работу, которую человек делает скорее и лучше, чем от него требует штатное расписание. А чтобы не ходили кривотолки, вывешивали четкие мотивировки, за что премию выдали и за что ее лишили.

Это все как-то сразу отрубило коридорные разговоры о произволе администрации и в первую очередь молодого директора. На авансцену внезапно вышли иные герои. Сначала они пугались пристального света рампы, а потом задвигались веселее, заговорили громче и начали диктовать фабрике и иной стиль внутренней жизни, и другой темп работы. И тут мы получили переходящее знамя как победители соцсоревнования в районе. Все шло хорошо, погода стояла безоблачная. Но как иногда бывает в хорошую погоду — внезапно разразилась буря.

Прохор Данилович Шуйский, инженер по снабжению и сбыту, 65 лет

Руководить — это предвидеть. Правильно было сказано. Золотые это слова. Руководитель обязан предвидеть даже мелочь: стоит ли ему выпить рюмку водки для контакта с коллективом или сказать свое твердое и решительное «нет». Он не должен, как наш белобрысый балбес, наш великий композитор, наш Шостакович, Мусоргский, Бриттен и Зара Левина, колебаться в проведении своей генеральной линии, шарахаться от «ля-бемоль» к «до-диез», от несусветного либерализма к директорской строгости. Уж если пропустил рюмку, держи ответ по всей строгости нашего закона. Не прячься за спины товарищей и начальства. Но тут и Констанция Михайловна тоже хороша. Жадность, она к хорошему не приведет. Свой юбилей надо отметить как следует, не считаясь с затратами и не скрывая своего прибытка. Уж если такое дело, круглая дата — шестьдесят тщательно скрываемых лет, то нечего и делить всех гостей на чистых и нечистых. Я представляю, созвала она к себе домой в гости всех своих интеллигентов, разоделась, несмотря на возраст, в платье с разрезом до пупа, все свои нацепила побрякушки, в левой руке зажата между пальцев длинная сигарета, правую руку с желтыми от никотина ногтями она сует в уста всем приглашенным. Для интеллигентного гостя и стол соответственный: и рыбка, и икорка, и не разведенный в бутылках спирт, а «Пшеничная» и коньяк. У, дурища, все сервизы небось повытаскивала для своих Кобзонов и Магомаевых нашего областного масштаба. Майонезу килограмма два извела. А когда для товарищей по работе, сослуживцев устроить маленький праздничек по поводу юбилея, все по дешевке, встоячка, всухомяточку, в рабочей комнате. После работы два торта по три рубля принесла, не поленилась — в сумке притащила холодец, порезанный кусочками, со вчерашнего праздника, и в двух литровых банках с пластмассовыми крышками остатки салата с барского стола. На водку, на «сучочек» не поскупилась. Как же, бескорыстной героиней решила стать, любимицей народа в пику ненавистной Александре Денисовне с ее скромным тортиком, московскими сухариками и черничным самодельным вареньем по дням рождения. И себя подвела, и директора против себя восстановила, и мне досадные хлопоты.

Видите ли, на худсовете она объявила, что сегодня ей, старой крашеной дуре, исполняется некоторое количество лет — будто все могли подумать, что тридцать или тридцать пять, а не под семьдесят — и вот по этому случаю просит она пожаловать всех ее товарищей по работе на чаепитие к ним в отдел. Все и пожаловали. Несколько заробели все от закуски, а тут из столов выплывают и стаканы, и горячительное. А ведь человек двенадцать пришли: главный инженер и председатель месткома и начальник ОТК. У нас на фабрике такого еще не было, чтобы в столь обширном обществе при начальстве да принародно распивать напитки. Все мнутся: вроде пришли на чай, чтобы почтить почетную даму, а тут некий сабантуй, замечание никому сделать неудобно, да вроде и выпивки только для приличия — две бутылки. Что две бутылки на двенадцать человек, из которых две трети начальствующих, а значит, привыкших к стрессовым ситуациям мужиков? Тьфу, только растереть, только слегка освежиться. В общем, заробели мужики, но делать нечего, надо поднимать стаканы. И в этот момент — нежданный гость, белобрысый болван, государственный наш человек, наш аскет и бессребреник директор просовывает голову в дверь. Водки ему захотелось, курьей голове, торта из кулинарии, на крайний случай? Нет! Шел по коридору и своим музыкальным ухом услышал голоса. Домой уже шел, по мамочке, видите ли, соскучился, которую уже неделю не видел, потому что каждый день сидит на работе по четырнадцать часов, уходит из дома, когда она еще спит, а приходит после программы «Время». Мордочку, конечно, у директора свело, когда он увидел на столе «белую головку» — как же так, во вверенном ему предприятии, в служебных кабинетах — и такой разгул! Так выскажись тогда, запрети, прояви отеческую волю и строгость. Но он вокруг посмотрел, люди стоят старше его, да и бутылок только две, а тут еще Констанция Михайловна зазвенела всем своим бранзулетом, загримасничала нарисованной физиономией, улыбкой стала выражать любовь и подобострастие и в конце концов втянула прямо за шарф директора из коридора в комнату. Ну а втянула, сразу ему стакан в руки.

Но директор и тут очень кривился. Здесь произнесли тост за вечную женственность и красоту замечательной юбилярши. Мужчины и присутствующие дамы хряпнули до дна, и лишь слабонервный директор — от моего ненавязчивого взгляда не укроется ничего, — лишь директор только поднес стаканчик к губам и, даже не пригубив, аккуратным таким манером, я бы даже сказал, деликатно, скрытно поставил стакан на подоконничек. Так же незаметно и ушмыгнул директор. Только перед самым уходом блеснул глазами на начальника ОТК, Игоря Константиновича, дескать, вы уж, Игорь Константинович, приглядите, чтобы все, не ломая, естественно, торжественного праздника, немедленно закончилось и все разошлись по домам.

Так оно и случилось. Очень скоренько все мы закруглились, оставшиеся мужики быстро разошлись, кроме Игоря Константиновича, который вроде бы дотошно приглядывал за эвакуацией пиршественного стола и сотрудников. Все вроде покинули помещение, только Констанция Михайловна тянула время: увязывала баночки с недоеденным продуктом, кусочки торта из двух коробок складывала в одну. Может быть, она еще один юбилей собирается где-нибудь проводить, подумал я. Собрала она все стаканы и тихо, мирно собралась идти мыть в туалет. Тут Игорь Константинович тоже — боком, боком — покинул поле битвы. А что делать мне? Не буду же я всем демонстрировать свои особые чувства к Констанции Михайловне? Вот и вышел вместе с Игорем Константиновичем из здания. Дошли до метро и там простились.

Но, оказывается, Констанция Михайловна просто так не ушла. Ей, видите ли, необходима любовь и популярность не только у дирекции, но и в производственных целях. Через десять минут после того как мы покинули помещение, там опять стоял дым коромыслом. Развязала Констанция Михайловна все баночки, из кусков двух тортов сделала один, вроде почти непочатый, все вина слила в бутылки, достала из стола спирт, развела его и в первый же короткий перерыв во второй смене покликала нужных людей из производственных цехов: двух девочек из ОТК, мастера реставрации, Марину Александровну — мастера-штамповщика, члена соцбытсектора месткома, фельдшерицу из медпункта, та тоже в пузырьке из-под микстуры принесла спиртику, и других позвала нужных людей из рабочего класса. Как и с первой партией, поостаканились, но тут Констанция Михайловна себя вроде бы за рабочий класс выдавала, за рабочую косточку, борца за справедливость, чуть ли не за потомственную фабричную девчонку. Потомственные-то выпили по наперсточку, съели деликатно по кусочку торта и удалились по своим рабочим местам — им план надо выполнять, а потом, знают, приди домой нетверезая, услышит запах мужик и не посмотрит, что член месткома, так врежет, неделю придется хвастаться подругам синяками: «Муж приласкал».

И рабочая баба в таком деле не пикнет, знает: за дело. Ну а Констанция Михайловна, и медичка ей помогала, здесь уже выступала просто из солидарности: один раз полстаканчика выпила, второй, а это все на старые дрожжи… кончился перерыв, все разошлись, дожевывая куски, по местам, а она, касаточка, пьяна-пьянехонька, ноги еле держат. Но и тут жадная баба не остановилась. Как же, бутылки из-под вина и спирта, из-под пива и фруктовых вод скромненько составить в туалет, как завсегда все делают, в том числе приглашенные работницы с посудой из-под молока и кефира, которые берут перекусить в обед с булочкой, а там эти бутылки поступают в распоряжение уборщицы для централизованной сдачи, как же на два рубля ей, которая от певцов коробками шоколадные конфеты принимает, которой песцовые шапки некоторые торговые работники за поощрение таланта их жен дарят, как же ей два рубля потерять? Сгребла все эти бутылки она, как мышь, навьючилась и потащила домой. Походка-то на каблуках нетвердая, вот, как на грех, она на проходной возле милиционера и растянулась. Звон от бутылок пошел на все караульное помещение. Милиционер кинулся ее поднимать, тут и обомлел: баба-то, оказывается, не больная, с каким-нибудь гриппом или сердечной недостаточностью, а пьяная. Вот это да! Он тогда сумочку ей в руки, на снежок за проходную вывел, а пропуск обратно не вернул. «Идите, говорит, гражданка Констанция Михайловна, домой, завтра утром придет начальник караула, разберемся».

Что же, у нас разве нет солидарности? Так уж мы и бросим товарища, попавшего в беду? Нелюди разве мы? Как-нибудь спасать надо! Прямо ночью мне Констанция Михайловна позвонила. Куда и праздничный хмель подевался! Доложила, как сержант старшине. Так, мол, и так. Спасите, дорогой Прохор Данилович, припадаю к вашим стопам. Моя дражайшая половина Клавдия Павловна, которая слушала по отводной трубочке, здесь завозмущалась: «Разве можно в ночное время звонить, беспокоить человека? Да и кому позволено напиваться, как грузчику? Разве это прилично?» Но я на нее грозно: «Цыц, — говорю, — комиссионная блоха, своих мы всегда должны выручать». А про себя думаю: «Нельзя, чтобы цепочка разрушалась. Разомкнись одно звено — все к чертям полетит. Народ мы себялюбивый, эгоистичный, несколько даже мстительный: не помоги я Констанции Михайловне или хотя бы не сделай вид, что помогаю, она в отместку еще и насолить может». И сам говорю Констанции Михайловне: «Не волнуйтесь, дорогая. План у меня в голове уже созрел. Завтра утром в шесть тридцать встречаемся у проходной. Одетой быть скромно, без дубленок и песцовых шапок, косметики никакой, лицо удрученное. Вывернемся, Констанция Михайловна. Я вас не брошу, вы человек, умеющий ценить благородство».

И вывернулись. Подъехали утром к начальнику караула. Констанция Михайловна в слезы, я, вроде как общественность, объясняю суть дела. Парень — лейтенант смотрит на Констанцию Михайловну: какая тут пьяница, стоит старая бабка, которой на пенсию уже пора. Перегуляла, перевеселилась немножко. Простил. Пропуск отдал, пообещал не вносить этот случай в книгу происшествий.

Тут открылась возле фабрики пельменная. Зашли мы с Констанцией Михайловной закусить. Пока я в очереди стоял, моя неугомонная спутница уже макияж на лицо навела, колечки всякие, цепочки, кулончики на себя навесила, из сумочки достала песцовую шапку. Иду к столу, неся две порции горячих пельменей, а уже не бабка смотрит на меня, а некая красотка.

Поели мы, погуляли немножко по снежку, пора и на работу. И только одного мы не знали, что вчера пьяную сцену эту наблюдала старенькая вошка, тихая правдолюбка Александра Денисовна.

Только Констанция Михайловна прошла в свой кабинет, как сразу же ее к директору.

Сидит белобрысый балбес, этот Моцарт ростом в два метра, безо всяких вежливых слов, прямо по-солдатски рубит:

— Напишите, Констанция Михайловна, объяснительную записку о том, что вчера вы устроили пьянку в отделе и были задержаны милицией в нетрезвом состоянии.

Наших бьют! Это только начальству кажется, что мы, скромные труженики, от них — как зайцы от борзых. Зайчик, длинноухий товарищ, он тоже огрызаться умеет. Так подпрыгнет, так задней лапкой раскровенит мордочку, что никакой косметолог, никакой Айболит потом не заштопает. Все сопротивляются в этом мире. Медвежья шкура разве по лесу ходит уже зеленым суконцем подшитая и со вставленными стеклянными глазами? Нет, косматый ходит зверь. И если он на охотничка пойдет, если на задние лапы встанет, и коли дрогнет сердце незадачливого охотника, так миша своим коготком, никогда не знавшим маникюра, так брюхо охотнику может расшарахать, так вывернуть наизнанку ливер, так косточки промять, что и остатков потом не собрать от живой души, а так, останется один навоз. И олешек, благородное животное, и козочка-белохвостка, и лосиха, лесная жительница, которая, по слухам, даже доится на специальных лосиных фермах, и те, если их в угол зажать, и те, если почувствуют страх за свои мягкие дорогостоящие шкурки, так огрызнутся, так ощерятся, несмотря на покладистый, мягкий характер, что лучше поберегись, охотник, неизвестно еще, кто чью шкуру будет дубить. Так и начальство, оно думает, что, улюлюкая, бежит по следу зайца, готово хряпнуть его по спине, ан нет, заяц уже давно по следу своей борзой скачет, так сказать, подгоняет и наддает, и наддает! Скачка зайцу дело привычное, еще не известно, у кого раньше становая жилка лопнет — у длинноухого зайчишки или у глухой борзой. Так и начальство бежит, гонится, торопится, пасть разинуло, а не ведает, что инфаркту подвержено, инсультам, стенокардиям разным и кризам.

Когда Констанция Михайловна вбежала ко мне — глаза как фары, волосы дыбом, руки и ноги в треморе, — я сразу понял, что-то страшное случилось.

— Прохор Данилович, дорогой, все кончилось. Попалась. Директор приказал про пьянку писать объяснительную записку. Секретарша мне сказала: эта старая дура, подлючка Александра Денисовна, все увидела, настукала. С утра не шепотом, а вслух директору кричала: «В интеллигентном месте таких поступков быть не должно!»

— Зря мы раньше Александру Денисовну не доконали, не доклевали, не достукали.

— Да бог с нею, старой мымрой!

— Нет, как говорится, око за око, зуб за зуб. Ее надо на пенсию посылать. Надо создавать ей условия для пенсии.

— Какой там зуб, Прохор Данилович, мне-то что делать?

— Чего, чего! Сочинять объяснительную записку.

— Да меня же с работы выгонят, директор заставит заявление по собственному желанию написать.

— А ты, Констанция Михайловна, не пиши, для этого ведь нужно иметь собственное желание.

— Дадут мне выговор, и от позора я подам заявление.

— И мы, дорогая, сделаем так, что нашему Чайковскому, нашему белобрысому балбесу будет некогда раздавать выговора и заниматься пенсионными делами. Где моя любимица, — притворно я зашарил руками по столу, — где мое сокровище за тридцать пять копеек, где моя шариковая ручка?

И тут впервые за весь разговор с Констанцией Михайловной я улыбнулся.

— Да на что же тут жаловаться, какой здесь припаять ему криминал?

— Дура ты, Констанция Михайловна, и одновременно умница. Дура, что не понимаешь течения интриги, и умница, что такой скоп народа пригласила. Ведь кого, соколиная твоя душа, ты пригласила? Это же прелесть! Директор, парторг, замы, заведующие отделами, передовые рабочие. В этой толпе-то сама ты, бедняжка, затеряешься, как в лесу пропадешь! А напишем мы бумажечку не о том, что тебя у проходной задержали выпившей, а о коллективной пьянке на фабрике при участии директора. И директор, покрывая общее безобразие, делает козлом — пардон, мадам, — козой отпущения бедную престарелую женщину. Вот так мы, деточка, и напишем. Пусть директор узнает, какая рогатенькая и бодливая у нас козочка. Он думает, что мы зайчики, травоядные. Ну уж нет. Мы, как говорил покойный классик Чехов, мы крокодилы и пантеры, мы хоть и млекопитающие, но не безоружные — когти у нас есть, копыта и длинные острые рога. И все это не для друг друга — для охотника.

Борис Артемьевич Макаров, директор фабрики, 40 лет

Человек слаб, и я слаб. Я люблю, чтобы меня любили. Что у меня есть? Мама, которую я люблю и которая до сих пор считает меня ребенком, и мое фортепиано, моя музыка. Мне иногда неловко называть мою профессию — композитор. Ну кто знает композитора Макарова? Чайковского знают, Бетховена знают, Шаинского и то знают все, а кто знает пьески для детей композитора Макарова? Раза три передавало их Центральное радио в Москве, в кукольном театре идет спектакль с моею музыкой, Всесоюзная студия грамзаписи выпустила пластинку с моим мюзиклом «Волк и семеро козлят» да наша фабрика детскую пластинку «Детский зверинец» — вот и все. Зато в столе у меня куча, какая там куча, груда нот! Я стараюсь быть честным — в первую очередь я директор фабрики, все время ей, ну, а если немножко остается, то тут же за рояль. Я не могу и без того, чтобы из-под пальцев не выскальзывали звуки, и потом — чудо! — навсегда, на всю жизнь, на все века (это, конечно, самоирония) они оказываются застывшими, запечатленными. Я не сухарь, нет, но меня больше всего на свете интересуют эти случайные сочетания, родившиеся в моем сознании и повторенные моими пальцами. Конечно, как бы хотелось, чтобы симфонии, концерты и оперы называли меня своим отцом. Но что делать, надо знать свои возможности, то, что мне дано, а у меня короткое дыхание, короткая, как у щегла, мелодия. Она и по-детски проста, моя мелодия, как у щегла. Наверное, чуждо мне глубинное осмысление жизни, лишь ее внешние, самые близлежащие признаки и явления захватывают меня. А может быть, детская музыка компенсирует то, что у меня самого нет ни жены, ни детей, лишь моя музыка, которая напоминает мне о моем военном несостоявшемся детстве, да фабрика, которая заставляет меня взрослеть, мужать, заставляет каждый день не забывать, что я взрослый.

Я люблю, чтобы меня любили. В атмосфере подозрительности и равнодушия я засыхаю, и музыка моя засыхает, увядает, становится деревянной. Но я смотрю на себя в зеркало: длинный, нелепый, со впалыми висками, короткий чубчик на круглой, маленькой, как у ребенка, голове. Сухарь, чиновник, администратор. Но как только я пришел на фабрику, я полюбил всех. Всех. Работниц, штампующих без устали нашу продукцию в три смены, реставраторов, просиживающих часами над подбором частот, люблю девушек из ОТК, целыми днями слушающих одни и те же песни, люблю всех — курьеров, бухгалтеров, слесарей из мехмастерских, старушек из художественных цехов и даже наших наглых фотографов. И мне казалось, что любят и меня — работницы, всегда приветливо вскидывая на меня глаза, здороваются, когда я прохожу мимо них; в творческих, художественных цехах мы часто сидим и почти по-дружески, будто я и не директор, а так, зашедший в гости музыкант, обсуждаем новые пленки, качество записей, достоинства певцов; шоферы делятся соображениями, где достать запасные части и новую резину; а наш снабженец Прохор Данилович рассказывает о болезнях своей супруги — и о том, какая тяжелая, неблагородная работа в торговой системе. Я знаю, они все любят меня, потому что я не чинюсь, все они мне интересны, я люблю с ними разговаривать и вникать в их проблемы. Я понимаю, что легче именно мне, а не им самим похлопотать о телефоне для кого-нибудь из музыкальных редакторш или работниц — мне иногда достаточно позвонить по телефону, а им месяцами бить ноги по приемным небольших начальников. Честно говоря, я больше горжусь тем, что смог устроить малыша какой-нибудь одинокой сотрудницы в детский сад, чем тем, что фабрика выпустила новую пластинку, выцарапав недорогую лицензию у какой-нибудь западной фирмы. Мне нравятся эти бытовые хлопоты, которые приносят удовлетворение и радость людям, и я люблю ими заниматься. По крайней мере, я горжусь тем, что мой кабинет открыт для любого просителя. У меня нет часов приема по личным вопросам. Если мы основную часть жизни проводим на работе, то как же мы можем личную жизнь отделить от общественной? Сколько признаний выслушал я, сидя у себя за рабочим столом, признаний, начинавшихся с чисто рабочих моментов и заканчивавшихся разговорами о детях, трудностях жизни, сложностях отношений с мужем. И часто — я гляжу на себя со стороны, — худой, нелепый, размахивая длинными руками, я шел к кому-нибудь вроде бы в гости домой, мирил людей, старался сгладить противоречия между врагами на всю жизнь.

Когда через годик работать стало полегче, и тогда я не любил уходить рано с работы. Мне не хотелось покидать эти стены, мой кабинет, за которым почти круглосуточно гремят работающие цеха. А как приятно было, что почти всех я знал в лицо, и пожилые женщины, и девчонки, вчерашние ученицы, которых я принимал на работу, улыбались мне, когда встречали меня в коридоре. Я твердо знал, что меня любили, и на душе было спокойно и весело. Боже мой, оказывается, я ошибался? Если бы одно письмо. А то сразу три. Какие убийственно злобные, гадкие, мелко завистливые!

Кому же помешал мой «Детский зверинец»? Я писал эту музыку, представляя удивленные рожицы ребят в зоопарке, их сны после дня, полного впечатлений! Как хорошо и легко проходила эта музыка через наш худсовет. Я ведь специально ездил в несколько детских садов, чтобы проиграть ее малышам, и я видел, что они понимают ее и за мелодиями видят что-то свое, свои детские картины и по-своему понимают добро и зло. Как же они радостно взвизгивали: «Это лиса!», «Это Миша Косолапый идет по лесу!», «Это зайчик бьет в барабан!» Мне же рассказывали, что многие работницы подходили в ОТК с просьбой взять из отбраковки одну-две пластиночки для своих детей, младших братишек, племянников. Значит, мой «Зверинец» пользуется популярностью, успехом, нравится детям. Да, я, конечно, директор, но я и композитор, ком-по-зи-тор, во мне звучат собственные, хотя и детские мелодии, и я не могу не писать! Я могу не быть директором, да и не нужно мне это дело, оно нужно нашему городу, слушателю нашему нужно, а мне не нужно. Даже директорская зарплата не нужна: я человек скромный, потребности у меня минимальные, на хлеб с маслом я себе заработаю и в любом маленьком оркестре. Я не могу не писать музыку. Но разве я могу «пробивать» через худсовет музыку плохую только потому, что она моя? Как же недоброжелательно настроен человек, чтобы написать такое! Какое извращенное сознание имеет, чтобы сказать, что, дескать, Макаров в музыке к «Детскому зверинцу» в виде разнообразных животных, их голосов изобразил всех членов художественного совета фабрики?

Как же, зная о том, что даже один человек думает так обо мне, буду я ходить по фабрике? Может быть, плюнуть на все, сразу подать заявление? Не оправдываться, не защищаться? А от кого защищаться?

Я не буду оправдываться от обвинения в организация «коллективных пьянок». Бессмысленно это. Непьющий я. Совсем. Ни грамма. Иногда жалею даже об этом. Но что поделаешь, это свойство моего организма. Мама говорит мне, что это не потому, что я такой хилый, а потому, что отец у меня пил вчерную. Обо мне природа подумала, на мне решила дать отдохнуть роду. Здесь бессмысленно оправдываться. Здесь все очевидно. Но, господи, зачем же эти писаки коснулись главного в моей жизни — музыки?..

Игорь Константинович Михайлов, парторг, 58 лет

Директор, еще в чем-то неофит, встретил известия об анонимных письмах очень трагично. Его руки тряслись. Особенно болезненно он воспринял то, что, дескать, он, директор, пользуясь своей властью, проталкивает свою музыку на пластинки. Письмо было пустячным. Чувствовалось, и сами авторы не очень в него верят, и на инстанции оно тоже не может произвести впечатления. Здесь все было очевидным, все знали, что музыка хорошая, ее часто исполняли в детских передачах по областному радио, и, услышав знакомую мелодию, детишки, и даже сознательные детишки высокопоставленных работников, начинали дружно подпевать. Так сказать, компетентность директора как композитора была наглядно представлена в каждой семье. И тем не менее именно письмо с нападками на его музыку директор воспринял очень трагично, совершенно не обратив внимания на послание о выпивке в отделе у Констанции Михайловны. «Но ведь я не пил? — говорил он. — Чего же здесь рассусоливать? Значит, и все письмо несправедливо. А Констанцию Михайловну давно пора гнать с работы — и недобросовестна, и без настоящего вкуса. Так при чем же здесь я?»

Наконец я объяснил директору, что он «при чем». Он руководитель. Важен сам факт его присутствия, его отношения к происходившему. А он это отношение высказал, зайдя в комнату Констанции Михайловны. А теперь для всех очевидно, что, когда все вскрылось, выгораживая себя, он выгоняет ее с работы.

— Но ведь она плохой работник. Я просто обрадовался предлогу.

— Но о том, что она плохой работник, знают лишь несколько человек, непосредственно соприкасающихся с нею по службе, а для всех, если она столько лет работала и получала премии и грамоты, она работник хороший. Для всех не правы вы. Потому что она женщина, вы пошли к ней в гости, каждому не объяснишь, что вас затащили, а все остальные зашли из вежливости, и не объяснишь, что не ради ста граммов зашли, которые, кстати, вначале и не предполагались, а теперь получается, что, воспользовавшись положением пожилой женщины, мы ее гоним с работы, чтобы обелить себя. И нам совершенно справедливо влепили по выговору и рекомендовали провести общее собрание, поговорить о низком воспитательном уровне в коллективе.

Кто же из нас был когда-то трусом? Этот полуребенок, наш невинный и нелепый директор, здесь почти затрясся, почти заплакал. Но ведь я его наблюдал в разных рабочих ситуациях, он был решителен, энергичен. Куда все подевалось? Отчего большой, сильный мужик превратился в плачущую бабу?

За час, пока мы пешком шли из райкома, директор изложил мне все свое кредо: пусть к черту провалится фабрика, он прекрасно проживет без нее, потребности в жизни у него минимальные. Завтра же он напишет заявление по собственному желанию — и он свободная птица. Ему противно теперь не то что сидеть в кабинете, но даже заходить на фабрику. Пусть все улетит в тартарары.

— А дело, суть того, чем занимается фабрика, тоже пусть летит в тартарары?

— Нет, фабрика, дело пусть в тартарары не летят. Но мне противно видеть любого человека с фабрики.

Тогда я спросил у директора:

— А вы-то верите, что каждый человек на фабрике поддерживает анонимщиков?

— Наверное, нет.

— Тогда надо, значит, бороться за то, чтобы на точку зрения анонимщика никто и не встал. Надо народу разъяснить. И тогда писаку народ разыщет сам.

Во время этого разговора я понял, что в борьбе за директора он мне не помощник. Мне надо действовать, и действовать решительно. Для начала я сказал:

— А что касается ваших бредней о собственных желаниях, то для начала я влеплю вам на партбюро выговор за малодушие, трусость и стремление уйти с фабрики в трудное время. Только за это стремление влеплю.

А на фабрике кто-то умело дирижировал общественным мнением. Один слух был неожиданнее другого. Все уже знали об анонимках. Говорили, что вскрылись, дескать, огромные хищения, директор устраивал пиры с дамами и брал взятки. Решить все могла только гласность, только открытый разговор на общем собрании, причем чем скорее он состоится, тем лучше. И я, не согласовав ничего с райкомом, назначил собрание: завтра! Прямо завтра! Повестка из одного пункта: «Состояние воспитательной работы в коллективе».

Утром небольшой зал прослушиваний был полон. Пришли почти все рабочие со второй смены. Пришли даже люди, находящиеся на бюллетенях. Повестка никого не смутила. Все разобрались, что речь пойдет не только о воспитании, но, главное, об этих письмах.

Откуда я все же взял смелость в тот день? Так трудно оправдываться, когда и сам чувствуешь себя виновным. Зачем же я сам пошел на это «чаепитие»? Тоже хорош гусь, не проявил должной твердости, когда увидел злополучную бутылку. Но кто же мог подумать, что женщина, желая, наверное, сделать приятное окружающим, так напьется сама? Но почему у нее такая агрессивность? Мне она прямо сказала: «Хорошо, что я вас, товарищи начальники, всех пригласила, вы теперь меня и вытащите. Никакого заявления я не подам. Я еще поработаю». Ведь подвела практически баба всех. Всех. И правых и виноватых. И здесь, уже поняв меру своей вины, вместо того чтобы своим уходом оправдать людей, которых она подвела, унизила, сделала соучастниками события, ставшего по ее нечистоплотности пьянкой. Я прочел ее объяснительную записку. Талантливо написана, будто опытный юрисконсульт водил ее пером. Сначала сам факт ее дня рождения, потом факт ее задержания милицией, и тут же две строки имен: «Одновременно со мною в комнате находились, принимая участие в моем чествовании…» Список открыли директор и я. Уравняла нас лихая бабенка.

Уже вернувшись из исполкома, где я честно показал ее объяснительную записку, а мне для ознакомления дали три анонимных письма, я краем уха услышал, что после окончания тех злополучных посиделок состоялись другие, так сказать, уже с другим звеном нужных людей. Старушка Александра Денисовна, оказывается, знала на фабрике все, она и принесла мне эту интригующую весть. «Вы спросите, Игорь Константинович, — говорила она, — спросите у нашей дражайшей, которую вы вместе с директором ослепили всеми грамотами, имевшимися в вашем ассортименте, всеми почестями, спросите у нашей любезнейшей и моложавейшей Констанции Михайловны, кто был еще на остатках пиршества. И она вам много интересного расскажет. Но когда будете с нею разговаривать, напомните, что вам, дескать, кое-что известно, и обязательно вверните, что сведения собрали, проходя по цехам. Я даже не боюсь, что вы скажете, что узнали это от меня, просто, упомянув о цехах, вы большего добьетесь».

Такого блистательного результата я даже не ожидал.

Констанция Михайловна вплыла в мой кабинет с видом оскорбленной невинности. Не поднимая головы от бумаг, я перекинул Констанции Михайловне ее объяснительную записку и сказал: допишите фамилии тех, которые у вас были из цехов.

И Констанция Михайловна сорвалась:

— А вы откуда знаете?

— Моя специальность знать все, — сказал я, угрюмо подумав, что иногда надо уметь быть хитрым.

Уже сделав на собрании доклад, вернее, в конце его, я остановился на инциденте, не пощадив здесь ни себя, ни директора. Была, дескать, выпивка, присутствовали кроме Констанции Михайловны и другие товарищи. Констанция Михайловна оказалась сильно выпившей.

— А как другие товарищи? — крикнули из зала.

— Другие товарищи, — ответил я, — добрались до дома своевременно и своим ходом.

— Да все они пьяницы! — опять возник громкий голос из зала. — Надоели со своим пьянством хуже горькой редьки!

— Это кто же пьяница?

— Кто присутствовал?

— Читайте список!

И тут меня осенило. Я достал из папочки объяснительную записку Констанции и прочел: «…кроме меня в вечере в помещении отдела эстрадной музыки принимали участие следующие товарищи…»

Список был неожиданно большой. Двадцать семь человек. Когда прошли фамилии директора, моя, начальников цехов и пошли фамилии женщин из ОТК, мастеров из реставрации, прессовщиц, зал тяжело задвигался.

— Так что же, это и есть пьяницы? — выдохнул сидящий в первом ряду водопроводчик дядя Костя. — Пьяниц настоящих вы но видели.

И тут вдруг последовал взрыв:

— Значит, я пьяница? Значит, Маша Иванова, с которой мы вместе в перерыв пришли, — вскочила маркировщица из эксперименталки Дуся, — тоже пьяница! Да мы же только по кусочку торта съели. Мы же и наперстка не выпили. Так что же вы, Констанция Михайловна, в вашем заявлении всех перечисляете? Чтобы больше было?

— Но ведь заходили в комнату, — оправдывалась Констанция Михайловна, — да я, впрочем, могла и ошибиться.

— Нет, не ошиблась ты, коварная женщина, — Дусю остановить было нельзя, как лавину, — нет, всех захотела втянуть. Да ты не нас подвела! Всю фабрику подвела. И вообще, надоело все это: надоели подарочки от Констанции, надоело, что она по два десятка пластинок тащит прямо из цеха — мне, дескать, в подарок исполнителям. Да пускай она дарит исполнителям за свой счет, а не за счет моего плана! Может быть, и все из этого списка такие, как я, попались? Порядок надо на фабрике заводить, товарищи руководители. Четкости у вас в этом деле нет! Ну даже если и случился грех с бабой — напилась. Накажите ее, премии лишите, выговор дайте, в конце концов, грех, с кем его не бывает, но вот если в свой грех вовлекает всех, полфабрики… Да черт с вами, оставайтесь и лижитесь с этой коварной бабой, а я уйду на завод уборщицей, пойду работать вахтершей в институт. Я абы с кем не работаю, я разборчивая. И потом, вы, товарищ парторг, все говорите, что кто-то письма без подписи в исполком написал, а кто написал? Пусть встанет, признается. Кому это выгодно? Чушь там какая-то: нализалась баба, а вы — коллективная пьянка, а насчет директора вообще чушь. Давно ли другую такую детскую пластинку выпускали? Да у меня ребята ее каждый день слушают. И все рабочие, у кого есть дети, знают: хорошая музыка, хорошая пластинка. Значит, кому-то невыгоден директор. Я с ним детей не крестила, мне он выгоден. Мне для плана выгоден порядок на фабрике, ритм, чтобы матрицы привозили в срок. Ведь я помню, что до него было. Брак идет, уже все горло искричишь, что брак, а тут кто-нибудь из отдела сбыта подкрадывается: «Деточка, ты пластиночки шлепай, не сомневайся, мы их потребителям отправим, а они с Камчатки месяца через два к нам вернутся с рекламацией, это другая статья сметы, а план квартальный мы уже выполним, премию получим. Шлепай, деточка». Такое безобразие мы шлепать прекратили. Я за Констанцию заступаться не буду. И сама, если виновата, накажите. Но за нынешний порядок на фабрике я заступлюсь. И за то, чтобы порядок был крепче, тоже заступлюсь…

Это только опытные люди, не один раз сидевшие в президиумах, знают, как иногда ломается ход собрания. Я только мечтал, чтобы у нас состоялось когда-нибудь такое собрание, чтобы народ выговорился, сломал повседневную инертность. Такие собрания трудно готовить, но если они проходят, они в корне ломают все, после них обратно к рутинной спокойной жизни пути нет. Точно говорят в народе: «Одна голова хорошо, а две лучше».

Коллектив набросал нам с директором и таких проблем, о которых мы и не задумывались. Мы узнали такие оценки, о которых и не предполагали. Наступил момент истины, то мгновение, случающееся в жизни каждого человека и коллектива, когда наболевшее важнее личных связей и нажитой конъюнктуры. Эх, русская душа! Выговориться ей надо, а там хоть трава не расти! Я с радостью наблюдал обычно скромных, молчаливых на собраниях работниц, степенных хитрованов мастеров, наших интеллигентно-сдержанных старушек редакторш. Сколько же они, оказывается, видят, знают, но до поры до времени закрывают глаза, молчат.

Прохор Данилович Шуйский, инженер отдела снабжения и сбыта, 65 лет

Начальник на то и начальник, чтобы мужественно и стойко переносить все турбуленции жизни. Как фрегат в бурю. Куда же это годится, когда начальство дергается и устраивает склоки в подведомственном коллективе? Да и инстанции хороши! Что же это за порядок — показывать документы потерпевшему? Конечно, если извилиной шевельнуть, то можно и догадаться, что к чему, подумавши, можно и без наклона буквочек определить, откуда тянется дымок. Но ведь не только показали письмо без подписи, но еще с собою дали унести в портфеле, разбирайте, дескать, сами, милый балбес. Мельчает век! Куда уплыли тайные времена? Все было шито-крыто. Работали молчаливые комиссии, улыбаясь творили свои оргвыводы. Приходишь в один прекрасный день, а креслице пустое. Стыло поблескивают сиротливые телефоны. Огнедышащие бумаги ждут руководящей, через угол, косой подписи, а бывший хозяин кресла отдыхает где-нибудь на менее руководящей должности. Как же здесь вырастет благосостояние трудящихся, если людей не ворошить. Век расшатался. Но есть еще порох в пороховнице. Есть еще борцы, жива еще не стареющая, энергичная гвардия, способная восстановить распавшуюся связь. Ну так не мешайте, не колготитесь с мелочной правдешкой… Видите ли, демократизм им подавай, объективность. Была пьянка? Была! Был на пьянке директор? Был! Долой директора! Пластинку выпустил? Выпустил! Значит, использовал служебное положение. Чтобы сапожник без сапог? Да врет эта пословица! Где было это? Какой Цюрупа? Какой нарком продовольствия падал в голодном обмороке? Сплошная неприкрытая легенда. А этот белобрысый балбес, видите ли, талант! Видите ли, какие-то Дуськины дети заслушиваются его музычонкой. Где, я вас спрашиваю, критерии? Надо поднимать искусство до уровня творцов! Под детский интеллект подделываемся? Видите ли, бабушки-консерваторки учуяли там искренность интонации, наивно-философское осмысление мира животных и умение с детьми говорить на их языке. Да у них, ветхозаветных, музыкальное мышление еще до-ре-во-лю-ци-он-ное! Допотопное. Видите, ли, у Мясковского они учились, ну, средний композитор. Нашли чем гордиться. Еще бы про Будашкина вспомнили.

Если ты начальник, терпи! Это тебе как налог с должности.

Зачем же на миру, при всех людях каяться, рассказывать, к миру обращаться? Что за дурной демократизм? Было время, когда этот мир и не пикнул бы. А то, видите ли, если одна отсталая Дунька потребовала каких-то фамилий и показать ей письма, то„ нате вам, тут же ей на собрании и подали их. Слыхано ли это! Все тут сгрудились. Каждой и каждому охота на письмо посмотреть, посмаковать тайные директорские дела. А кладовщица Феня и говорит: «Убейте меня, но почерк, девки, знакомый». И я дурак, идиот старый. Точно, ей этот почерк знаком. Этим почерком всегда заполняется бланк-требование с базы «Культтоваров» из Сумской области. В Сумскую область уходят самые дефицитные пластинки, но только проигрывают их в области другой. Я даже похолодел! А вдруг докопаются? Вдруг Феня начнет свои папки с накладными и требованиями перебирать? Старею — одна накладка за другой! Ведь было же у меня правило — никогда «специальным» почерком ничего не писать. Нет, поленился подыскать для этого случая верного человека, пожадничал на бутылку водки для какого-нибудь пьяницы-алкоголика, вот и накладка. Желтый свет в светофоре вспыхнул. Осторожней, ездок! Нет, я, конечно, здесь вида не подал, лицо, как всегда, сделал нейтральным, сдержанным. Но Феня все же на меня поглядела, внимательно поглядела, будто бы приглашая с ней разделить радость узнавания, с ней отгадку искать.

Констанция Михайловна тоже хороша. Кто ее просил вторым списком дополнять свою объясниловку? Стоять надо было, дурьей голове, намертво: не помню, не знаю, пьяна, в конце концов, была, кто-то заходил, а я видом не видывала, слыхом не слыхивала. С кем связалась! Это тебе не интеллигенция, которая из деликатности, чтобы себя в ложное положение не поставить, чтобы лишний раз не сунуться, промолчит. Эти работяги до всего допрут, не постесняются, горлом правду добудут. От них пощады не жди. Осрамилась. Всю теперь ее наизнанку вывернули. Все вспомнили. На пенсию ей? Уходит? Да это же коллективная травля пожилой женщины! Что, у нас в стране много свободных рук? Пенсионеры, которые еще могут работать, должны гулять? А ее высокая квалификация, а три грамоты, которые ей дали в разное время, а опыт? Разве это все надо на свалку истории? Травля, и с попустительства директора. А почему? А потому что на худсовете она была принципиально против «Детского зверинца». Не была? А мы напишем, что была. Это слишком легкая доля — остаться в меньшинстве и не бороться. Так можно и дисквалифицироваться. Мы им заварим новую кашицу!.. С маслом и изюмом. Они, начальнички, еще поскачут, еще попрыгают через веревочку. Одно письмо — в одну инстанцию. Комиссия. Разбор фактов. Бессонница. Плохой аппетит. В другую инстанцию письмо. Как там у вас с давлением? Принимаете элениум? Это очень слабо. Пейте триоксазин или мепробамат. В критических ситуациях. Главное — хороший сон. Жалуетесь на желудок? Колит, язва? Волнение часто приводит к язве. Не волнуйтесь. Старайтесь держать себя в руках. Курить надо бросать. В критических ситуациях надо беречь сердце. Оно первое сдает. Больше гуляйте, спите при открытой форточке, обтирайтесь по утрам холодной водой. Опять комиссия? Не волнуйтесь. Разве вы пережили только одну? Сгинет, все пройдет. Будьте бодрее. А мы готовим новое письмецо. Где там моя ручка за тридцать пять копеек? Ну уж дудки. Второй раз я не попадусь. Возникновение стереотипа на меньшем количестве ошибок и называется интеллектом. Довольно шарикового чуда. Куплю себе пишущую машинку, сменю в мастерской шрифт на крупный — так читать легче — и за работу. Век прогресса, ничего не поделаешь.

Через месяц после этих событий на фабрике гибких грампластинок рано утром ее директор Борис Артемьевич Макаров, очень высокий и худой блондин сорока лет, вошел в свой кабинет. Он открыл крышку и сел за рояль. Как бывало раньше, пока никого в заводоуправлении еще не было, директор разминал пальцы и проверял несколько музыкальных фраз, которые приходили ему в голову вечером, утром, когда он шел на работу. Но уже месяц из-под пальцев директора ничего стоящего не выходило. За окном светило весеннее солнце, распевали снегири. Солнечный зайчик прыгал в графине с водой. На душе у директора было ровно, спокойно. А вот с роялем что-то заколдобило. Музыка из-под пальцев шла банальная, постная, и записывать ее не было смысла. Он и не записывал. Но каждое утро садился к роялю в надежде: может быть, это вернется?

Рассказы

Побег

Утром, как обычно в шесть, Алексей Макарович проснулся, но отчего-то не встал.

В доме уже привыкли, что в шесть начинаются шорохи: Алексей Макарович идет сначала в туалет, потом в ванную, потом греет чайник для себя, потом к восьми — хлопает дверь — уходит в молочную за свежим творогом, молоком и сыром. Покупает по пути мягкий утренний хлеб и, возвращаясь, кипятит большой чайник — для всех; чистит картошку, если с вечера была запланирована жареная картошка, накрывает на стол: четыре салфетки, четыре тарелки, четыре подставки для яиц, масленка, сахарница, вазочка с вареньем, четыре стакана для молока и четыре чайных чашки.

Во сне Екатерина Борисовна отметила, что в шесть не было обычной возни в комнате мужа, но особого внимания этому не придала; может быть, он встал сегодня осторожней, чем обычно, да и окончательно просыпаться ей не хотелось, но около восьми она пробудилась от тишины. Она накинула на себя халатик из нейлона — изящная гэдээровская вещица, продаваемая в комплекте с ночной рубашкой, и пошла в кухню. По дороге Екатерина Борисовна остановилась возле комнаты дочери и зятя: дрыхнут вовсю, еще молодые, здоровые, по двадцать пять, пусть поспят, понежатся, покуда их здоровье и печали пестуют родители, и прошла в кухню. Там все было чисто, вылизано, видимо, Алексей Макарович после программы «Время», когда Екатерина Борисовна вместе с Наташкой и Гришей осталась досматривать «Песню-80», перемыл всю посуду и кастрюли, вытер стол, почистил плиту и подмел полы. Это он умеет: солдатский порядок! Но к завтраку ничего не было готово.

Легкая тревога забилась у Екатерины Борисовны под сердцем; она не любила беспричинно волноваться, жить надо рационально, волноваться только тогда, когда есть повод. Несмотря на то что Алексею Макаровичу семьдесят пять, мужчина он вполне крепкий, бегает, как молодой, и хотя видит плоховато, но и здесь, знает Екатерина Борисовна, ей бояться не следует. Может, она давала ему какое-нибудь поручение на утро? Вроде нет. За цементом для дачи Алексей Макарович с Гришей должны поехать в «Стройматериалы» только послезавтра. Видимо, с грустью и некоторым незлобивым гневом отметила Екатерина Борисовна, Алексей Макарович все же начал сдавать: проспал.

В голове у Екатерины Борисовны, уже окончательно провеявшейся, свободно и ясно, как в электронной машине, она быстро прикидывает, что бы сделать молодым и себе на завтрак, но возникшая тревога все же окончательно не расходится. Екатерина Борисовна разворачивается на узком пространстве кухни, горящей эмалью и никелем, и движется в конец коридора, к комнате мужа; но прежде чем потянуть на себя дверь, мельком оборачивается к висящему в коридоре зеркалу: нет-нет, еще ничего, фигура весьма стройная, возраст она уже и не прячет — пятьдесят пять лет, его и не спрячешь, но седина, которую она чуть подкрашивает в синий или фиолетовый цвет, ее определенно молодит. Интересная деловая женщина. Не кокетка без возраста, женщина с характером, умеющая постоять за себя и семью. Екатерина Борисовна трогает рукою локон на щеке: хоть и двадцать пять лет замужества, хоть и собственный муж, но чумичкой ему тоже показываться незачем.

— Алеша, ты не приболел? — входит Екатерина Борисовна в комнату. — Что с тобой, где твой солдатский распорядок?

Она еще продолжает что-то щебетать, но уже понимает, что произошло с Алексеем Макаровичем что-то серьезное и ей надо мобилизоваться.

Муж лежит на своем нешироком топчанчике и молчит. Глаза у него открыты, осмысленны, дышит спокойно.

— Алеша, что с тобой? Ты будешь вставать? Ты здоров?

— Здоров, — отвечает Алексей Макарович, и Екатерина Борисовна отмечает, что голос у него непростуженный, бодрый, но все же в голосе есть что-то непривычное для слуха. Какая-то тоненькая щепочка, которая занозит сознание.

— Ты будешь вставать? — повторяет свой вопрос Екатерина Борисовна.

— Нет.

— Ты нездоров?

— Здоров.

— Может быть, вызвать врача?

— Не надо.

— Что с тобой?

— Я устал.

Екатерина Борисовна прикидывает: конечно, поднять с постели мужа можно. Сейчас она расплачется. Наташа прибежит ее утешать, тоже зальется в два ручья, в дверях встанет немым укором зять Гриша, а Алексей Макарович слез не переносит… Но надо ли?.. Что-то давно в Алексее Макаровиче намечаются какие-то страсти; с этим надо разобраться. Нет, она, Екатерина Борисовна, сейчас пойдет обходным маршем.

Голос ее становится мягким, медовым:

— Хорошо, полежи…

Отвернувшись к стенке, Алексей Макарович слушал привычную музыку утренних шумов в доме. Вот по коридору простукали каблучки Наташки, прошлепал, направляясь в ванную, Гриша, и тишина, лишь скрипнула дверь в кухне и раздались приглушенные голоса — совещаются.

У Алексея Макаровича не было ни злости, ни раздражения на близких — у них свои проблемы и своя жизнь, а у кого, спрашивается, жизнь легкая, но одновременно в душе собралась какая-то холодная, равнодушная решимость, что жить так, как он жил последнее время, нельзя, что ему уже семьдесят пять, уже одной ногой стоит на пороге могилы и в конце жизни он не должен терять самоуважения, достоинства, он должен оглядеться, в последний раз почувствовать гармонию и красоту быстротекущих, как песок в медицинских часах, дней, почистить перед смертью, как чистят и выбивают от пыли зимнее пальто в конце сезона, почистить и помыть свою душу и — ну, что же, он хорошо пожил, долго, и негоже оставаться у жизни в должниках.

Все это пронеслось у него в сознании спокойно, без растравляющей жалости к себе, так, будто все это думал он не о себе, а о чужом, уважаемом, но все-таки не очень близком человеке.

Из-за закрытой двери снова раздались шаги и голоса. Совещание, значит, закончилось, все собираются на работу. Успели ли позавтракать, сочувствуя близким, подумал Алексей Макарович и тут же решил: да что же они — все маленькие, беспомощные и почему он должен быть для всех нянькой, почему? Вот была Наташка маленькой — он и был нянькой, а почему сейчас? Да и как он допустил до такого положения, что стал нянькой, какое имел право? Ведь как-то по-другому живут его сверстники, товарищи. Вот недавно под Прохоровку ездили на автобусе. На шесть дней, автобус давали «Икарус» с откидными креслами и холодильником. Ему тоже военком позвонил: «Давай, Алексей Макарович, развейся. Не век же сидеть дома, я же знаю, тебе интересно. И все бесплатно — и проезд, и гостиница, и питание…» Он сначала согласился, зажегся, а через два дня пришлось перезванивать: выяснилось, что должны были прийти мойщики окон из фирмы «Заря», а перезаказать их на другой срок оказалось невозможным. Екатерине Борисовне нужно было сдать в ателье пальто, а кому, как не ему, Алексею Макаровичу, занимать очередь — он в семье единственный неработающий, — и другие домашние дела нагрянули (а может быть, именно он придумал, что они неотложные, а на самом деле все это мелочь, быт, сиюминутное, пожирающее его жизнь), и вот пришлось отказываться от поездки. Грустно.

Скрипнула дверь. Не поворачивая головы, Алексей Макарович знал: Наташка, а за плечами, наверное, стоит Гриша. Ах, девочка, девочка, милое, любимое, эгоистичное существо. Как же он радовался, как же он удивлялся, когда она родилась. Ему тогда было пятьдесят, ну что ж, был еще молодой по его сегодняшней мерке. Мешок картошки мог занести на плечах на седьмой этаж, не остановившись передохнуть. Как только он дозвонился до роддома, сразу спустился в гастроном и купил целую сумку водки. Потом созвал друзей: бывшие фронтовики, заводские с металлургического. Одни еще работали, а другие сразу после фронта стали инвалидами, пенсионерами. Друзья быстро собрались, он наварил картошки, почистил селедку, достал с балкона кислой капусты. Они сидели вокруг стола, горела коптилка в память их военных лет, их юности и их потерь. Столько раз они сидели так, провожая отлетевшую жизнь, поминая погибших друзей. А здесь они пили за новую жизнь. Он, Алексей Макарович, был полон счастья и благодарности Екатерине Борисовне, которая в свои тридцать пять лет промучилась с первым ребенком. Как он любил свою дочь, которую еще не видел. Он весь светился. Друзья тянули к нему стаканы, и в это время позвонил по телефону сын.

— Здравствуй, папа. Я тебя поздравляю.

— И я тебя поздравляю с рождением сестры. А откуда ты узнал?

— Позвонил в роддом. Надеюсь, Екатерина Борисовна чувствует себя хорошо?

— Спасибо, хорошо. Какие новости?

— Я уже сдал сессию. Сейчас практика в институте грудной хирургии.

— А мама?

— Она лежит у нас в клинике.

— Что с ней?

— Что и всегда. Сердце. Как бы сказал мужчина твоего возраста, «изношенное оборудование».

— По-моему, ты вступаешь в область, где твоя компетенция незначительна.

— Мне двадцать лет. И мать — моя мать.

— Ты мне звонишь, чтобы поздравить меня?

— Прости, папа.

А познакомить ему, Алексею Макаровичу, брата и сестру, своих детей, удалось только через пятнадцать лет. До смерти матери, Ангелины, сын не заходил к нему в дом, да и он-то сам по-настоящему узнал сына только тогда и удивился, какой, оказывается, вырос у него добрый, порядочный и милый сын. В тот год, в сентябре Алексею Макаровичу исполнилось шестьдесят пять, и, когда он пригласил сына на день рождения, тот неожиданно пришел. Даже тост сказал, по-доброму сказал, без намеков, напомнил, что они, фронтовики, в военные годы на всю оставшуюся жизнь получили прощение за будущие грехи. И с Екатериной Борисовной был обходителен, вежлив, та сразу в особую книжечку, где были занесены у нее нужные люди, записала его телефон и своих подруг и их мужей направляла на консультацию к нему, а сын никогда не отказывал посмотреть больного человека, послушать, устроить в хорошую клинику. Да и с Наташей был добр, поболтал о каких-то пластиках.

Алексей Макарович, провожая его, в прихожей спросил:

— Ну, как тебе сестренка?

— Миленькая, обаятельная и славная., щучка» — Но тут же опомнился: — Не в тебя. Но ведь родня. Придется любить.

И ведь любит, на свадьбу Наташке с Гришей подарил кухонный гарнитур. После свадьбы, когда приходит, всегда с цветами. Два букета — Екатерине Борисовне и Наташе. Гришу всегда выслушает: и про его интриги в лаборатории, и про планы на жизнь. А Наташу, кажется, просто любит. Когда жена у сына уезжает, то, если появляются билеты на кинофестиваль или просто в театр, всегда позвонит, пригласит. Да и как ее, кровинушку, не любить. Тоненькая, травиночка, а глазки чистые, голубые, наивные. Вот и сейчас стоит, знает он, Алексей Макарович, в дверях, глядит на отца сочувственно, жалко ей его. Так зачем же он ее, Наташку, Екатерину Борисовну и даже Гришу мучает, может быть, сам он, Алексей Макарович, от старости стал испорченным, всех в чем-то подозревает, видит нечистые душевные движения, а люди к нему простосердечно, искренне? Стоит сейчас в дверях Наташка, а за спиной у нее шебутной балбес Гриша, переживает, заговорить не может.

— Что тебе, Наташа?

— Папочка, — затараторила Наташа, как в детстве, чуть капризничая и притворно смущаясь, — папочка, ты не заболел? Нет, у нас папик здоровенький, бодрый, сильный. Папик не заболел. А может, папочка рассердился на нас с Гришей? Ну что же поделаешь, если мы оба с Гришей работаем, а строиться все равно пора.

— А как все строятся?

— Мы же спрашивали: брать нам садовый участок или не брать? Ну, папочка, скажи. — Здесь по морзянке ее шагов Алексей Макарович понимает, что Наташка подбежала к его диванчику. Потом два коротких по полу удара, будто поставили два мешка с мукою — это передвинулся Гриша на два шага. — Ну, папочка, скажи. — И сразу же Алексей Макарович почувствовал, как своей мордочкой, нагнувшись, она трется о его колючий подбородок. — Скажи, папочка, ты ведь не на нас с Гришей сердишься, не на мамочку? Ну, ты съездишь за цементом, когда выздоровеешь? Ты, правда, не заболел?

И тут в сознании у Алексея Макаровича снова, как давеча, встал сын, его с ним разговор на дне рождения и короткое, как печать на бланке, словечко, которое бросил сынок: «щучка». А может, сын был и не совсем не прав? Вот уже два раза вспоминает его слова. Господи, подумалось Алексею Макаровичу, хоть бы и вправду заболеть. Но ведь здоров он, здоров, и решение, которое вызрело ночью, возникло не из-за упадка сил и старческого эгоизма. Виноват во всем только он, он сам, Алексей Макарович.

— Не волнуйся, Наташа, я не заболел. Я просто устал. Отдохну пару дней и все сделаю.

— Слава богу!

Это Гриша наконец-то что-то вымолвил.

— Ну, тогда я пойду, папочка, — защебетал Наташин голосок. — Отдыхай, выздоравливай.

В квартире снова стало тихо. Молодежь ушла на работу. Еще пару раз звякнет кастрюльками на кухне Екатерина Борисовна, и ей тоже пора идти. Она тоже обязательно заглянет, придет проститься. Наконец раздались ее шаги.

— Ты не спишь, Алексей?

— Нет, не сплю.

Голос Екатерины Борисовны звучал как всегда. Спокойно, размеренно, но привычное ухо уловило все же скрытую тревогу. И волна жалости накатилась на Алексея Макаровича. Я здесь фокусничаю, а она, наверное, страдает, волнуется за меня. Разве не любила она меня? Разве не любил и не люблю я ее до сих пор? Разве не оставил после фронта ради нее свою прежнюю семью? Что же сердце мое разрывается между двумя женщинами! Одна уже навсегда ушла, она понимала бы меня лучше, молодость я разделил с нею, но теперь ее уже нет, и она навсегда останется для меня лучшей. Так почему же из-за этого должна страдать Екатерина Борисовна? Разве не выходила она его после фронта? Разве не внушила, что только она, ее энергия, молодость способны его вынянчить? Бедненькая! Она еще совсем молодая, еще даже не выработала себе пенсию, а вот связала свою жизнь с немолодым человеком. Да, сердце у него, у Алексея, молодое, да, руки сильные, крепкие, но ведь седой совсем, морщинистый, глаза плохо видят. Катенька! Но снова то, прежнее, себялюбивое и упорное чувство поднялось в душе. Ведь нельзя же всю собственную жизнь бросать под ноги жизни чужой в знак благодарности. Разве не молода у него душа? Разве не чувствует он, как в молодости, запаха цветов, утреннего припека солнца и пения вечерних птиц? Так почему жизнь его должна быть сведена к кухне и магазину? Почему даже выпить пива с ровесниками  — да и что они нынче выпьют, по кружке, да заедят лещиком, по перышку, — покалякать о былых годах — и этого удовольствия он себя лишил? Существует за стенами его квартиры, за маршрутом ближайшей булочной, соседней прачечной, фирменного магазина «Сыр», обувной мастерской и сберкассы, где он платит за свет и квартиру, другой, разнообразный и интересный мир, который он, Алексей Макарович, отверг в своих домашних хлопотах, забыл. Его давнишний командир, генерал Стремнов, до сих пор ездит на встречи с молодыми солдатами, к старшеклассникам в школы, пишет воспоминания, ввязывается помогать кому-то с жильем, а значит, встречается о людьми, живет не только своей, но и их жизнью! И счастлив. А я? Зажали меня, как кусок железа в тиски. Почему? Ладно, ладно, не расходись, думает про себя Алексей Макарович, не пугай женщину.

И, подобрев, отмякнув сердцем, Алексей Макарович впервые за это утро повернулся от стенки и взглянул на жену.

— Не сплю я, Катенька. Ты не волнуйся, иди на работу, я еще немножко полежу. Не волнуйся.

Сказал и слабо улыбнулся жене. Поверила ли?

Ну вот, наконец-то в квартире и пусто. Пожалуй, впервые за много месяцев утром он может никуда не торопиться. Как, оказывается, хорошо дома. Чисто, светло, солнечный луч пробивает герань по окнам, зелень такая яркая, сочная. И есть же люди, которые неторопливо, в подробностях видят это каждый день! И опять то же тупое, отчаянное неприятие жизни, которой он живет сейчас, поднялось в сердце. Почему в определенный момент близкие думают, что твоя жизнь уже закончилась, пришла к рубежу и ты должен посвятить ее лишь их удобствам? Нет, с этим надо кончать. Он танкист, командир! Хватит. Баста. И долой все размышления, пора действовать.

Главное — не брать с собою ничего лишнего. Из встроенного шкафа Алексей Макарович достал погребенный под грудой старой обуви легкий спортивный рюкзачок. Наташа в восьмом классе ходила с ним в туристические походы. Сидор оказался почти новым, не очень запыленным и изгвазданным — сойдет. Потом начал обдумывать, что надо взять с собою. Итак, ничего лишнего: бельишко, мыло, полотенце, пару запасных очков, паспорт, кружку, ложку, фотографию Наташи и Екатерины Борисовны в жесткой папочке, чтобы не помялась, Еще пары три носков, обязательно теплые, шерстяные.

Все это Алексей Макарович, не торопясь, разыскал в квартире, стащил к себе в комнату, все внимательно оглядел, близко поднося к глазам, помял руками, ощупал и аккуратно, как солдат, готовящийся к маршу, сложил в мешок. Все, слава богу, собрался, с облегчением подумал Алексей Макарович и даже поиронизировал над собой: тоже мне Лев Толстой!.. А как жена, дочь? Сколько беспокойства принесет им! Может быть, даже стыда. Сбежал! Но им тоже нужна встряска. Ему осталось уже недолго до роковой черты. А Екатерина Борисовна еще поживет, у Наташи же, как поется, вся жизнь впереди. Пожалуй, эгоизма нет в том, что он задумал. Лишь бы и они поняли, что нельзя бесконечно пользоваться его безответной любовью. Нельзя, чтобы его чувство к близким, разрастаясь, вытеснило из его души все остальное, его прошлое, которое стало смыслом его жизни, и его будущее, которое им, молодым, кажется незначительным, мелким.

Решено! Задумал я побег!

И в этот момент раздался звонок в дверь.

Алексей Макарович не удивился, увидев сына. Сережа вошел энергичный, подтянутый. Значит, Екатерину Борисовну, решил Алексей Макарович, обмануть не удалось, бдительность ее не усыпил, позвонила Сереже, так сказать, вызвала «скорую помощь». Сереженька был в новеньком летнем костюме, в скрипящих ботинках, с ярким, как сумел разглядеть Алексей Макарович своими близорукими глазами, галстуком. От сына пахло тонким ароматом одеколона, импортной кожей, хорошо отглаженным материалом и чуть-чуть — когда Сереженька ткнулся ему, Алексею Макаровичу, в небритую щеку — тревожным запахом больницы; может быть, даже от дела оторвали мальчика, от больных. Но, значит, любит, тревожится, если сразу с утра, в самое операционное время, приехал к отцу.

— Ну что, — сразу взял быка за рога сын, — ну что, допекла тебя семейка, уже собрался? — И Сереженька кивнул на зеленый, собранный сидорок, стоящий в уголке.

— Допекли, — обреченно вздохнул Алексей Макарович. — Замыслил я побег…

— Нет… папаня, меня в школе учили лучше, и Пушкина я цитирую точнее: «Усталый раб, замыслил я побег», — и, внезапно посерьезнев, Сережа сказал: — Я, честно говоря, думал, что ты скорее соберешься.

— Тебя, Сережа, зачем послали? Уговаривать меня сидеть смирно. Никого не волновать. А ты?

— Да я, папаня, по справедливости. Ты ведь мне тоже не чужой. Надо только глупостей не наделать. Тебе ведь не тридцать пять. Может, просто на дачу ко мне поедешь? Я никому тебя не выдам. Только скажу, что знаю, где ты, чтобы Наталья и Екатерина Борисовна не волновались. Идет? Только с чего у тебя это? Я думал, ты смирился…

«Я действительно смирился, вот только вчерашний день…»

…Утром он вернулся из магазина… Как обычно, к восьми накрыл на стол, покормил домашних перед выходом на работу. И стал предвкушать, как в половине девятого все разойдутся по своим важным делам, и он уберет со стола, — Екатерина Борисовна во всем любила тщательность, законченность, — тщательно перемоет и не просто поставит в сушилку над раковиной, а перетрет полотенцем, чтобы ни единой пылинки, ни единого пятнышка не было, всю посуду, вытрет со стола, а потом достанет большую квадратную лупу на ручке, вчерашний подарок сына, — Сережа вчера специально гонял старшую медсестру, чтобы немедленно свезла ему, Алексею Макаровичу, подарок, а этот подарок он, Сергей, искал пол года и достал эту импортную лупу через знакомых, заплатив кучу денег, потому что без нее Алексей Макарович лишался последней своей в старости утехи — чтения. Достанет Алексей Макарович линзу, вынет не торопясь из книжного шкафа воспоминания кого-нибудь из военачальников, из маршалов, генералов или других его соратников поскромнее и, волнуясь, — ох, как по-молодому будет биться сердце! — сядет за стол, вооружившись и своими толстыми тяжелыми очками и подарком сына. Недолго, правда, протянутся эти счастливые мгновения, — снова Алексея Макаровича позовут, как солдата труба, хозяйственные дела — Екатерина Борисовна ежедневно, отправляясь на работу, оставляет списочек: заплатить за квартиру, получить белье в прачечной, отдать в починку Гришины ботинки, вызвать водопроводчика, сходить на почту за бандеролью, купить по хозяйству, — но до того, как эти дела вызреют, станут окончательно неотложными, какие же Алексей Макарович перелистает страницы и про свою юность и про чужую! И уже казалось Алексею Макаровичу, что вожделенный момент близок, уже Гриша с Наташей поскакали на работу, а Екатерина Борисовна вроде и не собирается уходить. И Алексей Макарович от нетерпения ей даже вопросик задал:

— Катенька, уже десятый час, ты на работу не опоздаешь?

— У меня сегодня, Алеша, отгул. Специально взяла, потому что у нас сегодня с тобою неотложное дело.

«Ну, началось», — подумал Алексей Макарович. И худшие его опасения подтвердились.

Екатерина Борисовна взяла отгул, чтобы купить ковер. Конечно, у них в квартире ковры уже были и в большой комнате, и в комнате у Григория с Наташей, и даже в комнате у Алексея Макаровича над кушеткой висел небольшой коврик, 2x1,5, машинной работы. А здесь Екатерина Борисовна в преддверии пенсионного возраста решила услужить своему молодому начальнику. Благо военкомат регулярно раз в два года заносит Алексея Макаровича в список на приобретение этого материального блага — и попробовал бы кто-нибудь из военкоматовских служащих в этот список Алексея Макаровича не внести, у Екатерины Борисовны разговор короток: тихо, нежно, интеллигентно, без скандалов, — но ведь нам положено! Знал об этом Алексей Макарович, и об открытке, которую должен был прислать магазин по этому списку, и даже держал в тайне от Екатерины Борисовны эту открытку в руках, но все ему обрыдло, так устал он от этих доставаний и разъездов, что на этот раз полученную открыточку, внимательно изучив под увеличительным стеклом, он порвал и выбросил в мусоропровод. И когда выбросил, понял, что так легко, так просто не минет его сия чаша, и все-таки смальчишничал. Но номера эти только не с Екатериной Борисовной могли пройти. Она свое слово держать умела. И если уж она пообещала своему молодому начальнику, то можно было быть уверенным, что она все достанет. Видимо, Екатерина Борисовна жестко держала на контроле даже саму возможность получения открытки на ковер. По крайней мере, сам факт ее посылки был ею, видимо, зафиксирован. И поэтому, когда, выслушав жену, ее планы и соображения по поводу услуги, оказанной начальнику, Алексей Макарович осторожно сказал, что, дескать, как же они (но прежде он, конечно, сразу же согласился поехать, принять участие в этой покупке, надеть новый семидесятирублевый костюм, который куплен был ему как праздничный, и выглядеть по возможности опрятнее и моложе, чтобы начальник не подумал чего-нибудь плохого об Екатерине Борисовне), как же они поедут в магазин без открытки, Екатерина Борисовна сразу же развернула свой тщательно откорректированный план. Во-первых, сказала она, ей точно известно, что открытка из магазина ушла и почта ее зафиксировала.

— Но я не получал, — сразу смешался Алексей Макарович, — я ничего не получал.

— Возможно, — сказала Екатерина Борисовна, и он, Алексей Макарович, по ее голосу почувствовал, что Екатерина Борисовна обо всем догадывается, но сейчас не хочет обнародовать свои знания, потому что наказание за проступок обязательно будет, но Екатерина Борисовна еще не решила какое и считает, что пока это делать непедагогично. В магазине остались списки (с печатью военкомата), и они должны потребовать, поднять эти списки и на их основании заставить магазин выдать ковер.

— Но как же мы их заставим?

— Ну, это я беру на себя.

— Но ведь нам сегодня к трем часам к врачу?

— Мы все успеем.

Начальник Екатерины Борисовны оказался сравнительно молодым парнем. Он молча сидел за рулем, подчинялся всем командам Екатерины Борисовны и только раз вышел из машины, чтобы посмотреть на расцветку ковра (видимо, он тоже имел женины директивы).

Было жарко. Город стоял пыльный, ветер растаскивал по асфальту бумажки от мороженого и окурки. Алексею Макаровичу было неловко в новом костюме, было неловко продавщиц в магазине, покупательниц, перекупщиков, кавказского вида людей, толпящихся возле прилавков. Ему было неловко все время вынимать свою пенсионную книжку инвалида Великой Отечественной войны, приходилось пропускать мимо ушей едкие замечания, но, по правде говоря, он к этому привык и уже научился каменеть внутри, слыша разные выкрики. Но на душе было неспокойно, потому что не было ощущения правоты.

Эта неловкость возникала у Алексея Макаровича всегда, когда Екатерина Борисовна, как щит, ставила его перед собою в очередь. У нее даже образовался стереотип: сначала разведает, где что дают из нужного ширпотреба, а потом уже везет мужа. Она двигает его вперед, как куклу, а он только держит правую руку у верхнего наружного кармана пиджака, готовый по первому требованию достать удостоверение инвалида.

В эти минуты главное — отвлечься и не чувствовать обжигающих иронических взоров, которые бросают окружающие, не слышать их ядовитых реплик. Он, Алексей Макарович, и сам понимает неловкость своего положения. Ну спрашивается, зачем семидесятипятилетнему старику, окажем, ковер «Русская красавица»? А какой стыд был, когда всей семьей с Екатериной Борисовной, Наташей и Гришей ездили за цементом в магазин «Стройматериалы» на Москворецком рынке. Очередь стояла часов с четырех, а каждое утро привозили только машину — семь тонн, на семь человек, если каждый брал по максимуму. Их собралось трое инвалидов, и за каждым в стороне стояли их родственники, или знакомые, или знакомые знакомых, которым надо было услужить, как сейчас Екатерина Борисовна услужила своему начальнику. Очередь глухо, безропотно протестовала. Они всей семьей прибыли к девяти, к самому открытию. Какое дело было этим людям, которые с разных концов города ехали ночью, в три или два часа сюда на такси, какое им было дело, что толстомясому, с борцовской шеей Грише дали на работе садовый участок, что ему не хочется вставать в два, что Наташе жаль Гришу, что Екатерина Борисовна в этой жалости понимает дочь, но Грише тем не менее цемент для фундамента нужен, и не мешок-два, а целых двадцать, — тонну, прагматик Гриша понимает, что садовый участок сам по себе богатство, а если построить не крошечный сарайчик, а дом чуть побольше да потеплее, чем разрешено, то богатство-то с каждым годом будет расти, потому что дачи повышаются в цене, и Гриша, лукавец, знает это и знает, что без Алексея Макаровича, которого он, как ледокол льды, каждый раз заставляет раздвигать очередь на цемент, на шифер, на оргалит, на кирпич, на лес, дачи он, Гриша, не построит. И лукавец Гриша торопится, они все торопятся, потому что понимают — о нет, об этом наверняка не было говорено, они все культурные, интеллигентные люди, они об этом только думают, но их невысказанные одинаковые мысли так похожи на сговор — лукавец Гриша и родня торопятся потому, что Алексею Макаровичу семьдесят пять лет! И сколько же этих «доставаний» Алексей Макарович совершил за свою жизнь, сколько сижено по приемным с того времени, когда через двенадцать лет после войны у него, у здорового, стало пропадать зрение! «На почве фронтового ранения»! Ему-то легче от этого? Сколько отсидел по приемным: Наташу в спецшколу, обмен квартиры. А рядом, как страж, как напоминание — Екатерина Борисовна…

…С ковром все прошло быстро и гладко. Молоденькие девушки-продавщицы нашли список и пошли навстречу. Вылез из машины молодой начальник, которого Алексей Макарович, по договоренности, на глазах у публики называл просто Петей и на «ты», дескать, берем ковер сыну. Возникло только одно осложнение: на заявление Алексея Макаровича о продаже ковра без «утерянной» открытки надо было поставить визу в торге, но и это в конце концов быстро решилось.

Самое неприятное было в том, что все время приходилось ждать в прокаленной солнцем машине. Екатерина Борисовна куда-то уходила, подолгу оставалась в разных кабинетах, а Алексею Макаровичу и молодому начальнику приходилось ждать. Изредка Екатерина Борисовна появлялась, манила Алексея Макаровича пальцем, он вылезал, тяжело сгибаясь, из машины, на ходу уже протягивая руку к наружному карману, шел в очередную комнату, вернее, Екатерина Борисовна демонстрировала его в очередном кабинете и очередным людям, от которых зависело подписание каких-то очередных бумаг, дающих очередные блага или дающих возможность сделать очередной шаг к этим благам.

Когда ковровая эпопея была закончена и огромный кокон дефицитного ковра лежал в багажнике «Жигулей», молодой начальник в порыве благодарности предложил довезти Екатерину Борисовну и Алексея Макаровича домой или в любую, выбранную ими точку, но Екатерина Борисовна, не желая размазывать оказанную услугу на мелочи, сказала, что они доберутся сами, и они еще долго плутали на трамваях, троллейбусах и метро по осатаневшему от жары и пыли городу, пока не добрались до госпиталя.

Екатерина Борисовна — верная и заботливая жена — ввела Алексея Макаровича в кабинет врача и села на стульчике возле самой двери, чтобы и не мешать и быть всегда рядом с тяжелобольным человеком.

Врач оказался сравнительно молодым дотошным майором, еще не потерявшим пытливости и надежды помочь.

Он долго вертел Алексея Макаровича, закапывал ему в глаза атропин, рассматривал глазное дно в увеличительное стекло, направив в расширившийся зрачок луч света. Алексею Макаровичу была приятна вся эта процедура. Если врач так долго изучает его организм, значит, не все потеряно, еще, может быть, возможно что-то подправить. Может быть, он, Алексей Макарович, зря махнул на себя рукой?..

— Ну что, батенька, — подытожил майор свои наблюдения, — с глазками-то у вас плоховато. Читать, наверное, уже не можете?

— С лупой кое-что еще разбираю.

— Ну, вот что, батя, с этим пора кончать. Будем удалять катаракту. Рискнем, правда? А операцию, пожалуй, сделаю я вам сам. Согласны?

— Конечно, согласен, доктор, — пролепетал обрадованный Алексей Макарович, — я всей душою. Я ведь еще совсем здоровый.

— Ну, это мы еще посмотрим, полежите недельку в госпитале, сделаем все анализы, супруга вас будет навещать, а потом и займемся вашим ремонтом. Я думаю, и супруга не возражает, — сказал доктор и впервые улыбнулся Екатерине Борисовне.

— Конечно, я хотела бы, — голос у Екатерины Борисовны был ровный, но за спокойными, взвешенными словами чувствовалось напряжение, — я хотела бы, чтобы мой муж был здоров. Но ведь ему семьдесят пять лет…

— Да ведь, Катенька, ты же знаешь, какой я крепкий.

— …У него на теле восемнадцать шрамов, полученных не на кухонной перепалке. Он перенес шесть операций…

— Вы знаете, доктор, это Катенька меня спасла, когда меня в сорок девятом снова положили в госпиталь. Она меня после операции выходила, вынянчила. Она у нас была палатной сестрой. Если бы не она…

— Организм, доктор, конечно, ослаблен, — закончила свою мысль Екатерина Борисовна, — как он перенесет операцию? И потом, я, правда, долго уже не работаю палатной сестрой, а всего-навсего после окончания института старшим экономистом, но ведь есть риск. У катаракты часто бывает рецидив.

— Риск есть всегда. Рецидива может и не быть. Я, правда, не великий окулист Федоров, но я привык отвечать и за свои слова и за качество сделанной мною работы…

В спокойной, размеренной манере речи Екатерины Борисовны чувствовалось напряжение и внутреннее противоборство словам врача, только чем она недовольна? Ведь врач предлагает единственно возможный выход, и Сережа давно твердит ему, Алексею Макаровичу, что катаракту надо снимать. Ведь как тяжело и унизительно воспринимать ему жизнь словно в тумане, словно припорошенную пеплом, все время вспоминать, какой он запомнил когда-то герань на подоконнике, облака в небе, фактуру пластика в лифте, как изнуряет его это узнавание. Он, Алексей Макарович, хочет видеть, разве он не заслужил жизнь, ведь и воевал он, принял такие муки от вражеского железа, чтобы жизнь была полнокровной, он и теперь готов все вытерпеть, как солдат, все снести, чтобы последнюю горсть своих дней прожить так, чтобы видеть красоту мира. Она, Екатерина Борисовна, думает, что годы подточили его терпение, она жалеет его.

— Да вытерплю я все, Катенька, я же крепкий, справлюсь. Справимся, как тогда, помнишь, в госпитале.

Голос Екатерины Борисовны по-прежнему ровен, но по-прежнему звучит в нем внутреннее напряжение:

— Это все значительно сложнее, Алексей. Ты подумай, а вдруг? — и уже обращается через паузу, возникшую от этой страшной мысли, к врачу — Давайте отложим вопрос об операции. Алексею Макаровичу надо посоветоваться с сыном.

— Почему надо откладывать операцию?

— Почему, Катенька?

…Нет уж, сыну всей этой стыдной сцены Алексей Макарович рассказывать не станет. Ведь это его свободная интерпретация чужих поступков. Да, конечно, ему прямо надо признать, что поднасела на него семейка: и Наташа — то ей билет на дефицитный спектакль в театр, он и толчется перед открытием кассы с самого утра, и Гриша — то нужно достать тесу, то шифера, то цемента, и Екатерина Борисовна — то иди вместе с ней в «Синтетику», где что-то выбросили, то езжай в «Лейпциг» покупать что-то из дамской сбруи для ее сестры, но ведь семья и создает ему климат, в котором он живет, дом, теплом которого он пользуется. Он просто устал. Ему не надо озлобляться, кого-либо винить, но надо жить по-своему. И зачем здесь какие-то глобальные слова — «жить»? По-своему поступать. Сейчас на старости его, домоседа, манит дорога, манит вокзал, угарноватый запах каменного угля от вагонов, резкая живая струя ветра в раскрытое окно. Манит? Значит, надо ехать. Значит, надо так поступать. И спрятав, как только мог, все беспокойство, все свои сомнения, Алексей Макарович сказал:

— Нет, Сережа, если по чистой правде, то, может, и смирился, но очень хочется побывать в тех местах, где воевал, где когда-то жил, может быть, кого-нибудь и застану. Но может, все это глупость, старческие психозы, и мы сейчас разберем с тобой вещмешок, я пойду в магазин за продуктами, ты вернешься в больницу, и никого не будем волновать.

— Да ты, папаня, что? Я ведь для тебя и деньги со сберкнижки снял. Когда мне мачеха позвонила, я сразу догадался, что ты не заболел, а захандрил. Я ведь твой сын, немножечко знаю нашу породу. Ты же давно мечтал поехать под Калининград. Там ты танк таранил? Я ведь тоже виноват перед тобой, влез в ваши с матерью взрослые дела. Стыдился немножко тебя. Сын инвалида войны. Ну ранен, дескать, у меня отец. Но зачем, думал, столько рассказов. А ты всегда повторялся, повторялся, рассказывал одно и то же.

— Что было, то и рассказывал.

— Ты теперь молчи, отец, теперь я буду оправдываться. А я попросил пять лет назад своего друга, который работает в госпитале Бурденко, востребовать из архива твою историю болезни. И там все точно, по твоим рассказам. И даже записка командарма в госпиталь. Записка о рядовом водителе танка, о лейтенанте. «Сделайте все, что только можно, — это человек исключительной смелости и преданности родине. Командарм…».

— Это уже последнее ранение, когда мне пришлось таранить танк. Танковый таран. А записка была английской булавкой прикреплена мне на груди, когда я лежал на носилках.

— Я это, папаня, слышал раз двадцать. Хватит тебе вспоминать. Кто думает, что ты выживший из ума, надоедливый, мешающий всем жить старик, бог с ними, им ничего не докажешь. Себе надо доказывать, только себе. Ты должен себе доказать, что ты жив. Человек сам выбирает себе свою судьбу. Ты не волнуйся за Екатерину Борисовну и Наташу. Я все беру на себя. Я, как сын, как врач, готов отвечать за тебя. Езжай. Обойди всех своих товарищей, которые еще живы. А приедешь через месяц-пол-тора, положим тебя в госпиталь. Снимем катаракту… Снимем! Видеть ты будешь!..

Через два дня Алексей Макарович стоял на опушке. Перед ним лежала зеленая сочная равнина с редкими островами, рощицами.

За дорогу у Алексея Макаровича со зрением стало хуже, и эту равнину, и купы деревьев, и несколько хуторских построек у линии горизонта он почти не видел. Но свежий с запахами июльской вызревшей травы воздух был тот же. Теми же были порывы ветра с резковатым привкусом близкого моря. И солнце, падающее на лицо из широких разводьев облаков, так же грело лицо. И Алексею Макаровичу казалось, что он видит всю огромную долину в прежних подробностях. Он видел всю картину боя. Бойцов, мелькающих далеко впереди на подступах к вражеским рубежам. Свежие разрывы и распадающиеся, размытые дымы над воронками. Он видел и строй наших танков, укрытых на выездах между березами. Танкисты стояли возле машин. Молодые лица их были мужественны и серьезны. Алексей Макарович узнавал многих своих знакомых бойцов и офицеров.

И слева от строя танков, чуть выдвинувшись вперед к полю, стояли маршал и офицеры штаба армии и среди них, резко выделяясь комбинезоном, был их командир полка, как и все танкисты, невысокого роста.

А на поле все так же медленно разворачивалась атака. Фигуры бежавших короткими перебежками бойцов становились меньше, поднимались белые хлопья разрывов, и вдруг из-за редких рощиц на горизонте показались коробочки вражеских танков. Настал мой час, подумалось тогда Алексею Макаровичу.

Командующий взглядом подозвал командира полка, командир развернулся на каблуках, побежал к своим танкистам, все мгновенно приготовились лезть по машинам, и в это мгновение командир крикнул:

— Лейтенант Рассудков, ко мне!

Алексей Макарович встрепенулся, ведь как-никак звали его, и, натягивая на ходу шлем, побежал к командиру.

— Товарищ полковник, лейтенант Рассудков по вашему приказанию прибыл.

— Вот что, Рассудков, — сказал командир, — сейчас начнется наша танковая контратака, и у тебя особое задание. Ты посмотри — новые фашистские машины идут. Слыхал о них? Артиллерия здесь не поможет. Один танк должен остаться на поле. Он нужен нам, чтобы знать, как с ними бороться. Нашим инженерам нужен… Ты понял, Рассудков?

— Значит, таран, товарищ полковник?

— Выполняй приказание, Рассудков. — И не успел еще Алексей Макарович подбежать к своей машине, как полковник закричал: — По машинам! Заводи моторы!

Но еще до того как Алексей Макарович сел за рычаги, он сказал своему механику:

— Саша, выходи из машины. В бой не пойдешь! Я один.

— Да не брошу я тебя, Алексей.

— Исполняй приказ!

В щели перископа поле казалось удивительно зеленым. Зеленое разнотравье, кое-где развороченное чернотой разрывов, долго тянулось, пока танки выезжали на позиции.

Ревели дизели. По броне щелкали осколки и пули. «Лишь бы не подбили раньше времени», — подумал Алексей Макарович. Наконец в перископе показалась вражеская машина. Алексей Макарович, меняя скорость и направление, стал подбираться все ближе и ближе, пока невероятная стальная махина не заслонила собой почти весь горизонт. Теперь пора. Алексей Макарович отжал педали, газ, прицелился, приноровился, чтобы попасть не лоб в лоб, а наискосок, в траки, и пошел, пошел, только приговаривал про себя: «Давай, миленький, давай, продержись еще немножко!»

Он очнулся, когда его переложили на носилки. Чей-то голос сказал:

— Возьмите мой личный самолет. Я напишу записку.

Алексей Макарович хотел открыть глаза, но не смог, а только дрогнул ресницами, что, дескать, слышит.

— Ну, что, выживешь, молодец? — спросил тот же властный голос. И Алексей Макарович понял, что обращаются к нему, и хотел сказать: «Выживу», — но не смог и сказал это слово про себя и потом повторял его, пока сознание снова не закрылось: «Выживу, выживу, выживу, выживу, выживу, выживу»…

…Ах, какое зеленое поле расстилалось перед Алексеем Макаровичем в тот день, когда он наконец добрался до него. Было так тихо, так зелено блестела созревшая к укосу трава, и так широко расстилались холмистые дали.

Оно было удивительное — поле. Алексей Макарович отчего-то разглядел на нем все. И фиолетовое мерцание клевера, и шмеля, в невероятно трудной посадке, как вертолет при ветре, приземляющегося на цветок, и белоствольные перелески берез вдалеке, и на горизонте домики селений, и возникшие, видимо недавно, белые силосные башни. Он стоял и чувствовал, как от пьянящего свежего воздуха кружится голова и как, проникая через подошвы стоптанных ботинок, поле вливает в него прежние молодые силы. Уже молодыми стали ноги, горячая волна поднимается все выше, выше, доходит до сердца. Он стоит, одинокий, старый человек, слезы текут у него по лицу, и он как клятву повторяет: «Выживу, выживу, выживу…»

Основная пара

1

До женитьбы Лешечка любил по пятницам ездить из своего древнего, с кремлем и соборами, но скучноватого города развлечься в Суздаль. В шесть, после окончания рабочего дня, он мыл руки бензином, потом под краном, пользуясь вместо мыла стиральным порошком «Лотос», переодевался, забирался в свои ярко-желтые «Жигули», а уже через два — два с половиной часа сидел где-нибудь в прохладном интуристовском баре. Улыбочка у Лешечки открытая, волосы по тогдашней моде до плеч, глаза голубые, былинные, да еще к этому неломкие, как накрахмаленные, джинсы, поскрипывающие мокасины тоже соответствующего производства, а в бумажнике холодные, новенькие, будто сам он их печатал, одна к одной десятки — в общем, на суздальской площадке Лешенька был неотразим.

Особенно любил Лешенька крутить головы иностранным девицам-русисткам. Разным молоденьким преподавательницам русского языка и студенткам, табунами летом приезжавшим совершенствоваться в произношении и знании «великого, сильного и могучего». Никогда он, правда, не навязывался, но если уж сводил случай, то товар показывал лицом, русскую марку берег: был нежен, мил, занятен и неутомим. И, конечно, никакой грубости. Своих случайных попутчиц покорял широтой характера, былинными глазами, неназойливой внимательностью. После бара и ночной Суздаль покажет, и через поле по сельской дорожке провезет — через «русское поле!», и при луне нарвет васильков и ромашек, и за пару километров свезет купаться в древнюю Кидекшу. Ночь, луна, ночное купание! Чуть зябко, дрожит девичье плечо…

Девушки-интуристки, особенно, как в свое время заметил Лешенька, немки из ФРГ, австриячки и разные там датчанки, с большим воодушевлением воспринимали и ночные купания, и обаятельного Лешеньку. «Ах, ах, Алекс, liber Alecs!» А когда узнавали его фамилию, приходили в полный восторг: «Воронцов? Неужели Воронцов?» И Лешечка здесь подливал масло в огонь: «А по матушке я — Голицын». Тут, конечно, легкий стон аристократического восторга, вроде: «Неужели внук тех самых Воронцовых и Голицыных…» И наконец наступает момент Лешечкиного социального торжества:

— Точно, внук, — говорит Лешечка, — только внук их крепостных. Простой я, обычный парень, рядовой рабочий-труженик. Вот возьми руку, пощупай! — Лешечка отрывал от руля, от плеча собеседницы или от высокого тяжелого стакана (в зависимости от обстановки) руку и протягивал прекрасной собеседнице: — Пощупай ладонь, видишь — вся в мозолях. — И действительно, ладонь у Лешечки была тяжелая, мужская, не по его двадцати трем годам, вся в ороговевших бесчувственных мозолях. Настоящая рабочая рука.

Со Светланой у Лешечки получилось не так просто. Она встретилась ему после работы в будний день на Пушкарском повороте. Обычно Лешечка не очень любил подсаживать в машину разную публику. Во-первых, обшивка портится, грязь в машину натопчут, а ему потом чистить, а во-вторых, незнакомые люди неизвестно чем дышат — еще грипп или какой-нибудь туберкулез надышат. Но здесь очень уж симпатичная подвернулась девушка — пышненькая, золотоволосая, — и Лешечка не устоял. А не устоял — надо крутить педали, продвигать события дальше. Пока ехали, познакомились, поалалакали, и, когда контакты вроде наладились, Лешечка под влиянием внезапного озарения и говорит:

— Слушай, Светлана, а не поехать ли нам искупаться на Угу?

— А почему бы и не искупаться, — ответила Светлана.

И вот во время этого вечернего купания Лешечка и пристал к Светлане, имея в виду свою большую опытность и отзывчивость женского сердца. Но в этот раз получил быстрый и решительный отпор. Так его энергично Светлана ударила в низ живота коленом, когда полез он обниматься, что чуть ли не самой пришлось ей ухажера, сложившегося пополам, выволакивать из воды.

— Не будешь нахальничать в следующий раз.

— Да я не нахал, Светлана, я просто любитель.

Период сватовства занял у Лешечки месяц. А вдруг снова не встретит он такой девушки? Чтобы была самостоятельная, симпатичная, здоровенькая, хозяйственная. А к этому времени у Лешечки как раз подоспел двухкомнатный кооператив, но вот когда дело дошло до ордера и прописки, то одного Лешечку не прописывают, дескать, площадь велика, так что в некотором роде у Лешечки даже безвыходное положение, а из всех его знакомых девиц кандидатура Светланы самая подходящая. Кроме всех перечисленных выше качеств, есть еще одно: родня в деревне — значит, постоянно в его, Лешечкину, жизнь вторгаться не будут. И вот тут, тщательно взвесив свою материальную основу, ревизовав здоровье и состояние своей молодой и очень ясной души, Лешечка и сказал Светлане:

— Давай поженимся?

К его удивлению, Светлана не стала делать изумленное лицо и опять слегка его шуганула, когда он под это свое торжественное признание снова попытался ее облапить. Ведь какая трезвая голова оказалась у этой девушки! Светлана сказала так:

— Я, Лешечка, неделю жду, когда ты мне сделаешь предложение. Я уже приготовилась к этому. И даже больше тебе скажу: никуда ты от меня не денешься, потому что ты мне нравишься, и я уже прикинула, что в мужья ты подходишь. Да и как у тебя с квартирой? У меня тоже свои задачи: в колхоз я возвращаться не хочу, а ПТУ через полгода заканчиваю. И что же, я так и буду в колхозе работать маляром? Я, Лешечка, согласна выйти за тебя замуж, но у меня условия: первое — сразу заведем ребенка.

Лешечка опять потянулся к Светлане и легонько, будто ненароком, залез пальцем под бретельку летнего платья.

— Сразу, — урезонила его Светлана, — это не значит сейчас, а после росписи в загсе и свадьбы. Второе, — продолжала Светлана, — всего у нас будет трое детей. Я детей люблю. Третье. Я свою родню в дом не пускаю. Не то что не пускаю: пусть зайдут, чаю попьют и отваливают. Своим умом будем жить. Но пускай и твоя родня тоже у нас не ошивается. Четвертое. Пить будешь только дома или со мною. И пятое. Никаких дружков-товарищей. У тебя теперь семья. Подходит?

Лешечка подумал: «Девятнадцать всего лет девчонке, а какая разумница. С супругой я не ошибся».

И здесь Светлана добавила к своей речи еще:

— Лешечка, а тебя не посадят?

— Да за что? Я ведь просто гайки кручу. Я ведь не директор мебельного магазина и не ювелирторг. Я гайки кручу, я — автослесарь.

2

Каждый раз, подходя утром к автостанции, Лешечка удивлялся: ведь просто скопище сараев да невысоких, в один этаж, домишек, грязь, пыль, дощатый забор, сторожиха Анна Тимофеевна вяжет чулок, сидя на солнышке на табуретке возле ворот, — ну просто запустение, а ведь именно это место дает ему, да и не одному ему, кусок хлеба с маслом. Да что там с маслом — с ананасом! И еще каждый раз Лешечка удивлялся: как же удалось ему сразу после армии попасть на это золотое дно? Дуриком. Исключительно дуриком. И одновременно каждый раз холодная, как нож, мысль обжигала Лешечку: а если все это кончится? А ведь кончится рано или поздно. Прихлопнут. Вот уже для «Жигулей» автосервис открыл новую огромную станцию. Ведь дойдут и до «Запорожцев». Дойдут, все к этому идет. Не могут не дойти. И тут же себя успокаивал: народ у нас ушлый, на хитрую козу и кнут винтом, что-нибудь новенькое придумаем. Умельцы мы. Кулибины.

После увольнения из армии в запас Лешечке не хотелось снова становиться к станку, в цех. Конечно, очень почетно работать на их прославленном заводе по производству сельхозмашин. Но в армии он все время думал, что вот окончится служба, и замаячат иные берега, иная жизнь, какая-то неожиданная — посветлее, посвободнее, поперспективнее, что ли. Да и не то чтобы жирнее, слаще, а хотя бы по-иному. А опять сиротская простота: поставил заднюю левую ступицу к тележке, наживил шесть гаек, пневматический гаечный ключ в руки, шесть, как короткая очередь, ударов ключом. Снова задняя левая ступица, наживил шесть гаек… А может быть, — в этом месте думал о себе как о безотцовщине Лешечка, — доверят и правую ступицу для полноценности… А куда еще податься? Предприятие союзного масштаба у них в городе единственное. На маслозавод? Экспедитором на консервный комбинат? Тут, правда, хоть по стране поездишь, вагоны с консервами ходят в разные стороны. Сиди себе в вагончике, подтапливай печурку, чтобы не замерз деликатный груз, поглядывай по сторонам, впитывай природные красоты, а на станции назначения сдал имущество по накладным и газуй обратно в родной город с белым кремлем над рекою, с деревянными домишками и купеческими особнячками в центре и огромными многоэтажными новыми районами на окраине, в Заречье, возле завода.

С Федором Александровичем Лешечка, как ни странно, встретился в пивном баре — подумать только, такое ненадежное место, а именно здесь определилась дальнейшая жизнь… Было жарко, парило. Лешечка обошел уже весь центр, тщательно подмечая все новое, появившееся в городе за те два года, что был он в отлучке. И в тот момент, когда смотреть больше вроде было уже нечего, когда надо бы возвращаться домой, да не хотелось: дома мать начнет пилить про его трудоустройство, — Лешечка вспомнил, что как раз здесь, под высоким речным откосом, под бульваром, на котором он уже бесцельно, до ломоты в горле, выкурил три сигареты, стоит на радость распарившимся дачникам и прогуливающимся в жаркий день гражданам невысокий острожец с башенкой и частоколом. Конечно, не только для исторической красоты поставлен он горпищеторгом: с утра из ворот под липы, видевшие еще, наверное, князя Пожарского, выносятся пластмассовые столики, открываются в частоколе бойницы и дородные тетя Паша и тетя Ксюша начинают свой затяжной бой у пивного прилавка. И только вспомнил Лешечка эту милую сердцу картину, как горошина скатился по откосу и ахнул-таки от вековечности добрых традиций: все на месте — и острожец, и бойницы, и две дородные подруги. Только очередь к ним стала втрое больше — то ли жара над городом за два последних года загустела, то ли жаждущих прибавилось, то ли народ стал жить лучше, к пиву привязался теснее.

Очередь за пивом — свята. Примкнул Лешечка за последним пивцом и, несмотря на жару, терпеливо стоит. И уже, наверное, через полчаса, когда до бойницы осталось перед ним человек лишь пять, подваливает к нему Федор Александрович. То есть, конечно, просто незнакомый парень лет тридцати пяти в джинсах, подтянутый, в фирмовой рубахе и говорит:

— Слушай, солдат, возьми и мне заодно пару кружек. Ты вроде один, и пара кружек тебя не обременит? А я тебя лещом вяленым угощу.

— Возьму, — говорит Лешечка, — если у вас есть лещ, то лучше возьму по три — кружечки.

— Заметано, — соглашается парень, — бери по три.

За пивом, за столиком, под густой прохладной липкой и познакомились. Лещ оказался вкусным, жирным, в меру соленым и провяленным.

— А почему вы, Федор Александрович, — спросил Лешечка, — определили, что я солдат?

— Лицо у тебя, Леша, загорелое, руки загорелые, шея тоже черная, как раз по линии воротничка, а в распах рубашки видно, что больше ты загаром нигде не тронут. Да и стоишь ровно, от строя еще не отвык, волосы также не по моде, слишком короткие.

— Наблюдательный вы, Федор Александрович, человек!

— Специальность у меня такая: если хочешь жить — будешь наблюдательным.

Поговорили еще о разном.

Расспросил Федор Александрович Лешечку, как текла-протекала у него служба, про родителей, про жилье, про то, чем до армии занимался, про планы на будущее.

— Никаких особенно планов нет, — ответил на последнее ожидательно Лешечка. — Может быть, дальше учиться? В армии немножко шоферил, права есть, но на грузовик устраиваться не хочу. А на легковушку — кого-нибудь возить, кто меня возьмет.

Про выпивку Федор Александрович тоже очень подробно расспросил:

— Не пью, — скромно, не кривя душой, сказал Лешечка, — белого вина вообще в рот не беру, не люблю, красное не нравится, вот разве пиво.

И тут Федор Александрович и сделал несколько охмелевшему Лешечке такое предложение:

— А может, Леша, пойдешь работать к нам, в автосервис?

В первый же свой рабочий день, увидев низкие постройки, пыльный двор с искореженными машинами, основной зал со старенькими подъемниками и толпу разнообразных личностей, сгрудившихся у барьерчика мастера-приемщика Федора Александровича, Лешечка подумал: «Ну и в дыру я попал». Но отступать было некуда. Как говорится, давши слово — держись, а не давши — крепись. Единственное, что утешало Лешечку, это таинственные слова Федора Александровича, сказанные еще при первом свидании: «Тебе, Леша, будет неплохо. И помни, ты родился в рубашке. Мы бы ни за что незнакомого паренька на работу не взяли, но ученика, который был на твоем месте, забрали в армию, а «сверху» нас предупредили, что если быстро кого-нибудь не возьмем, то ставку закроют». Это туманное признание как-то «грело» Лешечку в первый день: значит, не плевое место, почему-то решил он, не только сотня в месяц, а будет, наверное, еще некое попутное вспомоществование — тридцатник или полсотня в месяц набежит за разные услуги. В общем-то он, конечно, догадывался, что идет работать не провизором в аптеку.

Когда Лешечка уже переоделся, познакомился со своими товарищами по работе, а было их человек двадцать, по громкой связи назвали его фамилию, и перед самым звонком состоялся короткий разговор с Федором Александровичем. Вернее, вот что сказал ему мастер-приемщик:

— Я тебя, Леша, ни о чем не предупреждаю и ни о чем не говорю. Смотри сам, потом во всем разберешься.

«Потом» наступило очень скоро. Лешечка оказался сообразительным малым. Уже в первый день он увидел, как быстро красненькие бумажки порхают не только у кассы, по и по разным темным углам цеха. И уже через год он стал приличным слесарем-мотористом, даже поступил в техникум. За этим «потом» замаячили и разные «тряпки» и «деревяшки», и двухкомнатная кооперативная квартира, и такая дружба с Федором Александровичем, что и водой не разольешь.

Вглядываясь в лица своих коллег после года совместного труда, он думал: почему же клиенты не возмутятся? Никто не стукнет кулаком? Случается как бы наоборот: чем больше они выжимают из клиентов, чем больше ломят за отсутствующие на складе дефицитные детали, тем с большей благодарностью те уезжают со станции. К примеру, больше чувствуют тепла и дружбы к нему, к Лешечке, угодливее предлагают (кто чем богат): завмаг — копченой колбасы, мясник — парного мяса, артист — билет в театр, писатель — свою последнюю книгу, продавец из галантереи — простыни и хлопчатобумажные рубашки. Почему, когда у этих неумех ломаются машины, они ласково зовут его Лешечкой? Да есть ли у них у всех гордость!

Уставая от своих размышлений, Лешечка мечтал: «Эх, стать бы директором!» Он-то знает, как одним ударом наладить хотя бы относительный порядок! Ведь не совсем глупая голова написала в правилах внутреннего распорядка станции: «Не разрешается вход на станцию посторонним лицам и выход во время рабочего дня служащих станции за проходную». Но, видимо, сам Федор Александрович (а может быть, и недосягаемый Кирилл Аствацурович?) подобрал глухую Анну Тимофеевну, которая вечно вяжет чулок и следит только за тем, чтобы без пропуска кто-нибудь не вывел с территории станции машину. Крутится как сумасшедшая вертушка у входа. Топайте, добрые молодцы, в любую сторону.

Но это все мелочь, это лишь сахарок, чтобы присыпать хлеб с маслом. Главный добытчик — Федор Александрович. Вот это артист, это поэт своего дела! Вежлив, внимателен, раздевает только под аплодисменты жертвы. Сколько уловок и какое знание людей!

— Основную шестереночную пару для сороковки? К сожалению, дорогой человек, уже полгода к нам ничего не поступало. Вот для тридцатисильного двигателя — я вам за милую душу.

— Ну помогите! Я в долгу не останусь.

— Наш долг — вам помочь.

— Ну что-нибудь сделайте!

— Знаете что, дорогой, — Федор Александрович сама любезность, — сходите в цех к ребятам, может быть, они что-нибудь придумают. Лешу там поищите или Сережу.

Но Федор Александрович уже с восьми утра знает, что клиенту нужна основная пара. Еще только он открыл окошечко, как просунулась голова и спросила у Федора Александровича, который что-то старательно писал:

— Основную пару для сорокасилки поставите?

Не поднимая головы, Федор Александрович негромко говорит:

— Товарищи, давайте по порядку. Сначала заявки на развал и схождение. Есть на развал и схождение колес?

Это на сорок минут.

За эти сорок минут Федор Александрович уже сбегал в цех.

— Леша, возьми у меня в портфеле основную пару для сорокасилки.

— А сколько, Федя?

Федор Александрович выкидывает четыре пальца. Значит, в четыре раза дороже госцены — сто рублей. А сам мило и сдержанно:

— У нас с тобой, Леша, семьи, а накладные расходы так велики.

И снова Федор Александрович на своем рабочем месте.

— Инвалиды Великой Отечественной войны есть?

Этот народ умеет постоять за себя. С ними лучше по-хорошему, и если не помочь им, то хотя бы прикрыться ими. Очень хорошо с утра парочку или хотя бы одного загнать на подъемник. Они народ терпеливый. Их, главное, поднять на подъемник, что-нибудь отвинтить, а потом ребята могут отлучаться, выходить на двор, на площадку, на десять — пятнадцать минут, снова подходить к поднятым машинам, что-то не торопясь делать и снова бежать к основным клиентам. У инвалидов времени много. Для них важно, что их машины приняли в работу. Они потерпят. А зато ему, Федору Александровичу, очень удобно. Очередь из ничего не понимающих, еще не притерпевшихся к его системе клиентов растет, ропщет. Федор Александрович мастерски предотвращает скандал. В их деле главное — гласность. Как у врача: если пациенты все со слов врача о себе знают, они и потерпят.

— Товарищи, товарищи, оба подъемника заняты машинами инвалидов. Сейчас быстренько их отремонтируем и тогда займемся вами.

— Федор Александрович! (Это хороший признак, что искатель основной пары уже узнал его по имени. Он молодец, этот искатель, уже четыре часа на станции, на жаре. Он уже собрал всю информацию о цене дефицита, а основной пары у барыг, которые здесь же толкутся, не нашел. Его подержать еще пару часиков, и он созреет. По виду мужик, видимо, состоятельный.) Федор Александрович, у меня в коробке передач…

— Посмотрим, товарищ, обязательно посмотрим. А сейчас у нас обед.

Тем временем Лешечка вовсю шурует свои винты и гайки. Конечно, основной прибыток у него от коммерческой деятельности, но ведь надо и обычный производственный план выполнять, надо еще — кровь из носа — ходить в передовиках. Чтобы вымпел висел над его верстаком, в нижнем шкафчике которого хранится «товар».

«Все-таки ловкач, циркач Федор Александрович, — думает Лешечка, вспоминая о своем друге. — Никогда не ошибется. Впрочем, ему ошибиться, как саперу, — один раз. А если он ошибется, то и меня тряханут. Надо хоть «Жигули» на младшего брата переписать…» План выполняешь — претензий к тебе никаких ни по линии администрации, ни по линии общественных организаций. А как план выполнишь, если все время в цех ныряют разные личности и, потупясь, стоят возле тебя, ждут, когда ты обратишь на них внимание. А потом канючат: «Лешечка, а синхронизатор у вас не найдется? Лешечка, а «второго» и «четвертого» подшипника для передней ступицы у вас нет?»

И на все нужно время. Лешечка иногда пугается: спрос превышает предложение. Ведь надо вспомнить, где что у него лежит. Выбрать время, чтобы достать. А у него, как у сороки. Синхронизаторы — в металлоломе, подшипники — в ведре со слитым маслом, полуоси — во дворе под бочкой с водой и т. д. и т. п. Как бы ему умом не тронуться. Приходит домой нервный, замордованный. Он уже думал: может, составить себе коротенькую шпаргалочку — где что лежит, и другую — сколько за день он должен Федору Александровичу, а сколько тот ему. Но дома Светлана выслушала эти его затруднения и сказала: «Дурак ты, Леша. Никаких бумаг, никаких следов. Напрягись, но бери все на память. Не забывай: у тебя дети».

Голова трещит иной раз. А еще этот план. Он и скрипит за счет уплотнения рабочего времени. Зато все у него подогнано. Набор ключей на станции самый лучший. На это он денег не жалеет. Если станция не может малую механизацию ввести, он сам ее потихоньку вводит.

Любит он это дело, машину чувствует. Он иногда даже думает, что если бы все время он занимался своей прямой работой, то норму процентов бы на триста пятьдесят выполнял. Какой был бы передовик! Федор Александрович ему говорит: «Ты у нас, Леша, талант». А ему просто интересно работать. Ему даже иногда на обеденный перерыв не хочется идти. Здесь хоть спокойно — никто тебя не отрывает — поработаешь. Черта с два поработаешь! Вот опять кто-то маячит слева. Но он, Лешечка, технологию знает: ни оборачиваться, ни смотреть не станет. Пускай помучается, поунижается, побудет в неизвестности. Ну когда же его прорвет? Наконец-то»…

— Леша, меня Федор Александрович прислал.

По технологии надо молчать. Лешечка и молчит, делает свое дело. Нагнулся, промывает, прежде чем поставить на место в коробку, шестерни в ведре с бензином.

— Леша, меня Федор Александрович прислал.

— Я слышал.

— Мне бы основную пару для сорокасилки.

По технологии опять надо молчать. Новую порцию шестеренок Лешечка моет в ведре. Долго моет, старательно. Щеточкой.

— Может быть, поможете? Я в долгу не останусь.

— Стольник, — коротко говорит Лешечка. — Сто рублей, — разъясняет он, когда чувствует, что пауза разрастается больше, чем надо. — Я спрошу у ребят. Если, конечно, у них есть. Но очень может и не быть, — в голос Лешечка подпускает легкую угрозу: дескать, не хочешь — не будет. Дескать, дорого — а дешевле нет.

— Хорошо, я согласен.

«Давно бы так, — думает Лешечка. — Сейчас около двух. Если минут через сорок я загоню машину этого чудака на подъемник и на часок задержусь, то у меня будет задел плана и на завтра, а чудила этот, обрадовавшись, что сегодня же получит свою тачку, рублей тридцать — сорок мне еще кинет. Можно и так: сегодня снять мотор и коробку. Завтра весь день ее разбирать, менять основную пару и собирать — ведь есть и другие срочные дела, например, инвалиды.

Закончу я эту работу без десяти шесть. А послезавтра так же, не торопясь: то подъемник занят, то электричества в сети нет (и это бывает), я с богом часам к четырем тачку его доведу до ума».

Но все эти мысли пролетают в сознании у Лешечки мельком, автоматически, привычно. Он работает. Спина мокрая. Чуб лезет на глаза, и он все время нетерпеливым движением отбрасывает его назад.

…Однажды утром, войдя на станцию, Лешечка увидел непривычного клиента. В отличие от всех остальных он не пробивался локтями к окошечку Федора Александровича, а тихо сидел на жестком деревянном диванчике, подложив себе под локоть плоский с никелированными замками портфель. И по лицу, и по хорошему костюму мужчина выделялся среди обычных посетителей. Может быть, Лешечка и пропустил бы эту фигуру мимо своего внимания, но, выбегая несколько раз на площадку, он неизменно встречался с острым, внимательным из-под очков взглядом неожиданного клиента и каждый раз отмечал про себя: сидит не шелохнувшись. Все так же под правой рукой плоский портфельчик, прямая спина, не касающаяся стенки, и только то левая нога закинута на правую, то правая — на левую.

Где-то часам к трем Лешечка уже догадался, что представляет из себя странный человек, но все же решил переспросить Федора Александровича.

— Дожимаем, Федор Александрович? — спросил его Лешечка, кивая головой на терпеливого человека.

— Дожимаем. Это транзитчик, вчера в три часа притащили на буксире, едет из отпуска в Москву.

— А что у него?

— Коробка. Ходил вчера к директору, высыпал кучу документов, но, хотя директор и занервничал, да ведь ремонтирует машины не он.

— Это верно, Федор Александрович, ремонт в наших мозолистых руках.

— Я тебе поставлю его часа в четыре на подъемник, потому что директор обещал сегодня его поставить. Но будь только осторожнее. Он с восьми часов сидит и ни разу ко мне не подошел. Гордый. Утром пришел в чистой рубашке и бритый.

— За гордость, — сострил Лешечка, — плата вдвойне.

С этим клиентом у Лешечки сначала все пошло как обычно. Они познакомились. В тот момент, когда без десяти четыре Леша скатывал очередную машину с подъемника, подошел этот странный очкарик и сказал:

— Я слышал, вас зовут Лешей. Вы сейчас будете ремонтировать мою машину. Меня зовут Геннадий Михайлович. В долгу я не останусь.

— Посмотрим, — задумчиво, но по технологии, сказал Леша. Сказал так, что неизвестно, к чему относилось это «посмотрим». К неисправной машине или к смутному намеку владельца на благодарность.

Пока все шло как обычно.

В четыре они вдвоем — потому что машина не шла — закатили ее на подъемник. В половине пятого Лешечка снял мотор, вскрыл коробку, развел руками. Тут подошел Федор Александрович, тоже сочувственно развел руками, и они вместе с Геннадием Михайловичем направились к директору. Лешечке можно было и не присутствовать в этот момент в директорском кабинете, чтобы отчетливо представить себе происходящее. Федор Александрович обрисовал положение. Кирилл Аствацурович очень сочувственно сказал, что с этой самой основной парой — опять основная пара! — да еще с парой подшипников очень напряженно. На всякий случай он тут же при клиенте позвонил Клаве на склад. У Клавы на складе, конечно, эта пара где-нибудь есть. Но и Клава, и директор, и Федор Александрович держат ее для какого-нибудь экстренного, а посему и «бескорыстного» случая. И поэтому Клава громко, чтобы звук в трубке дребезжал и ее скромная речь была слышна в кабинете, говорит, что только вчера они последнюю основную пару отдали инвалиду. А потом возникает в трубке заминка. Директор вдруг делает вид, что забыл, о какой машине идет речь, и, обращаясь к клиенту и прикрывая ладонью мембрану трубки, доверительно спрашивает:

— Простите, а у вас тридцати- или сорокасильный мотор, Геннадий Михайлович?

— Сорокасильный.

— Нет, нет, Клавочка, к сожалению, сорокасильный. Спасибо тебе.

Директор вешает трубку и трагически разводит руками. Дальше по сценарию могло быть два финала. Один — это когда директор разводит руками и говорит: «Давайте запечатаем машину, вы, Геннадий Михайлович, езжайте в Москву, доставайте эти злосчастные детали, через три-четыре дня возвращайтесь, и мы за несколько часов приводим все в порядок».

Другой финал предполагает большую сердечность. Услышав по громкой связи свою фамилию, Лешечка, направляясь в кабинет директора, про себя отметил: «Второй вариант».

…Директор разводит руками и говорит, обращаясь к Лешечке:

— Воронцов, вот такие дела. Товарищу надо помочь. На складе у нас ничего нет. Может быть, мы подберем что-нибудь из утиля, чтобы Геннадий Михайлович доехал до Москвы. Километров на триста. Ну что, Воронцов, поможешь товарищу, а?

Лешечка, как всегда в таких случаях, улыбнулся изо всех сил. Улыбнулся ласково, добро, честно:

— Я думаю, поможем. Поможем. Но только, наверное, завтра с утра. Сейчас почти шесть.

— Хорошо, — сказал Геннадий Михайлович, — завтра так завтра. Большое вам всем спасибо, товарищи. — И в этот момент почему-то пристально и долго посмотрел на Лешечку. Так пристально, что Лешечке стало не по себе. — В восемь утра, Леша?

С самого начала работы Леша вдруг понял, что клиент ему попался не сквалыжный и добрый. Видимо, мужик тертый: и сам умел жить, и другим давал. Как-то очень быстро он понял, что от него хотят, сориентировался, проникновенно посмотрел Лешечке в глаза, и Лешечка назвал свою сокровенную сумму — «стольник» и тут же ушел «спрашивать ребят». Но работы было навалом, камуфлировать особенно было некогда, и Лешечка минут через пять вернулся обратно, неся завернутые в газетку нужные детали.

— Вот и хорошо, — сказал Геннадий Михайлович, мельком взглянул на железки и полез в машину.

Достал замасленный халатик, надел его и как-то ловко и ненавязчиво стал помогать Лешечке. Не то что эта помощь была Лешечке очень нужна, но то, что интеллигентный и вежливый человек не чурается его дела, как-то его подкупало.

Единственное, что смущало Лешечку, это какое-то удивительное несоответствие, в общем-то, дешевой машины «Запорожец» и ее хозяина. По многим признакам — по дорогому японскому транзистору, установленному в машине, по кожаному заграничному чемодану, брошенному на заднее сиденье, по массивной, но не портящей лица роговой оправе очков, по обуви, дорогим брюкам, выглядывавшим из-под замызганного халатика, по тому, как Геннадий Михайлович небрежно, совсем не как он, Лешечка, носил эти вещи, по тому, как он привычно называл всех на «вы», по манере выговаривать слова и по самой его речи, удивительно простой, не фасонистой, но внушительной и ясной, Лешечка понимал, что тот принадлежит к какому-то иному, привлекательному, но недосягаемому миру. Но тем не менее замызганный, очень не новый «Запорожец» смущал. Это несоответствие Лешечку мучило и когда они в четыре руки, все перемазанные маслом, завинчивали центральную гайку, а она не шла; и когда они положили крестовину с коробкой на пол и Геннадий Михайлович, поддев ломиком с одной стороны, нажал на него всем телом, а Лешечка метровым ключом жал эту гайку в другую сторону; и когда гайка эта наконец стала на свое место и оба вздохнули с облегчением. В этот-то момент Лешечка и спросил:

— Геннадий Михайлович, скажите, пожалуйста. Человек вы с виду солидный, а машина у вас такая — простите меня — фиговенькая. Как это понимать?

— Это очень интересный вопрос, Леша. И я вам на него отвечу. Понимаете, в наше время машину купить нетрудно. В каждой семье есть деньги. А если не хватает, помогут родственники. Вот все и кинулись на «Жигули» — купить стараются подороже, «заложить» деньги. Но купить — не фокус, трудно машину содержать, потому что ремонтировать ее, чинить, красить, да вы сами знаете, приходится из зарплаты. Машину можно иметь и нормально эксплуатировать, только если ее эксплуатация тебе по карману. Я на своем «Запорожце» на дачу возил цемент, в отпуск на охоту ездил, на рыбалку — тоже. И когда еду, не трясусь, что она испортится, что я ее побью, поцарапаю. Я получаю от нее удовольствие, она мне приносит массу удобств. Потому что эта машина дешевая, она мне по карману, по моей зарплате.

— Геннадий Михайлович, — перебил своего клиента Лешечка, потому что понял, что сейчас самое время задать ему вопрос, который его давно мучил, — а кем вы, простите меня, работаете?

— Я, Леша, доктор медицины и директор научно-исследовательского института. Но я вернусь к вашему первому вопросу. Вы заметили, сколько народа купило «Жигули», понастроило гаражей, а почти никуда на своих машинах не ездит. В субботу они выкатывают свои машины, моют их, смазывают, подзаряжают аккумуляторы, в крайнем случае, выедут за город на двадцать километров, нарвут там цветочков и назад. Ведь на этих машинах они и на работу не ездят, родственников на вокзал не везут. Они им нужны как помещение капитала и для престижа. Потому что, если машина испортится или побьется, они вынуждены, чтобы ее отремонтировать, — тут Геннадий Михайлович, как давеча в кабинете у директора, долго и пристально посмотрел на Лешечку, — они вынуждены очень во многом отказывать себе и своей семье. А ведь машина — это только четыре колеса, только средство доставки грузов и пассажиров. А машину превратили в факт семейного хвастовства: «У Маши, дескать, с мужем и машина, и ковры, и хрусталь». Вы когда-нибудь пьете из своих хрустальных фужеров?

«Откуда он узнал про фужеры, — подумал Лешечка, — я ему вроде об этом не говорил?»

— Нет, не пью, жена не разрешает.

— И никто не пьет. И в хрустальные вазы ваша жена не ставит цветы и даже, когда приходят гости, не ставит на стол хрустальную салатницу. Это вы все покупали для денег, для престижа, для того, чтобы казаться не теми, кто вы есть на самом деле. И то же самое с машиной. Если я езжу на «Запорожце», который мне по карману, то никто не отберет у меня того, что я профессор, что я двадцать лет отстоял за операционным столом, пока стал доктором наук. Меня не волнует, что кто-то подумает, что я торгую мясом-квасом. А вот некоторым из вышеупомянутых товарищей, когда они сидят за рулем дорогих «Жигулей» или «Волги», и особенно когда они в импорте-экспорте, ой как хочется, чтобы никто не подумал, что они рубят мясо или моют кружки в пивной палатке. И это потому, что они стыдятся своей профессии, стыдятся в том случае, если ее не любят, если наживаются на ней, обворовывая других людей. Вот почему я езжу на «Запорожце».

Эту речь своего необычного клиента Лешечка слушал с двойственным чувством. С одной стороны, его поражало, как правильно говорит этот профессор-транзитчик. И тут он думал о том, что все его далекие холостяцкие поездки в Суздаль — полная липа, что липа — его дом полной чашей, почти такой же по мебели, посуде и коврам, как дом Федора Александровича. Значит, «липовые» они люди? И значит, несмотря на ласково-подобострастное «Лешечка», в их взглядах, как молнии пробегали и презрение к нему, и пренебрежение, и тайная гадливость. К этим взглядам на станции, когда из-под металлолома или из верстака вынимал еще с зимы припасенный дефицит, — до сезона принесенные, купленные через знакомых, таких же, как и он, ловких людей, из магазина «Автолюбитель», детали, он уже привык? Глядят, мол, и черт с ними, он как бы не допускал до себя истинное содержание их взглядов. Он научился быть жестким и до наглости бессердечным, потому что давно его уже не трогали ни потертые пиджаки водителей, ни задубелые лица, ни костыли, ни протезы, ни толстые, как в бинокле, линзы в очках. Он только цедил свои «тридцатка», «сороковник», «стольник» и равнодушно думал: «Найдут. Хотят ездить — пусть платят!»

Но когда он выезжал за ворота станции в чистой рубашечке, в джинсах марки «Lee», ему казалось, он начинал жить по обычным человеческим законам. Он водил гулять, держа за руку, двух своих пацанов — шестилетнего Шурика и трехлетнего Валерика. Он шел по улице или парку, высокий, подтянутый, хорошо одетый, вел чистеньких, хорошо одетых детей. Он всегда пропускал перед собою женщину перед входом в магазин или на почту, уступал место старухам и беременным, если случалось ему ездить в автобусах, не торговался на рынке, не мелочился, дарил на дни рождения родственникам и друзьям дорогие подарки, и все-таки, оказывается, все знали, кто он такой. Все знали, как он зарабатывает, и, наверное завидуя, все же не одобряли такой его заработок. Считали его, наверно, ловчилой, выскочкой, холуем, хамом. А кто же он такой на самом деле, если посмотреть правде в глаза? Разве профессор Геннадий Михайлович, с которым они так сошлись, который бегал ему за пирожками в закусочную, в душе не презирает его? Не понимает, кто он такой?

С другой стороны, слушая профессора, Лешечка твердил про себя: «Все это бред, забудь об этом, не бери близко к сердцу, воспринимай для сведения, но не переживай, Лешечка, не переживай, потому что с тем, что тебе сказал профессор, жить трудно, а ты уже привык быть королем, твоя семья привыкла, ты уже привык к тому чувству восхищения, смешанному с ущербностью, которое ты видишь в глазах у родни, когда она изредка приезжает к тебе в гости и рассматривает твои комнаты, щупает твои ковры, стучит костяшками пальцев по полированным стенкам шкафов. И лучше об этом совсем не думать, пусть остается, как было. Разве тебе плохо? Не трогать ничего, пусть будет все, как было».

Против Лешечкиного ожидания, он неожиданно долго провозился с машиной Геннадия Михайловича: центральный вал чуть расклинило, его пришлось подтягивать и шлифовать. Во всей этой затяжной и нудной работе Геннадий Михайлович ему помогал — держал, приносил инструмент, мыл детали. Конечно, у Геннадия Михайловича была своя корысть: уже пятница, и если Лешечка до шести его машину не выпустит, то, значит, мыкаться ему еще по гостиницам до понедельника, но, с другой стороны, Лешечка поражался, как профессор, возившийся всю жизнь с анализами и больными, так ловко крутит гайки и, если ему раз покажешь, то делает уже все добросовестно и четко. «А ведь как получается, — подумалось Лешечке, — эти очкарики с ходу, с налета осваивают нашу специальность. А разве я смог бы так же быстро научиться чужому делу?» От этой мысли Лешечке стало грустно.

Другой неожиданностью, когда уже вся работа была закончена и «Запорожец» довольно мягко заработал, без шумов и скрежетов — Лешечка делал не тяп-ляп, а на совесть, — другой неожиданностью для Лешечки оказалось то, что на шутливый вопрос Геннадия Михайловича, очень довольного результатом: «Ну, Леша, удружил, а теперь наступил час расплаты. Сколько с меня?» — он вдруг твердо и определенно сказал:

— Не выйдет, Геннадий Михайлович. Расплачивайтесь через кассу.

— Леша, но ведь с любого другого вы бы взяли, а я вот даже видел, что вы делали мне все старательно, на совесть, честное слово, мне даже хочется вас отблагодарить.

— Нет, Геннадий Михайлович. Не уговаривайте и не просите — не возьму. А вот если, когда все у нас будет закончено, вы со мной покурите, то я буду рад.

…Разговора, какого хотелось Лешечке, так и не получилось. Они сидели на скамейке во дворе станции и курили. Клава уже закрыла склад, почти все разошлись, затих компрессор в малярке. Геннадий Михайлович весь был, видимо, в предстоящей ему дальней дороге — ведь это не шутка: после целого дня работы проскочить еще пятьсот верст. А на Лешечку вдруг упала усталость, тупая и равнодушная. «Сколько, интересно, сегодня накапало? — лениво подумал он. — А, черт с ним! Чего зря ломать голову, приду домой, запрусь в ванную и сочту». О чем-то хотелось спросить Геннадия Михайловича, о чем-то важном и главном. «О том, как жить дальше, что ли? А зачем спрашивать? Да пусть идет, как идет. Сейчас встану, пожму руку — и пусть с богом едет, — думал Лешечка, — не томит меня, не смущает какой-то иной жизнью. Она не для меня. В одну руку всего не заберешь. Вот сейчас докурю…» Но внезапно первым, безо всяких вопросов заговорил Геннадий Михайлович:

— В грязи ты, Леша, челюбакаешься. — Профессор внезапно перешел на «ты». — Все это грязь и унижение для человека. Я ведь наблюдательный мужик, Леша. Я видел, сколько и чего ты сегодня сбыл на сторону. Я даже знаю, что ты мне сбыл основную пару, принадлежащую Федору Александровичу. Он три дня подряд приходит с газетой «Социалистическая индустрия», и на этой газете карандашом наверху написана цифра «тринадцать» — значит, получает он ее на дом, а цифру эту пишут почтальону для доставки. И вот эту злосчастную пару ты тоже сегодня принес, завернутую в «Социалистическую индустрию» с цифрой «тринадцать». Я пока целый день сидел на скамейке возле приемщика — всего насмотрелся. И понял, что работаете вы полдня на улице. И видел, как все время вы выносите что-то в свертках и сумках и какое огромное количество деталей уходит налево, сколько вы их продаете навынос. А ты заметил, Леша, что люди больше стараются купить у вас что-нибудь на станции, чем сделать? Даже люди, труд которых далек от вашего, стремятся сами разобраться в машине? Вас начали бояться и связываются только по крайней нужде. Вы на своих автостанциях стали жить не по советским законам. Вам всем очень удобно: вы пользуетесь нашим образом жизни, потребляете наше здравоохранение, право на соцобеспечение, а работаете как лавочники. Вот смотри, по западным меркам тотальная операция, которую произвожу я с моей квалификацией и умением, стоит около семи-восьми тысяч долларов. Ну и что, мне, значит, тянуть с больного за каждый шов, за каждое шевеление моего высококвалифицированного мизинца?

Ты смотри, Леша, что получается: общество сейчас разбилось на две группы. Разбилось не по производственному признаку, не потому, что один врач, а другой продавец или пастух, а по отношению к труду, по чувству совести, с которой люди работают. У представителей одной группы есть возможности, честные, прямые, по их труду. Им предлагают, допустим, купить «Волгу», съездить по туристской путевке во Францию, по командировке в Болгарию или США, взять от предприятия или учреждения садовый участок или стать членом кооперативного гаража, их избирают депутатами, они получают ордена и звания Героев Социалистического Труда. Но у них не всегда есть деньги, чтобы приобрести эту «Волгу», построить гараж или дачу, выкупить путевку на круиз по Средиземному морю. Зато у другой группы есть только деньги, полученные по «потребности». Иногда много, иногда навалом, это зависит от способности использовать ситуацию дефицита. И что делать с ними — они не знают, потому что уже обожрались «Жигулями», коврами, хрусталем, кримпленом и даже тем, что не должно бы и продаваться — чужими возможностями, которые они в состоянии купить.

Леша, поверь мне, таким — людям, как ты, с каждым годом жить будет все труднее. Как сказал один знаменитый поэт: «Все счастье земли — за трудом».

3

На дне рождения Шурика собравшиеся гости — Федор Александрович с женой Таисией, подруга Светланы учительница Зинаида со своим мужем шофером Василием, кладовщица Клавдия с болезненным супругом Тихоном Николаевичем (ему варили овощи без соли и овсяную кашу на молоке), — словом, когда гости хорошо ели и пили, нахваливая умелую и разворотливую хозяйку, и когда Светлана, статная, в новом креп-жоржетовом платье с воланами («кримплен уже не в моде, и носят его одни продавщицы»), с крошечными золотыми сережками с блестящими камешками в ушах (сколько стоят эти камешки — знали только Лешечка да кладовщица Клавдия, бросавшая на них хищные взоры), — когда статная и уверенная в себе Светлана внесла, словно киноактриса, на фарфоровом блюде жареного поросенка и все ей зааплодировали — вот тогда она, продолжая начатый до ее ухода на кухню разговор об отпуске, сказала:

— Мы в этом году едем в Сочи. Дети уже большие, старшего возьмем с собой, пусть покупается и поест фруктов.

— Сочи — это единственное место, где можно культурно отдохнуть, — одобрила решение Светланы Клавдия. — Мы в позапрошлом году с Тихоном Николаевичем проводили отпуск там. Снимали однокомнатную квартиру.

— Снимать квартиру — это по-деревенски, — возразила Светлана, — отдых должен быть полноценным. Живем только раз.

— И надо прожить жизнь так, чтобы не было мучительно больно… — улыбнулся Федор Александрович Светлане.

Мельком она заметила, как скисла при этом бочкообразная Таисия. И Светлана злорадно подумала: «Уж коли в молодости ухватила красивого мужика, так хоть за собой следи, чурка с глазами».

— Совершенно справедливо, Федор Александрович, — одарила Светлана Лешечкиного сослуживца улыбкой, — поэтому я и говорю, что отпуск должен быть отпуском. Мы снимем два номера в гостинице на берегу, и никакой готовки, никаких кастрюлек и керосинок. Питаться только в ресторане, разве что утром сметанку и кефирчик, купленный с вечера. А на Рицу поедем на своей машине.

…Выехали они в первую же пятницу сентября. Вернувшись с работы уже с отпускными, Лешечка в который раз порадовался, какая волевая у него жена. Просто бой-баба! Все у нее в руках горит. Машина, выведенная из гаража, уже стояла у подъезда. Как же Лешечка в свое время протестовал, когда в самом начале первой беременности Светлана записалась на курсы автолюбителей: «Ну зачем тебе это? Ребенка повредишь». — «Я все рассчитала, — отвечала жена. — В первый же месяц декрета пройду спокойно практическую езду и сдам экзамены. А зачем мне права — потом увидишь». И вот сейчас он еще раз убедился в ее предусмотрительности. На заднем сиденье слева, на спальных мешках, стояла сумка-холодильник. Лешечка не утерпел, открыл своим ключом машину: бак был полон, в багажнике чемоданы и две двадцатилитровые канистры с бензином. Бой-баба! Если Светлана что-нибудь делала, то только по высшему классу. «Ничего терять не хочет, — подумал Лешечка, — ни минуты из отпуска». Если они через час выедут, то, меняя друг друга, к двенадцати часам будут у Ростова, а там до Сочи уже рукой подать! Рассчитала Светка все правильно, к вечеру прибудут! И опять он порадовался, что самую трудную работу делает жена. Все у нее на примете, все сообразит, сочтет, прикинет, а его дело только гайки крутить. Жить можно! Жизнь прекрасна! Надо только поспевать за задуманным!..

Но как точно Светлана ни рассчитала, как тщательно ни составила график, сидя по вечерам над атласом шоссейных дорог, все, казалось бы, предусмотрела, бензину припасла почти на всю дорогу, но…

Но перед самым Сочи остановил их вежливый лейтенант ГАИ. Аккуратно приложил к фуражечке руку, поздоровался, поздравил с прибытием, но поинтересовался, где они будут отдыхать. В Сочи? А нет желания — в Новолазаревской, в Лоо, в Сухуми? Нет? Только Сочи. Молодые люди желают пользоваться не только морем и солнцем, но и культурным изобилием, которым снабжает прекрасный город у моря Росконцерт? Прекрасно! А сколько времени они собираются пробыть у моря под пальмами? Двадцать четыре дня — весь отпуск. Вот и расчудесно! Главное — стабильность. Отдых — это в первую очередь море и солнце, а не угар дороги. А поэтому — ах, как мил, как белозуб и вежлив был лейтенант ГАИ! — а поэтому, не портя внешнего вида их прекрасного автомобиля, он с внутренней стороны переднего стекла налепит им маленький талончик, где стоит сегодняшнее число. За сутки молодые люди, которые выразили такое похвальное стремление к стабильности, должны устроиться, припарковать машину — и никаких передвижений все двадцать четыре дня. Воздух над всесоюзной здравницей должен пахнуть лишь свежим запахом моря и розами! Решение Сочинского горсовета. В противном случае у симпатичных молодых людей немедленно будут сняты номера. Лейтенант желает симпатичным молодым людям счастливого пути и хорошего отдыха. «Какой здесь отдых?» — Света, как пушистая пума, выскочила перед лейтенантом.

Но лейтенант, хотя он оценил и роскошный прогиб спины у пумы из Нечерноземья, и высоту ее бурно вздымающейся груди, оценил и деликатное предложение расплатиться в звонкой советской валюте за некоторое пособничество в проведении отпуска, тем более деликатное, что пятьдесят рублей одной хрустящей лакомой бумажкой Светлана уложила в свои водительские права и улыбалась при этом почти интимно, лейтенант даже согласился, что ребенку действительно надо бы, во имя целостности картины, именно из окошка «Жигулей» показать побережье и что, конечно, машина делает жизнь пряной и радостной, но Сочинский горисполком очень строг, и хотя пума так обворожительно пушиста, так элегантна, синеглаза и мила, он, лейтенант, к сожалению, ничем помочь не может и просит освободить дорогу, потому что точно такую же беседу ему сейчас придется вести с пассажирами следующей машины.

…Если что сразу не заладится, то и потом пойдет комом. Весь вечер они мотались по Сочи, но то, что казалось им легким у себя в городе, здесь оказалось невыполнимым. Везде не было мест, и везде тем не менее жили люди. В «Жемчужине» — немцы из ФРГ и шведы, в «Приморской»— артисты цирка и какие-то эстрадники, в «Москве»— участники конгресса дендрологов. И каждый раз Светлана или Лешечка долго стояли, маясь, у окошечка администратора, просили войти в их положение, были готовы подождать, намекали на свою исключительную благодарность. Но что-то не срабатывало.

Каждый раз после стояния у барьера, после всех угодливых, подобострастных улыбок они понимали, что надежды, хотя бы на сегодня — никакой. И они ехали в следующую гостиницу. Им попадались разные администраторы: добрые русские женщины, надменные прямоспинные молодайки, армяне с миндалевидными глазами, равнодушные набриолиненные молодцы в джинсовых рубашках. И все говорили: «Мест нет», «Возможно, завтра», «Забронировано», «В ближайшую неделю не предвидится». А вокруг все время входили и выходили какие-то люди. Вестибюли гостиниц ни на минуту не оставались пустыми. Кто-то выезжал, кто-то входил с чемоданами, назывались фамилии, искались листочки с бронями, и вновь приезжие немедленно поднимались на этажи. Ведь живут же как-то люди, устраиваются!

По бульварам и проспектам, по которым медленно проезжали запыленные «Жигули» Лешечки, плотной массой двигалась толпа веселых и несуетливых людей. Горели лампочки. У гостиницы «Москва» работал музыкальный фонтан, а на открытой веранде второго этажа ели мороженое. А они со своими «Жигулями», со своими аккредитивами, с двумя чемоданами тряпок, с желанием провести отпуск «как люди» оказались никому не нужными на этом празднике жизни.

Около двенадцати ночи Лешечке со Светланой повезло. На круглосуточно работающей бирже они сняли однокомнатную квартиру. Квартира была далеко от центра, но зато, как сказала хозяйка, ночью там прохладно, потому что близко горы и лес. Было еще неудобство: квартира сдавалась сразу на четыре недели. «Ну, ничего, — думал Лешечка, — если что-нибудь подыщем получше, съедем, и все».

И началась их курортная жизнь. С утра пораньше они уезжали на автобусе на пляж, брали лежаки, занимали места под тентом, поближе к морю. Пряж был веселый, все больше студенты, молодожены, горожане и командированные, стремящиеся между делом еще и загореть. Лешечке понравилось море. Он купался, отсыпался, играл в карты со студентами.

Во вторую неделю отдыха навалилась на него хандра. Все показалось пресным и неинтересным, море — грязным, дорога на автобусе до пляжа — пыльной, очередь в столовую — бесконечной. И в это же время определилось у него какое-то расхождение с женой. Несколько раз делали они попытки переехать куда-нибудь в гостиницу ближе к морю, но каждый раз безуспешно. «Вот черт, — думал Лешечка, сидя в холле гостиницы в мягком кресле, пока Светлана вела переговоры, — есть деньги, а не истратишь». Тогда же припомнился ему давний разговор с Геннадием Михайловичем. Лешечке казалось, что где-нибудь в «Приморской» или «Жемчужине» у них по-настоящему наладилась бы жизнь. Утром они бы завтракали в буфете; прямо из гостиницы в купальных халатах — и это было припасено у заботливой Светланы — спускались бы на пляж; в обед, обмывшись под горячей водой в ванной, шли в гостиничный ресторан без очереди, без толкотни, ели бы холодную, со льдом, окрошку; вечером посиживали бы в баре или, уложив Шурика, ходили на концерты, в цирк. А так вечером из их прохладного «вблизи леса» не выберешься, сиди крути ручку телевизора. Попытались они съездить в парк Ривьера на концерт «Машина времени», но билетов не достали. И вообще что-то точило Лешечку, что-то сжимало душу. Злое ощущение, что ему что-то недодали в жизни, все отчетливее прикипало к его сознанию.

«Ну что же, — думал он, лежа на пляже, — так мне всю жизнь и крутить гайки?» И тут же поднималось мутное раздражение против жены: «Она-то всем довольна. Щебечет, возится с сыном, говорит, что счастлива, что свела много знакомств, что лучший отдых — это стабильность. Но она-то весь год видит белый свет: ходит по магазинам, ездит с ребятишками весною в парк и за город. Книжки читает, в курсе всего. Ну, конечно, она при семье, мы же вместе после рождения Шурика постановили, что ей лучше не работать, а заниматься домом, уютом. И она занимается. Сама в гараже погреб вырыла под картошку, и сама же оштукатурила, не чурается работы. Но ведь я, — чуть ли не кричал от острой обиды Лешечка, — весь день, весь день кручу гайки, обманываю людей, каждую минуту жду наряда ОБХСС, сделал из себя гада и жлоба».

Лешечка смотрит на жену. Крепкая, здоровая, ни капли лишнего жира, обняла за плечи Шурика и сидит лыбится со студентами.

Лешечка обводит глазами пляж. В мареве, поднимающемся от гальки, колышутся тени. От моря через удары набегающей волны доносятся радостные крики детей. Ему хочется взглянуть на все весело, непредвзято, хочется радоваться солнцу, морю, тому, что он здесь, за тысячу километров приехал. Он здоров, слава богу, и дети здоровы, какого ему еще рожна надо? Бирюльку, гостинец отняли у мальчика. На концерт не пустили. В автобусе жарко. Радуйся тому, что есть. Жизнь коротка. Разве каждый может не думать, сколько будет стоить обед в ресторане и одно кило винограда или сразу пять купить на рынке? Вон студентики коечки снимают, в сарайчиках спят, на лоджиях, в кухнях. Да это счастье иметь здесь, в Сочи, то, что имеет он. Но перед глазами спокойные, нарядно и легкомысленно одетые люди, спускающиеся по лестницам в кондиционированных вестибюлях, фуникулер, идущий с горы от санатория имени Орджоникидзе прямо на пляж, веселые лица в вагончиках. Перед глазами хлопает тент над полупустым, выдвинутом на сваях в море медицинском пляже санатория имени Мориса Тореза, и снова черные жлобские мысли загораживают Лешеньке рассудок. Он старается не думать, но злая муть не проходит. Он лежит на спине, солнце нещадно жжет живот, ноги, он знает, что обгорит, но не идет в воду.

«Хохочет, заливается. Конечно, ребята молодые, здоровые, а у него хоть плечи и грудь мускулистые, налитые, но живот дряблый, с жирком, ноги жидковаты. Ему некогда делать по утрам гимнастику, бегать по субботам и воскресеньям трусцой. Ему бы только за эти два дня отоспаться. Она довольна жизнью — что хотела, то и получила. Но ведь и за меня распорядилась. Ей что, помешал мой техникум? Она что, меня туда устраивала? Я еще до женитьбы в него поступил. А когда Шурик родился, она меня, видите ли, пожалела, проявила заботу».

Как в кино перед глазами у Лешечки встал тот вечер.

Уже с месяц, как Шурика привезли из роддома, но Светлана спать рядом все не разрешала. И вот в первую же ночь, когда они легли вместе и когда Светлана уснула, Лешечка встал и пошел на кухню делать контрольную за второй курс. Он как сейчас помнит, как хорошо и удачливо писалось ему тогда. Цифры и формулы будто сами становились на место в правильной логической последовательности. И его тогда восхищало и радовало свое умение, умение человеческого мозга в таком строгом порядке конструировать и расставлять жизнь, и он получал наслаждение от этой своей работы. Но часа в два ночи вошла Светлана, в халате, причесанная, будто и не спала, села напротив него, взъерошила ему волосы:

— Получается, Леша?

— Получается.

— А зачем это нам, Леша? Ты разве хочешь менять работу?

— Нет, не хочу. Другой такой не найдешь.

— А инженер знаешь сколько получает?

— Знаю. Но я ведь не для этого…

— Вот и в газетах пишут, что лучше быть хорошим рабочим, чем плохим инженером. Зачем ты гробишь здоровье? Я тебя и рабочим буду любить всю жизнь…

За меня распорядилась? «Леша, тебе надо всю жизнь крутить гайки? Гайки, гайки, гайки, рубли, рубли, рубли. Больше рублей. В этом году будем покупать дачу, сад сажать для детей! Выйдешь, видишь ли, на пенсию, будешь под вишнями пить чай». Мужчина, видишь ли, — где это она, интересно, вычитала? — должен воспитать сына, построить дом и посадить дерево. Это значит, мне еще корежиться, сажать деревья! Для детей, для жены, для будущего. А что ему сейчас? Солнце жарит, обугливая живот и спину. Как визгливо кричат дети! А море грязное, плавают у берега арбузные корки, куски хлеба. А он, Лешечка, здесь купается.

Лешечка встает, разминает сильные, тронутые ровным загаром плечи. Красивый, видный, чуть лысеющий блондин, и негромко кричит жене:

— Светик, я возьму у тебя из сумки трешничек, пойду выпью холодного винца. Ладно?

Светлана хохочет со студентами. Она понимает, что именно сказал муж, на секунду тревожная тень ложится у нее на лице, но она себя успокаивает: «Ничего, он в отпуске, пусть побалуется».

Через год профбюро автостанции постановило ходатайствовать перед администрацией об увольнении слесаря Воронцова А. К. за систематические прогулы и пьянство. К удивлению Лешечки, особенно непримирим был его старый друг Федор Александрович. В свое оправдание Лешечка ничего высказать не мог. И чего ему надо? Дом есть, семья, хорошая работа.

— Распущенность одна, — поддержала Федора Александровича кладовщица Клавдия, — позорит звание рабочего.

Дома Лешечку ждал новый удар.

— Все. Мое терпение кончилось, — тихо, спокойно, не повышая голоса, сказала Светлана, — я от тебя ухожу.

— И кому ты с двумя пацанами нужна? — усмехнулся Лешечка.

— Федор развелся с Таисией. Мы решили с ним сойтись. Дети его любят.

«Ну, если две такие щуки объединились, то мне крышка. Надо мотать. Завербоваться, что ли, — лениво подумал Лешечка, — или переехать к матери и устроиться в колхоз работать на самосвале?..»

Родственница

— Это ты, Федя?

— Это я, — отозвался голос в трубке.

— Она умерла?

— Умерла, Костя. Вчера ночью.

— Почему же ты не позвонил?

— Не хотелось лишний раз беспокоить, и так тебе достается, но похороны завтра в час, и я боюсь, некому будет выносить.

— Как всегда со старухами…

Мы помолчали.

— Она дома, Федя?

— В больнице. — Федя старался не произносить слово «смерть». — Но ты, Костя, пожалуйста, подъезжай к дому.

— К половине одиннадцатого?

— К половине одиннадцатого. — Федя размышлял. — А как ты определил время?

— Маршрут известный, слишком часто мы начали ездить по нему. Снаряды падают все ближе.

Мы оба вспомнили позапрошлое лето. Жаркое, как сковородка, солнце и два часа ожидания рейса из Бухары. Потом пришел рейс, мы подождали, когда выйдут все пассажиры, нагруженные фанерными саквояжами с виноградом, сгрузят все чемоданы, и только потом подъехал автокар, чтобы забрать огромный деревянный ящик с зашитым внутри него другим — цинковым. Николай был первым из нашего класса. Первый сорокалетний. Я не верил, что в этом ящике мог поместиться огромный, шумный, бесконечно энергичный Николай. Вот уж в ком было, казалось, здоровья на всех. А тут геологический маршрут в горах, два рюкзака — свой и несмышленыша коллектора, а ночью, под утро, — только вздох, какой-то задавленный крик, и потом два часа несмышленыш с отважным сердцем делал нашему другу искусственное дыхание…

— Да, Костя, тебе то досталось больше всех.

— Ты не переживай. — Я постарался отвлечь Федора, я про себя еще совсем недавно знал, что я-то ломовая лошадь, я-то смогу выдержать все. — Поддерживай Светку. Она, наверное, очень переживает.

— Переживает, — неопределенно ответил Федор. — Прощаемся?

По моим репликам Наташа все поняла. У женщин удивительная реакция. Она сразу сказала:

— За руль ты завтра не сядешь.

— Я возьму казенную.

Потом Наташа расплакалась.

— Господи, ну почему же все так тебя, Костенька, мучают?! Сколько же можно! Ты стал какой-то похоронной командой. А если не хоронишь, то перевозишь мебель, таскаешь какие-то ящики на седьмой этаж. Ну что, твои друзья не могут заплатить лишнюю пятерку, чтобы избавить тебя? Я сама готова уплатить. Вот Колька так же надрывался. Все ему нужно было сразу. И докторская, и друзья, и целый выводок детей завел, и Клавдия с ее претензиями. Ты разве забыл, какая у тебя сумасшедшая работа? В день по четыре стресса. Я завтра позвоню твоему парторгу, заму, твоей секретарше, чтобы они тебя не пускали. Не пущу я тебя завтра никуда! Вызову врача, уложу. Ты вот и сейчас уже весь трясешься. Я представляю, какое у тебя давление.

— Пустишь, Наташа, пустишь. И сама знаешь, что пустишь.

Ночью я долго не мог уснуть. Наташа тоже только делала вид, что спит, лежала на спине, не ворочалась, дышала ровно, лишь иногда придержит дыхание: слушает, гадает, сплю ли я. Наконец я не выдержал.

— Наташа!

Она не ответила. Я протянул к ней руку. Так я и думал: ревет.

— Чего ты, Наташа? Не дури. Евдокия Павловна долго болела да и пожила много.

— Себя жалко. Молодости нашей жалко.

— Ты тоже не забыла?

— Да что, души у меня, что ли, нет?

— И оладьи с медом помнишь?

— Помню.

Первым из нашей компании женился Николай, потом Федор, а мы с Натальей еще бегали по кино, я старался затащить ее куда-нибудь в темный подъезд. Наталья отбивалась, называя меня «извергом», а я говорил, что она меня ни капельки не жалеет.

— Ну что, Наталья, убудет тебя, что ли, если я тебя поцелую?

— «Умри, но не отдавай поцелуя без любви», — отстреливалась Наталья школьной цитатой.

— Дура ты филологическая, — злился я и уже молча тащился до ее подъезда. Тут мы холодно прощались, но едва я приходил домой, раздавался звонок: Наталья точно вычисляла время моей дороги.

— Костя, — говорила Наталья, — это я.

— Ну и что тебе надо?

— Приходи завтра к университету. Пойдем в кино.

— Если достанешь билеты на последний ряд, то приду.

— Достану.

Так мы и перебивались с хлеба на квас, пока не женился Федор. Вся наша компания несколько прибалдела от свадьбы в роскошной гостинице «Варшава». От Светки в белой фате — тогда это еще только входило в моду, от свадебного черного ЗИЛа, кортежа из пяти машин и одуряющих, как тогда казалось, титулов Светкиного отца. Правда, Федора упрекнуть нам было не в чем — женился он по любви к Светке, а не к должности ее отца. А отец, кстати, оказался мужичок простой, свойский.

Вскоре после свадьбы Светкины родители уехали в загранку, и Федор начал выдавать журфиксы в четырехкомнатной квартире. В первый же раз все, конечно, ахнули от люстр, натертых паркетных полов — тогда еще не началась эпоха лака, — разнообразия невиданных напитков, которые, правда, выдавались нещедро; тут впервые мы и увидели Евдокию Павловну.

В тот вечер Светка была без ума от своего мужа, своего гостеприимства, своих гостей, она показывала товар лицом, демонстрировала радушие и посуду. То принесет бокалы для пива, то высокие, с тяжелым дном, коктейльные стаканы. Европа! А когда я чуть присовел, пустился в одинокое странствие по квартире.

Я открыл дверь в кухню и сразу же встретился глазами с какой-то бабушкой, которая стоя перетирала возле мойки посуду.

— Что, милок, может, молочка выпьешь? — спросила бабушка.

— Выпью.

— Да ты садись, садись, а дверь закрой. Светланин папа, Святослав Нилыч, когда выпьет лишнее, всегда молока требует.

— А вы бабушка Светланы?

— Я… внучатая я бабушка.

— А что значит — внучатая бабушка?

— А то, что я ее маме, Евгении Григорьевне, довожусь родной теткой.

В этой огромной квартире мы потом бывали с Натальей тысячу раз. Мы перецеловались здесь с ней во всех углах и комнатах. В это время Светка занималась Федором, Федор — Светкой, мы — друг другом, а внучатая бабушка Евдокия Павловна никому не мешала. Мы только заметили, что в самые решающие минуты наших с Наташей отношений неизбежно входила Евдокия Павловна и говорила:

— А я оладушки с медом испекла, может, поедите маленько?

Утром замела метель. Я сидел на кухне за столом и видел, как ветер швырял в окно сухой снег. От окна дуло. Наталья со злыми заплаканными глазами жарила яичницу. Кусок в горло не шел. Я выпил кофе, закурил. Наталья ничего не сказала, только метнула на меня взор, — она не любила, когда я курил в квартире.

— Тебе на цветы дать?

— Нет, не надо, я с премии зажал полсотни.

— Я знала. А может быть, надо Федору сотню-другую подкинуть?

— Нашла кому подкидывать. Да Федя нас с потрохами купит.

Метель за окном разыгрывалась не на шутку. Значит, шофер опоздает минут на десять. Машины, выходя с базы, буксуют, шоферы кроют друг друга, не пропускают на Беговой затор.

— Оденься потеплее, — сказала Наталья, — по радио передавали, сегодня будет до двадцати. И возьми валидол.

Я представил, как мы по морозу повезем Евдокию Павловну в крематорий, в Никольское. Через всю Москву, которую она так, наверное, толком и не видела.

Меня всегда во время похорон удивляло, как живые бросают мертвых. Все кутаются в теплые шубы и шапки, поправляют цветочек и как-то все забывают, что родной человек у них на глазах отбывает в гнездо ледяного безмолвия.

И тут подумал: Евдокия Павловна лежит сейчас на холодном прозекторском столе в одном из городских моргов. Холодная, чужая, рядом с чужими. А может быть, действительно не сразу душа покидает тело? Что тогда? Что тогда думают о нас вчерашние живые?

На работе, не успел я отдать первые распоряжения и отправить секретаршу за гвоздиками на Центральный рынок, как раздался звонок:

— Здравствуй, Костя!

— Ты чего, Федор? — Со вчерашнего вечера я жил с ощущением, что плохая полоса жизни только началась.

— Вчера ночью прилетела теща.

— А Святослав Нилыч?

— По работе не смогли отпустить. Я вот что, Костя, звоню. Теща с утра развила бурную деятельность. Будет еще две машины, а значит, еще два шофера, так что тебе, может, стоит поберечь себя. Тем более я знаю: конец квартала, у тебя план.

— Феденька, — говорю я ему, — у Евдокии Павловны есть еще взрослый правнучек — восемнадцатилетний долбак. Твой сыночек — Валерочка. Рост — сто восемьдесят три.

— Рост — сто восемьдесят пять, Костя. Здесь ты ошибся. Дети растут. Но Валерочки не будет. — В голосе Феди я услышал растерянность.

— Не в тебя растет детинушка, Федя.

— Не в меня, — вздохнул Федя. В тоне его на мгновение послышалась плохо скрываемая ярость. — У него на сегодня, видите ли, каратэ.

— И ты не можешь врезать ему без каратэ? Раньше ты умел.

— Другая генерация, — невесело пошутил Федор. — Так давай к теме, Костик. Если не можешь, не приезжай. Я обойдусь.

— Я что, нехристь? Обязательно приеду, Федя!

К тому времени, когда секретарша Нелличка вернулась с цветами, я уже расправился со всеми неотложными делами: подписал поручение в банк, новую спецификацию на изделие, накачал главного инженера и с уверенностью, что четыре часа завод будет бесперебойно выдавать продукцию, отгружать ее, а Нелличка аккуратно врать в главк и смежникам, что директор Константин Георгиевич Макаров сейчас бродит по цехам вместе со строителями, договариваясь о реконструкции некоторых устаревших заводских подразделений, отбыл на похороны Евдокии Павловны Голубевой, 76 лет, русской, домохозяйки, уроженки деревни Доброе Боровского района Калужской области, находившейся с вышеозначенным директором в добрых отношениях на протяжении последних двадцати двух лет…

Хорошо, что я повидал ее недели за две до ее смерти.

Мы с Федором собрались в баню. Субботу — на баню. Все было заранее оговорено. Машину берем служебную, мою. Федор — ящик пива и закуску. Едем под Москву, в зону отдыха нашего завода: там профилакторий, дом отдыха и банька. Стыкуемся у Федора дома, не рано, часов в одиннадцать, чтобы отоспаться, спокойно позавтракать.

Когда я приехал, Федор лениво ковырял вилкой в тарелке, а Светлана учила его жить. Они снова собирались куда-то на три года — Федор продавать и покупать оборудование для текстильной промышленности, а Светлана, давно сменившая прежнюю специальность на специальность домашней хозяйки, соответственно помогать продавать и покупать вышеозначенное оборудование. И спор шел вокруг дальнейшей судьбы Евдокии Павловны.

Приговор врачей был известен. В клинике Евдокия Павловна уже полежала, теперь ее выписали домой, доживать.

— Но ведь в этом возрасте, — Светлана пыталась взять в союзники и меня, — все жизненные процессы протекают безумно замедленно. Это все может тянуться до бесконечности. А ведь мы, Костя, через три месяца уезжаем за рубеж.

— Но ведь не завтра уезжаем!

— И значит, три месяца мы должны жить в аду, мучиться сами, мучить бедную старуху, а потом, возможно, все бросить на мальчика?

— Света, посуетись, Света, — бурчал Федя. — Ты нам поесть собрала?

— Сейчас соберу. Но давай порассуждаем; Костя, он свой человек. Зачем все эти сложности, если государство в социальном плане готово нам помочь! Разве ты не смог бы устроить Евдокию Павловну в какой-нибудь дом для престарелых, ну, наконец, в какую-нибудь хорошую больницу? И мама так же считает. Она вчера прислала письмо.

— Ах, и мамочка, любезная теща, так считает? — Федя явно ёрничал. — Сегодня, как и сорок пять лет назад, наша мамочка большая альтруистка. А ты помнишь?..

— Федор! — прикрикнула Светлана. — Не болтай лишнего.

— Мы, конечно, отблагодарили бы людей, — продолжала Светлана в прежнем тоне уговора, — заплатили сиделке и со спокойной совестью бы уехали, а Валерик смог бы нормально продолжать свои занятия. Мама Евдокии Павловне очень благодарна, она живет у нас как член семьи. Мы лелеем ее старость.

— Мама, — зашипел Федор, — вспомнила о ней, когда она впервые поехала в загранку и тебя не с кем было оставить.

— Федор!

— Я сорок лет Федор. Но когда я женился на тебе, Евдокия Павловна, по нашему семейному штатному расписанию, ходила в других рангах…

По выражению Фединого лица я подумал, что смываться из кухни самое время — Светка переступила черту, или я Федю не знаю.

— Вот что, ребята, — сказал я как можно более дружелюбно, — вы выясняйте отношения, а я пойду посмотрю по телеку «Движение без опасности», — для меня это актуально.

Маневр был предпринят вовремя. Не успел я закрыть дверь, как Федор разразился бранью.

— Ты не понимаешь разве, прорва, прор-ва, — орал Федя, — что старуха воспитала и вынянчила тебя, выходила нашего балбеса! Ты понимаешь, что она хочет умереть дома? До-ма! В своей кровати. И видеть рядом с собою тебя, меня, нашего балбеса и знать, знать или хотя бы искренне обманываться, что мы хорошие люди…

Загремели тарелки, всхлипнула Светлана, пора было включать телевизор на полную мощность.

Квартира за последнее время у Феди сильно не менялась, но то новая стенка появится, то новая люстра, а то дефицитная книжка, преднамеренно брошенная на журнальный столик. На этот раз новым был телевизор — огромная японская машина, вся в никеле, пластмассе и блестящих кнопках. Я врубил громкость почти до предела, заглушая семейную стычку, и пошел в комнату Евдокии Павловны.

К моему удивлению, в комнате бабушки был полный порядок: не стояли тазы, не валялись по всем углам мокрые полотенца. Тумбочка возле кровати была застелена чистой салфеткой, а на ней — прикрытый блюдечком стакан морса. Евдокия Павловна лежала чистая, ухоженная, с причесанными волосами. Про себя я подумал: а Светке-то, этой прагматичке, оказывается, и человеческое, родственное не чуждо. Вот тебе и на!

Евдокия Павловна сразу меня узнала.

— Это ты, Костик?! Хорошо, что навестил, пора прощаться. Болит все, ни одной живой косточки.

— Да что вы, Евдокия Павловна, вы еще на Валерочкиной свадьбе должны поплясать.

— Поздно, Костенька, плясать, я уж ничего не хочу. Мне бы только не быть никому обузой. Мне бы только скорей помереть… — Она сказала это спокойно, как давно продуманное и прочувствованное, без малейшего желания кого-нибудь разжалобить или растрогать, как очевидность, которую давно поняла она, но отчего-то еще никак не поймут окружающие: она действительно искренне хочет помереть, хочет, чтобы со смертью в ее физически изношенном жизнью теле прекратились мучения и, самое главное, распрямилась, освободилась от мук душа, потому что душа ее, привыкшая к состраданию, к тому, что это сострадание всегда было нужным ее близким, вдруг стала одинокой, а одинокая душа жить не может. Наверное, Светка, Федя да и непутевый ее правнук — все они во имя прошлого, во имя простейшей гигиены своей совести делают все, чтобы облегчить Евдокии Павловне ее страдания. Но никто не хочет обременять свою душу, тратить свое время на разговоры и сострадание старухе, она живет чистая, вымытая, ухоженная, одна в этой хорошо проветренной комнате, и единственный собеседник, которому она не наскучила, — это небольшой телевизор, блок дистанционного управления которым заботливо положили рядом со стаканом морса на тумбочку, в изголовье…

Я тогда попросил судьбу: избавь меня быть когда-нибудь обузой для моих родных, избавь быть плотиной на пути их жизни и счастья!

Шофер прекрасно знал дорогу к Фединому дому и, когда остановил машину, я удивился: сначала мне вообще показалось, что мы не туда приехали: у подъезда стояли «мерседес», две черные «Волги», «рафик», — не могли на похороны безвестной старухи прибыть столь высокопоставленные провожающие! Но тут остановилась еще «Волга», и за чуть примороженным стеклом я увидел грустное лицо Феди — значит, тот дом, тот подъезд и тот грустный повод.

— Что это, Федя?

— Да я тебе говорил, теща развернула деятельность. Начальник Святослава Нилыча дал ей «мерседес», который мы держим для делегаций, и даже прислал свою жену — они с тещей вроде подруги.

— А другая «Волга», «рафик»?

— Начальник главка! Он как увидел, что моей теще оказано такое внимание, тут же и со своей стороны позаботился, — разгонную машину и завхозяйством. А у завхоза разгонной машины нет, он приехал на «рафике».

— Ясно. Когда поедем?

— Сейчас я поднимусь наверх.

Покойная Евдокия Павловна не смогла бы и предположить, какой кортеж отправится от дома, в котором она жила. Впереди ехал «мерседес» со встроенным кондиционером, шофером в ондатровой шапке и двумя дамами: Евгенией Григорьевной, тещей Федора, и ее подругой. Когда дамы вышли из подъезда, я поразился, какие они были в своих каракулевых шубах — не по возрасту подтянутые и моложавые, сдержанные, как-то даже не по-обычному сдержанные. Было бы все обычно, как у всех, — и вышли бы заплаканные, зареванные, с красными носами — одна потому, что старую родню жалко, другая бы из солидарности, а тут вышли обе отчужденные, значительные.

С Евгенией Григорьевной мы прилюдно поцеловались.

— Ты пополнел, Костя, хотя и выглядишь молодцом. Надо не распускаться, следить за собою. Ты не бегаешь по утрам трусцой? Нет? А сейчас обязательно все трусят.

— Обязательно воспользуюсь вашим советом.

— Спасибо, Костя, — милостиво продолжала Евгения Григорьевна, — что не забыл нашу Евдокию Павловну. Мы у нее, а она у нас единственная родня. Героическая была женщина. В войну погибли два сына и муж. Вы знаете ее историю?

— С сельсоветовской печатью?

— Эта печать, — с гордостью сказала Евгения Григорьевна, — в сельсовете служила еще лет около десяти.

— Да, женщина была большой души, — сказал я с каким-то тайным, не совсем ясным для меня укором.

Машины шли по улице Горького, мимо «Ударника», прямо к Каширскому шоссе. Где-то на повороте я обернулся и удивился: ничего, оказывается, кавалькадка, и все машины пустые — и разгонная, на которой приехал Федя, и машина из главка, только в «рафике» собралось некоторое общество: хозяйственник, помощник начальника главка и старуха лифтерша из подъезда, приятельница покойной Евдокии Павловны.

Еще садясь в машину, я дал себе слово не приставать к Феде с глупыми расспросами, — уже по внешнему виду его, когда тот вышел из подъезда с тещей и ее важной подругой, уже по его внешнему виду я понял, что ему стыдно и перед собой, и передо мной, и даже перед шофером с работы, что из всей их немалой семьи, знакомых и близких, которым покойная Евдокия Павловна прислуживала во время званых вечеров, которых она обстирывала, обглаживала, чьи квартиры стерегла, чьих детей тетешкала в младенчестве, проводить ее, потратить свое личное время вызвались, включая меня, лишь четыре человека, а все остальные прислали цветочки, телеграммы с пометкой «местная», позвонили по телефону, даже самых близких Евдокии Павловны нет — правнук и тот… Это все было написано на толстогубом, растерянном Федином лице, но я все же не вытерпел и спросил, уже сидя в машине и глядя через заднее стекло, как чуть ли не на целый квартал растянулся кортеж из пустых машин:

— Федя, а что Светлана не поехала?

Федино лицо брезгливо сгримасничало, он выругался в сердцах, потом, чуть успокоившись, скосил взгляд на шоферский упрямый затылок и, нагнувшись ко мне, тихо сказал:

— У Светочки поднялась температура до тридцати семи и двух десятых, и дражайшая многоопытная мамочка у-го-во-ри-ла послушную, робкую дочку, нашу девочку, нашу хрупкую, на восемьдесят кг, былиночку никуда не ездить. Это все, дескать, человеческие мифы — любовь к бабушке, а память о ней она, былиночка, конечно, сохранит в своем сердце, и бабушка, конечно бы, ее поняла и ни за что бы в такой холод больную не выпустила из дома. Вот ведь, — уже почти восхищенно проговорил Федя, — вот ведь стерва!

— Ты о теще говоришь-то?

— О теще, но моя былиночка тоже не лучше. Это же надо, здоровая, сытая баба, какого ей, спрашивается, рожна надо, мне в это чертово тропическое пекло — нож в сердце, а она, видите ли, туда торопится, здоровье копит.

Федя помолчал, а потом начал другую тему:

— Ты знаешь, Костя, я тебе раньше не говорил, но Евдокия Павловна сыграла в тещиной судьбе особую роль…

Историю Евгении Григорьевны я не то чтобы знал, а скорее, сконструировал, воссоздал по высказываниям членов семьи… В сорок первом году, когда деревню Доброе взяли немцы, Евдокию Павловну вместе с другими деревенскими женщинами угнали на работу в Германию. В то время она была секретарем сельсовета. Вернее, всем сельсоветом, потому что председатель и все мужчины-депутаты были на фронте. И поразительно, что через плен, оккупацию, бараки для «восточных рабочих» она пронесла маленький символ — сельсоветовскую печать. Восемь или девять женщин из Доброго работали в Германии в одном из больших сельских хозяйств. И вот когда их освободили англичане, то женщины сумели выскользнуть из их лагеря для перемещенных лиц и все вместе, организованно двинулись пешком на восток.

В первой же советской комендатуре они предъявили список, написанный от руки на обороте немецкой листовки: «Список колхозниц села Доброе Калужской области, направляющихся домой из фашистской неволи». Этот список, заверенный рукою секретаря сельского Совета, и печать находятся сейчас где-то в музее.

— …Она не только ее воспитала. Дело в том, что в последний момент, всучив какому-то полицаю литр самогона, она поменялась судьбою со своей шестнадцатилетней племянницей — с Евгенией Григорьевной — и вместо нее оказалась в Германии. — Федю несло. — Когда я ходил в женихах, то Евдокия Павловна числилась еще только нянькой, дальней родственницей из деревни Евгении Григорьевны, а потом ранг повысился — превратилась в родную тетку. Время поменялось. Видите ли, раньше Евгении Григорьевне было боязно: все-таки тетка побывала в плену. Дочь на нее оставлять было небоязно, а вот биографии ее тещенька моя страшилась. Ведь она к этому времени сделала блестящую карьеру: из деревни она, конечно, еще война не кончилась, тягу дала, служила официанткой, и тут ей подфартило — вышла замуж за лейтенанта, а тот оказался не без мозгов: после демобилизации крепко принялся за учебу…

В начавшейся на Каширском шоссе метели, в этих длинных от разворота перегонах мы изрядно проплутали и подъехали к моргу с опозданием в десять — пятнадцать минут. Внушительная кавалькада, остановившаяся у крепкого бетонного дома на задворках больничного городка, произвела должное впечатление не только на водителя ждавшего у морга автобуса, но и на служителей — все как-то подавили возникшее неудовольствие, простили срыв своего графика и порядка, правда, Федя в каком-то исступленном остервенении сунул одному, другому по десятке, — и очень быстро нас ввели в небольшой зал, где на постаменте в гробу, обтянутом недорогой розовой материей, лежала Евдокия Павловна.

Она лежала со спокойным лицом честно выполнившего всю занаряженную работу человека, смерть не наложила на нее отпечатка недавних страданий, на знакомом лице лишь как-то больше пропечатались доброта, готовность всем услужить и конфузливая неловкость оттого, что она собрала вокруг себя, оторвав от важных жизненных дел, таких занятых людей, которым надо было бы вершить какие-то свои чрезвычайно нужные мероприятия, а вот она так некстати и не вовремя умерла, заставила всех чуть ли не силком здесь собраться.

Перед лицом смерти хотя и близкого, но некровного человека (здесь действуют другие законы жалости, сострадания к ушедшему и к себе самому) мы все достаточно растерянны. Как встать, как выразить свою горечь, как сказать, чтобы услышал тебя ушедший, последнее «прости». Мы стояли с Федей возле гроба и переминались с ноги на ногу, пытались оживить в своем сознании и намертво, навсегда запомнить живой образ дорогой нам старухи. Мне казалось, что растерянно чувствовали себя и Евгения Григорьевна и ее подруга. Евгения Григорьевна несколько раз вытерла глаза, и мне стало ее жалко. В эту минуту она вспомнила, наверное, что-то свое, может быть, детское, что делила она когда-то вместе с покойницей, а теперь осталась единственной хранительницей этих воспоминаний. А может быть, думал я, Евгения Григорьевна ведет себя так сдержанно потому, что за годы, прошедшие после войны, привыкла к своей ритуальной бесстрастной маске, растеряла деревенские, веками отработанные приемы, которыми человек выплескивает, освобождаясь, наружу свое горе и, одновременно вовлекая в сопереживание окружающих, дает облегчение и им. Откуда же мне знать, какие мучения, какие каскады горя копятся сейчас в ее душе. И зачем, думал я, осуждать человека лишь за то, что он публично, как актер на сцене, не выявляет, не рвет в клочья страсти, не кичится своим отчаянием?

В этом отношении значительно в более выгодном положении по сравнению с нами, может быть, благодаря опыту, была лифтерша, подруга покойной, которая незаметно появилась откуда-то из-за наших спин, по-деловому подошла к покойнице, четко и знающе перекрестила ее и, достав из рукава бумажную ленту с отпечатанными заупокойными молитвами — я видел такую ленту, когда ездил в Тамбов хоронить свою тетку, — неторопливо, аккуратно положила ее на лоб покойной и протянула через виски к затылку.

И тут я невольно подумал, как все же безжалостно время, отдающее наших усопших в чужие руки. Так безбоязненно и бережно старуха лифтерша укладывает на голову свою мистическую ленточку, будто боится касаниями потревожить вечный сон подруги, а ведь только что хрупкое, истомленное болезнями и старостью тельце побывало в чужих и бестрепетных руках. Вот эти два сытых краснолицых и широкогрудых молодца, как почетный караул, застывших у двери во внутренние служебные помещения — сколько же на их попечении лежит еще холодных безгласных людей, готовящихся к своему последнему параду, — эти два молодца, наверное, и одевали покойную Евдокию Павловну в припасенное ею же бельишко, причесывали, закрывали по грудь покрывалом. Интересно, думал я, работают ли они бригадами, по двое, сутками ли, сменами? Что они делают вечерами? Есть ли у них жены? Интересно, думал я, они моются здесь же под душем или, приходя домой, сбрасывают свою одежду в прихожей и уже тогда идут в ванную? И другие, каюсь, неподобающие мысли приходили мне в голову, пока я вглядывался в мертвое лицо Евдокии Павловны.

Выносили гроб вчетвером: мы с Федей, хозяйственник из министерства и один из шоферов. Зальчик немедленно преобразился. В нем открыли огромные, во всю стену, ворота, и сразу же порыв метели обсыпал нас всех и лицо покойной мелким снегом. Гроб, с колыхающимся в нем мертвым лицом, обложенным живыми цветами, вдвинули через люк в автобус, Федя вошел в автобус и принял от шофера в пушистой заячьей шапке крышку.

— Ну что, трогаемся? — спросил шофер.

И тут я понял, что в автобусе некому ехать. Вернее, я все время думал, что Евгения Григорьевна этот последний отрезок пути от больницы до крематория в Никольском проведет вместе с покойной, но она, скорбно прижав платок к губам, лишь наблюдала, как мы двигали в автобус гроб, устанавливали крышку и ни шагу не сделала, чтобы подойти к раскрытой двери. Она даже простуженно кашлянула. Я понимал, что, конечно, это игра нервов, соревнование в выдержке. Приличия не позволят, чтобы за пустым автобусом с мертвой старухой ехала кавалькада хорошо утепленных машин со скорбящими родственниками. Кому-нибудь придется сесть в холодный автобус, и в первую очередь этими «кому-нибудь» будут Евгения Григорьевна и муж внучки умершей. При чем здесь я, мне-то как раз можно отвернуться, не заметить щекотливой ситуации, пойти в свою машину и сказать: «Трогай, Вася, вслед за всеми». Но Евгения Григорьевна не выказала ни малейшего желания следовать обычаю. Ее нервы оказались крепче, чем у зятя. Федор вылез из автобуса, потоптался возле двери, ожидая, когда ему придется подсаживать на высокую ступеньку свою тещу. Но теща не покидала своей позиции, и я понял: никому не удастся затолкать Евгению Григорьевну в малокомфортабельный автобус, где она могла схватить простуду. И тогда мне стало жалко Федора, стыдно перед шофером в заячьей шапке, стыдно перед памятью Евдокии Павловны, и я сказал:

— Федя, я тоже поеду с тобой.

В катафалке, который я все время называю автобусом, неожиданно оказалось трое пассажиров. Третьей была бабка-лифтерша. Пока я ходил давать указания шоферу, потому что твердо решил, что не останусь на поминки, а махну сразу на работу, пока Федя подсаживал в сверкающий лимузин моложавую тещу, пахнущую «Мажинуар» («Черная магия»), и ее приятельницу, пахнущую «Ша нуар» («Черная кошка»), — каждая по-своему отстаивала свою индивидуальность, — тихая лифтерша вскарабкалась в пахнущий дезинфекцией автобус и села у закрытого гроба подруги, сложив на коленях руки, как старая Парка.

Автобус тронулся. Ни один путь так не долог, как путь на кладбище. Тут познаешь и бесконечность городских пространств, и истинную медлительность времени. Но самое удивительное, что ты никак не можешь сосредоточиться на первопричине горестной поездки. Сколько раз вот так же, провожая близких на кладбище, я ловил себя на том, что сознание не в состоянии фиксировать только одно. Ты держишь перед собой в уме лицо усопшего, перебираешь его добрые дела и весь известный его жизненный путь, ты думаешь о жизненном пороге, который каждый из нас когда-нибудь переступит, но постепенно все мысли сворачиваешь на себя, на свое жизненное и духовное устройство, на тот быт, который остался после усопшего, и иногда ловишь себя на совсем подлых мыслях: «Как же теперь наследники будут делить книги? Кто останется жить в квартире?» И это далеко не самое мерзкое, что приходит в голову, и ты, отряхиваясь, как птица от дождя, снова пытаешься погрузиться в пристойные, подобающие случаю раздумья.

Мы сидели с Федей друг против друга, немного наклонясь, чтобы при необходимости придержать на неровностях дороги гроб. Впереди, через весь автобус, очень независимо, обгоняя по пути машины, тормозя на перекрестках и вообще без рефлексий по поводу особенностей груза, сидела заячья шапка, с прямой спиной и массой сдерживаемой энергии. Шофер так лихо поддавал газ и обгонял грузовики на шоссе — в заднее окно становилось в эти моменты видно, как цепочка сопровождавших машин начинала гнуться и черные «Волги», притиснувшиеся друг за другом, во имя приличия, стараясь не отстать, рискованно отжимали грузовики с гневно жестикулирующими водителями, — что я даже подумал: «Интересно, с ездок он получает, с километража, или главная его заинтересованность в ненавязчивой услужливости: ведь любой в этом случае меньше пятерки не даст».

Пока автобус выезжал с ухабов больничного городка и протискивался по московским улицам, наша невольная соседка что-то шептала. Сначала я подумал, что это молитвы, но, вслушавшись, понял, что старая лифтерша произносит над гробом свое поминальное слово. Она говорила его, как бы стесняясь нас и новых городских обычаев, которые, может быть, она и не приветствовала, но которым не могла и не подчиниться. Получалось это у нее складно, искренне, и, видимо, этот процесс ее успокаивал. Чуть позже я понял, что произносит она устоявшиеся формулы, которые я уже слышал когда-то на деревенских похоронах, и между ними вставляет импровизацию. А все вместе получается ладно и трогательно. И я подумал, как коряво и непоэтично мы произносим свои прощальные речи, здесь старики вооружены лучше нас.

В торопливом, ритмичном шепоте был и лазоревый цветик, и мать сыра-земля, и ручки, которые, намаявшись, теперь отдыхают, и величающее, серьезное перечисление всей семьи покойной. Старая лифтерша не озиралась по сторонам, искоса не следила за эффектом, который ее причитания производят на нас, она правила свой душевный и поэтичный обычай.

Еле слышные причитания лифтерши настроили меня на совсем грустный лад. Мы так мало знаем о живых и, только когда человек уходит, начинаем задумываться над его местом в наших судьбах. А ведь какой человеческий талант, какое следование долгу были у покойной! Только все это по мелочам растворялось в огромной квартире, стало фоном удобной жизни Светланы, доблестного каратэиста Валеры, Феди, Евгении Григорьевны. А когда пришло время подводить итоги, то ни алых подушечек, ни толпы людей у гроба, а просто пяток машин, как бы заменяющих этих людей, — так раньше присылали кареты, символизирующие личное представительство, — да вот еще совсем бедный венок с искусственными цветами и традиционной, как вывеска, надписью: «От родных и близких…» А впрочем, чего я виню их всех? Вряд ли Федя поскупился бы на венок, просто в таких семьях, как у него со Светкой, есть и новейший телевизор, и дефицитные книги, и ковер, и сытная, вкусная еда, а свободных денег, как правило, нет. Асам я много ли разговаривал с покойной Евдокией Павловной? Оладушки с медом ее ел, пуговицы она мне пришивала. На Восьмое марта шоколадку ей приносил, если по пути попадалась, — тоже гостинцами откупался, а не временем.

Я посмотрел на Федю, лицо у него было несчастное. Он сидел набычившись. Одна перчатка упала с колен. Федя перехватил мой взгляд и — мы ведь хорошо за много лет узнали друг друга — покривился горько, отчаянно:

— Ответственная была старуха. Посуду вымоет, обувь всей семье с вечера перечистит. Если дома никого нет, из квартиры не выйдет: сторожит. А за окном лето, жара.

Выберется на лавочку к подъезду, посидит со старухами — и обратно. Лет двадцать назад все еще, говорят, мечтала уехать на родину, под Боровск, дом там у нее был. А вот когда теща в первый раз уезжала за границу, дом продала: как же, любимой племяннице надо было купить шубу, чтобы, как подобает, ехала не хуже других.

Столько горечи было в тоне у Феди, что я оборвал его:

— Хватит, Федя, давай о чем-нибудь другом.

— А о чем, Костя? Все ближе для нас это. И я, и ты, мы все понимаем, что там нам будет все равно. Но ведь все равно больно, если это будет равнодушно. Ведь наверняка старуха, если бы смогла распорядиться, хотела бы, чтобы ее привезли домой, чтобы выносили ее не из казенного морга, а из дома, где она прожила треть жизни. Но как же! Такие хлопоты, столько неудобств, квартиру надо потом убирать, мыть! Она захотела бы, чтобы на поминках были близкие, а ты еще увидишь, что Евгения Григорьевна сделает из ее поминок. Я сейчас, Костя, думаю, а придет ли на мои похороны мой красивый и сытый сын, не будет ли он озабочен, что сорвется его тренировка по каратэ или преферанс, очко, дельтапланеризм, что там через десять, двадцать, тридцать лет будет в моде! Я не уверен, только не осуждай меня, Костя, что я так плохо думаю о своих близких!

— Хватит, Федя, хватит. Что ты говоришь глупости? Зачем ты так! Валера — прекрасный парень, добрый, ну, просто у него так стеклось, по молодости. Не кипятись, Федя, лучше помолчи.

Автобус мчал по Кольцевой дороге. После разворота дорога испортилась, автобус занырял на ухабах. Заячья шапка не унывала и уверенно крутила руль. «Волги» тоже не отставали. Наконец впереди, ближе к лесу, показались стены крематория. Опять сердце у меня тревожно забилось. Хорошо, что сейчас не лето, что мороз стоит и прошла метель, завалившая и дорогу и мемориальный парк. Значит, никуда я не пойду, даже не навещу Николая. Эх, время!.. Каждый раз подъезжаю к этим грустным воротам и ловлю себя на одной и той же мысли: здесь уже больше близких мне людей, чем за ними. Надо смотреть правде в глаза, пора присматривать для себя местечко. Но вот интересно устроен человек, даже, я бы сказал, легкомысленно: в глубине души я не верю, что это все произойдет, что и у меня такой же путь, как у всех, но, что поделаешь, ум, зачерствевший за годы, с полной определенностью заявляет: да, да, и это произойдет. И только как легкое утешение вспоминается одна и та же картина — барельеф на стене, колумбарий возле Донского монастыря: мощное, могучее, но уже мертвое мужское тело, а рядом, почти из него, растет дерево — дерево жизни! Ребенок срывает яблоко с его вершины, а его отец, дед уже готовы сойти на нижние этажи, питающие корни вечного дерева…

Автобус остановился.

Мы с Федей выскочили из машины, и я повел его по знакомому маршруту: свидетельство о смерти, квитанция — в одно окно; сразу показал ему, куда обращаться, чтобы оплатить за место в колумбарии, где заказать доску с надписью — я с Натальей все это усваивал раз за разом: умерла мама, потом ее отец, потом моя тетка, отчим. В наших семьях мы с Натальей за старших.

Наконец наш автобус тронулся дальше. За ограду легковые машины не пускали. Евгения Григорьевна и ее подруга вышли на мороз из теплой машины; все мы скорбно, совсем маленькая группа: Федя, его теща с подругой, лифтерша, два шофера и я, — пошли за катафалком. По дороге я обернулся: наши машины, выстроившиеся в ряд, просвечивая через снег черными лакированными боками, выглядели очень внушительно.

Последний путь! Вот он, совсем короткий, метров сто. Пляшет метель, снег заваливает большое огороженное поле, и только вдалеке, почти у стены, из снега торчат, как обгорелые спички, надгробья. Еще год назад их было так мало. Быстро смерть собирает свои урожаи. Иду и думаю — черт знает о чем думаю! — как в новом цехе смонтировать мостовой кран. Хорошо, что хоть мою жизнь обошли дрязги, интриги, анонимки, измены жены, разводы. А ведь живут же люди и с этим, на такие чудовищные нелепицы переводят жизнь. Хорошо, что у Наташки и у меня совсем нет чувства престижа: стоит в доме мебель и стоит, новой мы покупать покуда не собираемся, есть «Запорожец»— и хорошо, нам другой машины на дачу ездить и не надо. Ой, ой, ой, почему «Запорожец», а не «Жигули»? Когда поедете на машине на юг, Косте никто не поверит, что он директор завода! А зачем нужно, чтобы верили! Пусть думают, что я бригадир, продавец галантереи или мясник. Ну, в это уж совсем не поверят! Зато разве мы в чем-нибудь отказывали себе? В отдыхе? В дорогой хорошей книге? В тряпках или теплой обуви? Нет, свои сорок лет я прожил счастливо. Хорошо прожил. Так что, друзья и товарищи, будете идти за моим гробом — ни тени печали, никаких слез и рыданий: покойник жил счастливо. Вот так. Точка.

Я опять посмотрел на Федю. Рано обрюзг парень, понурился. Что заботит моего друга? Скорый отъезд? На кого он теперь бросит Валерочку? На кого оставит квартиру и машину?

У меня уже нет размышлений о вечном. Про себя я уже простился. Я сейчас должен быть спокойнее, потому что боль Феди и сильнее и ближе, чем моя, я сейчас помощник, распорядитель. Сердчишко у меня не должно дрогнуть. В конце концов и привычка что-то значит.

Все шло быстро.

— Ребята, тележка в вестибюле.

— Взялись. Каждый с угла…

— Снимаем крышку и ставим ее слева…

На хорах в небольшом зальчике играет квартет. Я отхожу вглубь, и тогда взгляд достигает скрытых от меня музыкантов. Две пожилые женщины играют на скрипках, молоденький пацанчик — только что, видимо, закончил музыкальную школу, а может быть, уже и поступил в консерваторию, подрабатывает — играет на виолончели, как он только ее носит, с такой-то худобой, его, видимо, ровесница, девочка играет на альте. Боже мой, как она глядит на своего виолончелиста. Как глядит! Пожилая скрипачка скучно переворачивает ноты.

Как в тумане, сырое лицо Феди, Евгения Григорьевна двумя руками приложила платок к лицу, ее подруга достала из кармана и трясет тюбик с какими-то таблетками, бросаются еще в глаза руки шоферов — красные, будто ошпаренные морозом.

С места, где я стоял, в головах, мне виден лишь кусочек лба Евдокии Павловны, покрытый бумажной лентой, и стеклянный витраж, замыкающий одну стену. Метель кончилась. Если бы Евдокия Павловна смогла сейчас открыть глаза, то увидела бы огромное заснеженное поле — ровное, пустынное, с печальным, стоящим почти у горизонта, продутым ветрами лесом. Ничего не исчезает в природе и не появляется внезапно из ничего. Но, может быть, сейчас над этим полем витают в зарядах остывающей метели души наших близких, души тех, кто своей жизнью на этой земле заслужил себе право остаться здесь, повременить, слиться с природой, чтобы помочь нести бремя жизни живым.

Лети, новая душа! Пусть сполохи мороза и белизна снега врачуют твои последние раны! Лети, душа-труженица, и присутствуй на уроках каратэ, на экзаменах по сопромату, в ночных бдениях и путешествиях по миру!

Пока мы шли обратно к машинам, я все думал о бессмертии. Почему люди, уходя от нас, начинают играть для нас большую роль, чем раньше? Начинают постоянно присутствовать в наших мыслях и поступках? Их, наверное, жизнь приобретает законченный пример для подражания или для соотнесения с нашими сегодняшними делами. Только после смерти Николая я до конца смог оценить широту его характера, незлобивость, умение взять на себя ответственность. А удивительные духовные силы моей покойной матери? Разве все это после ее смерти пролетело ветерком мимо меня? Не отложилось в памяти?

Мне кажется, что они живы, их светлые души руководят мною, они заняли в моем духовном мире место значительно большее, чем занимали при жизни. И что же, для меня, для Феди, для Натальи, для Светланы, для Евгении Григорьевны, для Валерика — многолетний жизненный пример бабы Дуни ушел с ее смертью? Он приобрел другое качество, и его история только начинается, ей предстоит закончиться очень и очень не скоро. Не памятью бессмертна душа, а силой своего примера. Но почему же мне так жалко себя, почему так болит сердце у сорокалетнего мужика?..

У самой машины Евгения Григорьевна привела себя в порядок. Как же тяжело, наверное, ей. Но воистину время врачует. Даже крошечные его дольки.

— Костя, — сказала мне Евгения Григорьевна, — я надеюсь, вы поедете с нами помянуть Евдокию Павловну?

Я посмотрел в глаза Фединой тещи и сказал:

— Нет, к сожалению, я не могу. У меня на заводе реконструкция…

— Напрасно. Соберется очень много народа, все, кто когда-либо бывал в нашем доме и был знаком с Евдокией Павловной, в том числе будет и ваш начальник из министерства. Вы ведь у Павла Семеновича работаете? Может быть, здесь вы быстрее решите вопросы этой реконструкции?

Будут все те, кому поспешно представляли, как патриархальное древо, покойную Евдокию Павловну, за кем она потом мыла посуду, кому подавала чистые полотенца, искала потерянные шляпы и сумки.

Значит, прилетев на три дня в Москву, Евгения Григорьевна хочет еще и закрепить старые связи, встретиться с нужными людьми. Ну, что же общего у сановного Павла Семеновича и Евдокии Павловны? Значит, Светка оттого и не поехала на похороны, что готовит скорбный, но грандиозный прием. Можно только представить, как все будет происходить. Роскошно, но по полному деревенскому чину. На лестничной клетке, прямо у дверей, будет выставлен на табуретке таз, ведро с горячей водой, мыльница и на другой табуретке стопа чистых полотенец — стряхнуть прах с рук. В гостиной накроют стол персон на сорок. Скатерть грубая, холстинная. Только кутья, блины и стопки для водки. А уж после обязательной программы искусница Света и, конечно, внучек Валерочка — вот тебе и каратэ! — начнут вносить «жареных лебедей». Евгения Григорьевна и Светлана — хлебосольные хозяйки. Они в грязь лицом не ударят! А потом все быстренько решится и с командировкой Феди и с будущим распределением Валеры, да мало ли светлых идей в голове Евгении Григорьевны.

А интересно, будет ли старуха лифтерша?

Я что есть силы ругал себя за паскудные эти мысли. Но что я мог с собою поделать, если они были со мною? Я не справился с ними и, внимательно выслушав Евгению Григорьевну, сказал:

— К сожалению, Евгения Григорьевна, я все же не смогу быть.

— Евдокия Павловна, Костя, вас очень любила.

— Я знаю, — ответил я вежливо, без вызова, даже ласково ответил и тут же, вспомнив своего друга, подумал: «Ох, Федя, Федя, друг ты мой дорогой…»

У первого же телефона-автомата, как только мы пересекли Кольцевую дорогу, я попросил шофера остановиться. Было жалко молодости, старуху, Федьку, было страшно снова погружаться в работу, потому что вот он — такой очевидный финиш. Слишком много в себе, слишком много на нервах. В этих случаях я всегда бросался к Наташке.

— Наташа, похоронили!

Она сразу все поняла по моему голосу.

— Ты где, Костя?

— Сразу за Кольцевой, возле «Щелковской».

— Значит так. Садись в машину и езжай в Столешников. Там сразу машину отпустишь. Твою секретаршу и твоего зама я беру на себя. Не волнуйся. На углу Столешникова и Петровки есть рюмочная. Если я не успею встретить тебя у двери, то зайдешь в рюмочную и возьмешь две рюмки водки — они маленькие, по пятьдесят граммов. Сольешь в один стакан и залпом выпьешь. И ничего не бойся. Я тебя найду.

Приезжий

1

У Маргариты Артемьевны было удивительное чувство времени. Не только летом, но и глухими зимними утрами, когда за окном еще совсем темно и лишь косо ложится на потолок отблеск уличного зеленоватого фонаря, она просыпалась ровно в восемь, потому что Степану нужно было к половине десятого на работу. Иногда она просыпалась раньше и лежала, стараясь не шевелиться, охраняя сон мужа, но ровно в восемь будто бы от какого-то внутреннего толчка выскальзывала из-под одеяла, накидывала на плечи халат, проводила расческой по волосам и только тогда негромко говорила:

— Степа, вставай!

Степан, как всегда, прикидывался, что еще досматривает последний сон. Он что-то мычал, будто спросонок, хмурился, ерзал головой по подушке. Маргарита Артемьевна наклонялась над мужем и так же тихо, но чуть врастяжку повторяла: «Степа, вста-вай», — и тут же легонько, как новорожденного, целовала мужа в лоб. И не успевала она отодвинуть лицо на расстояние взгляда, как глаза у Степана немедленно распахивались и одновременно его руки обхватывали ее плечи. Глаза были ясные, веселые, хитрые. «Вста-ю!» — нараспев, в ее же тональности, бодрым, уверенным голосом отвечал Степан и целовал жену. И Маргарита Артемьевна каждый раз удивлялась тому, как же сильно она любит своего мужа.

Пока Степан по заведенной с молодости привычке делал зарядку (когда они только еще поженились, жили в тесной комнатушке возле Никитских ворот и Степан вставал к шести, он делал зарядку под радио, по команде знаменитого Гордеева, потом они переехали сначала в комнату побольше, а потом — в трехкомнатную кооперативную квартиру в Теплый Стан, и Степан размахивал руками уже под аккомпанемент новых модных песен на долгоиграющих пластинках, которые ставил сначала на простенький, чемоданчиком, проигрыватель «Ленинград», потом на стереофонический «Аккорд», а теперь пластинка крутилась в огромном японском агрегате, снабженном таким количеством рычажков, шкал и мигающих глазков, что разобраться в них Маргарите Артемьевне с ее гуманитарным образованием было не под силу), пока Степан делал зарядку, Маргарита Артемьевна готовила завтрак и накрывала на стол: как всегда, тарелку вчерашнего борща; яичницу с салом и стакан молока, — Степан с утра любил поесть плотно, в Москве был прописан уже давно, а вот чаевником так и не стал.

Потом Маргарита Артемьевна смотрела, как муж ест. Весело, аккуратно, тщательно пережевывая. Изредка, не переставая жевать и работать ложкой, Степан улыбался жене. Сидел он подтянуто, не растопыривая локти, интеллигентно, уже в чистой, наглаженной рубашке, с галстуком, и хотя от окна чуть по зимнему времени дуло, пиджака Степан не надевал — еще капнешь на него ненароком.

И вот так уже скоро два десятка лет Маргарита Артемьевна по утрам, как говорится на молодежном жаргоне, «балдела», глядя на мужа. Господи, думала она, за что же счастье такое привалило! И знала, что в этот момент улыбается. Лицо становилось умильным, глупым. И чтобы муж не видел, она отворачивалась к окну, и, как бывало почти каждый день, сознание ее переключалось на другое…

Уже двадцать минут девятого. По радио прочитали последние известия, и Диктор перечисляет дневные передачи. Маргарита Артемьевна слушала вполуха, а сама с привычной жадностью наблюдала картину, открывающуюся за окном.

Как она любила поначалу свой новый район! Они переехали сюда со Степаном, когда всего лишь несколько домов стояло у кромки леса. По воскресеньям зимой ходили на лыжах. Выйдешь из подъезда — и уже лыжня. А летом брали несколько бутербродов, две бутылки пива и гуляли по лесу, а на обратном пути устраивали небольшой пикничок возле пруда. В том лесу, который начинался прямо от подъезда, встречались грибы, и один раз они видели ежика. А потом стали строить дома, началась сутолока в автобусах — тогда еще и Маргарита Артемьевна и Степан ездили на городском транспорте, — и все равно Маргарите Артемьевне нравился ее район. Чистенький, новенький, светлый. Ей казалось, что она живет в городе будущего, где лес обязательно должен подступать к окнам. Но перед ее домом, перед окнами, начали строить школу. И строительство и школа не смущали Маргариту Артемьевну. Ну что же, если из кухни не видно леса, зато он виден из спальни. Та же самая зеленая летом и бурая зимой стена, разбегающаяся далеко, почти до горизонта, до Киевского шоссе. Она не ожидала, что так тяжело ей будут доставаться утренние часы. Особенно зимой, когда нервы напряжены: у всех не хватает витаминов, и поздно рассветает.

Утром, когда в восемь часов Маргарита Артемьевна входила в кухню, первым делом она отодвигала занавеску — и, сколько бы она ни уговаривала себя не делать этого, — бросала взгляд на школу, на школьный двор перед окнами. Стоят! У школьного подъезда в круге качающегося фонаря уже стоят несколько закутанных фигурок с огромными, как у наполеоновских солдат, ранцами за плечами. Это первоклассники. Они еще торопятся в школу, боятся проспать и приходят загодя, ожидая, когда откроется дверь. Фигурки обсыпаны снегом, снег, как на карнизе, лежит на ранцах. Бедные, наверное, еще не выспавшиеся детишки. Совсем воробьи, а вот уже появились обязанности, уже жизнь с ее заботами обрушилась на них. С какой-то удивительной жадностью рассматривает их всегда Маргарита Артемьевна, а сердце стучит, стучит…

Степан знал об этой ее привычке, но виду не подавал. Чаще всего отвлекал жену от пейзажа за окном.

— Маргарита, а где соль?

— Маргоша, чайник уже кипит.

— Маргошенька, посмотри, пожалуйста, переложил ли я в карман пиджака бумажник?

И Маргарита Артемьевна, которой были знакомы все эти маневры Степана, каждый раз думала: какой у нее чуткий и внимательный муж.

2

Они познакомились в 1966 году. Степан уже отслужил армию, вернулся к себе в село под Днепропетровск, но там покрутился и, хотя жизнь в селе уже была сытая, добротная, решил подаваться в Москву, в лимитчики, ближе к культуре и городским радостям. Правда, и родители его, поглядывая на статную фигуру сына, на обтягивающую армейскую форму, на значки, нашивки и лычки, на здоровый румянец, полыхающий на широком чернобровом лице — ну, хоть в кино или по телевизору показывай, — дома не задерживали: это мы всю жизнь в черноземе прочулебякались, а уж наш послевоенный огарышек пусть поищет другой доли, поживет в холе городской, чтобы и мы ему и все село завидовали, а уж мы здесь покопаемся и на колхозной пашне и на приусадебном участке, мы уж свою кровинушку в обиду не дадим, нехай цветет в городской сладости, мы уж здесь и редиску будем растить и помидоры и кабанчика лишнего заведем, благо Днепропетровск рядом, а горожане и до ранней, еще золотой редиски охочи, и помидоры уважают, и от деревенского сальца в ладонь толщиной, с чесночком и с прижаренной шкуркой не отказываются.

Ну что ж, если родители увидели склонность сына пробиваться в жизни, разве он против них пойдет? Ведь молодой он, еще хочется все попробовать, но и не без расчета в голове парень, не без крестьянской осмотрительности. Поласкался в деревне месяц-другой, поспал на родительских пуховиках, поднабрал жирку на варениках, борщах с пампушками и со старым духовитым салом, посмотрел, как в начинающуюся распутицу его сверстники корежатся с техникой и землей, покружил голову новой учительнице — так покружил, что хочешь не хочешь или женись, или уезжай, — взвесил все «за» и «против», зашил в карманчик трусов два десятка мятых, волглых червонцев и двинулся в столицу. Молодой, здоровый, судьба вытянет!

В Москве дело у него сначала пошло славно. Устроился на конвейер на АЗЛК, дали общежитие с чистым бельем и душем, мать посылки с салом посылала, и уже можно бы оглядеться, чтобы решить, куда дальше шагать, но тут взыграла здоровая молодая кровь. Быстро освоился Степан по этой части, недоступных целей себе не ставил, немыслимой книжной любви не искал, жил весело и сытно: всегда обшит, обглажен женскими руками, накормлен, напоен. В общежитие забегал, только чтобы проверить, не пришло ли письмо из дома, да изредка кровать помять, чтобы и комендант, и воспитатель, и соседи по комнате знали, что жив он, что прав на свою койку и тумбочку никому не передавал. А работал хорошо, это для него было свято. Так, быть может, и тянулась бы жизнь у Степана, если бы, на несчастье, не встретился он с такой же искательницей приключений, как и сам. Молодая женщина оказалась милой, уступчивой, у Степана был день получки, они вдвоем посидели в кафе, потом поехали к подруге этой женщины, на окраину города, там снова пили, танцевали, пришли какие-то гости, все погрузились в такси и поехали на Киевский вокзал, в ресторан. По дороге вновь прибывшие гости начали грубо приставать к женщинам. Степан не вытерпел, огладил одного из грубиянов по роже. Завязалась драка. Воспользовавшись численным преимуществом, отчаянные эти ребята высадили Степана из такси-фургончика на шесть человек с двумя откидными креслами сзади и уже на твердой земле, под пронзительный визг женщин крепко, до бесчувствия избили. Кончилось все тем, что обалдевший от происшествия, без шапки, без денег, Степан оказался ночью на скамейке возле памятника Тимирязеву у Никитских ворот…

А Маргарите Артемьевне в 1966 году было двадцать восемь лет. Диссертация у нее уже была написана, отпечатана, отрецензирована, разослан реферат, и тут ее охватило какое-то удивительное опустошение. Она стала бояться вечеров. Она понимала, что ее беспокойство, бессонница связаны не с диссертацией — привычная, органическая отличница, державшая с первого класса в идеальном порядке свой пенал и тетрадки, обернутые в идеально свежую оберточную бумагу, а в аспирантуре без натуги, без лишних волнений, без ночных бдений сдававшая точно в срок каждую свою статью, каждый экзамен, она и теперь была уверена в своей работе, в точности своих выводов, в обязательности факта защиты, даже триумфальной защиты, — и все же какая-то сила сотрясала ее легонькую фигурку, мяла и месила ее душу, лишая жизнь привычного, размеренного спокойствия и того внутреннего состояния, которое она по незнанию определяла как счастье.

Все началось в тот день, когда она получила положительный отзыв от второго официального оппонента. Свернув трубочкой, чтобы не помять, и завернув в газету, она привезла отзыв с квартиры оппонента на Плющихе в университет, на Моховую, вложила в папку со своим «делом», аккуратно завязала на папке ленточки — все, даже ее сообщение на защите было уже написано, выверено, продумано, так плотно улеглось в памяти, что она могла бы произнести его ночью, рано утром, с насморком, с гриппом, с температурой; у нее был продуман каждый ответ даже на возможный, гипотетический вопрос, могущий возникнуть на защите, — все, ей оставалось только ждать.

Маргарита Артемьевна попрощалась с лаборанткой кафедры и впервые в жизни пошла, не имея перед собой ближайшей цели: пообедать — и в читальный зал; через пятнадцать минут быть в аудитории на лекции; сбегать на выставку — и домой учить английский. Впереди, до защиты, был вакуум, ничейное время, а уже потом, думала она, начнется другая жизнь.

Лишенная привычного импульса, Маргарита Артемьевна весь остаток дня провела как во сне; почти автоматически попрощалась с лаборанткой, прошла через коридоры и аудитории, у выхода с факультета по привычке посмотрела на полку, разделенную на ячейки, по числу букв в алфавите: как всегда не пишут, да и писать некому; прошла университетским сквериком, огляделась: ее сокурсники давно уже сюда не ходят, из знакомых аспирантов тоже никого не было, и Маргарита Артемьевна, свернув за угол, побрела вверх по улице Герцена, к дому.

Дома вдруг выяснилось, что летний вечер только что начался, еще даже и не думало смеркаться. Маргарита Артемьевна что-то поела, как всегда, не обращая внимания на вкус пищи, — съедобно, и ладно; почитала так, для себя, своего любимого Платона, полежала на диване бесцельно и бездумно. За стеной у соседей радио передавало последние известия о победах тружеников Экибастуза, и вдруг удивительная мысль возникла в сознании Маргариты Артемьевны: «Ну а я, что же лично я видела в жизни? Двадцать восемь лет — первая молодость прошла…»

Маргарита Артемьевна сейчас же отбросила эти тревожные мысли, начала убирать свою узкую, как пенал, комнату, вытирать книги, приводить в порядок бумаги, сменила на уже постиранную, чистую марлечку, прикрывавшую три платья и зимнее пальто, висящее на стене на распялках. И все это время, пока Маргарита Артемьевна занималась хозяйством, она старалась думать только о диссертации, повторяла новые слова на английском языке и мучительно вспоминала даты жизни Кьеркегора.

Комнатка была у Маргариты Артемьевны маленькая, отрезанная легкой перегородкой от огромной гостиной в старом купеческом особняке, и Маргарита Артемьевна скоро с уборкой закончила и внезапно для себя решила: пойду пройдусь по Москве. В этот раз она еще не знала, что эти прогулки станут ей необходимыми чуть ли не каждый день, не представляла, сколько сил потратит на борьбу с собой. Сколько примет категорических «последних» решений, но так часто в половине одиннадцатого, как раз после передачи последних известий по радио, какая-то неведомая сила будет поднимать ее с постели, если перед этим она даже решила лечь спать, заставлять откладывать на полстранице книгу и, торопливо одевшись, уходить в свои скитания.

Ночные улицы были пустынны. Маргарита Артемьевна выходила из дома, торопливо перебегала улицу Качалова с ее старенькими домами и древними тополями, развесившими свои кроны над тротуарами. У Никитских ворот перед мигающими светофорами почти не было машин. Но мельком Маргарита Артемьевна замечала, что в милицейской будке сидел очередной старшина — нескольких из них за время своих поздних прогулок она знала в лицо. Маргарита Артемьевна перебегала через площадь и, уже чуть расслабясь, наслаждаясь вечерней тишиной и свежестью, шла по бульвару к Пушкинской площади, потом к Петровским воротам и там почти до Садового кольца, а дальше мимо Курского вокзала, через улицу Обухова, площадь Ногина и теперь уже через центр, через площадь Свердлова, Манежную, мимо университета, где училась, где прошли ее единственные молодые годы, и улицей Герцена поднималась обратно к Никитским воротам. Изредка на пути, где-нибудь на Петровском бульваре, она садилась на скамейку, доставала из сумочки сигареты — Маргарита Артемьевна курила только во время этих бесстрашных прогулок — и, отдыхая, неумело и торопливо затягивалась. Иногда в неясных сумерках бульвара вдали появлялась одинокая мужская фигура, сердце Маргариты Артемьевны начинало тревожно биться, она сразу же отводила взгляд в сторону и лишь прислушивалась к приближающимся шагам.

Чаще всего мужчина проходил мимо, но изредка шаги переставали звучать возле ее скамейки, и мужской вкрадчивый голос спрашивал: «Девушка, простите, пожалуйста, не найдется ли у вас закурить?» — «Найдется», — говорила Маргарита Артемьевна, и пока она доставала сигарету из пачки, пока горела зажигалка незнакомца или ее спичка, на это время перешедшая в его руки, при неровном коротком блеске огня они оба — и Маргарита Артемьевна и незнакомец — пытливо вглядывались в лица друг другу. Порою Маргарита Артемьевна поражалась красоте даже заурядного мужского лица. Разлету бровей, твердому, пытающему ее зрачки взгляду, рисунку скул. В ее сознании даже в эти короткие мгновения возникали удивительные картины: какие-то совместные прогулки, разговоры, легкие касания. Сердце принималось неистово колотиться. Но погас огонь, недолгий, но все же достаточный, чтобы незнакомец успел разглядеть худенькое, трафаретное личико Маргариты Артемьевны, и, уже холодно поблагодарив за сигарету, незнакомец уходил навсегда без имени, без профессии, без могущей возникнуть нежности.

Если подходил пьяный, Маргарита Артемьевна сразу вставала и шла дальше.

Очень скоро в эти тревожные месяцы, ожидая защиты диссертации, Маргарита Артемьевна поняла, что влечет ее в эти ночные прогулки, поняла их постыдность. Склад ума у нее был все же научный, поэтому она со всей строгостью проанализировала свои действия. Что она могла поделать с собой? Ее лучшие, золотые годы прошли в библиотеках, в сухой, царапающей кожу библиотечной пыли. Когда мальчики, сокурсники ее, жадно на нее глядели, не с ними, а с книгами было ей интересней. «Глупые они какие-то, — жаловалась тогда совсем юная Маргарита подругам, — сразу с руками лезут». А подруги ей поддакивали: «Да, да, несерьезные ребята». Но все подруги, начиная с третьего курса, одна за другой стали выходить замуж за этих несерьезных ребят, возникали у них, кроме студенческих и научных, и другие, более актуальные проблемы: пеленки, кастрюльки, носки мужу, и постепенно оставалась Маргарита Артемьевна одна, все более замыкаясь в своей гордости, в своей науке, которая должна была принести ей и восхищение будущих немыслимых претендентов, и уверенность в себе, и, если повезет, маленькую славу.

Маленькая слава явилась уже сразу после защиты: ее коллеги, молодые, как и она, преподаватели и аспиранты (а на кафедре в основном мужчины, ибо философия, как считается, — наука мужская), на кафедре говорили: «Маргарита — это компьютер, ходячий каталог — все знает, все помнит, все читала. За справкой к ней ближе чем в научный зал, и ответы выдаются моментально». И очень ее коллеги ценили, советовались, спрашивали, занимали пятерки до получки на разные мужские шалости, но ни разу любопытный взгляд не пробился чуть дальше каталогизированных знаний: «Как же ты живешь, Маргарита? Батюшки, да у тебя глаза-то голубые!» Такой Маргарита Артемьевна, несмотря на молодость, казалась серьезной женщиной, что никто из знакомых университетских мужчин и не решался пригласить ее в профессорскую столовую пообедать в перерыв. А ей? Для нее подошло время простых забот: постирать кому-нибудь, подарить мужской одеколон «В полет», торопиться домой, не потому что ждет новая, еще не прочитанная книга по эстетике, а потому что надо кого-то кормить быстро и сытно, потому что, как мельком делились с ней ее бывшие подруги, голодный, с работы, мужчина звереет. А этих забот не было. Она понимала: раньше бы ей эти заботы на себя брать, чаще щебетать с мальчиками на первых курсах в университетском дворе, но вот не получилось. Ну так что же, клясть ей себя, да и поможет ли это? Значит, остаются только ее ночные прогулки, и ее зоркий взгляд, и случай. Но на то случай и называется случаем, что внезапен и нечаен. И в тот вечер Маргарита Артемьевна ни на что не надеялась. Но случай вмешался, и, возвращаясь домой, возле памятника Тимирязеву на скамейке она увидела такого несчастного парня — ведь замерзнет, воспаление легких схватит! — что не вытерпела и подошла.

Дело было уже глубокой осенью, когда чуть подмораживало и к ночи хрустел на лужах первый ледок. В тот вечер ее опять потянуло побродить по ночному городу. До одиннадцати она сопротивлялась — читала, перебирала записи, погладила блузку на утро, застелила свой узенький диванчик, пододвинула к нему тапочки, а в одиннадцать мгновенно собралась и ушла, осторожно ключом спустив замок, чтобы не привлекать внимание соседей. Но на улице продолжала уже привычно оправдываться перед собой: «Надо дышать свежим воздухом, ведь я целый день сижу в библиотеке, ходьба способствует сохранению осанки, а потом — созерцание ночного города, его исторических ансамблей развивает эстетическое чувство». И она знала, что пройдет весь свой обычный маршрут, зацепит площадь Курского вокзала и, устав от бессмысленного хождения, вернется назад в свою узкую нору. И так горько ей стало от постоянного самооправдания, от лжи самой себе, от двойственности своих непредъявленных желаний, что опять совершила Маргарита Артемьевна неожиданный для себя поступок — возле Пушкинской площади, всего в пятнадцати минутах хода от дома, развернулась и решительно пошла обратно, в свой узкий пенал, к разобранной постели и выставленным на коврик тапочкам.

«Ну что ж, значит, мне не дана женская привлекательность, — думала Маргарита Артемьевна, — как другим людям не дан ум, душевная тонкость; значит, соберусь и буду жить без глупостей, зато в двадцать восемь — кандидат наук, в тридцать три стану доктором и здесь, только здесь сосредоточу все свои жизненные интересы». Но тут новый поворот мыслей ожег Маргариту Артемьевну: «А что, собственно, мне надо? Ну заботиться о ком-то, семью, детей! Но ведь даже не в этом главное. Друга мне нужно, спутника, товарища, на плече которого я смогла бы выплакаться, который, если бы и не понял, то хотя бы выслушал всю ту горячую чушь, которую я принесу вечером с работы, посетовал бы, погладил на волосам, поддакнул бы. Так что же здесь стыдного? Ведь незлая я, не совсем уж дурнушка, неглупая, самостоятельная, материально независимая. Сколько же сейчас бродит, ворочается в постелях, читает до одури добрых и славных людей, а вот так же, как я, не могут встретиться, отыскать друг друга, стесняются, мнутся, деликатничают. Так что же, листочек на столб повесить: «Интеллигентная молодая женщина ищет сердечного и интеллигентного друга»? Нет. Маргарита, хватит, стоп, ты совсем гордость в своих рассуждениях потеряла. Все сможешь оправдать. Хватит! Пора брать себя в руки. Проживу и без любви, и без семьи, и без привязанности, а потом… потом возьму на воспитание ребенка». Так она думала, шагая по укатанным дорожкам бульвара, пока не наткнулась на лежащего на скамейке Степана. Без шапки, без шарфа, расстегнутое пальто сбилось на одну сторону. Он лежал с открытыми, тупо мерцающими глазами, одна нога была откинута, рука свисала вниз.

И тут только человеколюбие заговорило в душе Маргариты Артемьевны. Ни одна грешная мысль не пришла в голову. Ведь замерзнет человек, простудится, в милицию заберут, сообщат на работу.

— Товарищ, вставайте, товарищ, — принялась тормошить Маргарита Артемьевна лежащего, — вы заболеете, вставайте же.

Наконец ей удалось сдвинуть его с места. Степан спустил на землю ноги и сел на скамейке. Глаза его по-прежнему, почти не моргая, глядели куда-то вдаль, мимо лица Маргариты Артемьевны.

Маргарита Артемьевна знала только одно: надо поднять своего случайного знакомца, заставить его встать на ноги, а потом или сам он разойдется на свежем воздухе, очнется, придет в себя, либо довести до первого такси.

— Где вы живете? В каком районе? — повторяла она одни и те же вопросы. — Может, скажете свой номер телефона, я позвоню, и за вами приедут? Ну вставайте же! Пьяный вы, что ли?

— Да побили меня, — простуженно выдохнул незнакомец.

И тут в конце бульвара появилась милиция. Наряд из двух человек, посвечивая на ходу ручным фонариком, медленно приближался к ним, пока наконец неяркий кружок света не уткнулся в лицо Степана.

— Ну вставай же! — по какому-то наитию перейдя в этот момент на «ты», вдруг почти зло крикнула Маргарита Артемьевна. — Вставай же наконец!

— Перебрал? — спросил невидимый за светом один из милиционеров молодым голосом.

—. Да разве вы, мужчины, знаете меру! — не поворачиваясь к говорящему, снова нашлась Маргарита Артемьевна.

— Муж, что ли? Распустили вы его, гражданочка, — вмешался в разговор другой молодой голос. — А ну, вставай! А то живо отправлю в отделение.

И Степан внезапно встал. С тем же неосмысленным прямым взглядом он поднялся и не успел снова качнуться, как Маргарита Артемьевна, кандидат философских наук, подставила свое плечо.

— Вот это другое дело, — с удовлетворением отметил первый голос. — А вы доведете его, гражданочка?

«Сейчас до угла дойду, — подумала Маргарита Артемьевна, — от милиции скроемся, найду такси, засуну в него парня — и прощай!»

Но два милицейских хлопца оказались человеколюбами.

— Мы женщину, гражданочка, в беде не оставим. Нам нужно, чтобы наш участок был как стеклышко, — сказал тот, который был чуть постарше. Маргарита Артемьевна в неярком свете уличного освещения уже разглядела их: оба круглолицы, глаза большие, носики вздернутые, росточка одинакового, фуражечки набекрень. — Давай, Ваня, — продолжал тот, который постарше, — подсобим: ты с одной стороны берись, я — с другой. А то дамочка одна два часа его будет уговаривать.

«Ну вот, теперь от них не отделаешься», — с ужасом подумала Маргарита Артемьевна.

Всю дорогу, пока двое доброхотов вели тупо бормочущего что-то Степана по бульвару и Малой Никитской, Маргарита Артемьевна упрашивала: «Да будет вам, товарищи, мы сами доберемся». И каждый раз то милиционер постарше, которого звали Костей, то помоложе, который откликался на Ваню, разъясняли ей:

— Мы женщину никогда в беде не оставим. Они народ хрупкий. А нам важно, чтобы на участке никаких происшествий, чтобы все было как стеклышко.

Так вчетвером и подошли они к дому Маргариты Артемьевны.

— Ладно, вы его по лестнице сами поднимайте, — сказал тот, что постарше. — А мы внизу постоим… А то последнее время в подъездах вечерами пошаливают.

И пока подталкиваниями и уговорами поднимала Маргарита Артемьевна на третий этаж Степана, тащила по лестничным площадкам, нет-нет да и свешивалась через перила, смотрела и видела: стоят, окаянные. И тут на всё махнула рукой…

Она даже не рассмотрела его как следует, и когда втиснула в свою комнатушку, тоже никакой грешной мысли не пронеслось в ее голове. Да и не успело бы пронестись, потому что, как вошли, сразу Степан рухнул на ее единственный диванчик, и пришлось ей опять суетиться, вытаскивать из-под него пальто и пиджак, снимать ботинки.

А уж когда уложила, накрыла стареньким одеяльцем, села на стул, чтобы отдышаться, и при свете низко светящей настольной лампы взглянула, тут и ахнула: лежал перед нею молодой совсем парень, черные украинские брови вразлет, румянец полыхает сквозь кожу, черные волосы кольцами по подушке. И тут Маргарита Артемьевна испугалась. Ночного часа, красоты парня, своего взгляда.

Она долго потом читала возле своей занятой постели. Чтение ее увлекло, работа шла быстро, и присутствие постороннего в доме, о чем она не могла забыть ни на одну минуту, не отвлекало. Сначала она так и предполагала провести ночь до утра — в чтении, но в середине ночи отложила книжку, протянула руку, чтобы погасить лампу, и тут взгляд ее опять лег на лицо Степана. И вдруг потянуло коснуться пальцем этого белого лба, провести по бровям. Она удержалась. Достала из-под висящих на стене под марлечкой пальто старую раскладушку, на которой спала, когда была жива мать, и, по возможности без шума втиснув ее в узкое пространство между диваном и столом, быстро, не раздеваясь, легла, накрывшись покрывалом, а поверх него — осенним пальто. Ей казалось, что бессонная ночь, под легкий храп незнакомого постояльца, ей обеспечена, но сон, отбросив все мечтания и переживания дня, сморил мгновенно.

Так же внезапно она и проснулась. Тяжесть навалилась на нее, и тут же она почувствовала уткнувшиеся ей в переносицу влажные горячие губы. Она хотела закричать, оттолкнуть, выбраться. Она ведь все представляла по-другому. Этот он, которого она встретит, придет к ней домой, она вынет давно припрятанную бутылку портвейна, которая уже, наверное, покрылась пылью за этажеркой, поставит на стол сыр и хлеб, и завяжется беседа, как ей казалось, умная и непринужденная, а дальше… Дальше она себе ничего не представляла, потому что дальше было что-то недозволенное и таинственное. А тут все было грубо, неожиданно. Она открыла рот, чтобы наконец громко и отчаянно крикнуть, позвать на помощь, выразить свой ужас перед происходящим, но те же влажные губы покрыли ее рот, и последнее, что она успела подумать: «Я же этого хотела. Ведь уходят мои молодые годы…»

Она не погрузилась, как пишут в романах, в сладкое, удивительное небытие, не почувствовала какой-то ослепительной боли или отчаяния, она немного удивилась происходящему, но все время в сознании своем фиксировала перипетии этих минут, она просто все запомнила, и самыми поразительными ей показались лишь какое-то мгновение единства с этим незнакомым парнем и жалость к нему.

Лежа с ним рядом на той же постели, на которой четырнадцать лет проспала она одна и на которой умерла ее мать, Маргарита Артемьевна заплакала. Не от боли, не от отчаяния, а от жалости к тому, что завершился какой-то огромный этап ее жизни. Закончился он вместе с ее девичеством, школой, аспирантурой. А что дальше? Сможет ли она, как прежде, одна балансировать на видимости счастья? А что этот парень, который лежал с ней рядом? А ничего. В этот предрассветный час он совсем не занимал ее мысли, и она очень удивилась, когда услышала его голос:

— Ты чего плачешь? У тебя что, в первый раз?

— В первый.

— Ты уж прости меня, я же думал, так, побалуемся.

— Ты ни в чем не виноват, — честно, как всегда, ответила Маргарита Артемьевна. — Я сама так хотела. Как тебя зовут?

— Степан.

— А меня Маргарита.

— Рита — будет покороче.

— Но я люблю, чтобы меня называли полным именем: Маргарита.

— Будем звать Маргарита. Ты, Маргарита, не огорчайся, не отчаивайся! — Степан аккуратно и боязливо дотронулся до ее руки. — Ты еще замуж выйдешь, все у тебя будет хорошо. Ты в парикмахерской, Маргарита, наверное, работаешь или в ателье? Я всегда замечал, — продолжал развивать свою мысль Степан, — кто из девушек в парикмахерской или ателье, они всегда худые, несочные.

— Ты женщин как арбузы рассматриваешь: сочные, несочные. Я наукой занимаюсь, философией. Я уже кандидат наук.

Степан даже привстал от удивления.

— Таких у меня еще не было.

— А я до тебя, Степан, даже ни с кем не целовалась.

— Да что же это такое? — возмутился Степан. — Ты ведь девушка ничего, почти красивая. Ты, наверное, Маргарита, очень неприступной казалась. Это парней отпугивает.

— Да у меня в жизни просто всегда были заботы. Каждая минута на счету.

И тут совершенно для себя неожиданно Маргарита Артемьевна выложила ему всю историю своей жизни.

3

Было двадцать минут девятого, когда Степан вышел из дома. Внизу у подъезда уже тихо гудели его «Жигули»: стекла оттаяли, из печки шел теплый воздух, мотор прогрелся. Как всегда, Степан по-детски удивился: вот делают на проклятом Западе! Мелочь, игрушка, но прибор, который подарил ему знакомый дипломат, разъезжавший по немыслимым странам, сработал точно: сначала в строго назначенное время щелкнуло реле и включился стартер, потом, когда машина чуть прогрелась, заработала печка, и вот итог — можно не терять времени: садись и сразу поезжай.

Степан открыл машину, щеточкой аккуратно обмахнул капот и крышу от нападавшего за ночь снега, потом отомкнул английский противоугонный замок, скрепляющий руль и педаль сцепления, — попробуй перепили, сталь закалена, легированная или еще черт знает какая, во всяком случае, фирма гарантирует даже для квалифицированных угонщиков большие хлопоты, — и медленно, не насилуя мотора, стал выбираться на шоссе.

Каждый раз, когда он вот так, выспавшийся, в чистой крахмальной рубашке, в хорошо отлаженной машине, отъезжал от дома, он думал: боже мой, кто бы мог подумать, что это я. Разве мог он помыслить много лет назад, когда не Маргарита, а именно судьба, судьба ее рукою втащила его в маленькую комнату у Никитских ворот, разве мог он предположить, разве могли подумать его отец и мать, что так крепко пустит он корни в московской почве, так поднимется и так разрастется? А ведь Маргарита, ее любовь, ее силы, которые она вложила в него, но и он, правда, был учеником добросовестным, усидчивым: институт закончил, работал, добивался. Но первые импульсы дала она. А так бы, может, и оставался еще лет десять кумиром буфетчиц. И каждый раз в эти минуты волна доброго, нежного чувства к жене охватывала Степана. Молодец, Маргарита! И он, Степан, ее любит. По-своему, но любит. Он, конечно, живой, здоровый, привлекательный, женщинам нравится, он, конечно, не монах, не человек позапрошлого века, чтобы пронести без напряжения верность одной женщине через всю жизнь; конечно, лет через пять после их свадьбы у него были романы, даже, он бы сказал сам себе, интересные, с женщинами интеллигентными — Маргарита привила ему вкус к определенной духовности в отношениях, — но и сейчас ему ничто человеческое не чуждо, и в свои сорок лет он все равно чувствует жизнь пряно, полно, хотя, конечно, и понимает: стареет. С каким интересом вглядывается он сейчас в юные девичьи и женские лица! Что ж, это закономерно… Но одно тем не менее знает твердо: с Маргаритой у него на всю жизнь. Она бы совсем счастлива была, Маргарита, если бы только иметь им сына.

А вот Светлана уже имеет. Оно цепкое, это молодое поколение. Светлана все просчитала, выверила и позаботилась только о себе. Чего же хочет дальше эта молоденькая кассирша, живущая на сто сорок рублей вместе с сыном и матерью? Его она хочет, Степана. И когда получит, сожрет, наверное, с потрохами. Но пока еще не получила. Он ведь, Степан, тоже зубастенький. А сынок его пусть растет…

Почти два года назад Светлана, а тогда ей только-только исполнилось девятнадцать, сказала ему: «Не бойся, в партком не пойду, но ты будешь мучиться, что твой единственный ребенок растет на стороне».

Все сообразила дотошно, как в аптеке. Ведь он договорился с первоклассным врачом, устроил молоденькой кассирше бюллетень по другому поводу, и вдруг она жестко и твердо, как и подобает дитю времени, заявила: «Буду рожать. Мне хочется ребенка». — «А что будет со мною?»— спросил он. «А ты будешь мучиться…» Все сообразила. Даже сына ему показала лишь единожды, через неделю после роддома. Ребеночек лежал в каких-то тряпочках, пускал пузыри. Глаза у него были мутные, живот большой, ручки и ножки тонкие, слабые. «Ну, из-за такого я буду мучиться? — подумал чуть иронично Степан. — Лишь бы Светик не подняла шума». Не подняла.

Разворачиваясь возле конторы, он цепким хозяйственным взглядом окидывал двор: снежок от крыльца откинут, штабеля шифера аккуратно обметены, в дальнем конце двора кладовщик Араслан вместе с клиентом подбирает под навесом щиты и материалы к разборному дому. Пожилой мужчина, о котором вчера звонили из главка, стоит со спецификацией — большим инвентарным альбомом в руках, а четверо рабочих таскают и складывают отобранные детали в трейлер. Мужчина в приталенной, по последней моде, волчьей шубе и ондатровой шапке. Ради простенького клиента начальник главка звонить не будет. Дачный бум, все они помешались на недвижимой собственности! Построит дом, а через полгода вновь приедет за какой-нибудь немыслимой фурнитурой, вагонкой для отделки, за цветным кафелем. Видно по всему: шуба въедливый и денег на ветер бросать не желает, наклоняется, считает доски. Араслан сразу делает гримасу обиженной добродетели. «Считай, считай, — улыбается про себя Степан, — хоть двадцать раз все перемерь, но ты не знаешь Араслана, волчья шуба, а это большой мастер. Если даже поставить сюда трех контролеров с карманными компьютерами, он все равно из пяти продаваемых за педелю садовых домиков выкроит один лишний. Считай не считай, а когда ты будешь свой домик собирать, то не хватит у тебя либо десяти квадратных метров полового бруса, либо пяти пачек облицовочной щелевки, либо полкубометра обвязки, и ты будешь грешить на своих рабочих, на соседей, на кого угодно, но только не на Араслана, потому что сам, собственноручно все пересчитал и перемерил!» Но ему, Степану, лучше всего этого не знать, он и не знает, он только догадывается. И все же на всякий случай, выходя из машины, подзывает Араслана.

— Здравствуй, Араслан, пожалуйста, будь поаккуратней, чтобы никаких от покупателя не было жалоб.

— Хорошо, Степан Андреевич, я все понимаю. Сделаем, — улыбается Араслан всеми своими золотыми зубами, — все в лучшем виде.

Легкие ботиночки разъезжаются по свежему снежку, Степан заглушил машину, поставил таймер на пять сорок, закрыл и вошел в контору.

Со вчерашнего дня он думал об этой встрече. При свете ночника он читал журнал «Лесное хозяйство», на соседней кровати, поставленной впритык к его, читала что-то с карандашом в руке Маргарита Артемьевна. Времени уже было около одиннадцати. Степан полистал журнал, положил его на пол у постели и привычно потянулся, чтобы поцеловать перед сном Маргариту Артемьевну. Целуя жену в теплую, пахнущую ночным кремом щеку, он подумал: «Завтра после двух увижу Светлану».

После заснеженного, облитого светом двора в конторе было совсем темно. И только в конце коридора белым прямоугольником светилось окно. И вдруг на фоне прямоугольника она появилась. Он даже не оглянулся вокруг, а сразу кинулся к ней.

После рождения сына Светлана действительно в партком не пошла. На базе было известно, что кассирша родила сына, бухгалтерша перестала брать с нее малосемейный налог, и местком все время чего-то ей подкидывал как матери-одиночке. Конечно, как и положено, с ней поговорили представители администрации и общественных организаций, но все вынесли ощущение, что отцом, наверное, является какой-нибудь под стать легкомысленной кассирше патлатый юнец, а может, и не знает она, кто отец. Степан и тот несколько раз спрашивал: «Света, а это мой ребенок?» — «Возможно», — отвечала Светлана, и это «возможно», за которым стояла, конечно, правда, но стояли и неопределенность, расчетливый садизм, сводило Степана с ума.

Светлана хотя и не показывала ему сына, но не скрывала, что Степан ей по-прежнему мил и что она не собирается ни устраивать ему скандала, ни отказываться от встреч с ним. Раз в неделю они ездили куда-нибудь в ресторан, а потом в пустую квартиру друга Степана, работающего за границей. И всегда Степан задавал один и тот же вопрос. Он пытался застать ее врасплох. Спрашивал в конце ужина после трех-четырех рюмок коньяка, в минуту страсти, прижимая свои губы к ее прохладному круглому ушку: «Света, а это мой ребенок?» И неизбежно получал: «Возможно».

И еще он пытался заставить ее показать ему еще хоть раз сына. И каждый раз он, Степан, взрослый сорокалетний мужик, поражался, как легко и органично Светлана уходила от его просьбы и с какими царапинами на душе выходил он из этих ситуаций. Как разнообразны приемы у этой двадцатилетней девочки! «А зачем тебе? Ты же бросил своего сына». Или: «А ты уверен, что это твой сын?» Или: «Я не могу этого сделать. Мальчик только что перенес воспаление легких». — «И ты молчала?» — «А какое отношение мой сын имеет к тебе?» Как же она трепала ему нервы в этих перепалках! Но почему через родившееся раздражение она становилась все желаннее и привлекательнее? Почему ее несложный, жестокий и прямолинейный внутренний мир начал для него быть почти столь же притягательным, как внутренний мир жены?

…Пока она шла навстречу, Степану тревога запала в душу: не случилось ли чего-нибудь? Вчера Светлана подписывала поручение в банк, значит, на работе должна быть только к двум, а с утра в банке. И тут же какие-то неясные тени замелькали в его сознании: такой же солнечный зимний день, у него билось сердце, ботинки разъезжались на свежем снежке, когда он подходил к подъезду. Ну, конечно, сын родился у него ровно год назад! Все точно! Сходятся и погода, и день, и число. Наверное, Светлана и заехала с утра на работу, чтобы удостовериться, помнит ли об этом он. Ну, конечно, это его сын: помнит он о его дне рождения скорее сердцем, нежели умом. И все же он спросил:

— У тебя ничего не случилось?

— Нет. Почти нет.

— А все же?

— Я решила отдать тебе твоего сына. Но не даром.

— Взамен?

— Взамен тебя. И сроку тебе три дня. Если приедешь до воскресенья, выйду за тебя замуж, если нет — выйду за другого.

— Но пойми, Светлана, я ведь не один.

— Я сказала все…

4

В половине девятого энергично протопал через школьный подъезд последний опоздавший — это уже десятиклассничек, без шапки, с тремя тетрадочками под мышкой. Развиднелось. Под окном рыкнул на газу хорошо отрегулированный мотор Степановой машины, потом на коротком участке проезда между домами на секундочку алые «Жигули» Степана возникли в обзоре. Как всегда, на этом месте Степан два раза ударил по тормозам и два раза мигнул стоп-сигнал — договоренный прощальный знак жене. Теперь уже началось утро Маргариты Артемьевны.

Как всегда, она не стала убирать ничего со стола — ближайший семинар у нее в двенадцать, — а сняла халат и сразу юркнула в уже подостывшую постель. Конечно, дел было много, и по дому и по работе, много приходилось читать, но все это Маргарите Артемьевне было не в тягость. Она знала, что эти утренние, якобы пустые часы — самые плодотворные. В этой полудремоте многое сбивается для ее будущей докторской диссертации, многое шлифуется в душе, а Маргарита Артемьевна, шутя, но не совсем в шутку говорила про себя: «Я ведь живу, зарабатываю не только своими знаниями, но и душой, и должна ее держать в щегольском порядке, иначе какой я философ, иначе я начетчик, громкоговоритель».

Маргарита Артемьевна закрыла глаза, немножко понежилась под одеялом, и сразу же сквозь легкую дымку полудремоты в сознание вошли мысли о диссертации. Тема была очень трудная. Подруги ругали ее: «Дура ты, Маргарита! Делала бы проходняк!» Но почему-то ей все это было нужно, а сложность работы и количество материала только подхлестывало ее.

Очень много личных мыслей лезет последнее время по утрам. Может быть, появилось больше домашних забот?

Квартира, кооперативный гараж; у Степана база, у нее — «сыночек».

Ведь она, Маргарита Артемьевна, сознает, что любила Степана как очень красивого, мужественного и сильного мужчину. Это всегда было, как говорят в теории информации, основным фоном. Уже потом открылись его ум, некоторая духовность, вернее, стремление к духовности, постоянное уважение к делу, которым она занимается, еще — щедрость и даже некоторая тонкость. Да разве скажешь, за что любишь? Ну, хватит. По инерции у Маргариты Артемьевны еще возникло несколько рассуждений о Степане, о ее семейной, в общем-то счастливой жизни, а потом мысли плавно перешли на рабочие. Маргарита Артемьевна дважды вскакивала с кровати, чтобы тут же, в спальне, на трельяжном столике записать на каталожных карточках — еще университетская студенческая привычка, — записать пару сформировавшихся и обретших точную словесную форму мыслей, а потом все будто застопорилось, в голове стало просторно, светло, ни полумысли, одна повседневная волокита — утро кончалось. Дальше вылеживать было нечего. По опыту Маргарита Артемьевна знала: бесполезно, мозг выдал утреннюю продукцию, пора было браться за хозяйственные дела. И что сегодня у нее самое главное? Убрать все на кухне — и «сыночек».

Как часто она думает о Степане плохо. То приедет поздно вечером, то в воскресенье умчится на какие-то мужские, очень нужные посиделки в сауну. Она, Маргарита Артемьевна, чувствует, что здесь, в этих отлучках, что-то не то, но ведь он все так же внимателен и заботлив.

Это утреннее стояние у окна в кухне началось у Маргариты Артемьевны уже лет пять, после того как приехал в Москву двоюродный брат Степана из-под Чернигова с женой и сыном Васькой лет пяти. Честно говоря, Маргарита Артемьевна родственников мужа не терпела, потому что, приезжая к ней в дом, все оглядывали ее быт вроде бы с неодобрением, вроде бы на все смотрели как на вотчину Степана. А ее, ученую хозяйку, не одобряли за отсутствие статности в фигуре и неплодность. Но эта чета из-под Чернигова привезла с собой такого веселого и смышленого Ваську, что, привязавшись к пареньку — ему и кукольный театр, и зоопарк, и уголок Дурова, и «Синюю птицу» во МХАТе, — Маргарита Артемьевна простила родителям и нежилой хрусталь, купленный в немыслимой очереди, и любовь к импортным обновам, и вечерние до упада сидения перед телевизором. Васька искупал все. Для Маргариты Артемьевны он был мудрее, добрее и интереснее двух сопровождавших его взрослых. После отъезда Васьки Маргарита Артемьевна и загрустила. Начались смотрения в окно, плохой сон. Тут-то вскоре Степан и пригнал «сыночка». Господи, откуда же, думала Маргарита Артемьевна, такая деликатность, такое точное знание психологии — от сохи?

Вот тебе и фрейдизм, вот тебе и тонкости воспитания, которые никто не собирается отменять и которые невозможно отменить, и как в этом дьявольски научном ряду простенько, почти простовато звучит Энгельсово определение о человеке как продукте среды. Она, Маргарита Артемьевна, — вот среда Степана. Ее книги, хотя он и не великий чтец, ее строй мыслей, ее занятия, ее образ жизни — вот среда. Вот откуда Степан взял все лучшее, а все худшее он принес с собой. Но она не возьмется сказать, что же это худшее. Все-таки она специалист по лучшим свойствам мужа. А как начинал? Конечно, только директор лесоторговой базы смог достать и пригнать «сыночка», а не тот далекий, юный, белозубый Степан, которого она приютила на ночь и который вдруг внезапно пришел к ней и на следующий день. С пучком цветов пришел, с бутылкой — это от смущения, ведь до сих пор почти не пьет, — с бутылкой и подарком, стограммовым мотком мохера: «На тебе, Маргарита, на шапку».

Она только через три месяца спросила: «Степан, а почему ты мне в первый день решил подарить моток мохера?» — «Да я так, на остановке какой-то пьяный предложил: то ли с фабрики украл, то ли у жены. Мохер — вещь модная, и шарфы и шапки из него в моде, и полезная вещь…»

А времени уже одиннадцатый час, разлежалась, размечталась, корит себя Маргарита Артемьевна, и быстро, быстро — в голове уже ни одной посторонней мысли, только домашние дела, только будущий семинар — моет тарелки после завтрака, кофейные чашки, тряпкой вытирает стол, еще пять минут на макияж, проверить, не горит ли где-нибудь в ванной или туалете свет, выключен ли электроутюг, — и в лифт, вниз, во двор.

Вот и «сыночек»! Маргарита Артемьевна подходит к своему «Запорожцу», и сердце у нее екает, как перед свиданием с любимым. Знает она, это все смешно, нелепо выглядит со стороны, но свой маленький автомобиль ярко-красного цвета она любит как живого, как человека, как близкого, как родного. Недаром, когда привел Степан машину впервые, еще без номера, вывел ее, Маргариту Артемьевну, во двор, вложил в ладошку ключи и сказал… Нет, сначала она оказала: «Степан, что же ты делаешь с бедным кандидатом философских наук? Ведь у меня не только прав нет, я даже не знаю, что называется гайкой, а что винтом». И тут Степан сказал: «Для мужчины машина так же дорога и свята, как жена. Он ее никогда в чужие руки не отдаст. А для женщины машина — как ребенок, ты ее должна, Маргарита, любить, а когда полюбишь, все узнаешь и еще лучше меня, ты ведь у нас дотошная. Вот и считай, что у нас в семье появился третий». «Сыночек», — сказала Маргарита Артемьевна и сразу же поняла, что это выстрелило подсознание. А Степан ни чуточки не смутился: «Хорошо, так и будем называть твою машину».

В одном Степан оказался прав — дотошная она. Довольно легко Маргарита Артемьевна сдала на права и не просто сдала, а знала все, что касалось дороги и машины. А уж когда самостоятельно села за руль, то тут вдруг поняла, что машина стала как бы продолжением ее самой. Она физически чувствовала, как та напрягается на подъеме, перегревается в жаркий день на забитом перекрестке, до осязаемости представляла, как, нажимая на педаль, подводит тормозные колодки к барабану. Она ощущала машину как живой организм и даже чувствовала, как та иногда заболевает. Она угадывала даже незначительные симптомы этих болезней и смело, самостоятельно бросалась на их профилактику. Болты и гайки, разницы между которыми она не знала, перестали ее страшить. Маргарита Артемьевна понимала и ощущала всем опытом своей жизни, что нет такой работы, с которой интеллигентный человек не мог бы справиться. Недостаток практики можно компенсировать знанием теории, и она села за все мыслимые пособия. От справочника шофера до теории автостроения. И уже после этого смело вторгалась в святая святых карбюратора и тайны зазоров в клапанах. Возня с машиной ей доставляла неизъяснимое удовольствие и скрашивала монотонность жизни. Ей иногда, правда, казалось, что Степан не напрасно, не только из деликатности, чтобы меньше погружалась она в тоскливые мысли о ребенке, о своей уходящей молодости, подарил эту машину, но и чтобы самому быть посвободнее, чтобы без больших угрызений совести исчезать из дома, но она гнала от себя эти мысли: дом их полная чаша, зарабатывают они оба много, а ведь почти все хозяйство Степан ведет сам: и одежду покупает, и посуду, и мебель, и привозит вечерами продукты, а Маргарита Артемьевна только внешний лоск наводит в квартире да забежит, вернее, заедет, после работы в кулинарию.

Она наслаждалась во время езды. Ей нравились утонченные легкие движения ее рук и ног, которым немедленно отвечал изменением мощности мотор, сама езда с ее многочисленными, часто сложными задачами, которые она вовремя и правильно решала, нравилось изумление, которое она ловила во взглядах шоферов, когда четко, бесстрашно, и интеллигентно обходила их на своем веселом, преданном и юрком «сыночке».

Езда у Маргариты Артемьевны отгоняла все черные мысли.

5

Разговора со Светланой первое время Степан не мог воспринять. Ну как же так, как он уйдет от Маргариты Артемьевны? Как в сорок лет начнет все сначала? И много ли ему отпущено впереди? Само требование, выставленное Светланой, было нереальным для Степана. И чего тогда о нем размышлять?

В окно кабинета просматривался двор, и, изредка поднимая голову от бумаг или разговаривая по телефону, он видел, как ухватистая волчья шуба погрузила на трейлер не только свой утепленный щитовой дом, но и кучу материала, необходимого в строительстве: шифер, ящик оконного стекла, десятка два рулонов рубероида, — толковый мужик, хочет все сделать за раз, умеет рассчитывать свою жизнь. Но и время, наверное, такое — дальних пристрелок, долгосрочного планирования. Дача как жизнь: лучше построить ее основательно один раз из прочных дорогих материалов, чем ремонтировать каждую осень.

Из окна было видно, как на базовском «Москвиче» уехала за деньгами в банк Светлана. Села веселая, довольная, без малейшего следа трагизма на лице, улыбнулась шоферу Алеше — они всегда пересмеиваются друг с другом, перешептываются, у них какие-то совместные, наверное, почти детские секреты — общий язык их лет. Алеша что-то Светлане ответил, из-под усов полоснула сахарная улыбка. Засмеялись оба, укатили.

«Мать моего ребенка, девчонка совсем, в дочки годится, а тянет к ней». Как, сидя напротив нее за столом в загородном ресторанчике, стремится он будто бы ненароком коснуться ее руки. Ревнует ее, когда она пересмеивается с Алешей. А ведь Маргариту Артемьевну никогда не ревновал. Отношения у них были с самого начала на другом уровне. Все решил, наверное, тот первый утренний разговор, когда Маргарита просто, не стыдясь, рассказала о себе. О том, как в войну пропал без вести отец. Потом приехал его друг и сказал, что, по его сведениям, отец попал в плен. И мать, работавшая секретаршей в исполкоме, сказала Маргарите: «Никому ни слова, пусть так и считается, что пропал без вести». Ни у Маргариты, ни у матери не было подруг, никто к ним не приходил. Маргарита сторонилась школьных компаний, драмкружка, мальчишек. Она только ходила в школу и занималась дома. Она знала, что университетские двери ей откроет золотая медаль. Она получила ее уже после смерти матери.

«И как же ты, Маргарита, жила одна?» — удивился Степан. «Я в аптеке вечером мыла посуду, мне платили пятьдесят рублей. Мне хватало». Ведь он случайно пришел к Маргарите домой на следующий день. С утра и не думал об этом: было — было. А к вечеру жалость в нем возникла: все-таки девку сгубил, надо пойти хоть с ней погутарить.

Степа, Степа, вот теперь и мыкаешься с этой жалостью, с этим уважением. Ведь навсегда остался в этой комнате у Никитских ворот, и не из-за любви и не из-за жалости, а потому что дохнуло на тебя иным миром, с иными словами, с иными мыслями, потому что понял, что эта девица, для которой ты был первым и единственным, вытащит тебя за уши, вытащит, пропишет, поможет пробиться. А ты, Степа, собственный расчет принял за любовь. Крыша Маргарита для тебя, торгаша. Каждый день обтесывает, поэтому и дружишь ты почти бескорыстно со своими клиентами. А под сердцем, Степа, сосет: хочется продолжателя твоего рода, твоей силы, твоей хватки. От Маргариты хоть книжки, которые она написала, останутся, а от тебя? На каждой дачке, которую ты продал, мемориальной доски не повесят, что, дескать, сей дефицит продан был директором базы С. А. Тараненко без взятки. Ты у нас честный, Степа… Только что теперь тебе, дорогой, делать?

Трейлер, нагруженный доверху, присевший на рессорах, благополучно уехал со двора. Из окна было видно, как Араслан с улыбающимся лицом, очень довольный — ну, у этого ничего не пропадет, хомяк, все за щеку тащит, — стоял и наблюдал, как разворачивался «Жигуль», за рулем которого, зажав в зубах сигарету, сидел обладатель волчьего меха. Хорошо они поняли, видимо, друг друга с Арасланом: на крыше, на багажнике, прихваченная резиновым «пауком», громоздилась связка финских обоев. А он-то, Степан, думал, что обои давно кончились, а, оказывается, у Араслана еще где-то хранился «личный» загашник. Хомяк, хомяк.

Так что же тебе, дорогой, делать?

Подошел главный бухгалтер с ведомостью на зарплату, потом принесли акт инвентаризации остатков, потом пришел Араслан, и вместе стали составлять план-график, вместе с Арасланом кумекали, как лучше заложить дефицит, чтобы, с одной стороны, не бросалось в глаза покупателям, а с другой — всегда было под руками; из главка постоянно идут звонки: помогите, Степан Андреевич, одному, помогите другому. А из чего помогать, и попробуй не помоги. И все это время в сознании пульсировала одна мысль: как же поступить ему самому, как не обмануть себя? Что хочет его хорошенькая кассирша? Чего хочет он сам, Степан?

В два часа привезли деньги. Степан подождал до трех, пока схлынет народ, и пошел в кассу. Перед окошком, вальяжно облокотись, стоял Алеша и опять, как утром, о чем-то толковал с кассиршей. Увидев директора, отошел в сторону, но разговора со Светланой не получилось. Степан только успел спросить:

— Ты не передумала?

— Нет.

— Ты мне правду говоришь?

— Правду.

— Как договорились?

— Как договорились, я тебе даю три дня, до воскресенья.

Она, Светлана, ищет мужа, который взял бы на себя заботы о ребенке, чувствует, что одна не вытянет. А он, Степан?.. Вот и кончится его двойственная жизнь, ему не надо будет хитрить, он будет мчаться с работы к одной, только к одной женщине и к своему сыну. Здесь-то, наверное, и загвоздка. Нечего ему отговариваться любовью к детям, дескать, хочется ему видеть, как он, малыш, растет: «Будут внуки, потом все опять повторится сначала». Все проще — закон жизни, положено ему быть рядом со своим ребенком, волк должен кормить своего волчонка, натаскивать. Не ради же себя, думал Степан, ради ребенка. И Маргарита должна меня понять. Потише, браток, тут же сказал он сам себе, нечего вешать лапшу на уши. Ради себя, только ради себя! Новой хочется тебе, полной и молодой, жизни. И ты не сможешь отказаться от нее, и, значит, тебе просто надо придумать предлоги и причины, почему ты уходишь от Маргариты.

Господи, думал Степан, а какие здесь предлоги и причины, когда в сорок лет со всей отчетливостью понимаешь, что жизнь только одна и, честный ты или бесчестный, правдивый или нет, больше тебе не обломится, никто ничего не пристегнет за эту честность. И с возрастом понимаешь, что впереди очень немного, просто мало. Какие здесь предлоги, когда дело касается моей жизни, не чьей-нибудь, а моей личной, единственной и неповторимой. Да и почему я всю жизнь должен тащить на себе бремя благодарности Маргарите? Разве то, что я прожил почти двадцать лет с нею, — уже не благодарность? Она была счастлива, а я получал за это знаниями, учебой, какой-то несчастной рубашкой. Но ведь потом и я стал зарабатывать не меньше ее. Так что же мне, значит, уйти из квартиры совсем раздетым, благородным, начинать все сначала? Ну уж нет! У меня теперь обязательства перед новой семьей, перед новой женой и моим ребенком. Без штанов я не уйду. Недаром же я стоял в юности на конвейере, учился в институте, прошел путь от товароведа до директора базы. Все, как говорится, поровну, все справедливо! И нечего тянуть, мямлить, искать подходов, ждать три дня. Сегодня! Сегодня или никогда!

6

Около двух ночи Степан внезапно проснулся. Он проснулся от какого-то тревожного скрипа, но тревога немедленно ушла, а в осадке осталось ощущение счастья. Все путем. Рядом, на его плече, спит любимая молодая женщина, а в кроватке у другой стены спит и посапывает его сын. А что ему желать еще — все остальное он добудет. Он завоевал все, о чем мечтал. Покорил, как древний кондотьер, город и основал династию! Спит, набираясь сил, его королевич. Боясь шелохнуться левым плечом, Степан повернул на подушке голову и в неярком свете луны стал рассматривать комнату, куда он ввалился вчера вечером со своими двумя чемоданами, переносным цветным телевизором и пластмассовой сумкой, в которой были бритва, одеколон и кое-что из мелочи: носки, пижама, крем после бритья. Все он разрубил одним ударом. Мужчина он, не мямлик, не сопляк!

На крыше дома, утонувшего в чуть подтаявших сугробах, ветер шевелил непрочно подогнанный лист шифера. А так было тихо, только ударялось в плечо беззвучное дыхание Светланы да вот чуть закряхтел в кроватке его сынок. Тело Светланы сейчас же напряглось, но в кроватке снова раздалось привычное посапывание, и Светлана расслабилась, во сне поцеловала его в плечо, и он, Степан, не выдержал, левой рукой обнял, прижал ее к себе. Снова тишина.

Ну, Степан, ты вернулся на круги своя. Такая же, почти деревенская хата, в которой ты родился, только стоит эта хата вблизи большого города, вклинилась в него. Фотографии на стенах, полированный гардероб, половичок у двери. Ну, ничего, он все сумеет быстро и крепко перекрутить: раз-два — и они все втроем вылетят отсюда в новую квартиру. А его, Степана, будущая теща, по возрасту, правда, только чуть старше его, пусть караулит избу, выращивает редиску, подрезает яблони — у них будет дача. Он уже видел в своем воображении их будущую квартиру, обстановку, кухню с холодильником «Розенлев», себя сидящим перед новым цветным телевизором, и тут же в его сознании мелькнула мысль: господи, как же быстро сумел он исключить из своей жизни Маргариту! И тут же в ночном молочном мраке деревенского дома перед его глазами появилось лицо Маргариты Артемьевны, немолодое, но такое знакомое, с серьезным и грустным за стеклами очков взглядом. Ну все, подумал Степан, бессонница обеспечена. И еще он поразился: как же мы так подло устроены, мужики, — сплю с одной женщиной, а думаю о другой. Как там она? И в этот момент сердце, не дававшее о себе до этого знать, вдруг застучало, эхом отдаваясь в ушах. Копаешь, дура-совесть? Не выветрилась, не растоптали тебя еще подошвами фээргешных башмаков?

Но он все же и молодец! Не дрогнул. Скрутил все в один вечер. Нечего было разнюнивать. Он уже не так молод, чтобы свои решения копить в себе, рефлексировать, лишний раз волноваться, портить нервную систему и сердце. Но Маргарита тоже мужественная женщина, интеллигентка, выдрессировала себя. У нее только подбородок задрожал. Но что же делать, если любовь прошла? Когда вечером вошел он в квартиру, она, видимо, сразу догадалась. Морду у него, наверное, в тот момент перекосило. У нее же свои манеры, приемы, ритуалы: никогда не спрашивала его о плохом — сам не выдержит, расскажет. А тут впервые изменила себе, взяла на себя самое трудное, да ведь проигрывает тот, кто задает вопрос первым. Он, Степан, знает, что лучше самому цену никогда не назначать, проиграешь, надо ждать, когда у клиента не выдержат нервы, сам скажет. И Маргарита спросила:

— Ну что, Степан, плохо?

А он ей ответил:

— Плохо. Нам с тобой надо поговорить.

— О нас с тобой? — Она испугалась. Он ее сразу прижал.

— Да, о нас с тобою. У меня другая женщина.

— Молодая?

Он опять прижал.

— Молодая. И у нее от меня сын.

И здесь Маргарита выдержала. Повела себя как королева.

— Это меняет дело. Ты хочешь уйти к ней?

— Я хочу уйти к ней и моему сыну.

— Я же сказала: это меняет дело.

Но на большее силенок у нее не хватило, повернулась, пошла в кабинет, скрипнула тахта, значит, легла и, как всегда, отвернулась к стенке.

— Я квартиру оставляю тебе, — почему-то внезапно, против принятого раньше решения, крикнул он ей вдогонку. А про себя подумал: «Ладно, ладно, я себе наживу».

— Зачем? — холодно, четко, лекционным голосом ответила из кабинета Маргарита. — Квартиру мы разменяем, я тебе напишу доверенность.

И он, Степан, тогда подумал: «Ну что ж, самое трудное уже позади, теперь главное — быстро-быстро собраться, а слезы, рыдания будут потом, уже без него, проспится, отрыдается, бабы — народ отходчивый. Она не пропадет, — успокаивал он себя, — квартира у нее есть, машина, специальность, обстановка, может, еще найдет какого-нибудь отставного подполковника. Быстро, Степан, быстро!»

Но пока он метался по квартире, заталкивал рубашки, костюмы и ботинки в чемоданы, вдруг жуткая мысль пришла ему в голову. Он вспомнил, как в Сочи, после пляжа, пришли они в гостиницу, пообедали, ополоснулись под душем, и, лежа рядом, Маргарита сказала: «Я ведь знаю, Степан, что ты рано или поздно уйдешь от меня. Но я уже все решила. Ты помнишь, по Киевскому шоссе есть перед Красной Пахрой крутой спуск. И если чуть довернуть руль, то через бордюрный камень машина перевалит и упадет в реку. Я чувствую, Степан, что погибну в автокатастрофе. Иногда, Степа, страшновато мне с тобою. Очень уж вы, лимитчики, железные и пробивные. Очень уж много у вас энергии и жадности к жизни». Но и вспомнив этот разговор, Степан себя успокоил: «Она этого не сделает, она стала постарше, помудрее. Надо только ключи от ее машины с подзеркальника переложить куда-нибудь в вазочку». И чуть позже, уже собравшись, заглянул в кабинет. Как он и предполагал, Маргарита Артемьевна лежала на тахте лицом к стене. Плечи у нее дрожали. Услышав шаги Степана, не поворачиваясь, подняла руку, вяло помахала ему и, сдерживая слезы, сказала:

— Ступай, если решил. О главном договорились, об остальном — потом. Обо мне не волнуйся. Время — под горку. Анны Карениной из меня не получится. Справлюсь. Буду доживать с книжками. Когда тебя, как старую, ненужную тряпку, выкинут, возвращайся. У тебя сейчас просто трудный возраст. Но я-то знаю, — она повернула к нему заплаканное лицо, — последний в жизни стакан воды я тебе подам. Валяй, Степан, давай рви, как говорят мои студенты, в другую, новую жизнь. Ты сейчас, как мальчишка, хочешь новую игрушку, ну так беги, беги скорее, но только когда-нибудь, если тебе будет плохо, вспомни эти мои слова.

Слова ее укусили Степана крепко. Втесались в память. Намертво. Так и жить ему с этой маленькой тревогой, перемалывать ее, как от мозоли страдать. Да и живет человек в сплошной коросте своих больших и маленьких страданий. Все время что-то жмет, давит. И тут Степан со всей очевидностью внезапно понял, отчего пять минут назад проснулся. Потому что в ночной тишине вдруг резко и отчетливо снова, как и пять минут назад, услышал четкий и тихий, как морзянка, стук в низкое окно. Светлана сквозь сон, видимо, тоже услышала этот стук. Тело ее мгновенно напряглось, и мгновенно, выбросив, чтобы опереться Степану на грудь, руку, Светлана, как гимнаст через коня во время опорного прыжка, соскользнула на пол — в полутьме, словно лезвие, мелькнуло ее тело — и, босая, раздетая, подбежала к окну. Степан видел, как она снизу приподняла занавеску и, прижавшись к стеклу, сделала какой-то знак.

— Кто это? — тоже вскакивая с постели, спросил Степан, больше всего на свете боясь в этот момент какого-то страшного известия о Маргарите. Повернувшись спиною к окну и глядя почти прямо в лицо Степану, Светлана ответила:

— Это пьяный шофер дом перепутал. — Она говорила с нарочитой правдивостью, позевывая. — Наверное, картошку ворованную привез или за самогоном: соседка-бабка варит из сахара, вот шофер дома и спутал.

Но Степан из-за плеча Светланы уже разглядел: через двор по тропинке в сугробах перебежал базовский шофер с «Москвича», Алеша. Степан узнал его курточку, и когда Алеша, открывая калитку, обернулся к окнам, блеснула, как сабля, белозубая злая улыбка.

7

Часа в четыре ночи кончился бензин. Степан подтолкнул машину к обочине и огляделся. В редких фонарях густо парил бассейн «Москва». Сколько же он покрутил по городу? Скоро рассветет, и пойдет городской транспорт. Но сидеть на месте и ждать он не мог: то стремление к движению, к свободе, к какому-то пути или к бегству, которое возникло у него, когда он увидел блеснувшую в свете уличного фонаря улыбку Алеши, а потом сытый, уверенный в себе, своей молодости и правоте взгляд Светланы и собственный стыд, охвативший внезапно, как безотчетный страх, гнали его куда-то, не давали остановиться. Он знал, что не усидит на месте, что для самосохранения ему надо куда-то двигаться. Но куда?

За ночь выпал снег, и, хотя громыхающие лемехи снегоуборочных машин отгребли его к тротуарам, на Гоголевском бульваре засыпало все тропинки, и, шатаясь по снежной целине, Степан вдруг с радостью заметил: ноги уже промокли. И как случалось в детстве, сразу возникли себялюбивые мечтания: вот он простудился, заболел, умер, лежит в гробу молодой, красивый и вокруг плачут. Он силился разглядеть, кто же плачет: увидел Маргариту, стоящую с мокрым платком, поднесенным к глазам, свою мать с румяным старым лицом, а вот Светланы и своего маленького сына не увидел. Были ли они? Были ли они? Была ли эта любовь? И не напоминает ли беззубая улыбка сына победную, как взмах сабли под русыми усами, улыбку шофера Алеши? Вот и итоги: ни жены, ни квартиры, ни сына, ни новой любви. Сорок лет… Как же он вернется теперь к Маргарите? Нет, никогда, он еще мужчина, он будет помирать, спать на вокзалах, но не вернется, да и не примет она его. И к Светлане не вернется. Никогда не сможет забыть ее ленивой, позевывающей улыбочки, когда заметался по комнате, собирая свою одежду. Она стояла перед ним голая, наглая, уверенная в себе и своей молодости, зная, что в кроватке спит и пускает во сне пузыри ее самый крепкий тыл — сын! Прочухаешься, пометаешься — и прибежишь. К сыну как миленький прибежишь!

«Ну, скажи же, — замахнулся на нее Степан, — это мой сын или этого ублюдка, который только что стучал в окно. Мой?» — «Возможно, и твой».

Ноги совсем мокрые. Но идти все равно надо. Дойдет он сейчас по бульварам до Пушкинской, сядет в метро, отогреется, потом на Казанском вокзале попьет горячего кофе, съест что-нибудь и начнет думать, что же делать дальше. Коромысло судьбы, которое он качнул, сначала ударило по Маргарите, а вот теперь обрушилось и на него.

Он не простудился.

Той же зимой Маргарита Артемьевна, несмотря на всю свою житейскую непрактичность, подыскала вариант и разменяла трехкомнатную кооперативную квартиру в Теплом Стане на две однокомнатные. Сама переехала поближе к университету, на улицу Волгина, а другая квартира оказалась ближе к Окружной. Она защитила докторскую диссертацию, по-прежнему ездит на «Запорожце»; но маршруты у нее не длинные: университет, Ленинка — и домой. Ведет она рациональный образ жизни: с одиннадцать ложится спать, рано встает и ходит на плавание в открытый бассейн «Москва». Но иногда весь этот продуманный режим ломается от ночных телефонных звонков. Маргарита Артемьевна знает, кто звонит, но не поднимает трубку, и только на лице ее, как чувствует она сама, возле губ появляется брезгливая, отчужденная складочка. Она лежит в постели и слушает звонки. А звонки, погуляв по ночной квартире, умолкают, так и не вымолив себе прощения.

Стекляшки, деревяшки…

1

Подъехав к дому, Володя Соломин припарковал машину не на площадке, а у подъезда. И не стал включать «секретку», спрятанную у него под креслом, а хлопнул дверцей, повернул ключ и — на лифте на свой двенадцатый этаж.

Он вошел в квартиру: было по-летнему жарковато и солнечно. Володя раскрыл тяжелые, на «струне» занавеси — чтобы обивка на мягкой мебели не выгорала и не портился лак на стенке, — распахнул балконную дверь и, пододвинув спинкой к раскрытой двери тяжелое, удобное кресло на колесиках, сел.

Он даже не мог бы сказать о себе, что зол. Просто мысль, которая уже несколько месяцев не давала ему покоя, вдруг оформилась, и теперь пришла решимость. А зла на причины и обстоятельства у Володи не было. Была только досада на себя: ведь мог бы он все предотвратить, не доводить до конфликта. Но Володя, несмотря на свои двадцать восемь лет, уже знал: лучше один раз брань, чем потом жить с согнутой шеей. Но о скандалах и криках Володя сейчас и не думал. Володя — человек действия. Обдумал — решил — сделал. Рефлексировать после принятого решения не в его правилах.

Усевшись поудобнее, облокотившись так, чтобы спина целиком легла на мягкую подушку, расслабясь, Володя протянул руку к маленькому столику, взял пепельницу, поставил ее рядом на пол, достал сигареты и зажигалку, расстегнул, чтобы не жал воротничок, пуговичку на голубенькой форменной милицейской рубашке, спокойно, с удовольствием закурил и, положив голову на высокий подголовник, холодно, словно сидел в первом ряду театра и разглядывал декорации и сцену, зорким отстраненным взглядом посмотрел на знакомую комнату.

Красиво, надежно, уютно. Дом, очаг, крепость.

Каждую вещь в этой комнате он любил, и у каждой — своя история. Люстру с фарфоровыми витыми рожками он привез из Чехословакии. Стереокомбайн с двумя двадцативаттными колонками — из Мюнхена. Тогда после соревнований по биатлону к ним в гостиницу пришел один прекрасно одетый мужичок, говоривший по-русски: «Дорогие ребята… дорогие ребята…» Он здесь уже с рождения. Мать после войны оказалась перемещенным лицом, вышла замуж, и теперь сын русской матери — немецкий коммерсант. Он-то и устроил «дорогим ребятам» из своего магазина. Сначала, правда, Володя привез из Японии другой радиокомбайн. А когда появился грюндиковский, Олечка очень удачно через комиссионный магазин «комок» японский продала, и на эти деньги они купили стенку. Хорошенькая стеночка, без особых излишеств, но добротная. Стенка — вещь нужная: в ней весь хлам спрятан, не на глазах, не пылится. Он, Володя, не какой-нибудь максималист и безумец. Он же не думает усложнять свою жизнь и доводить дело до развода с Олечкой. Он только собирается перестроить свою жизнь так, как хочет он, двадцативосьмилетний Володя Соломин, владелец «Жигулей», кооперативной квартиры из трех комнат, отец дочери Наташи и муж Олечки. Спокойненько, Володя, спокойненько…

Володя сделал еще одну затяжку и снова взглянул на знакомую комнату холодно, сосредоточенно, будто через прицел своего спортивного карабина.

Люстра — она светит. Стенка — хранит вещи. Радиокомбайн — Олечка любит музыку. Посуда? Сейчас доберемся до посуды. Этот китайский кофейный сервизик!.. Он тогда выиграл первенство области, и ему отвалили премию. Где же Олечка спроворила такое безобразие, в какой комиссионке?.. Он точно помнит: за пять лет, что этот сервиз торчит за стеклянными дверцами, кофе из него не пили ни разу. А вот моет его Олечка раз в месяц — теплой водой, детским мылом, никакой химии, никаких порошков. Боится повредить роспись. Ручная работа, особое, «антикварное» качество.

А вот теперь рассмотрим книжечки. Ах, какую эта хлопотунья собрала библиотеку, как отсвечивают золотом корешки! А он разве против? Ничуть! Любит, голубушка, читать «Королеву Марго» и «Графа Монте-Кристо» — читай. Пушкина — полное академическое собрание сочинений. Хотя Олечка Пушкина и не читает, но он, Володя, с Александром Сергеевичем ссориться не собирается. Детективы, «Библиотека приключений»— пусть будут, он и сам не против. Но «Волшебная гора», но «По направлению к Свану»? Он сам самостоятельно смог прочесть по две страницы в каждой книжке, Олечка и через одну не продерется. От человека никто не требует универсальных знаний и вкуса. Хирург не обязан работать с паяльной лампой. Умение читать — это еще не значит понимать. Это разные специальности. Когда-нибудь, заявляет Олечка, будет читать Наташка. Какие мы хорошие родители! Какие заботливые, какие интеллектуальные! Как нынче возвышенны и образованны! Вот пускай в свое время Наташка, если ей приспичит, и добывает своего Томаса Манна; и он, Володя, не поленится, пойдет к книжному шкафу, распухшему, как жаба, от книжного дефицита, и посмотрит фамилию какого-нибудь мудреного автора — эрудицию надо освежать. Вот пусть она и добывает своего Марселя Пруста с рук, берет в библиотеке или, на худой конец, выменивает одного Марселя Пруста на пять Дюма. Интеллектуальные запросы собственного ребенка для него, Володи, святы. Мода на «Королеву Марго» в ближайшие двадцать лет вряд ли пройдет, а мать, Олечка, для ребенка на любые жертвы решится. Отдаст любимые книжки.

Володя снова садится в кресло, вытягивает поудобнее свои накачанные ноги лыжника и размышляет.

С этим надо кончать. Он давно уже почувствовал, что «семейная лодка» дает крен. Но он совершенно не собирается менять судно и знакомый фарватер. Он залатает все на ходу, так сказать, в штормовых, авральных условиях. Но куда это годится, что жизнь, время уходят на какую-то ерунду, тряпки, стекляшки, деревяшки? Сегодняшний ломбард его доконал. Взбесилась баба…

Олечка просила его уже две недели, как только на улице стало тепло и все из зимних меховых вещей перебрались в плащики: «Соломин, пора съездить сдать шубу на хранение». — «Освобожусь, станет на работе посвободнее — съездим. У нас сейчас месячник по безопасности движения». — «Вовочка, в жару мех портится. К дорогим вещам надо относиться бережливо. — И тут же подсластила пилюлю: — Я же помню, что ты мне шубу купил, когда выиграл первенство три года назад». — «Хорошо. Сразу же после моего дня рождения — поедем».

В конце апреля они всегда широко праздновали его день рождения. У Володи здесь была какая-то магия. Это началось еще с того времени, когда он впервые попал в команду, в сборную, еще юниорскую. Они были в Сыктывкаре, и тренер заметил, что в автобусе, в котором они ехали на тренировку, Володя сидит на заднем сиденье грустный и неприкаянный. Тренер Сергей Константинович знал, что эти мальчишки, оторванные от семей и дома, иногда киснут и хандрят от своей тяжелой не по годам жизни. Отчего хандрят? Как правило, не определишь. Но здесь дотошный тренер вспомнил, что у Володи Соломина сегодня день рождения. Мать в этот день, наверное, печет ему пирог с яйцами и луком или открывает непочатую банку с земляничным вареньем. Сергей Константинович привык быть нянькой, исповедником, врачом, ходатаем по делам, репетитором, отцом для своих рано возмужавших молодцов. Вечером, когда команда пришла на ужин, столы были сдвинуты вместе, а на них стояли лимонад, напиток «Байкал», огромный торт с надписью и три бутылки шампанского на пятнадцать человек. Сергей Константинович считал, что в спорте «сухой закон» надо вводить не директивно, а через сознание — нечего тренеру запрещать, каждый спортсмен должен запрещать себе сам. На следующий день Володя Соломин выиграл первенство республики среди юниоров. День рождения и победа как-то связались в его сознании.

И теперь, где бы он ни был, Володя справляет свой день рождения, шумно справляет.

Народу позвали много. Бывших товарищей по команде, а теперь просто друзей, наверное, на всю жизнь. Есть им что вспомнить, о чем поговорить. Молодость прошла Друг у друга на глазах. Многие из приглашенных парней раньше были знаменитыми спортсменами, чемпионами страны, олимпиад, чьи портреты печатались в газетах. Но все это уже отлетело: возраст. Одни перешли на тренерскую работу, другие закончили техникумы, институты. И сейчас у всех самое трудное время — новая притирка к жизни. Это раньше, во времена их спортивной славы, все давалось легко — и квартирки, и машины заработаны были, конечно, заслуженно, — а теперь стало посложнее, горбушкой надо потягивать, весь свой жизненный ритм перестраивать. Володя раньше всех смекнул, что счастливая полоса не вечна, и как только после армии устроился в ГАИ, работу эту, несмотря на самые большие спортивные успехи, не бросал. У него перестройка жизни после большого спорта прошла легче, чем у других.

В общем, потолковали за столом ребята. По былой спортивной привычке вина пили немного, пожевали именинного пирога, который мастерица Олечка испекла собственноручно, и разошлись с легкой душой, с хорошим настроением.

После ухода гостей, пока Олечка убиралась в комнате, Володя перемыл быстро посуду, составил все в сушилку над раковиной, разделся и лег в постель.

Настроение у него было хорошее, друзьям день рождения понравился. Олечка расстаралась, стол убрала богато и красиво, на закуску и вино не поскупилась. Молодец хозяйка. Дома у нее все блестит, ребенок ухоженный, простыни всегда чистые, хрустят. Вот он все сделал и лег отдыхать, а она еще хлопочет.

Володя минут двадцать помечтал, ожидая Олечку, а потом встал и, как был, в одних трусах, босой, пошлепал разыскивать жену.

Олечка на кухне заново перемывала посуду. Каждую тарелку она мыла мылом, вытирала до блеска мягким полотенцем, ставила посуду стопочкой, прокладывая, как в магазине при покупке, небольшие бумажки. Сервиз, правда, у них был хороший, дорогой, английский, еще на свадьбу им Володиными друзьями подаренный. Олечка полагала, что так сервиз сохранится лучше: рисунок в серванте не трется при всяких вибрациях и трясках. Бог с ней, с ее причудами, это ее дело.

Володя подошел к Олечке и обнял ее, повернул счастливо к себе:

— Будет тебе, Оля. Все-таки сегодня мой день. Завтра домоешь.

— Прекрати, Соломин, — смеясь, отбивалась от него Олечка мокрыми руками. — Взрослым тебе пора становиться. А у тебя на уме одно мальчишество. Видишь, я занята… — И тут какое-то неясное, но злое и неприкаянное чувство возникло в душе у Володи: «Вот черт, из всего делает предмет торговли. Стекляшки совсем заморочили бабе голову». Но он подавил в себе эти мысли. Ни слова не говоря, повернулся и пошел в спальню.

Олечка разбудила Володю пораньше; солнце через шторы светило вполсилы, косо; Володя спросонья, еще не открывая глаз, потянулся к Олечке, но она, подставив ему под подбородок остренький локоток, вывернулась, вскочила с кровати, отвернула шторы:

— А ну, марш бриться, Соломин! Давай, давай, Соломин, не ворчи. Ты обещал отвезти меня утром в ломбард?

Недовольный Володя поплелся бриться. Когда он вышел из ванной комнаты, Олечка уже растолкала Наташку на сорок минут раньше обычного времени. Чайник на кухне кипел, шипела яичница.

Володя быстро оделся. Наташке сполоснули мордашку, но все равно она сидела со своим капроновым бантом в волосах заспанная, молоко пила без всякого аппетита.

Володя хотел было немножко потискать, растормошить дочку, и она сонненько, ласково прислонилась к его плечу. Но Олечка и тут шикнула на их возню и навела надлежащий порядок.

После завтрака по еще полупустому от транспорта городу забросили Наташку на машине в детский садик, и опять Олечка не дала отцу как следует проститься с дочкой, Володя только успел чмокнуть Наташку в бархатистую щечку и погнал в ломбард.

Они приехали одними из первых, почти к открытию, но народ уже запустили, и два больших зала были полны. Володя поразился: сколько, оказывается, народу пользуются этим заведением, оставшимся в наследство от прошлого. К удивлению Володи, Олечка быстро ориентировалась в толпе, в обилии разных прилавков. Смело прокладывая себе дорогу узлом из марли, в который была завязана ее шуба, она успокаивала деликатничающего Володю:

— Эти все сдают вещи в заклад, а у нас — другое.

Наконец они добрались до прилавка, где принимали меха. Здесь Олечка энергично всех оттеснила:

— Граждане, на хранение вещи сдаются без очереди.

«И откуда она все знает?»

Очередь принялась было роптать, но приемщица, подняв строгое лицо от какой-то лохматой шкуры, внушительно сказала:

— На хранение вне очереди.

Не успели Олечка и Володя встать за какой-то женщиной, которая сдавала каракулевую шубу, на которую Олечка сразу же положила жгучий пронизывающий взгляд, как за ними пристроились еще две молодые дамы с перекинутыми через руку мехами. Они тоже чувствовали себя здесь, несмотря на почти юный возраст, завсегдатаями («Артистки, что ли?..» — подумал Володя, мельком углядев сверкание, исходившее от их пальцев и ушей), потому что тут же, совершенно не стесняясь толпы, где стояли люди довольно среднего достатка, затараторили о своей не очень трудной жизни, будто нарочно привлекая к себе внимание.

Они трещали о сеансах в саунах, об очковой диете для похудания, о достоинствах своих педикюрш и массажисток. Они говорили громко, с вызовом, как бы оповещая о том, что в ломбарде они случайно, ломбард их ничуть не привлекает, но что поделаешь, если здесь работает холодильник для хранения мехов. В их болтовне слышалось: «Мы не такие, как вы. Не путать! Мы из другой жизни, которую сделали нам наши мужья и отцы. А если и заскочили сюда, то только на минуточку: мы живем вкусно, с удовольствием, и точно так же должны жить наши меха».

Володю коробило от этих разговоров. «Какие дуры, не умеют себя вести. А ведь если их раздеть и выпустить голенькими, без камушков и тряпочек, еще неизвестно, позарился бы кто на них. Нашли где хвастаться! Может быть, кто-нибудь закладывает старую шубу, чтобы отметить «девятый день». И главное: не одернешь, подумают, что от зависти». И в этот момент, ища Олечкиного сочувствия, Володя вдруг поймал ее взгляд…

Олечка упивалась разговором трещоток! Глаза ее пылали, ротик приоткрылся. Она была в другой, чужой, «красивой» жизни. И видимо, какая-то ударная, вдохновенная мысль уладилась за чистеньким, без единой морщинки лобиком. Как жадно она охватывала глазами камушки, платьица, макияж, прически, сумки двух болтушек! Кроме «Королевы Марго» и дорогого фарфора, у нее появилась еще одна страсть — стиль жизни. Он слишком хорошо знает Олечку, чтобы не видеть этого по ее лицу. Ее приобщение к роскошной светской жизни так просто не кончится. И в этой ситуации ему, Володе, живым не уйти. Значит, он зря семь лет перевоспитывал Олечку? Значит, из его затеи ничего не вышло? А если Олечка его, Володю, бросит как не обеспечившего должной жизни? Ну уж дудки» Он ей преподаст урок, он перестроит свою жизнь, Будет знать, как мыть по ночам фарфор! Пускай тогда с фарфором и спит!..

Володя, когда ему хотелось поссориться с женой, наорать на нее, всегда вспоминал, как Олечка впервые появилась на его рубеже. И это успокаивало…

2

Олечка в последние дни острее почувствовала напряженность в отношениях с мужем. И понимала: он-то, Володя, прежний, открытый, добрый, ее любит, Наташку, меняется она. В хорошую ли сторону? Да и в стороне ли дело, если молодость уходит, а с нею и шанс?..

В ломбарде все закончилось довольно быстро: Олечка сдала свою, из нутрии, скромненькую шубейку, заплатила семь рублей за хранение до октября и пошла с мужем на выход. Она увидела и мрачноватое лицо Володи, и складочку у него на лбу, не предвещавшую ничего хорошего, и решила: зачем портить себе настроение, пойду лучше до работы пешком. С Володей распрощалась сухо, лишь губами приложилась к щеке, да укололась об усы (вот дурацкая мода!). Володя забрался в «Жигули», жикнул с места «с пригаром». Бог с ним, никуда не денется. Олечке еще надо обдумать кое-какие планчики и мотивчики. Десять дней назначенного срока кончаются, и сегодня будет звонить этот сумасшедший из Рима. «Вот приспичило мужику, — самодовольно подумала Олечка, — вот это любовь».

На улицах холодновато, но прохожие бодро топают, и Олечка с удовольствием замечает: еще далеко не все потеряно, почти каждый второй мужчина оборачивается ей вслед. Значит, еще хороша! Она достаточно самокритичный человек, но, искоса разглядывая свое отражение в витринах магазинов, констатирует: есть на что посмотреть. Ей, конечно, сейчас не семнадцать, когда ее встретил Володя, а двадцать пять, и, видимо, для нее это пиковый возраст, она пополнела, но волосы по-прежнему густые и не по моде, коротко она их не стрижет, а, как и в молодости, носит распущенными по пояс, эдакая красавица-ведьма, Марина Влади, а вот глаза у нее стали другие — спокойнее стали, глядят как бы через человека, зеленые, славянские глаза. Никуда доблестному супругу от этих глаз не деться.

Буйный и любимый ее муж — правдоискатель. Она мучается, как мышь, все тащит в дом, старается, чтобы они жили лучше и престижнее, а он все делает ей замечания:

«Надо жить жизнью людей наших возможностей и нашего круга». Ее вот иногда за киноартистку принимают. Когда девушки с работы приходят к ним в гости в дом, то разевают рты не только от Володиных кубков и медалей, но и от всего стиля, от импортной кухни, от посуды, от книжных шкафов: «У вас как у писателей или у артистов». Она ведь ни на что не претендует, она все о себе знает; она, Олечка, — мужской парикмахер высокого класса. Мастер. И мало это, и много. Смотря с какой стороны зайти…

Ей ведь не пятьдесят, где уже не свернуть, а всего двадцать пять. И отражение в стеклах витрин говорит — у нее не только золотые руки, но и золотые, до плеч, волосы и фирменные глаза. Быть может, ничего еще не поздно? Почему она в последние годы так недовольна своей жизнью? Чего ей еще хочется? Володю своего она любит. Даже мать ее, видя, что мается дочка, сказала: «Может, тебе любовника завести? Какого-нибудь постарше, посолиднее?» Она в тот раз к матери забежала в магазин взять сервилатику на воскресенье. В магазине был обеденный перерыв, мать вышла, передавая продукты, без халата, без белой шапочки, дама еще сдобная, авантажная. Олечка в ответ на предложение, как Мария Стюарт в кино, ожгла мамочку зеленым взглядом: «Я, мамочка, дочку без отца, как вы меня, воспитывать не собираюсь. Нравственность у ребенка формируется в семье». Мамочка только улыбнулась золотенькими зубами: «Ну, формируй, формируй. Кстати, за продукты с тебя пять тридцать. Мы за прилавком денег не печатаем. Я за пятерку, кисонька, полдня ножом в своей гастрономии махаю».

Работа, магазин, детский сад, рубашки для Володи, себе и Наташке постирушки, прачечная. А где же это, хоть одно звездное приключение в жизни? Хоть один миг, который можно вспомнить? И как мать отговаривала ее от того, чтобы она в семнадцать лет выходила замуж за Володю. Может быть, мать и была права? «Это сейчас, пока он молодой и здоровый, — он король, а что дальше? Была бы у меня, Олька, твоя красота!»

Красоты у мамочки было столько, чтобы родить ее, Олечку. А вот корысть была: очень маме хотелось вальяжно, не торопясь, со всеми подробностями рассмотреть иные страны, красивой жизни хотелось. Оттого и была она против раннего замужества за спортсменом, все на лучшего жениха надеялась. Мамочка даже репетитора подыскивала на случай основательной поездки за рубеж. «Ты хоть скажи, Ольга, страна-то тебе какая нравится? Швеция, Скандинавия или какая-нибудь Колумбия?» А Олечкиным воображением владела Италия: небо синее, песни и танцы на улицах, Марчелло Мастрояни, Везувий, звонкое обращение «синьора». Не девушка, а синьора! «Италия, мамочка», — сказала тогда Олечка. «Красивая страна, — сказала мамочка. — Робертино Лоретти. Ты у нас беленькая, значит, будешь черненьким нравиться, а детки будут смугловатые. Только макароны не ешь, порода у нас склонная к полноте». — «Хорошо, мамочка, макароны есть не буду».

В семнадцать лет была она, голубиная душа, невинна и не искушена до изумления, а ведь уже работала в интуристовской гостинице, на «фирму» насмотрелась.

А тут купилась.

Володя как вошел в музей, в зал, где Олечка несла свою вахту, так и обомлел. Ни на какие картины не смотрит — только на Олечку. Подошел поближе, курточка на нем, джинсики, сумка через плечо, мокасины на каучуке. В двух шагах остановился, тоже молоденький еще, зелененький, усатенький, покачивается на каблуках, смотрит пристально ей в зеленые глаза и как брякнет: «Мама миа! Манифик!»

А у Олечки так сердце и оборвалось: он! И по заранее разработанному плану она глазки потупила и, не поднимая (так ресницы заметнее), говорит: «Грацио, синьор. Вам нужна моя помощь…» А уж потом ожгла крепким, как самогон, славянским взглядом.

Нет, ей есть что вспомнить, гневить она, Олечка, бога не станет. И тут же опять какие-то ослепительные видения возникли у нее в голове. Видения какой-то иной, несколько киношной, но увлекательной жизни, которую она упустила, имея в арсенале собственную красоту. «Не реализовалась, — с грустью подумала Олечка, — а ведь последние дохаживаю молодые годы».

В утренние часы клиентов парикмахерской еще не было. Олечка, не торопясь, переоделась в нейлоновый халатик, перемолвилась с товарками и принялась организовывать свое рабочее место. Расставила флаконы с шампунями и одеколонами, проверила ножницы, расчески и подточила на оселке бритву, заложила в тумбочку запас салфеток, полотенец и чистых пеньюаров, чтобы все лежало красиво, неким изящным натюрмортом, — слово это Олечка знала с того времени, когда «увлекалась» изобразительным искусством, — и было удобно. Занимаясь привычным делом, Олечка не прекращала думать о своей семейной жизни, о Володе, о звонке из Рима, который надвигался с каждой минутой.

Десять дней назад, ровно через месяц после отъезда, позвонил Джельсомино. Он быстро забормотал в трубку, мешая известные ему русские слова с итальянскими, из обилия которых Олечка, как курочка по зернышку, выбирала знакомые и все равно ничего не понимала, но чувствовала, что милый и застенчивый Джельсомино на этот раз полон решимости.

Вся парикмахерская столпилась в подсобке вокруг телефона, жадно наблюдая подробности международных контактов. Но, несмотря на моральную поддержку болельщиц, раскрасневшихся от возбуждения, Олечка так и не смогла пробиться к смыслу темпераментных речей своего зарубежного поклонника. И, как всегда бывает с человеком, не понимающим чужого языка, начала корежить родную речь. Тогда в трубке что-то хрустнуло, и раздался твердый женский голос, который вежливо, безукоризненно округло формулируя русские фразы, сказал: «Синьор Джельсомино просит передать синьоре Ольге, что через десять дней он позвонит ей вторично, чтобы узнать ее окончательное решение относительно того предложения, которое он сделал во время его пребывания у нее на родине. Синьор Джельсомино, — продолжал упиваться округлостью своих оборотов голос, — не намерен больше терпеть никакой уклончивости. Синьор Джельсомино посылает синьоре Ольге свои дружеские приветы. До свидания, синьора». В трубке послышались резвые гудочки отбоя. «Чао, синьора», — сказала Олечка. «Ну что?» — зашептали вокруг подруги. «Он требует конкретного ответа: «да» или «нет». — «Доигралась», — сказала уборщица Тамара Павловна. «Дура ты, Ольга, чего тут раздумывать, соглашайся», — сказала маникюрша Клава, проводя наслюнявленным пальчиком по выщипанным бровкам. «Давно твоего Гарибальди пора послать в болото, — сказала бригадирша Нонна Владимировна. — Ты думаешь, глупенькая, он от одной любви тебе такие авансы мечет? Он расчетлив, как арифмометр. Себе — красивую бабу, а в свой салон — классного мастера». — «Что вы, Нонна Владимировна, везде подозреваете выгоду, — возразила Клава. — Здесь нежные чувства, не то что у наших футболистов: залил стакан и — в кусты. Здесь европейское воспитание. Вы только вспомните: когда он первый раз появился у нас в парикмахерской, у него галстук, носовой платок в кармашке и носки — все было одного цвета. «Вы сдурели, девы, — Олечка всех призвала к порядку. — Куда же я от своего Соломина денусь! А ты, Клава, чего это ты начала сводничать?» — «Нет, ты, Ольга, подумай, — Клава решила последнее слово оставить за собой, — подумай, такой шанс светит в жизни единожды».

Тогда, после телефонного звонка, Олечка решила, что все это хиханьки-хаханьки. Десять дней — целая вечность. Десять дней она еще понаслаждается своей возможностью. Другие тогда были заботы, а главное, надвигающийся день рождения Володи. Столько за это время может еще случиться. И вообще, первоначально она отнеслась к разговору несерьезно, хотя вся эта история и льстила ей, придавала вес в глазах подруг, близких. Она даже мужу, конечно смеясь, как несерьезное, между прочим, сказала: «А мне мой Мастроянни по телефону звонил и сделал предложение». — «В который раз?»— спросил Володя, не отрывая глаз от газеты «Советский спорт» и продолжая жевать, — он ужинал. «В третий». — «Придется ему при встрече наломать изящную холку. Не будет тогда настырничать». — «Да я тебе правду говорю», — Ольга попыталась вызвать в муже хотя бы тень ревности. «И я тебе говорю правду. Заодно с твоим Мастроянни и тебе достанется». Не отрываясь от газеты, Володя попытался левой рукой шлепнуть жену, Олечка увернулась. Но во время подготовки ко дню рождения, чем ближе подходил срок нового звонка Джельсомино, в ее размышления все навязчивее стал вползать этот «шанс». А что? И конечно, никуда она не собиралась, даже образ влюбленного Джельсомино в ее сознании был какой-то стершийся, неопределенный. И совсем неплохо ей было рядом с Володей в их трехкомнатной квартире, но, с одной стороны, очень Олечку беспокоила мысль, что совсем недавно жили они с Володей веселее и неожиданнее, а вот перестали. Может, он ее любит меньше? А с другой — «шанс». Если бы его не было, так и бог с ним, а теперь упустить жалко. «Шанс» жалко, не Джельсомино.

…Клава все заметила верно. Первый раз Джельсомино появился в парикмахерской совершеннейшим щеголем. Платочек в кармане пиджака, носки и галстук — все было в тон, одного цвета. А какой был костюм, какие ботинки, какие часы на запястье! Джельсомино вошел в зал утром, когда никого из посетителей не было. И сразу же возникла немая сцена: пять девушек-мастериц, бригадирша Нонна Владимировна и маникюрша Клава застыли в восхищении от импортного красавца.

Джельсомино чуть помедлил у порога, собирая урожай застенчивого восторга, обвел присутствующих томным и внимательным взглядом. Будто двигалась телекамера и, задерживаясь на каждом, снимала крупно портреты. Сначала общий план, потом каждую из присутствующих женщин, которые под ласковым взглядом Джельсомино выправляли плечи, подтягивали животы, выпрямляли спины, охорашивались, как птички на солнце. Когда взгляд дошел до Олечки, в нем что-то поменялось, будто передернули диафрагму, сменили оптику. Взгляд Джельсомино вцепился в Олечку, вобрал в себя и медленно просмаковал и ударные славянские глаза, мягкие волосы, падающие на лопатки, и совершенную, как ракета, фигуру, которую халат скорее обнажал, нежели скрывал. Взгляд Джельсомино потерял свою остроту и засветился южной, чуть приторной теплотой и восхищением. Тут и Олечка поняла, что заезжий красавчик сядет к ней, и инстинктивно сделала шаг в сторону. Подруги по работе потом проинтерпретировали это как некую ее особую ловкость и даже коварство.

В первые секунды все плыло перед глазами юной Олечки.

Не каждый день видишь платочек, галстук и носки, подобранные в тон. Она расслышала слово «синьора»— не обиделась, обручальное кольцо она постоянно носила на безымянном пальце левой руки, — какие-то другие округлые слова. Память ее вытолкнула из полузабытого: «Грациа, синьор!» — и, засмущавшись от своей лингвистической раскованности, Олечка улыбнулась той самой растерянной улыбкой, которой когда-то сразила бравого биатлониста. То есть она улыбнулась так, как мог улыбнуться только сам демон кокетства.

Под восторженное тарахтение Джельсомино, элегантно устроившегося в кресле, Олечка вспомнила еще несколько итальянских слов, входящих в ее лексикон, — деньги на репетитора были истрачены ее мамочкой не совсем на ветер! — и сумела понять, что зарубежный красавец довернет ей не только свою по-южному мощную щетину, но и шевелюру. Огранить ее нужно было в пределах намеченных ранее параметров.

К моменту окончания переговоров Олечка совершенно успокоилась. Клиент, хотя и импортный, — все равно только клиент, скорее даже просто голова. А если в руки Олечки, покрутившейся уже на всех городских, областных и республиканских конкурсах парикмахеров, попадается приличная голова, то ей обеспечено люксовое обслуживание и люксовая прическа. Здесь ничего не поделаешь — Олечка любит свое дело. С детства любит. При ее-то смазливой мордочке и точеной фигурке надо было мечтать о карьере актрисы, а она вдруг вбила себе в голову: «Хочу быть парикмахером». Мать на это раздраженно говорила: «Я всю жизнь ножом махаю, режу колбасу, а ты теперь будешь ножницами крутить. Дура ты, Ольга, учиться не хочешь. Стала бы директором фабрики или врачом, а так будешь всю жизнь «сфера обслуживания». — «Хорошее обслуживание, — отвечала Олечка, — приносит людям радость». — «Надо, чтобы зарплату хорошую приносило». — «А я, мамочка, — возражала дочь, — буду хорошим мастером». И ведь не зря говорила, не зря кукол своих стригла под солдат-новобранцев, кошек — под пуделей, а пуделей, если попадались в руки — под львов. В этом смысле Джельсомино оказался психологом. И когда он увидел, как Олечкины бестрепетные ручки летают над его волосами, творя из них некое взволнованное сочинение, ахнул: «Манифик!» Профессиональное чудо объявилось далеко от Рима и Парижа. Тут, верно, у коварного Джельсомино и созрел план его любви с первого взгляда.

Олечка никогда не понимала просьбу клиентов: «Постригите получше». В душе она даже думала: «Какие дураки! Разве специалист может стричь сегодня получше, а завтра похуже? На то и специалист, что работает всегда хорошо. А получается получше или похуже не от его желания, а от того — сложится или не очень сложится работа», Работа есть работа — и когда «свой» клиент садится, который потом с довольной улыбкой положит ей в карман треху, и когда «дикий», с улицы, которого она впервые видит. Всех она стрижет как может, до последней своей возможности, до последней границы умения, даже если в зале ожидания еще десять человек сидит. Такой уж у нее характер.

Раздражают Олечку и другие просьбы посетителей: «Побыстрее». Хотя работает она быстро, но на скоростные просьбы отвечает всегда одинаково: «Побыстрее я не могу, идите в парикмахерскую к вокзалу, у нас — люкс». А это значит — обновленным должен уйти клиент, с такой головой, чтобы знающие люди оглядывались.

А еще любит Олечка в работе эксперименты. Однообразия в работе быть не должно, с людьми ведь дело имеешь, это не конвейер. Конечно, она прислушивается к мнению клиентов. Но кому лучше знать, какая прическа идет человеку. Только посмотрев на голову клиента, на его лицо, только слегка проведя пальцами по его волосам, она чувствует, что надо скрыть, а что подчеркнуть. И тут же в сознании у Олечки немедленно возникает ее «картотека» наблюдений. То есть не то чтобы она только и делала, что фиксировала вокруг одни прически, но в кино сидит, по улице идет, смотрит телевизор, листает журнальчик, оставленный кем-нибудь из посетителей, конечно, интересуется всем, но если увидит заковыристо или со вкусом сработанную шевелюру, то будто щелкнет у нее внутри фотоаппарат: готово! Снимочек сделан, стал в «картотеку» на свое место. А дальше уже мелочи: оттуда кусочек, оттуда детальку — вот и индивидуальная модель. Если даже клиент попадает к Олечке случайно, проездом, можно быть уверенным: так хорошо подстрижен он будет первый и последний раз в жизни, если только снова не попадет в бархатные и терпеливые Олечкины руки.

Взяв в руки расческу и ножницы, Олечка тут же успокоилась, забыла, что клиент валютный. Работа есть работа, с мокрой головой все выглядят одинаково комично. Она намочила волосы моложавому иностранцу — от ее взгляда не ускользнули ни морщинки под глазами и на шее, ни кожа на руках, тоже не очень молодая («лет сорок тебе, голубчик»), — расчесала его и определила план своей работы. А старые абрисы, о которых просил клиент, ну что ж, некоторые абрисы, может быть, мы и сохраним. В настоящем творчестве, Олечка это знала, должна быть свобода.

Руки и локотки ее замелькали: там прядку, там прядку, там подбрить, там свести на нет, большой фен, малый фен, щетка, расческа, чуть поменяем форму усов и височков…

Олечка увлеклась. Она даже не следила за выражением лица иностранца, менявшимся от удивленного, почти испуганного до удовлетворенного, восхищенного, восторженного. Во время работы Олечке некогда физиономии разглядывать, она сосредоточенна, она творит. Впрочем, когда Олечка подчеркнуто эффективным жестом снимала с иностранца нейлоновый пеньюар, она заметила сияние карих глаз. Но это дело привычное, это можно целиком отнести за счет своей фигуры, лица, стройности полноватых, в модных туфельках ног.

«Манифик!» — иностранец о чем-то залепетал, и Олечка, уже склонившись над кассовой ведомостью, разобрала только одно знакомое слово «презент». Презент, презент! Будет она еще связываться со всякой дешевкой. В ответ она серьезно заметила: «Никаких презентов, а четыре тридцать в кассу».

Иностранец протягивал ей десятидолларовую бумажку и махал головой: дескать, сдачи не надо. Тогда Олечка уже довольно грозно повторила: «Нон презенто. Четыре тридцать в советико рублес». — «Нет рублес? — пришла на помощь Олечке Нонна Владимировна. — Надо делать чейндж, менять на советские. В холле у портье, там делают чейндж. Шагом марш в холл, шагом марш обратно. Ясно?»

Через несколько минут прыткий иностранец явился в сопровождении веселой девушки из бюро обслуживания. Девицу эту Олечка знала, звали ее Сусанной, армяночка бойкая такая, глазки как ртуть, но ростиком подкачала — кнопочка. Вела она себя несколько официально, но до того как начать переводить быстрое, как у лодочного мотора, тарахтенье Джельсомино, успела Олечке шепнуть: «Ну, Ольга, ты даешь…,» — «Что случилось?» — «Произвела впечатление на иностранного «пиджака». Удар молнии! Сейчас узнаешь. Тише, девочки! — Сусанна-кнопочка перешла на официальный тон: — В общем, так: господин Джельсомино приветствует вас всех как своих коллег. Он тоже парикмахер-художник, в Риме ему принадлежит салон на центральной улице. Он удивлен, даже восхищен качеством работы, которую он увидел в вашей парикмахерской. Он понял, что в вашем коллективе, — Сусанна-кнопочка на мгновение опять перешла на интонацию попроще, — он сказал: «В вашей компании» работают мастера европейского класса. Он сам мастер мужских причесок и понимает, как трудно добиться выдающегося эффекта, понимает, что такое талант. Синьор Джельсомино считает, что Ольга — это большой, настоящий талант. А талант, мастерство вызревают в профессиональном общении со своими товарищами по: работе. И синьор Джельсомино хотел бы отпраздновать появление в его поле зрения еще одного выдающегося мастера. Поэтому он приглашает всех вас, дорогие дамы, и в первую очередь госпожу Ольгу, сегодня в ресторан на товарищеский ужин. Это будет веселая встреча коллег, Ольга, — Сусанна-кнопочка опять затрещала скороговорочкой, — не вздумай отказываться. Без тебя товарищеская встреча не состоится, ты ему приглянулась, а мне тоже хочется гульнуть». — «Ой, девочки, я не могу, — выпалила Олечка. — У нас с Володей собрание в клубе туристов». — «Ольга, — нажимала Сусанна, — не дури, коллектив хочет гулять». — «Мы с Володей решили проехать от Закарпатья до Прибалтики. Едут еще пять машин. Сегодня собрание». — «На бензин уйма денег уйдет», — критически от неслась к идее Клава-маникюрщица. Нонна Владимировна выставила свою аргументацию — «У нас в санаторий под Ленинградом горят две профсоюзные путевки. Всего сорок рублей. Звони Володе, что вы едете в санаторий». — «Я позвоню, чтобы он в клуб шел один», — сказала Олечка. «Вот и умница, будем перенимать опыт у зарубежного коллеги. Бригадой».

В тот вечер зарубежный коллега не поскупился. Девушки успели создать немыслимые прически и явились к восьми часам в отдельный кабинет гостиничного ресторана. Все были оживленные, будто и не отстояли на ногах семичасовой рабочий день. Веселье закружилось — дым, коромыслом. Здесь сам бог велел хорошо есть и пить — поддерживать международные связи и торговлю. Девушки раскраснелись, лица у них пошли яркими пятнами, они даже спели зарубежному гостю советские эстрадные песни, а Клава-маникюрщица — украинскую: из-за близости к итальянской напевности. Гость тоже оказался парнем веселым, исполнил, совершенно не чинясь, «Вернись в Сорренто», много рассказал о своей заграничной жизни. А под конец вечеринки, уже около одиннадцати, показал свое искусство, достал из кармана ножницы и расческу в футляре и подстриг Клаве челку, сделав ее сердечком, как у Мирей Матье.

После этого вечера синьор Джельсомино несколько дней подряд заглядывал в парикмахерскую, когда работала полюбившаяся ему смена. То цветочков принесет, то торт «Сюрприз» — полакомиться. А потом как-то, когда немножко сдружился с девчатами, эдак невинно предложил Ольге — он и раньше предпочитал разговор с ней, да и Джельсомино выучил, кроме «хорошо», «завтра», «товарищ», еще десятка два слов, в общем, образовалась база для общения, — предложил пойти с ним в картинную галерею посмотреть на портретах старинные прически: надвигалась эпоха ретро.

Очень по-дружески они тогда погуляли по той картинной галерее, где Олечка в свое время встретила Володю и где с тех пор больше не была. Джельсомино сделал несколько комплиментов по поводу ее северной красоты и немыслимых талантов. Ввернул между прочим про две свои машины, квартиру из пяти комнат и ночные римские развлечения. И расстались. Через год Джельсомино приехал снова, подарил — от профессионального подарка отказаться грех! — западногерманский фен, набор щеток и ножницы из золлингеновской стали. Опять немножко побродили по городу, покутили в ресторане, но, как и в первый раз, коллективно. И тут признался Джельсомино в любви к русской красавице. Олечка поцеловать себя, конечно, не дала, а на галантное предложение руки и сердца ответила, что хотя своего мужа и любит, но все-таки подумает. Еще раз приезжал Джельсомино порисовать прически в картинной галерее, снова подтвердил свое предложение. И вот теперь — телефонный звонок.

Первым делом после знакомства с Джельсомино Ольга поломала поездку по Прибалтике. На бензин, на ветер такие деньжищи! Ради того, чтобы что-то помелькало у тебя в глазах?! Поступила Олечка резко, но обдуманно. На скандальную речь Володи отвечала умело: «Сколько ты лет себя гробил, выжимался, переносил такие перегрузки. Отдохни, как все культурные люди. Подлечись, восстанови здоровье, мне ведь муж не только сегодня нужен, но и через двадцать лет». Что на это ответишь? Не склочный по характеру муж подулся, подулся, а потом, наверное, и подумал: «А может, жена и права. Будем каждый день ходить в кино, купаться в Финском заливе». Сэкономленные таким образом деньги привели в дом японский фарфоровый сервиз.

Может быть, с этого сервиза и образовалась трещина в отношениях с Володей. Но разве она тащит в дом для себя? Для семьи. Чтобы ни в чем не имела недостатка, не хуже других. Но почему же ей самой в этом достатке так плохо? Скучно стало жить. Дом, работа, телевизор. Может быть, родить еще одного ребенка? Когда они поженились, каждый день был как открытие. Володя ее к турпоходам приохотил. А сейчас времени нет. То ремонт квартиры, то уборка, то телевизор или холодильник барахлит, то за книжками к перекупщику ехать, то на мебель отмечаться. Куда делось время? Куда исчезли длинные счастливые дни? И они больше никогда не повторятся?

В подсобке парикмахерской длинно и призывно — признак междугородки — звонил телефон.

Вот он, Джельсомино, долгожданный, добрый, хороший, почти любимый…

В трубке страшный шум. Европа фонит в телефонном проводочке. Они почти не понимают друг друга. Олечка кричит, как ждала его звонка все десять дней, а Джельсомино о том, как он любит Олечку и какую купит ей машину:

— Есть ли у тебя международные права? Ты подала на развод?

Олечка молчит. В Европе разрядились все помехи, чтобы это молчание было слышно на другом конце провода.

— Ты согласна, Ольга? — кричит Джельсомино, и Олечка, еще минуту назад фантазировавшая картины роскошной римской жизни, вдруг неожиданно для себя кричит:

— Нет, нет, никогда! Не звони мне больше никогда, слышишь? — и швыряет трубку на рычаг… Шанс упущен.

Пока она говорила по телефону, все ее товарки по смене побросали свои дела и клиентов и собрались в подсобке. Первой молчание нарушает бригадирша.

— Ну и правильно, — говорит Нонна Владимировна, — жить-то тебе не с машиной, а с мужиком.

— А Джельсомино какой мужик, одна видимость, — вторит ей Клава-маникюрша. — Правильно поступила, подруга. Молодец! У нас своя гордость. Он чего тебе говорил-то?

— Говорил, говорил, что… — начала объяснять Олечка и вдруг разрыдалась.

3

«Ну что ж, — подумал Володя, — еще раз окидывая взглядом свое набитое всякой всячиной жилище, — сегодня мы тряханем этих чувствительных, этих богатеньких. Они, наверное, еще не знают, что значит свободное время, что значит «жизненное пространство». Они, не считаясь с возрастом, подгребают и подгребают к себе все, что свободно лежит, что блестит, сверкает мишурным блеском. Они торопятся, как и Олечка, не опоздать. Куда? Чтобы захватить что-нибудь для себя? Но что ценнее человеческой жизни? А ведь на нее так мало отпущено времени. Кто тебе дал право на любимую жену злиться, обижаться, винить ее в чем-либо? Сам виноват. И какой она теперь ни стала, без нее жизни тебе нет. С того первого раза, как она появилась на твоем рубеже, ты не можешь без нее жить и дышать».

…Когда они только что познакомились, вышли из картинной галереи, он прямо спросил Олечку:

— Ты что, приняла меня за фирмового «пиджака»?

— Ага. Ты подлетел с иностранными словами, да и упаковка на тебе соответствующая.

— Справедливо. Ничего отечественного — вплоть до трусиков. Я только что из Италии приехал.

— Ты бы поскромней одевался, не пугал неопытных городских девушек.

— А я сегодня к себе в деревню собирался, к родне. А туда надо ехать по полному параду, чтоб товар лицом. Я у нас в деревне знаменитость.

— А ты кто по специальности?

— Я спортсмен.

— Чемпион?

— Чемпион.

— Тогда понятно.

— Что понятно?

— Почему везде разъезжаешь. А где ты бывал?

— Везде, кроме Африки и Австралии. Там на лыжах не катаются.

— Интересно?

— Интересно.

— Бары там, наверное, разные, мюзик-холлы?

— Мюзик-холлы везде одинаковые. А как люди живут — посмотреть интересно!

— Вот бы мне, хоть одним глазком…

— Я тебе говорю, что везде одинаково. У нас мюзик-холл даже лучше. Только стриптиз не показывают.

— А что это?

— Голые женщины на сцене.

— Ой!

— У меня предложение есть. Давай, Олечка, смитингуемся, сядем в мою тачку и повеселимся.

— А у тебя, Володя, и тачка есть?

— Есть.

Во время этого разговора Володя к Олечке особенно серьезно не относился. Конечно, девочка она была яркая, даже дух захватывало. А вот сколько лет исполнилось этому юному созданию, Володя не спросил. И хотя Володя в это время строго держал режим, не курил, почти не пил спиртного, но веселая, здоровая молодость брала свое. А что? Деньги были, сила, здоровье имелись, молодые женщины бросали приманчивые взоры на ладненького, одетого в импортные курточки, батнички, ботиночки спортсмена. И хотя в отношениях с ними Володя был по-крестьянски строговат, но ведь он живой человек. И вот теперь решено: отдохнуть с юной блондинкой.

Сразу около картинной галереи сели они в зелененькие «Жигули»-фургончик и отправились веселиться. Как всегда, Володя не пил, так, разве немножко шампанского, но, по обыкновению, даме по части напитков ни в чем не отказывал. А у нее тогда было представление, что пить — это по-взрослому, по-западному и по-современному. Обосновались они сначала в ресторане при интуристовской гостинице (Ольга здесь стала работать позже), поели, выпили: Олечка — водочки и шампанского, а Володя — только шампанского. У него был хитрый прием с двумя бокалами: в одном водка, а в другом минеральная вода, водку он всегда «путал» с минералкой, делая вид, что запивает ею. А Олечка этим приемом еще не владела, поэтому морщилась, но выглядела современной и раскованной.

А потом состоялся у них разговор, доставивший Володе много удовольствия.

— Скажи, Володя, — спросила Олечка, — почему ты себя за итальянца выдавал?

— Я выдавал?

— Конечно, выдавал. Ведь был совершенно похож. И говорил по-иностранному. Может быть, у тебя тоже была тайная мысль…

— Какая мысль?

— Ну, такая «подвижная»…

— Я же тебе говорил, — Володя так сразу ничего и не понял про «подвижную» мысль, поэтому отвечал только на первую половину вопроса, — я с соревнований, из Италии. Там купил себе разного шмотья. А у нас знаешь как в спорте: аэродром, стадион, магазин, если есть несколько часов, и обратно. А ведь несмотря ни на что, все говорят: Италия, Италия! Живопись, культура, скульптура! Я ведь в этом ничего не понимаю. Но дураком показаться не хочется, а потом — любопытно. Вот после возвращения из Италии мне и захотелось посмотреть на итальянские картины, о которых столько говорят. Ну, а теперь давай, Олечка, выпьем еще понемножку.

Выпили. И теперь уже Володя задал вопрос:

— Олечка, а ты, наверное, в спецшколе итальянский язык учила?

Олечка решила поважничать:

— Нет, я частным образом занимаюсь.

— Готовишься куда-нибудь поступать?

Очень хотелось ей, чтобы чемпион принял ее за девушку культурную, и в этом приятном заблуждении оставался. Но вранье — вещь сложная, надо все запоминать, а держать в голове всякую чушь для Олечки было, очевидно, утомительно. И она — была не была, красоты от этого у нее не убавится — махнула всю правду:

— Я ПТУ заканчиваю: буду парикмахером. У меня, как говорится, принципиальная установка: не соваться туда, где не соображаешь. С учением у меня были трудности.

— А зачем же тебе итальянский?

— Была у меня веселая «подвижная» идейка, — сказала Олечка, — но видно, не очень получается.

— Может, я тебе помогу?

— Ты, Володя, — рассмеялась Олечка, — в этом деле не помощник. Здесь нужна самостоятельность.

— Ну а все же?

Олечка, видно, уже и сама была не рада, что так разговор повернулся. Сочинять дело утомительное, да и к парнишке, сидевшему напротив нее, она сразу же почувствовала доверие, с ним ей было удивительно легко и спокойно. Скорее, даже больше того… Ей, конечно, понравились его курточки и свитерки, его машина, его твердые руки на руле, уверенная самостоятельность, которой так не хватало ее сверстникам. Между ними образовалась какая-то внутренняя связь, которую Олечка не смогла бы четко определить, но все-таки чувствовала. Володя так пристально и мягко на нее глядел, в светлых его глазах играли такие удивительные мерцающие фонарики… В ответ и ее глаза глядели на него не просто с интересом и любопытством, а невольно тоже излучали то, что она, наверное, не смогла бы и не сумела высказать. Володя понимал, что ее легкая и слишком откровенная болтливость — хотя вообще она не говорушка — тоже признак нового, непонятного для нее состояния. Ей хотелось сразу все о себе выложить, ей казалось, что Володя ее сразу поймет. Ей хотелось быть перед ним интересной, показать себя с ним с лучшей стороны, но она сомневалась: стоит ли все выкладывать сразу как есть. Володя так ласково и понимающе на нее глядел, а пауза так затянулась, могло показаться, что она неискренна, что-то скрывает. Олечка даже немного испугалась и, продолжив свой прежний небрежный тон, сказала:

— В четверг в картинную галерею всегда водят интуристов. Понятно?

— Нет, непонятно. Ты что, шмотье у них перекупаешь?

— Ты, Володя, прост, как граненый стакан. Такой гадостью я не занимаюсь.

— Тогда при чем здесь четверг?

— Рано или поздно кто-нибудь из иностранцев ко мне подойдет…

— Ну, и?..

— Ну и влюбится. И увезет меня с собой.

— А чем тебе здесь плохо?

— Хочется чего-то другого.

— Мюзик-холла со стриптизом, что ли?

— Точно! — с некоторым вызовом сказала Олечка.

— Ну, ты даешь, Ольга, — Володя даже растерялся. — Та сама это придумала? Вот ты сначала влюбись в нашего, тебе и расхочется за границу, — сказал Володя со значением, а сам подумал: «Теперь главное — проявить настойчивость, но без нахальства».

Начиная с этого места, он старался прокручивать свои воспоминания побыстрее. Но из песни слов не выкинешь.

Они вышли из ресторана. Еще светло, и приступать к главной части программы было рано. Шампанского Володя слегка лишь пригубил, поэтому решил усадить в машину Олечку, махнуть в загородную гостиницу, при которой был бар и дискотека. По дороге он к Олечке не приставал, а вел себя как приятель, хотя и удивлялся той легкости и сердечности, которые у него возникли в общении с новой подружкой, рассказывал разные случаи из своей спортивной жизни и одновременно цепко следил за дорогой.

В дискотеке они славно потанцевали, и, изредка в танцах прижимая Олечку к себе, Володя как-то неожиданно для себя обмирал от ее прикосновений. Как и Олечка, он еще не понимал, что с ним происходит, не отдавал себе в этом отчета и на всякий случай гнул привычную для спортсмена линию — на победу. На этой трассе бар и дискотека были этапами обкатанными, а на пути к городу, километрах в двух от гостиницы, важным местом служил пригодный для машины спуск от шоссе к реке.

Перед отъездом, когда начали крутить на магнитофоне последний танец, они еще раз сходили в бар, и Володя, заказав два коктейля, подмигнул знакомому бармену и получил один коктейль покрепче, а другой без спиртного.

У реки было темно и прохладно. Володя поднял, чтобы было потеплее, окна, выключил свет и мотор и, потянувшись к Олечке в этой темноте, ставшей густой и липучей, сразу встретил ее губы, мягкие, пахнущие вишневым ликером.

— Володя, — выдохнула она, — Володя, Володечка…

Володя со стыдом вспоминал, как через некоторое время бросил лихую фразу: «Ну, видишь, русские ребята ничуть не хуже, чем иностранцы!» И как Олечка заплакала, и как он испугался и попытался не по-мужски всю вину свалить на Олечку. И как Олечка сквозь слезы сказала: «Ты ни в чем не виноват, я этого хотела, Володя. У меня такого парня больше никогда не будет». И как отвез Олечку домой, уже после ее прощальных слов — она протянула ему руку и сказала: «Я живу в этом подъезде на пятом этаже в квартире семнадцать, если захочешь увидеться — заходи», — он трусливо подумал: «Пронесло, фамилии я ей, кажется, не говорил, а номер машины не догадается запомнить».

Но сам он ее почему-то не забыл, а, наоборот, с каждым днем вспоминал все чаще и чаще. И как у нее горели глазенки за столом, и ее детские, податливые губы, пахнущие вишневым ликером. Он думал, что это так, блажь, пройдет, но тут она появилась на рубеже…

Они бежали гонку патрулей в ФРГ. Участвовали две наши команды, но основные противники — австрийцы — были очень сильны, прямо на пятки австрийцам наступали спортсмены ГДР. Опытный, очень постаревший тренер Сергей Константинович, уже давно работавший с основной сборной, знал, что его ребята выиграют, хорошо потопают, поднажмут и проявят волю к победе. И все же полной уверенности в победе не было. Наши могли прийти первыми, если кто-то хорошо измотает австрийцев, и Сергей Константинович решил в первой сборной ее, так сказать, ведущего не выставлять. «Володя, — сказал Сергей Константинович, — ты должен пожертвовать собой ради команды. Даже с тобой команда вряд ли выиграет, а без тебя, если ты хорошо измочалишь австрийцев, а они будут ориентироваться на тебя — ты самый сильный, известный им, — наша первая сборная, может быть, станет на финише победительницей. Становись во вторую сборную, ребята там послабее, но взвинти темп на первой половине трассы. С каким вы придете временем, не имеет значения, главное — вымотай австрийцев, сделай это, Володя, для меня, мне очень нужна победа».

Володя с недоумением посмотрел на Сергея Константиновича. Он, Володя, был в пике спортивной формы, ему не терпелось стать чемпионом. Даже муть поднялась в душе: «Вспомнил старые благодеяния. Ну, взял в команду. Ну, научил ездить и стрелять. Что ж, теперь всю жизнь за это отрабатывать?!» А потом Володя вспомнил старушку мать Сергея Константиновича, которая всегда встречала их после чемпионатов, его холостяцкую однокомнатную квартиру, в которой кто только из команды не бывал, кухню в этой квартире, уставленную несданными молочными бутылками, и самое главное — вспомнил о характере Сергея Константиновича, как он пробивал ребятам квартиры, машины, старательно женил, как долго внушал ему, Володе, мысль: «Скоро все кончится. И большие деньги, и слава, и зарубежные поездки, и новые машины. Надо учиться, стараться, чтобы на основной работе ты был на хорошем счету, надо пробиваться в главной, неспортивной жизни, пробиваться трудом». Вспомнил Володя, как долго Сергей Константинович пытал его на сборах о призвании, о склонностях, потом устроил в ГАИ, организовал отпуск для учебы на курсах, ездил несколько раз к Володиному начальству, когда приходило время соревнований и сборов. Вспомнил Володя все, что сделал Сергей Константинович для него и ребят, подумал, что ближе ему нет сейчас человека, и сразу на сердце потеплело. И он сказал) «Хорошо, Сергей Константинович, я сделаю все как надо, выложусь».

Он долго все же не мог заснуть, в голову лезли всякие мысли, задремал лишь в третьем часу ночи. Утром не встал, как положено, на разминку, чтобы настроить организм, волю для борьбы за победу. Как и предполагал, старт взял он плохо. Вперед ушла первая сборная, потом через три минуты — шведы; за ним, за второй сборной, топтались с недоумением и робостью австрийцы: что там придумал знаменитый русский лидер? Но потом они и его обошли и начали убегать вперед. И тут Володя будто проснулся. Внезапно он почувствовал, как иногда бывало с ним во время удачных гонок, что тело его вдруг налилось гармонической силой, что сейчас ему по плечу все. Он помедлил, прислушиваясь к тому, что делается сзади: его команда, трое дебютантов в сборной, старательно топали сзади, всецело полагаясь на чутье знаменитого гонщика. Ребята дышали ровно и уверенно, лыжи их скользили хорошо, без оттяжки и одновременно свободно, как надо, значит, тренер угадал с мазью. Ну что ж, может, рискнуть? И ради Сергея Константиновича, и ради ребят. Его, Володю, лет пять назад точно так же вывозил знаменитый чемпион. Сейчас Володя на бегу оглянулся: лица у его ребят были упорные, сосредоточенные, глаза светились хорошей злостью, желанием работать. Чувство легкости, послушности в каждой клеточке тела не исчезло. Володя еще раз прислушался к себе: в глубине души вопреки разуму — и сам он не в форме, а за ним необстрелянные салажата — по-прежнему жило и разрасталось чувство победы.

Он догнал австрийцев как раз перед намеченным им подъемом. Те чуть приглушили шаг, экономя силы, и сначала пропустили Володю и его команду вперед (сумасшедший русский нашел где мериться силами, посмотрим его на вершине подъема!). Но когда Володя, не снижая темпа, прошел уже половину крутого тягуна, австрийцы спохватились, нервы их не выдержали. «Какие вы будете, господа хорошие, на вершине холма, — подумал Володя. — Наше-то дело, собственно, на этом подъеме и кончается, выкладывайтесь, миленькие, вам еще стрелять». Но и в команде у Володи все шло не очень гладко — бежать надо всем вместе, зачет по последнему, а последний что-то отстает, надо его тянуть. Ничего, не робей, парень. Давай-ка сюда, на мое плечо, карабин, не стесняйся, в свое время, вывозя Володю, знаменитый чемпион поступил точно так же.

К стрельбищу австрийцы все же нагнали Володю и отстрелялись на своем рубеже первыми. Подходя к огневому рубежу, Володя краем глаза заметил, что его мальчики тоже заняли места и держат в руках оружие. «Пиф-паф, ой, ой, ой, убегает зайчик мой», — почему-то пришел в голову детский стишок. Володя поднял карабин, совместил на одной прямой цель и мушку в прорези прицела и медленно повел курок на себя.

И в этот момент он вспомнил Олечку! Ее волосы, тонкую розовую кожу на скулах и зеленоватые, глубоко посаженные глаза. «Володя, Володя, Володечка…» Ему даже послышалось: «Не торопись». Но «не торопись» сказал он себе сам. Он зажмурил глаза. Видение исчезло. Текли драгоценные секунды. Он снова взглянул в прорезь, совместил мушку и цель и, уже заранее зная, что не промахнется, спустил курок. В эту же секунду, еще не видя результата, загадал: «Если выиграю, то женюсь».

Почему-то он знал, что не промахнутся и ребята. Ему был знаком этот запал уверенности, который идет от первого на лыжне.

На промежуточном финише несколько изумленный Сергей Константинович крикнул Володе: «В гонке ты отстаешь от первой команды на сорок секунд, от австрийцев — на двадцать, но у первой — круг штрафняка на стрельбе, а у австрийцев — один «капнул», отстает. Не сорвись, Володя».

Уже тогда Володя знал, что гонку выиграет.

А разве теперь он не сможет вытянуть, выиграть свою давнюю, так резво начавшуюся гонку? Он еще поборется. «Олечка, дай-ка, золотце, свой карабин на мое плечо. Ну, теперь ничего лишнего, стало легче, теперь жми, наверстывай. Мы еще с тобой придем первыми на финиш. Давай, Володя, жми, ты лидер, опытный боец, придержи дыхание, точно совмести мушку и цель. И — бей!»

«Кого же мы первого возьмем под мягкие, нежные жабры?» — размышлял Володя с некоторой даже ленцой, листая свою записную книжку. Кого «первого? Овощной магазин или «Мясо», «Автосервис» или «Универсам»? Но и здесь в самом названии магазинов, кажется, есть какая-то всеобщность и всеобъемность.

Голос директора «Универсама» — «на красный свет поворот на улице Трудовых Резервов» — был разведочно-неуверен. Да, он помнит и улицу славных резервов, и доблестного гаишника, и его собственный, директора, призыв обращаться, когда трудно. Так в чем трудности у представителя порядка?

— Я, понимаете, — врал Володя, потому что его правда выглядела бы в глазах нормального, довольного жизнью человека как полная и вопиющая ложь, — собираюсь покупать машину…

Будто бы предвосхищая окончание фразы и неизбежную просьбу о долге, на другом конце провода установилась глубокая, как обрыв связи, тишина.

— Вы меня слышите?

— Слышу.

— И вот, — продолжал Володя, — я испытываю нужду в деньгах…

Тишина приобрела густой космический характер.

— Но денег я ни у кого просить не собираюсь, — наконец-то договорил мысль до конца Володя.

— Так, так… — Тишина разрядилась, снова стали слышны электрические шорохи, и с другого конца провода послышалось повеселевшее и заинтересованное: — Слушаю. Слушаю, Володя, с большим вниманием.

— Мне нужно срочно продать вещи, принадлежащие мне. Дефицитные, новые, по государственной магазинной цене. Без переплаты. Срочно, сегодня. Никакой наценки нет.

— Слушаю вас, Володя, с большим вниманием, и хотя это не телефонный разговор, но что именно вы хотели бы продать?

— У меня в доме, — Володя медленно переводил глаза с предмета на предмет, — есть три ковра машинной работы, хрустальная люстра, несколько сервизов, кое-что из импортной электроники, книги…

— Так, Володя. Я вас понял. Одну минуточку, я подумаю. — Опять по проводу побежали шорохи помех, но легкие, как бы украшающие разговор электрической вязью, а не усугубляющие значение каждого слова. — Значит, так, если я правильно понимаю, мы, Володя, территориально с вами соседи?

Володя подивился профессиональной памяти торгового работника, потому что при том давнем («на красный свет на улице Трудовых Резервов») разговоре, пятиминутном разговоре, он, Володя, обмолвился, где живет.

— Правильно. У нас даже три первые цифры телефона одни и те же: у вас в магазине и у меня дома. Это три остановки на автобусе.

— Вот и прекрасно. Через полтора часа у нас в магазине начинается обеденный перерыв, а до этого я расскажу о вашем затруднении кое-кому из своих доверенных людей, своим сотрудникам. Я полагаю, что их это может заинтересовать, и в обеденный перерыв они к вам подъедут. Хорошо?

— Хорошо! — Володя был потрясен гениальной сообразительностью своего знакомого.

— Тогда давайте адрес и ждите. В час по-вашему, по-государственному в тринадцать, — шутил универсамщик, — ну, в тринадцать пятнадцать мои люди будут у вас.

К назначенному времени Володя провел всю подготовительную работу. Боже мой, сколько труда висело на стенах, стояло невостребованного в шкафах! Ведь деньги — это тот же овеществленный труд, учила политэкономия. Значит, он ломал горб не для того, чтобы жить свободно и удобно, а для того, чтобы «быть как все», чтобы девочки из парикмахерской разевали рот на его квартиру. А сколько на все это ушло времени из жизни, которое никто ему ни за какие деньги не вернет.

Володя ходил по комнате с блокнотом и фломастером, на все ненужные, по его мнению, вещи делал, как в магазине, бирочки, хорошо еще, что не подводила память. Да с Олечкиным характером и не забудешь. Сколько раз она ему говорила: «Ковер стоит восемьсот рублей, а ты по нему топаешь в сапожищах!» Очень хорошо. Он так и напишет: «Ковер — 800 р.». А на картонной обложке блокнотика он сделает другую пометку: «Ковер. 20 минут пылесосом 4 раза в месяц». Это главное, что он получит обратно. А не деньги за этот ковер. Свободный, лишний, подаренный ему 1 час 20 минут в месяц — для жизни. Для безделья, для лежания, для бега трусцой, для чтения, для прогулки в пивбар, для ужения рыбы, для пляжа, для мультиков с Наташкой.

Хрусталь. «Ваза — 300 р.», «Ваза — 180 р.» («опять твои друзья пепел от сигарет насыпали в вазу на телевизоре, а она 180 рублей стоит»). «Крюшонница с подносом и стаканами — 800 рублей». Кстати, из этой крюшонницы чешского производства ни разу не пили даже кваса, но два раза в году ее — к 1 Мая и к 7 Ноября — моют теплой водой, а потом холодной водой с нашатырным спиртом, чтобы блистали грани на изломах. «Хрусталь, — запишет он на обложке, — 4 часа в год». А есть еще этикетка на лишние книги, которые надо перетирать, на две ондатровые шапки (мех будет дорожать!), которые выйдут из моды и которые сегодня надо пересыпать нафталином, махоркой, апельсиновыми корками, чтобы не сожрала моль.

Детская железная дорога, присланная из ГДР («мы же с тобой, Володя, договорились, что следующий будет мальчик. Вырастет — станет играть, экспорт этих железных дорог ГДР сокращает»). Есть и серебряный подсвечник («по случаю, модно, фирма знаменитая — «Фаберже», цена будет расти») и прочее, и прочее. Все ненужное или полунужное, без чего можно обойтись.

Зачем это? Куда деть? Кому это будет нужно через десять лет? Хлам, который взял их с Ольгой в плен. У Льва Толстого на всю усадьбу — в юности Володя вместе с командой был в Ясной Поляне — ценных вещей было меньше, чем у них в трехкомнатной квартире. Лишь бы директор «Универсама» не подвел и не нужно было бы связываться с комиссионными, перекупщиками, барахолкой. Для него, Володи, имеет значение и фактор времени. На всякий случай он оставил «Жигули» у подъезда. Не получится — сгребет все барахло, две-три ездки, и квартира пустая. А не влезет в «Жигули» — он еще вызовет на подмогу милицейский фургончик с решетками. Главное, ничего не жалеть, как при переезде, отказываться от всего лишнего. Начнем сначала…

Директор «Универсама» человеком оказался деловым. Пяток упитанных теток и девиц, позвонивших в дверь в десять минут второго, были тактичны и дисциплинированны. Все у дверей вытерли ноги, поснимали, несмотря на протесты хозяина, туфли и босоножки, и в чулках или подследниках, ничего не расспрашивая и не зыркая по сторонам, ходили по квартире. Они даже посмеялись над Володиной затеей с ярлычками, но ярлычки свое дело сделали. Тетки и девицы молча снимали ковры со стен, вытаскивали из серванта вазы, упаковывали в принесенную с собой бумагу, перевязывали припасенными веревочками и шпагатом и, вручив без торга объявленную сумму, как мыши в нору, шмыгали во входную дверь к лифту.

Квартира на глазах разорялась. На стенах появились чуть видимые желтеющие пятна, пустые углы. Володя даже засомневался в своей правоте. Но одернул себя: «Не стыдно тебе, дружище? Ты — крестьянский сын. Жить надо по условиям своей среды и своего положения в обществе. Ты же простой гаишник, не артист, не писатель, не ученый. Ну и живи без выпендрежа, как положено. Чемпион, газеты, слава — все в прошлом. Не надо стыдиться этих слов: ты обыкновенный человек. И, чтобы быть счастливым, тебе не надо тянуться на цыпочках. Очень устаешь, когда всю жизнь ходишь на цыпочках».

Судьба не снабжает человека всеми своими дарами. Каждому по порядку. Ему повезло, он, видимо, родился биатлонистом. Но дар судьбы реализован, истрачен, праздник закончен, а другого не предвидится. Хорошо, что Сергей Константинович в свое время все это ему внушил. И хорошо, что он сам это понял. Он вначале и пытался жить простой, нормальной жизнью. Восемь часов в день тянуть службу, к счастью, для него привычное и не изнурительное, а все остальное время суток — его. И это остальное время должно быть легким, счастливым. Так что ему унывать? Они с Олечкой только возвращаются к нормальной жизни. И она его поймет. А если нет? В конце концов тугая пачка денег — тоже аргумент: можно прокатиться всей семьей до Владивостока и даже сплавать на Курилы, можно вдвоем съездить, если ей для лечения комплекса неполноценности так это нужно, за границу, куда-нибудь во Францию или в Италию. Можно начать все сначала: купить снова стенку, роскошную люстру.

Интересно, как на все это отреагирует Олечка? Обморок? Крик? Скандал? Сухие глаза и сжатые губы? А ей уже пора прийти с работы. Ну ладно, пока он спустится на лифте, поставит на стоянку машину, которая так и не понадобилась, а потом начнет уборку квартиры. А уж если дойдет дело до настоящего скандала, если она его не поймет, не захочет понять, если он увидит, что все безнадежно, то машину он расчехлит и со стоянки — только она его и видела. Свою жизнь, свое понимание ее он, Володя, не бросит даже под колеса своей любви. Жизнь-то одна.

4

На следующее утро, в субботу, Володя сквозь сон почувствовал, как Олечка потихоньку, чтобы его не разбудить, выползает из-под его руки. Он сделал вид, что не почувствовал этого, не проснулся, а лишь помогая ей, будто бы во сне, повернулся на бок и сразу щекой наткнулся на горячее мокрое пятно: значит, плакала.

Олечка накинула халатик и вышла из комнаты. «Наверное, повторно инспектирует размеры бедствия», — подумал Володя без особого страха. Гроза уже пронеслась. Суровая гроза с хлопаньем дверями, истериками, корвалолом, слезами, прижиманием к груди «нищего ребенка». Минут десять вздыхая, Олечка походила по комнатам, потом отправилась в кухню, погремела кастрюлями, и вдруг, к удивлению Володи, послышался ее голос. Олечка напевала что-то довольно веселое и лирическое. «Слава богу, — подумал Володя, — угомонилась, значит, можно еще поспать».

Но тут в коридоре послышались босые ножки Наташки. Олечка с ее обостренным слухом сразу выскочила из кухни в коридор и зашикала на дочку:

— Папа спит, ему на работу вечером.

— А можно мне покататься на велосипеде? — спросила Наташка.

— Можно!

— А можно мне теперь по большой комнате ездить?

Олечка помолчала, а потом ровным, веселым голосом сказала:

— Теперь можно, наслаждайся жизнью в свое удовольствие, только в звоночек не звони…

Соавторы

1

В гостях, после того как пропустит пару рюмочек, выпьет чашечку крепчайшего кофе, Гортензия Степановна могла сказать собеседнику, имея в виду себя с мужем и, естественно, из вежливости и собеседника: «В конце концов мы ведь принадлежим к сливкам художественной элиты…» Ни больше ни меньше. И в это свято верила. Впрочем, обстоятельства ее жизни и ее положение давали ей на это право. Не каждый встречный-поперечный через день отсвечивает на областном телеэкране. Гортензия же Степановна, меняя скромные, со вкусом, туалеты знаменитого модельера, регулярно появлялась на голубом экране, рассказывая простому народу об изобразительном искусстве и театре. Ее общения со знаменитостями, которым она талантливо подставляла в кадре микрофон, привели к тому, что и себя она в собственном лихом воображении стала невольно сопоставлять с ними. В одной комнате находились, беседовали, кофе и напитками сильные сего художественного мира ее угощали, делились идеями — значит, ничего тут не поделаешь, и она такая же значительная. Элита!

Первое время, лет двадцать пять назад, когда только складывался круг ее художественных знакомств, Гортензия Степановна в душе иногда робела: «А не занесло ли меня в калашный ряд?..» Но потом попривыкла к своему заметному положению, которое давал ей вошедший в повседневный быт голубой экран, смирилась с популярностью, окончательно перепутав свои личные достоинства с авторитетом порученного ей на экране места. Тем более что получалось у нее все довольно легко.

С юности девицей Гортензия Степановна была бойкой, энергичной, нахрапистой. Рано поняла, что надо и, особенно себя не утруждая, так и лепила. В репортажах у нее выработался стандарт: общий план выставочного зала, две-три работы производственной тематики, интервью с творцом: «Какие ваши творческие планы?» Несмотря на эту незамысловатость в работе, все были довольны: и художники, и зрители. Художники, благодарные за внимание, понимали, что в наши дни тотальной НТР к славе или даже к известности пробьешься скорее не через двадцать персональных выставок, а через один показ по телевидению, зрители были рады, что есть разнообразие, что их приобщают к высокой культуре, а женщина, которая им все это демонстрирует, каждый раз в изящном, скромном туалете.

В среде художников Гортензия Степановна слыла прогрессисткой, потому что, приезжая вместе с телевизионной группой, снимала на видеопленку работы и признанных мастеров и молодежи. Снимала много, как для полнометражного фильма. А когда после телевизионного репортажа юные мастера кисти и резца робко ее вопрошали: «А где же мы?», «Куда мы подевались?» — Гортензия Степановна сочувственно и всепонимающе глядела и всем своим удрученным видом говорила, что лично она за молодежь, за дерзость линий и яркость формы, но ретроградное начальство, далекое от веяний эпохи, эти замечательные произведения на экран не пропускает.

Все этим молчаливым ответом оставались довольны, все в хороших отношениях, все проимитировали лояльность по отношению друг к другу, а начальство далеко, у него свои дела и задачи, ему не до выяснений отношений, и своей, оказывается, сомнительной репутации.

Повезло еще Гортензии Степановне с мужем. Он у нее режиссер, театральный деятель, ходит в галстуке бабочкой, седовласый, с ровной сержантской спиной, подтянутый, величественный. Через мужа знакома она с такими сливками, с такими деятелями, что когда на курорте или в поезде начинает рассказывать доброжелательным, но простоватым слушателям о своих связях и знакомствах с театральным миром, то все изумленно ахают, потому что Смоктуновский для Гортензии Степановны Кеша, а всенародный любимец Олег Павлович Табаков по-свойски — Лёлик.

Надо отдать должное, в этих случаях она не врет, то есть почти не врет, обоих знает: и Иннокентия Михайловича, и Олега Павловича. Где-то была представлена им во время репетиции как жена Евгения Тарасовича, когда-то вместе обедали, встречались где-нибудь на вечеринке или приемчике и посодействовали друг другу, передав блюдо с ветчиной или миску с салатом, в общем, визуально эти артисты Гортензию Степановну знали, смутно помнили, что она чья-то жена, телевизор тоже смотрели. В общем, имели некоторое представление о Гортензии Степановне, а все остальное — ее честолюбивое воображение. А муж — импульс этого воображения, так сказать, информационный повод, зато вместе они: Гортензия Степановна и Евгений Тарасович — семья, вращаются в самом центре художественной жизни. А это немало. Это уже коллектив. Это не волк-одиночка — два альпиниста, подстраховывающих друг друга, помогающих и лезущих вверх по отвесной стене к самым вершинам жизни.

И оба они эту совместную связь сознают. Знают, что поодиночке они ничто. Поодиночке не подняться бы им к карьере. Поодиночке — они грустный середняк. И их счастье, как они сами считают, что встретились они рано, на институтской скамье, отсюда и жизненный успех.

С юности Гортензия Степановна и Евгений Тарасович пламенно любили искусство. Эта интуитивная любовь была связана скорее не с борениями мятежного духа и властью над ним прекрасного, а неким обстановочным моментом, тем привлекательным позлащенным багетом, которым часто это искусство обрамлено. Они оба воспитывались в разных больших городских дворах, оба с искусством познакомились по кинофильмам, по довоенным радиотрансляциям, по кукольным театрам и концертам на елках, и у обоих проснулось неистребимое желание примкнуть к этому порядком опьяняющему миру.

Для обоих в глубине души не было альтернативы: куда поступить после окончания школы. В то время, заканчивая школу, все поступали в институты — для этого и учились. Или в искусство — или уже все равно куда. К последнему школьному звонку оба уже взвесили свои силы. Оба прошли через самодеятельность, через участие в школьных утренниках и вечерах, через преувеличенный ученический успех, и оба поняли, что в искусстве на первые роли они не годятся. Но раззолоченная резная рама манила. Фейерверочная жизнь кинозвезд и художников разжигала надежды — «вдруг!» Но и Гортензия Степановна и Евгений Тарасович и в юности были людьми рассудочными и поэтому очень аккуратно, точно постарались вписаться в полюбившуюся им среду жизнедеятельности. Они выбрали те области этой, как им казалось, беззаботной и нарядной жизни, где было возможно соавторство. Именно поэтому стремился Евгений Тарасович к специальности режиссера, а Гортензия Степановна решила стать искусствоведом. Вывезут актеры, вывезут художники. Эти решения возникли скорее не осмысленно, а интуитивно, подсказанные ранней опытностью прагматических душ, внешне для всех это выглядело страстью, непреодолимым стремлением. Но эти два всепобеждающих стремления средних людей не совпадали по времени, потому что Евгений Тарасович родился в 1921 году, а Гортензия Степановна была на пять лет моложе.

В год окончания Евгением Тарасовичем школы началась война, и он достойно и честно отшагал по ее дорогам, пронеся через все ее трудности и невзгоды упорную юношескую мечту о яркой, под аплодисменты, жизни.

За четыре года пришел жизненный опыт, но не было прочитано ни одной книги и не проявился яркий, всепобеждающий талант. Но серьезность во взоре, обаяние линялой армейской гимнастерки среди отложных воротничков и пахнущих перекаленным утюгом штатских курточек и пиджачков сделали свое дело. «Еще пойдет, еще заблестит, — решил Старый мастер, набиравший курс. — А потом, мне нужен хоть один рассудительный взрослый человек среди этой вихрастой зелени. Определим его старостой курса, и будет дисциплина, нормальный ритм, а всему остальному научим, было бы терпение».

На втором курсе Евгений Тарасович встретился на студенческом вечере с Гортензией Степановной.

Вернее, она его встретила, отметила взглядом ладную, подтянутую фигуру с прямой спиной, познакомилась, организовала так, что он пару раз проводил ее от университета до дома, прозондировала его духовный мир, все взвесила и решила: это то, что надо. Крепкий, сознательный человек без богемных замашек. Надежен.

К этому времени Гортензия Степановна о себе знала все. У нее был точный взгляд, хорошее знание предмета, особая цепкость ума, умеющего излагать чужие мысли как свои, то есть прочувствованно, убежденно и органично, добротная конъюнктурная ориентировка. Не было только одного — умения хорошо и свободно писать, то есть излагать свои и чужие мысли как свои на бумаге. Этот дар, так необходимый для исследователя-искусствоведа, у нее отсутствовал. Ее умение писать осталось на уровне того школьного сочинения, которое она подготовила на вступительном экзамене. Подлежащее, сказуемое, придаточное предложение. Какие бы тонкие мысли она ни вынашивала, на бумаге все получалось лишенным теней, глубины, личностных пристрастий. Она уже поняла, что блестящая жизнь на авансцене искусствоведения ей закрыта. Ни громкой статьи, о которой все бы заговорили, ни знаменитой книги ей не написать. Ее удел — добротный экскурсовод, хранитель музейных фондов, чиновник на задворках министерства. С этой долей смириться было тяжело. Ей нужен был паровоз к составу, соавтор для жизни, помощник. И она, при ее скромной, простенькой внешности, выбрала Евгения Тарасовича. Если она и обманулась, то только в одном — он тоже не был по-настоящему талантлив. Ее ввело в заблуждение громкое имя его мастера-руководителя курса в институте, где учился ее будущий муж. Она навела справки и получила утешительный ответ: «Знаменитый Горностаев своих учеников доводит до ума».

После регистрации в загсе молодые, то есть Гортензия Степановна и Евгений Тарасович, жили в центре города на жилплощади невесты. Семья у той была небольшая — мать да старуха бабка. Обе бухгалтерши, чистюли, отчаянно гордящиеся дочкой и внучкой, самостоятельно проложившей себе дорогу к иной, чем у них, интеллигентной профессии.

К этому времени Гортензия Степановна университет уже закончила, устроилась по распределению в хранилище небольшого музея. Но она ждала своего часа и очень надеялась на паровоз.

Дела у Евгения Тарасовича шли неважно, не хватало домашнего воспитания, общей начитанности, культурного кругозора, органических знаний смежных искусств. Обскакивали его мальчики в отложных воротничках. Гортензия Степановна крепко помогала мужу: он ест утром перед институтом жареную картошку, а она ему читает избранные места из Плутарха или еще раз объясняет «Парадокс об актере» Дидро. В плане шефской помощи, закладывая фундамент собственной жизни, водила она его на выставки, в консерваторию — расширяла кругозор. «Мы с тобой, Евгений, — говорила Гортензия Степановна, — люди не выдающихся способностей, поэтому все должны брать трудом». Все было направлено к одной мерцающей, вдали цели, и во имя этой цели приходилось терпеть.

Перед Евгением Тарасовичем, как молодым мужем, были поставлены две конкретные задачи. В первый же вечер, как остались они вдвоем, Гортензия Степановна сказала: «Никаких детей. Мы должны сами пока кем-то стать. Некогда нам цацкаться с младенцами». И вторую поставила она перед мужем задачу: «От родни — и от твоей, и от моей — держаться подальше. Нечего их приваживать и холить. На это уходят силы, а нам с тобой силы надо концентрировать».

Гортензия Степановна в формулировках была решительна и конкретна.

Несмотря на домашнюю поддержку и концентрацию сил, дела у Евгения Тарасовича в год окончания института, как было уже сказано, шли неважно. Не то чтобы плохо, а именно неважно. Правда, как староста и единственный на курсе фронтовик, человек степенный, неторопливый и рассудительный, он получил возможность поставить свой дипломный спектакль в Прославленном театре. Здесь сначала не клеился застольный период, потом, когда вышли на сцену, вялыми оказались мизансцены. Евгений Тарасович бился с рисунком спектакля, актеры, глядя на мучения молодого режиссера, старались ему помочь, а люди это были все опытные, знающие, с большой художественной выразительностью, но беда заключалась в том, что актеры по природе своей тянут «одеяло на себя», каждый старается построить спектакль вокруг своей роли, — не было трезвого и аналитического взгляда со стороны, и Евгений Тарасович понимал, что спектакль не получается и рушатся его давние и честолюбивые надежды.

Но недаром говорили, что знаменитый Горностаев не бросает своих учеников. За неделю до сдачи спектакля академической комиссии метр пришел на репетицию, аккуратно повесил пиджак на спинку кресла, чуть распустил галстук на открахмаленной до хруста рубашке и начал все перекраивать, переделывать и шлифовать. Горностаев любил, чтобы на его мундире не было ни единого пятнышка.

Метр все переделывал почти незаметно для окружающих, легкими пассами, изящно. После недельных увлекательнейших репетиций не ученик метра, не знаменитые актеры Прославленного, занятые в спектакле, так и не разобрались, кто же вдохнул в школьные прописи живое, искрящееся дыхание. Нет, нет, наверно, не Горностаев, который своей тонкой аристократической ручкой все время выпихивал к рампе своего незадачливого ученика. И когда комиссия приняла «на ура» дипломную работу, когда спектаклю рукоплескал даже Великий актер, руководитель Прославленного, то Горностаев, стоящий рядом с этим любимым и ненавистным ему с совместной студенческой юности Великим, тоже аплодировал своему ученику, правда, чуть громче и чуть искреннее, чем полагалось бы при успешной защите. Это и ввело Великого в заблуждение. Тогда Великий актер, который прекрасно понимал, что успех его и успех его театра зависят от того, сколько талантливых людей вокруг подпирают его собственную славу и славу его Прославленного, быстро проведя в своем уме какую-то немыслимую комбинацию, сказал, играя богатейшими интонациями бархатного баритона: «А не принять ли нам этого молодца в труппу? Сейчас как раз освободилось место очередного режиссера». Но Горностаев, хорошо знавший характер своего студенческого друга, скривил такую изящную гримасу, означавшую, что его ученик, дескать, заслуживает иной, более высокой и торжественной доли, так пренебрежительно по отношению к Великому актеру и Прославленному театру махнул своей аристократической тонкой ручкой, что Великий актер, забыв в эту минуту, что имеет дело не только со знаменитым режиссером и педагогом Горностаевым, но и с интриганом Ванюшкой Горностаевым, который неоднократно был бит в студенческую нищую их юность за извивы своего иезуитского воображения, так загорелся идеей выхватить талантливого режиссера для своего театра, дабы Ванька Горностаев не попользовался им для упрочения славы руководимого им Традиционного театра, находящегося в конкурентной борьбе с театром Прославленным, что дал заявку на талантливого режиссера через министерство.

Произошла схватка двух гигантов. Но Горностаев знал, что делает: в конечном итоге полюбовно он уступал Великому актеру то, что было негоже.

Паровоз набирал пары — Евгений Тарасович оказался режиссером Прославленного театра.

Медовый месяц у Евгения Тарасовича и Великого актера, руководившего Прославленным театром, длился недолго. Вскоре после зачисления в труппу Евгению Тарасовичу — явление небывалое в этих торжественных стенах, к дебютантам здесь порой присматривались до их старости — доверили постановку классической пьесы. Молодые актеры, десятилетиями ожидающие большой роли, заходили по закулисью, потирая руки: наконец-то пошел в ход и их сверстник! Он-то уж рванет! Может быть, думали они, лед тронулся и к ним подобреют.

Сверстник собрал в своей пьесе всех первачей, всех самых разыменитых, помнивших за свою бесконечную творческую жизнь даже коронационные спектакли на сцене Прославленного. Сверстник, радуясь, что ему удалось привлечь к постановке такие великие силы, считал, что дело в шляпе. Застоявшиеся Знаменитые Старые актеры тоже радовались, что на зависть Незнаменитым Молодым актерам удастся напоследок, так сказать, у гробового входа, тряхнуть своей многоопытной стариной. Во взаимной радости и взаимовосхвалении прошел первый репетиционный период.

Вышли на площадку, попробовали играть в выгородках. Потом из театральных мастерских прислали костюмы, подготовка спектакля вступила в свою завершающую фазу, но тут все и Незнаменитые Молодые актеры, и Знаменитые Старые актеры, и осветители, и костюмеры, и все, кто хоть чуть-чуть разбирался в тонком искусстве лицедейства, поняли, что спектакль не задался. Это уже было чрезвычайное происшествие для Прославленного театра, потому что спектакль был плановый.

Назревала катастрофа.

Когда в воздухе, в горячительной театральной атмосфере, явственно запахло жареным, Великий актер вышел из своего украшенного старинными дагерротипами и хрустальными бра ампирного кабинета и по лестнице, устланной ковровой дорожкой, спустился в зрительный зал. Чужая, особенно тонкая душа художника — всегда потемки, поэтому можно только догадываться, какие противоречивые страсти бушевали в пламенном сердце Великого. И Великий поступил так, как в свое время поступил Горностаев. Улыбнулся своей знаменитой победительной улыбкой лучшего героя-любовника последнего тридцатилетия, и раздался его медоточивый, как виолончель, баритон:

— Все прекрасно! Но теперь надо и поработать.

Неделю Великий актер не поднимался в свой роскошный кабинет, довольствуясь скромными удобствами режиссерского кресла. Престарелые артисты, забыв об артритах и интригах, резво бегали по сцене, завистливо выгребая из своих обветшавших арсеналов невиданные художественные средства. Спектакль проклевывался, как рисунок на переводной картинке под нажатием осторожных пальцев.

Казалось, ничего особенного не было сделано, но, как и прежде, под рукой Горностаева комическое театральное действие ожило, покатилось, застремилось вперед весело и непринужденно. И все чаще в зрительном зале, где возле режиссерского столика с одинокой лампой молчаливый и разобиженный со своей прямой сержантской спиной сидел Евгений Тарасович, а рядом с ним, вальяжно поигрывая холеными руками в перстнях, раскинулся Великий актер, слышался его знаменитый тремолирующий баритон: «Хорошо, молодцы!» И темноту полосовала белая, молодая, победительная улыбка героя-любовника.

Премьера прошла в цветах, в поцелуях, в газетных восторженных рецензиях, но спектакль продержался в репертуаре лишь один сезон (Великий актер брезгливо относился к любой туфте), а больше Евгению Тарасовичу ничего не поручалось. В театре в этом смысле, как в саперном деле, дозволено лишь однажды, да и то лучше ошибиться талантливо.

Первые годы после своей знаменитой премьеры Евгений Тарасович еще ходил в дирекцию, просил и требовал постановку, а потом смирился, помогал Великому актеру ставить его спектакли, писал за него официальные бумаги, в качестве адъютанта и портфеленосца сопровождал в министерство, а потом увлекся общественной работой, стал председателем жилищного кооператива в театре, потом, с ростом благосостояния и всеобщей автомобилизацией, возглавил кооператив гаражный, стал председателем комитета ДОСААФ. Был занят, незаменим. Изредка, дабы поощрить незатухающие творческие амбиции «молодого человека», Великий актер посылал Евгения Тарасовича куда-нибудь в провинцию ставить спектакль. Но Евгений Тарасович был уже учен и аккуратно переносил на провинциальную сцену спектакли своего знаменитого патрона, чуть-чуть для изысканной маскировки их ретушируя. Впрочем, дома в разговорах с супругой и друзьями звучало ритуальное брюзжание на зажим творческих сил, на художественную коррупцию среды, на застой и рутину, которую пора сокрушать, и вот если бы ему дали… и т. д.

Гортензия Степановна, которая к этому времени уже давно была не последним человеком в средствах массовой информации, в меру сил подогревала интерес к творчеству мужа в центре. Она даже иногда меняла свое амплуа и делала небольшие телевизионные сюжеты с Великим актером: сцена из спектакля, Великий актер в новой роли, творческие планы. Отдавала маленькие долги мужа.

Достоинством этих сюжетов было то, что Великий актер смотрелся в них на двадцать лет моложе, но это уже дело телевизионной техники. Отношения с Великим актером у супругов были прекрасные. Великий даже от имени театра представил Евгения Тарасовича к награде и званию, а Великий слов на ветер бросать не любил.

К этому времени Гортензия Степановна тоже не была обойдена различными наградами. В общем, жили по восходящей, имелась кооперативная квартира, машина, гараж, дача, но все казалось обоим, что главная сладость жизни еще впереди.

Но тут для обоих почти одновременно, и оглянуться не успели, настал пенсионный возраст.

Гортензия Степановна и Евгений Тарасович подошли к этому жизненному барьеру без особой боязни, как к заслуженному рубежу новых наград и поощрений, потому что оба, как им казалось, были в расцвете сил для того, чтобы делать то дело, к которому давно привыкли, которое их хорошо кормило и давало почет, но совершенно неожиданно для себя оба почти одновременно оказались на пенсии.

2

Гортензия Степановна начала готовить свой юбилей задолго до пятидесятипятилетия. Не с бухты-барахты, не авралом, а плавно, продуманно, так сказать, «заложила» его, как закладывают корабль на стапелях. Сначала это и на корабль-то не похоже, так, груда железа, но к тавровым балкам будущего киля крепятся балки шпангоутов, вешается обшивка, и корабль в огне электросварок обрастает надстройками, такелажем, навигационным оборудованием, и вот наступает момент… — «громада движется и рассекает волны, плывет…»

Конечно, никакого оргкомитета для подготовки юбилея Гортензия Степановна не собирала. Все одна, все сама: и секретарь, и машинистка, и жнец, и на дуде игрец. Но продудела в радостные юбилейные трубы внушительно, потому что ни своих собственных, ни казенных денег не пожалела и сил своих здесь тоже не берегла.

Для товарищеского ужина она выбрала только что открывшийся модный ресторан «Универсалы». И в названии некая таинственность, и заграничный шик, и притягательная новизна заведения, и еще было соображение: коли общепитовская точка недавно начала функционировать, то обслуживающий персонал к духу безбрежных вольностей еще не привык.

К торжественному дню, который назывался, естественно, по-другому: тридцатилетие творческой деятельности — было сшито специальное платье модного свободного покроя, нечто в духе Аллы Пугачевой — много материи, воланов, какие-то крылья, трепещущие от дуновений, эдакая эстрадная штучка на один раз, на бравурный торжественный выход.

Намеченные гости оказались дисциплинированными. Все явились вовремя, нагруженные цветами и памятными сувенирами. Дабы не размазывать в мелких подробностях и эпизодах событие, гостей специально звали на час раньше назначенного времени и старательно накапливали в аванзале ресторана перед закрытыми дверями основного помещения, где тем временем дотошная юбилярша, уже в воланах и дуновениях, как невеста, вместе с метрдотелем обходила придирчивым командирским дозором столы, составленные внушительной буквой «п» эдак на семьдесят или сто посадочных мест.

Встречал гостей муж юбилярши.

Наконец в точно рассчитанный момент двери приоткрылись, все еще не позволяя любопытствующему оку приглашенных разглядеть богатую и разнообразную сервировку и щедрое изысканное угощение; в образовавшуюся щель выскользнула прекрасная юбилярша, чтобы приветствовать гостей, собрать первый разведочный урожай доброжелательных улыбок, комплиментов и пригласить всех в зал. При этом раздалась музыка, исполняемая в замедленном темпе заранее приглашенной хорошей группой, и гости, скромно придерживая папки с адресами и свертки с подарками, вошли в зал, где для каждого было приготовлено отмеченное небольшой изящной карточкой с фамилией, строго соответствующее рангу и званию место. Здесь, как при рассадке бояр в думе в эпоху местничества, ошибок быть не должно.

Собственно говоря, на этом и кончается самое интересное в этом вечере, потому что остальная его часть, включая танцы, когда счастливая юбилярша, сверкая хорошо смоделированной улыбкой, сделала тур вальса, увлекаемая своим почти знаменитым мужем, остальная часть вечера была традиционной, не лучше, не хуже, чем у всех, а уж Гортензия Степановна на таких вечерах побывала достаточно.

Интересно отметить только следующее: приветственных адресов, телеграмм и поздравлений было много. И когда седовласые мужчины звучными, привыкшими витийствовать голосами читали хорошо известные виновнице торжества фразы, Гортензия Степановна уже не вслушивалась в знакомый текст, только вспоминала, сколькими звонками, напоминаниями, какой лестью и обещаниями она этих фраз добивалась, и добилась — этих коричневых, зеленых и алых адресных папок, которые теперь престижной стопочкой складывали после прочтения у ее прибора.

Вечер прошел успешно, и хотя были значительные материальные затраты, но, как казалось Гортензии Степановне, она достаточно и прочно утвердилась в общественном сознании и общественном мнении как незаменимая и теперь могла долго, так долго, пока есть физические силы, заниматься своим почетным и не очень уж для нее стеснительным делом.

Вызова к директору телевизионной студии, который последовал приблизительно через неделю после праздничного вечера, она не испугалась. У Гортензии Степановны возникла шаловливая мысль, что директор хочет ее лично поздравить с юбилеем, о котором, конечно, был наслышан. Но потом она прикинула, что директор уже выхлопотал ей звание заслуженного работника культуры и в свое время выбил журналистскую премию республиканского масштаба — нет, из директора Гортензия Степановна выжала все, что он мог дать, значит, успокоилась она, вызывает директор, чтобы поручить какое-нибудь ответственное задание, как, впрочем, случалось уже не раз.

Гортензия Степановна поправила боевую раскраску на лице, посмотрела на себя в зеркало, осталась довольна и смело пошла в директорский кабинет, предвосхищая новые битвы и новые победы.

Как всегда директор, отличавшийся старомодной галантностью, вышел из-за письменного стола и, пока Гортензия Степановна семенила навстречу через огромный кабинет, встретил гостью на ковре и крепко, по энергичной моде еще 30-х годов, пожав руку, предложил сесть. Они сели не к его рабочему столу, не с краю длинного, как дорожка в кегельбане, стола для заседаний, а слева, в уютном уголке, где стояли несколько низких кресел, наивно приглашающих расслабиться, и столик. Тут же директор попросил принести чай, потому что, несмотря на свои семьдесят пять лет, он отличался и ясным озорным умом, и крутым нравом, но с ведущими сотрудниками своей телестудии предпочитал играть по их правилам — неспешные разговоры об искусстве, вкусный рассказ о прошлых жизненных встречах, крепкий чай, а как бы между делом и серьезное поручение или разработка новой эфирной концепции. Директор знал слабости интеллигентов, их податливость к административной ласке и вежливым манерам.

Пока вносили тоненькие старинной коллекционной работы чашки и заварной чайник, Гортензия Степановна — это был привычный налог за душевную встречу и чаепитие — не переставая болтала о последних художественных событиях. О выставках, на которых побывала, которые, по ее мнению, надо бы осветить в их программах, о невинных и не очень невинных лирических шалостях областной богемы, в общем, ненавязчиво вводила директора в курс дел.

Она, как, впрочем, и все в телецентре, знала, что директор любит знать все или почти все, чтобы не спасовать в эрудиции перед еще большим начальством. Директор ласково, несколько игриво посмеивался, поощряя Гортензию Степановну к дальнейшим откровениям, и разливал чай.

— Ну, что вы, Георгий Юрьевич, — воскликнула Гортензия Степановна, попытавшись перехватить чайник, это создало бы, по ее мнению, еще большую интимность, — разливать чай это женское дело.

— Полно, матушка, — улыбнулся директор, — я уж за вами поухаживаю, ведь вы у меня в гостях, да и я в таком возрасте, уже дедушка, что мне приятно вам услужить.

Чай лился густой и ароматной струей. Директор подвинул к Гортензии Степановне вазочку с печеньем. А ее несло. Она знала, что в эти полуофициальные минуты упрочает свой авторитет. Она стремилась показать себя грамотной, читающей интеллигенткой. Директор, не оканчивавший в свое время гимназий, к настоящей интеллигенции относился с пиететом и некоторой робостью. Она выдвинула давно вынашиваемый ею проект создания многосерийного телефильма о местной картинной галерее и по тому, как директор доброжелательно прикрыл глаза, поняла, что попала в точку, идея ему нравится. И так они болтали не как начальник и подчиненная, а как двое старых, чуть флиртующих знакомых, пока директор не произнес роковой фразы:

— Ну, а лично-то у вас какие планы, Гортензия Степановна?

Гортензия Степановна здесь невольно засуетилась, но нашлась:

— Вот на следующий год, если вы, конечно, Георгий Юрьевич, разрешите, я бы и занялась многосерийным фильмом.

— Да я, матушка, о личных планах спрашиваю.

Тут в душе у Гортензии Степановны что-то увяло, и первый шип нехороших предчувствий вонзился под сердце.

— Я ведь думаю, — продолжал директор, — что народ мы с вами немолодой, пора и отдохнуть, заняться собою, здоровьем, сажать цветы, растить внуков. Не устали, Гортензия Степановна?

«Он меня выталкивает на пенсию, — подумала Гортензия Степановна, — или мне это кажется?»

— Что вы имеете в виду, Георгий Юрьевич? — в тоне Гортензии Степановны интимность пропала, голос звучал отстраненно, с нотками агрессивности. Зато директор прибавил отеческих интонаций, он весь расплылся, еще больше внешне подобрел, и только в глазах, окруженных сеточкой мягких, доброжелательных морщин, на дне зрачков появились холодные искорки безжалостного турнирного бойца.

— Отдохнуть вам пора. Ведь это не блажь и не благотворительность, а государство определило пенсионный возраст для женщин в пятьдесят пять лет. Занимались этим и социологи, и гигиенисты, и геронтологи.

— Я еще полна сил.

Голос директора стал еще мягче:

— Я в этом не сомневаюсь.

— Вы не имеете права насильно перевести меня на пенсию.

— Конечно. — Директор аккуратно вынул из чашки сварившийся, потерявший свой смак, кусочек лимона и положил его на блюдечко. — Конечно, не имею права, но я имеют право отстранить вас от эфира. Будете готовить программы, редактировать сценарии, договариваться с авторами, в общем, тяжелая черновая работа.

— Но разве я не справляюсь?

— Справляетесь, в пределах ваших сил. Но эту работу можно делать значительно лучше, и у меня есть на примете человек, который, как мне кажется, эту работу будет делать современнее и объективнее. Вы ведь помните, как вы начинали тридцать лет назад?

В этот момент на письменном столе у директора зазвонил телефон, один из тех, по которому всегда звонило большое начальство. Директор с трудом встал с низкого кресла и, тяжело переваливаясь с боку на бок, пошел к столу. «Только бы не расплакаться, — подумала Гортензия Степановна. — При всех условиях плакать нельзя, это портит лицо, они, телевизионные комментаторы сродни актрисам. Но они еще и бойцы. Этот старый осел думает отправить меня на пенсию. Еще посмотрим, чья возьмет», И одновременно с этими боевыми мыслями Гортензия Степановна вспомнила директора тридцать лет назад, тогда еще, наверно, молодого, но, как ей и тогда казалось, уже старого. Он работал главным редактором программы «Новости» на радио. И именно к нему позвонил Великий актер, когда Гортензия Степановна искала более живую работу. Сорокалетний главный редактор и тогда любил чай. На его столе, заваленном телетайпными лентами, стоял электрический чайник и пачка с индийским чаем. Он поил Гортензию Степановну чаем — стаканы были самые обычные, граненые, из столовой — и долго выпытывал об ее увлечениях, об университете, о ее художественных пристрастиях и привязанностях, о любимых художниках и нелюбимых тоже. «К сожалению, — сказал тогда Георгий Юрьевич, — у нас есть корреспондент, который работает над этой тематикой. Делает эта женщина все грамотно, но слишком грамотно. Может быть, вы, Гортензия Степановна, возьмете пробное задание и сделаете один репортаж, потом другой. Время идет быстро…»

Оба репортажа прошли в эфир, и, вслушиваясь в свой чуть хриповатый волнующийся голос, Гортензия Степановна понимала, что сделала все как надо. И по лицу любителя чая, по тому, как под прикрытыми веками загорались его глаза, тоже понимала, что не осрамилась.

Через год женщина, которая делала все слишком грамотно, ушла на пенсию. К этому времени Гортензия Степановна была уже своим человеком в редакции и знала, что были скандалы, истерики и рыдания, но Георгий Юрьевич и в молодые годы был неумолим, он публично сказал этой женщине: «Да, вы работаете неплохо, ошибок нет, но голос у вас уже стерся, штампы прошлых лет, а идут шестидесятые годы». Годы, кстати, расцвета телевидения. Когда главного редактора перевели на телестудию, Гортензия Степановна ушла с ним.

«Теперь он скажет это мне, — подумала Гортензия Степановна, — но годы назовет восьмидесятые». Какое-то холодное, беспощадное чувство возникло у нее в душе. «Может быть, плюнуть на все и уйти, в конце концов ему так хочется, и он меня в свое время вытащил». Но человек все же надеется на лучшее, и с возникшей внезапно злобой Гортензия Степановна подумала: «Так что же мне, благодарность ему тащить через всю жизнь! А он разве мне не обязан, разве я не делала ему карьеры тем, что хорошо работала. Нет, восьмидесятые годы не шестидесятые. Я не девочка с улицы. Меня в конце концов все знают. Общество развивается, и с ним для простого народа — на этот случай она причислила себя к простому народу! — и для простого народа возникает все больше прав. Надо бороться».

Переговорив по телефону, директор, как и прежде переваливаясь на плохо гнущихся ногах, вернулся к столику, и лицо его опять было добрым и приветливым.

— Так на чем мы остановились, матушка Гортензия Степановна?

— Почему вы так жестоки со мною, Георгий Юрьевич, — слез не было, недаром телевизионные комментаторши сродни актрисам, наличествовало легкое тремоло всхлипа, который по желанию можно было перевести в бархат умилительных интонаций и в рыдания, — мы ведь с вами почти ровесники!..

— Ну что вы, какие ровесники, дедушка я, на двадцать лет старше вас. — Директор снова, как аккумулятор, подкопив внутреннего тепла и мягкости, улыбнулся на пределе доброжелательности. — Но ведь я, дорогая, не появляюсь через день на телеэкране.

— Почему вы так жестоки ко мне!

— Я ведь, Гортензия Степановна, дорогая, — голос у директора подобрался до уровня домашнего пафоса, — защищаю интересы телезрителей, а не только ваши. Я чувствую, у вас крутится на язычке: «Сам яблоки выращивать не идет, а меня посылает». Так вот, здесь есть определенная разница: я — это «я», а вы — это «вы» и ваши интересы.

— Свои интересы, — вспылила Гортензия Степановна, решив показать своему бывшему соратнику зубки, — я буду защищать сама.

— Не горячитесь, Гортензия Степановна. Организуем мы вам персональную пенсию, проводим коллективно, как ветерана, будете по старой памяти приходить ко мне в гости пить чай и давать советы. Подумайте дня три, хорошо?

— Хорошо, — произнесла Гортензия Степановна со значением. И злорадно подумала: «Посмотрим — кто кого. Посмотрим, кому будет хорошо».

В кабинете у директора Гортензия Степановна еще не осознала, чем ей грозит уход на пенсию. Просто в ней проснулось чувство защитного противоречия: если ее место забирают, значит, отдавать нельзя. Но уже вскоре, когда представила, что должна будет лишиться всех маленьких, но чувствительных для души благ, престижных появлений на вернисажах, заискивающих улыбок художников, возможности купить себе по себестоимости в Доме моделей новое платьице, да и просто того, что ее узнают на улицах, в аптеке, в обувной мастерской, в булочной — ведь пройдет год, другой — и забудут, увлеченные новым кумиром! — и когда она представила себе, что лишится всего того, что она со своими средними способностями добивалась всю жизнь, тут ей стало по-настоящему обидно.

Уже давно ей стало казаться, что работа дорожит ею. Когда из ее репортажа начальство вырубало несколько фраз, она устраивала истерики в кабинетах, ее отпаивали, она кричала, что завтра же подаст заявление об уходе, что не может работать в организации, где не дорожат устремлениями интеллигенции, она кричала, что не выйдет в эфир, ее уговаривали, приносили стакан с водой или рюмку с валерианкой, она давала себя уговорить, пудрила нос, рисовала брови и выходила в эфир, тонко и интеллигентно улыбаясь, говорила все, как надо и что надо. И вот теперь она всего этого может лишиться. Она подумала также, что на сто двадцать рублей пенсии ей будет тяжело одеваться и жить, как она привыкла, но это ее мучило меньше. Больше всего ее волновала мысль: а чем она будет заниматься? Ведь она так привыкла к той суете и мельтешению, которые составляли часть ее работы, принимать за саму работу и за свою внутреннюю жизнь. Чем она на пенсии заполнит дни?

Волну общественного возмущения, о которой она мстительно думала в кабинете директора, организовать оказалось не так легко. Знаменитые художники, что ходили в почитателях ее объективного и бойкого таланта и на которых она решительно надеялась, в последнюю минуту скисли, неуклюже сославшись на различные причины. Но все же несколько легковозбудимых слабаков по телефону прорвались к директору через секретарш и принесли ему свои косноязычные демарши, которые явно директора не сломили.

Гортензия Степановна попыталась организовать новую волну, толкнулась в одни двери, в другие, и в этих хлопотах как-то немножко поостыла и начала свыкаться с необходимостью сворачивать свою общественную деятельность. Видимо, на эту реакцию и рассчитывал опытный директор, за свою жизнь обламывавший и не такие характеры. По крайней мере, когда через три дня в телефонной трубке раздался его воркующий, похохатывающий начальственный басок, то Гортензия Степановна слушала его внимательно и гнев уже не бросался ей в голову, лишая способности думать и выбирать. Директор определенно был специалистом по человеческой душе и знал, за какую ниточку потянуть.

— Матушка Гортензия Степановна! — начал он. — Ты прости меня, старого дурака, за резкость и неделикатность, но пора что-то решать. Я ведь сам, — директор не дал ей вклиниться в его речь и продолжал в прежней отеческо-раздумчивой манере, — я ведь сам после твоего ухода разволновался и подумал, что пора двигать и мне на пенсию. Через полгода стукнет семьдесят шесть, тут и понесу начальству заявление. Так что в свете открывшихся обстоятельств подумай как следует. Пока я сижу на своем месте, персональную пенсию я тебе выхлопочу. А придет на мое место новый, он тебя не знает, свою команду приведет, смотри, останешься на бобах.

«А может быть, старик и прав, — подумала Гортензия Степановна, — старость штука серьезная. Пока он в силе, надо воспользоваться, примкнуть… Свет у меня на работе клином сошелся? Главное, получу персональную пенсию, а потом что-нибудь придумаю…»

3

Выученный историей Гортензии Степановны Евгений Тарасович не только в театре, но и дома о своем приближающемся шестидесятилетии старался не упоминать. Никакого юбилея, все шито-крыто, выпили на квартире вместе с ближайшими знакомыми по рюмочке, Гортензия Степановна испекла пирог, скромно повеселились и к одиннадцати часам вечера уже разошлись.

На этот период Евгений Тарасович даже в театре старался поменьше бывать: зачем ему трезвонить о своем возрасте и о себе напоминать, он ведь еще по-прежнему рядом с корифеями и основателями молодой человек, зачем ему лишний раз отсвечивать, мелькать в «гвардии». Пусть всем кажется, что он еще барабанщик. Да и смотрится он еще не старо: подтянутый, прямая по-сержантски спинка, без лишнего веса, глаза блестят азартом и жаждой жизни.

Ему, Евгению Тарасовичу, нельзя без театра, вырос, так сказать, под сенью кулис. Всегда на людях, всегда при хлебе и немножко при славе. А крылышки ее шуршат привлекательно. В наше время это почище дворянского титула: режиссер Прославленного театра! За это звание стоит потрудиться, чуть-чуть помаскироваться. Главное, несколько месяцев пережить, потому что всегда неизвестно, что витает в хитроумной голове Великого актера, он мыслит импульсами. А потом пойдет процесс, думал Евгений Тарасович, начнет он в соответствии с возрастом интенсивно стареть и так сольется с гвардией замшелых основателей, что его оттуда и не выковыришь, никаким импульсом не достанешь. А когда дело докатится до последнего предела, смотришь, и он, Евгений Тарасович, окажется под сенью плакучих ив на Рождественском кладбище в пантеоне Прославленного театра. А потомки пусть разбираются, кто более знаменит, а кто поменьше. Под крылышком у славы все уместятся. Думать об этом грустно, но необходимо: два акта собственной жизни пролетело, скоро пора гасить свечи.

Вот такие приблизительно мысли посещали Евгения Тарасовича, когда исполнилось ему шестьдесят.

В общем, весною, когда Гортензия Степановна уже оформляла свои пенсионные дела, Евгений Тарасович свое шестидесятилетие от общественности и начальства удачно зашифровал, от празднования уклонился, а тут гастроли, отпуска, ремонт театрального здания, и Евгений Тарасович подумывал, что возрастной порог он удачно проскочил и дальше начнется все по-старому: изберут его в местком, в ДОСААФ, снова начнет он тянуть лямку в гаражном и жилищном кооперативах, сдублирует один спектакль Великого актера где-нибудь на периферии, потом другой, и через пару-тройку лет можно будет подумать и о новом почетном звании.

С этими выношенными идеями, уже осенью, после обязательного санатория, пришел Евгений Тарасович на сбор труппы.

Сбор труппы в театре проходит торжественно. Впереди новые на весь год задачи, новые рубежи, новые постановки. Все впереди. Все еще товарищи по тяжелой, требующей здоровья, подчас и жизни, работе, а не конкуренты. Женщины пришли разряженными в новые платья, щеголяя летним загаром и миловидностью. Мужчины свежевыбриты, парадные и представительные. Еще нет рабочих парней, ищущих инженеров, ретроградов, отчаянных интриганов, королей, купцов, вдовствующих королев, тюремщиков, шутов, стражников, горничных и лакеев — все еще лорды и леди. Парад улыбок, чопорной вежливости и немыслимых достоинств подогревается традиционным присутствием телевизионной группы. Здесь еще подумаешь, с кем надежнее сесть, чтобы попасть в кадр, и как улыбнуться. Сегодня же вечером праздник первого дня в театральном сезоне будет в «Новостях».

По уже выработанной заранее тактике, чтобы лишний раз до поры до времени не мелькать на глазах, Евгений Тарасович сел в задних рядах и немножко посетовал, что нет здесь сегодня Гортензии Степановны, которая неизменно творила репортажи со сбора труппы Прославленного. Тогда бы он подошел к ней, ближе к сцене, поболтал бы со знакомыми операторами, дал супруге пару взаимовыгодных советов и сам, присутствием возле людей, олицетворяющих могущество средств массовой информации, придал бы себе дополнительный вес в глазах труппы. Но Гортензия Степановна уже несколько недель дома, отчаянно перезванивается с подругами, листает свой небольшой архив, в надежде создать какие-то мемуары и строит другие утопические проекты нового завоевания мира. Вечером он ей все, конечно, расскажет, они будут сидеть у телевизора, ожидая, когда новая комментаторша выйдет в эфир с репортажем, и уже тогда насладятся, подмечая в ее работе разные огрехи и сравнивая «день минувший» с «днем нынешним».

Собрание труппы проходило так же, как и все тридцать лет. Вышел Великий актер, удивляя всех своею тщательно лелеемой моложавостью и неизбывно молодым голосом, поздравил присутствующих с открытием сезона и начал читать диспозицию следующего года. Такой тишины в зрительном зале не бывало и во время сцены «Мышеловка» в «Гамлете». Названия новых спектаклей, роли, перспективы. То, что недоговаривал Великий актер — лакомые куски, несбыточные надежды, впустую потраченное кокетство, «не стрельнувшие» великодушие и мужественность — все эти коллизии подразумевались. Возникал довольно подробный чертеж жизни на следующий год для каждого. Но чем более вслушивался в его речь Евгений Тарасович, тем отчетливее понимал, что на следующий год на этом празднике творческой жизни для него работы нет. Да как же так, забыли? Надо зайти в дирекцию, напомнить! Но какой-то голос внутри будто бы предупреждал: «Сиди смирно, не рыпайся, не возникай, может быть, это случайно и потом выправится само собой». Закончив доклад, Великий актер, озарив всех своей знаменитой обольстительной мальчишеской улыбкой, сказал:

— А теперь небольшое приятное объявление. Еще в прошлом сезоне, — голос Великого на словах «в прошлом» вдруг поднялся почти до пафоса, — нашему другу и одному из старейших работников театра исполнилось шестьдесят лет. Я имею в виду нашего уважаемого Евгения Тарасовича.

Актеры и все собравшиеся в зрительном зале с сверкающей люстрой и непривычно открытой сценой дружно, почти по-ребячьи захлопали. Великий актер знал, как переключать внимание своих собратьев от слишком глубоких раздумий о плане следующего года. Все повернули головы в сторону Евгения Тарасовича, а какой-то лихой осветитель с верхнего яруса еще полоснул по нему лучом прожектора.

Великий актер сделал паузу, пережидая и одновременно будируя аплодисменты, и жестом немыслимой пластичности показал на Евгения Тарасовича. Сердце у Евгения Тарасовича забилось: «Отыскали, выкопали». Он встал молодцеватый, стройный и гордым наклоном головы налево, потом направо поблагодарил товарищей) одновременно по испытанной театральной привычке прижимая кисти рук к боковому карману пиджака, под которым по всем анатомическим правилам должно биться сердце.

Великий актер, как бы представив Евгения Тарасовича публике, снова повел рукой, как Цезарь перед сенатом, предлагая повременить с рукоплесканиями и позволить ему договорить:

— От лица дирекции театра и нашего коллектива я хотел бы горячо и сердечно поздравить Евгения Тарасовича с шестидесятилетием и вручить ему Почетную грамоту.

Чья-то рука протянула Великому актеру грамоту, он взял ее, как брал в свое время хартию в «Короле Лире», и держал на вытянутой руке.

Евгений Тарасович шел по залу, поднимался по лестнице и двигался по сцене, старательно втягивая чуть наметившийся за последнее время животик, под аплодисменты присутствующих лобызался с Великим актером и гадал: «Пронесет или нет. Это действительно Великий вспомнил обо мне и моем юбилее или этим награждением, подчеркиванием моего возраста, намекает, что меня можно и не избирать ни в местком, ни в другие организации. Он же сам совсем недавно, в этом же зале, говорил: «Для общественной работы и в нашем учреждении нужен избыток сил, нужны молодые люди!» И все-таки легкомыслие, давний советчик романтической человеческой души, нашептывало ему: «Обойдется, ведь тридцать лет вместе, зачем ему меня гнать, я его помощник, вершитель его воли, его верный пес».

…Великий актер, видимо, решил придать новый импульс Прославленному. Только с его изворотливым умом оказалось возможным перетрясти штатное расписание, напечатанное еще чуть ли не на веленевой бумаге с гербом и монограммами, и высвободить новые ставки для режиссуры. Как бы то ни было, в театре появилось несколько совершенно зеленых хлопцев в вылинявших джинсах и, в соответствии с модой времени, при усах и бороде — новые таланты еще неутомимо кующего кадры Горностаева. Мальчики с утра сидели на репетициях, вечерами смотрели спектакли репертуара, а в свободное от этих занятий время лезли во все самые глубокие театральные щели. То их видели болтающими с молоденькими костюмершами, то попивающими чаек и листающими старые пьесы в литчасти, то раскованно и даже фамильярно посиживающими с основателями и корифеями.

В своей приверженности театральному делу бородатые мальчики не знали ни стеснения, ни робости, ни пиетета перед опытом и талантом.

Вскоре их поставили дежурить по спектаклям. По нескольку раз в неделю они сидели в уголке темной актерской ложи, похихикивая между собой или с молоденькими актрисками, почти не глядели на сцену, не вели никаких записей, но на собраниях режиссерской группы или актерского цеха, ничуть не меняя своей несколько расслабленной и солдатской манеры говорить, делали замечания всем и каждому, излагали не долго, без утомительных реверансов и длинных подходов, не щадили ни молодых, ни корифеев, но самое удивительное, что, как казалось Евгению Тарасовичу, никто на них не обижался, но даже комические старухи шустрее начинали бегать по сцене.

Театр эти юнцы определенно разлагали. В артистическом фойе, лепные ангелы которого еще помнили Щепкина и Мочалова, запорхали какие-то очень современные словечки, и некоторые даже слышали, как девяностолетняя, еще императорского театра актриса Волжская-Казанская сказала своей младшей восьмидесятипятилетней подружке, что определенно она «словила кайф от ее клевой игры». Великий актер, сам по себе не позволяющий в костюме и внешности последние сорок лет ничего лишнего, ходящий и зимой и летом в элегантных тройках скучных представительских тонов, неизменных, несмотря на всеобщую химизацию, полотняных рубашках с накрахмаленными манжетами и воротничками и пахнущий лавандовой водой фирмы «Коти», только посмеивался да подбадривал занозистых юнцов.

У самого Евгения Тарасовича в это время дела шли неважно. Ни в местком, ни в другие общественные организации его не выбрали. Более активные и молодые товарищи проворачивали дела в гаражном кооперативе. В театре как-то само собой получилось — он не был занят, его даже освободили от дежурств по спектаклям. По этому поводу он попытался поконфликтовать с дирекцией, но там ответили, во-первых, что они берегут заслуженные кадры, а во-вторых, это уже доверительно, — есть указание: «Пусть Евгений Тарасович сублимируется».

Процесс отпадения от Евгения Тарасовича разных дел и поручений проходил довольно длительно, но тем оглушительней оказался результат: в один прекрасный день он понял, что театр обходится и без него. До этого, правда, были попытки объясниться с Великим. Евгений Тарасович подстерегал его у входа в здание, перед кабинетом, у его грим-уборной. Но каждый раз Великий актер, улыбаясь своей лучшей премьерной улыбкой, говорил: «Попозже, миленький, попозже». А это попозже не наступало. То Великий актер играл, то уезжал на совещание в высшие сферы, то отбывал за границу или на гастрольный спектакль.

«А может быть, так и нужно жить?» — начал думать Евгений Тарасович и перестал появляться в театре неделями. Сначала это ему сходило, он сидел дома, починил электропроводку, заново выложил расписным чешским кафелем кухню и туалет и принялся за ванную комнату, но Великий актер разрушил и этот его домашний стереотип. Каждый раз, когда он за зарплатой или просто так приходил в театр, ему сообщали, что Великий актер несколько дней подряд разыскивал его со всеми собаками и фонарями.

Евгений Тарасович в эти минуты воспарял душой, быстренько подтягивался, проводил расческой по своей редеющей короткой стрижке, сердце у него екало: «Кончилась опала, снова в милости!» Он, расталкивая секретарш, врывался в кабинет Великого, а тот, неизменно ласково улыбаясь, говорил ему:

— У меня было для вас маленькое порученьице, но я обошелся, справился своими силами.

— Да я был… — Евгений Тарасович начинал что-то лепетать в свое оправдание, пытаясь быстро придумать убедительные причины своего отсутствия. Но Великий отчужденно глядел на него.

— У нас театр, а не контора по приемке стеклотары. Нельзя опаздывать только на спектакли и репетиции, а бессмысленно болтаться в помещении незачем. Мы должны ду-мать!

Вдобавок ко всему, шустрые мальчики поставили что-то разгениальное с участием корифеев, по театру поползли шепотки, что, дескать, талантливых мальчиков могут переманить, потому что ставки ассистентские, а на режиссерской сидит некий человек, который десять лет уже ничего не ставит и в театре не бывает.

За это время Евгений Тарасович очень сдал. Он много размышлял о своей жизни и о том, что с ним произойдет, если он уйдет из театра. Столько лучших молодых лет провел он в старом сыроватом здании. Ведь и минуты его маленьких торжеств были связаны с этими стенами. Театр давал какой-то якорь душе. А что он без него? О чем он будет думать, куда торопиться?

Можно все время размышлять о внутренней театральной жизни. Разговоры о пьесах и постановках как бы поднимают говорящих до уровня их авторов и актеров. Все судьбы в театре переплетены, как ход звезд. Здесь своя небесная механика, поля притяжения, свои «черные дыры». По сути дела, это особый, резко очерченный мир, который он, Евгений Тарасович, знал досконально и который заменял ему весь остальной. Он даже события по телевизору преломлял однозначно: можно ли это показать на театре? С настоящим, живым миром у него были нелады. Он так и не научился его беды и достижения делать своими. К нему он был равнодушен. Почему же так получилось, что сценические и околосценические коллизии ему оказались более важными? Для него это какие-то сверхценности! Но и в мире этих сверхценностей он не прижился. Он сам не умел их создавать или помогать им рождаться. Но ведь не глупее разных актерчиков и актрисуль. Когда заканчивал институт, наверно, знал не меньше этих бородатых мальчиков, а ведь они раздувают свой огонек, а у него ничего не получается. Чего-то в него недоложили, какого-то бродильного вещества? Ведь он так страстно любит театральное искусство. А разве, трезво думал Евгений Тарасович, зрители, которые ходят к ним на спектакль, не любят его? И тут он с особой ясностью формулировал то, что подспудно знал всегда — он неталантлив. Он, наверно, и неспособный, он просто выученный. В нем нет качества. Но ведь он ничего в жизни не умеет, как греться возле театрального комелька! И тут он понимал, что ему долго не протянуть, если он сменит театральный режим на какой-либо другой. В его душе, если он уйдет из театра, сразу образуется вакуум, а природа пустоты не терпит, значит, туда сразу хлынет обычная, нетеатральная сложная жизнь, которая его задушит, он захлебнется. Нужно держаться, держаться…

Евгений Тарасович изменил тактику. Теперь он весь день с утра до вечера проводил в театре. Иногда он даже думал; «В конце концов Великий старше меня почти на двадцать лет. Перекантуюсь. А там, смотришь, придет новый…» А уж когда кантуешься, когда идешь один на один с невзлюбившей тебя администрацией, здесь надо ухо держать востро: никаких дисциплинарных зацепок. И приходить вовремя, и уходить попозже, чтобы всегда сослаться, что ты горишь на работе, и в профсоюз своевременно платить взносы, и даже в библиотеке не состоять в задолжниках. Но труд это огромный. Когда работаешь — время летит, а когда работу лишь показываешь — стоит на месте. Восемь часов, как гири на ногах. Сидеть на чужой репетиции и читать книжку — неудобно, играть в домино с пожарниками — непрестижно, ходить от одной группки к другой — утомительно, высказывать мнение о пьесе, которую ты не совсем понимаешь, — боязно, а вдруг у Великого другое мнение. И так — весь день: между Сциллой и Харибдой. А подобный день в жизни Евгения Тарасовича стал каждым.

Нервное напряжение не прошло даром и для его здоровья. Евгений Тарасович стал раздражительным, мелочным, появилась бессонница. Плохо здесь было и то, что Гортензия Степановна, которая к этому времени уже сдавала дела своей молодой длинноногой коллеге, по мелочной женской привычке раздражение у Евгения Тарасовича не гасила, а даже подзуживала, внушала мысль о всеобщей бездарности, говорила, что он «не хуже, чем…», настраивала его на мстительный лад. Так прошла зима, а весною, в трамвае, Евгению Тарасовичу стало плохо.

Признаки были типичные: задышка, горячий пот, слабость, боли за грудиной, и поэтому врачи безошибочно поставили диагноз — острый приступ ишемической болезни, так сказать, прозвенел первый перед инфарктом звонок! И тут испугались оба — и Гортензия Степановна и Евгений Тарасович: жизнь ведь — самое дорогое. Хоть какая, но жизнь!..

Выйдя из больницы, Евгений Тарасович сразу написал заявление о переходе на пенсию и вместе с закрытым бюллетенем понес его в театр.

В этот раз его легко допустили к Великому. По случаю весны метр сидел в тройке посветлее, румяный, лучезарный, пахнущий лавандовой водой. «Непонятно, кто из нас, — подумал Евгений Тарасович, — на двадцать лет старше? А ведь работает всю жизнь, ни от чего не отказывается: и телевидение, и радио, и гастроли. Может быть, поэтому и такой здоровенький?»

— Ах, дорогой, — начал Великий, используя свою самую магическую, дружескую интонацию, — нам так вас не хватало. Такие трудные пошли времена, молодежь так строптива. Пьес нет. Говорят, вы тяжело болели?

Евгений Тарасович на этот раз решил не поддаваться лицемерию своего соратника. А ведь так приятно было бы думать, что тяжелые денечки его ушли в прошлое вместе с болезнью, и снова он, горячий, полный сил, молодой, примется за любимое дело. Ведь уговаривать его остаться Великий не станет. Значит, зря полелеешь надежду, воспаришь, а закончится все грустным финалом. С Великим лучше не вступать в словесные контакты. Евгений Тарасович молча положил свое заявление.

На лист бумаги Великий даже не взглянул, будто заранее знал его содержание.

— Грустно прощаться, но наступают такие минуты…

И тут Евгения Тарасовича прорвало:

— Скажите, ну почему вы меня продержали в театре тридцать лет?

Лицо Великого изменилось, как только смысл сказанного дошел до его сознания. Он будто сразу постарел. Лицо стало хищным, острым и решительным. Лицо бойца и лидера. Такое выражение Евгений Тарасович видел у своего шефа, когда тот играл на сцене. «Значит, там и была его истинная и единственная суть». И голос изменился. Из него ушли барственная вальяжность, натренированная бархатистость.

— Потому что вы — мой грех!

Они говорили так единственный раз в жизни, потому что Евгений Тарасович только что понял, а старый седой актер, возглавлявший театр, где Евгений Тарасович проработал всю жизнь, все понял давно.

— Но вы могли поговорить со мною, объяснить.

— Неужели бы вы что-нибудь поняли тогда? Даже пять лет назад? Вы разве изменились с тех пор, когда сначала Горностаев за вас сделал дипломный спектакль, а потом я сделал за вас вашу вторую постановку? Вы сели не в свое купе, миленький. Поезд мчал вас, а вы даже не удосужились взглянуть в окно. Вас баюкали мягкие диваны, но билет был оплачен не вами. На прощанье я вам скажу тайну: нет таланта, нет мастерства, а есть только душа и приемы ремесла.

4

После сопротивления, которое Гортензия Степановна и Евгений Тарасович оказывали переводу их на пенсию, состояние раскованной свободы им внезапно понравилось. Весь день — никакой гонки, а кругом солнце, прохожие на улицах, магазины, в которых днем посвободнее, чем после работы. И главное — никакого излишнего времени; им даже показалось, что день их стал еще более насыщен разнообразными делами, но только теперь дела эти они выбирали по своему вкусу.

Они подсчитали, что материально жизнь их ненамного ухудшится, потому что если сложить их две довольно круглые пенсии, то деньги получаются приличные, а расходов при их новом образе жизни гораздо меньше. Раньше Евгению Тарасовичу в год надо было купить один костюм, потому что профессия у него прилюдная, нужно представительствовать импозантно, в соответствии со званием режиссера, а уж о Гортензии Степановне и говорить нечего — женская мода переменчива, за год одних туфель и сапог уходит уйма, а ведь старое, ношеное нынче не в цене, не продашь. Приходилось Гортензии Степановне, чтобы не захламлять квартиру, кое-что из уже ею и модой освоенного дарить менее обеспеченным приятельницам, ассистенткам на телестудии, молоденьким девочкам-звукооператоршам, иногда, правда, и продавать за цену чисто символическую. А в новом их состоянии, подумали супруги-пенсионеры, все это роскошь. Основное время — дома. Евгений Тарасович как влез в старенькие брючата и лыжный свитер, так и ходит. Гортензия Степановна домашние туалеты не приобретает. И других расходов значительно меньше — транспортных, на косметику, на книги, которые приходилось брать не потому, что без них нельзя, а потому, что можно было достать. С питанием прикинули, они будут, по возможности, обходиться с опорой на собственные силы: есть дача — значит, надо все кругом засадить разнообразными овощными культурами, картофелем, яблони же и кустарник, хотя немножко и поодичали в неуходе, но все равно имеются, значит, надо все заготовлять, консервировать, солить, сушить, мариновать, протирать с сахаром и мочить. И все это не совсем в новость, выросли оба в коммуналках, в простых семьях.

За жизнь, полную ненужной гонки, оба, оказалось, соскучились по обычной работе, по хозяйству.

Нашлись дела, которые откладывались год за годом. Довел наконец до ума Евгений Тарасович ванную комнату, где уже много месяцев все не находилось свободных минуток, чтобы посадить на одной из стен на бустилат кафель. Тем временем Гортензия Степановна с радостью и остервенением вымывала и выскребала из всех закоулков пыль и грязь, перемыла хрусталь, разгрузила и разобрала стенной шкаф, куда складывалась за ненадобностью вся рухлядь: и выбросить жалко, и хранить в комнатах несерьезно, пока лучше в шкаф сунуть.

И еще времени хватало у них, чтобы перед сном погулять, сходить утром за молоком — только свежим, из ночного привоза; за хлебом — обязательно мягким, теплым; отстоять, не возмущаясь, за разным деликатесным продуктом.

Весь день полон хлопот, но зато вечером, после кинофильма по второй программе и «Новостей», засыпали хорошо, быстро, спокойно без прежних лекарств. Только замечали, что все меньше у них времени на разговоры между собой, на обмен мнениями, на советы друг другу. По хозяйству все понятно с полуслова, каждый знает свои обязанности, а другие темы истощились.

Поначалу оба, и Гортензия Степановна, и Евгений Тарасович, поддерживали непосредственную связь с работой через своих оставшихся там товарищей и доброхотов. Телефон трезвонил часто, и тогда Гортензия Степановна снимала трубку, садилась на табуретку, потом на табуретке оказалась и подушечка, — одергивала фартук и начинала задушевно разговаривать с товарками по бывшей работе. Говорила им о прелести свободной и обеспеченной жизни пенсионеров, о том, что очень жалеет, что почти лишний год по достижении пенсионного возраста проторчала на службе — год, выкинутый из жизни! — а в принципе надо было бы уходить сразу! Говорила она это с большим, отработанным долгой практикой в эфире подъемом, весело, с еще привычной звонкостью в голосе. Но с еще большим интересом выслушивала Гортензия Степановна встречные новости и особенно любила, когда начальник был не очень точен в своих указаниях — «я всегда говорила, что он пентюх!» — а молодая, энергичная женщина, пришедшая на ее место и теперь знакомящая телезрителей с основными событиями искусства, совершала ошибки. У не злой по натуре Гортензии Степановны это вызывало чувство простительной радости: без нее все же плоховато! И здесь Евгений Тарасович, довольно безразличный к эмоциям жены, из чувства справедливости говорил: «Угомонись, Гора. Тебе-то что до этого? Ты ведь и сама, когда начинала работать, совершала ошибки». — «Да, я тоже совершала, — в тон ему отвечала Гортензия Степановна, — но я всю себя отдавала работе, а эти современные… я их знаю, только связи завязывают».

Евгению Тарасовичу тоже позванивали сослуживцы. Он живо интересовался, что в театре происходит, что ставят, как здоровье Великого, но при этом замечал, что интерес его ленивый, инерционный, потому что в театр, посмотреть новый спектакль, поставленный уже без него, он не смог выбраться. Раньше он часто, и даже вместе с Гортензией Степановной, ходил не только на премьеры в свой театр, но и на гастролеров. Во-первых, в обществе об этом говорили, и надо быть в курсе. Во-вторых, была и еще скрытая цель: ведь у коллег и соперников в спектаклях можно было присмотреть что-нибудь интересное, какой-нибудь лихой прием, который, домыслив и замаскировав, можно было бы перенести в свою постановку или отложить про запас. А теперь прагматический смысл этих просмотров пропал, а для общего ознакомления или эмоционального волнения Евгению Тарасовичу идти не хотелось. У него и так адреналина в крови достаточно.

Гортензия Степановна, к своему удивлению и к удивлению ее мужа, тоже оказалась домоседкой. Евгений Тарасович, всю жизнь относившийся к жене как к загребному в их семейной лодке, даже несколько раз посмел ей сказать: «Гора, ты бы сходила, чтобы не дисквалифицироваться, на выставку или на вернисаж». Гортензия Степановна отвечала: «Не хочется. И в доме достаточно дел».

Дел в доме действительно было предостаточно. За этими делами, за телефонными звонками, звучащими, правда, с каждым днем реже, Евгений Тарасович все чаще размышлял над тем, что, как он слышал, уйдя на пенсию, лишившись привычной нагрузки, люди часто начинали чувствовать себя плохо и даже случались летальные исходы. Как-то он поделился этими размышлениями с женой. Неожиданно Гортензия Степановна восприняла сообщение со своей прежней серьезностью и энергией: «Мы можем надеяться только на себя. Давай, Женя, сходим к врачу».

Они провели полное обследование. Участковый врач, человек внимательный и молодой, похвалил их за своевременную заботу о здоровье: «Нам легче принять профилактические меры, чем потом вас лечить и класть в больницу»— и обрадовал: «Сердце, почки, легкие, желудочно-кишечный тракт у вас в пределах вашего возраста. Даже, — как сказал молодой врач, еще не растративший академического пыла, — я бы сказал, лучше, чем обычно в вашем возрасте. Побольше воздуха, мышечной нагрузки, следите за весом и проживете до ста лет, как Фелемон и Бавкида». Это слышать было приятно. Гортензия Степановна улыбнулась весело, по-молодому, по-прежнему. А тут минула первая их пенсионная зима.

5

Летом Гортензия Степановна и Евгений Тарасович поселились на даче основательно; с холодильником, телевизором, хорошим постельным бельем и мелочами, создающими комфорт — поселились до осени.

Еще зимой они несколько раз говорили, как хорошо, что они своевременно взяли садовый участок и построили небольшой, но приличный домик. В годы строительства Евгений Тарасович еще работал в театре, положение у него было прочное, а времени достаточно, и поэтому он все сумел провернуть крепко и за доступные деньги: завезли щитовой домик, утепленный, созданный для северных районов; на песчаную почву бывшего карьера, где находился участок, насыпали плодородной земли, обнесли все забором; протянули водопровод. Строил не на века, а на жизнь. Где-то у Евгения Тарасовича все же смутно маячило предчувствие, что неблизкий еще пенсионный возраст все же наступит и нужно создать логово, где придется коротать дни. К его радости, те деревья и плодоносящие кустарники, которые он в свое время довольно небрежно воткнул в землю, принялись, выросли и приносили плоды.

Супруги даже тогда, когда свершилось это чудо с плодами, ухаживать за растениями все же не стали, предоставив все натуре. Евгений Тарасович, правда, раз семь — восемь за лето на дачу заезжал, страховку заплатить, разные взносы, окинуть все хозяйским глазом, иногда ночевал, а вот Гортензия Степановна относилась к земельному владению как убежденная урбанистка. Суммы из общего семейного бюджета выделила, но ездить на дачу не стала. Хоть быльем порасти! Но тут, перед капитальным переездом, внезапно собралась из дома, крепко прошлась по книжным магазинам и купила много всякой литературы в мягкой обложке, про то, как выращивать сад, огород, ухаживать за землей и консервировать продукты. С неожиданным для себя интересом все это прочел и Евгений Тарасович.

Земля, их небольшой участок в шесть соток, поглощала неожиданно много времени. Вдвоем они практически копались на участке от зари до зари. То надо было окопать кустарники и деревья, то прополоть огурцы, то пикировать морковку и свеклу, то подрезать усы у клубники и поливать, поливать, поливать. Сорняк лез изо всех щелей, и не успеешь обработать одну грядку и взяться за другую, как, смотришь, на первой уже жесткая зеленая щетина. Никогда в жизни Евгений Тарасович не думал, что сельскохозяйственные работы так утомительны и так тяжелы. Как и для любого человека, узнавшего, как выращиваются хлеб и овощи по картинам на телевизионном экране, в самой физической работе на свежем воздухе, а значит, загар, здоровье, крепкий румянец, для Евгения Тарасовича было в этой работе много привлекательного, пейзанского, лихого. Эдакая физкультура с зарплатой. А на самом деле это оказался пот, глухая усталость, постоянно ноющая спина, руки с въевшейся под ногти чернотой. Правда, Гортензия Степановна работала в огороде в нитяных перчатках.

Этим летом Евгений Тарасович поражался на свою жену, на ее молчаливую целеустремленность. Как она успевала делать все? Сколько же у женщины выносливости? С каким-то остервенением Гортензия Степановна рыхлила и мотыжила землю. Вместе утром после завтрака выходили они в сад и огород. Евгений Тарасович еще делал себе перекуры и отвлечения, а Гортензия Степановна работала, не поднимая головы от грядок. Евгений Тарасович шутя ее даже называл «маленький домашний трактор». Глядя во время небольших перекуров на механически поднимающиеся плечи жены, на коричневую от загара, сильную, но уже покрытую сеткой морщин шею, на склоненную под белой панамой голову, Евгений Тарасович иногда думал: «Быстро же протекла жизнь, и заканчивается она не так, как хотелось. Совсем недавно Гора еще была молодой и решительной». Он вспомнил, как гулял с нею по университетскому двору, она приходила его встречать к институту в Театральный переулок. Он тогда был еще скромный, тихий, непривычный к женской ласке. А тем не менее старался и тогда вести себя с Горой по-гвардейски. Три раза договаривался с ребятами, товарищами по комнате в общежитии, чтобы они на вечер ушли из дома. Они уходили, он приглашал Гортензию попить чаю, а она говорила: «В общежитие я не пойду». А когда он наконец-то выдавил из себя предложение и она ответила «да», го тут он сказал: «Гора, ну зачем ты меня мучаешь, теперь, когда все решено, пойдем ко мне в общежитие, ты же мне уже почти жена». Но она решила по-другому.

Они пробирались мимо тазов и керосинок ее коммунальной квартиры и наконец попали в комнату метров сорок — сорок пять. От огней уличного фонаря в комнате было почти светло. Он хотел было Гору обнять, но тут увидел, что на кровати, в дальнем от входа углу, кто-то лежал. Гора повлекла его в другой угол, где за шифоньером и легонькой занавесочкой стоял ее диванчик, но здесь Евгений Тарасович почему-то растерялся, стоял как соляной столп, боялся присесть, прикоснуться к Горе. И тогда она сама взяла его руку и положила себе на грудь под кофточку: «Ты не бойся, Женечка, у окна бабушка спит, она не услышит».

Молодость, молодость, жизнь, куда вы улетели? Были желания, мечты. Они с Горой думали, что не так будут проводить свою старость. А как? И жизнь как маленький праздник? И старость? Он же, Евгений Тарасович, знает, что из театра никто, кто нужен театру и кто может работать, не уходит. До последнего вдоха играют! А он, оказалось, тридцать лет был не нужен театру. А Великий будет нужен даже тогда, когда не сможет ходить и будет выезжать на сцену в каталке на колесиках. И тогда его будут возить на этой каталке на радио и на телевидение. Он по-прежнему там будет нужен.

Наверно так ожесточенно копает землю Гора тоже потому, что знает: и из их конторы до глубокой старости не уходят те, кто может, кто умеет. А какие, в сущности, были мечты? Маленькие мечты! Великий, наверно, и в юности думал, как завоевать мир, чтобы цветы ложились к его ногам возле всех рамп мира, а мы с Горой скромненько думали, как устроить Гору с ее скромненькими способностями на работу на радио, потом, как мне поехать в Болгарию перенести на сцену в Софии спектакль в постановке Великого. О мелочах мечтали, боялись рисковать. Вот и попали на картофельное поле. «Рой землю, старый крот!»

К их, Гортензии Степановны и Евгения Тарасовича, удивлению, скромненькие дачные шесть соток дали большой урожай. Недаром они как проклятые копались в земле и навозе всю весну и все лето. Недаром Гортензия Степановна в припадке ожесточенной скупости в последний момент, когда все грядки уже были посажены и посеяны, то в один угол на свободный клочок земли сунет зернышко тыквы, то в другой бросит щепотку легких, как парашютики одуванчика, семян петрушки. И все это взошло, вызрело, оказалось ухоженным. Здесь наука. Не проклятая, легкомысленная интуиция, не искусство, а точный книжный расчет, и поэтому репка выросла такой, что, кроме дедки с бабкой, чтобы тащить ее, нужно было звать еще и мышку. Тыкву приходилось везти на тачке, помидоры оказались как с рекламы, огурцы будто настоящие, подлинные, фирменные нежинские и даже небольшой участок картофеля — картофельное поле, как шутила Гортензия Степановна, — дал урожай на уровне белорусских рекордов. Ни у кого в округе не было таких овощей и фруктов. Сад и огород оказались лучшими, показательными в целом поселке, и поэтому еще не наступила осень, как к их калитке потянулись соседи за консультациями. Гортензия Степановна стала самым популярным в поселке человеком.

Восхищение ее селянскими талантами после того признания, которое ей давало телевидение — ведь буквально полгорода знало комментаторшу в лицо, — Гортензия Степановна восприняла радостно и трепетно и, несмотря на то что не любила на даче непроизводительной траты времени, всяких умных разговоров, болтовни и бесцельных сидений, с видимым удовольствием показывала соседкам огород, рассказывала о своей технологии и методике огородничества, доставала «выставочные» экземпляры помидоров, репы, яблок. «Здесь, наверно, как в рулетку, — поделился с Гортензией Степановной своим вычитанным в книжке наблюдением Евгений Тарасович, — выигрывают те, кто играет впервые. Новичкам везет». Огорчило супругов только одно соображение дальней соседки, пришедшей с одиночной экскурсией. Она внимательно и дотошно осмотрела сад и огород, выращенные и частично уже законсервированные дары земли, сказала! «Все у вас, дорогие соседи, очень хорошо, но одного не хватает — цветов! Без них участок ненарядный». А ведь верно, цветов не хватало, цветы в этот первый суматошный год на пенсии забыли посадить!

Когда весь урожай был собран, законсервирован, пастеризован, заквашен, засолен, разложен по банкам и баночкам и свезен на собственной, за несколько рейсов, машине в город, где занял и встроенный шкаф, и шкаф-холодильник под окном в кухне, и даже часть жилых комнат — банки хранились под письменным столом, под кроватями, в большом ящике, поставленном возле балконной двери, чтобы было попрохладнее, после того как часть банок с вареньем, маринованными огурцами и солеными помидорами была роздана близким и не очень близким знакомым, после того как все богатство было еще раз проинвентаризировано, супруги обнаружили, что и оставшегося им не только не съесть за этот год, но и за следующий. И тогда было решено созвать «на праздник урожая» всех, кому они симпатизировали, сотрудников с их бывших работ. Здесь на затраты не поскупились. К имеющемуся овощному разнообразию прикупили и ветчинки, и колбаски, и водочки хороших сортов и запекли в духовке большую импортную утку с яблоками из собственного сада.

Гости с удовольствием пришли, никто приглашения не отклонил, некоторые явились с цветами и подарками. Гортензия Степановна и Евгений Тарасович демонстрировали стойкий деревенский загар и свои подсохшие в непрерывной физической деятельности фигуры. Гости восхищались неутомимостью хозяев, их внешнему виду, отметили, что «как ни странно, но за год хозяева помолодели и посвежели», а потом все дружно сели за стол.

Гортензия Степановна за столом хотела бы продолжить рассказы о своих сельских победах, сообщить всем свои тонкие наблюдения над природой, но, выпив довольно чинно две первые рюмочки и закусив хрустящим огурчиком, гости внезапно разбились на две группы по интересам: на телевизионщиков и театральщиков и дружно заговорили о своих городских насущных интересах. Изредка телевизионщики и театральщики как стенка на стенку схватывались друг с другом. Театральщики уверяли, что телевидение не искусство, а канал информации, который вдобавок ко всему портит их театральные спектакли, лишая их отдельных острых фрагментов и контактности. Телевизионщики в ответ лицемерно-скромно интересовались гонораром театральщиков, полученным от телевидения, и уверяли, что в век больших скоростей пятиактные дредноуты театра никому не нужны. Ни один здравомыслящий зритель их не выдержит, поэтому купюры в спектаклях необходимы, они-то, телевизионщики, в этом понимают, и одновременно с ехидством задавали вопрос: кто бы, кроме интеллигенции, которая в театры, кстати, перестает ходить, знал бы разных великих, известных и полуизвестных актеров, если бы не телевидение и кино?

В этих спорах приводились новые, неизвестные Гортензии Степановне и Евгению Тарасовичу примеры, звучали имена и фамилии, многие из которых они не знали или только слышали, потому что упомянутые в споре люди в их времена еще только входили в силу, и поэтому сам спор был им неинтересен. Обратили они внимание и на то, что за последний год вошли в свой режим и после одиннадцати часов бражничать и вести разговоры «про умное», как шутили на телевидении, им было уже трудно. В общем, интеллектуального общения с бывшими сослуживцами не получилось, и было решено больше их не звать.

«Праздник урожая» состоялся в самом конце осени. Еще дней пять потребовалось, чтобы привести квартиру в порядок. Вытрясти ковры, сдать порожние бутылки, извлечь сигаретный пепел из горшков с кактусами и приготовить квартиру к зиме.

Зима оказалась для Гортензии Степановны и Евгения Тарасовича трудным испытанием. Осенью телефон еще позванивал, а когда выпал снег, световой день сократился и повеяло на всех гнетущей зимней усталостью, совсем замолчал. Исправно, правда, работал телевизор, но он, как говорится, неконтактен, разве он заменит живое, непосредственное общение? По телевизору они смотрели почти все, но глаза уставали, да и разнесся слух, что долгое спокойное сидение в кресле у телевизора вызывает гипертонию. Была у Евгения Тарасовича мысль завести кошку, но посоветовались, решили, что от нее на мебели остается много шерсти, да и вообще кошка существо гулящее и блудливое.

В этот период Гортензия Степановна стала еще более сумрачной и молчаливой. Евгений Тарасович не знал, как ей помочь, чем занять, компенсировать ее неуемную энергию. Несколько раз он намекал на ее давнишнее желание написать воспоминания, даже вынимал с антресолей папки, в которых у нее хранились афишки вернисажей, разнообразные каталоги с автографами, записочки от художников и копии ее передач. Гортензия Степановна несколько раз скучно их полистала, а потом убрала на старое место. Видимо, с мемуарами у нее что-то не заладилось. А действительно, какие особенные подробности есть в дикторском тексте телевизионных репортажей? Мемуаров из этого не выдавишь. К весне, к дачному сезону, тоже еще рано было готовиться. Супругам, лишившимся жизненного стимула и железной обязательности ритма, которые давала служба, было плохо. Оба искали выхода, чтобы поменять жизнь и обрести в ней какие-нибудь якоря. Придумала Гортензия Степановна.

Как-то за завтраком, долго и старательно выскребая ложечкой сваренное в мешочек яйцо, Гортензия Степановна сказала:

— После Нового года у детей начнутся каникулы. А не пригласить ли нам в гости твоего племяша с сынишкой?

— А он приедет? — удивился Евгений Тарасович.

Они прекрасно помнили, как лет пятнадцать назад, когда Евгений Тарасович уже имел стабильное положение в театре, а Гортензия Степановна нацелилась на лакомое, соответствующее ее представлениям о собственных возможностях, место на голубом экране, вечером в дверь внезапно позвонили. Гортензия Степановна, которая по отношению к дальней и ближней родне давно выработала такую стратегию, что не только приехать, но и без звонка зайти никто не мог, решила, открывая дверь, что за порогом стоит либо какой-нибудь сборщик податей (день рождения уборщиц, водопроводчика, лифтерши) по кооперативу, либо почтальон с телеграммой.

Еще как только они стали жить с Евгением Тарасовичем отдельно от родни, у Гортензии Степановны была целевая установка: «Родственные узы — сплошное лицемерие. Как это можно любить тетку, которую не видел двадцать лет? Я лично, — говорила она, — ни во Владивосток, где живут мои какие-то родные, ни в Казахстан, где проживают какие-то твои, Женя, не собираюсь. А если и приеду — остановлюсь в гостинице. Меня эти поселения у родственников не устраивают. Я живу своей налаженной, ритмичной жизнью и не хочу, чтобы в нее кто-либо путался и мне мешал. Если уж мы не завели детей, отдавая себя работе и своему будущему, то уж на растерзание родне я себя отдавать тем более не буду».

Родня, правда, еще пыталась навести мосты, заезжала и завозила сало и варенье, но Гортензия Степановна была неумолима: они жили с Евгением Тарасовичем «для себя», работа не всегда давалась легко, нужен был режим, свобода и только нужные знакомства. В результате ее нетерпения к родственникам состоялось несколько семейных скандалов, немного слез, много слов, но все закончилось в желательном для этой крутой по характеру женщины направлении. Родня твердо усвоила точку зрения Гортензии Степановны и прекратила тревожить счастливую чету.

Именно поэтому Гортензия Степановна несказанно удивилась, когда увидела на пороге своей кооперативной трехкомнатной квартиры парнишку лет шестнадцати, с белым хохолком на затылке, в синих джинсиках и с аккуратным чемоданчиком в руке.

Первым удивленное молчание прервал паренек:

— Здравствуйте. Я — Леша.

— Очень приятно, что ты Леша, — уже смутно понимая, в чем дело, сказала Гортензия Степановна.

— А я вас, — сказал паренек, — по радио слышал. Вы, наверное, не догадываетесь, кто я?

— Не догадываюсь, Леша, — сказала Гортензия Степановна.

Она еще не решила, как поступить, но была немного обескуражена наивностью своего собеседника. Пока она прочно, как железнодорожная насыпь, перекрывала ему вход в квартиру. С наивностью бороться было трудно.

— Я племянник Евгения Тарасовича.

Братьев и сестер, по сведению Гортензии Степановны, у мужа вроде бы не было.

— Родной племянник?

— Двоюродный.

— Ну, тогда входи, двоюродный племянник. Ставь около двери чемоданчик, надеюсь, гостинцев ты мне никаких не привез, я этого очень не люблю. (Гостинцы всегда связывали маневр.) Проходи в ванную комнату, мой руки — и на кухню. Ты есть хочешь?

— Я с поезда, — уклончиво ответил племянник. — Забежал в университет — и к вам.

Ситуация прояснялась.

Все-таки Гортензия Степановна умела держать марку, и годы общения в среде журналистов многому ее научили. Маленький Леша не очень страшен. Нечего его сразу пугать. Сначала нужно собрать информацию. Она возьмет у него интервью так, что он и не заметит.

Чистенький, умытый Леша сидел на кухне за столом, накрытым вьетнамской салфеткой с изображением пальм, попугаев, и с видимым аппетитом ел большую, из четырех яиц, яичницу с грудинкой и отдельной колбасой и салат из помидоров, огурцов и лука. Гортензия Степановна любила, когда мужчины хорошо едят. Она даже сказала:

— Леша, а может быть, ты с дороги выпить хочешь, я тебе налью рюмочку?

— Что вы, тетя Гора! Я не пью и не курю.

— Ты очень у нас положительный.

— У меня и аттестат зрелости лишь с одной четверкой. У меня всегда все в порядке, — хвастал Леша, — я и вас разыскал самостоятельно. Купил план города и по плану нашел вашу улицу.

— Ну, а родители как твои живут? — вежливо поинтересовалась Гортензия Степановна.

— Я ведь детдомовец, вы забыли, — без особой горечи, как о само собой разумеющемся, ответил Леша. — Папа и мама восемь лет назад попали в автокатастрофу и погибли. Ехали автобусом в село из города, а автобус на полном ходу и перевернулся, на него самосвал наехал. Меня тогда и отдали в детский дом.

— Да! — Гортензия Степановна сочувственно наклонила голову. — Прости меня, Леша, что я так неловко спросила, забыла я о смерти твоих родителей.

— Да вы не расстраивайтесь, тетя Гора, вы, может быть, об этом и не знали, ведь мы родня дальняя.

— А адрес ты наш, Леша, как достал?

— Это очень просто. У меня же все всегда в порядке, аккуратно лежит. И у папы все тоже было аккуратно. Он еще очень давно поздравлял вас с дядей Женей с каким-то праздником. Папа о дяде Жене и о вас много говорил, я помню, а я еще спрашивал: «А почему же дядя Женя и тетя Гора нам не пишут, нас с праздниками не поздравляют?» А папа отвечал: «Они люди очень Занятые работой. Они хотя нам и не пишут, но они о нас думают». Но дядя Женя один раз нам все же написал открыточку, вот она у папы и хранилась, а там обратный адрес был.

«Какая досада этот обратный адрес, — подумала Гортензия Степановна. — Нарушение принципа всегда чревато».

— Ну, а какие у тебя, Леша, жизненные планы?

— Я, тетя Гора…

— Зови меня, Леша, Гортензией Степановной, так мне привычней.

— Я, Гортензия Степановна, как вам уже говорил, поступаю в университет. На физико-математический факультет. В приемной комиссии меня спросили: нуждаюсь ли я в общежитии? Я ведь понимаю, что мне нельзя вас стеснять, я сказал: в общежитии нуждаюсь с начала учебного года, а приемные экзамены поживу у родственников, я правильно сказал?

— Неправильно, Леша. Ты, конечно, сегодня у нас переночуй, а завтра в университете скажи: «Общежитие мне нужно и на время приемных экзаменов».

Гортензия Степановна знала, что в подобных случаях ничего не надо объяснять, надо рубить сплеча, и чем определенней, тем лучше.

Леша посмотрел на Гортензию Степановну наивными голубыми глазами. В них не промелькнуло сожаление, разочарование или ощущение крушения веры в людскую доброту. Взгляд по-прежнему был открыт и прям.

— Хорошо, Гортензия Степановна, я поговорю в приемной комиссии.

Вечер они провели очень хорошо, дружно провели втроем. Пришел из театра Евгений Тарасович, поговорил и пошутил с племянником, попили чаю, посмотрели телевизор и положили Лешу спать на диване в столовой. Все было мирно, тихо. Гортензии Степановне Леша понравился, в ней шевельнулось теплое чувство, и она подумала: «А может, в порядке исключения парнишку две недели подержать у себя? Все-таки будет учиться у нас в городе, здоровый парень, всегда поможет по хозяйству, подвинет мебель, съездит куда надо, пожалуй, с ним стоит задружиться». Такие у Гортензии Степановны были мысли, но утром, когда они с Евгением Тарасовичем проснулись, на диване в столовой никого не было. Чемоданчик тоже исчез.

Но обидчивый Леша не пропал. Пять раз в год, накануне праздников, супруги получали от него поздравительные открытки — в этом смысле он продолжал традицию своего отца, не требовал ответа, хотя аккуратно проставлял обратный адрес. Кроме обязательных слов, Леша приписывал еще несколько строчек о себе: «Закончил университет; женился; родился сын Ильюша; защитил диссертацию, назначили главным технологом завода; Ильюша пошел в первый класс; пошел во второй». Сначала довольно часто менялся обратный адрес: Алма-Ата, Казань, Новосибирск, последние пять лет Леша твердо обосновался в Челябинске. Туда-то и было отправлено ему письмо.

Гортензия Степановна, надеясь на свой стиль, написала ему сама. Будто и не было старой размолвки. Пожилая тетка журила племянника, что тот совсем забыл тихих интеллигентных стариков-пенсионеров. Ограничивается, дескать, краткими отписками, нет бы самому завернуть в гости, побаловать стариков немыслимым челябинским вареньем — из лесной земляники или черники, слыхали, ягодка такая в этих местах водится — показать своего сынишку.

В конце письма была краткая деловая приписочка, что вот приближается Новый год и школьные каникулы. Если забывчивый племянник решится прикатить с сынишкой Ильюшей, то она, тетка, расстарается и совместит приятное с полезным: поводит Ильюшу по елкам и театральным утренникам — юное сердце к искусству очень восприимчиво. И во время этих походов немножко развеется сама, ведь что старый, что малый…

Неожиданно быстро пришел ответ: билеты на самолет они с сыном Ильюшей уже взяли и второго января будут, оставив маму, то есть Лешину жену, поливать цветы и кормить рыбок. Дальше шла, правда, несколько ехидноватая фраза, что встречать их не надо, он, Леша, очень хорошо помнит и их адрес, и двор, и подъезд, и даже этаж.

Гортензия Степановна ехидную фразу проглотила, а письму обрадовалась. Несколько дней она ходила под впечатлением этого письма, и на сердце у нее впервые за последние годы было спокойно и радостно. Она представляла Лешу уже сегодняшнего, солидного. В конце концов чего ему обижаться, он же сам убежал из их дома, ведь она почти решила дать ему приют. А за две недели она могла и привыкнуть к нему, и жил бы он поживал у них все пять лет учебы вместо сына. В мечтах Гортензии Степановны вставал и Ильюша. Веселый, добродушный мальчик, которому она читает сказки и ходит вместе с ним в зоопарк. Судя по упоминанию в письме о рыбках, он, наверно, любит животных. Эти рыбки почему-то запали ей в голову. Она долго об этом размышляла, вспомнила, что есть точка зрения о пользе воспитания ребенка в окружении природы. Плоды своих раздумий в качестве почти директивы она высказала Евгению Тарасовичу:

— Давай купим аквариум и заведем рыбок. Очень интересно их кормить, наблюдать за ними, особенно за живородящими.

Евгений Тарасович сразу понял, куда клонит его жена. Ему стало жалко ее надежд, которые могут не осуществиться и которые, как он предчувствовал, не осуществятся, и он попытался ее отговорить, чтобы потом душевная травма была меньше:

— С рыбками очень много возни.

И все-таки Гортензия Степановна настояла на своем. Они купили трехведерный дорогой аквариум, все приспособления к нему, какие им посоветовали купить специалисты, грот из ракушек и рыб всех самых изысканных сортов, которые оказались в магазине. Купили также и книжку «В помощь юному аквариумисту» — Гортензия Степановна все любила делать согласно науке.

В этих хлопотах прошли оставшиеся до Нового года недели. Им даже понравилось возиться с аквариумом. Евгений Тарасович ездил на Птичий рынок за живым кормом — тоже очень увлекательное дело. Гортензия Степановна отлаживала температуру, подачу в аквариум воздуха и создание для рыб научно обоснованных оптимальных условий. К приезду Леши аквариум был почти полностью запущен на всю свою живородящую мощность.

Леша оказался совсем непохожим на давнего паренька с детдомовским чемоданчиком. Это был вполне уверенный в себе молодой мужчина в кожаном пальто, финских башмаках и ондатровой шапке — во всех доспехах преуспевания. Он и виду не показал, что приехал сводить какие-то давние счеты — был обаятелен, искусно добродушен, широк, вальяжно, начальственно похохатывал, рассказывал анекдоты. С ним было легко и приятно. Гортензия Степановна суетилась, летала по квартире — снова были зрители и она руководила действием.

На следующий день по приезде Леша сдал на руки свое чадо и залился по старым дружкам-приятелям, по техническим библиотекам, в министерство, на какой-то завод — Леша тоже в духе времени совмещал приятное с полезным — свою командировку и общеобразовательную экскурсию для сына. Но Гортензия Степановна сразу почувствовала, что духовного контакта с этим новым Лешей у нее не возникнет. В ее мечтах он был другой, более податливый, менее самостоятельный и уверенный в себе. Такого не удастся приручить. Он знает цену всему и знает золотую цену взаимной любви. У него не вспыхнет этого чувства, которое Почти народилось у Гортензии Степановны. Он сложился, ушел в другие временные дали и стал непостижимым. Она, Гортензия Степановна, видела его глаза — равнодушные к ее цветному телевизору, мягким коврам на полу, хорошо собранной библиотеке, лежащим в прихожей на зеркале ключам от машины — и понимала: этими игрушками этого перспективного человека не заинтересуешь. Намеком, что он да Ильюшечка их единственные наследники, не купишь. Все, если ему будет надо, он добудет сам. У него сложилась иная система ценностей. Может быть, он разгадал ее план? Он неглуп, этот племянник. Он знает, чего не смогли нажить Гортензия Степановна и Евгений Тарасович. Знает, что они не смогли скопить в себе. Наверное, именно поэтому с такой неколебимой уверенностью в незыблемости своего авторитета для сына сдавал он его на руки своей московской тетке.

В этом был даже какой-то вызов. Уже одетый в свои кожаные доспехи, он, сидя в кресле и похохатывая, поставил между колен сынишку и сказал, глядя ему в лицо:

— Слушай, молодец. С этой минуты ты поступаешь в распоряжение, — Леша вопросительно и чуть лукаво посмотрел на Гортензию Степановну…

— В распоряжение тети Горы, — поторопилась она вставить своим шелковистым телевизионным контральто.

— В распоряжение тети Горы. Отныне она тебе бог, царь и господин. Не хныкать, не жаловаться, выполнять все указания и любить тетю Гору. Она человек демократичный и к твоим парламентским запросам отнесется со вниманием. Понятно?

— Понятно. А ты куда, папа?

— За кудыкину гору. По делам.

Не получилась любовь у Гортензии Степановны и с этим мальчиком, которого она уже в сердце полюбила, когда покупала аквариум. Он не укладывался в ее представлении о каноническом ребенке. Она вспомнила в этом возрасте себя и своих сверстников. Они были другими.

От сказок Ильюша отказался сразу и наотрез. Больше всего он любил телевизор, приключенческие картины и «Очевидное — невероятное».

Гортензия Степановна и Евгений Тарасович показали ему рыбок. К рыбкам Ильюша отнесся прохладно, поименовал всех латинскими названиями, назвал рыночную цену на каждую и объяснил тайны температурного режима среды их обитания.

На призыв сходить в зоопарк резонно заметил:

— Это мы уже проходили.

Мальчик, оказывается, уже побывал с папой в Московском, Киевском и Калининградском зоопарках. Это дитя времени отвергло тщательно разработанную теткой программу утренников и елок и потребовало экскурсию в музей техники и поход на телестудию.

— Сейчас я интересуюсь кибернетикой, и папа сказал, тетя Гора, что у вас большие связи на телестудии. На телестудии я, к сожалению, ни разу не был.

Свои просьбы Ильюша выражал в уклончивой манере.

В визитах по этим чрезвычайно интересным для Гортензии Степановны объектам прошла неделя. Гортензия Степановна даже унизилась до того, что попросила у своих бывших коллег разовый пропуск на телестудию, хотя когда-то поклялась, что нога ее не переступит порога этого вертепа. Правда, там, в присутствии бывших коллег, наступила минута ее небольшого торжества, когда маленький Ильюша задал несколько необычных вопросов по работе систем главному инженеру, на которые он, естественно, не смог ответить и попросил это сделать кого-то из молодых инженеров, чьи знания еще не померкли под грузом лет.

Гортензия Степановна думала, что она нашла подход к этому мальчику и вызвала в нем ответное чувство. Но каждый раз, когда они входили в квартиру и рассудительный эрудит Ильюша по-детски с взвизгами бросался к отцу, тыкался головой ему в живот, обхватывал отца руками, Гортензия Степановна понимала, что такой бури ласки и восторга при встрече не добьется от мальчика ни за какие интеллектуальные взятки. На этой затее тоже надо ставить крест. Любовь и признательность не вспыхивают в маленьком сердце мгновенно. Они рождаются медленно, и корешки их уходят в такие дали, где Гортензия Степановна не побывала. Они, наверное, рождаются при детских купаниях, при первом агуканье и первой осмысленной улыбке, которую на лице ребенка вызывают склонившиеся над ним родители.

И все же Гортензия Степановна сделала попытку погреться у чужого костерка. Как-то она сказала Леше с должной долей самоиронии:

— Любезный племянник. А может быть, есть смысл оставить Ильюшу на годик или полгодика у нас? Я устроила бы его в спецшколу — фундамент в образовании — залог будущей карьеры. Возня с Ильюшей меня бы очень развлекла. Евгений Тарасович водил бы его в бассейн и следил за физическим развитием. А вы бы с женой тем временем завели бы следующего младенца.

— Ильюша! — тут же подозвал сына Леша. Он был человеком наглядных методов воспитания. — Ильюша, хочешь до лета остаться у дети Горы? Будешь ходить здесь в школу.

— Ну как же, папа, могу я здесь остаться? — резонно заметил рассудительный Ильюша. — А кто же будет чинить дома телевизор? Вы же с мамой ничего не умеете.

Леша с Ильюшей уехали, пообещав навещать родственников. Снова потянулись скучные зимние дни. С утра в магазин, потом прогулка, потом обед, телевизор, сон. Забот, хотя и однообразных, было много. И за этими заботами Гортензия Степановна и Евгений Тарасович как-то позабыли ухаживать за аквариумом, все там заросло травой, вода начала пузыриться и рыбки вскоре подохли.

6

После отъезда Леши у Гортензии Степановны и Евгения Тарасовича началась бессонница. Они и представить себе не могли, что случилось это из-за несбывшихся надежд иметь в семье пацанчика, веселый голосок, заботы и тайные надежды на старость под чьим-то приглядом — это было так далеко, в невыявленном подсознании, этого они себе, наверно, отчетливо и не формулировали. Они решили, что здесь дурное действие многочасовых сидений у телевизора, по-зимнему недостаток свежего воздуха и физических нагрузок. У них даже возникла мысль начать ходить в группу оздоровительной гимнастики или на плаванье, но идея эта как-то сама собой отпала, уже вроде январь на исходе, а там весна — дачные заботы, и закрутилась карусель сначала, смотришь, и садовый участок станет у них не только показательным, а почти ботаническим садом. Но это пока у них все в мечтах, в проектах, а наяву сумеречная ленивая усталость. И неохота сходить записаться в группу ОФП — общей физической подготовки, взять абонемент в плавательный бассейн.

В этот период по телефонному совету кого-то из своих друзей занялись они травами. Дикорастущие травы, сказали им всеведущие друзья, для поправки здоровья лучший стимулятор. И в качестве главного аргумента сообщили такие сведения: «Знаете, сколько у нас западные немцы трав покупают?! Навалом. А западные немцы насчет здоровья не дураки». Лечат ли травы от одиночества, от вялости духовного мира или от его отсутствия, — никто не знал, впрочем, об этом и не говорили.

Воодушевленная новым рецептом Гортензия Степановна, как всегда, пользуясь связями и различными знакомствами, достала популярную книгу «Лекарственные растения»— очерки по фитотерапии — и начала действовать на основе проверенных научных данных. Снова как-то толчками и по кривой покатилась жизнь. О травах, видимо, прослышали не только супруги, но и многие, поэтому все это создавало трудности, которые нужно было преодолевать. Евгений Тарасович ездил на рынок за шиповником, а Гортензия Степановна в аптеке покупала и корень валерианы, и боярышник, и пустырник, и сушеную крапиву, и мяту, и ягоды рябины, и многое другое. Все это в красивых фирменных пакетах выстраивалось сначала в специальном шкафчике, внушая своим парадом надежду на хороший сон и самочувствие, потом заливалось кипятком, парилось в водяной бане, настаивалось, охлаждалось, процеживалось, отстаивалось и применялось отмеренными дозами, в зависимости от рекомендаций до или после еды или на ночь. Везде на кухне стояли полные кастрюльки, заварные чайники, графинчики, а также литровые банки, прикрытые блюдцами или пластмассовыми крышками. Не кухня, а лаборатория алхимика. Но и эти свежие декохты видимого облегчения не принесли. То ли не так супруги эти травы принимали, то ли с непривычки действовали они не успокаивающе, а возбуждающе, тонизирующе, но бессонница не сгинула, и часто ночью лежали они, в темноте открыв глаза, боясь повернуться, скрипнут» пружинным матрасом, чтобы не выдать себя.

И в эти минуты супруги думали свои нелегкие мысли.

Гортензия Степановна в бессонное время почему-то представляла свою смерть. Нет, нет, не быструю, через один-два года, а ту, далекую, логически неизбежную, но оттянутую трусливой мыслью куда-то в конец столетия или еще дальше, когда она станет глубокой всевидящей и мудрой старухой, принимающей благодатную смерть с радостью, как избавление от надоевшей, несущей вечную усталость жизни. Она лежала, высохшая и маленькая старушка, вся в белом в необъятном пустом зале с тихой негромкой музыкой, а над нею в образе маленькой девочки с фотографии, на которой еще крошечная трехлетняя Гортензия, крохотный цветок, еще бутон, сидела на коврике и таращила круглые кукольные глазки в объектив, и вот в образе этой маленькой девочки над нею витала ее душа. Душа, как грустная бабочка, порхала над ее старым телом на манер изображений на старых иконах, где крошечная светлая фигурка вьется над телом святого. Но душа Гортензии боится отлететь высоко от ее тела, она робеет и жмется к земле. Гортензия Степановна, усмехаясь в своем бессонном сне-полусне, думает о том, что маленькая девочка боится пуститься в свой высокий полет потому, что там, среди колец хрустальных сфер, ее никто не встретит. Девочка-душа не видит знакомых сострадательных лиц уже ушедших куда-то вверх родных и близких.

«Ах, какая чепуха мерещится в тяжелые ночные часы бессонницы», — думает Гортензия Степановна и, тяжело поднимаясь и накидывая халат, идет осторожно в кухню глядеть в темное окно с отблеском недремного фонаря на снегу и пить успокаивающие взвары и настойки.

У Евгения Тарасовича другие видения.

Во время этих полуснов-полубдений он тоже видит свою глубокую старость. Он видит себя в знакомой квартире, в которой прожил много лет. Но в квартире отчего-то нет Гортензии Степановны. А все остальное на месте. Та же мебель, пожухлые от времени и потерявшие позолоту корешки книг, старые фотографии в никелированных рамках в спальне и выцветшие плакаты давно забытых премьер в прихожей. Но все это, как песком, засыпано пылью. Она тонким слоем, делая их мутными, лежит на оконных стеклах, на шкафах, столах, на холодильнике, в кухне с грязными молочными бутылками, с окурками в блюдцах и недопитыми стаканами чая. Сам Евгений Тарасович, небритый, сутулый и худой, ходит по этой квартире в потерявшем цвет махровом халате и безнадежно ищет что-то давно потерянное и утраченное. А потом, как наяву, живой сегодняшний Евгений Тарасович видит свою смерть. Он сидит в спальне на кровати лицом к окну. За окном серый моросящий денек. Изредка совсем близко перед стеклом мелькают тени — это уставшие осенние птицы. И внезапно Евгений Тарасович чувствует непереносимую острую боль в сердце и тихо, понимая, что с ним происходит, валится на бок. Он еще хрипит и думает, что надо бы дотянуться до телефона и позвонить в «Скорую помощь». Но знает, что дотянуться не сможет и сейчас умрет. И потом уж видит себя откуда-то сверху, грязного, неопрятного старика, лежащего поперек большой двуспальной кровати со свалившейся с босой ноги домашней туфлей. Старик становится все меньше и, отстраняясь, как при съемках с вертолета, превращается в маленькую точку, козявочку, которая чуть тлеет, а вскоре и сливается с общим, уже неразличимым в деталях сверху, фоном.

Евгений Тарасович отгоняет от себя эту навязчивую картину. Он понимает, что она сконструирована из остатков каких-то театральных и литературных сцен, но картина эта неприятна, и тогда, чтобы как-то перебить течение мутных токов сознания, он встает, стараясь не скрипнуть кроватью, идет в кухню, курит там папиросы «Беломор», вставляя в мундштук ватку, или пьет прямо из кастрюли или банки отвар шиповника или взвар валерианового корня.

Вот так они, Гортензия Степановна и Евгений Тарасович, и жили, пока в хитроумной голове Гортензии Степановны не мелькнула светозарная идея, сделавшая их жизнь ненадолго интересной и полной.

7

Как-то утром, за завтраком, взглянув в кухонное окно, за которым играла еще февральская, но уже теряющая былую силу поземка, Гортензия Степановна значительно, что всегда означало некий новый решительный план, молвила:

— Женя, ты не скажешь, в каком месте у нас находится дача?

— Возле Околонска.

— Правильно. А что расположено в самом Околонске?

— Железнодорожная станция, универсам, хозяйственный магазин.

— Верно, — чуть улыбнулась Гортензия Степановна, набирая сливочного масла на кончик ножа, — но я имела в виду более крупные, так сказать, фундаментальные учреждения.

— Завод железобетонных изделий? — продолжил свой перечень Евгений Тарасович и вопросительно посмотрел на жену: туда он гнет или пролетел мимо?

— Теплее. Продолжай размышлять в том же духе.

— Ну тогда нет ничего проще. Пять научно-исследовательских институтов и фабрика пластмасс.

— Еще теплее.

Евгений Тарасович задумался.

— Дом культуры.

— Ответ правильный! — Гортензия Степановна удовлетворенно улыбнулась и телевизионным голосом добавила — За правильный ответ команде присуждается три балла. А теперь скажи мне: кто мы?

Здесь уже Евгений Тарасович был на высоте, потому что понял, хотя и не до конца, извилистую мысль своей жены.

— Мы — деятели культуры.

— Следовательно?

— Вот именно, что «следовательно»?

— Следовательно, — говорила Гортензия Степановна, отбивая такт ножом, который не выпускала из рук, — эта самая культура должна нас кормить, развлекать и приобщать к жизни. Ведь ты режиссер со званием. Разве ты не мог бы вести кружок самодеятельности? Разве я не смогла бы вести кружок юного искусствоведа? Это же ведь почин! Все газеты об этом раструбят: крупные деятели культуры идут в самодеятельность. Культура в массы. Но ведь это и к пенсии добавка…

О главном Гортензия Степановна не сказала. О том, что это путь к занятости, к естественному общению с людьми. Об этом они не говорили, потому что не признавались себе в том, что именно потеряли с уходом с работы.

— Ты ведь, Женя, не смирился, что тебя ради каких-то бородатых юнцов выставили из театра, в котором ты проработал всю жизнь. Неужели ты опустил крылышки? И тебе не хочется взять реванш?

— О чем ты говоришь, Гора! Какой реванш? Мне ведь за шестьдесят.

— Это расцвет мудрости у мужчины. Возраст, когда надо делать последние завершающие усилия. Ты представляешь, что бы ты мог сотворить из этой самодеятельности? С твоим колоссальным опытом у тебя будет лучший коллектив в области, в крае. Это значит, смотры, телевизионные передачи, поездки в Москву, а может быть, и за границу.

«Когда же она это все придумала, — размышлял Евгений Тарасович. — Но ведь придумала крепко. А почему бы и нет? — Видимо, Гортензия Степановна обладала каким-то телепатическим влиянием на мужа. — А может быть, «да»?»

И в этот момент легко возбудимый Евгений Тарасович вдруг представил себе то, чего он свыше двадцати лет был лишен в театре: почтительно вспыхивающие при разговоре с ним глаза, аплодисменты и цветы на премьере, заметки в центральной прессе. «А почему бы и нет!» Ведь действительно у него колоссальный опыт, он до сих пор держит в памяти все спектакли Прославленного с их мизансценами и нюансировкой текста, все режиссерские репетиции Великого актера, да и он сам теперь, все на досуге продумав, поняв свои ошибки, он теперь и сам умеет еще похлеще этого Великого! Решено. Вези на горные вершины, Пегас!

Все-таки хорошо Гортензия Степановна разбиралась в ситуации и, главное, в кадровом голоде.

Когда на следующий же день, достав из заваленного снегом гаража машину, супруги приехали в Околонский Дом культуры, их встретили с распростертыми объятиями.

Директором Дома оказался молоденький, лет двадцати пяти, парнишка, в скромненьком, пахнущем многократной утюжкой костюмчике и застиранной нейлоновой рубашке. Он был вежлив, снабжен врожденной провинциальной застенчивостью, которая в первую очередь подразумевает уважение к старшим и хорошо одетым, представительным людям — ведь возраст и хорошая одежда подразумевают достойный труд, ум и хорошую, по заслугам, должность. Но у этого парнишки было и самоуважение, и понимание своей начальнической роли. Он пригласил посетителей садиться — кабинет у него был просторный, с полированной мебелью и детскими выставочными поделками за стеклами шкафов. Звали директора Артемием Флегонтовичем.

По мере того как Гортензия Степановна складно и умно излагала, что они пенсионеры, живут здесь рядом, на даче, проработали на поприще культуры всю жизнь, оба имеют звания и опыт, но оба хотели бы — нет, нет, материальная проблема их не волнует, хотя зарплата — это стимулятор ответственности — продолжать работать на ниве культуры, чтобы не отстать от жизни и потому что привыкли всю жизнь приносить пользу, и вот по мере течения гладкой речи Гортензии Степановны лицо у молодого директора Артемия Флегонтовича все больше и больше приобретало мальчишеское задорное выражение и от волнения даже стало покрываться пятнами.

— Ну вот, собственно, и все, — мягко, почти очаровательно улыбнулась Гортензия Степановна, заканчивая свою речь, — если подытожить, то мы хотели бы у вас работать. Евгений Тарасович мог бы руководить драматическим коллективом, а мои возможности поскромнее — может быть, мне удалось бы создать кружок юных искусствоведов.

И тут Артемий Флегонтович не сдержался.

— Господи, да вас сама судьба к нам привела, — сказал он, глядя на супругов невинными серыми глазами. — Да я о таком и не мечтал. Если хотите, я на колени перед вами встану. Вы даже не представляете, как нам нужен народ. У нас драматическим кружком занимался один старичок актер, но он стал совсем старенький и переехал к сыну в другой город. Ведь у нас такая нужда в специалистах!

Здесь супруги и директор быстро обо всем договорились. Драматический кружок, который тут же решено было переименовать в студию, Евгений Тарасович будет вести два раза в неделю до июля, потом перерыв до октября — и все сначала. Прикинули, что весь март Евгений Тарасович будет ездить на машине из города, а в апреле супруги переедут на дачу, и здесь все проблемы отпадают. Для кружка по изучению изобразительного искусства решили подготовить объявление в Доме культуры и городской детской библиотеке. Договорились и о первом занятии — через неделю.

Первые успехи и первые крушения возникли сначала у Гортензии Степановны.

На объявления об открытии кружка откликнулось много желающих. Гортензия Степановна долго думала, какую форму придать ей будущим занятиям, и остановилась на самой привычной и для себя престижной — ее лекция с диапозитивами, а потом маленькие собеседования с ее вопросами. В своем уме она прочертила некий, сродни университетскому, курс, охватывающий русское и советское искусство. Она достала из глубоких архивов свои еще студенческие записи лекций, почитала старые учебники, посмотрела энциклопедию и, долго выбирая тему первой лекции, решила не делать ее обзорной, а посвятить русскому художнику — Илье Ефимовичу Репину. «Основные работы погляжу, рассусоливать здесь особенно нечего».

Ей понравилось, как она прочла первую лекцию, свой голос, свое умение говорить публично, внимательные лица тринадцати-, пятнадцатилетних мальчиков и девочек, пришедших в Дом культуры с тетрадями, в которые они записывали ее выступление. Больше расстроили ее вопросы во время собеседования.

— Что вы скажете о финской коллекции репинских картин в Хельсинки?

Была в Финляндии, вроде даже заходила в музей, но репинские залы не смотрела, вроде там все известное.

— Почему Репин после двадцати лет работы не окончил своего «Пушкина»?

Об этом она даже не упоминала в своей лекции. А ее розовощекий оппонент довольно детально описывал картину и ссылался на то, что видел ее эскиз в репинской мастерской в бывшем Куоккало.

И опять Гортензия Степановна закусила губу и закорила себя: «Ведь раза три по две недели ранней весной отдыхала в Репино в Доме творчества кинематографистов, а достать туда путевку в разгар лыжного сезона было и сложно и престижно, но в дом-музей так и не выбралась — не хотелось терять ни одного солнечного весеннего дня на берегу Финского залива».

— Как объяснить, что Кустодиев, имевший свой почерк, когда вместе с Ильей Ефимовичем писал «Заседание Государственного совета», очень точно имитировал репинский стиль. Что здесь: влияние Репина или умение Кустодиева по-разному интерпретировать свое видение мира? Как же тогда говорить о неповторимом почерке художника?

«Какие слова знают, ин-тер-пре-ти-ро-вать! Какие вопросы задают!» В ее время в университете они такие вопросы профессорам не задавали. Ведь о «Крестном ходе в Курской губернии», «Об Иване Грозном и его сыне Иване» она, Гортензия Степановна, знает все. А этим акселератам подавай не общие фразы. И тут же она с тревогой подумала: «А не слишком самонадеянно я взялась за этот кружок, ведь дистанция между тем, когда я все это проходила, и сегодняшним днем значительная. А мне на службе в особые сложности вникать не приходилось. Но тут же она себя успокоила: «Буду тщательнее готовиться».

Тем не менее с последним вопросом она довольно удачно справилась, все разошлись вроде довольные друг другом. И только маленький Артемий Флегонтович, присутствовавший на первой лекции, не утративший за годы учебы в Ленинградском институте культуры своей природной крестьянской сметливости, сказал, когда прощался с лекторшей и поздравлял ее с удачным дебютом: «Все было, Гортензия Степановна, прекрасно, но вы поимейте в виду, что контингент у нас в городе сложный: пять научно-исследовательских институтов. Дети рядом с родителями-технарями испытывают захватывающую тягу к искусству и гуманитарным проблемам, очень многое знают, подкованные детишки».

Через две недели, согласно расписанию работы кружка, юные искусствоведы вновь собрались в Доме культуры. На этот раз Гортензия Степановна заметила, что аудитория резко повзрослела. Рядом с розовощекими акселератами, слушавшими ее прошлое занятие, сидели в таких же джинсиках, модных ботиночках и кожаных курточках люди постарше. И только явное сходство отдельных персонажей прошлой аудитории и вновь прибывших, как правило сидящих рядом, наталкивало на мысль, что вместе со своими не по годам возмужавшими и развившимися ребятишками пришли и не по годам моложавые родители.

В этот раз Гортензия Степановна читала лекцию о Нестерове — патриархе русской классической школы живописи и одном из первых советских художников. Она го-готовилась более серьезно, не полагаясь на остатки прежних представлений и несмышленую юность аудитории. В ход пошли и мемуары самого художника, и его письма. Даже в отборе диапозитивов она проявила определенную либеральную вольность, не свойственную ее предыдущей работе. Показала, кроме известных портретов Павлова, хирурга Юдина, скульптора Мухиной, и «Видение отроку Варфоломею», и «В лодке» и здесь получила уйму вопросов и, главное, ощущение, что присутствующие в своей массе и знают, может быть, больше, и подход у них более скептический, не принимающий ее довольно точных формулировок на веру.

Молодые акселераты, их папы и мамы, замаскированные под акселератов, попытали Гортензию Степановну всласть и о связи музыки с живописью, и о рисунках Феллини и Эйзенштейна, и о психологии восприятия авангардизма. Гортензия Степановна по опыту прошлой лекции была готова к коварным загадкам, но в годы ее молодости вызывали интерес круг журнала «Аполлон», группы «Бубновый валет», «Ослиный хвост», поиски Кандинского и Малевича. Но для этой просвещенной аудитории все это, оказывается, уже ушло, экстрагировало в непреложные и безоговорочный факты истории искусства.

В ее время эти картины, о которых так раскованно рассуждает эта молодежь, можно было увидеть в полутемных запасниках. А теперь — и тут она, Гортензия Степановна, промахнулась, вовремя по лености не заглянула! — а теперь, оказалось, композиции Кандинского печатают в первом же томе нового издания Советской Энциклопедии, вывешивают на выставке «Москва — Париж»!

И тем не менее Гортензия Степановна плыла в этом море вопросов, как ей казалось, довольно удачно.

Гортензии Степановне понравилась и тяга аудитории к активности. Понравилась она сама, находящаяся в центре внимания. Но уже на следующей лекции возрастной ценз присутствующих был резко снижен: пришло следующее поколение, мальчики и девочки лет десяти — двенадцати. Ушлые родители решили, что их младшим отпрыскам Гортензия Степановна подходит больше.

Этому новому эшелону юных искусствоведов Гортензия Степановна излагала свои канонические теории, и по их глазам она видела, что им интересно, поучительно, они с жадностью ловят и записывают ее слова, но вопросов они почти никаких не задавали. Это был еще возраст ответов. Гортензии Степановне с ними было откровенно скучно, она про себя решила, что этот год с честью дотянет до конца, но на следующий за кружок не возьмется.

Взаимоотношения Евгения Тарасовича с драматической студией поначалу складывались удовлетворительно. Опыт его научил, что люди, связанные с лицедейством, весьма нелегки в общении, поэтому на первое занятие он пришел как на разведочное: посмотреть артистов и себя показать.

Состав будущей труппы его удивил. Он предполагал, что народ будет молодой, что-нибудь до тридцати лет, с тщеславинкой, со своими премьерами и признанными красавицами, играя на неудовлетворенном честолюбии которых, он быстро скрутит, как в настоящем театре, и всю массу, выклинит людей нужных — и мыслил все себе Евгений Тарасович только так: спектакль: хоть пятьдесят репетиций, хоть сто, но зато не скороспелка, а успех, областной смотр, победа, звание народного театра и он — на коне, с высоко поднятой головой, — выклинит людей, их должно быть не очень много, а остальные, чтобы не мешались под ногами, не мельтешили, разойдутся сами. Но к удивлению режиссера и руководителя будущего народного театра, состав студии оказался неоднородным, практически резко делился на два возраста: мальчики и девочки от шестнадцати до двадцати лет — старшеклассники, студенты-заочники, несколько рабочих парней, парикмахерша, продавщица и человек восемь от сорока до шестидесяти, ветераны: почтальонша, шофер, медсестра, столяр с домостроительного комбината, уборщица тетя Дуся из горсовета. Удивительным было то, что и те и другие между собою прекрасно ладили. Они собирались в Доме культуры два раза в неделю — кстати, продолжали это делать и после того, как уехал к сыну бывший руководитель, — располагались в большой гостиной, которую на эти дни оставляли за ними, и здесь друг перед другом разыгрывали какие-то удивительные сюжеты. Это была форменная, без какой бы то ни было научности, самодеятельность!

Каждый из присутствующих по очереди читал все, что он хотел читать. Если находил заинтересованного партнера, разыгрывал любые сцены мирового репертуара. («Евгений Тарасович потом спрашивал: «И ваш бывший руководитель не запрещал вам это?» — «Нет, — отвечали студийцы, — не запрещал, он даже говорил: «Ищите, пробуйте, лишь бы вам было интересно».) Здесь были Чехов, Шекспир, Волошин, Демьян Бедный, Виктор Славкин, пьесы из журнала «Художественная самодеятельность» и скетчи из эстрадных сборников. Какая-то мешанина, окрошка! Один, два или три артиста играли, все остальные внимательно смотрели, а после обсуждали увиденное, показывали, как бы сыграли они. В обсуждении мог принять участие любой, даже посторонний, просто зашедший в эту гостиную от нечего делать, из другого кружка или с улицы. Не было никакого списка, писаных уставов, никаких особенных правил. Играли что на душу ляжет. Уборщица тетя Дуся увлекалась политическими фельетонами с пафосом, пожилой шофер читал монологи из «Гамлета», «Отелло» и «Ричарда III», парикмахерша вторила ему — в ее-то двадцать лет! — изображала леди Макбет, школьник-десятиклассник Ося один разыгрывал сцену совращения из «Осени патриарха» Маркеса, а пятидесятилетняя медсестра обожала монологи инженю: из «Дамы с камелиями» Дюма-сына, из «Норы» Ибсена, из «Севильского цирюльника» Бомарше. Все это не соответствовало возрасту исполнителей, их социальному статусу, уровню образованности. И зачем это они все делали? Политический фельетон еще вставишь в концерт самодеятельности, а кому в праздничный вечер захочется слушать рефлексии кровавой леди из Шотландии? Белиберда какая-то!

В первый день занятий Евгений Тарасович внимательно посмотрел, что делают студийцы. Он пришел в гостиную, представился и сказал: «Я ваш новый руководитель, но сегодня не стесняйтесь, товарищи, а продолжайте свои занятия, как обычно, будто меня нет», а потом начал беседовать. Увиденное привело его в большое смущение, все это было после академического Прославленного очень непривычно. Ни техники, ни чувства меры, ни вкуса к выбору репертуара. Но человеческий материал, как отметил про себя Евгений Тарасович, здесь имелся.

В тот же вечер новый руководитель предложил студийцам свой план: выбрать пьесу и начать над нею работать.

Студийцы приняли этот вариант недоверчиво. На такое они и не собирались замахиваться. Но обрисованные Евгением Тарасовичем перспективы с большим спектаклем в декорациях и гриме дразнили воображение. «Хватит валять дурака, пора выходить на публику» — так закончил свою речь Евгений Тарасович.

— А может быть, дурака нам и нравится валять, — дерзко ответил кто-то из студийцев.

Евгений Тарасович на эту злоязычную реплику ответил назидательно. Он решил сразу и жестко все взять в свои руки. Театр ведь начинается не с вешалки, а с дисциплины.

— Искусство вещь серьезная, — сказал Евгений Тарасович. — Кто не хочет заниматься им серьезно, может уйти. Я предупреждаю, занятия будут проходить очень насыщенно, за очень небольшой промежуток времени нам надо нагнать все то, что вы запустили в своем дурачестве.

Евгению Тарасовичу и некогда было долго рассусоливать, он всегда помнил, что, несмотря на его моложавый вид и прямую гвардейскую спину, ему шестьдесят три года. Уже!

На следующем занятии распределили роли.

Евгений Тарасович вошел в гостиную, где сидели уже попритихшие студийцы, пододвинул стул к столу, положил перед собой пьесу и сказал:

— Мы будем играть знаменитую пьесу Константина Симонова «Парень из нашего города».

— Нам бы что-нибудь посовременнее, сегодняшнее!

— Пьеса Константина Симонова, — твердо выговаривая слова и придавая своему голосу те бархатистые интонации, которыми славился Великий актер, сказал Евгений Тарасович, — не потеряла своей актуальности и сегодня.

— А по мне, — сказал шофер дядя Володя, — нет ничего сегодняшнее Шекспира. Ведь Ричард Третий — это форменный террорист.

— Шекспира будем осваивать позднее. Есть еще вопросы? Нет вопросов. Тогда у меня вопрос. Пьесу Симонова знаете? Читали?

— По радио слышали.

— Надо мне ее читать?

— Нет, не надо, только список ролей прочтите.

— Очень хорошо, — сказала тетя Дуся, когда Евгений Тарасович зачитал список ролей, — я буду играть Полину Францевну, преподавательницу иностранных языков. Это по моему амплуа.

— Нет, тетя Дуся, — сказал Евгений Тарасович, — для этой роли у нас не хватит интеллигентности. — И тут же осекся: — Мы вас, тетя Дуся, назначим во второй состав.

Со вторым составом Евгению Тарасовичу по-настоящему работать было некогда. Все силы были брошены на основных исполнителей, но и здесь оказались свои трудности. Героиня была не столь подвижна, как хотелось бы, герой обладал стопроцентной типажностью, был широкоплеч, русоволос, привлекателен и мужествен, но чуть пришепетывал. Отдельные сцены приходилось прогонять по множеству раз, но Евгений Тарасович хорошо помнил рисунок спектакля, который когда-то ставил Великий актер, и поэтому знал, чего добиваться. Правда, самодеятельные артисты, разбалованные своей полуигрой при предыдущем руководителе, работали не очень увлеченно, но втягивались, и дело потихоньку двигалось. Второй же и третий утешительные составы постоянно скучали. Эти самодеятельные артисты все время сидели у стенки комнаты и придирчиво наблюдали за игрой своих более везучих коллег, впитывали в себя ценные замечания Евгения Тарасовича и мечтали тоже немножко попробовать поиграть. Уже в самом конце репетиций Евгений Тарасович давал немножко размяться и этим горемыкам, но больше для проформы, чтобы не обострять отношений, и все это понимали, конфузились, и от этого замыкались в себе, работали скучно, испуганно и постепенно от этого испуга, от неловкости, от равнодушного досадливого взгляда режиссера переставали являться на репетиции. «Может быть, это к лучшему, — думал Евгений Тарасович, — балласт, а к новому спектаклю мы наберем новых, свежих, отыщем, заманим. Народ наш многоталантлив. Святое поприще без героев не останется».

Спектакль все же лепился. Евгений Тарасович ходил гордый, чувствовал удачу, был на подъеме и вместе с Гортензией Степановной уже строил волнующие перспективы.

Под эти свои творческие успехи в будущем Евгений Тарасович выбил у дирекции деньги на заказ хороших, профессиональных декораций и костюмов в театральных мастерских областного драмтеатра. Но когда через несколько месяцев декорации были доставлены, установлены на сцене Дома культуры и в присутствии Артемия Флегонтовича Евгений Тарасович в пустом зале прогнал спектакль, реакция Артемия Флегонтовича была неожиданной.

Весь спектакль Артемий Флегонтович смотрел внимательно, в нужных местах воодушевлялся, но после того как занавес упал и несколько зрителей: хоровик, методисты, баянист Дома культуры и, наконец, он сам — не просто вежливо, но от души похлопали артистам и руководителю студии, он, Артемий Флегонтович, отвел Евгения Тарасовича в сторону и сказал:

— Я от души вас, Евгений Тарасович, поздравляю с окончанием работы над нужным и полезным спектаклем. Честно говоря, вы сделали невозможное. Ваши студийцы играют не хуже артистов из области, хотя, я думаю, они подустали и играют не очень задорно и весело, но, одновременно, я должен вас и огорчить. Я имею в виду то, что студия практически распалась. У нас, у Дома культуры, появился спектакль, хороший спектакль, который мы с гордостью покажем перед праздником и повезем на смотр, но этот спектакль нам нужен меньше, чем сто человек, которые приходили в студию, читали друг другу стихи, монологи и изображали, что или они еще очень молоды, или уж очень мудры. Меня очень огорчает, что из студии, кроме участников, занятых в спектакле, ушла молодежь. Наверное, было бы лучше, если бы молодые парни встречались не в подъездах и подворотнях, а у нас на глазах. В общем, я должен сказать вам: или нам надо менять направление студии, или такая студия нам, городу, не нужна.

Евгений Тарасович пытался бороться с точкой зрения директора, доказывал, что искусство продвигают только высокие образцы, говорил, что только в спектакле можно выявить настоящие таланты, даже намекал, что отблеск будущего успеха поставленной пьесы падет на весь Дом культуры, и в первую очередь на его директора, но Артемий Флегонтович был непреклонен и, в свою очередь ссылаясь на те же высокие авторитеты, говорил, что видит принципиальную разницу между театром и его задачами и задачами самодеятельности. Конечно, хорошо, когда есть самодеятельный спектакль, который зрители с удовольствием и пользой посмотрят, но главное — студия, массовость, воспитание членов этой студии, отрыв их от потребительского отношения к искусству, от душевного провинционализма.

Так они ни о чем и не договорились.

Пользуясь своей житейской опытностью, Евгений Тарасович постарался свернуть разговор, не доводить его до сшибки мнений и самолюбий, в чем-то даже согласился с директором, чтобы усыпить его бдительность, хотя сам по себе решил, что ему бы только скорей выпустить спектакль, получить рецензии, поехать на смотр, а там он охомутает строптивого и бескорыстного директора, победителей не судят! Но когда Евгений Тарасович выходил из Дома культуры, руки у него тряслись, и когда ехал к себе на дачу на машине, все время переживал, растравлял себе душу подозрениями и амбициями.

Гортензия Степановна уже ждала мужа с ужином. Он аккуратно поставил машину, закрыл ворота, на всякий случай надел на педали сцепления противоугонное устройство — береженого и бог бережет! — и только тогда пошел мыть руки и садиться за стол.

За трапезой Евгений Тарасович, стараясь сдерживаться, рассказал все Гортензии Степановне. Та сразу приняла его сторону, начала отпускать ехидные замечания и разжигать в муже мстительные по отношению к директору чувства, говорить о врагах, о преследовании настоящего таланта.

— Ведь сам я вижу, — с обидой говорил Евгений Тарасович, — по-настоящему звонко получается… — Вертелось на языке «первый раз в жизни», но все же удержался, даже жене в этом не признался.

Ночью у Евгения Тарасовича случился инсульт. Гортензия Степановна, привыкшая во всем полагаться на себя, здесь не растерялась, схватила машину и мгновенно привезла из города врача: доехала до ближайшего автомата и вызвала «неотложку». Приехавшая бригада подтвердила диагноз, приняла необходимые меры и стала готовить больного к госпитализации. И пока молодые, рослые, похожие скорее на мясников или грузчиков, а не на врачей, ребята из «неотложки» возились с больным, Гортензия Степановна поймала себя на подловатой мыслишке: ну уж этот инсульт мужа она даром не оставит. Ей теперь будет чем занять свои дни. Она будет искать правду. На полгодика ей с ее опытом и хваткой хватит. В ее сознании уже стал выстраиваться ряд мучителей Евгения Тарасовича: Великий актер, Артемий Флегонтович и разные там прочие рангом поменьше. Она такое не оставит. Они будут знать, как травить талантливых людей. И тут же следующая мысль возникла: «Какая чепуха, лишь бы Евгений Тарасович выжил». Но предыдущая мыслишка все же была, существовала, червячком угнездилась в голове.

Серьезная покупка

1

Работа у Саши Русакова интересная и разнообразная. Одно из преимуществ ее еще и в том, что ездит он по разным концам города — везде, где строит их СМУ. Естественно, при таком свободном распорядке и в магазин он может забежать, и просто потолкаться по улицам, а иногда, когда уже все сделано и едет он обратно в контору за нарядом на следующий день, и пропустить пивка. Кружечку. Не больше. Работает Саша быстро, потому что геодезист с большим опытом, несмотря на свои двадцать восемь лет, да и сама работа для специалиста молниеносная: строит СМУ фундаменты под здания, готовит нулевые циклы, а в задачу Саши входит оконтурить объект, привязать к местности, отметить высоты, проверить горизонтали и вертикали. Небрежности и «халтуры» здесь быть не может: не сойдутся у будущего здания углы, покривятся стены. Даже виртуозно Саша работает; приедет на стройку, выставит рейку, распустит треногу с навинченным на нее теодолитом, раз посмотрит в окуляр, два, подсчитал — и, пожалуйста, результат. В принципе работа закончена, свободное время, но к концу дня надо быть в управлении. Ну а в соответствии с диалектикой есть и отрицательные моменты в этой работе. Их в основном два: попробуй через весь город потаскай на себе в городском транспорте и треногу-штатив, и рейку, и теодолит, все, правда, на ремнях, через плечо. Да и зарплата — сто пятьдесят рублей и никаких сверхурочных, ночных, скоростных, высотных, снежных, морозных, тропических, никаких, как говорится, отгулов за прогулы. А у Саши, которого многие за моложавый вид называют Санчиком, семья: двое детей и жена Нонна. Нонна работает паспортисткой в ЖЭКе.

В тот день, когда началась эта история, Саша уже к двенадцати оттрубил на стройучастке в Отрадном, на плечо рейку, штатив, в руку портфель с бумагами и теодолитом, завернутым в чистую сухую байку, и по жаре поехал пораньше в контору: день зарплаты, святой, радостный день. Но радость в этот день ждала его еще одна.

Лишь только Саша просунул голову в дверь общей комнаты, где сидели диспетчерша Варвара Петровна, плановик Юленька и Тамара Григорьевна и где в углу стоял по идее его, Саши, письменный стол, который женщины превратили в хозяйственный — находились на нем плитка, электрочайник, жестяная банка из-под импортного индийского чая (хранился в ней, правда, чай грузинский байховый), посуда, ложки-вилки, так что, собственно, для работы Саши был оставлен малый клочок, не успел Саша даже приоткрыть дверь, как Юлечка повернула к нему в кудряшках головку и чуть обозначенный на лице носик с мелкими бисеринками пота и сказала:

— Саша, вас Владимир Васильевич, председатель месткома, просил срочно зайти.

— Зачем? — спросил Саша.

— Он не говорил.

— А зарплату уже давали? — снова спросил Саша, обращаясь ко всем.

— За зарплатой еще только поехали, — ответила уже Варвара Петровна, не отнимая телефонной трубки от уха и одновременно что-то записывая в своих бумагах. Варвара Петровна одинокая душа, и для нее зарплата тоже актуальна.

— Спасибо, Варвара Петровна. Кстати, в нашем гастрономе, — это был ближайший магазин, почти напротив управления, и Саша, направляясь с объекта, всегда в него заходил, — есть сосиски и только что привезли пиво.

— Хорошо. — Варвара Петровна заторопилась свернуть свой телефонный разговор.

— Спасибо за информацию, — сказала иронически Юля, уже нашаривая рукой сумку, стоящую на стуле возле ее стола.

— Нам не до пива, — брызнула из-за своего стола Тамара Григорьевна, — мы рабы конторы, гнешь, гнешь спину, а благодарности никакой.

«Какая муха ее укусила», — подумал Саша и пошел по коридору разыскивать предместкома.

Владимир Васильевич был в месткомовской клетушке.

Он сидел без пиджака, с распахнутым воротом рубашки и пил чай, обтирая толстую шею носовым платком. Заварной чайник стоял здесь же, на столе.

— Вы меня искали, Владимир Васильевич?

— Искал, Санчик, искал, — начал предместкома таинственно. — Да ты у нас все в бегах.

— Я что, по своей воле или бездельничаю? — Саша привык на всякий случай давать отпор администрации.

— Правильно, — примирительно сказал Владимир Васильевич. — Работаешь ты хорошо, жалоб на тебя нет. Вот поэтому местный комитет в моем лице и отстаивает твои права.

Еще когда Владимир Васильевич начал свою сиропную песню, сердце у Саши сладко сжалось, в ушах послышался свист ветра и перед глазами поплыло что-то зеленое, душистое, ласково взмахивающее ветвями — дорога, ее перелески, поля, покрытые до горизонта зелеными посадками. Но тут же он, трезво подумав, решил, что это может произойти только через годик или через два. Перед ним в очереди на машину стоит еще один человек, за ним Тамара Григорьевна, а она, хочет он или не хочет, все равно пройдет перед ним, такой уж у нее характер, да и вообще, хоть он, конечно, судьбой не обижен, но в смысле жизненных достижений и не очень везучий. Наверное, решил Саша, дают ковер, а ковер ему совсем и не нужен, сейчас их и в магазинах навалом. Волноваться особенно нечего. Но он на всякий случай, чтобы сделать приятное Владимиру Васильевичу, все же ласково-благодарственно улыбнулся и сказал:

— Не томите, Владимир Васильевич.

— В общем, Санчик, — Владимир Васильевич тоже заулыбался, откровенно предлагая Саше разделить и свою радость, — даем мы тебе в этом году автомобиль. Машину.

— Ой, неужели! — только и смог выдавить Саша. Зеленые ветви слились в одну сплошную полосу и на мгновенье закрыли свет.

— У нас на местном комитете была целая баталия, — продолжал Владимир Васильевич. — И трест спустил нам две машины. Одну для рабочего контингента, а другую разрешили распределить управленческому персоналу. Глазки здесь, конечно, у многих разгорелись, но кто стоит на страже интересов трудящихся? Местный комитет. Так-то. Поздравляю, список треугольником уже подписан и отправлен. Пляши.

— Владимир Васильевич, дорогой!

— Только, Санчик, здесь есть одна деталь. Ты просил «Запорожец», но этой машины в этом году нет и, может быть, даже на следующий год не будет. Поэтому и решили мы тебе дать то, что было: «Жигули», пятую модель. А «Запорожец» что? Консервная банка, даже мотор не как у всех, а сзади. Рад?

— Очень, Владимир Васильевич, — от волнения Саша полез к начальству с протянутой рукой. — Большое спасибо, большое спасибо. — Он совсем от переживаний замешкался. — За бутылкой-то бежать, я мигом?

— Ты что, Санчик, сдурел? Дай вам только воли, — журил грубовато Владимир Васильевич Сашу, одновременно подталкивая его к двери, — только бы и праздновали. — Давай вали на рабочее место. От радости только ошибок в расчетах не наделай.

Выйдя из кабинетика Владимира Васильевича, Саша сразу же достал пачку «Астры» и, отойдя в глубь коридора, к окну, закурил. За пыльным стеклом на пристальном солнце раннего лета лежала раскаленная добела улица. Разомлевшие до беспамятства шаркали сандалетами и босоножками прохожие. У гастронома выстраивалась очередь за пивом. На углу разварная от перекорма молодайка шуровала с кружками возле бочки с надписью «Квас». Саша неподробно, сквозь затуманенное внезапным известием сознание, посмотрел на эту картину, сделал пару затяжек, загасил о каблук сигарету, по привычке — на стройке всегда много легковоспламеняющегося материала, поплевал на окурок, бросил его за батарею, потому что в коридоре висела надпись «Не курить» и пепельницы не было, и пошел звонить жене.

Из своей комнаты Саша звонить Нонне не хотел. Машина вещь деликатная и требует некоторой, хотя бы из суеверия, конспирации, поэтому нацелился он на приемную. К счастью, начальника СМУ не было, а секретарша, пользуясь его отсутствием, видимо, с подачи русоголовой Юлечки, улизнула за сосисками. Саша бочком подошел к телефону, будто зашел случайно, а звонить начал от скуки, чтобы техника не простаивала, так, ничего не значащий разговор, и набрал номер.

— Это ты, Саша? — Нонна всегда, как она говорила, по звуку телефонного звонка могла определить звонок мужа, еще не слыша его голоса. И никогда не ошибалась. Саша еще допытывался: «А другие звонки ты можешь определить?» И Нонна чистосердечно отвечала: «Нет, Саша, я только твои звонки чувствую».

— Это я. Слушай, — сказал Саша с тайной гордостью, что его так ценят на производстве и даже выделили машину, но сказал как о чем-то само собой разумеющемся, обыденном, — мне машину дают.

— Правда?! — обрадовалась Нонна.

— Правда.

— А когда?

— Список уже ушел, значит, месяца через два пришлют открытку.

— Это хорошо, что не сразу, — сказала Нонна, — нам еще пятьсот рублей не хватает…

— Да только здесь история. — Саша и сам впервые начал осознавать возникающие сложности. С пылу с жару ему все казалось менее трудным. — Мне не «Запорожец» дают, а «Жигули», пятую модель.

Голос у Нонны сразу же стал встревоженным:

— А сколько «Жигули» стоят?

Саша, как и все потенциальные покупатели-автомобилисты, знал марки машин, их стоимость и технические данные досконально, поэтому ответил сразу, не задумываясь:

— Восемь триста.

— Рублей!

— А чего же еще?

— Ой! Что же мы теперь будем делать? — Нонна на другом конце провода сломалась под тяжестью этой неподъемной цифры.

— Я пока согласился, — спокойно, а у самого сердце дергалось предчувствием, что влезает он в сложную ситуацию, сказал Саша, — а дома помозгуем. Ты подумай, у кого можно занять на большой срок. Я тоже подумаю. Хорошо?

— Хорошо. Саш, — Нонна переключилась с возвышенного на повседневное, — ты мимо молочной пойдешь, загляни. Если есть яйца по девяносто копеек, возьми два десятка. По рубль тридцать не покупай. Ты меня понял?

— Понял, понял. Все?

— Все, Саша.

2

От радости, гордости за мужа Нонна была сама не своя. Она чуть не ошиблась, заполняя бланк на прописку одного шестнадцатилетнего паренька. «Откуда же мы деньги будем доставать?» Но справилась с волнением, все аккуратно сделала, отпустила мальчишечку и, привстав возле окошка, на котором с другой стороны было написано «Паспортистка», сказала: «Следующий». Но следующего не было. Жара изморила всех, заставив даже забыть О неотложных делах. Нонна подивилась такому стечению обстоятельств, высунувшись в окошечко, удостоверилась, что больше никого нет, закрыла фанерную ставеньку на задвижку, потом на два оборота замкнула оба сейфа и побежала в бухгалтерию к своей еще деревенской подруге Зинаиде поделиться радостью.

Ворвавшись в бухгалтерию, Нонна заробела, увидев на месте главбуха, который строго надзирал за двумя своими девицами-счетоводами, и от двери негромко сказала:

— Зин, выйди на минуточку.

Зина, невысокая, коренастая девушка, одетая в импорт, довольно коряво сидящий на ее просторной фигуре, с большой готовностью сразу вскочила из-за стола, предварительно посмотревшись в зеркальце, которое постоянно было приставлено у нее к откидному календарю — в коридоре, куда звала поговорить Нонна, были возможны всякие интригующие встречи, а Зинаида по городской моде уже приучила себя ко всему, — и под укоризненным взглядом педанта Ковалева, вызывающе стуча сабо и сверкая ярко-розовыми мясистыми пятками, пошла через комнату к двери.

— Ну, чего тебе? — спросила Зинаида, когда подруги уединились на скамеечке, поставленной в коридоре для посетителей.

— Саша звонил. Ему машину дают.

— Машина — это престижно. Вы же давно машину хотели.

Нонну всегда удивляло, как быстро ее подруга приспособилась к городу. Будто век здесь жила, а не на глазах у Нонны устраивалась в свое время работать дворником в ЖЭКе: вот уже и прописку постоянную получила, и комнату имеет, и курсы счетоводов закончила, и по внешнему виду и разговору какая-нибудь артистка или преподавательница иностранного языка. Замуж бы ее только пристроить, а то мыкается, трется девка с разными искателями приключений.

— Мы-то хотели… И к бабке в деревню съездить за картошкой и капустой, и на юг прокатиться… Да машину дают другую.

— «Жигули»? — даже обрадовалась Зинаида, которая была в курсе всех Нонниных дел. — Так «Жигули» эффектнее. Сплошной шик!

— Восемь тысяч триста этот шик.

— Все равно надо брать. — Нонна опять удивилась Зининой твердости в суждениях и знанию современной жизни. — Если даже ее новой продать, то можно взять двенадцать. Да что двенадцать, четырнадцать можно взять, если с умом. Это тебе и Гришенька подтвердит.

От ястребиного взгляда Зинаиды не укрылось, что дверь начальника ЖЭКа отворилась и в коридоре появился он сам, лоснящийся и сытый, как жиреющий на погребице кот. И опять Нонна подивилась практичности своей подружки. Та даже место для их посиделок выбрала расчетливо: а вдруг мимо пойдет Гришенька! И вот не ошиблась. Только, наверное, зря старается, этого ей не обломать, этот знает вкус холостой, свободной жизни.

— Григорий Семенович, — Зинин голос превратился в игривое журчание, словно у телевизионного диктора, — Григорий Семенович, можно вас на минуточку? Вы все знаете, разрешите наши сомнения, — ворковала Зинаида. — Сколько на рынке стоят новые «Жигули» пятой модели?

Григорий Семенович всей своей стокилограммовой молодой статью, обтянутой модной джинсовой рубашкой, остановился, поигрывая от избытка сил плечами, напротив сидящих подружек и одарил их улыбкой, какой одаривал всех женщин.

— Ну, Григорий Семенович, сколько? — продолжала Зинаида твердить своим самым кокетливым тоном, подразумевающим какие-то ее женские права на все сто с лишним килограммов веса красивого молодого начальника.

— Какая модель? — спрашивает Гришенька, по-прежнему не сводя глаз с Нонны и жадно читая все следы смущения на ее лице.

— Я не помню, какая модель, — собралась с духом Нонна и попыталась встать, но и этого сделать не решилась, — за восемь триста.

— Пятая, — изрек Гришенька, как профессор на консилиуме в своей клинике. — Новая, пятая модель это — между нами говоря, — это двенадцать — четырнадцать кусков, то есть тысяч.

— А я что говорила, — возликовала Зинаида, — я так Нонне и сказала: надо брать, всегда перепродать можно, а разницу на книжку.

— Это красивая модель, — сказал Гришенька, по-прежнему не сводя глаз с Нонны и подергивая золотой перстенек на пальце. — Вам, что ли, Нонна Андреевна, дают?

— Мужу на работе предлагают, — выдавила из себя Нонна. Произнеся слово «муж», она почувствовала уверенность и впервые подняла глаза на Гришеньку.

— Так в чем же проблема? — спросил Гришенька.

Нонна опустила взгляд.

— Они на «Запорожец» уже три года деньги собирают, — зажурчала Зинаида, стараясь перехватить инициативу и заодно взгляд Гришеньки, — а здесь машина дорогая. Значит, надо перехватывать, брать в долг, вот мы и кумекаем.

— Я, наверное, у бабушки попрошу, — сказала Нонна, «Зачем только Зинаида эту комедию разыгрывает». И оттого что ее вынудили при постороннем человеке говорить про семейное, опять густо покраснела.

— Зачем же сразу у бабушки. Бабушки от этого пугаются, — сказал Гришенька шутливо, но, как и прежде, с каким-то тайным бесстыжим смыслом. — Надо обходиться своими силами. Разве красивой женщине кто-нибудь откажет? Друзья, товарищи по работе. — И Гришенька снова посмотрел на Нонну своим долгим восточным взглядом.

А Нонна в этот момент подумала: «Хорошо, что я Саше не рассказала ничего о своем начальнике».

— Я так понимаю, Григорий Семенович, — снова встряла в разговор неунывающая, как хороший турнирный боец, Зинаида, — что Нонне особенно волноваться не следует, в крайнем случае мы у себя в конторе скинемся, потрясем кассу взаимопомощи, поможем.

Здесь Гришенька наградил и Зинаиду взглядом. Но посмотрел как-то косо, невнятно и мысль ее развивать не стал, только хмыкнул:

— Интересно, вы, Зинаида Владимировна, излагаете. — И пошел дальше по коридору.

Когда вальяжный начальник исчез из виду в прохладных катакомбах, Нонна осадила подругу:

— Ну что ты все время, Зинаида, мелешь! У кого у нас в конторе деньги? — Втайне Нонна минуту назад чуть-чуть задержалась на этой возможности и убедилась, что все это домыслы бесшабашной Зинаиды. — У дворников деньги? Или у уборщиц по пять рублей занимать?

К удивлению Нонны, Зинаида твердо и решительно возразила:

— Ты знаешь, у кого есть деньги. У нас такой человек один. И он даст тебе деньги взаймы, хотя бы тысячу. И ты знаешь, что он даст, если ты попросишь. Я разве не вижу, как у Гришеньки глаза блестят…

— Ты, значит, хочешь, чтобы я, как и ты…

— А чем ты лучше? У тебя муж есть, а у меня нет. А пожила бы одна, я бы еще посмотрела на тебя.

— Я разве тебя, Зинаида, виню?

— Тебе просто повезло с Сашей, — сказала Зинаида, в голосе у нее послышались слезы.

С Сашей Нонне действительно повезло.

А может быть, Саша, как считает его мать Галина Платоновна, действительно тюфяк? Она так и сказала, когда Саша привез Нонну с практики и впервые, еще с рюкзаком и Нонниным чемоданчиком пришли к ним домой, в блестящую паркетом и чистотой генеральскую квартиру. Саша открыл дверь своим ключом, и Нонна заробела от открывшегося вида: коридор, крытый лаком и с ковровой дорожкой, нигде ни пылиночки, а из открытых в коридор дверей комнат — солнечный свет. И тут же из глубины квартиры, степенно шурша шелковым халатом, вышла дама, мать Саши. Не бабка с корявыми руками, а белая, ухоженная. «Вот, мама, — сказал Саша, — знакомься, это Нонна, моя жена». Галина Платоновна не поздоровалась, даже сына не поцеловала после разлуки, а сразу спросила: «Расписались?» — «Расписались, мама». — «Покажи паспорт». Саша порылся в кармане, достал, подал. Галина Платоновна схватила паспорт, перелистала, разглядела печать и все подписи и, отдавая паспорт сыну, сказала: «Тюфяк ты, Саша». А потом уже Нонне: «Ну, здравствуй, невестушка. Зовут меня Галина Платоновна. Так ко мне и обращайся. С мужем тебе повезло. Глуп, добр, влюбчив. Из него можно веревки вить. В этом мы с ним не похожи. Раздевайся, Нонна, снимай плащик, проходи. Сразу тебя предупреждаю. Пока будете жить здесь, в Сашиной комнате, но вскоре я вас отделю».

Нонна испугалась такому приему. И чистоты после своей деревенской вольницы испугалась, и больших комнат, и тому, как Галина Платоновна усадила их ужинать с вином, со многими тарелками на крахмальной скатерти — такое прежде Нонна видела только в кино. И когда уже позже забилась Нонна в Сашину комнату, оклеенную разными плакатиками, с книжками, письменным столом, боксерскими перчатками и гантелями в углу, когда уткнулась Нонна в горячее Сашино плечо, тут она и расплакалась. А Саша ей шепотом, негромко сказал: «Ну, что ты переживаешь, я же с тобой».

Верно Галина Платоновна сообщила: «Добр и влюбчив». Ведь влюбился с первого взгляда. Но и Нонна до него ни с кем не гуляла, отшивала всех своих ровесников, будто именно Сашу ждала. Будто предвидела, что на преддипломную практику приедет, чтобы увезти ее в город, двадцатичетырехлетний студент.

Саша тоже будто предчувствовал эту свою главную в жизни встречу. Когда ему сказали: «В село» — он даже обрадовался: «Молока парного попью, творожку поем, малины пособираю». Все в селе у него сложилось ладно. Работа была интересная, потому что знал он, что поручили ему не просто какое-то упражнение, чтобы демонстрировать экзаменационной комиссии свое умение и чему его научили за четыре года в техникуме, а работу, имеющую народнохозяйственное значение. В качестве дипломного проекта Саше дали геодезическую съемку небольшой калужской деревни, перед тем как ее перестраивать, укрупнять и делать столицей объединенного колхоза. Работа и выгодная для студента, потому что хозрасчетная, и живая, а тут еще в колхозе дали ему в качестве реечницы молоденькую, семнадцати лет девушку Нонну. Несколько дней, перетаскивая свой теодолит с места на место, с одного бугра на другой, Саша учил эту еще не совсем подросшую Нонну, как держать рейку, работать с рулеткой и ставить маркировочные колышки. А потом, когда Нонна всему этому обучилась и работа пошла, а погода стояла хорошая, солнечная, а значит, Саша перестал нервничать за судьбу своего дипломного проекта, тут он невольно начал обращать внимание не только на перепады высот, но и наконец-то увидел, что у послушной и молчаливой реечницы глаза голубые, характер ровный, не капризный, а нрав веселый, доброжелательный. Еще Саша заметил, что, несмотря на свои собственные двадцать четыре года, жизненный опыт и рассудительность, на эту девушку он смотрит как-то особенно, сердчишко его, когда он ее видит, бьется под летней маечкой с особой резвостью. Саша в то время не особенно представлял себе ритуал объяснений с девушкой, потому что в его жизни до этих серьезных слов дело не доходило, но знал, что говорить определенные слова надо, поэтому сказал просто, как смог придумать.

Они сидели на берегу речки, куда и до этого часто ходили обедать, спасаясь от жары, ели хлеб с молоком из бутылки и крутые яйца с солью и огурцами и молодой картошкой. И Саша сказал: «Нонна, а вы не хотели бы выйти за меня замуж?» Нонна допила молоко, положила на газетку недоеденный кусочек хлеба, потом покраснела оттого, что про себя сформулировала мысль, и ответила: «Вы мне очень нравитесь, Саша». Старая маечка на худенькой Сашиной груди чуть ли не порвалась, так сильно забилось у него сердце, он тоже отчего-то смутился и сказал совершенно нелепое: «Кажется, время вышло, надо идти работать». Они встали. Саша повесил на плечо треногу-штатив, взял в руку теодолит в футляре, а в другую — рейку, и весь оставшийся день они потом очень дружно работали. Но вечером, когда солнце уже садилось и Саша сделал последнюю запись в «Журнале полевых наблюдений», Нонна спросила: «Саша, а вы меня любите?»

Саша оторвал глаза от своего журнала и сказал фразу, которую придумал за время, прошедшее после обеда: «Я очень хочу, Нонна, чтобы вы были счастливы, и сделаю для этого все, что в моих силах».

При воспоминании о Саше Нонне стало жаль Зинку. Бедная она, бедная. И разве она, Нонна, хоть и замужняя женщина, может ее осуждать? Если бы не знала хорошо ее и ее обстоятельства, то могла бы. Потому что она сама совсем другая, угрюмая однолюбка. Ей лучше расстрел, чем поцеловаться с кем-нибудь, кроме Саши. Но она все знает про Зинку еще с первого класса. На ее глазах с девятого класса Зинка гуляла с Костей. После десятого Зинка пошла на ферму дояркой, а Костя сел за трактор. Из-за него-то и в институт не стала поступать, стерегла. А он все домогался: «Давай поженимся, Зинаида. Давай поженимся». Да Зинка была готова, но вся ее родня кривилась: сопляк, разве такой жених Зинаиде нужен. Молод, дескать, еще только семнадцать лет, А Зинка дома единственная наследница. И дома, и ухоженного огорода, и машины «Запорожец». С таким имением под Москвой Зинаида, дескать, еще и не такого кавалера выходит. Но у Костика такой обжигающий, голодный до жизни и удовольствий взгляд, такие разголубые, сведенные в щепоть с крошечным, как рыболовный крючок на самую мелкую рыбешку, зрачком, такие красные полные губы на сухом лице, а сам худенький, тоненький, жаркий. Рядом со сбитенькой — кровь с молоком — Зинкой Костик выглядел подморышком, нагловатым воробышком. А вот заморыш-заморыш, а ей, Зинке, люб. Вот и пожалела его, когда тот уходил в армию на службу. Месяц под сухими августовскими звездами походили по перестоявшим от жары околицам, по баням с остывшими прохладными полками. А потом, хорошо что хоть без последствий, Зинаида ждала своего Костеньку. Письма ему писала, и он ей писал. А когда демобилизовался ненаглядный, то внезапно для всех остался в городе, где служил во вневедомственной охране, потому что к этому времени был уже очень неплохо женат. Жена его, по просочившимся в деревню слухам, была вовсе не красавица и даже на восемь лет Константина старше, но имела высшее образование инженера-плановика, кооперативную квартиру и добрых родителей, которые сразу же купили отчаянному жениху автомашину, а молодым предоставили свою дачу, чтобы они выращивали клубнику и приглашали гостей на зависть своему обильному счастью.

В этот же год она, Нонна, уехала из деревни с Сашей, А через полгода к ним в город прикатила и Зинка. Устраиваться по лимиту. Опостылело ей в деревне. А ведь с Костей собиралась жить в родной деревне всю жизнь. «Не могу, — говорила, — без нашей речки, клуба, без морковки с грядки». Новорожденным телятам радовалась, в теплые мордочки их целовала. Говорила: «Я девка деревенская, в городе жить не смогу». Без денег приехала, самочинно, родня от наследства любимое чадо не отпускала. Нонна тогда очень робко обратилась к Галине Платоновне: «Можно у нас моя школьная подруга немножко поживет?» Галина Платоновна только спросила: «А вшей она нам не напустит?» — «Да что вы, Галина Платоновна, деревня сейчас совсем другая. Мы с Зиной десятилетку вместе кончали. Она устраиваться приехала по лимиту». — Хорошо, пусть живет, — сказала свекровь, — спит пусть в столовой на диване. Но гостит пусть не больше двух недель. Так своей подруге и передай».

Уже за три дня Зинаида обшарила весь город, все разнюхала, разузнала и составила себе план. «Лучшего места, чем место дворника для приезжей деревенской девушки нет, — шептались они вечерами в кухне. — Дворникам сразу комнату дают на первом этаже. Буду пробиваться». Зинаида-то и разведала ЖЭК, где они сейчас вместе работают. А до этого, она, Нонна, работала уборщицей в двух школах. Но в том ЖЭКе сидел тогда другой очень молодой и горячий Гришенька. Крутил, крутил этот Гришенька Зинаиде мозги и нервы. А так Зинаиде хотелось отдельной комнаты и прописки, что она и согласилась на главное условие этого Гриши: отпраздновать свое новоселье с ним вдвоем. «Да как же можешь, Зинаида? — спрашивала в ужасе Нонна, когда на четырнадцатый день гостевания, уже оформившись на работу, Зинаида собирала свои вещички, чтобы ехать в свою комнату. — Ты же Костю любишь». — «Ну и что — любишь… Любила. Ты что, думаешь, у меня после Кости этот мордоворот из ЖЭКа первый?» — «Да ты пожалуйся на него! Разве на него управы нет?» — «А какой толк? Управа найдется, а эта управа разве так быстро на работу меня оформит? Вот пропишусь через неделю, и тогда я этого новосела спроважу. Я теперь ничего не боюсь».

Зинаида признавалась: ей приятно, что на нее глядят посторонние обжигающим взглядом, на улице заговаривают, когда идет она своей ленивой, разболтанной походочкой, чуть волоча по асфальту сабо. А ей, Нонне, все это к досаде, с Сашей они на всю жизнь. Для нее, Нонны, все остальные мужчины и не существуют, она очень стесняется. Иногда даже Саша ворчит: «Да что ты, Нонна, как маленькая девочка, все закрываешься, прячешься. Я ведь тебе муж. Из постели сразу в халат, никогда не позовешь в ванную спину тебе потереть. Умру, а своей жены в чем мать родила не увижу». Так важным кажется ей, Нонне, что происходит между ней и Сашей, что она об этом ни с кем поделиться не может, а в бухгалтерии в обеденный перерыв женщины часто рассказывают про то тайное, что у них бывает с мужьями. Нехорошо. Как же можно рассказывать, как первый раз поцеловались, как пришли к бабушке, как выпили в тот же день по рюмочке, как бабушка ушла из своего дома на всю ночь до утра к своему двоюродному брату, дяде Егору.

У нее до сих пор сердце холодеет, когда она вспоминает слова: «Я очень хочу, Нонна, чтобы вы были счастливы»— и как оказал это Саша! Тут Нонна и выдавила из себя: «Надо, Саша, идти нам с вами к бабушке». Они весь день оттягивали этот момент, работали допоздна, пока совсем не стемнело, потом отнесли инструменты вправление, в каморку, которую для этого выделили, а уже потом Саша, видно, решился: «Ну, пойдем, Нонна, к бабушке».

Бабушка к этому времени переделала всю домашнюю работу по огороду, задала корм поросенку, подоила корову — бабушка любила жить по старинке, как ее с детства приучили, чтобы все в доме было свое, натуральное, — сидела бабушка и смотрела по телевизору пляски и песни. Они с Сашей вошли в дом через летнюю половину, потом по половичку, раскатанному от порога, по зимней, где у бабушки в углу работал голубой экран. Бабушка в этот момент была увлечена искусством и ничего не слышала, что происходило у нее за спиной. Нонна осторожно дотронулась рукой до ее плеча. «Это ты, Нонна? — спросила бабушка. «Это мы с Сашей». — «С каким еще Сашей?»— бабушка повернула голову, стала вглядываться в Сашин силуэт, но после яркого экрана с трудом различала. «Да выключи ты эту балаболку, да свет засвети, ничего не видно!» Нонна щелкнула кнопкой, телевизор погас, подошла к двери и тронула выключатель на стене. В избе засветилась стосвечовая лампочка под старым желтым абажуром. «Значит, это вы с Сашей, — бабушка наконец-то разглядела парня, которого привела внучка, но старые ее глаза все вглядывались и вглядывались в него. — И зачем ты его привела?» — «Бабушка, — сказала Нонна, набрав побольше в легкие воздуха, — мы с Сашей…» И тут Саша, видимо, решил, что самое тяжелое дело должно быть мужским, перебил Нонну и сказал, вернее, закончил фразу: «Мы решили пожениться». — «Как так пожениться?» — удивилась бабушка. «Ну, расписаться», — разъяснил Саша.

Как же засуетилась бабушка при слове «расписаться». Будто сдуло ее с места. Залетала, как молодая, и в погреб, и ловить уже сонных кур, и оглянуться они не успели, как на столе через час уже целый пир. А во время этой суматохи, пробегая через комнату, бабушка торопливо снимала с Саши дознание: и где живет, и сколько лет, и кто родители, и не будут ли родители против женитьбы. «Да что вы, бабушка, — говорил Саша, — мама в мои дела не вмешивается и против не будет, а отец у меня умер, он старше мамы был на пятнадцать лет». — «Горе-то какое, — говорила бабушка, а на лице ее никакого горя не отражалось, потому что, по всему было видно, Саша ей нравился и она радовалась за внучку. — А в каких папаша твой, Саша, был чинах?» — «В Советской Армии он служил генералом». И это, как потом узнала Нонна, было правдой. «Какой важный был человек!» И тут же, сообразив, какую выгодную партию делает внучка, бабушка снова полетела в погреб за какой-то заветной банкой грибов.

Нонна знала, отчего так суетится бабушка, и на минутку ей стало страшно за себя. Ее мать, которую она даже и не помнила, в свое время говаривала: «Любовь, любовь!» — и уехала из колхоза вслед за настырным вербовщиком резать сайру куда-то на Курильские острова. Уехала, и словно ножом ее отрезало от родной деревни. Только через два года появилась она на два дня, чтобы передать своей матери годовалую кроху, в метриках которой в графе «отец» стоял прочерк, и «любовь, любовь» погнала ее обратно, как перелетную птицу, в далекие восточные края. Первые годы она еще писала изредка бабушке, сообщала, что вроде ее обожатель собирается смилостивиться над ней, расписаться и удочерить свою родную дочь, а потом что-то, видно, перекосилось, и снова оказалась Ноннина мать на Курилах, и дальше бабушке только пришло известие: погибла ее дочь после неудачно сделанной местной умелицей хирургической операции — в больнице, куда ее потом привезли с кровотечением, ничем уже помочь не смогли. Магическим поэтому для бабушки было слово «расписаться». Так боялась она, что и любимая внучка может пострадать из-за черствого и эгоистического мужского сердца.

А потом они втроем сидели за столом, кипел самовар, и на чистой холщовой скатерти стояли и грибы, и мед, и горшок топленого молока, и только что сваренная курица, и бабушка, пододвигая к весело уминающему все подряд Саше то одно, то другое, все выспрашивала и выспрашивала своего внезапного гостя. А когда обнаружила, что намерения его серьезны, предприняла вдруг крутой и решительный маневр. Бабушке так сильно, видимо, хотелось поскорее увидеть правнучка, а времени у нее оставалось немного, как она предполагала, потому что своего часа не дано знать никому, и вот от этой торопливости бабушка и выдвинула совершенно фантастический план. «А чего тянуть, — наверное, думала бабушка, — молодость время горячее, еще натворит что-нибудь этот внезапный жених с хорошим аппетитом, ишь как молотит, уедет в город, надавав обещаний, а потом ищи-свищи ветра в поле». — «А чего тянуть, — сказала внезапно бабушка, — дядя Егор, мой свойственник, как-никак председатель сельсовета. Он вас и окрутит заместо попа. Я сейчас к нему сбегаю, печать у него дома, ключ от сельсовета в кармане, а?» — «А чего, действительно, тянуть, — вскинулся тут и Саша и внезапно покраснел. — Я согласен. А вы, Нонна?»— и пристально посмотрел на будущую жену. А что она могла ответить? Разве могла выдохнуть хоть какое-нибудь слово? Она только опустила глаза и тоже густо, как перед этим Саша, покраснела.

«Ну вот, видите, — засуетилась тут бабушка, — все согласны». И уже сорвалась с места, полетела к дяде Егору, с ним в сельсовет за какими-то книгами и бумагами, по дороге разбудила и привела Зинку, как свидетельницу, а другую свидетельницу, ровесницу самой бабушки, ее соседку, еле спустили с русской печи, где она досматривала третий сон. Ровесница-то и задержала все общество, потому что, узнав причину такой спешки, пожелала явиться не раньше, чем наденет пасхальную юбку, то есть предстанет во всем подобающем случаю блеске, но все ее праздничные доспехи хранились в фамильном сундуке, пересыпанные махоркой, и потребовалось время, чтобы все это стряхнуть и очистить. Но уже потом, когда перед еще неопомнившимися от такого крутого поворота их дел врачующимися предстали все необходимые по закону участники торжественной процедуры, все свершилось вмиг. Дядя Егор, сдвинув на край стола угощение, записал молодых в соответствующую книгу, заполнил свидетельство, шлепнул печатью, приложил к сему руку, потом приложили в соответствующих графах руку свидетели и тут же, за этим самым столом, дальше погнали так поначалу простенько начавшийся пирок. Очень только все жалели, что телевизор уже отговорил, не работает. А потом бабушка быстро и решительно прекратила застолье, мигом собралась, вытолкнула Зинку и свидетельницу и отправилась к дяде Егору. И тут она, Нонна, разглядела большие Сашины глаза. Он взял ее за локти и близко-близко придвинул свое лицо к ее. Нонна только тогда подумала: «Почему же я опять краснею, ведь это же мой муж, суженый?..» И еще успела подумать: «Неужели мне теперь всю жизнь будет так спокойно и хорошо?..»

3

Домой с работы Нонна не шла, а летела. Все-таки удача делает святое дело, окрыляет человека. Несмотря на нелегкий разговор с Зинаидой, все в этот момент Нонне казалось свершимым и доступным. Не ахти какая трудная вещь деньги. Извернемся, займем, перехватим, достанем. И родственники есть, и друзья, и знакомые, которые тоже в трудные для себя минуты прибегали к их с Сашей помощи. Мир не без добрых людей. И вся дальнейшая перспектива с машиной казалась Нонне высвеченной яркими, весенними красками. Особенно она радовалась за Сашу, за мужа. Так он мечтал о машине, и не только чтобы съездить к ней в деревню, к бабушке, но и, понимала Нонна, и для того, чтобы доказать что-то в его собственной семье, его матери: чтят на работе геодезиста. Не такой уж он тюфяк, погрязший в маленьких домашних интересах. Значит, на работе его уважают, считают за нужного, полезного и передового человека. Но одновременно к этому гордому чувству в душе у Нонны примешивалось по привычной женской осторожности и какое-то недоверие, сомнение в том, что достанется им эта дорогая и прекрасная машина, которую она уже видела в своем воображении и которая должна была принести им много радости, удобств, уважения и даже, может быть, зависти соседей по кооперативу и, как говорила Зинаида, поднять их престиж в обществе.

Пересаживаясь с одного автобуса на другой, путешествуя под землей в метро, Нонна чувствовала на своем лице какую-то, как ей казалось, глупую и счастливую улыбку. Как в зеркале, она читала ее в глазах встречных людей. Дескать, идет баба, замужняя, с кольцом на пальце, и дурацки улыбается. И тут же она спохватывалась, усилием воли гасила счастливо-блаженное выражение на лице, но потом опять углублялась в свои приятные мысли, и улыбка, как кувшинка, вновь всплывала.

По дороге она, несмотря на то что уже несколько лет они с Сашей экономят и еще сегодня она наказывала ему не покупать яйца по рублю тридцать, заскочила в магазин — как обычно, творожную массу, сметану, можайское молоко детям на ужин она уже взяла в обеденный перерыв и до конца рабочего дня держала в холодильнике в бухгалтерии — и здесь расщедрилась и купила триста граммов хорошей, нежирной югославской ветчины в форме, пять антрекотов — мужчины без мяса не могут, а что касается ее, то она могла бы прожить и на одной гречневой или пшенной каше, любила, — и купила бутылочку любимого Сашей болгарского вермута. Такое дело надо отметить. И все эти мероприятия прошли у нее гладко, без больших очередей и трепки нервов.

Уже возле дома она забежала в детский сад — была пятница, и надо было брать детей с пятидневки — и очень обрадовалась, увидев чудесные рожицы Сережи и Пети. Малыши кинулись к ней: «Мама, мама!» — и Нонна порадовалась, потому что не только сердцем матери, но и трезвым умом понимала, какие у нее чудесные здоровые дети. И с Сашей повезло, и с детьми.

Петя и Сережа были пареньками воспитанными. Дома не канючили внимание от взрослых, не куксились, если падали и набивали шишки и синяки, не кидались в демонстративный рев, а так, похныкают и продолжают дальше играть. В детский садик ходили с охотой, понимали, что родители работают, не изображали из этого повинность, вставали утром самостоятельно, без капризов, вечером самостоятельно, без напоминаний, после «Спокойной ночи, малыши» ложились спать, не клочились из-за игрушек, не ревновали друг к другу родителей, их любовь делили поровну. Хорошие, нормальные дети. И даже старший, Сережа, присматривал за младшим, Петей, и урезонивал брата, если тот расходился. Не были ребятишки в особую тягость родителям, и те не чувствовали себя замордованными, заезженными жизнью и бытом, как бывает часто в семьях с двумя или больше детьми.

Кинулись малыши к Нонне, а та схватила их в охапку, прижала к себе, расцеловала, и тут же — в правой руке сумка, в левой ладошка младшего Пети, а Сережа берет брата за другую руку, как привык, и всей оравой скорее домой. И не успели они выйти из детского сада, за ворота ступить, как глядят — навстречу им по дорожке торопится Саша. «Папа пришел! Папа пришел!» Посыпали малыши наперегонки к отцу. Виснут на нем, ноги поджимают, карабкаются, как на дерево. И Нонна, увидев эту знакомую и привычную ей картину, тут еле удержала слезы, потому что и у самой к сердцу подкатила неистребимая, немыслимая любовь к детям, к мужу. Права Зинаида, как же ей повезло с Сашей.

Придя домой, Нонна сразу же достала из холодильника кусок докторской колбасы — как и во всех городских семьях, выбор продуктов в холодильнике был куда богаче, чем в гастрономе, — отрезала большой ломоть хлеба, положила на него кусок колбасы, помазанной горчицей, потом в кружку налила полбутылки пива и сразу же дала Саше, как говорилось у них в доме, заморить червячка. Пока муж ел и глаза у него светлели — первую заповедь семейной жизни Нонна в свое время усвоила быстро, с одной подсказки свекрови, — Нонна собрала детей и, будто бы играючи, заставляя то одного, то другого открыть то верхний ящик платяного шкафа, то нижний, приготовила с их помощью им чистое бельишко для бани, вытащила постельное белье — день был последний рабочий, пятница, — и кликнула мужа (Саша за это время должен был закончить со своими доедками), передавая ему эстафету.

Пока Саша купал сыновей — процедура эта была ритуальной, почти на весь вечер, с пусканием пароходиков и лодочек, соревнованием в нырянии, с анестезирующим средством сказок от щиплющего мыла, — Нонна перестелила постели, повесила на спинки детских кроваток пижамки и рванулась на кухню готовить себе и Саше праздничный ужин, а ребятишкам жарить сырники.

Все это время она постоянно думала об этой чертовой машине, принесшей ей первые расстройства, обдумывала свои варианты — по какому-то молчаливому уговору, после того как они с мужем встретились у детского сада и шли с детьми домой, разговора о машине не было: и не хотели портить сыновьям начало еженедельного праздника общения с родителями, отдать им все свое внимание, да и дело было, как понимали оба, слишком серьезным, чтобы обсуждать его на ходу, — а еще больше Нонна предвкушала — это тоже была традиция — пятничный ужин, за которым два свободных, просторных для простенького семейного счастья дня, тихие разговоры с Сашей и его неторопливые, не подгоняемые завтрашней необходимостью вставать на работу, объятия.

Сели они за стол после девяти, когда малыши уже послушно посапывали и видели разнообразные сны с полетами, речками и цветами на лужайках. Телевизор не включали, поэтому ужинали на кухне. Саша разлил вино, они молча подняли рюмки, посмотрели друг другу в глаза, улыбнулись, чокнулись и выпили.

Когда Саша съел первый антрекот и порцию картошки и Нонна метнулась было к плите за добавкой, муж успокаивающе положил ей ладонь на руку, другой рукой снова налил рюмки и сказал:

— Что делать будем? Машину-то дали…

Нонна вздохнула, чуть отодвинула от себя тарелку, как бы показывая, что мысли у нее на этот счет самые серьезные, отлежавшиеся, не подогретые вином, и сказала:

— Я уже думала, Саша. Придется, наверное, у Галины Платоновны просить, родственников-то у нас с тобою немного, да и отдадим ты с тобою долг не очень скоро. А здесь все же родная мать…

— Ну, я, правда, еще могу работу взять, халтуру.

— Ты и так встаешь рано.

— Это будет по субботам и воскресеньям. Мне эту халтуру Юленька предложила. На работе у ее мужа дали пять гектаров под садовые участки, им надо планировку сделать, разметить дорожки.

— Не нравится мне твоя Юленька. Так она на тебя все время глядит, будто хочет съесть.

— Да что ты, мать, — Саша перегнулся через стол и поцеловал жену в щеку, — куда я без тебя.

— Вот Зинаида говорит, что все мужчины кобели. Все до одного.

— И ты ей веришь?

— Про тебя не верю.

— И правильно. А еще я думаю, — сказал Саша, опять возвращаясь к теме, — что можно попросить у Павлика. Деньги у него есть.

— У бабушки можно попросить.

— Кто же, Нонна, просит у восьмидесятилетней бабушки. Она и так нам все, что может, отдает.

— Попросить можно. Бабушка в прошлом году бычка сдала.

— А это? — Саша глазами показал на большой просторный холодильник «Минск». — Я даже вижу здесь и рога и копыта от этого бычка.

— Нет, Саша, деньги у нее еще остались.

— Ну, это запасной вариант. У кого еще?

К часу ночи, когда в бутылке любимого Сашей вермута показалось донце, был составлен список всех возможных заемщиков. Саша и Нонна перетрясали этот список долго и тщательно, взвешивая не только душевное или родственное расположение каждого человека, но и его материальные возможности. Листочек бумаги из «Дневника полевых наблюдений» покрылся столбиками имен, возле которых сразу же пририсовались номера телефонов, адреса. И все им в этом списке в этот полночный час казалось реальным, осуществимым. Над маленькой кухней задували зеленые ветры летних дорог.

Когда последняя кандидатура была обсуждена, взвешена, поставлена в список, Саша слил остатки вина в рюмку, потом отлил из нее в другую, пододвинул к жене, сказал:

— За осуществление.

Они выпили, Саша встал, пошел мыть посуду, а Нонна разбирать постель. Она взбивала подушки, раздевалась и думала о том, что сейчас придет Саша, обнимет ее, и, задыхаясь, она будет гладить его по спине, по плечам, так же целовать, как когда-то в старом бабушкином доме.

4

В понедельник Саша постарался поскорее закончить работу на объекте и прибыть в управление пораньше, до обеда. Слухи о том, что Русакову дали машину, уже просочились, и пока Саша шел по управленческим коридорам и раньше, на крылечке, куда выходили покурить, поглядеть на улицу, многие его поздравляли, трясли руку, намекали иносказаниями, а иногда и прямым текстом, что со счастливца полагается бутылка. Саша отшучивался, тоже тряс руку, улыбался своей негромкой мальчишеской улыбкой, которая ему очень шла — белые зубы ярко светились на загорелом лице, — угощал сигаретами, а сам неторопливо, но неуклонно пробирался в сторону месткома.

Владимир Васильевич был, как всегда, на своем боевом посту с дымящейся кружкой чая в руках. Он тоже сначала, как и все, поговорил о счастливце, снова, как и в пятницу, пошутил насчет звездочек, Саша, тоже в шутку, рванул было заполошно к двери, Владимир Васильевич его остановил, тут же вспомнив, что такая же игра у них состоялась в пятницу, и уже другим, официальным тоном спросил:

— Ну, что тебе, Санчик? Ты ведь просто так ко мне не заходишь.

— Да я, Владимир Васильевич, — начал Саша робковато, — пришел насчет машины.

— Ты что, пришел отказываться? Дорого? Да у меня ее в управлении сразу перехватят. Вот Тамара Григорьевна, например, твоя соседка по комнате по этому поводу копытом бьет.

— От машины я отказываться не буду. Мы с женой посчитали свои матресурсы, прикинули, подзаймем кое-что, может быть, ковер продадим, но вывернемся. Машину ведь один раз в жизни простым людям дают. Мне другое: мне бы поточнее узнать, когда ее надо выкупать. Я бы тогда рассчитывать мог…

— Да откуда я знаю, — отмахнулся Владимир Васильевич, опять прикладываясь к кружке с чаем. — Этого, наверное, никто не знает. Как будет завоз. Но в тресте, когда нам разнаряживали машины, меня предупредили, чтобы мы все оформили и подали списки мигом.

— А поточнее все это нельзя определить?

— Да кто же это будет определять? Машина дело деликатное, никто не скажет.

— Да вам-то, Владимир Васильевич, скажут, — мягко, но настойчиво сказал Саша, растерялся от собственной напористости и улыбнулся той своей милой и доброй улыбкой, которая не позволяет — о чем он не догадывался, наверное, несмотря на свои почти тридцать лет, — отказать в просьбе.

— Ну, ладно, насильник, — сказал Владимир Васильевич, с видимым неудовольствием отставляя кружку, — сейчас позвоню в трест. А ты пока сходи вылей из заварного чайника гущу. Чай надо пить свежим, — откровенничал Владимир Васильевич, — специалисты говорят, что настоящий чай живет всего двадцать минут.

Пока Саша ходил к титану выливать в ведро заварку, Владимир Васильевич уже выяснил вопрос в тресте. Вернее, когда Саша снова зашел, разговор уже заканчивался, шли взаимные благодарности, приветы и телефонные выказывания доброжелательства. Наконец Владимир Васильевич опустил трубку на рычаг, отхлебнул глоток чая, чтобы притомить Сашу и придать цену информации, и сказал:

— Ну, дорогой Санчик, в рубашке ты родился. Финляндия заказала партию «Жигулей» в экспортном исполнении, но у них возникли какие-то трудности, и от машин фирма отказалась. Эту партию и будут распродавать. Пляши. Открытка на машину придет к тебе не позже, чем через три недели.

— Ну, а прямо завтра-то эта открытка не придет? — спросил Саша.

Сердце у него в груди скомкалось, ударило в ребро, и впервые какие-то неясные, но тревожные предчувствия возникли в сознании: «Не так-то это все будет легко, как казалось дома, сидя на кухне и утрясая с Нонной список». Но он тут же себя успокоил, улыбнулся, чтобы не показать своей тревоги, и сказал себе: «Не нервничай. Людей мы с Нонной наметили надежных».

— Ну, не завтра, — сказал Владимир Васильевич, — но недели через две, даже дней через десять открытка может и подойти. А у тебя какие-то сомнения?

— Никаких сомнений нет. Одна радость. Спасибо еще раз, Владимир Васильевич.

Когда Саша вошел в свою комнату, он сразу понял, что обстановка в ней необычная. Правда, Варвара Петровна как всегда лишь на секундочку оторвалась от телефонной трубки и папиросы «Беломор», которую она одновременно, не переставая говорить, курила, сказала заникотиненным баском:

— Поздравляю тебя, Русаков, с машиной. Пиво, кстати, привезли, ты не видел?

— Спасибо, Варвара Петровна, пива нет. А на машине я вас покатаю.

И тут Саша увидел, как Юлечка предостерегающе стрельнула глазами в сторону Тамары Григорьевны и приложила ко рту палец.

«Значит, Тамара Григорьевна крепко злится, что не смогла выбить меня из списка. Ну, ничего, — подумал Саша, — отойдет, привыкнет». Но на всякий случай решил душу Тамаре Григорьевне не травить и на тему новой машины больше не распространяться. Поэтому очень скромненько он поздоровался: «Здравствуйте, Тамара Григорьевна, здравствуйте, Юля», — бочком-бочком протиснулся к своему столу, достал, будто ему что-то надо было сделать по работе, свои бумажки, немножко посчитал, потом порисовал, чтобы потянуть время, чертиков и птичек и только после этого, опять маскируясь под какие-то рабочие надобности, подсел к столу Юленьки. Юленька сразу же отложила авторучку, демонстрируя, что этот визит ей приятен, улыбнулась Саше своей чуть искательной улыбкой.

Саша немножко поговорил с Юленькой — громко — о делах, а потом уже шепотом спросил:

— Что с ней? — и пробросил взгляд в сторону Тамары Григорьевны.

Юля на Сашин вопрос не ответила, а начала опять говорить о рабочих проблемах, и только закончив, так же как и Саша, шепотом сказала:

— Я скоро выйду. Покурите немножко на крылечке.

И тут Саша почему-то вспомнил Нонну, как она ему сказала о том, что он нравится Юленьке. А может быть, действительно нравится? Как же тогда он будет просить Юлю ему помочь? Это ведь нельзя. Гордость должна быть у мужчины. И тут же постарался себя успокоить: «Мы ведь с нею хорошие товарищи. Я ее ни о чем никогда не просил. Один-единственный разик. Это будет не в счет».

Не успел Саша докурить сигарету, как Юлечка появилась на крыльце с сумкой в руках.

— Я сказала, что иду в гастроном, но вы меня не провожайте, Саша, из окон все видно. Мы можем несколько минут поболтать здесь.

И посмотрела на Сашу робко, медленно, как бы собрала его всего, любя, на донышках зрачков.

— Так что с нашей?

— Начальница, — уже просто, по-рабочему улыбнулась Юлечка, — в ярости, что ей не удалось обойти вас. Она только об этом с утра и говорит. Киселев, который в списке был первым, только что получил выговор за приписки в нарядах, и его кандидатура отпала, а вы, Саша, вроде бы просили другую марку.

— «Запорожец» я просил. Он на три тысячи дешевле.

— Тамара Григорьевна всем и трезвонит, что у вас нет, дескать, денег и вы машину будете брать для того, чтобы позже продать.

— Денег, у меня, Юлечка, действительно не хватает, но вы же меня, Юлечка, знаете, разве я смогу спекулировать машиной!

— Да, Саша, знаю, конечно. Вы мне, Саша, нравитесь, — Юлечка опять посмотрела на Сашу несмелым искательным взглядом и, опустив ресницы, добавила твердо, будто отрезала: — Как товарищ.

— Юлечка, — сказал Саша, покраснев и откинув догоревшую сигарету, — вот как товарищи помогите мне. Вы говорили о какой-то работе на дачных участках. Мне бы сейчас очень пригодились эти деньги.

— Я побеседовала об этой работе с мужем, — сказала Юлечка, — но эту работу надо будет делать только в августе. Они сейчас там корчуют кустарники и выравнивают площадку. Но муж сказал, что дела там на шестьсот рублей по расценкам и он эту работу оставит за вами.

— Спасибо за хлопоты, Юлечка. — Теперь Саша пристально смотрел Юлечке в глаза. — У меня к вам еще одна просьба. Вы не поговорите с мужем, чтобы мне выплатили деньги, а работу я сразу же выполню, как только потребуется. А, Юлечка? — И тут совершенно случайно, чтобы как-то подкрепить свою просьбу, Саша взял Юлечку за руку.

Юлечка секундочку помедлила, потом мягко и необидно высвободила руку и сказала:

— Я поговорю. Вы же знаете, Саша, я все для вас сделаю.

И Саша почему-то подумал: «Не надо было бы просить. Не надо унижаться. Хорошо, если бы она не добыла этих денег».

После разговора с Юлей на душе у Саши нисколько не полегчало, даже наоборот, несмотря на ее обещание, мысль о недостающих деньгах еще сильнее вошла в его сознание. Саша уже начал чувствовать, что эти проклятые деньги как-то плотно гнездятся в его уме, утверждаются, оттесняя куда-то в сторону другие мысли, заботы, к которым Саша привык и которые составляли счастье его повседневной жизни. Будто бы какой-то кукушонок поселился в мозгу, требовал пищи, рос не по дням, а по часам и выталкивал из гнезда всех, кто был рядом с ним. И все это происходило помимо воли и желания самого Саши. Он даже все время останавливал себя, говорил: «Ну, угомонись, не нервничай, время еще есть, все ты найдешь. Разве уже такая большая сумма — три тысячи рублей, чтобы из-за нее сходить с ума». Но уговорить себя не мог. Знал, что успокоится лишь тогда, когда необходимые деньги будут лежать в квартире, в гардеробе под сложенным стопочкой бельем, или на сберкнижке, где уже хранились пять тысяч, собранные на «Запорожец». А значит, чтобы покончить с этим, успокоиться самому и не заставлять нервничать Нонну, потому что он знал, что его волнение всегда неизбежно передается ей, надо эти деньги собрать немедленно, приложить к этому все силы, собрать и думать уже о том, как их поскорее заработать и вернуть. А значит, надо не откладывать и сегодня же встретиться с матерью. Отрубить, чтобы не питать излишних надежд, хотя бы этот вариант.

5

Мать открыла дверь сразу же, будто стояла на пороге и ожидала его звонка. На ней была тонкая прозрачная блузка, открывающая шею, с короткими рукавами. Увидев сына, распознав его из светлой прихожей в сумерках лестничной площадки, Галина Платоновна улыбнулась, но Саша заметил, что глаза у нее сразу потухли.

— Входи, Саша. Что-нибудь случилось? Мы же договорились, что ты всегда звонишь, перед тем как прийти!

— Ничего не случилось, мама. Я проходил мимо и решил тебя навестить.

— Это похвально. Есть хочешь?

— Если только чаю.

— Хорошо, проходи на кухню, напою тебя чаем, только сними ботинки.

— Как ты справляешься с уборкой в такой большой квартире?

— Ничего, справляюсь. Я стараюсь не сорить, и тогда уборки меньше.

Так они переговаривались, пока шли по коридору в светлую кухню, оклеенную желтенькими моющимися обоями, пока Саша аккуратно, стараясь не нарушить установленного порядка, присаживался к столу, а Галина Платоновна ставила чайник и доставала хлеб, чашки и масло из холодильника. Делала все это Галина Платоновна как всегда четко, но в этой размеренности чувствовалась внутренняя нервозность.

«Не вовремя я пришел, — подумал Саша, разглядывая мать. — Она кого-то ждет, оделась, будто собирается в театр, причесана и пахнет дорогими духами».

— Ну, так зачем ты пришел, Саша? Выкладывай.

— Ты понимаешь, мама, мне на работе дают машину «Жигули».

— Вот и прекрасно. Ты, по-моему, уже несколько лет собираешь на машину.

— Но мне не «Запорожец» дают, а более дорогую машину.

— Покупки надо делать по средствам.

Галина Платоновна налила в кружку жидковатый чай и поставила перед Сашей.

— А ты, мама?

— Я на диете.

— Но потом, если я откажусь от «Жигулей», машину могут мне не дать несколько лет. Это случай, и его не надо упускать.

«Зря я завел этот разговор, — думал Саша, стараясь мешать ложечкой в стакане так, чтобы не было заметно, как дрожат его руки, — зря…»

— Ты пришел взять у меня в долг? Или считаешь, что я чего-нибудь тебе недодала. Но ведь мы же с тобою раз и навсегда договорились, Саша. Ты помнишь?

Конечно, Саша все помнит.

Тогда у матери появился новый друг. Это был здоровый парень-украинец всего лет на пять старше Саши — то ли перегонщик автомобилей, то ли шофер-междугородник. Он приезжал в город два раза в месяц. Дня за два до этого Галина Платоновна проводила добросовестную ревизию в окрестных продовольственных магазинах, набивала холодильник, жарила, пекла, бывала предупредительна к сыну и невестке, покупала им на вечер билеты в театр. Потом приезжал друг. Изредка встречая его где-нибудь вечером на кухне или в закоулках квартиры, Саша вежливо с ним здоровался, держал нейтралитет. Саше все это, конечно, не нравилось, но в чужиё дела, особенно в личные материны, он не лез.

В ту ночь, под утро, он проснулся оттого, что плакала Нонна.

— Ты чего? — мазанул он ее ладошкой по щеке. Ладошка сразу стала горячей и влажной. — Ты чего? Ворочается? — Нонна уже была беременной, а по его, Сашиному, представлению, ребенок сразу начинает давать о себе знать, ворочаться. — Что с тобою?

Нонна не отвечала, но Саша выдавил из нее целую историю. Оказывается, материнский ухажер с первого дня начал приставать к Нонне. То заденет плечом в прихожей, то шлепнет рукою по бедру, а сегодня ночью, когда она в одной рубашке брела по коридору, внезапно появился откуда-то из темноты и попытался ее облапить.

Саша вскочил с постели.

В кухне горел свет. Стоя в одних трусах возле холодильника, приезжий искатель приключений из бутылки пил пиво.

— Ты чего же, паразит, делаешь? — от входа в кухню шепотом спросил Саша.

Приезжий повернул к нему лицо с мутными от вечернего перепоя глазами.

— Перепутал. Я от женского мельканья возбуждаюсь.

— Так вот, чтобы ты не возбуждался, — Саша подошел поближе, поднял руку, чтобы ткнуть по сусалам самоуверенного нахала, но тот с ленивой грацией много и успешно дравшегося человека вдруг сделал молниеносный выпад левой рукой и откинул Сашу на стол с неубранной посудой…

После ночного происшествия перегонщик сразу же исчез. Никто — ни мать, ни Нонна — не вспоминали той ужасной ночи. Да и Саша смутно помнил, как размазывал по щеке кровь, лез в драку, женщины его держали, а он кричал: «Ты чего делаешь? Ты кто такой? Собирай вещи, и чтобы духа твоего не было!» Какие жалкие слова он тогда говорил!

Недели через две Галина Платоновна сказала Саше:

— Саша, зайди ко мне в комнату, мне с тобой надо поговорить.

Мать сидела в своей комнате на пуфике возле трельяжа. На плечах у нее был темный пуховой платок. По-домашнему без грима лицо казалось постаревшим, несчастным, и у Саши вдруг больно сжалось сердце. Ведь ей нет еще и пятидесяти, его моложавой маме, а столько лет живет одна. Ему ли ее осуждать. А его, Сашу, кто вырастил, дал образование? Но Саша знает: мамочка человек не слабый. Сумеет за все взять компенсацию. И за одинокую жизнь, и за молодость, проведенную с его не очень молодым отцом. И за Сашины безрассудные вольности.

— Я слушаю, мама.

— Я очень рада, Саша, что за последнее время ты возмужал. — Пауза. — Да ведь так и должно быть, ведь у тебя семья, а мужчина должен нести за нее ответственность. — Пауза. Мамочке не легко давался этот разговор. — У тебя появились свои взгляды на жизнь. — Снова пауза. — Я думаю, что вам с Нонной лучше жить самостоятельно, одним.

— Ты хочешь, чтобы мы разменяли жилплощадь? — сказал Саша, твердо зная, что мать никуда не захочет уезжать из центра.

— Нет, Саша, у меня другой план. Ты ведь, конечно, предполагаешь, что после отца у меня остались кое-какие сбережения. Я их хранила на старость, — Саша увидел, как сухой, скеннирующий взгляд мамочки полоснул по его лицу, — но счастье сына мне дороже всего. Я думаю, — продолжала Галина Платоновна, — самое время купить тебе на эти сбережения кооперативную квартиру. Через отцовских друзей это можно сделать, я зондировала.

Саша на минуточку представил себе, что в целой квартире они будут с Нонной вдвоем. Нонна сможет не запоминать, с какого места она взяла чайную чашку или кастрюлю, чтобы туда их непременно поставить. Не будет лишний раз бояться выйти на кухню. В любое время они могут пользоваться ванной.

— Конечно, мама, это будет удобней для всех.

— Принято. Я внесу первый взнос за вашу трехкомнатную квартиру…

— Спасибо, мама.

— Но только, Саша, ты должен запомнить, что это все, что я смогу для тебя сделать, и это все, что могло бы тебе достаться от отца. Ты понял, Саша? Ты хорошо понял? Ты запомнил?

— Я понял, мама, спасибо…

Он очень хорошо все тогда запомнил. Как же он был благодарен матери. Правда, потом, когда они с Нонной уже въехали в свою квартиру, он вспоминал необъятный отчий дом, хрустальные люстры в комнатах, тонкий фарфор в горках, зеленые бесценные камешки на материнских пальцах, и мелькала у него подловатая мысль, что очень уж легко и безболезненно отпустила его матушка из фамильных хором. Но он отгонял от себя эти расчетливые мысли. Почему так считается, что родители чего-то должны или недодали своим детям? Разве они не дали им главное — жизнь? И вообще, неизвестно еще, кому надо платить все оставшиеся дни долг… И все-таки Саша очень ругал себя за это — в трудную минуту он опять обратился к матери… Она еще подумает, что он в чем-то корыстном ее подозревает…

— Я, конечно, все помню, мама. И ты совершенно права. Но я просто подумал, что у тебя, может быть, есть какие-то, пока ненужные тебе, деньги. Через годик мы отдадим.

— Свободных денег у меня нет. — Галина Платоновна мастерски, прямо и твердо умела отказывать. — А как дети? Как работа?

Саша начал рассказывать о ребятишках. О том, как они рисуют, как они с Нонной приучают их убирать за собой постели и наводить порядок в детском уголке. Галина Платоновна очень заинтересованно слушала. Потом Саша принялся говорить о том, что они строят и какие у него лично возникают в связи с этим трудности. Он даже завелся от этого разговора, увлекся, и сверлящая до того постоянно мысль о деньгах за машину его отпустила. И в этот момент раздался короткий, в одно касание, звонок в дверь. Саша было дернулся, но Галина Платоновна, не меняя выражения глубокой заинтересованности на лице, сказала:

— Сиди… Так на чем ты остановился, Саша?

Снова Саша начал рассказывать о работе, но уже прислушивался, что происходит в квартире. Сначала кто-то своим ключом осторожно открыл входную дверь. Раздался легкий звук шагов в коридоре. Немного погодя по коридору кто-то прошел уже босыми ногами, полилась вода в ванной.

— Так сколько ты предполагал у меня занять, Саша? — внезапно прервала его рассказ Галина Платоновна.

— Тысячу, мама. Тысячу мне, наверное, даст Павлик, шестьсот рублей я получу задаток за будущую халтуру, а четыреста рублей наскребу.

— Я дам тебе пятьсот рублей. Но это, Саша, последнее. Можешь мне их не возвращать.

«Ну что же, это, наверное, самый быстрый способ меня поскорее спровадить», — подумал Саша.

После разговора с матерью Саша по-настоящему испугался за судьбу своей дорогой покупки. Конечно, пятьсот рублей, которые она ему дала, подарила, — это пятьсот рублей, деньги большие, и они в кармане, но страшно ему стало за остальную часть: где же добыть, у кого? Ведь и товарищи, и знакомые, и друзья есть, но это совсем другое дело, когда надо деньги просить, чем просто встречаться, здесь на человека появляется совсем неожиданная точка зрения. Все имеют относительно живых денег свои замыслы. У каждого свой план их назначения. Да и потом, в характере его, Саши, особая стеснительность, язык не поворачивается просить. Единственно что его утешает, что ведь деньги берет не под воздух и болтание языком, а под свой труд. А разве он сам, если, конечно, были бы свободные деньги, не дал кому-нибудь на нужное дело? Чего они даром лежат, пусть оборачиваются. Неужели не отдал бы, пожалел? Может быть, сейчас, когда самому надо, ему кажется, что не пожалел? Нет, он, Саша, никого не осуждает за прижимистость, не осуждает и мать. Ее он судить не может в первую очередь. Да и кто мать судить имеет право? В молодости она не очень многое видела, а хотела многого уже в молодые годы, вот и вышла замуж за Сашиного отца. И ведь любила, наверное, его, сидела с ним, больным и израненным, до последнего часа. Намучилась переворачивать на постели старого и больного, простыни стирать, ведра вытаскивать. Выстрадала мать свою свободу. Последние у нее женские годы, бог с нею. Но только что же теперь ему, Саше, делать? Где взять остальные деньги?

Нонна, когда Саша ей вкратце все рассказал, тоже призадумалась. Не все он ей рассказал о походе в отчий дом, однако она призадумалась. То есть они оба знали следующий адрес: Павлик. Ведь и на свадьбе они у него были, и вообще с Сашей Павлик товарищ юности, когда-то в одном дворе росли, в армии в одном взводе служили, да что в одном взводе, в одном отделении, на соседних койках спали, одна тумбочка была у них на двоих.

Нонна заметила: стал Саша ночью ворочаться, долго не засыпает, встает, курит. И вот как-то, когда Саша вышел на кухню покурить, зажег свет, открыл окно, поставил на стол пепельницу, вышла в халатике, жмурясь на яркую лампочку, и Нонна. Села молча на табуретку против мужа:

— А может быть, Саша, плюнуть нам на эту машину?

— Да как же плюнешь, Нонна? Нужна она нам, жизнь она нам облегчит. А потом, столько лет мы о ней мечтали. Я в армии и в техникуме вкалывал, семью рано завел, мать меня в доме, как в казарме, все время содержала. Ну неужели я игрушку не заслужил?

— Тогда надо идти к Павлику.

— Да Павлик, конечно, даст деньги, но ведь ты знаешь, деньги всегда дружбу портят, а друг у меня единственный. Стыдно мне у него брать.

— Ничего не стыдно. Что, у него последние?

— Но ведь ты знаешь, Нонна, деньги-то у него какие-то неожиданные.

Посовещались еще и решили: брать!

Павлик человек занятый, с высшим образованием, технолог, и хотя друг детства, но являться без звонка к нему невежливо. Поэтому Санчик своему другу сначала позвонил.

Голос Павлика был не самый веселый. От встречи он не отказался, но на этот раз, против обыкновения, учить уму-разуму своего товарища не стал. Одна только деталь в этом предварительном разговоре Сашу удивила:

— Ты с Нонной, конечно, придешь, — сказал Павлик.

— С Нонной, — ответил Саша, — я без нее никуда не хожу.

— Это хорошо, — сказал Павлик, — я не возражаю. Только когда придешь, позвони так, как я звонил в детстве.

— Не понял, — сказал Саша.

— Ну, как в детстве. Условный… Три и один…

— А на этаж ниже спускаться?

— Это лишнее, — грустный Павликов голос повеселел, промелькнула улыбка.

— Хорошо, как скажешь, — сказал Саша. А про себя подумал: «Чего это Павлик зарезвился? А может быть, у него что-нибудь стряслось?»

Условный звонок в дверь выработался у них во времена," когда родная мамочка Галина Платоновна и не подозревала, что так поменяются социальные роли ее сына и его приятеля из полуподвальной дворницкой. Галина Платоновна не приветствовала взаимной мальчишеской симпатии, а так как она строго контролировала телефонные коммуникации и следила за графиком окончания школьных занятий, то друзья выработали свои контрприемы.

В тот момент, когда Галина Платоновна вернее всего отсутствовала, Павлик поднимался к обитой черным дерматином двери генеральской квартиры, давал три отрывистых и один длинный звонок и тут же скатывался этажом ниже. Если дверь открывала Галина Платоновна, то, взглянув на пустую лестничную площадку, она дверь немедленно захлопывала, ворча на расхулиганившихся сорванцов, а если открывал дверь Саша, он подходил к лестнице и осторожно окликал дружка: «Павлик! Заходи. Я один…»

В назначенный день Саша вместе с Нонной стояли возле Павлушкиного кооператива. Еще со двора Саша заметил, что во всех окнах его друга погашен свет. Но, может быть, он ошибся в отсчете окон по вертикали и горизонтали? В квартире было тихо и, несмотря на вечернее время, не гремел телевизор. Саша позвонил условным образом, и только тогда в глубине квартиры послышались шаги, потом шорохи у двери — значит, кто-то откинул задвижечку на смотровом глазке — и наконец дверь бесшумно открылась.

— Проходите, — сказал Павлик.

По квартире можно было подумать, что город на осадном положении. В прихожей стояли свернутые в рулон ковры, картонные ящики из-под конфет, в которых при переездах пакуют посуду и книги. В комнатах с прочно зашторенными, несмотря на летнюю пору, окнами было тоже непривычно, сиротливо. В столовой вместо хрустальной чешской люстры висел пластмассовый фонарик, исчезла дорогая посуда из серванта, из стенки — японская стереоустановка, вместо нее высвечивал простенький проигрыватель «Аккорд».

— Это хорошо, что вы пришли, — сказал Павлик, поздоровавшись с гостями. — Санчик поможет мне спустить ковры и погрузить в машину. Я их сегодня к теще отвезу.

— А где Света? — спросила Нонна.

— У тещи с детьми.

— Вы что, разводитесь?

Лицо у Нонны от ужаса посерело. Из всех несчастий развод она считала самым страшным. Она даже не представляла, как это можно развестись с мужем…

— Хуже, — сказал Павлик. — Да вы проходите на кухню. Я вас ждал, даже ужин приготовил.

В кухне все осталось по-прежнему, как и раньше, а стол, как всегда у Павлика, просто поражал своим великолепием. И колбаса, и окорок, и копченая шейка, и даже бутылка водки и три пива. Ждал друга!

Сели за стол. Саша разговора не начинал из вежливости, Нонна из страха узнать что-нибудь ужасное из семейной жизни Павлика. Но когда выпили по одной «со свиданьицем», по второй — за удачу, тут все и определилось.

— Ты, может быть, расскажешь, Павлушка, — сказал Саша, — что все же у тебя произошло?

Павлик сразу отставил стакан в сторону, посерьезнел.

— Неприятности по работе. Еще не произошли. Но я их чую. Комиссии разные понаехали. Я на всякий случай все самое ценное по знакомым и родственникам рассовал.

— Ну, а конкретно?

— Конкретно пока шьют только халатность и самоустранение от руководства. Но могут зайти посмотреть, как я живу. Поэтому я кое-какие излишества и ликвидирую.

— Слава тебе, господи, — не сдержалась Нонна, — а я уже думала, вы скрываете, а сами разводитесь.

— Предупреждал я тебя, — попенял друга Саша, — что укатают сивку крутые горки.

— Еще не укатали. Мы еще вывернемся.

Саша действительно предупреждал. Еще только когда Павлик закончил институт по специальности технология переработки и приготовления мясных продуктов, не избыл еще мальчишеской привычки хвастать и по юношескому ослеплению делился с Сашей своей удачливостью. «Да как же так может быть!»— ахал Саша, в то время вместе с Нонной еле-еле сводивший концы с концами. «А вот так. Я в махинациях не участвую. Мои денежки чистенькие. Я хожу с гордо поднятой головой и просто ничего не замечаю, что делается внизу. Не за-ме-ча-ю!» — «Ой, Павлик, боюсь я за тебя», — говорил Саша.

С детства Павлушка человеком был самоуверенным. Сам понял, сам решил, сам сделал. Свою точку зрения отстаивал яростно. Из самолюбия ли? Из уверенности в своей правоте? Жизнь его, как стрела, всегда летела в цель. Вернулись дворовые товарищи после службы в армии. Саша, чтобы лишнего года не терять, — а может быть, хотел скорее избавиться от опеки матери, — в том же году устроился в геодезический техникум. А упорненький Павлик целый год проходил на курсы подготовки и на следующий поступил в пищевой институт на технологический факультет. «Неужели, Павлик, тебе это действительно нравится? — спрашивал Саша. — Ведь всю жизнь в цехах возле машин, воняющих сырым мясом». — «Нравится не нравится, но у котла в жизни надежнее. Повар всегда на добавку имеет право. Привес, привар, припек — это все хорошие слова». И с женитьбой тоже у Павлика получилось браво. Саша привез из деревни с практики Нонну, показал другу, выпили по этому поводу. Саша, конечно, в этом случае с вопросом «Ну, как?» не совался. Жену на всю жизнь привел в дом, а не попутчика. Но Павлик и без вопроса высказался, когда вышли курить на лестничную площадку. «Девицу ты, — сказал Павлик, — нарыл путевую. И при коже, и при всем. Но только не перспективная. Брак по любви в наше время смешон». Сам Павлик женился по-другому. Сегодня диплом получил, а на следующий день женился на заочнице, выпускнице их же института. И опять подо все подвел теорию: «Ты не смотри, Санчик, что Светка на два года меня старше. Из таких тертых лучшие жены получаются. Преданные и надежные».

Саша, глядя на то, как Павлик стремительно пробивается к самому центру раздачи жизненных благ, иногда даже думал: «А может быть, действительно я не так живу? Может быть, действительно лопух, губящий жизнь Нонны и детей?» А потом размышления его сворачивали на другое: «А как? Как жить по-другому? Это значит, как Павлик, не обращать ни на что внимание?» Сколько бегал вокруг Саши прораб, когда Саша ему сказал, что нижняя панель у жилого дома пошла с отклонением на полтора градуса. Прораб кричал, что Саша придирается, что у него сдельщина, панель, дескать, не вышла из зоны тяжести. Всей бригадой они, строители, тогда вокруг Саши суетились, звали размяться в шашлычную, грозили. А Саша все же заставил их перебрать три этажа. «А если в этом доме будут жить твои дети?»— сказал он тогда прорабу.

…Выпили еще по одной. Щечки Нонны легкомысленно порозовели. Павлик только белел: съедали, видно, его свои тяжелые заботы. Саша тоже сник. Нонна, хорошо зная привычки мужа, подумала: «Саша совсем сомлел, потому что понимает, что у Павлика при этих обстоятельствах деньгами не разживешься».

Лидер на то и лидер, чтобы в сложную минуту брать на себя инициативу. Павлик, посмотрев на загрустившую после третьей рюмки супружескую пару, на себя инициативу и взял:

— А теперь, Санчик, — сказал он, — выкладывай как миленький, что у тебя за проблемы. Ты ведь даром в гости напрашиваться бы не стал!

Саша здесь разнервничался, потому что когда у человека несчастье, со своими неприятностями лезть вроде некрасиво. А с другой стороны: если друг его все распихивает, может быть, в этом случае он, Саша, своего друга и выручит, перехватив у него излишки. И решив так, Саша и выгрузил все свои соображения насчет машины на обремененную собственными заботами головушку друга.

— Ну, а сколько тебе, Санчик, надо? — спросил Павлушка, внимательно все выслушав и сочувственно во время рассказа Саши почмокав губами.

— Много. — Нонна здесь молчала, потупив глаза, будто мужские разговоры это совсем не ее дело. — Много, — сказал Саша, — две тысячи рублей.

— Да, — крякнул с сомнением разволновавшийся Павлушка и, не приглашая никого выпить, с ходу налил себе и махнул еще рюмочку. Вытер ладонью усы и сказал — Многовато. Столько я тебе не дам.

— Ну, сколько сможешь, — сказал униженно Саша.

— Понимаешь ли, Санчик, — голос у Павлика звучал трезво, рассудительно, — денег у меня сейчас свободных совсем нет. Если со мною что-нибудь случится, то Светке надо спиногрызов, детишек, на ноги ставить. Все мои деньги, заработанные невмешательством, сейчас в облигациях. Есть у меня, правда, на одной из книжек пятьсот рублей. Я завел ее еще в институте и раза два в год то сотнягу возьму, то сороковку положу. Вот с нее, — продолжал Павлик, все более и более вдохновляясь своими идеями, — я и сниму тебе все пятьсот рублей.

6

После посещения Павлика для Саши и Нонны началось самое трудное время: основные кредиторы из списка, который они составили в первый день, когда пришло радостное известие, оказались несостоятельными, одним махом, из одних рук денег занять не удалось, а значит, надо было кланяться другим, поименованным в списке знакомым. Нонна испереживалась, глядя на Сашу. Приходил он с работы позже, чем обычно, злой, худой, хмурый. Нонна уже не спрашивала, знала: неудача. Да и не хотела спрашивать: здесь Саша замыкался, выдавливал из себя по капле. Не очень, видно, ему хотелось расписываться перед женой в том, что у него, коренного горожанина, друзья, с которыми он знаком от общей в детском саду манной каши, оказались прижимистые, скаредные, расчетливые и на деньги скупые. «Чего они боятся? — думала Нонна. — Разве мы не отдадим? И как можно думать, что кто-то возьмет деньги, чтобы не отдать? Разве так бывает? Как можно не отдать? С какими глазами потом глядеть людям?» Все это в сознании Нонны не умещалось. Воспитанная в деревне, она вообще не понимала, не могла понять, почему эти бумажки, деньги получили над людьми такую власть. Конечно, она читала очень давно, еще в школе, о силе этих бумажек над судьбами людей, но ото все, казалось, кануло навеки.

Иногда, приходя домой, Саша сам признавался, глядя на молчащую, испуганную Нонну:

— У Витька был.

— Ну, как Витя?

— Жалуется, что время ненадежное, трудное.

— Да, все живут нелегко, — говорила Нонна.

А сама думала: «Трудное, ненадежное для воровства. Как же Витьке не стыдно! Ведь сам еще полгода назад хвастал, что у него на книжке на пару «Жигулей». Укорял Сашу, что он не умеет жить, приспособиться к текущему моменту».

«Откуда у тебя, Витек?» — спросил тогда Саша. Витька насупился и со значением сказал: «Бабушка оставила наследство». Тогда Нонна все это воспринимала по наивности как правду. Подумала: «Везет же людям. Бабушки наследство оставляют. А мы тахту еле-еле купили, полгода на нее деньги собирали». А уж потом Нонна узнала, как чистенький, вежливый Витька их зарабатывает. Ах, чистоплюй, чистюля! Всегда в глаженой рубашечке, галстуке, в перчатках, всегда гордый, пахнет дорогим одеколоном. «Быть шофером на автобусе — это не значит ходить в телогрейке. Марку надо поддерживать».

В тот день она ехала из города, от вокзала, к себе на Козье шоссе. Народу на остановке автобуса была тьма. И вдруг видит Нонна, подкатывает к остановке пустой сверкающий «Икарус», а за рулем Витька. На автобусе ни трафаретку ни номера маршрута, а двери открылись — и Витькин голос: «До Козьего шоссе». Здесь все кинулись в автобус, человек сто залезло, и Нонна тоже втиснулась в заднюю дверь. Хотела к кабине, к Витьке протиснуться, не тут-то было. Двери закрылись, и Витькин голос снова: «По десять копеек». — «Знаем, знаем, — сказала женщина, стоящая рядом, — не первый раз едем». «Боже мой, Витька!..» Нонна с трудом развернулась, стала боком и глазами сосчитала кресла, прикинула, сколько народа стоит в проходе. Ах, Витька, Витька, чистюля в галстуке… Это значит — рейс утром, рейс вечером — двадцатка в день. А потом Нонна вспомнила, что Витька работает не на рейсовом автобусе, а в министерстве, обслуживает совещания, и, еще вспомнила, как он жаловался: недоплачивают, видите ли, ему, на рейсовом автобусе, дескать, шоферам платят больше. Время ему ненадежное. Для воровства оно ненадежное. И хорошо, что не дал. Бешеные деньги у него, горячие.

Во всей этой истории Нонну больше всего поражало, как крепко ей в сознание втемяшились эти деньги. Даже просто удивительно — что бы она ни делала, даже когда дома с детьми разговаривала, смеялась, книжки им читала, а в краешке мозга все время ворочается этот червячок: где достать, как извернуться? Прежде с нею такого не было и при более серьезных случаях. Просыпается с мыслью об этих проклятых деньгах, ходит, разговаривает, обедает. Как включенный напостоянно телевизор, но с одной надоевшей программой. «Да черт с ней, с этой проклятой машиной, — иногда думала Нонна, — ведь не самое это неотложное в жизни. Кровное, что ли? Ведь и нервничаю-то я только из-за Саши». Так она себе говорила, отгоняла настырные мысли, а они вились и жужжали, жужжали. Заслоняли эти мысли всю жизнь. Намертво закрывали, ни одной щелочки не оставляли, будто надели на голову черную шапку.

В этот ужасный для Нонны период очень ее поддерживала Зинаида. Как только Нонна приходила на работу, открывала свое фанерное окошечко, через пять минут в него уже просовывается, дыша современной косметикой, Зинаидина голова. И не здравствуй-прощай, а «Ну, как?»

— Все по-прежнему, — отвечала Нонна. — Еще кое-что собрали, но ведь это не выход из положения, а одна мука, мелкие долги надо сразу и выплачивать…

— Да, — вздыхала Зинаида, — тебе, Нонна, нужен настоящий кредитор, который мог бы ждать.

И обе они знали, о каком кредиторе идет речь, и обе дальше в своих разговорах пока не шли. И все же Нонна этот вариант тоже держала в памяти. Но держала как-то неопределенно, без роковых последствий. И все же, когда она получила от бабушки перевод, а вслед за ним и письмо, где бабушка писала, что наскребла для внучки две сотни рублей, а если потребуется, то она, бабушка, готова и корову продать, вот тут Нонна и решилась. Значит, ей жить захребетницей? Саша ночей недосыпает, мыкается, пытается найти деньжонок, чтобы не только для себя, для всей семьи, для совместных удобств купить машину, а она, Нонна, только созерцатель, только осторожный советчик и критик чужих прибытков? И тут, когда такие безжалостные мысли загрузили Ноннину, всегда разумную и трезвую, голову, она и ответила Зинаиде, когда та утром просунула к ней в окошко свою душистую, пахнущую всеми временами года прическу: «Ну, как?» — она и ответила, подняв на подругу темноватый решительный взгляд:

— Плохо. Скоро уже придет открытка, а у нас все по мелочи. Нужен настоящий кредитор.

— Вот и распрекрасно, — ответила добрая душа Зинаида, — Гришенька ремонт в своей квартире закончил, звал сегодня убраться и полы вымыть. Вместе и пойдем.

— А удобно? — внезапно закраснелась Нонна. Решимость ее, которая еще минуту назад была так крепка, улетучилась. — Да как же… Ведь Саша…

— А вот так! Как все, — сказала Зинаида с силой и внутренней ожесточенной завистью. — Убудет что-нибудь от твоего Сашечки? А то мы все хотим, — Зинаида уже помягчала, — и невинность соблюсти, и капитал приобрести. Зато Сашечка твой распрекрасный будет на автомобиле ездить. Да не переживай ты заранее, Нонна, — вот Зинаида уже и приободрила подругу, — там по ходу дела сама решишь. Успокойся, пожалуйста, мы ведь придем с уборкой, помочь нашему товарищу по работе, а потом немножко повеселимся. Не в вертеп. Так всегда бывает при переездах, при ремонтах. Ты лучше Сашку предупреди, что будешь попозже. Сплети какую-нибудь историю. Мы с тобою где-нибудь сразу после обеда смоемся с работы, часика за три управимся с уборкой. А Гришенька обещал мяса нажарить и купить что-нибудь сладенькое. Главное, уладь все с Сашкой…

— С Сашей сегодня просто — он предупредил, что будет к десяти вечера, пойдет к кому-то из друзей.

— Ну вот и ладненько, — улыбнулась Зинаида. — Не робей, подруга, гляди веселее. Нам с тобой все пути и дороги открыты. Веселее созерцай жизнь.

— Ладно, буду веселее, — сказала Нонна и почувствовала, как сердце у нее громко забилось.

Гришенька в быту, дома оказался совсем не таким наглецом и нахалом, каким она представляла его по поведению в рабочее время. К часу дня, когда подруги, пройдя два квартала до Гришенькиного дома, позвонили к нему в дверь, он, как было условлено, уже оказался на месте — в белой маечке с коротким рукавом, в тренировочных штанах, а в руках держал грязную тряпку.

— Прибыли, ласточки! Очень хорошо. Сейчас я и вам выдам по тряпке и ведро с водой, — Гришенька говорил чуть по-мальчишески, смущаясь, и это смущение скрывал за нарочитой бравостью тона, — а сам займусь на кухне с едой для коллектива.

— Ну, что вы, Григорий Семенович, — заверещала Зинаида, — мы и еду приготовим, дело привычное.

— Готовить — дело мужское, — сказал Гришенька и, посмотрев на Нонну, вдруг застеснялся тряпки в руках, бросил тряпку на пол, обтер о штаны грязные руки, помахал кистями в воздухе, как бы подсушивая их и стряхивая какие-то оставшиеся пылинки, потом сунулся было протянуть руку Нонне поздороваться, но не решился и стал расправлять, подсовывая в штаны, майку, одновременно молодцевато втягивая в себя живот и выпячивая жирноватую грудь.

В четыре руки девчата быстро, часа за два отскоблили от натеков побелки полы, до переливчатого радужного блеска оттерли окна, отдраили ванную и туалет, весь заляпанный цементом. В это время Гришенька на кухне гремел кастрюлями, слышались шкварчанья сковородок, и по всей квартире разносились пряные дразнящие запахи. Изредка Гришенька входил в комнату, где с тряпками орудовали девчата — они разулись, подоткнули юбки, — и поэтому как только Гришенька появлялся, чтобы прокричать свое восторженное: «Ну, девчата, даете, мне бы самому на это двух недель не хватило», — девчата стыдливо приседали, устрашающе махали на Гришеньку мокрыми ветошками. «Уйдите, Григорий Семенович, вы нас смущаете», — жеманно пела раскрасневшаяся Зинка, а Нонна опускала глаза и молча глядела в пол.

К товарищескому ужину Гришенька подготовился на славу. Когда подруги, чистенько умытые, причесанные, подмазанные, со свежим маникюром — в объемной, как солдатский сидор, сумке Зинаиды нашелся и лак для ногтей подходящего цвета, и смывка, — когда они вышли из ванной комнаты свежие и благоухающие косметикой и молодостью, то при виде изготовленного Гришенькой натюрморта ахнули. Чего здесь только не было! Шипело, затихая на сквородке, жареное мясо, красиво лежал на тарелочке сыр и ветчина, из миски вываливались жареные куры с густой подливкой из толченых грецких орехов, горкой высилась нежная рыночная зелень — стол определенно был с кавказским акцентом — стояли бутылки с красным вином, пивом, графин с морсом и запотевшая, вся в мельчайших перламутровых бисеринках, бутылка с водкой.

Гришенька тоже приоделся. Сменил маечку на такую же, как была, с коротким рукавом, но чистую, белоснежную, оттенявшую его смугловатые, поросшие густыми волосками руки и заросшую до шеи грудь.

После того как поели мяса, выпили по рюмочке красного вина и пивка, Зинаида предложила устроить танцы. Нонна здесь испугалась — и потому что давно, почти с детства, не танцевала, и потому что понимала, что в танцах, во время их наверняка планируемой Гришенькой близости, могут возникнуть опасные моменты, но потом взглянула на развеселившуюся, как дитя, Зинку, — да и сама была немножко выпивши, все казалось доступнее, проще, и только одно по-прежнему невероятным: Санчику изменить! Потом взглянула на Зинку, на Гришеньку, который безропотно, по первому Зинкиному желанию пошел в комнату налаживать музыку, и сказала вслух:

— Танцуем так танцуем!

Танцевали под медленную, почти старомодную, очень вкрадчивую музыку. «Толк Гришенька в обольщении понимает», — подумала Нонна. Гришенька танцевал с девушками по очереди, вежливо, корректно, к себе Нонну не притискивал, и Нонна успокоилась, пока вдруг, во время этого танца с Гришенькой, когда они медленно, как осенние птицы крутят стаей над селом или дальним лесом, когда они с Гришенькой медленно кружили по комнате, а музыка сама, такт за тактом, нашептывала им о чужой обжигающей любви, — Зинаида в этот момент перебирала пластинки, отыскивая что-нибудь позаковыристее, и вот во время танца Нонна и увидела, как Гришенька, забыв маскироваться, на нее взглянул, и тут же, будто обжегшись об этот взгляд, поняла, что Зинаида впервые увидела и восхищение мужчины женщиной, и нежность, и преданность, и яростную, неостановимую, как вспышка лесного пожара, неукротимую, глубоко спрятанную любовь. И поняла: все простит ей, Нонне, школьная подруга — и что ради несчастных денег останется на часок вечером у Гришеньки или потом за этими деньгами прибежит во время работы, пока подруга под надзором своего черствого и сухого главбуха будет заполнять лицевые счета и повестки о своевременной уплате за квартиру, а вот этого взгляда не простит. Женщина не может его простить. И как бы отвечая на мгновенные размышления Нонны, Зинаида внезапно положила пластинки на столик и сказала, мстительно нарушая кружение птиц: «Ну, мне, кажется, пора идти…»

И тут заторопилась Нонна. Гришенька стал ее уговаривать посидеть, метнулся на кухню ставить чайник, а уже Нонна, будто ее подняла осенняя буря, схватила свою сумку, шепнула Зинаиде: «Чего ты, дура, дергаешься? Сиди. Мне твой Гришенька и даром не нужен!»

Еще воюя с замком в коридоре, Нонна думала, ругая себя: «Нарвалась! Теперь, после того как Гришенька нечаянно открылся, я его в бараний рог могу скрутить. Но только теперь денег брать нельзя. Теперь с работы надо уходить, потому что нельзя ежедневно, ежечасно мучить человека. Теперь лишь бы Саша ничего не пронюхал, лишь бы все проделать скорее. И бегом, бегом домой, в свою нору, под Сашечкин теплый бочок».

Гришенька догнал Нонну внизу, у парадного. Он сбежал по лестнице, как был, в одной майке, тренировочных брюках и тапочках на босу ногу.

— Нонна Андреевна, чего же вы так быстро? Чего же вы удрали? И о чем договаривались, вы еще не забрали. Я вот вам принес, — Гришенька протянул и стал совать Нонне в руки плотный кирпичик, обернутый в газету.

— Здесь ровно тысяча. Можете и не считать. Отдадите, когда сможете. — Гришенька видел в глазах у Нонны испуг, ужас перед этими деньгами и торопился, говорил, говорил. — Нельзя, Нонна, случая упускать. Я ведь сам на машину коплю, но у нас в тресте не дают. Может, и получают, но до нас, низовых работников, до ЖЭКов не доходит. Вы не стесняйтесь, это по-свойски, чего же деньги будут лежать без движения, грузом. Мне радость это все. Мне Зинаида рассказала, что вам с мужем ровно тысячу не хватает.

«Чего же мне делать? — думала Нонна. — Мне эти деньги никак нельзя брать, но как бы его не обидеть. Как я дома о них скажу? Ведь Гришенька понял, что я никогда теперь к нему в гости больше не приду. Он же хочет ради себя мою семейную жизнь разрушить. Но как же и его, Гришеньку, жалко. Молодой и здоровый искатель приключений, а вот тоже нарвался на любовь. Хоть какую-то зацепочку из этих денег Гришенька хочет сделать, хоть что-либо связывающее их. Мостик пытается проложить. Но ей тоже надо себя оборонять. Ой, как, знает она, как отзывчиво на любовь женское сердце. Стоит Гришенька, мямлит, задыхаясь, разные слова. А взгляд-то, а взгляд! Словно у побитой собаки. Не видела она у Гришеньки раньше такого взгляда. Думала, что такой взгляд мог быть только у ее Саши там, вдали, за годами, когда пили они на берегу речки из одной бутылки молоко. Боится она этого Гришенькиного взгляда. Да что же это такое, она же замужняя женщина! Ей надо все отрубить, жестко сказать… И для его пользы, и чтобы самой было неповадно. Немедленно сказать! А она не может. Почему так задыхается она, Нонна? Нет, она решится! Сейчас она наберет в грудь воздуха и…

И она говорит то, чего не должна была говорить:

— Спасибо, Григорий Семенович. Большое спасибо.

Нонна очень просто, как пакет с сахаром в булочной, берет из рук Гришеньки сверток с деньгами, сует его в сумку.

— Мы очень быстро вам деньги вернем, — говорит она Гришеньке и чувствует, что на глазах у нее молодые слезы. Отчего? Оттого ли, что Гришенька своим поступком разрешил все ее трудности? Оттого, что столько лет держалась, ни на кого не глядела, а здесь в уме своем, в мыслях совершила грех? От греха своего она заплакала?..

Дома Нонна первым делом, не разворачивая газеты и не пересчитывая денег, заложила весь сверток в целлофановый мешок, перетянула его крест-накрест резинкой и засунула все под ванну поглубже, а спереди еще заставила свой тайничок стиральными порошками и банками со средством «Чистоль» для чистки унитазов и раковин.

Через час, около десяти вечера пришел расстроенный Саша.

— Ну, что, Саша? — спросила Нонна очень заинтересованным и натуральным голосом.

— Неважно.

— Ты не очень волнуйся, мне на работе обещали тысячу рублей из кассы взаимопомощи.

— Так много!

— В порядке исключения.

— Ну и дела. А мы-то так долго страдали, бегали…

— Еще только обещали. Но мы с Зинаидой по этому поводу даже винца выпили. — Это Нонна сказала на всякий случай, потому что знала: от нее попахивает.

— Если немножко — это не страшно.

У Саши сразу поменялось настроение.

— Ну и жизнь начинается, Нонна! У меня просто гора с плеч. Машина в наших руках. Еще одно усилие. Рублей шестьсот добыть. Это уже мелочь. Это я наскребу, добуду.

Ночью Нонне снился сон, что на берегу их родной реки в солнечный день, в полдень, лежит она на траве рядом с Григорием, и Гришенька гладит своей широкой и горячей рукой ее плечи и грудь, и ей приятно и радостно. И от этого сна она проснулась и расплакалась…

7

На другой день Саша встал в прекрасном настроении. Хмуроватая Нонна нажарила ему картошки, — Саша хотел было спросить у нее, чего она с утра такая сердитая, но вспомнил, что у женщин есть и свои проблемы, и решил с вопросами не соваться, поэтому он молча умял сковородку картошки, выпил кружку чая и пораньше побежал на стройку. Еще в дороге, несмотря на автобусную тесноту, он достал из кармана блокнотик и, положив его на чью-то протестующую спину, переписал столбиком все суммы — знал он все их, конечно, наизусть, как таблицу умножения, но решил подкрепить свою память графическим выражением, — переписал все суммы, которые он назанимал или, как в случае с кассой взаимопомощи на Нонниной работе, уже мог считать почти в своем кармане. Итог был утешительный. Все получалось, все было о’кэй, со сроками возвращения денег тоже было почти нормально: подтянут потуже животы, он поищет совместительство, Нонна, как договаривались, с сентября пойдет убирать школу, и все они выплатят с честью и в срок. Годика полтора придется крепко потрудиться, но зато машина-то будет надолго, навсегда! Определенно надолго. Он, Саша, человек аккуратный, добросовестный, отвертку и гаечный ключ в руках держать умеет. В деревню к Нонниной бабушке станут ездить, попозже возьмут, если, конечно, достанется, садовый участок, разведут там приусадебное хозяйство — яблоки разные и редиску — будут решать свою продовольственную программу. А без собственной машины все это сельское строительство сплошная ерунда. Машина для него не роскошь! Жизнь налаживается.

На стройке Саша постарался все дела побыстрее продвинуть вперед. К двенадцати у него были замерены все высоты, проверены углы и вертикали, на нужных уровнях сделаны отметки, и — к двум он уже был в управлении.

За последнее время он уже привык, что из-за машины в управлении многие стали к нему относиться посдержаннее, вроде с насмешкой, но это, думал Саша, как короста, позавидуют-позавидуют — и отлетит зависть. Жаль, что в его комнате поменялась атмосфера: все сидят из-за Тамары Григорьевны насупленные, будто в чем-то виноватые, Юлечка притихла, а Варвара Петровна еще больше курит. Перестали женщины проводить и большие совместные чаепития — каждая пьет свой индивидуальный. Видимо, из-за него, Саши, разругались и теперь друг на дружку дуются. Саше это не страшно, перестанут. Когда получит машину, купит он торт побольше, бутылку шампанского, как бывало, посидят они все вместе, погутарят, Саша поулыбается женщинам своей обстоятельной мальчишеской улыбкой, — а силу и неотразимость ее он все же ведал, — и снова наступит мир, благодать и товарищеское взаимопонимание. Но такое все впереди. Когда Саша на этот раз вошел в комнату, все там было как после бури: Варвара Петровна бубнила в телефонную трубку тяжелым басом; у Юлечки очи были красноватые, заплаканные и даже вроде имелся синячок под глазом; Тамара Григорьевна сидела мрачная, опухшая и, по всему видно, тоже плакала. Ну и дела, подумал Саша, и сердчишко у него жалостно дрогнуло.

Первой вызвала его в коридор Варвара Петровна. Шваркнула трубкой по рычагу, с размаху сунула окурок «беломорины» в блюдечко, заменявшее ей пепельницу, и взглядом, движением тяжелых, по-мужски сросшихся на переносице бровей указала Саше на дверь: дескать, выйдем поговорим.

Вышли в коридор, состыковались.

— Ты пива бутылочку не захватил? — начала Варвара Петровна.

— В магазине было, я заглядывал.

— Тогда дай анальгинчику.

— Есть тройчатка, Варвара Петровна. Тяжело?

— Ой, тяжело. Мы здесь вечерком побеседовали с прорабами. Суровые мужики, пришлось держать марку…

— С тобой-то, Варвара Петровна, ясно, а что с нашими, — Саша мотнул головой на закрытую дверь.

— С ними сам разбирайся. Одна страдает от жадности, другая от того, о чем сам догадываешься… Я бы тебе в присутствии молодых баб улыбаться декретом запретила;.. Но ты с ними помягче…

— Будет тебе, Варвара Петровна, напраслину возводить.

— Не темни, Санчик.

Варвара Петровна положила таблетку, которую Саша выковырял из пачки — последнее время от недосыпа голова у него стала побаливать, — кинула ее в рот, разжевала крепкими желтоватыми зубами, скривилась от вкуса снадобья и, тяжело переступая, пошла в комнату запивать водой.

Через пять минут таким же макаром в коридор его вызвала Юлечка. Они отошли к пыльному окну, возле которого Саша обычно любил курить. Юлечка стояла грустная, и, когда она повернулась лицом к Саше, ему опять показалось, что под левым глазом у нее тщательно замазанный тоном и пудрой синяк.

— Ну, что, Юлечка?

Юлечка искоса взглянула на него, и по тому, как она сразу же отвернулась, становясь в тень от переплета оконной рамы, Саша решил — синяк. Ушиблась или кто-нибудь приварил с правой. Неужели старые мужья дерутся? На пятнадцать лет старше! Ничего не поделаешь, ревнует. А может быть, у нее кто-нибудь есть?

— Саша, я вам принесла деньги, как вы и просили, шестьсот рублей. Я вижу, что вы нервничаете…

— Это за мою будущую халтуру? — обрадовался Саша. — Как вам удалось раскошелить этих кооперативных сквалыг?

— Их не раскошелишь, Сашенька, — Юля внезапно дотронулась рукой до Сашиного локтя, — у них всякие разнообразные правила и инструкции. У нас немножко есть денег на сберкнижке на щитовой домик, на обзаведение. Мы и решили с Аркадием Константиновичем, — так звали Юленькиного мужа, — что до следующей весны дом покупать не следует. Надо же сначала поставить фундамент под строение.

Саше в объяснениях Юлечки послышались какие-то извинения, что не смогла добыть у мужа аванса под будущую работу и предлагает личные деньги. И тут же параллельно ее объяснениям возникла мысль: «Бедная девочка! Попросила у мужа, нажала, стала ругаться, а он ей врезал, приварил. Она в слезы, он пожалел, а так как педант, согласился дать личные деньги. Бедненькая ты, бедненькая».

— Вот мы и решили, — продолжала Юлечка, — надо сначала этим летом подготовить фундамент, а уже следующей весной и покупать наш щитовой шалаш. Зачем дереву целый год гнить на участке, правда?

— Правда. Спасибо, Юлечка. — Саша повернул Юлечку к себе и крепко взял ее за локотки. В глазах у нее стояли слезы.

— Не надо, Саша, не надо. Мне уже будет хорошо, если я буду знать, что вы счастливы. А деньги я вам уже положила в средний ящик вашего стола под газетку, слева.

…Тамара Григорьевна не стала пользоваться таинственными знаками, мановениями бровей, не стала указывать глазами на дверь. Не успел Саша после свидания с Юлечкой сесть за стол, разложить бумажки, открыть средний ящик, чтобы через газету нащупать тугую пачечку денег, а потом — при случае — и незаметно переложить ее в карман, а Тамара Григорьевна уже сказала:

— Саша, мне надо с вами поговорить по личному вопросу, выйдите, пожалуйста, в коридор.

Тамара Григорьевна с шумом отодвинула стул от стола и первая решительно вышла из комнаты. За нею Саша шел, заранее робея, как новобранец в предчувствии разноса старшины. А в коридоре он встретил уже другую, никогда ранее не виданную им Тамару Григорьевну.

— У вас есть закурить? — спросила Тамара Григорьевна.

— Вы же никогда не курили.

Саша достал пачку «Астры». Тамара Григорьевна энергично размяла сигарету, сунула в рот, Саша поднес спичку. «Закашляется или не закашляется?» Обошлось.

— Саша, я хотела бы с вами поговорить откровенно…

«Сейчас будет насчет машины канючить. Ну уж дудочки, когда надо, мы железо, да и поезд уже ушел: списки, говорят, уже в торге». Саша, зная характер Тамары Григорьевны, уже давно был готов к этому разговору и выработал себе линию защиты: «Ничего не воспринимать. Слушать, как посторонние радиопередачи, пусть летит…

Ничего не брать к сердцу… Логика логикой, а порядок порядком».

— Саша, — продолжала Тамара Григорьевна, — три года назад я могла уже уйти на пенсию. Я живу в двухкомнатной квартире в центре города с сыном, невесткой и внуком. С невесткой у меня отношения кошмарные. Я ей мешаю и понимаю это. Да она и не скрывает. У меня в комнате стоит отдельный холодильник. Мне не разрешают разговаривать с внуком, а внуку со мной…

«Наверное, Тамара Григорьевна тоже готовилась к этому разговору». Саша еще подумал, что его броня, его «слушать, как постороннюю радиопередачу», разлетелись вдребезги. Он сразу же по-другому взглянул на Тамару Григорьевну. «Если не врет, то как она держится до сих пор, приходит по утрам на работу, хотя и злая, но выдержанная, хорошо одетая, причесанная? Какой же в душе ад испытывает эта уже очень не молодая женщина! Сын не может заступиться. С внуком не дают поздороваться. Как только ноги несут ее вечером домой?»

— И вот, Саша, просьба моя сводится…

— А вы не пробовали уехать от родни? На расстоянии отношения всегда лучше. У меня тоже жена с матерью поначалу немножко воевала.

— Я пробовала уехать. На очередь нас не ставят, потому что большой метраж, но угла у меня своего нет.

— А кооператив? Вы в кооператив вступить не пытались?

— Вот к этому мы, Саша, и подходим.

И в этот момент из кабинета начальника управления высунулся востренький носик Сонечки, секретарши начальника и подруги Юлечки.

— Русаков, — заорала она, — тебя к телефону.

«Это Нонна», — подумал Саша. Больше по этому телефону ему звонить некому, а Нонна знала этот телефон как резервный. Для экстренных новостей. Сонечка Сашу могла сыскать и из-под земли, по духу, что ли.

— Это ты, Нонна? — спросил Саша, не дожидаясь голоса в трубке. — Ты чего звонишь? — Саша начал тревожиться. — Дети здоровы? В деньгах тебе на работе отказали?

— Дети здоровы, деньги дают.

— Ну, а чего звонишь? Загружаешь телефонную сеть?

— Ты же знаешь, Саша, — сказала в трубку Нонна, — я тебя всегда чую. Вот ударило мне, что надо тебе позвонить, я и звоню.

— Ну хорошо, хорошо. Жив я, все у меня в порядке. — Саша понизил голос, чтобы не очень раззадоривать любопытную Сонечку. — Я еще шестьсот рублей достал. Теперь все. Ажур. Рада?

— У кого достал? — голос Нонны внезапно стал строг.

— Да у одного товарища.

— У какого такого товарища, я их всех знаю.

— Неудобно говорить.

Сонечка отвернулась от Саши и стала делать вид, что подбирает бумаги, и только ее розовое, трепещущее ушко свидетельствовало, что она вся внимание:

— Я знаю, у кого, — сказала Нонна, — у Юлии.

— Ну! Допустим. — Саша хорошо знал точку зрения Нонны на его дружбу с Юлей. — Ты ничего плохого не думай. Взаимовыручка.

— А я плохого и не думаю. Я думаю вот о чем, Саня! — Голос у Нонны стал удивительно молодым, каким-то прежним, взволнованным. Так Нонна говорила с ним только в их юности, на берегу реки, когда важны были не только слова, а и то, что между ними помещалось, сам тон голоса. — Санчик, а ты представляешь, какой хомут мы надеваем на себя. Ведь жизни у нас два года не будет. Никакой, Санчик! А впереди у нас с тобою жизнь еще такая длинная. Купим машину через два года, через три. Легко, свободно, не жилясь. Купим и не почувствуем.

— А вдруг подорожают? — вставил свое прагматическое Саша.

— О чем ты говоришь, Санчик! Павлику деньги отдадим. Не нравятся мне эти деньги. Мамочке твоей отдадим. Юле своей прекрасной вернешь! В отпуск с ребятами съездим в Анапу. Жизнь-то не бесконечная, Санчик. Чего упустим сейчас, не наверстаем. Разве железки стоят нашей с тобой жизни?

— Ну, ладно, ладно, — голос у Саши тоже дрогнул: «Может быть, права жена? Ведь и о нем заботится!», но в этом ее много раз повторенном «Санчик», детском его имени, которое она почему-то всегда старалась избегать, слышалось и что-то тревожащее душу. — Разболталась ты, Нонна. Соображать — дело не женское. Сам решу. Ты не задержишься? Ну, недолго. Все. Пока.

Все время, пока Саша разговаривал по телефону, Тамара Григорьевна стояла на месте. Но что-то с нею произошло. «Да с нею сейчас инфаркт случится, — подумал Саша, увидев ее лицо. — Ведь с такими глазами люди вешаются, руки на себя накладывают».

— Что с вами, Тамара Григорьевна? На чем мы с вами остановились?

— А это теперь, Саша, неактуально. — Кому какое дело до того, кто и как живет!

— Ну это вы бросьте, — разозлился Саша. — Получается нелогично. Деньги у вас на машину есть, а на кооператив нету, да?

— Нет денег у меня и на машину. Нет. Я сначала сына без отца одна поднимала, выучила, дала высшее образование. Потом он женился, привел невестку. Я ее прописала, одела, работала, пока оба они учились, потом появился внук. Я все им отдавала. Я раньше была им нужна. Это последние пять лет я лишняя. Я стала мешать, когда они оба стали много зарабатывать.

— А почему вы их не заставили вступить в кооператив?

— А потому, что невестку центр устраивает и квартира, сказала моя невестушка, все равно достанется ей. Моя невестушка все может. Она большой человек: с высшим образованием работает на автозаправке. Заправляет частников бензином. Невестке нужна машина, Саша. А взамен она селит меня в однокомнатную кооперативную квартиру. Она все может. Видишь, все очень просто, Саша. Я понимаю: у вас свои планы, своя семья. А я со своими проблемами. Старому дереву уже пора засохнуть.

Перед глазами у Саши мелькнула зеленая лента летней дороги. Засвистел в ушах ветер.

— Тоже мне счастье — машина! — сказал Санчик, и губы у него задрожали. — Счастье в другом, Тамара Григорьевна. А вы сделать сможете, чтобы меня из очереди не выкинули?

— Смогу, — сказала Тамара Григорьевна, и глаза у нее расширились и стали огромными, как у совы.

— На следующий год я смогу, конечно, и «Жигули» взять, но лучше все же «Запорожец».

— Для меня Владимир Васильевич все сделает. Мы с ним во время войны в одном ремесленном училище учились.

— А может, мне с вашей невесткой поговорить? Я бы ей!..

— Да съест она вас, Саша. Она любого съест, она — прорва.

— Ну, так черт с ней, с машиной! Берите ее, Тамара Григорьевна. Я еще наезжусь, у меня вся жизнь впереди… А за вашу невестушку мы возьмемся!

И Саша пошел по коридору к пыльному окошку, на ходу доставая пачку «Астры».

Вечером, перед уходом с работы, Саша позвонил по телефону матери.

— Мама, я могу к тебе зайти? Я тебе отдам пятьсот рублей, они мне не понадобятся. Пусть лучше у тебя будут.

— Да бог с ними, с деньгами, — голос у Галины Платоновны был тихий. — Санчик, а можно я у вас с Нонной недельку поживу? Что-то мне стало одной тоскливо и скушно.

— Ну, конечно, мама, приезжай прямо сегодня. Мы тебя будем ждать.

— А Нонна против не будет?

— Я за нее ручаюсь. Будет только рада. Мы тебя обязательно ждем…

Ему захотелось, чтобы жена сегодня нисколько не задержалась. Неужели она этого не почувствует?

Content

Сергей Есин
Мемуары сорокалетнего

Повести

Мемуары сорокалетнего

История с пожаром и взрывами

Рассказ о кавалерийской сабле

Неожиданные соседи и базары

Мама и отец

Новый дом

Граммофонные пластинки

Моя тайна

Мамина тайна

Работа

Неожиданные удачи

Даня женится

Дядя Коля

Шипучие змеи

Бабушка

Зойка

Знакомые брата

Мои друзья

Смерть мамы

Производственный конфликт

Рассказы

Побег

Основная пара

Родственница

Приезжий

Стекляшки, деревяшки…

Соавторы

Серьезная покупка