Татьяна Устинова

Шекспир мне друг, но истина дороже

© Устинова Т., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Всю ночь ревел и грохотал запутавшийся в кровле ветер, и ветка старой липы стучалась в окно, мешая спать. А с утра пошел снег. Максим долго и бессмысленно смотрел в окно – просто чтобы оттянуть момент, когда все же придется собираться. Крупные хлопья кружились в ноябрьской предрассветной метели, медленно падали на мокрый почерневший асфальт, фонари мерцали в лужах уродливыми бледно-желтыми пятнами. Москва из последних сил ждала настоящей зимы – чтобы, как только она придет, начать ждать весну. Максим больше всего на свете любил весну – зеленую, жаркую, полуденную, осоловелую, с квасом из бочки и прогулками в Нескучном саду – но до нее еще жить и жить, и как-то не верится, что доживешь.

Свет бил по глазам, в голове гудело, будто в трансформаторной будке. Ведущий новостного канала – возмутительно бодрый для половины шестого утра – рассказывал, что «предсказанное потепление на европейской территории немного задерживается и ожидается снегопад». «Иди к черту!» – посоветовал ведущему Максим Озеров и выключил телевизор.

Сашка уже убежала на дежурство. В ее умении просыпаться в неизбывно хорошем расположении духа заключалось необъяснимое для Озерова шаманство: Сашка была весела, легка, всегда с удовольствием завтракала и всем своим видом напоминала Максу породистую деловитую таксу, собравшуюся с хозяином на лису. Сам он так не умел: чтобы встать, ему приходилось заводить по десять будильников, по утрам кровоточили неизвестно откуда взявшиеся за ночь заусенцы. Озеров замерзал, шаркал ногами, сшибал углы и мучился от осознания собственного несовершенства и душевной лености. Сашка его жалела и – если ему случалось уходить раньше – готовила завтрак. Он всегда отказывался, а она его заставляла есть.

На столе стояла чуть теплая турка с остатками кофе и громадная старинная корзина с крышкой, ремнями и потемневшим латунным замочком. Корзина была покрыта махровым кухонным полотенцем. Из-под полотенца торчал полированный термос и оптимистический край краковской колбасы. К корзине был пришпилен листочек с подписью: «С собой».

Значит, снег?.. Максим Озеров с вызовом вытащил из шкафа и оглядел свой красный походный, с подранным рукавом пуховик. Ну пуховик, а что такое?.. Если снег валит, впереди четыреста верст с гаком, значит, пуховик, а вовсе не щегольское пальтецо, на которое он рассчитывал! Предсказанное потепление задерживается, ясно сказано. То есть, видимо, его следует ждать к весне.

– Весна! – продекламировал Максим в тишине квартиры. – Выставляется первая рама! И в комнату шум ворвался! И благовест ближнего храма! И говор народа! И стук колеса!

Хорошо хоть вчера на сервисе проверили колеса – все четыре, – и ни одно не стучит. Он влез в пуховик, закинул рюкзак на плечо, схватил Сашкину корзину – та приветственно хрустнула – и вышел вон.

Озеров гнал свой внедорожник из Москвы, натужно скрипели дворники, широкие шины с гулом давили мутную воду в раскатанной колее федеральной трассы «Волга», фары резали серую пелену снега и мороси. Вчера он договорился заехать на дачу за Федей – Кратово было по пути, но сейчас Максим надеялся, что Величковский проспит, и тогда он на нем отыграется. Поблуждав немного по старому и очень сонному поселку, Озеров наконец вывернул на нужную улицу.

У ворот одного из домов маячила сутулая фигура, облаченная в ядовито-зеленый балахон, чудовищных размеров брезентовые штаны и оранжевые меховые мокасины. Образ завершала надвинутая на глаза банная войлочная шапка с надписью крупной вязью «Пар всему голова». В одной руке фигура держала рюкзак размером с небольшой дом, в другой – Озеров почти не поверил глазам! – бутылку шампанского; по балахону, оказавшемуся сноубордической курткой с львиной мордой на спине, струился черный провод наушников.

Федя Величковский не проспал.

– Господин режиссер! Что же вы мне не сигнализировали? Мы же уговорились, что вы будете звонить! А вы? Надули мальчонку? – Федя, кое-как упихав в багажник свой неимоверный рюкзак, бесцеременно залез в корзину с Сашиными припасами, оценивающе обнюхал колбасу и с энтузиазмом и даже с некоторым вожделением вопросил: – А яйца вкрутую и свежие огурцы есть?..

– Товарищ сценарист! – Озеров зевнул, не разжимая челюстей. – Сарынь на кичку! Садись давай!

– И вам доброго утра!

Хлопнули двери, довольно рыкнул бензиновый «вэ-восемь», и «лифтованный» темно-зеленый с ярко-оранжевым шноркелем джип весело покатил по размытой поселковой дороге.

Величковский сбросил меховые мокасины и, подобрав под себя ноги, как йог, устроился в широченном кожаном кресле.

– Завтракать будем во Владимире на заправке, – распорядился он. – Я все продумал.

Под глупой войлочной шапкой нестерпимо чесалась голова, но Федя твердо решил, что шапку ни за что не снимет. Во всяком случае, пока начальник не обратит на нее должного внимания.

– Угу, – без всякого энтузиазма отозвался Озеров.

Нет уж, одним «угу» дело не обойдется! Величковский почесался и продолжил проникновенно:

– Вы, господин режиссер, заправите свой экипаж, а я – Чайльд Гарольд – буду заедать скверно сваренный кофе сосиской в тесте. Устроившись за столиком у окна, буду смотреть на стремительные авто, пролетающие сквозь туман из черно-серебристой взвеси снега и дождя в… эээ… – Федя на секунду запнулся, подбирая наиболее пошлый эпитет, – в едва вылупившееся, неприветливое хмурое утро.

– Низкопробно! – вынес вердикт Озеров.

Для Величковского это была вторая поездка, он пребывал в прекрасном настроении, любил весь мир и особенно себя в нем. Приглашение в экспедицию было равносильно вовлечению в круг посвященных, особым знаком, который означал «ты свой среди своих». Что-то вроде высшей правительственной награды и очень закрытого клуба, куда принимали только самых верных, близких и перспективных. «Близким и перспективным» Федя был всего полгода. И никто – даже Озеров – не догадывался, как ему это нравилось!

Командировки придумал Владлен Арленович Гродзовский – генеральный директор «Радио России», акула, столп и Мефистофель радийного мира. Несколько раз в году Гродзовский именным указом отправлял Озерова – своего главного режиссера, подельника и десницу – в какой-нибудь провинциальный город с театром, где Максим виртуозно и очень быстро записывал спектакли по русской и иностранной классике для Госрадиофонда. Постановки получали европейские премии, уездные театры – славу и небольшой приработок, а сотрудники радио – ощущение причастности и отдыха без отрыва от родного производства. Работа в таких поездках всегда была… чуточку понарошку.

Вот и теперь главный режиссер, лауреат всего и абсолютный профессионал Озеров был уверен, что с чеховской «Дуэлью» в нижегородском Государственном театре драмы управится дня за два. В худшем случае – за два с половиной. А дальше – неделя официальной командировки, когда можно болтаться по городу, бродить по музеям, сходить на комедию в театре, где уже все свои, пить пиво и есть раков в ресторанах на набережных. Именно так сейчас представлялись Озерову «несколько дней из жизни московского режиссера в Нижнем Новгороде».

Работы для Величковского не было никакой – его везли исключительно в награду за труды. Скорее даже авансом. Он был неплохим автором, и Озеров безошибочным чутьем определил, что со временем станет очень даже неплохим!.. Федя талантливо и совершенно бесстыдно писал любую, даже самую лютую конъюнктуру, соблюдал такт, умел задавать вопросы, производить нужное впечатление, знал, когда можно спорить и когда надо согласиться, и не прощал себе халтуры.

Он был ленив, непунктуален, прикидывался фрондером и циником.

Озеров подобрал Федю на утреннем спортивном канале, где тот работал корреспондентом и прославился минутным сюжетом про веломарафон, сумев на спор восемнадцать раз употребить слово «когеренция», да так ловко, что материал вышел в эфир.

Вести машину было тяжело. Снегопад только усиливался, и трассу ощутимо припорошило. Здоровенный внедорожник скользил и плавал в колее, Максиму постоянно приходилось «ловить» рулем его рысканья, а в метели все сливалось: и редкие воскресные машины, аккуратные, настороженные в тумане, и сереющий язык шоссе со смазанной разметкой, и разбитая грязная обочина…

– Ну и погодка! – изрек Федя. Он достал из кармана своих невообразимых штанов электронную сигарету, откинулся на спинку кресла и попытался затянуться – не получилось. – Как это работает?

– Заболел? – Озеров, скосив один глаз на Федю, выхватил у него изо рта сигарету и бросил ее в подстаканник между сиденьями. – В моей машине не курят!

– Они экологичные, – возразил Федя.

– Зафрахтуй во Владимире автобус и кури себе, – пригрозил Озеров, – и сними эту войлочную кепку!

– Ну наконец-то, Максим Викторович! – Федя бросил шапку на заднее сиденье и принялся с упоением, как обезьяна, чесаться. – Я в ней два часа сижу, как дурак, а вы только заметили! Где ваша режиссерская наблюдательность?

– Я машину веду. Наблюдаю за дорогой.

– Все равно, – продолжал Федя с энтузиазмом. – Для нас, работников искусства, самое главное – наблюдать за жизнью и делать выводы. Вот вы делаете выводы из жизни, Максим Викторович? Наблюдаете ли вы за ней?

– Сейчас нет.

– А я наблюдаю всегда! И категорически утверждаю, что любое событие можно восстановить по его финалу! Если вы знаете, чем именно оно закончилось, как наблюдательный человек, вы всегда сможете сказать, что именно послужило толчком! Так сказать, понять, что было вначале – слово или не только слово, а еще кое-что!

– М-м-м, – протянул Озеров, – чего ты начитался-то? Американских психологов? Или на тебя так старик Конан Дойл подействовал?

Перед самой командировкой Федя закончил сценарий по рассказам о Шерлоке Холмсе. Он долго возился, примеривался и в конце концов раскопал какой-то дореволюционный перевод, вот сценарий и получился занятный и совершенно не узнаваемый, как будто Конан Дойл вдруг взял и написал совершенно новую историю.

Максиму так понравился этот сценарий, что он даже начальству его показал. Начальство подумало и распорядилось взять перспективного Федю в Нижний. Мальчик должен отдохнуть, развеяться и почувствовать себя «частью целого».

– И этой фигней обзавелся! – Максим кивнул на подстаканник, в котором болталась электронная сигарета. – Трубку бы лучше купил.

– Я не курю, вы же знаете! Мамаша против, да и вообще Минздрав предупреждает! Но как писателю без цыбареты? Посмотрите вокруг – все вьюжит, все серо, все темно. Пустота и мрачность! В душе хаос и страсть к разрушению!

– Это у тебя в душе хаос и страсть?

– А что? – заинтересовался Федя. – Не заметно?

В Петушках метель пошла на убыль, а во Владимире и вовсе улеглась. Они перелезли через какую-то невидимую стену, за которой вдруг не осталось вьюги и предстоящей зимы. Небо стало подниматься, черный, сырой от снежной взвеси асфальт высох, стал тут же пыльным, дворники впустую скрипели по лобовому стеклу. Какое-то время их джип мчался будто бы по границе между временами года, а потом вдруг где-то наверху ослепительно ярко сверкнуло солнце. Оно брызнуло сквозь дыру в небесах, прорвав облака, залило дорогу, поля, черневший в отдалении лес, искрой блеснуло в зеркале заднего вида бегущей впереди легковушки, отвесно упало на пыльное торпедо джипа. Бесконечную слепую серость сменила контрастная зелено-сизая дымка, пронизанная теплым солнечным светом, последним в этом году.

Они нацепили темные очки – движение получилось синхронным и «крутым», как в фильме про спецагентов и инопланетян. Озерова это развеселило.

Вечно забитая фурами владимирская окружная оказалась абсолютно свободной. Федя, провозгласивший себя штурманом и уткнувшийся в «девайс», отбросил его за ненадобностью. Интернет едва шевелился, пробки не загружались, а Озеров знай себе давил на газ – технологии в очередной раз были посрамлены.

– А вы, господин режиссер, знаете, куда править? – спросил Федя. Он выудил из бардачка помятый зеленый атлас и принялся скрупулезно его изучать. – Мы в квадрате Е-14, правильно? Или… или С-18?

И стал совать атлас под нос Озерову. Максим атлас оттолкнул.

– Тут по прямой, Федь. По прямой аж до самого Нижнего. Авось не промахнемся.

Они ехали деревнями. Почему федеральная трасса проложена через деревни? Неудобно это, медленно, небезопасно, да и вообще!.. Федя всегда стеснялся, но ему страшно нравилось это азиатское варварство. Была в нем какая-то правильность – без деревень и дорога не дорога!.. Он любил читать странные названия, угадывать ударения – чем дальше от Москвы, тем проще ошибиться: Ибредь, Липяной Дюк, Ямбирно, Ахлебинино… Феде было жаль покосившихся, почерневших ветхих деревенских домов, разрушенных то ли вибрациями от многотонных грузовиков, круглыми сутками шедших по прорубленной прямо посреди поселка трассе, то ли злодейским попустительством хозяев, то ли просто каким несчастьем. Поэтому он всегда в каждой деревушке по пути выискивал какой-нибудь крепкий, справный, надстроенный, блестящий свежей, не облупившейся краской дом – просто чтобы радоваться ему и думать: «Вот какая красота!»

Он никогда и никому в этом не признался бы – все же он фрондер и циник, знающий, что жизнь мрачна и несправедлива. Да и лет ему немало, двадцать четыре весной стукнуло. И за плечами у него всего полно – ссора с отцом из-за выбора профессии, университет, гордый отказ от аспирантуры, неудачный роман, неудачный первый сценарий, неудачный первый репортаж!.. В общем, Федя был закаленным бойцом, но до слез жалел бездомных собак и от души радовался справным домикам.

Сразу после Владимира он начал ныть и скулить, что хочет есть и «размяться». Озеров какое-то время отвечал, что он должен быть мужественным и терпеть лишения – это была игра, она веселила обоих, – а потом Максим зарулил на заправку.

Федя затолкал ноги в мокасины, замяв задники, и вывалился наружу.

– Холод собачий! – провозгласил он с восторгом. – Подайте мне шапочку, Максим Викторович, в уши надует!

Озеров кинул ему шапку «Пар всему голова», которую Федя немедленно напялил.

– Вы пока заправляйтесь, а я в очередь! Вам эспрессо или капучино?

– В какую еще очередь? – под нос себе пробормотал Озеров, выбираясь из машины. – Откуда здесь очередь?

Небеса сияли, и было так холодно, что дыхание застывало и, кажется, шуршало около губ. Максим застегнул под подбородком воротник пуховика. После долгого сидения в машине его пробирала дрожь. А Сашка думала, что у него будет «пикник на обочине», корзину собрала!..

– Максим Викторович! – закричала высунувшаяся из стеклянных дверей голова Величковского. – Вы припасы-то захватите!

– Балда, – под нос себе сказал Озеров и прокричал в ответ: – Не захвачу! Сам съем!

В помещении заправки было чисто, светло и вкусно пахло – кофе и сдобой. К прилавку с булками стояла очередь, столики в кафе все были заняты. Федя сидел за стойкой у окна на высоком никелированном стуле, второй предусмотрительно придерживал рукой и неистово замахал Максиму, как сигнальщик на борту корабля.

– Что ты машешь?

– Да тут видите какой ажиотаж наблюдается! Теперь вы держите стул, а я пойду в очередь. Вам капучино или эспрессо? Хотите, я принесу из багажника шампанское, вы напьетесь, а дальше я поведу?

– Федь, дуй в очередь. Мне чай. Черный.

– С молоком? – уточнил Федя. – Как кузине Бетси?

Они прихлебывали из больших стеклянных кружек, Федя откусывал попеременно то сосиску, то «улитку сладкую с ванильным кремом». Еще одна сосиска – запасная, – дожидалась на пластиковой тарелке, и Феде весело было думать, что все еще впереди.

– Так что – детали! – провозгласил он с набитым ртом. – Самое главное детали, Максим Викторович. Оскар Уайльд сказал, что только очень поверхностные люди не судят по внешности! Вот к примеру! О чем вам говорит моя внешность?..

Озеров засмеялся и оглядел Федю с головы до ног – тот немедленно напялил шапку «Пар всему голова».

– Твоя внешность говорит мне о том, что ты лентяй, разгильдяй и самоуверенный тип. – Федя с удовольствием кивал. – Какой у тебя рост? Метр девяносто?

– Три, – подсказал Федя. – Метр девяносто три.

– Всякая форма тебе противна.

– Из чего вы делаете такой вывод, Максим Викторович?

– Вместо того чтобы принять сколько-нибудь приличный вид – все-таки едешь в командировку, да еще с начальством, да еще в незнакомое место! – ты напяливаешь на все свои сто девяносто три сантиметра безразмерные брезентовые штаны и куртку, подозрительную во всех отношениях. Человека в таких штанах и куртке уж точно нельзя принимать всерьез, но ты об этом даже не думаешь.

– Не думаю, – подтвердил Федя, тараща шоколадные глаза. – Я знаю, что вы ко мне относитесь всерьез, а на остальных мне наплевать. Заседания, свидания и любовные куры в ближайшую неделю не планируются. Так что ваш вывод неверен. Неверен, коллега!..

«Коллегами» всех называл отец-основатель и «организатор наших побед» Гродзовский, и Феде страшно нравилось такое обращение.

– Но эксперимент должен быть чистым! Меня вы хорошо знаете и, следовательно, пристрастны. Но вот – остальные люди! Что вы скажете о них?

– Федь, доедай и поедем.

– Подождите, Максим Викторович! Что вы, право? Воскресенье в полном нашем распоряжении, а мы уже проделали путь, сравнимый…

– Сегодня вечером спектакль. Я хочу посмотреть.

Федя нетерпеливо махнул рукой с зажатой в ней сосиской.

– Мы успеем, и вы об этом прекрасно знаете!.. – Он перешел на шепот: – Вон сидит парочка. Ну, вон, вон, за тем столиком! Что вы о них скажете?

Озеров непроизвольно оглянулся. Мужчина и женщина, довольно молодые, жевали бутерброды, каждый глядя в свой телефон.

– Они поссорились, – сообщил Федя в ухо Максиму. – Поездка не задалась! Вы обратили внимание, как они расплачивались за еду? Они стояли в очереди вместе, а заказывали отдельно, и каждый заплатил из своего кошелька. Сели тоже вместе! То есть они пара, но поругались в пути. Должно быть, она настояла на воскресной поездке к мамаше, а он собирался с друзьями в баню.

– Федь, иди сам в баню!..

– А вон та блондиночка на «Форде» клеит бобра из «БМВ», – Федя показал за стекло. Озеров, против воли заинтересовавшийся, посмотрел на улицу. – Она очень долго танцевала возле своей машины, будто не знала, как вставить пистолет в бак. Но он все не обращал внимания. А теперь она просит его залить ей омыватель, видите?

На стоянке действительно стоял старенький «Форд», а возле него топтались юное платиноволосое создание в крохотной белой шубке и дюжий мужик в кожаной куртке, не сходившейся на животе, на самом деле похожий на бобра. В руках юное создание держало канистру, а мужик шарил под капотом старичка «Форда», стараясь поднять крышку.

– На самом деле она все сама умеет, – продолжал Федя Величковский. – Когда бобер был на подходе, с поворотником на шоссе стоял, она крышку уже открывала. И сразу захлопнула, как только он повернул!

Максим посмотрел на своего сценариста, как будто впервые увидел.

– Слушай, а ты, оказывается, фантазер! Может, из тебя правда писатель выйдет. Главное, врешь от души. И никак тебя не проверишь.

– Почему не проверишь? Можно подойти и спросить! Хотите, я спрошу! Легко! Между прочим, Булгаков…

– Может, поехали, а? – почти жалобно попросил Озеров.

– Вы идите, а я сейчас, только еще одну сосисочку возьму. Вам взять?

– Лопнешь.

Солнце светило вовсю, дорога лежала впереди просторная и широкая, упиралась в сияющий холодный горизонт, до Нижнего Новгорода оставалось еще двести километров с гаком.

Как хорошо, думал Федя Величковский, что еще далеко. Он с детства любил ездить «далеко».

– Это наше последнее свидание. Я ухожу.

Ляля, грохотавшая кастрюлями на полке, замерла и аккуратно пристроила большую крышку от сковородки на маленький ковшик. Крышка не удержалась и поехала.

– Ромка, что ты… сказал?

– Ляль, ты все понимаешь. И давай без истерик, ладно? У меня вечером спектакль. После спектакля я поеду к себе.

– Куда к себе? Подожди, – сказала Ляля, нашарила табуретку, села, тут же вскочила и опять плюхнулась, как будто ее не держали ноги. – Спектакль да, я знаю, но… Нет, подожди, так же нельзя…

Она собиралась варить кашу – Роман перед спектаклем ел исключительно кашу и пил черный кофе, – и теперь сильно открытый газ полыхал и сипел, вырываясь из конфорки. Выключить его Ляля не догадывалась.

– Ну все, все, – он подошел и погладил ее по голове. – Ну, ты же умница, старуха!.. Ты ведь все понимаешь. Мы же оба знали, что рано или поздно…

– Подожди ты! – дрожащим голосом перебила его Ляля. – Что рано или поздно?! Я же тебя люблю!

– И я тебя люблю, – сказал Роман и прижал ее голову к себе. – Поэтому мы расстаемся. Так гораздо лучше, правильнее!

Несмотря на то что в первую же секунду она поняла, что все закончилось и он от нее уйдет, уйдет именно сегодня, сейчас, она вдруг поверила, что обойдется. Он ее любит. Он же сам только что сказал.

– Ромка, подожди, – попросила она. – Ты мне объясни, что случилось?.. – И зачем-то подсказала: – Ты меня разлюбил?

Он вздохнул. Под ее щекой у него в животе забурчало.

– Наверное, и не любил никогда, – признался он задумчиво. – То есть я любил и сейчас люблю, но не так, как надо!..

– А как?! Как надо?

Ляля вырвалась, слезы показались у нее на глазах, и она стала быстро-быстро глотать, стараясь проглотить их все до единой.

– Лялька, не истери! – прикрикнул Роман. – Наши дороги должны разойтись. Я решил, пусть они лучше разойдутся прямо сейчас. Зачем продолжать, когда понятно, что продолжения не будет?

– Но почему, почему не будет?!

Морщась, он отошел и встал, привалившись плечом к дверному косяку. Очень высокий, очень красивый и озабоченный «сценой расставания».

– Ну… по всему, Лялька. Я, наверное, в Москву уеду. Эта столичная знаменитость спектакль у нас запишет, и я уеду. Я больше не могу… тут. – Подбородком, заросшим корсарской щетиной, он показал куда-то в сторону ходиков, которые мирно тикали на стене.

Ходики тикали, не обращая внимания на катастрофу, только что разметавшую Лялину жизнь в щепки. Им было все равно.

– Ты не думай, что я пошляк! Но мне правда здесь тесно. Ну что меня ждет? Тригорина я сыграл, Глумова тоже. Мистера Симпла сыграл. Ну, кого мне еще дадут? Я же старею, Ляля.

– Тебе всего тридцать два, – произнесла она, чтобы что-нибудь сказать.

Синее газовое пламя, разрывая конфорку, сипело и плясало у нее перед глазами.

– Уже тридцать два! Уже, а не всего!.. Каждый день по телевизору показывают мальчиков и девочек, которым по двадцать пять, а они звезды! Их знает вся страна, хотя они бесталанные, как… как бараны, я же вижу! Мне давно надо было уехать, десять лет назад, но я все тянул. А теперь вот… решился.

– Ромка, ты не уйдешь от меня.

– Если бы ты меня любила, – сказал он с досадой, – ты бы сама меня выпроводила давно. Мне нужно развиваться, или я погибну. А ты такая же эгоистка, как все.

Тут его вдруг осенило, на что нужно напирать в «сцене расставания» – именно на эгоизм и настоящую любовь. Он воодушевился.

– Ты же знаешь, с кем имеешь дело! Я артист, а не плотник вроде твоего тупорылого соседа!.. Я должен расти над собой, иначе зачем? Зачем я родился? Зачем вынес все муки?

– Какие муки? – сама у себя тихонько спросила Ляля. Она тоже поняла, что он «ухватил суть мизансцены», сейчас доиграет и уйдет. И она останется одна.

Ходики продолжали тикать, а газ – сипеть.

Вся Лялина жизнь на глазах обращалась в прах, а Ляля сидела и смотрела, как она обращается.

– Если бы ты меня любила, ты помогала бы мне по-настоящему! Ты бы не давала мне ни минуты покоя! Заставляла добиваться большего. Бороться и побеждать!

– Ромка, ты всегда говорил, что дома тебе нужен как раз покой и больше ничего. Что ты все отдаешь зрителю. И я тебе помогала! Правда, я старалась. Я всегда подбираю репертуар, чтобы тебе было что играть! Мы даже с Лукой из-за этого то и дело ссоримся!

Лукой за глаза иногда называли директора драматического театра, где Ляля работала заведующей литературной частью, а Роман не работал, а «служил». Он знал, что большие артисты всегда «служат в театре».

– Ты умная взрослая тетка, – сказал Роман устало. – Ты же не могла всерьез предполагать, что я на тебе женюсь!

– Я… предполагала, – созналась Ляля.

Он махнул рукой.

– Ну, что ты от меня хочешь?.. Я не останусь. Я должен вырваться.

Она кивнула.

Он еще постоял в проеме, глядя на нее. Доигрывать мизансцену ему не хотелось. Как-то совестно стало, что ли. Странное чувство.

– Ну, я в театр, – сказал он наконец. – Вечером меня не жди. Ты все понимаешь, моя хорошая!..

«Хорошая» все понимала.

Все же она была на самом деле «умной теткой» и прочитала за свою жизнь горы разной литературы. Из этой литературы она знала, что так бывает, и даже довольно часто. Даже почти всегда. Любовь заканчивается крахом, надежды гибнут, мечты оказываются растоптанными.

…Ты больше не нужна. Ты делала для меня все, что могла, – подбирала мне спектакли, выискивала роли, уговаривала строптивых режиссеров. Теперь я «встал на крыло», и твоя опека мне мешает. Я уеду – в Москву, в Нью-Йорк, на Северный полюс, – и там у меня начнется новая жизнь. Тащить за собой старую не имеет смысла, да и скучно. И вот еще, самое главное, – я тебя разлюбил.

А теперь мне пора. Ты все понимаешь, моя хорошая. Как я тебе благодарен.

– Я тебе очень благодарен, – пробормотал Роман не слишком уверенно. – Вещи… я потом, ладно?

– Ладно.

На крыльце что-то загрохотало, старый дом вздрогнул, как будто все еще был цел, как будто только что не обратился в прах.

– Хозяйка! – закричали откуда-то. – Ты дома?

Роман, который хотел еще что-то сказать, махнул рукой. Ляля сидела и смотрела, как он торопливо сдергивает с крючка куртку и напяливает ее, с ходу не попадая в рукава. Входная дверь, обитая для тепла черным дерматином, распахнулась, и, нагибая голову, в дом вошел сосед Атаманов.

– Здорово, – сказал сосед. – Ляль, я карнизы сделал. Заносить?

– Пока, – одними губами молвил Роман из-за его плеча. – Я тебя люблю.

Хлопнула дверь. По крыльцу прозвучали легкие, освобожденные шаги.

– Ты чего такая? – спросил Атаманов. – Газ у тебя шпарит! Белье, что ль, кипятить собралась?

Ляля сидела на табуретке и рассматривала свои руки. Лак на ногтях совсем облупился. Завтра она собиралась на маникюр. Сегодня никакого маникюра быть не может, сегодня у Романа спектакль. Он играет главную роль. Она должна присутствовать. Он всегда говорит, что ее присутствие поддерживает его. А завтра в самый раз. После спектакля Ромка будет спать до полудня, и она успеет сбегать в салон.

– Карнизы, говорю, сделал. Прибивать сейчас будем?

Сосед один о другой стянул ботинки – Роман всегда говорил, что разуваться у порога плебейская привычка, – прошел на кухню и завернул газ. Сразу стало тихо, как в склепе.

Ляля посмотрела по сторонам, ожидая увидеть склеп, но увидела собственную кухню и соседа Атаманова.

– Что тебе нужно?

– Ляль, ты чего?

– Уходи отсюда, – выговорила она. – Уходи сейчас же!

– А карнизы?

Оттолкнув его с дороги, Ляля кинулась в комнату, обежала ее по кругу, свалила стул, распахнула дверь в спальню, где царил разгром – Роман всегда оставлял за собой разгром. Ляля затрясла головой, завыла, саданула дверью, выскочила на улицу и побежала.

У калитки остановилась и побежала обратно. Добежав до крыльца, на которое выбрался донельзя изумленный сосед Атаманов, она ринулась к калитке.

– Стой! Стой, кому говорю!..

Сосед перехватил ее, когда она уже дергала щеколду.

– Ты чего? Что это такое?

– Пусти меня!..

Но Атаманов был здоровенный крепкий мужик. Он обхватил Лялю и понес. Она вырывалась, лупила его и кричала. Он затащил ее в дом, захлопнул обе двери и сказал сердито:

– Чего ты голосишь? Соседи кругом!

Ляля ушла в комнату, села на диван и уткнулась лицом в колени, как будто у нее заболел живот.

– Бросил? – спросил из коридора сосед.

Ляля покивала в колени.

– Терпи, – сказал Атаманов.

– Я не могу, – призналась Ляля.

– Да чего там…

– Я не могу, – повторила она глухо.

Сосед топтался и вздыхал. Ляля качалась взад-вперед.

– Не пара он тебе, – сказал сосед наконец.

Ляля опять покивала. Лицо у нее горело.

– Ты женщина… – он поискал слово, – порядочная. А это обмылок какой-то!

– Я тебя прошу, Георгий Алексеевич, уйди ты от меня.

– Как же я уйду, – удивился сосед Атаманов, – когда ты не в себе?

Он еще потоптался и вышел, хлопнула дверь.

Ляля стала тихонько подвывать, и ей сделалось так жалко себя, никому не нужную, старую, толстую, растрепанную женщину, которую только что бросил единственный в мире мужчина, что слезы полились обильно разом и затопили ладони, в которые она уткнулась. Ляля схватила вышитую жесткую подушку и стала вытирать их ею, а они все лились и лились, стекали по вышивке.

Все это больше никому не нужно – ни вышивки, ни подушки, ни молочная каша, которую она навострилась варить. И дом никому не нужен, и сад. Ее жизнь больше никому не нужна. Ромка сказал, что он не просто разлюбил. Он никогда не любил ее так, «как надо». Что с ней не так? Почему ее нельзя любить, как надо?

Ляля и не заметила, как в комнате опять появился сосед Атаманов. Она ничего не видела и не слышала и почувствовала только, как он толкнул ее в бок.

– Поднимайся, помогать будешь.

Ляля боком легла на диван, прижав к лицу подушку.

– Давай, давай, чего там!..

Он приволок из кухни табуретки, утвердил их возле окна и снова стал толкать Лялю.

– Я не могу, – выговорила она.

– А в другой раз я тоже не смогу, – грубо отозвался Атаманов. – У меня дел полно! Вон морозы пришли, а у меня розы по сию пору не накрытые, погибнут все. Вставай!..

У нее ни на что не осталось ни сил, ни воли. Залитая слезами, она неуверенно поднялась, как будто тело не слушалось ее, и встала посреди комнаты, свесив руки.

– Держи.

Сосед сунул ей тяжеленную холодную дрель, за которой волочился черный шнур, и Ляля покорно ее приняла, а он взгромоздился на табурет и сказал сверху негромко:

– Газетку принеси, подержишь, чтоб пыль не летела, а дрель мне подай.

Ляля отдала ему дрель, разыскала на вешалке под пальто и куртками старую газету и влезла на табуретку. Все это она проделывала, как будто наблюдая за собой со стороны – вот косматая, залитая слезами, страшная женщина, шаркая тапками, идет в коридорчик, нагибается, шарит, потом, сгорбившись, несет газету, словно в руке у нее тяжеленный груз.

– Ровно держи, не тряси руками.

Дрель завизжала, стена завибрировала, на газету посыпались мелкие желтые опилки. Визжала она довольно долго.

– Не нужно, – сказала Ляля, и сама себя не услышала из-за визга, – это все больше никому не нужно.

Но сосед Атаманов каким-то образом все расслышал и остановил дрель.

– Не нужно! – Он покрутил головой. – Как же не нужно? Так и будешь без штор всю зиму сидеть, прохожим глаза мозолить?

– Да какая теперь разница.

– Ты, Ольга, молодая еще, и потому я строго тебя судить не могу. Охота переживать, ты и попереживай, поплачь, но в голове держи: ушел, и слава богу!..

– Почему? – спросила у него Ляля. – Почему он ушел? Что я сделала не так? Я же старалась! Я все для него!.. Я каждый день…

– Да при чем тут ты-то? – и Атаманов опять навострился дрелью в стену. – До чего вы все, бабы, чувствительные, где не надо! Не от тебя он ушел, он вообще ушел! Он и от следующей уйдет, и от той, которая через одну будет, тоже уйдет!

Ляля зарыдала, труха с газеты посыпалась на пол.

– Да не трясись ты! – прикрикнул сосед. – Полы кто будет мыть? Сама же и будешь!

Ляля покорно перестала рыдать и только всхлипывала судорожно.

Сосед еще посверлил немного и опять остановил дрель.

– Очень вы на красоту падкие, – продолжал он с досадой. – Вам чем мужичонка краше, тем лучше, выходит. А дальше фасада-то вы не видите ничего, как куры заполошные. Артист твой ведь никто, ничто!. Ни по хозяйству, ни по дому. Где это видано – при нормальном мужике с ногами-руками ты по соседям ходишь, то крыльцо починить, то рамы вывалились, то лестница скособочилась!..

Ляля вдруг оскорбилась:

– Не стану я тебя больше ни о чем просить.

– Да ты хоть проси, хоть не проси, у меня глаза-то есть!.. Какой от него прок, от артиста?! Вот ты мне скажи! Нет, ты скажи! Представление он дает – это я согласен, в театр ходил, видел. А в жизни на что он сгодится? Ты и по хозяйству, и в огороде, хотя сама женщина культурная, образованная. А он чего? Как ни зайдешь, на диване лежит, да еще в халате каком-то, как турок! Или телевизор смотрит. Чего он там не видел, в телевизоре?!

– Егор, ты ничего не понимаешь.

– Это ты ничего не понимаешь! Тебе красоту подавай! Кудри у него, стать, голос, как у Шаляпина! Он на сцене шепчет, а в заднем ряду слышно. Я в театре был, слышал! Ну вот, ты вышла, вышла из театра-то, а дальше что? Ухаживай за ним, корми его, пои, ублажай. Год ты его ублажала, другой пошел. Сколько можно?! Держи ровнее газету-то, все просыпала!

И дрель опять завизжала.

– Он творческий человек, – горячо заговорила Ляля, как только визг умолк, – очень талантливый! Его нельзя приспособить к хозяйству, ну и что?! Зато с ним так интересно! У него на все есть свое мнение, он…

– У меня тоже на все свое мнение, – перебил сосед. – А творческих сейчас развелось, как псов шелудивых! Куда ни глянь, кругом творчество! В караоке поет – творческий, значит, гопака пляшет, тоже творческий, из бумаги фигуры складывает или из ниток вяжет, туда же, творческий! Бабка моя покойная Акулина и все до единой соседки ее нынешним творческим сто очков вперед дали бы – они и пели, и плясали, и вязали, и кружева плели!.. И с детьми управлялись, и по хозяйству бились, и мужиков с войны дожидались, и пахали, и сеяли, и скотину держали! Другое дело – на сцене не представляли!

Он еще повизжал немного дрелью и продолжил:

– Это я к тому говорю, что дрянь человек и есть дрянь, а уж творческий он или не творческий – дело десятое!

Ляля, которой никогда не приходило в голову, что ее Роман «дрянь человек», стала кричать, что Атаманов ничего не понимает в жизни, что его мерки давно устарели, что теперь ее жизнь кончилась, а новой никакой не будет, она так любила, а он, оказывается, вовсе не любил!..

Сосед слушал, продолжая работать. Несколько раз она слезала с табуретки и уносила газету с холмиком желтой трухи, аккуратно ссыпала ее в ведро. На газету капали ее слезы, крупные и горячие. Она возвращалась, опять влезала, и все повторялось.

Часа за полтора они повесили карнизы, Ляля не замолкала ни на секунду, все говорила.

Затем сосед смотал резиновый шнур и велел ей идти за ним – он будет укрывать розы, там надо сетку держать. Ляля напялила куртку и сапоги и потащилась на улицу. Было холодно и смеркалось уже вовсю, на краю неба дрожали ледяные зеленые звезды. У Ляли очень мерзли руки, особенно от металлической сетки, которую она держала, перчатки она не догадывалась надеть.

Говорила Ляля, не останавливаясь, и спохватилась, только когда Атаманов, приладив последний ящик, стал подбирать с земли инструменты.

– Господи, сколько времени?! Спектакль! Я же опоздала! Все из-за тебя, Егор!..

Он задрал на запястье рукав и посмотрел, поднеся часы почти к носу.

– Ничего, не опоздала! Седьмой час.

– Как?! Мне же еще собираться! Да что ж такое-то!..

И она ринулась по дорожке.

– Стой, стой! – закричал вслед Атаманов. – Не суетись, я тебя на машине подвезу! Тут ехать пять минут! Ну, семь!

Ляля махнула на него рукой.

Ни разу она не опаздывала на спектакль, в котором играл Роман, а теперь вот опоздает, и это будет означать, что все кончилось. На самом деле и навсегда. И ни поправить, ни изменить, ни вернуть назад.

Будь он проклят, этот сосед! Будь он проклят с его доморощенной философией и розами!

Ну кто, кто на ночь глядя укрывает розы?!

Собираться в театр, прихорашиваться, оценивающе смотреть на себя в зеркало, притоптывать ногой – каждый раз как предчувствие Нового года. Когда Василиса была маленькой, она очень боялась, что случится что-нибудь такое, из-за чего Новый год придется… отменить. Какое-нибудь несчастье: метеорит упадет или цунами налетит. Ее совершенно не волновали последствия несчастья, гибель цивилизации там или раскол планеты, а волновало, что Новый год отменится. Тот факт, что на Волге не бывает цунами и землетрясений, тоже не слишком ее интересовал. Она просто очень боялась, что праздник, такой вожделенный, такой близкий, самый лучший, так и не настанет.

Теперь она с тем же восторженным страхом ждала каждого похода в театр. Она боялась, что он не случится, и знала, что все будет хорошо, и надеялась, и мечтала.

– Какая почитательница театра, – фыркала бабушка, – посмотрите на нее! Прямо Татьяна Доронина!

Василиса горячо объясняла бабушке, что выше театрального искусства нет ничего на свете – только там живые люди каждый раз по-новому проживают трагедии и драмы, а иногда даже и комедии. Только на сцене эмоции и страсти сконцентрированы до такой степени, что иной раз в зрительном зале прямо-таки молнии сверкают!.. И она, Василиса, просто чувствует токи, или потоки, или даже вихри.

Бабушка слушала, сделав ироничное лицо.

– Ты всегда чувствуешь вихри или только когда на сцене он? – неизменно осведомлялась она в финале внучкиного монолога. «Он» выговаривалось непременно с придыханием и восторгом.

– Бабушка-а-а! – кричала, становясь пунцовой, Василиса. – Ну, как ты можешь?

Бабушка всегда сдавалась и признавала за ним если не гениальность, то уж точно талант, талантище, можно сказать. Пару раз Василиса, выпросив у администратора Эдуарда Сергеевича контрамарки, приводила бабушку на спектакли, где он блистал в главной роли. Бабушка на сцену смотрела внимательно, не отрывая глаз, а Василиса исподтишка кидала на нее молниеносные взгляды, все боялась заметить на ее лице иронию. Но бабушка была очень серьезна. Правда, после спектакля его игру она никак не оценивала, говорила только, что спектакль хороший, и артисты, и режиссер, видимо, постарались. Василиса приставала, выпрашивала похвалу более… существенную, яркую, особенно для него, но выпросить не удавалось.

– Дождемся пенсии, – говорила бабушка, стоя в очереди в гардероб, – и еще разок сходим! Очень я в молодости любила театральные буфеты, так любила!.. Там всегда особенный шоколад, уж не знаю, в чем дело. И бутерброды непременно с белой рыбой. И газировка!

Василиса изнывала – бутерброды и газировка ее не интересовали, ей хотелось говорить только о нем, и его игре, о его находках.

Бабушка сдавалась, и всю дорогу до дома они говорили об игре и находках. Шли они, как правило, пешком, нужно было забраться в горку к кремлю. На середине пути бабушка начинала задыхаться – у нее давно и безнадежно болело сердце. Василиса знала, что еще немного, еще чуть-чуть, до той лавочки, и придется усаживать бабушку, выхватывать из ридикюля нитроглицерин, вытряхивать на ладонь крохотную таблеточку и ждать, изо всех сил надеясь, что «отпустит». Отпускало каждый раз по-разному, иногда сразу, а иногда на лавочке они сидели подолгу, и бабушка все повторяла ей успокаивающе:

– Ничего, ничего, обойдется.

Они с Василисой ждали какую-то «квоту» на операцию. Без «квоты» операция стоила немыслимых денег, а их не было никаких, даже мыслимых.

Василиса училась на филфаке – в основном урывками, кое-как. Не столько училась, сколько искала, где и чем можно заработать. Она сотрудничала в газете «Волжанин», писала заметки в разделы «Культурная жизнь» и «Досуг». Платили за них удручающе мало, зато у нее была возможность бесплатно ходить на спектакли, на выставки и на премьеры в кино. Она пробовала работать официанткой – там было гораздо более сытно, но после смены она уставала так, что не могла уснуть, ноги и руки гудели, пристроиться было невозможно. Кроме того, однажды в ресторане подрались пьяные братки – со стрельбой и поножовщиной, – сюжет показали в криминальной хронике, бабушка увидела и перепугалась так, что на две недели угодила в кардиологическое отделение. Пришлось Василисе из ресторана уйти. И тут она обрела театр и его!

Его она увидела в роли Алексея Турбина, и все пропало. Как будто у нее вдруг открылись глаза. Она стала бегать на каждый спектакль, а потом и на репетиции, ее пускали по редакционному удостоверению газеты «Волжанин». Прижав кулачок к губам, она смотрела на сцену, и глаза у нее горели. Только в театре ничто не имело значения: ни бабушкина болезнь, ни ожидание «квоты», ни безденежье, ни будущее, которого они обе боялись. Только там была жизнь – прекрасная именно потому, что придуманная, ненастоящая, а раз ненастоящая, значит, и не такая пугающая.

И он!.. Он был лучше всех.

Когда он говорил, задыхаясь, на сцене: «Вы не откажитесь принять это… Мне хочется, чтобы спасшая мне жизнь хоть что-нибудь на память обо мне… это браслет моей покойной матери…», Василиса тоже начинала задыхаться, слезы сами собой лились из глаз, и она не просто чувствовала, она и была той женщиной, которой Алексей Турбин принес браслет покойной матери, она пропадала в осажденном городе, каждую минуту боялась петлюровцев и немцев, она неистово жалела Турбина и все-таки врала ему!..

Василиса устроилась в театр помощником костюмера. Платили ей еще меньше, чем в «Волжанине», но зато она получила возможность гладить его костюмы. От них всегда особенно пахло, горько и нежно, и Василиса, зарыв нос в мундир или бархатный камзол, все воображала, воображала…

В театре о нем ходили грязные слухи – спит с заведующей литературной частью Вершининой, странной дамой средних лет, носившей шали и длинные неопрятные юбки; ухаживает за дочкой директора, начинающей актрисой, хорошенькой донельзя; попивает, не платит долгов… Василиса ничего не слушала и ничему не верила. Конечно, когда такой титан живет среди пигмеев – что остается пигмеям?! Только распускать слухи!

Она написала о нем несколько заметок, все «прошли», их опубликовали, и он сказал ей как-то в коридоре: «Спасибо, милая девочка». Василиса потом несколько дней не могла есть и спать, каждую минуту мчалась в кремлевский парк и там гуляла одна под липами, переживала «милую девочку».

Ей пришлось устроиться еще на одну работу, которую она тщательно скрывала в театре, – мыла полы в фитнес-клубе «Само совершенство». Однажды – Василиса только переоделась в зеленый комбинезон и вытащила из подсобки свои швабры и щетки, – в клуб пожаловала сама Валерия Дорожкина, прима и звезда драматического театра. Василиса заметалась было, стараясь не попасться ей на глаза, а потом поняла: Валерия, как и все остальные клиентки, не то что не обращает внимания на уборщицу, не то что ее не замечает, а как будто вообще не подозревает о ее существовании. И – обошлось! В театре никто не узнал.

Эту Дорожкину Василиса терпеть не могла. Во-первых, Валерия придумала обращаться к нему Рамзес – Роман Земсков, – и все подхватили. Ничего особенного, но было в этом оперном прозвище нечто для него оскорбительное, унижающее. Во-вторых, Дорожкина всегда разговаривала с ним насмешливо, называла «милым мальчиком» и «провинциальным сердцеедом». В-третьих, презирала всех, включая директора театра Лукина, – за глаза его называли Лукой, впрочем, чаще Юриванычем, как бы по имени-отчеству, – никогда ни с кем не здоровалась и не прощалась, проходила мимо, глядя поверх голов, и снисходительна была только к режиссеру Верховенцеву, гению и знаменитости, с которым открыто жила при наличии мужа. Молодые артистки боялись Дорожкину как огня, а молодые артисты заискивали и добивались ее внимания – в общем, смотреть на все это было противно.

Сегодняшний спектакль особенный – на него должен пожаловать столичный режиссер со свитой. Часть свиты уже прибыла – молодой бородатый мужчина с пластмассовым кофром, в котором лежали какие-то технические принадлежности – микрофоны, компьютер, небольшой звуковой пульт. Бородач в сопровождении Луки и Верховенцева обошел всю сцену и зрительный зал, постоял там и сям, потом сообщил, что микрофоны поставит здесь и здесь, после чего сразу ушел, выпить в директорском кабинете отказался наотрез – сразу видно, специалист из Москвы!..

Когда стало известно о радиоспектакле, среди артистов произошли некоторые конфликты, стычки и интриги. Всем хотелось играть для федеральной радиостанции, хотя затею заранее презирали – кому в наше время нужны спектакли на радио: ни денег, ни славы! Тем не менее надежды на некоторую славу были, и они сделали свое дело. Недели две театр бурлил, слухи полнили его, скапливались, как пар, вырывались наружу. Василиса за ужином рассказывала бабушке, кто кого и как назвал. Потом на доске приказов появилось объявление о том, кто играет, и страсти немного схлынули.

Василисе очень хотелось посмотреть на режиссера, который приехал к ним в театр аж из Москвы, а еще она очень болела за Романа Земскова, назначенного на главную роль. Она была уверена – москвич оценит и прочувствует его талант, и заранее боялась, что тот заберет Романа с собой, увезет в «большой мир» – навсегда.

Сегодня была не ее смена, ничего гладить не нужно, и она собиралась в театр как зритель – с взволнованным предчувствием.

– Ты уж, пожалуйста, – сказала бабушка, когда Василиса совсем собралась уходить, – ты уж, пожалуйста, очень-то не задерживайся. Хорошо, Васенька?

Бабушка чувствовала себя неважно, но бодрилась, чтобы не отравить внучке вечер.

Василиса поцеловала ее, пообещала, что вечером все-все расскажет, и выбежала на улицу.

В темном небе горели зеленые звезды, со стороны Волги несло холодным ветром, и Василиса, ежась в худосочной курточке, побежала по брусчатке вверх к кремлю.

Она всегда поддевала под курточку теплую кофту, а сегодня не стала – чтобы быть очень красивой. Теплая кофта испортила бы весь вид.

Перед первым звонком разыгрался скандал.

Такое иногда случалось перед важными спектаклями-премьерами или когда играть предстояло для «особых гостей». Считалось, что это необходимо «для нерва», во взвинченном состоянии артисты играли особенно убедительно и с полной отдачей.

Скандал затеяла Дорожкина, которой показалось, что ее платье надевал «посторонний человек».

– Кому ты давала мои вещи? – визжала она и швыряла в костюмершу Софочку корсетами, лифчиками и поясами с подвязками. Рыдающая Софочка на лету хватала вещи, складывала их на гладильную доску. – Кому давала, говори! Ну что ты ревешь, корова?!

Шестидесятилетняя тучная и одышливая Софочка, обожавшая театр и всех актрис до одной, на свои деньги покупавшая особенный крахмал и какую-то специальную воду «с отдушкой», чтобы заливать в утюг, штопавшая «на дому» эти самые чулки и корсеты, да так искусно, что дырку потом не мог обнаружить самый опытный глаз, вся сотрясалась от рыданий и закрывалась рукой. На шум сбежались из соседних гримерок артисты, столпились у дверей рабочие сцены, задействованые в сегодняшнем спектакле. Бородатый и статный Валерий Клюкин, муж Валерии Дорожкиной, тоже пришел и наблюдал издалека с недоброй улыбкой. По слухам, они с Дорожкиной были «на грани развода», и как будто во всем виновата Валерия с ее буйным темпераментом. Супруг и тезка в театре числился декоратором, и это казалось всем странным – звезда и декоратор! Впрочем, статью и корсарской щетиной Клюкин больше напоминал модного продюсера, но все равно мезальянс налицо. Теперь Клюкин смотрел на буянившую супругу с интересом и недоверием.

В конце концов явился сам Верховенцев.

Звезда продолжала бушевать.

– Оно воняет! – И снова совала платье Софочке под нос. – Ты что, не чувствуешь ничего?! Работать надоело?! Так я тебе живо пенсию выпишу! Пошла вон отсюда!

– Что вы так, Валерия Павловна, – решился кто-то из артистов. – Софочка никому не могла дать ваше платье!

– Да?! А почему оно воняет щами?! Только Никифорова щи из банки трескает! Говори, Никифоровой давала? Или эта тварь зеленая, помощница твоя, давала?

– Ни… никому… – проикала Софочка. – Нико… никогда…

Роман Земсков, привалившись к дверному косяку, наблюдал молча. Поймав взгляд Клюкина, он поморщился и встал так, чтобы спины закрыли его от мужа Валерии.

– Что ты смотришь? – закричала прима, заметив Романа. – Что ты тут стоишь? Пошел вон, бездарь, провинциал! Все о карьере в кино мечтаешь?! Вот тебе, а не карьера! – И она показала ему изящную фигу, всю состоявшую из тонких косточек. – Ты ни на что не годен, только трахать полоумных старух вроде нашей завлитши!

– Замолчи, – прошипел Роман, и щеки у него медленно покраснели. – Прекрати сейчас же. Кто-нибудь, дайте воды, у нее истерика!

– Ах, истерика! – Дорожкина плюнула в Романа, подбоченилась и пошла на Софочку. – Где вторая? Которая у тебя на побегушках?

Клюкин вдруг засмеялся громко, от души.

– Лерочка, ты переигрываешь, – заметил режиссер Верховенцев. Он казался абсолютно спокойным, даже равнодушным, тем не менее достал из нагрудного кармана трубку и начал ее раскуривать. Курить в коридорах категорически запрещалось.

– Я?! Это вы все недоигрываете, потому что не способны. Им-по-тен-ты! И ты импотент! Все твои заслуги далеко в прошлом! На что ты годен, старый пень?! Только подъедать за великими – они едят, а ты у них по крошке собираешь! У тебя же нет ничего своего, ты все воруешь, прешь! Где вторая?! – опять налетела она на Софочку. – Говори, где?!

– Я здесь, – пискнула из задних рядов Василиса, принаряженная по случаю «особого» спектакля в синее шелковое платьице. Глаза у нее были перепуганные.

Клюкин шевельнулся, как будто хотел взять ее за руку.

– Ты давала мое платье Никифоровой? Ну, говори! Подмывалка, уборщица! Вали в спортклуб сортиры мыть и ведра выносить, нечего тебе в театре делать! Она туалеты моет, об этом кто-нибудь знает?! Из руководства?! Может, она мои платья по туалетам таскает?!

Василиса сделала шаг назад и покачнулась, как будто Дорожкина ее ударила. От ужаса и стыда у нее тоненько зазвенело в ушах. Хуже всего, что про мытье туалетов услышал Роман! Он услышал, но, кажется, не обратил никакого внимания. Он тяжело дышал у стены, смотрел на приму исподлобья.

– Никто из вас ни на что не способен! – продолжала бушевать звезда. – Потому что вы ничтожества! И ты тоже ничтожество! – На глаза ей попалась хорошенькая Алина Лукина, дочка директора театра. – Думаешь, папаша тебя протолкнет в искусство? Твой папаша грязный развратник, поняла?! Господи, сколько раз он мне намекал, сколько раз! Только мне на него, – и она плюнула на пол.

– Хватит, – твердо сказал протиснувшийся к ней директор театра. – Алина, ступай в свою гримерную. А вы успокойтесь, Валерия Павловна, или я вызову санитаров.

Она захохотала:

– Все вы меня боитесь, все! Потому что я одна говорю правду! А вы все, как жуки, по уши в навозе! Ну, скажи, скажи, что ты не звал меня в койку! Не было этого?

Директор сморщился, как от зубной боли, и попытался взять ее за руку:

– Не трогай меня, урод! Ты думаешь, я не знаю, что вы за моей спиной гадости мне делаете?! С этой твоей подстилкой, Лялечкой!.. Она нарочно так репертуар выбирает, чтобы мне ничего не доставалось, а все только ему, бездарности этой!

– Это неправда! – крикнула запыхавшаяся Ляля. Она только вбежала в служебные помещения и угодила прямо в эпицентр извержения. – Зачем вы так говорите?!

– Затем, что знаю! А ты зря стараешься, он все равно тебя бросит! Бро-осит! Он с директорской дочкой давно крутит! Я своими глазами видела! Ты старая, никому не нужная кляча!

Тут артисты и служащие разом задвигались и закричали со сладостным ужасом и негодованием. Директор и режиссер переглянулись. Верховенцев аккуратно спрятал в нагрудный карман так и не раскуренную трубку, и они с двух сторон взяли звезду под локотки.

– Софочка, воды со льдом из буфета, быстренько!

– Не трогайте меня, уберите лапы! – орала Валерия.

– Да она с ума сошла, господи, истеричка чертова!

– Ребята, сейчас первый звонок дадут!

– Софочка, быстренько!..

– Пощечину ей, и дело с концом!

– Как же мы играть-то будем?!

Софочка, совершенно красная, утираясь обеими руками, тяжело потрусила по коридору – перед ней все расступались и отводили глаза – и оказалась лицом к лицу с высоким типом, никто не видел, когда он вошел с лестницы. Тип был абсолютно незнакомый и ни к селу ни к городу в театральном коридоре – в распахнутой красной туристической куртке и тяжелых ботинках. За ним маячил еще один, тоже незнакомый.

– Здрасти, – сказал первый тип Софочке, застывшей перед ним, как схваченный внезапным морозом студень. Она растерянно моргала, не зная, с какой стороны его обойти, он занимал весь коридор.

Исподлобья он молниеносно оглядел толпу, принял какое-то решение, вынул из кармана руку и протянул Софочке:

– Озеров Максим Викторович, режиссер, – представился он. Подумал и добавил: – Из Москвы.

По толпе прошел то ли вздох, то ли стон.

– Доигралась, – сквозь зубы прошипел Верховенцев и бесцеремонно толкнул Дорожкину в сторону гримерки. Она от неожиданности сделала слишком большой шаг и чуть не упала. – Господа лицедеи, все по местам, через пять минут первый звонок!

Директор театра замахал руками на манер хозяйки, загоняющей кур со двора в курятник. Артисты беспорядочно задвигались.

– Здравствуйте, здравствуйте, Максим Викторович, Лукин моя фамилия, мы с вами по телефону, если помните…

– Ты мне заплатишь за это, – громко сказал Роман Земсков звезде, вышел на площадку и бабахнул дверью. Вздрогнули старые, давно не мытые люстры на потолке.

– Потом, потом разберемся, – закудахтал директор, – ребятушки, все по местам, по местам, родимые мои!

«Родимые» расходились неохотно, оглядывались и на разные голоса негодовали. Валерий Клюкин хотел было пойти за женой, но передумал и куда-то скрылся.

– Весело тут у вас, – громко сказал столичный режиссер. – Вы так перед каждым спектаклем развлекаетесь?

– Только перед некоторыми, – мстительным голосом откликнулась артистка Никифорова, оскорбленная «щами из банки», – когда важных гостей ждем!..

– Потом, все потом!.. – продолжал кудахтать Лукин.

Режиссер Верховенцев потряс Озерову руку и показал глазами на артистов, как бы призывая его в сообщники:

– Тонкие настройки, нервные натуры, вы ж понимаете.

– Я тоже натура нервная, – заявил Озеров. – Я бы хотел спектакль посмотреть и теперь нервничаю, что опоздаю. Не опоздаю?

– Как же можно опоздать, когда все… здесь! Мы для вас директорскую ложу открыли, она для самых наипочетнейших гостей. Алиночка, девочка, иди к себе, мы после все обсудим.

– Пап, ты должен ее уволить. Прямо сейчас!

– Алиночка, мы все решим. Ты, главное, не обращай внимания!

– Да, – спохватился Озеров. – Это господин по фамилии Величковский, по имени Федор, он мой… сценарист и ассистент. Федя, где ты?

Двухметровый охламон, наблюдавший за действом из-за спины Озерова, вышел вперед и болтнулся всем телом – поклонился собравшимся.

Хорошенькая до невозможности Алина Лукина молниеносно смерила ассистента глазами, артистка Никифорова оценила его коротким взглядом через плечо, даже некстати разбушевавшаяся прима мелькнула в дверях своей гримерки – взглянула одним глазком.

– А это наша заведующая литературной частью Ольга Михайловна Вершинина.

Ляля, у которой сильно тряслись руки, только кивнула. Знакомиться с приезжими как следует у нее не было сил. Она думала о том, что Ромка переживает за своей дверью, вероятно, даже плачет – он был чувствителен, как ребенок, – а она не может зайти и утешить его.

Не имеет права.

Он ее разлюбил, а может быть, и никогда не любил.

– Лялечка, проводите гостей в ложу, а мы… скоро подойдем.

Ляля была уверена, что директор с главным режиссером сейчас голова к голове побегут в кабинет, достанут из сейфа початую бутылку армянского коньяку и с горя тяпнут по полстакана!

– Пойдемте со мной.

Она не запомнила, как их зовут, этих московских, ни одного, ни второго!..

– А мы прямо в верхней одежде пойдем? – осведомился ассистент и сценарист и стащил с плеч дикую зеленую куртку с мордой льва на спине. Должно быть, у столичных принято так одеваться в театр.

– В приемной можно одежду оставить, – неприязненно сказала Ляля, думая только о Ромке. – Я покажу.

На полутемной узкой лестнице маячил сосед Атаманов, про которого она напрочь забыла, как только услышала шум в коридоре! Она услышала шум, сдернула с головы платок и понеслась, а он остался на лестнице. Сосед привез ее к театру – и ничего, успели, к самому скандалу успели! – и не уехал, а зачем-то потащился за ней.

– Георгий Алексеевич, ты что здесь? Езжай домой, я не скоро.

– Ничего, подожду.

– Где ты подождешь-то? Не надо!

Столичный режиссер сунул соседу руку:

– Хотите с нами в ложу для особо почетных гостей?

Ляля очнулась:

– Зачем, не надо!.. Да это мой сосед просто!

– Атаманов Георгий, – представился тот. – Отчего же, можно и в ложу. В ложе я никогда не был.

– Вот и прекрасно. Товарищ не возражает.

– Егор, – грозно сказала Ляля, которой на этот вечер было вполне достаточно приключений, – езжай домой, я тебя прошу.

– Максим Викторович, давайте пуховичок, я мигом отнесу. И вы, товарищ сосед! – предложил Федя.

– Да вы же не знаете, куда! – всполошилась Ляля.

– А вон дверка, написано – приемная. Может, туда?

И Федя Величковский, взяв куртки в охапку и мило улыбаясь, бочком просеменил в «дверку».

Тоже артист, с ненавистью подумала Ляля.

– Он догонит.

Догонит так догонит! В старинном здании театра заблудиться было легче легкого, но у Ляли не осталось ни сил, ни эмоций для… политеса. И еще сосед сопит и топает за спиной. Это он так сочувствие выражает, не хочет оставлять брошенную Лялю своей заботой, черт бы его побрал совсем!..

Федя в полутемной приемной взгромоздил куртки на вешалку – пуховик немедленно свалился, он наклонился и поднял. Из-за старинного шкафа с полотняными шторками доносились странные звуки, и он за него заглянул.

Девушка в нелепом блестящем платье горько плакала, плечи ходили ходуном, вздрагивал узел темных волос на затылке.

– Здрасти, – сказал Федя Величковский. – Это вы, Кузина Бетси?

Девушка перестала рыдать, посмотрела на него и быстро утерла глаза.

– Прошу прощения, – извинился Федя галантно. Он решительно не знал, как нужно утешать плачущих за шкафом девушек. – Я помешал?

– Я… просто так, – пролепетала девушка. – Я уже ухожу.

– Не случилось ли у вас какого-нибудь несчастья?

Она посмотрела на него.

– Федор, – представился охламон. – Ужасная ошибка, ужасная!.. Был введен в заблуждение. Меня уверяли, что сегодня будут представлять комедию, а оказывается, дают драму!

Девушка моргнула. Совсем глупенькая, подумал Федор с сочувствием.

Пошарив в наколенном кармане безразмерных брезентовых штанищ, он вытащил салфетки в пакетике и протянул ей. Девушка взяла салфетку и скомкала.

– Вы драматическая артистка?

Девушка как будто испугалась.

– Нет, что вы!.. Я… помощник костюмера. Я вообще-то учусь, а здесь подрабатываю.

Сказав про костюмера, она вдруг словно заново увидела скандал, разгневанную Дорожкину и рыдающую несчастную Софочку. Надо сейчас же ее найти. Найти и утешить! Хотя как тут утешишь?.. Уже ничего, ничего не поможет!..

Салфеткой она вытерла нос, встала и одернула мятый подол. Федя посторонился.

– Вас проводить?

Тут она испугалась еще больше.

– Ой, нет, не надо!

– Как будет угодно Кузине Бетси, – следом за ней он вышел на лестницу и покрутил в разные стороны головой.

Пока что ему все очень нравилось. Даже представление в коридоре понравилось, хотя Федя был принципиальный противник всяких скандалов и истерик, особенно публичных!.. Отец всегда говорил, что нет ничего хуже женщин-истеричек и мужчин-неврастеников. Федя с ним полностью соглашался.

Но ведь тут – театр, особый мир. Максим Викторович ему про эту «особость» все уши прожужжал, когда он писал свой первый сценарий.

– Ты дай артистам поиграть-то, дай!.. Артист живет, только когда играет. Вот это что за реплика? Зачем он отвечает «да»? Что это за «да», совершенно непонятно! Это же радиоспектакль, их не видно, они должны все делать голосами, интонацией, а не лицом! Вот и напиши так, чтоб они сделали.

А в «особом мире», должно быть, положено ругаться и обзываться прилюдно, да еще перед самым спектаклем. Это может быть интересно – картина нравов.

Опять же – теория!.. Федя был любителем разного рода теорий. По его теории, следует воссоздать исходную картину «от противного», то есть от результата, от финала к началу! Посмотрим, послушаем, понаблюдаем и точно установим, с чего все начиналось.

Очень занимательно. Хотя немного жалко несчастную «Кузину Бетси». Так он и не спросил, как ее зовут.

Федя потер руки, как будто с мороза, в коридоре оглянулся по сторонам, слегка разбежался, подпрыгнул так, чтобы достать потолок не ладонью, а локтем, чуть-чуть не достал и дальше пошел уже степенно.

Заблудился он очень быстро, зашел в тупик, вернулся, поднялся по лестнице, спустился, решил спросить дорогу, но никого не было.

Проблуждав какое-то время, он дошел до роскошной ореховой двери, слегка приоткрытой. Все остальные попадавшиеся ему двери были обшарпанны и заперты.

– Имей в виду, – громко говорили за дверью, – я этого дела так не оставлю. Все, терпение мое лопнуло! И не уговаривай меня!

Собеседник что-то отвечал, но Федя не расслышал, что именно.

– Мы областной театр, а не цирк зверей! Пусть уходит, уезжает, пусть в Волге утопится, мне все равно!

Опять негромкий голос в ответ.

Федя понимал, что подслушивает, а подслушивать нехорошо, но ничего не мог с собой поделать.

– Да плевать я хотел на все соображения! Истребить надо, каленым железом выжечь, чтоб никому неповадно было!..

После «каленого железа» Федя понял: стучать и спрашивать, как пройти в директорскую ложу, не стоит, тем более что над головой вдруг жестким алюминиевым звуком ударил звонок – раз, два, три!..

Федя ринулся в другую сторону, опять попал на лестницу, опять спустился и вывалился в ярко освещенное пустое фойе. Строгая билетерша в затянутом сером костюме посмотрела подозрительно.

Федя спросил, где директорская ложа, а билетерша спросила, где его билет, воспоследовали объяснения и препирательства, а свет меж тем медленно погас, как будто задули свечи.

В ложу он вбежал, когда на сцену уже вышли артисты. Строгая билетерша поспешала за ним, чтобы в случае недоразумения немедленно изгнать.

Озеров оглянулся и прошептал раздраженно:

– Где ты ходишь?..

– Был уличен в безбилетном проникновении, – зашептал Федя в ответ, быстро подсаживаясь, – и отконвоирован сюда.

Билетерша бесшумно скрылась, Максим Викторович махнул рукой – молчи, мол.

Федя уставился на сцену. Декорация была богатой и красивой, никаких подвешенных на колосниках стульев и колышущихся в воздухе полотнищ, символизирующих, как правило, внутренний непокой героя.

Красавец с тугими кудрями – в коридоре он говорил истеричной дамочке, что она поплатится за все, – объяснялся этой же дамочке в страстной любви. Глаза у него горели, голос дрожал, руки дрожали тоже – из директорской ложи было видно каждую подробность. Дамочка смотрела на него неотрывно, как будто все туже и туже между ними натягивалась струна.

В зале никто не смел шевельнуться.

Даже Озеров подался вперед, оперся локтями о бархатный парапет, пристроил подбородок в ладони и замер.

Федя не уловил момента, когда перестал слушать текст и смотреть на игру артистов, а начал жить с ними одну жизнь, и в какую минуту ему стало важно, чтобы она непременно осталась с ним, чтобы разрешились все противоречия, ведь совершенно ясно, что друг без друга эти двое погибнут!..

Когда вдруг вспыхнул свет и пошел занавес, он ничего не понял.

– Великая сила искусства, – сказал Озеров с удовольствием, засмеялся и потянулся. – А я тебе что говорил?! Это не просто хороший театр, это отличный театр! И труппа отличная. Мы с тобой запишем шедеврик, Федя, вот увидишь! Ну? В буфет?

– А что, антракт? – глупо спросил Величковский.

– Он самый! Давайте с нами в буфет, Георгий! Мы с дороги, есть очень хочется. Только нужно быстро, а то за нами сейчас придут от директора, и не будет нам никакого буфета, а будут одни сплошные разговоры.

– Да можно и в буфет, – согласился их неожиданный сосед. – Чего ж не сходить?..

В буфете было не протолкнуться, но ловкий Озеров за руку вытащил из толпы Федю, который начал рассматривать фотографии артистов, сунул его в очередь, а сам нашел за колонной свободный столик.

– Чего брать? – спросил сосед. – Коньяку?

– Бутербродов, воды, ну, и сока какого-нибудь.

Вокруг шумела и переговаривалась нарядная, очень театральная толпа. У некоторых дам в руках были букеты. Обсуждали спектакль и хвалили артистов и постановку.

Озеров прислушивался.

Явился Федя. Непостижимым образом он принес сразу три тарелки с бутербродами и пирожными.

– Миндальное, – сообщил он. – В Большом театре самые вкусные миндальные пирожные на свете! А в Консерватории тархун. Нигде нет такого тархуна, как в Консерватории. Когда родители водили меня на симфоническую сказку «Петя и волк», я все никак не мог дождаться перерыва и выпивал сразу пять стаканов!.. Я и здесь взял, может, ничего?

И он извлек из кармана штанищ крохотную бутылочку с зеленой жидкостью. Георгий протолкался к столику за колонной. Он принес еще немного бутербродов, воду в бутылках и два бокала, от которых резко и вкусно пахло.

– Это вам, – объявил он. – По коньячку, с приездом. Сам бы выпил, да не могу, за рулем!

Они с удовольствием жевали бутерброды и разговаривали с Георгием, как со старым приятелем.

– Да какой из меня театрал, – говорил тот. – Пока жена была жива, таскала меня сюда, мне нравилось даже. У нас хороший театр, не какой-нибудь там отсталый! А потом… я уж и не ходил. Хотя Ляля, Ольга Михайловна Вершинина, соседка моя, она тут у них литературой заведует, контрамарки мне доставала. А вот режиссер… Он чего делает?

– Да, собственно, ничего не делает, – отвечал Максим. – Он сидит на стуле, мешает артистам играть и всех критикует.

– Да я серьезно спрашиваю!

– Так я серьезно и объясняю!

– Подождите, Максим Викторович, – вступил Федя, переполошившись, что Георгий все примет за чистую монету, – как ничего не делает? Режиссер весь спектакль делает! Как артисты стоят, куда идут, что говорят, это все режиссер придумывает.

– А разве в пьесе не сказано?

– Нет, автор пьесы – это совсем другое дело!.. Вот смотрите…

Они успели все съесть и выпить, а звонка все не давали. Должно быть, здесь приняты длинные антракты.

Втроем они вернулись в ложу, уселись и еще немного поговорили.

Зал постепенно заполнялся, ровный гул поднимался из партера и бельэтажа к балконам, тоже заполненным.

Звонка все не было.

Постепенно шум стих и установилась тревожная полутишина, зрители не понимали, что происходит.

Когда шум стал подниматься снова, в прорезь занавеса вышел директор. Максим даже не сразу его узнал – в свете рампы он казался изжелта-бледным и очень маленьким.

Директор объявил изумленным зрителям, что произошло несчастье и спектакль отменяется.

Деньги за билеты будут возвращены, обращайтесь в кассу.

Озеров смотрел в окно, за которым валил снег. Метель пришла ночью, и утром оказалось, что горка, на которую выходили окна его номера, вся засыпана снегом так, что захотелось съехать с нее на заднице. Из приоткрытого окна несло морозной сыростью. Сейчас самое время отдернуть занавески, лечь на диван, накрыться пледом и смотреть, как летит снег. Смотреть долго, не отрываясь, и чувствовать, как в голове тоже начинает идти снег, и вскоре он закроет все, и хорошее, и плохое, и останется только одно – ждать весны.

Накрыться пледом и валяться до весны было никак невозможно, и Максим заставил себя одеться и спуститься на завтрак.

Завтракал он вяло и безрадостно, почти в полном одиночестве. Все командированные уже разошлись по делам, а других постояльцев в гостинице не было. Потом появился Федор Величковский.

С ним вместе явились любопытство, нетерпение и охотничий азарт.

Федя обежал буфетную стойку, сунул в тостер два куска хлеба, подумал и сунул еще два. Налил в стакан воды из графина, выпил, налил еще, подумал, забрал графин и притащил на стол.

– Чего-нибудь изволите, Максим Викторович?

– Почему ты в капюшоне?

– А! – Федя откинул с головы капюшон синей толстовки. Волосы у него торчали в разные стороны. – Так это для конспирации, шеф! Чтоб никто не догадался!

– Сыру желаю.

– Плавленого или такого?

– Обыкновенного.

На Фединой собственной тарелке болтались салатные листья, два прозрачных ломтика ветчины и гора поджаренного хлеба. Два ломтика ветчины Озерова развеселили.

Сыр он принес отдельно, и очень много – небольшой сырный холмик.

– Хочу чаю, – заявил Федя. – Никогда по утрам не пью кофе, Максим Викторович! Только старый добрый английский чай! Девушка, девушка, можно мне чаю? Только не чашку, а чайник! И можно, чтоб не пакет, а нормальной заварки насыпать?

– Ну, ты гурман, – с улыбкой констатировал Озеров.

– Ничего не могу с собой поделать. Ни-че-го! Я старался, очень старался, но изменить себе гораздо труднее, чем кажется!

Он намазал масло на кусок поджаренного хлеба, ложкой выложил сверху клубничного джема – изрядно, – полюбовался и откусил.

– Вас не мучила бессонница, шеф? – спросил он с набитым ртом. Максим отрицательно покачал головой.

…Вот что теперь делать? Уезжать? Переносить запись? Вряд ли труппа вернется в работоспособное состояние и они смогут записать спектакль.

– Меня тоже не мучила, но хорошо бы, чтоб мучила. Тогда мы могли бы поделиться соображениями и выводами! Вы можете предположить, кто его убил?

– Федь, ты фантазируй, но в рамках действительности. С чего ты взял, что его убили? Вчера ничего было не понятно.

– Все ясно как день, – заявил Федя Величковский, вкусно жуя поджаристый хлеб. Озерову тоже сразу захотелось хлеба. – Это убийство чистой воды. Мы видели ссору. Мы слышали вопли. Мы были в эпицентре драмы. Все по моей теории – мы присутствовали при финале истории, и нам остается только восстановить события и понять, с чего все начиналось.

– Зачем нам восстанавливать события, Федя?

– Как зачем? Чтобы понять истоки! Вы же режиссер, Максим Викторович! Вы режиссер, а я сценарист! На наших глазах, ну, почти на наших разыгралась настоящая трагедия, и что, мы даже не сделаем попытки проникнуть к ее истокам?

– Да, – согласился Озеров. – Трагедия. И твоя высокопарная ирония неуместна.

– Да что вы, шеф, – помолчав, пробормотал Федя. – Это я просто так. Извините.

…В антракте артистка Валерия Дорожкина всегда остается в своей гримерке, и к ней никто не заходит. Непосредственно перед тем, как дают занавес, на столик ей ставят стакан чуть теплого сладкого чая с лимоном, чтобы она могла глотнуть «тепленького», как только начнется антракт. Вчера все было точно так же. Несчастная до глубины души костюмерша Софочка своими глазами видела, как Валерия вошла и закрыла за собой дверь. Правда, пришла она не прямо со сцены, по дороге задержалась где-то, но не слишком, всего минуты на три-четыре. И больше не выходила, даже когда по внутреннему радио объявили минутную готовность. Софочка подсматривала из костюмерной и страшно переживала – не за себя, конечно, за актрису, которую она так расстроила перед самым спектаклем! Валерия все не появлялась, и после долгих мучений Софочка решилась постучать. Никто не открыл, и она потянула дверь. Странное дело, дверь оказалась заперта. Перепуганная Софочка подняла шум, побежали за режиссером.

Мертвый Верховенцев лежал посреди своего кабинета, откинув одну руку и прижав к груди другую, как будто показывал актеру, как именно следует читать монолог. Рядом на полу валялся его портфель, из которого вылезли бумаги, а на столе стояли бутылка и два коньячных бокала. Один пустой, второй почти нетронутый.

Стали звонить в «Скорую», искать директора, поднялся невообразимый переполох, кто-то помчался в радиорубку предупредить, чтобы не давали звонка. Софочке стало так плохо, что она могла только мычать и показывать рукой куда-то в коридор. Наконец, Василиса догадалась, что костюмер пытается объяснить что-то важное. «Что, что, Софочка?» «Лера», – наконец выговорила костюмерша.

Дверь гримерки открыть не смогли. Послали за слесарем, но откуда вечером в театре слесарь?! Помог сосед Ляли Вершининой, прибежавший за кулисы после того, как директор объявил о несчастье. Сосед притащил из машины ящик с инструментами и в два счета расколупал замок. Дорожкина лежала на кушетке, вытянувшись, рядом с ней на ковре валялся пустой стакан и выкатившийся из него ломтик лимона. В первую секунду все решили, что она тоже… умерла. Однако московский гость Озеров бесстрашно пощупал ей пульс, сказал, что она жива, и потребовал нашатырь. Василиса кинулась и принесла из костюмерной литровую бутыль – они брызгали нашатырь на брюки, чтобы не блестели после глажки. Озеров сунул Валерии под нос ватку, она замотала головой, оттолкнула его руку и стала натужно кашлять.

Все это было похоже на сцену из спектакля.

Может, поэтому Федя Величковский поверил… не до конца.

– Как вы думаете, кто его убил и за что?

– Мы вообще не знаем, почему он умер. Может, у него инфаркт случился?

– Но вчера все говорили, что он никогда ничем не болел!

– Федь, у тебя же родители врачи. Ты прекрасно знаешь, что в любую секунду может случиться все, что угодно.

– Именно потому, что мои мамаша с папашей подвизаются на ниве медицины, – начал Федя, обретая прежний тон, – я и утверждаю, что Верховенцев помер насильственной смертью! Мои родители всегда говорят, что человек – конструкция очень надежная. Ни с того ни с сего на тот свет она отправиться может, конечно, но это маловероятно.

– Кто – она?

– Конструкция, – объяснил Федя не моргнув глазом. – Как вы думаете, с нас будут… как это говорят… снимать показания?

– Да что с нас можно снять, если мы ничего не видели?

– Не знаю, как вы, а я видел очень многое! Я видел, как все ссорились перед спектаклем. От них только что дым не валил! Я слышал, как этот красавец, как его?..

– Роман Земсков. Он у нас в спектакле должен главную роль играть.

– Как этот Роман сказал, что он отомстит прекрасной Валерии.

– Он не так сказал.

– Но суть именно в этом! Ей-то точно что-то подмешали в чай! Может быть, смертельная доза предназначалась не Верховенцеву, а именно ей, но он как-то случайно выпил.

– А она? Она тогда что выпила?

Федя пожал плечами. Он зачем-то налил чай в блюдце и теперь держал его всеми пятью пальцами под донышко и дул, скашивая глаза.

– Объяснений может быть сколько угодно, шеф! Верховенцев мог зайти к ней в антракте или перед антрактом и выпить ее чай, а она потом лишь допила остатки. Или… или они вместе выпили что-то, и это был вовсе не ее чай, но он выпил больше, чем она! Поэтому он умер, а Валерия только отравилась. Кроме того, коньяк! У него в кабинете на столе остались бутылка и два бокала. Интересно, на них есть отпечатки? Кто-то пил с ним и отравил его! Любой театр – это не только храм искусства, это еще всегда и обязательно осиное гнездо!

Озеров посмотрел на него.

– В театрах бывают, конечно, всякие чрезвычайные происшествия, – протянул он задумчиво, – но я ни разу не слышал, чтобы коллеги травили друг друга до смерти.

– Даже если Верховенцев умер… сам по себе, Валерию совершенно точно отравили. А Роман перед самым спектаклем сказал, что он ей отомстит.

– То есть ты хочешь сказать, это Роман подмешал ей отраву в чай.

– Я не исключаю такой возможности, шеф.

– Но чай приносит толстая костюмерша Софочка!.. Вторая, маленькая, вчера говорила, что это ритуал и он никогда не меняется. Как ее зовут, маленькую?

– По-моему, Кузина Бетси.

Озеров махнул рукой.

– Мы теперь дело не сделаем, – сказал он с тоской. – Надо звонить Гродзовскому и возвращаться в Москву. И Москвитину сказать, чтобы собирался.

Москвитин был звукорежиссером.

– Подождите, шеф, мы же не должны стартовать прямо сейчас! Давайте сходим в храм искусства и одновременно осиное гнездо и сориентируемся на месте. В конце концов в Москве мы должны быть только в будущий понедельник. Неужели вам не любопытно?..

Озерову было очень любопытно, но не признаваться же в этом мальчишке!..

Максим вдруг улыбнулся. Он старше – быстро прикинул – всего лет на двенадцать, а такое впечатление, что на целую жизнь. Или на несколько жизней.

Федя доел хлеб, весь сыр и весь джем, выпил весь чай, оглядел стол, словно проверяя, не осталось ли чего-нибудь еще, и накинул на голову капюшон.

– Пойдемте, шеф. Проведем рекогносцировку местности.

На высоком гостиничном крыльце пришлось зажмуриться, так бело было вокруг. Даже река, незамерзшая, широченная, вся побелела, как будто темную воду припорошил снег. Машины по дороге шли, разваливая на две стороны жидкую снеговую кашу. Горка, к которой притулилась гостиница, была вся засыпана, деревья стояли по пояс в снегу, а он продолжал валить.

– Нет, шеф, ну какая красота, согласитесь! – воскликнул Федя, и Озеров, натягивая перчатки, посмотрел на него с удовольствием. Почему-то ему нравилась совершенно неуместная Федина восторженность.

– Я люблю зиму, – продолжал разглагольствовать Федя, пока они, по-журавлиному задирая ноги, пробирались по жидкой каше к машине. Он поминутно хлюпал носом и натыкался на Максима, который останавливался, выискивая место, куда ступить. – Нет, лето я, конечно, больше люблю, но в зиме есть особенная прелесть! Снег, грязь, холод собачий! Между прочим, замечено: чем противнее зима, тем веселее праздники. Самый лучший праздник – Новый год, а, Максим Викторович?

Максим запустил двигатель, по стеклу проехались «дворники», обрушив полукружья мокрого снега. Федя забрался на пассажирское сиденье и на полную мощность включил отопитель.

– А вы знаете, куда ехать? Я вчера ничего не запомнил. Вверх до кремля, потом, по-моему, направо. Обратимся к мировому разуму! – и Федор выудил из рюкзака планшет. – Он всемогущ, и он нам подскажет.

– Федя, я знаю дорогу.

– А вдруг вы в самый ответственный момент свернете не туда, и мы вместо Нижегородского драматического театра окажемся в Саратовском театре комедии?

Озеров выехал со стоянки и покатил вдоль широченной всклокоченной зимней реки, раздумывая, не следует ли позвонить директору театра Лукину и предупредить. Наверняка тому сейчас не до столичных гостей!.. Федя тыкал в планшет и то и дело восклицал: «Стой, стой, куда ты меня повел!.. Давай обратно!.. Где маршрут-то? Да я не в Лакинске, я в Нижнем, что ты такой тупой? Ты хочешь меня опозорить?»

Потихоньку-полегоньку они доехали до пешеходной улицы, почти пустой в сегодняшнее снежное понедельничное утро, и Озеров, приткнув джип к невысокой каменной ограде, сказал:

– Приехали, вылезай.

Федя как ни в чем не бывало засунул опозорившийся планшет в рюкзак и выбрался из машины.

– Нам надо экскурсию по городу заказать, – вдруг сказал он. – Мамаша велела! Она в любом городе, куда бы мы ни приезжали, первым делом заказывает экскурсию. Мы с отцом уже привыкли! Она считает, что только дикари приезжают в незнакомое место и сидят в гостинице или на работе, а больше ничем не интересуются!

Тяжелая неухоженная дверь служебного входа проскрипела, отворяясь, и на них строго и торжественно взглянул вахтер в синей форме. Перед ним на желтом канцелярском столе были разложены большие шнурованные тетради.

– Мы к директору, – бодро заявил Федя Величковский, откидывая капюшон. Под капюшоном обнаружилась войлочная шапка «Пар всему голова», и Озеров понял, что торжественный вахтер их ни за что не пустит.

Не помогут ни паспорта, ни удостоверения «Радио России», ни словесные уверения в благонадежности.

Нужно было сразу директору позвонить!..

Ни по одному из известных Озерову номеров никто не брал трубку, и они так бы и уехали несолоно хлебавши, если б не заведующая литературной частью. На ходу отряхивая снег с пальто и платка и сильно топая ногами, она вошла в вестибюль, поздоровалась и сказала вахтеру негромко:

– Дядя Вася, это гости из Москвы, пропустите.

– Вот спасибо, – пробормотал Озеров. – А то мы уже надежду потеряли.

Она покивала, не слушая, и пошла по вытоптанным мраморным полам в сторону лестницы, видневшейся за поворотом. Подол длинной юбки был весь забрызган грязью.

– Никаких новостей нет? – спросил Федя с жарким любопытством. – Не знаете?

– Какие же новости? – под нос себе пробормотала бледная и какая-то одутловатая заведующая литературной частью. Федя мог поклясться, что она всю ночь рыдала. Может, у нее с режиссером Верховенцевым были особые отношения? Кажется, так это называется в пьесах! – Что за напасти на нас, да еще так неожиданно! Бедный Юрий Иванович. Они с Верховенцевым не то чтобы дружили, но понимали друг друга хорошо. А это важно, очень важно для театра, когда главный режиссер и директор выступают единым фронтом. У нас ведь мир очень сложно устроен, очень. Все нервные, тонкие, талантливые.

Они поднимались по лестнице, голоса гулко отдавались от стен. Федя хотел спросить, точно ли талантливы все до единого, но вместо этого спросил:

– А из-за чего вчера скандал случился?

– Боже мой, да не из-за чего, – сморщившись, сказала Ляля. – Самая обыкновенная свара! Валерия Дорожкина по ним большая мастерица.

Она потянула дверь и пропустила их вперед:

– Юрий Иванович, Юрий Иванович! – Она выговаривала «Юриваныч». – К вам пришли!

Дверь из приемной, где давеча за шкафом рыдала Кузина Бетси, в директорский кабинет была распахнута и подперта фигуркой чугунного бульдога, чтобы не захлопывалась, и за ней происходило какое-то движение, как будто Юриваныч бегал туда-сюда.

– Мы к вам!

Директор стоял возле высокого книжного шкафа и на пол выбрасывал из него книги. Выбросив некоторую часть, он перебежал к столу, выдвинул ящик, полный бумаг, вывернул его на ковер, стал перед ним на колени и начал перебирать бумаги.

– Юриваныч, – едва выговорила Ляля, – вы… что?!

– Может, помочь? – сунулся Федя Величковский. Он мигом содрал куртку с плеч, подбежал к директору и присел на корточки. – Что мы ищем?

Лукин мельком взглянул на доброжелательную и заинтересованную Федину физиономию, но, кажется, его не заметил.

– Ляля, родимая ты моя! – Голос у него дрожал. Озеров подумал быстро, что бутыль с нашатырем далеко, в костюмерной. Послать, что ли, Федю? – Где же они? Все обыскал – нету!

– Что? Что вы потеряли?!

– Деньги, – сказал Юрий Иванович и странно перекосился, как будто делал усилия, чтобы не зарыдать. – Все деньги пропали!

– Подождите, какие деньги? – Это Озеров спросил.

Директор боком сел к столу и сорвал с переносицы захватанные очки.

– Вы кто? Вы ко мне? Я не могу, я сейчас не принимаю! Ляля, деньги украли!

Он вскочил и побежал к книжному шкафу – Озеров посторонился, пропуская его.

Ляля вдруг сообразила, ахнула и двумя руками прижала ко рту платок:

– Те?! Те деньги, Юрий Иванович?

Он несколько раз с силой кивнул. Книги с глухим стуком падали на пол. Озеров понимал, что случилась какая-то новая катастрофа, не хуже вчерашней.

– Тук-тук! Можно к вам, Юрий Иванович?

Максим прошагал к двери и аккуратно прикрыл ее перед носом посетительницы.

– Чуть попозже зайдите. У нас совещание.

После чего взял директора под руку, подтащил к креслу и силой усадил. Лукин порывался вскочить.

– Я Максим Озеров, я должен записывать у вас спектакль. Объясните, что случилось.

Федя Величковский из невесть откуда взявшейся темной бутылочки накапал в кружку вонючих капель и сверху долил воды. Директор выхватил у него кружку, глотнул, поперхнулся и стал кашлять. Ляля проворно копалась в бумажных завалах.

– Деньги, – прокашлял директор. Лысина у него побагровела. – У меня в сейфе лежали деньги, пять пачечек!.. Банковские пачки, запечатанные. До вчерашнего дня на месте были, а сейчас… пропали! Пропали! Может, я их переложил?.. Да не перекладывал я! Ляля, родимая, ведь пятьсот тысяч!..

– Вы точно не перекладывали, Юриваныч?

– Вроде нет! Да нет, зачем я их буду куда-то перекладывать?!

– В этом сейфе они лежали?

Директор горестно покивал:

– В самом дальнем уголке. Вон за теми папками! А теперь там пусто! Пропали, украли! Ляля, что мы будем делать?!

Максим подошел и посмотрел внутрь большого несгораемого шкафа. И Федя подошел и заглянул. И туда-сюда покачал бронированную дверь.

– У кого еще есть ключи?

– Какие ключи? Ах, ключи! Дома у меня запасные и еще у главного режиссера были, а больше ни у кого! Даже у Тамары Васильевны нету. Мальчики, что теперь нам делать?

Озеров сел за стол напротив директора и сказал очень спокойно и твердо:

– Давайте обсудим ситуацию. – Когда он говорил так спокойно и твердо, его все слушались и приходили в себя. – Вчера вечером деньги, пятьсот тысяч рублей, были на месте. Правильно я понимаю?

– Абсолютно, совершенно, родимый мой.

– Сегодня вы пришли в кабинет, и… что? Сейф был взломан?

– Боже сохрани, ничего не взломан, в полном порядке сейф. Он был заперт, я его открыл вот этими самыми ключами, – Юрий Иванович показал на связку, которая болталась в замочной скважине. – Я вынул личное дело Бочкина, просто чтобы подготовиться к составлению некролога…

– Как, Бочкин тоже умер? – издалека удивился Федя.

– Боже мой, Бочкин – наш главный режиссер! Он вчера трагически скончался. Виталий Васильевич Бочкин.

– Верховенцев это псевдоним, – объяснила Ляля.

От всех потрясений, случившихся за последние сутки, ее не держали ноги. Она присела на первый попавшийся стул, взяла кружку, из которой пил директор, и тоже сделала несколько глотков.

– Вы не понимаете, Максим Викторович, – вдруг сказал директор, и Озеров удивился, что Юрий Иванович его вспомнил. – Вы не до конца понимаете. Эти деньги… не простые, золотые они. Вот так и есть. Мне их передал один меценат, очень большой человек в области. Он наш покровитель. Не просто так передал, не с глазу на глаз, а прилюдно, на собрании!..

– Это деньги на ремонт крыши, – пояснила Ляля. – У нас крыша в очень плохом состоянии, а бюджет… сами знаете, какой у театров бюджет. Нас весной стало затапливать, так мы всем театром декорации спасали, архивы. По ночам дежурили.

– Все лето деньги искали, кланялись, просили. Это непросто, никто не дает. Я и в мэрию, и в администрацию, – Юрий Иванович горестно махнул рукой. – Никто раскошеливаться не хотел! А этот… дал! Полмиллиона тютелька в тютельку! Мы до снега хотели работы провести, начали уже, и тут!.. Главное, вы понимаете, я и не заметил, что их нет. Я личное дело достал, и только пото-ом!..

– Если сейф не взломан, значит, его открыли ключами, – сказал Федя Величковский. Он как будто обнюхивал толстую дверь, потом засунул голову внутрь. – Ваши запасные ключи на месте? Дома?

– Родимый ты мой, откуда ж я знаю!

– А ключи режиссера Бочкина? То есть Верховенцева?

– Так его же в морг вчера забрали. Господи, какое несчастье, какое несчастье!

– Юрий Иванович, надо специалистов вызвать, – предложил Озеров с сочувствием. – Компетентные органы.

– Не могу я органы вызывать, Максим Викторович. – Директор стал галстуком протирать очки. – Никак не могу. Это дело тонкое. Меценат наш не простит. Он и так не простит, а если уж я полицию подключу! Он ведь, понимаете, мне из рук в руки их отдал. Без всяких расписок, записок. Он человек такой… особенный, непростой.

– Бандит? – уточнил Федя Величковский, хотя все было и так понятно.

Юрий Иванович грустно нацепил очки.

– Непростой человек, – повторил он. – Очень любит наш театр. В трудовую книжку я к нему, знаете, не заглядывал, что именно там значится, бандит или депутат! Не знаю и знать не желаю. Он нам всегда помогает. Он всегда участвует! А тут такое неуважение, такая катавасия! Полмиллиона, шутка ли!..

– И крыша, – тихонько вставила Ляля. – Только приступили.

– Мальчики, родимые, – вдруг встрепенулся директор, – вы уж никому ни единого слова! Поклянитесь, что ни звука!

– Клянусь! – громко пообещал Федя, а Озеров ничего не сказал.

Ляля поднялась и принялась по одной возвращать книги в шкаф. По тому, как она их ставила, было понятно, что деньги – полмиллиона тютелька в тютельку! – пропали окончательно, их никто и никогда не найдет, и нет никакой надежды на то, что Юриваныч случайно переложил их из сейфа в книжный шкаф.

– А может, все и затевалось ради денег, шеф? – спросил Федя. Он заглянул в пустой аквариум с сухим песком на дне. – Как вы думаете? Может быть, режиссера Бочкина, то есть Верховенцева, убили только для того, чтобы вытащить у него ключи от сейфа? Куш неплохой!..

– Почему убили? – с ужасом спросил директор и повернулся к Феде вместе со стулом. – Как это – убили? Он же просто лежал… на полу… и никаких следов и намеков даже… Максим Викторович, это невозможно!

– Наш Федор сценарист, – пояснил Озеров. – Специализируется на детективных постановках.

– Постановка! – повторил директор и схватился за голову. – На сегодня была намечена запись для радио, боже мой!..

– Сегодня мы ничего записывать не будем.

– Максим Викторович, родимый вы мой, как же нам быть? Мы просто должны, мы обязаны!

– Что?

– Записать спектакль по повести Чехова «Дуэль»! – выдохнул директор с жаром. – Мы так готовились! Мы собирались!

– Переругались все, когда состав утверждали, – грустно вставила Ляля.

– Вот именно, так и есть. Мы должны записать, не сегодня, так завтра или через три дня! Умоляю вас, Максим Викторович!

– Да не надо меня умолять, – несколько растерялся Озеров.

– Нет, нет, вы не понимаете!

– Я не понимаю.

– Это же всесоюзное радио! Ну, то есть всероссийское, конечно! Такая запись – это некоторым образом плевок в вечность!

Озеров вытаращил глаза.

– Как же?! Наш радиоспектакль пройдет в федеральном эфире, мы останемся в фонотеке Госрадиофонда! – разошелся Лукин.

– В Берлине будут представлять, – поддал жару Федя. – На конкурсе «Золотой микрофон»!

– Да, да, конечно! И потом – я обещал. Не только артистам, но и… нашему меценату. Я имел неосторожность твердо ему пообещать! Он ждет, что наш театр наконец-то прогремит на всю Россию. Мы должны, должны это осуществить!

Озеров пожал плечами. Директор ему нравился и вызывал сочувствие.

– Давайте осуществим, – сказал он наконец. – Собственно, для этого мы и приехали, просто я так понял, что сейчас это будет затруднительно…

– В память! – закричал Юрий Иванович. – В память о великом и безвременно ушедшем! Он же ученик самого Любимова! Сам Любимов ставил, можно сказать, руку нашего покойного мастера!.. Артисты будут играть как никогда, обещаю вам!

– Покойный был хорошим режиссером? – Федя сел верхом на стул и зачем-то надвинул на голову капюшон толстовки.

Возникло молчание, очень короткое.

– Грамотным, – первой ответила Ляля. – Виталий Васильевич был на самом деле опытным и профессиональным режиссером. Он любил ссориться с артистами, и ссорить артистов тоже любил, но, насколько я знаю, так делают многие режиссеры. Вот например, Юрий Любимов…

– Сразу после похорон, – Юрий Иванович молитвенно сложил руки на груди. – Мы проводим его и на следующий же день дадим спектакль! Максим Викторович, родимый вы мой, мы же так и сделаем, правда?

– Хорошо, – согласился Озеров. – Можно попробовать.

– У-уф, – выдохнул директор театра и помахал на себя, как веером, растопыренной пятерней. – Как трудно, боже мой, как все трудно!..

Вдруг широко распахнулась дверь, сквозняком дернуло по занавескам. Зашуршали и поползли вываленные на пол бумаги.

– Юрий Иванович, подпишите мне увольнение!

Широко и твердо шагая, Роман Земсков приблизился к столу и, глядя директору в глаза, положил перед ним листок. По сторонам он не смотрел.

– Какое еще увольнение, – под нос себе пробормотал Лукин, взял листок, далеко отставил от глаз и, шевеля губами, принялся читать единственную начертанную на нем фразу.

Федя вытянул шею и перестал качаться на стуле. Ляля задвинулась поглубже за дверцу шкафа. Озеров положил ногу на ногу.

– Родимый мой, – прочитав несколько раз, начал Юрий Иванович, – как же так можно? Что за номера? У нас… такие происшествия, а ты деру дать собрался?

– Мне наплевать, – сказал Роман твердо. – Если не подпишете, я просто уеду, и все. Ни дня не останусь в этой богадельне!

– Да как же я подпишу, когда ты у нас во всех спектаклях задействован, на тебе держится весь репертуар!

– Плевать. Я. Хотел. На ваш. Репертуар, – очень четко выговорил Роман, оперся ладонями о край стола и придвинулся к самому директорскому носу. – Подписываете, или я так ухожу?

– Ромочка, родимый ты мой, так же не делается! Не делается! Кого я сейчас на твои роли введу?! Ну кого? Ты знаешь, второй режиссер у нас слабоват, Виталий Васильевич его ни к чему серьезному не допускал, он и подготовить никого не успеет! Подожди, родимый, хоть… ну, хоть до лета!

Роман Земсков сузил глаза и выхватил из директорской руки листок.

– Понятно, – отчеканил он. – Только не говорите потом, что я вас не предупреждал. Счастливо оставаться!

Озеров, которому нравился Юриваныч, решил, что пора вмешаться.

– В каких постановках участвует юноша? – спросил он негромко и снял невидимую соринку с собственного вельветового колена.

Оба, и директор, и мятежный артист, как по команде, повернулись и уставились на столичного режиссера.

– Боже мой, да практически во всех, – пробормотал директор. – И в «Свадьбе Кречинского» играет, и в «Белой гвардии», и в «Методе Гронхольма», и…

– Вот и славно, – перебил Озеров. – Материал прекрасный! Как раз у меня будет несколько свободных дней, я подготовлю кого-нибудь из второго состава. У вас наверняка есть кандидатура.

Озеров еще полюбовался своим коленом. Заведующая литературной частью совсем затихла за дверцей книжного шкафа. Федя Величковский почесался.

– Да, – как будто спохватился Максим Викторович, – еще спектакль для «Радио России»! Кого из перспективных порекомендуете, Юрий Иванович? Все же федеральный эфир, дело серьезное. Опять же Берлин, европейские премии…

– Ванечка, – выдавил директор и посмотрел умоляюще, – Ванечка Есаулов очень неплохой артист, подает большие надежды…

– Звоните ему, Юрий Иванович, пусть тексты учит!

– Есаулов? – повторил Роман Земсков и раздул ноздри. – Какой из него фон Корен? Или Турбин?! Вы что, рехнулись совсем?!

– Так ведь отступать некуда, родимый ты мой! – вскричал Юрий Ивнович, по всей видимости, с опозданием разгадавший режиссерский замысел Озерова. – Ты ж мне руки выкрутил совсем! Мне же надо ликвидировать прорыв! Где он тут у меня, Ванечка Есаулов… боже мой… неловко, конечно, и объемы большие, но…

– Есаулов не будет играть фон Корена! – заорал Земсков.

– Будет, будет, – успокаивающе протянул Озеров. – Мы ему поможем, и он сыграет.

Роман секунду постоял над директором, как будто коршун парил над заполошной курицей, потом медленно разорвал заявление – раз и еще раз.

– Хорошо, – сказал он. – Я все понял. Но только до Нового года, ясно вам? И ни дня больше!..

– Конечно, конечно, родимый, – закивал директор. – Ни дня, ни секунды! Давно бы так, а то что ж… подпишите заявление!.. А мне куда деваться? Да и Есаулов неплохой, неплохой артист!

Роман швырнул на пол обрывки заявления и вышел, сильно хлопнув дверью. Директор шумно вздохнул.

– Весело у вас, – констатировал Озеров, когда закрылась дверь.

– Вы не подумайте, что у нас тут вертеп и никакой дисциплины, Максим Викторович! После вчерашних трагических событий нервы у всех на пределе. Артисты натуры тонкие, впечатлительные. Земсков неплохой, очень неплохой парень, но – звезда. Такая звезда, боже мой!..

– Юриваныч, я пойду, – тускло сказала Ляля.

– Ляля, только никому ни слова! Собрание надо проводить, а тут еще деньги эти!.. Как все нескладно, как нескладно!

– Познакомьте меня со вторым режиссером. Он в курсе хоть чего-нибудь? – спросил Озеров.

– В курсе, конечно, в курсе! Покойный Виталий Васильевич всю текучку на него перекладывал, и он старается очень, очень!..

– Я познакомлю, Юриваныч. Если Игорь сейчас на месте. А Островского я у вас заберу, это мой Островский.

– На месте, Лялечка! Такой день, все собрались, кто же дома усидит… Боже мой, какая беда, какие несчастья.

В приемной перед зачехленной пишущей машинкой «Москва» сидела пожилая удрученная тетка.

– Как там, Ляля? – спросила тетка трагическим полушепотом, когда они вышли. – Ничего?

Ляля пожала плечами.

Следом выскочил Юрий Иванович:

– Экскурсию, экскурсию по театру надо обязательно, Максим Викторович! Я сам собирался провести для вас и для… молодого человека. Вот Ляля вам все покажет! И интервью надо организовать! Непременно организовать! У нас одна девчушка очень складно пишет для «Волжанина»! И в «Комсомольскую правду», и в «АиФ» звоните, у нас гости из столицы.

Заведующая литературной частью привела их в угловую комнату, полную сквозняков, растрепанных книг, папок и старой мебели. Выкрашенные в желтое стены сверху все были в мокрых разводах.

– Крыша, – объяснила Ляля равнодушно. – Теперь уж не починим. Хотите чаю?

– А у вас вообще-то подворовывают? – озабоченно спросил Федя Величковский.

Ужасно, но ему все нравилось!..

Нравился старый театр с полутемными истертыми лестницами и круглыми окнами, выходившими то на заснеженные липы и пустынную городскую улицу, то вдруг – неожиданно! – на широкую лохматую коричневую воду. Нравился директор с его захватанными очками и лысиной. Нравился артист Земсков, который на глазах у Феди задавал такие гастроли, что в холодном кабинете даже жарко стало! Нравилась заведующая литературной частью, одетая, как пожилая цыганка, с длинными, растрепанными, неухоженными волосами и толстенным томом Островского под мышкой. Нравилась детективная пьеса, игравшаяся прямо на его, Фединых, глазах – самая настоящая, в настоящих декорациях, современная, но похожая на старинную.

Еще ему очень понравилось, как шеф моментально укротил строптивого артиста! Кажется, тот ничего и не понял!

Феде очень хотелось… расследовать, красться по темным коридорам, подслушивать зловещие разговоры, делать выводы, опровергать обвинения и строить версии. Еще он представлял, как станет рассказывать всю эту историю папаше с мамашей, а они будут слушать – очень внимательно и с сочувствием, но сделав иронические лица.

Он очень любил, когда родители делали иронические лица.

…Куда же могли деться «приваловские миллионы»?

– Федька, – вдруг сказал шеф, – где ты взял валокордин?

– А?.. – удивился Федя.

– Ты капал директору валокордин. Откуда ты его взял?

Величковский кивнул на свой рюкзак.

– Вон, в боковом кармане. У меня всегда с собой валокордин, нитроглицерин, средства от головы и от поноса. – Тут он галантно шаркнул ножкой в сторону заведующей литературной частью. – Пардон за прозу жизни, мадам. Мамаша приучила! Она считает, что у каждого культурного человека под рукой должны быть элементарные средства спасения!

– Потрясающе, – оценил Озеров.

– Кто мог украсть деньги, Ляля… как вас по отчеству?

– Ольга Михайловна, но все зовут меня просто Ляля. Я привыкла.

– А раньше что-нибудь пропадало?

Она пожала плечами. Старенький электрический самовар сначала засопел, а потом тоненько заныл. Ляля стала насыпать заварку в чайник с красными и золотыми цветами.

– По мелочи иногда что-нибудь пропадает. У Валеры Дорожкиной чаще всех. Но у нее и вещи… особенные. Дорогие, красивые. У Софочки, это зав костюмерным цехом, как-то кружевной воротник пропал, и не нашли. Но денег никогда не брали, никогда!.. У нас и двери-то никто не запирает, сумки у всех нараспашку, и в голову не приходит прятать!

Озеров подошел к окну и уставился на снег, который все валил и валил, засыпая широкий полукруглый балкон с облупленной балюстрадой.

– О том, что у директора в сейфе большая сумма, знал весь театр, – произнес он задумчиво. – Этот ваш меценат ему деньги при всех вручил?.. Когда это было?..

– Ох, да где-то перед началом сезона. Да, да, собрание труппы было, мы его всегда приглашаем, он непременно участвует. Значит, в сентябре.

– До сегодняшнего или до вчерашнего дня деньги спокойно лежали на месте. И вдруг пропали!..

– Шеф, согласно моей теории, мы должны двигаться от финала к началу. Мы видим результат! Результат такой – режиссер умер, звезда отравлена, деньги пропали. Мы должны смоделировать начальные условия.

Озеров покивал, не слушая.

– А Роман Земсков? Хороший актер? – спросил он. – Вчера он играл превосходно!

– Он прекрасный артист.

Озеров обернулся:

– И все время бьется в истерике?

– Да нет же! – горячо возразила Ляля. – Нет, нет! Он очень впечатлительный, конечно, но у всех артистов подвижная нервная система!

– Я догадываюсь.

– Он человек редкого таланта, редчайшего! Он алмаз, понимаете? Он тонкий, умный, сверходаренный! Каково ему среди неумных и неодаренных?

– Что, – уточнил Озеров, – прямо ни одного больше нет одаренного?

– Сравнимого с ним – нет, – твердо сказала Ляля.

Глаза у нее вдруг налились слезами. Полночи она проплакала и была уверена, что на сегодня слезы все кончились, день на людях она как-нибудь перетерпит, но оказалось, что их еще много, очень много! Целое озеро. И озеро вышло из берегов.

Ляля всхлипнула. Эти двое – чужие и очень холодные. Так ей казалось. При них нельзя, никак нельзя! Они станут смотреть на нее брезгливо и без всякого сочувствия. Они над ней смеяться станут!

– Я сейчас, – пробормотала Ляля, – секундочку.

И выскочила из кабинета. Младший, двухметровый и лохматый, вроде бы даже присвистнул ей вслед.

– Шеф, – приглушив бас, сказал двухметровый и лохматый, когда дверь захлопнулась, – может, у нее с этим, с Земсковым, особые отношения, а вовсе не с покойным режиссером Верховенцевым?

– Какое тебе дело, Федя?!

– Я веду расследование. Почему она заплакала? Она же почему-то заплакала!..

– Давай, Федя, чаю выпьем, – предложил Озеров. – Доставай чашки! Попали мы с тобой в историю.

– А вы правда можете за три дня подготовить замену на все спектакли?

– Федь, ты что, чокнулся? Конечно, нет! Я и спектаклей не видел ни разу!

– То есть это был ход! – наслаждаясь, констатировал Федя. – И он сработал!

Озеров распахнул шкаф – у заведующей литературной частью, как и у Юриваныча, мебель была старая, тяжелая, как будто пережившая войны и революции, – и одну за другой выставил чашки.

Нижняя створка отворилась со старушечьим скрипом. Максим присел и задумчиво заглянул внутрь. Там не было ничего интересного.

Вернулась Ляля, похудевшая и постаревшая за несколько минут в коридоре, и стала разливать чай.

– Игорь Подберезов, наш второй режиссер, сейчас подойдет, – сообщила она и шмыгнула носом. – Я к нему заглянула. Он спрашивает, нужна ли вам репетиция, или вы сразу записывать будете.

– Репетиция не нужна, – сказал Озеров и прихлопнул тяжелую дверцу шкафа. – Запись для радио и без репетиций достаточно сложное испытание. Перед пустым залом играть трудно и непривычно. Так что прорепетируем прямо на сцене, а накануне просто почитаем. Можно прямо здесь, у вас. Или где вы читаете?.. Надо Юрия Ивановича попросить, чтобы он на завтра назначил читку.

– Я ему скажу. Юриваныч еще насчет интервью волновался. Так я организую, вы не против?

– Я не против.

– У нас по совместительству работает одна девушка, она в газету пишет, с нее и начнем.

– Шеф, можно я немного погуляю по театру? – кротко спросил Федя Величковский, моментально выдувший весь свой чай. – Обещаю вести себя хорошо, в перепалки не вступать и в драки не ввязываться!

– Какие еще драки?! – Ляля звякнула чашкой. – У нас не бывает никаких драк!

Максим кивнул, и Федя выскочил за дверь.

Никакого определенного плана у него не было, он собирался походить по коридорам, заглянуть в кулисы, выйти на сцену и посмотреть в зрительный зал, если получится. «Внутреннюю жизнь» театра своими глазами он никогда не видел, зато время от времени таскал у матери книжки, она очень любила мемуары, особенно актерские и режиссерские. Согласно мемуарам, театр живет по совершенно другим законам, не так, как все остальные учреждения. Да и слово «учреждение» тут неуместно. Согласно мемуарам, театр – это «большая семья», где то и дело ссорятся, мирятся, любят и ненавидят, строят козни, помогают, выручают, чего только не делают. Федя Величковский решительно не мог представить себе семью в несколько сотен человек! Его собственная семья – мать, отец, братан и он, Федя, – уже была достаточно многочисленной, особенно если добавить тетю, дядю, бабушку Шуру и двоюродных! Согласно мемуарам, для настоящего артиста родители как раз не имеют значения, а имеет значение «семья театральная». Там и есть высший суд, там главные награды и главные разочарования.

Феде Величковскому – как начинающему сценаристу и будущему писателю! – очень хотелось изучить это явление, хотя бы поверхностно, со стороны.

Да и детективная пьеса, пополнившаяся новыми зловещими подробностями, очень его занимала. Кража денег – вот что главное! Общеизвестно, что у любого преступления есть всего три мотива: любовь, она же ненависть и страсть; деньги, туда же наследство, подложные векселя и всякое такое; и попытка скрыть предыдущее ужасное преступление.

Федя был уверен, что в этой детективной пьесе все дело как раз в деньгах.

Он поднялся на самый верхний этаж, заглядывая во все открытые двери, и оказался как будто перед воротами, окованными новой жестью. Одна створка ворот была распахнута. Федя подумал и вошел.

В огромном помещении все оказалось каким-то преувеличенным. Слишком большие стулья, слишком большие фонари, слишком большие деревья в горшках, все ненастоящее. Не сразу Федя сообразил, что это, должно быть, цех, где делают декорации.

– Заблудились? – негромко спросил высокий бородатый человек, выходя из-за какого-то шкафа. Он вытирал тряпкой крепкие жилистые руки.

– Пожалуй, нет, – признался Федя Величковский. – Я на экскурсии. У меня такая экскурсия – на одного.

– Валерий Клюкин, – представился человек. – Муж Валерии Дорожкиной. Я всем сразу говорю, что я муж, чтобы не было вопросов.

– А какие у меня… могу быть вопросы? – не понял Федя.

– Мало ли, – пожал плечами бородач. – У меня такое почетное звание – муж звезды.

– По-моему, неплохое звание! – заявил Федя. – Если теоретически представить себе, что у меня могла быть жена, я бы предпочел, чтобы она была звездой, а не просто какой-нибудь убогой дурочкой.

– Н-да, – то ли согласился, то ли не согласился Валерий.

– Вы декорации прямо здесь делаете?

– Прямо здесь.

– Как вы думаете, что могло случиться с главным режиссером?

Валерий швырнул тряпку в угол, она приземлилась на ящик, в котором, как патроны в патронташе, были плотно натыканы желтые длинные банки.

– Он помер, – сказал Клюкин равнодушно. – Что еще с ним могло случиться?

– А может, его убили?

– Бросьте. Кому он нужен?

– Я не знаю. Но вашу жену тоже пытались… убить. В тот же вечер.

Клюкин подумал немного.

– Послушайте, молодой человек. Мне нет никакого дела до моей так называемой жены. Мы разводимся. Я больше не могу и не хочу!.. Она вполне жива и здорова, с ней все прекрасно. Не знаю, пытались ее убить, или она сама…

Федя навострил уши.

– Что сама?

– Ничего! – рявкнул Клюкин неожиданно. – Можете продолжать вашу экскурсию в другом месте. У меня работы полно.

Федя, которого никогда в жизни ниоткуда не выгоняли, неопределенно улыбнулся, пробормотал «спасибо» и вышел из обитых жестью ворот.

Странная личность этот «муж звезды», очень странная!

В коридоре на втором этаже ему навстречу попалась очень хорошенькая девушка. Вчера он ее уже видел. Кажется, она дочка директора Юриваныча.

– Здравствуйте, – издалека весело сказала девушка и помахала ему рукой. – Вы еще не уехали?

– Нет, – ответил Федя и тоже улыбнулся. – Мы и не собирались!

– А я в «Дуэли» играю Катю, дочку чиновника. Там всего несколько реплик, – и девушка повела плечом, – но все же лучше, чем ничего! Как вас зовут?

Величковский представился по всей форме.

– Федя – смешное имя, – развеселилась девушка. – А я Алина!

– Алина, – немедленно начал Федя, – сжальтесь надо мною. Не смею требовать любви, быть может, за грехи мои, мой ангел, я любви не стою, но…

– Как?! – совсем уж засмеялась Алина. – Так уж и любви?.. Какой вы быстрый! Вы на радио работаете?

– На радио, – признался Величковский. – На телевидении тоже пытаюсь работать.

– Вы артист, Федя?

– Я сценарист. Ну, еще, конечно, редактор, иногда ассистент режиссера, когда надо, корреспондент…

– Федечка, – Алина взяла его под руку и немного прижалась крепкой и весомой грудью. – Напишите для меня сценарий! Самый лучший и самый красивый! Для самого первого и самого красивого канала! А лучше сразу для большого кино! Я стану знаменитой артисткой и вас тоже немножко… прославлю.

– Я… постараюсь, – слегка струхнул Федя и спросил глупость: – А вы хотите сниматься в кино?

– Господи, кто же не хочет сниматься в кино?!

– Я не хочу, – откровенно признался Федя.

– Так вы и не артист! Хотя у вас… хорошая фактура. Вы красавец.

Фрондер и циник Величковский, объявленный красавцем, подумал, не отступить ли.

Нет, он опытный человек!.. В конце концов, у него за плечами один неудачный роман и первая любовь в десятом классе, тоже не слишком удачная! Он немного подзабыл, в чем было дело в этом самом десятом классе, но объект его любви, кажется, не обращал на него никакого внимания, и подаренный на День святого Валентина мишутка был оставлен на парте в классе – несколько напоказ. Родители, когда Федя им об этом даже не рассказал, а упомянул небрежно – мишутку было жалко, деньги на него он брал у мамы, долго присматривался и выбирал, – сказали, что на это не стоит обращать внимания. Если девушка так поступает с твоим мишуткой, сынок, выход у тебя только один – больше не дарить ей подарков. И царапина зажила очень быстро, даже удивительно. Неудачный роман он вовсе не хотел вспоминать! Там уже не царапина была, а кровавая рана, и ему до сих пор было немного страшно ее тревожить.

Он опытный человек, но по какой-то необъяснимой, нелепой чистоплотности опасался и не понимал девушек, прижимавшихся грудью в первые секунды знакомства. Никакого удовольствия и трепета он не испытывал, наоборот!.. В голове сразу наступало похолодание, он отстранялся, принимался сложно и витиевато говорить – в общем, как правило, через некоторое время, к Фединому облегчению, девушка начинала скучать и прекращала натиск.

…Но тут другое дело! Тут – детективная пьеса в декорациях драматического театра! Может, имеет смысл продолжать?

– Проводить вас? – осведомился Федя, решивший, что имеет смысл продолжить.

– Я иду к папе. Мой отец директор.

– Вам повезло, должно быть.

Алина фыркнула:

– Все считают, что дочка директора театра обязательно должна быть примой! А у нас все наоборот! Папа считает, что не должен хлопотать за меня, потому что это непорядочно. Если режиссер решил меня утвердить, значит, утвердит! Ну, так было, пока он не помер. Он вчера помер!

– Бог мой, – сказал Федя Величковский. – Какое несчастье.

Алина махнула рукой.

– На самом деле он противный был! Всем молодым артисткам глазки строил. Имел право, в общем. От него зависело, кто будет играть, а кто за кулисами стоять. Или участвовать в сцене «Выходят крестьяне»!

Любвеобильность главных режиссеров, о которой Федя тоже знал из мемуаров, всегда казалась ему придуманной. Зачем нормальному, да к тому же занятому, да еще, так скажем, не первой свежести человеку гарем из молодых, не очень молодых и совсем пожилых женщин? С ними, наверное, управляться трудно, они сил очень много отнимают, между ними нужно как-то лавировать, юлить?.. А выходит, так оно и есть на самом деле?! Главный режиссер падишах, а вся женская половина «театральной семьи» – его наложницы?

Покойный режиссер Верховенцев был не похож на падишахов, какими их Федя представлял себе по иллюстрациям из журнала «Восточная коллекция», номера которого он время от времени таскал у матери! Режиссер Верховенцев, хоть и облаченный в бархатную куртку, белые брюки и красный шарф, производил впечатление удрученного мужчины преклонных лет, которому некогда как следует побриться!

– …папа его всегда слушал и поддерживал, – продолжала Алина. – Может, сейчас что-то изменится, не знаю! Устройте меня на радио, Федя! Я буду вести программу!

– Могу похлопотать. Максим Викторович Озеров, мой начальник, самый известный на радио режиссер, он будет записывать «Дуэль» и…

Алина расширила прекрасные глаза. Это у нее получалось виртуозно.

– Который в таком диком пуховике?!

– Почему… в диком? – смешался Федя.

– Господи, ну, конечно, в диком!.. Он режиссер, да?! Как это я сразу не поняла, мне же папа говорил! Послушайте, Федя, познакомьте меня с ним!

– Ну… конечно.

– Алиночка, ты уже взяла молодого человека в оборот?

В конце коридора показался высокий темный силуэт, быстро приближавшийся.

– Принесло, дома ей не сидится, – под нос себе пробормотала Алина, повернулась, раскинула руки и сердечно расцеловалась с подошедшей молодой женщиной. – Никаких оборотов, что ты, Мариночка! Сегодня все здесь, и у всех траур.

– И у тебя траур? – уколола ее глазами дама. Алина была в белом свитере с блестками и тесных белых джинсах. – Познакомь меня, дорогая!

– Федор Величковский, приезжий из Москвы, – отрекомендовался Федя.

– Марина Никифорова, артистка. Здешняя! – И засмеялась, подавая ему узкую холодную руку.

Эта, напротив, была вся в черном, вокруг шеи боа из гладких, как будто антрацитовых, перьев. Кажется, именно ее вчера обвиняли в том, что она ест щи из банки, которыми провоняло платье звезды Валерии Дорожкиной.

– Вы производите разведку на местности, Федор? А мне казалось, что все роли уже распределены и изменений не будет! Или я ошибаюсь?

– Роли? Какие роли?

– В спектакле, который вы приехали записывать!

– Я не распределяю ролей, – перепугался Федя.

– Но изменения будут?

– Я не знаю. Наверное, нет.

– А запись будет? Все в силе?

– Наверное, да.

– Вы милый! – заявила антрацитовая Никифорова и слегка обняла за плечи белоснежную Алину. – Что наш директор? После вчерашних потрясений?..

– Да ничего хорошего, – погрустнев, сказала Алина. – Мне его так жалко, папу! Все на него!.. И эта дрянь его оскорбила при всех ужасно! Я даже хотела пойти и надавать ей пощечин.

Глаза у артистки Никифоровой сверкнули.

– Алиночка, если на все гадости, что нам говорят, обращать внимание, лучше просто уйти из профессии!

– А кто теперь будет режиссировать? – встрял Федя Величковский.

– Наверное, Игорь Подберезов, наш второй. Но главным он не потянет.

– Не потянет, – согласилась Алина.

– Видимо, кого-то со стороны будут приглашать. В прошлом году ходили слухи, что Остапчука пытались склеить, но это вряд ли, он не поедет из Питера!.. Вы слышали про его «Антигону»?

Федя вынужден был признаться, что ничего не слышал.

– Знаменитый спектакль, революционный! В Интернете столько писали!.. Целый скандал был!

– Остапчук – фигура, – согласилась Алина. – Не то что наши доморощенные…

– Верховенцев, между прочим, не доморощенный, – возразила Никифорова язвительно. – Столько лет в Москве проработал.

– Марина, театр не должны делать старики! Театр должен быть молодым во всех отношениях! А старикам на пенсию нужно! Старикам везде у нас почет!

– Ему было всего шестьдесят три!

– Вот именно!

– Отчего он мог скончаться? – спросил Федя как можно более незаинтересованно. – Да еще так внезапно!

– Ах, отчего! Понятно, от чего, – заговорили обе красавицы разом. – От нервов. Мы все тратим нервы и даже не думаем о последствиях!.. Он так переживал, когда начался скандал!.. Папа тоже переживал!

– Должно быть, это был особенный скандал, если Верховенцев после него умер от… нервов, – осторожно предположил Федя.

– Да ничего особенного! У нас часто бывает!.. Есть вздорные бабы… и мужики, между прочим, тоже!.. В нашем театре каждый второй – мировая звезда! А когда состав утверждают!.. Еще и не такие скандалы бывают!..

– А Валерия Дорожкина? – Федя посмотрел сначала на одну, потом на другую. – Ее чем-то отравили! Кто мог это сделать и зачем?..

Они сразу замолчали, и вдруг Алина сказала с ненавистью:

– Я бы сама ее отравила. Дрянь такая! Про папу гадости говорит! Она про всех гадости говорит!..

– Никто ее не травил, – заявила Никифорова. – Я совершенно уверена. Это все игра. Она хотела сорвать спектакль, и чтоб с ней все носились!

– А тут Верховенцев как раз умер, – подхватила Алина, – на нее и внимания-то почти не обратили!.. Поду-умаешь, мертвая царевна! Открывается дверь, она лежит в гримерке бездыханная!..

– Она хотела, чтоб Рамзес не доиграл и опозорился, только и всего!

– Да он на нее никакого внимания не обращал, а она привыкла, что все мужики к ее ногам падают!

– Зачем она ему нужна?! Ему и с Лялечкой прекрасно! Он ей интимуслуги оказывает, а она ему репертуарчик подбирает соответствующий! У нас на всех мужских ролях один Рамзес!

– Лялечка для него изо всех сил старается! Только все равно он ее бросит, вот увидите!

– Ну конечно, бросит!

– Теперь-то вообще другая жизнь начнется! Новый режиссер придет, у него свои любимчики будут!

– А Рамзес у Верховенцева был любимчиком? – переспросил Федя.

– Да ему Ляля капала на мозги день и ночь, какой Рамзес гениальный! А он слушал! И директор, между прочим, во всем его поддерживал!..

– Папа с Виталием Васильевичем знакомы всю жизнь!

– Алиночка, я ни в чем не обвиняю твоего папу!

– Еще не хватает!..

– Милые дамы, – вмешался Федя, опасаясь, что беседа вот-вот свернет в опасное русло, – я тут у вас ничего не знаю. Может, вы мне покажете дорогу на сцену?

– Все из-за нее, – вдруг сквозь зубы процедила Никофорова. – Алина, я пойду. Я их ненавижу, всех этих мышек-норушек!.. Опять она шныряет!

Федя ничего не понял. В конце коридора двигалось нечто бесформенное и темное, и оно приближалось.

– Добрый день, – тихо произнесло оно, приблизившись.

– Алин, мне надо к Юрию Ивановичу, – замороженным, каким-то специально сделанным голосом сказала артистка Никифорова. Только что она говорила совсем другим. – Ты меня не проводишь? Он, наверное, места себе не находит! Я должна его поддержать.

– Провожу, – ответила Алина тоже каким-то новым голосом. И они стремительно двинулись прочь. За ними по всему коридору вспыхивал и гас шлейф электрических искр.

– Можно мне пройти?..

Тут в темном и бесформенном куле Федя Величковский узнал Кузину Бетси. Она тащила громадный ком черного крепа.

– Здравствуйте, – сказал он радостно, как будто встретил близкого человека. – Как вы поживаете? Должно быть, прекрасно!

В отдалении хлопнула дверь – красавицы исчезли.

– Давайте я вам помогу!

– Спасибо, я сама!..

Но он уже перехватил ком, оказавшийся не таким уж огромным.

– Это на сцену надо отнести, – сказала кузина растерянно. – Зал готовят… к прощанию.

– Ужасные события, ужасные! – сообщил Федя из-за крепа. – Весь театр подавлен и опустошен. – Он подумал, что бы еще сказать такого, и добавил: – Одно дело играть трагедии, и совершенно другое – участвовать в них. Как вас зовут, Кузина Бетси? В прошлый раз вы не представились!

– Василиса.

– Прекрасно, – оценил Федя. – Вы тоже опустошены и раздавлены?

Она посмотрела на него, и он вспомнил, как подумал: совсем глупенькая!..

– Мне очень жалко наш театр, – вдруг сказала Кузина Бетси. – Все было так хорошо, и вдруг!.. Что теперь будет?..

– Вы имеете в виду неожиданную кончину главного режиссера?

– У нас прекрасный театр! Вы же, наверное, знаете, раз приехали из Москвы спектакль записывать! Таких больше нет. И Виталия Васильевича очень жалко, правда. Он в следующем сезоне собирался Мольера ставить.

– Он часто болел?

– Нет, что вы, никогда. Он все время проводил в театре, даже когда простужался, все равно приходил. Он говорил, что режиссеры и артисты, как спортсмены, должны работать каждый день. Иначе утратишь форму, а потом в нее вернуться почти невозможно. Он говорил, что знает полно талантливых артистов, которые от незанятости растеряли весь талант, ну, разучились играть.

– Как интересно, – оценил Федор. – Главный режиссер с вами часто разговаривал?

Она улыбнулась.

– Конечно, он не разговаривал со мной как с помощником костюмера! Но я брала у него несколько раз интервью. И он никогда не отказывал!

Роман Земсков не согласился ни разу, хотя она просила. Но она все равно писала про него, и однажды он сказал ей в коридоре: «Спасибо, милая девочка!»

Они вошли в темное закулисье, где пахло пылью и, кажется, краской, и Федор немедленно споткнулся. Она поддержала его под локоть.

– Из-за чего вчера начался скандал?

Василиса вздохнула:

– Даже не знаю. Я прибежала, уже когда… Софочка плакала, а Валерия кричала. Ей показалось, что ее платье кто-то надевал, а мы никогда и никому…

– Она часто такие истерики закатывает?

Василиса промолчала. Она считала невозможным обсуждать «своих» с посторонним!

Они свалили черный креп на составленные на сцене стулья и двинулись в обратный путь.

– Вот здесь провода, осторожней.

– А когда вы прибежали, главный режиссер уже был в коридоре? Или потом пришел?

– Я не помню. Валерия Павловна стала на меня тоже кричать, и я… расстроилась очень. Понимаете, мы с Софочкой отвечаем за костюмы, это наша работа, мы никогда никому не даем чужие, особенно из первого состава, это невозможно просто! А Валерия Павловна почему-то решила, что мы…

– Странная история, – заметил Федя Величковский. – Очень странная. Главный режиссер умер, главную героиню почти отравили, спектакль сорвался, и все это в самый обычный день.

В тот же день – самый обычный! – или на следующий из директорского сейфа пропали ни много ни мало полмиллиона рублей!.. И еще. Кто-то говорил кому-то о «каленом железе», о том, что нужно «выжечь», «истребить» – кто это говорил и кому?.. Вчера, когда Федя подслушал разговор, это казалось ничего не значащей ерундой, а сегодня?..

На лестнице – Федя запутался в лестницах – было холодно и сильно тянуло застарелым сигаретным дымом. Кузина Бетси неуверенно кивнула и пошла вниз к обитым жестью дверям, за которыми теплилась в отдалении тусклая желтая лампочка.

Федя секунду думал, потом последовал за ней.

– А зачем нам в преисподнюю?

Кузина улыбнулась:

– Там у нас склад. Старые декорации, которые уже не в работе, реквизит поломанный. Костюмы пятидесятых годов. Они давно в негодность пришли, но мы с Софочкой иногда такие вещи находим!.. Кружевной воротник однажды нашли, она отпарила его, отгладила, так потом Валерия Павловна без него играть не могла.

– Тот самый, который впоследствии был похищен? – осведомился Федя.

– Откуда вы знаете? Да, потом пропал куда-то. Искали, но… не нашли.

– А мы идем искать еще один?

– Там разные траурные принадлежности, – объяснила Василиса. – Мне их нужно на сцену перетаскать. Господи, я как подумаю, что похороны впереди!.. Я даже бабушке соврала, сказала, что в университет поехала, а сама на работу. Она еще не знает, что тут у нас случилось, ей волноваться нельзя.

В огромном подвале было еще холоднее, одинокая лампочка светила издалека, как маяк, била в глаза. Среди нагромождений ящиков, коробов, листов фанеры, раскрашенных как крестьянские избы, колонн из папье-маше с отвалившимися, словно выгрызенными мышами капителями, двигаться было нелегко. Время от времени под ногами скрипело и шуршало – в самом деле мыши, что ли, разбегались в разные стороны?.. Федор Величковский, человек закаленный и уравновешенный, чувствовал необъяснимую жуть, особенно когда перед носом вдруг возникали какие-то манекены или куклы гораздо выше человеческого роста, с огромными и страшными улыбающимися лицами с пятнами плесени, похожими на трупные.

Чтобы жуть не одолевала, он сказал очень громко:

– Что за кунсткамера!

– Да, как в фильме ужасов. Осторожней, здесь в полу дырка.

– А вон те монстры тоже реквизит?

– Куклы и медведи? Когда-то Шварца ставили, у него есть пьеса про кукол, я читала. Книжку хотела купить, но их давно нет. Пришлось из Интернете скачивать.

Феде хотелось выбежать из подвала наверх, к людям, к свету, к застарелой сигаретной вони, но страшно было повернуться спиной к чудовищам, как будто они могли наброситься и задушить, и неловко перед девчонкой – она пробиралась совершенно уверенно и спокойно. По крайней мере, Феде так казалось.

Он оглянулся и поежился, беспокойство становилось все сильнее. Что за ерунда?..

– Ну вот. Весь ящик мы, наверное, не утащим, он тяжелый…

Скрипнула крышка, пахнуло сыростью и слежавшейся тканью.

Лампочка погасла, сверху упала темнота, и что-то сильно загрохотало.

Василиса взвизгнула.

Федя весь покрылся потом.

– Что случилось? – очень громко и четко спросил он в кромешной темноте.

– Свет погас!..

– Я заметил.

Стало не только темно, стало еще пронзительно тихо, ухо не улавливало ни малейшего звука. Федя вдруг подумал, что, наверное, так же темно и тихо бывает в могиле, когда голоса, звуки, люди, свет, запахи остаются наверху и к ним уже никогда не вернуться, и до них невозможно добраться.

– Я боюсь, – прошептала рядом девчонка. – Я боюсь!..

– Ничего страшного, – неторопливо произнес Федя, обливаясь потом. – Просто света нет. Дайте руку, где вы?..

Совсем ничего не было видно. Она стояла слева от него и оттуда в него ткнулась ее ладошка, тоже совершенно мокрая. Федя крепко взял ее.

– Теперь нужно двигаться назад. Там были какие-то ящики, осторожно, потихоньку.

И он наугад шагнул. Ладошка подвинулась вместе с ним, видимо, девчонка шагнула тоже. Глаза не привыкали к темноте, он по-прежнему ничего не видел.

Под ногами зашуршало, и что-то покатилось. Василиса пискнула и тяжело задышала.

Тут вдруг Федя сообразил, что у него в кармане телефон, а в телефоне фонарик!.. Он выхватил устройство и нажал кнопку. Загорелся яркий белый огонек.

– И у меня! – закричала Василиса. – У меня тоже есть!..

Загорелся второй огонек. Федя и Василиса посмотрели друг на друга. Со всех сторон их обступали чудовища и тьма, ставшая от капель света еще более непроглядной.

– Здесь, наверное, мыши, – трясясь, выговорила Василиса.

– Шут с ними, – решительно заявил Федя. – Они нас не съедят.

Он снова взял ее руку и повел за собой. Искать среди нагромождений обратную дорогу было трудно.

– Не паникуй, прорвемся! – сказал себе Федя.

– Я стараюсь, – ответила девчонка. Его ладонь она сжимала изо всех сил. – Просто свет никогда не гаснет, а сейчас погас, и еще мыши, хотя они, наверное, сами нас боятся, мы же такие большие, а они маленькие, не станут же они на нас прыгать…

– Прыгать? – переспросил Федя. – Нет, прыгать они точно не станут. По-моему, мыши вообще не умеют прыгать! Прыгают кенгуру. Мы с папашей как-то полетели в Австралию, у него там конференция была. В Австралии просто тьма кенгуру, и они все прыгают. Едешь по шоссе, а по обочине скачет кенгуру, как придурок.

Белый свет уперся в жестяные листы, которыми были обиты двери, и растекся по ним мутными неровными кругами.

Федя, уже все поняв, сначала подергал, а потом навалился на створку плечом. И еще раз навалился изо всех сил.

Двери были безнадежно, наглухо заперты.

Ляля Вершинина погремела ключами, закрывая свою комнату. Озеров в пятый раз позвонил Величковскому и в пятый раз прослушал сообщение про то, что «аппарат абонента выключен».

Странное дело. Пропал куда-то, да еще телефон выключил!.. Федя никогда не выключает телефон, утверждая, что «папаша и мамаша будут волноваться»!

– Подвезти вас?

– Нет, спасибо. Я совсем близко живу.

Она погасила свет в коридоре, и они вышли на площадку.

– Я вас провожу до директорской приемной и пойду, хорошо?

Максиму казалось, что Ляля весь день хочет от него отвязаться и не знает как. Совершенно безучастно она слушала беседу со вторым режиссером, безучастно отвечала на вопросы, то и дело о чем-то задумывалась, и Озеров вдруг подумал – может, прав Величковский, с покойным Верховенцевым у нее были «особые отношения»?..

Федина зеленая куртка с мордой льва на спине оказалась на вешалке, значит, из театра он не ушел. Куда делся?..

– До свидания.

Озеров кивнул.

– Максим Викторович, родимый вы мой, загляните, загляните!..

Натягивая пуховик, Озеров заглянул в кабинет.

– А Ляля? Домой отправилась? – спросил Лукин.

– По-моему, да.

– И в приемной никого?

Озеров в дверях оглянулся на пустую и темную приемную.

– Никого, – подтвердил он, и ему стало смешно.

– Страшное известие, – сказал Юрий Иванович очень серьезно и кивком показал на телефон. – Из полиции звонили.

Озеров вдруг отчетливо понял, что на самом деле произошло нечто серьезное. Он вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

– Наш Виталий Васильевич был отравлен, – исподлобья глядя на него, сообщил директор и пожал плечами. – Вот такие дела.

– Подождите, что значит – отравлен?..

– Остановка сердца вызвана действием какого-то блокатора или активатора, я, честно сказать, ничего не понял. Уголовное дело заводят. Вот так-то, Максим Викторович.

Озеров сдернул пуховик, в котором в кабинете было невыносимо жарко.

– Велели запереть двери и в его комнату никого не пускать. Нет, я еще вчера запер, конечно, но там все уже побывали!.. Я же не знал, – директор опять пожал плечами. Он был изжелта-зеленый и очень несчастный. – Пропал театр. Пропало дело. Все пропало. Будут теперь искать, шнырять. Допрашивать! – Его передернуло.

Попали мы в историю, подумал Озеров.

– А с чего все началось? С чепухи, с ерундистики! – Юрий Иванович на своем мизинце показал, с какой «ерундистики» все началось. – У Дорожкиной, видите ли, настроение было плохое!

– При чем тут Дорожкина?

– Да если б не скандал, может, и не было бы ничего!.. Все началось со скандала!

Федя Величковский то и дело строил теории о том, что по финальным событиям можно восстановить исходные. Максим вовсе не был уверен, что скандал и есть начало всех событий.

…С чего все могло начаться? Когда? Может, летом, когда меценат из бандитов вручил директору полмиллиона наличными на новую крышу? Или когда Роман Земсков решил уйти из театра – принял он это решение явно не вчера! Или, может, десять лет назад случилось нечто такое, о чем сейчас никто и не вспомнит, но именно это и было началом?

– Вы должны заявить о краже денег, – сказал Озеров.

– Нет, нет, это никак нельзя!

– Юрий Иванович, – Максим подумал и добавил: – Родимый вы мой! А если вашего главного отравили именно из-за денег? Второй ключ от сейфа был только у него. Правильно я понимаю?

– Бог мой, – обессиленно пробормотал директор.

– Вот именно. У вас есть камеры видеонаблюдения? Если есть, распорядитесь, чтобы охранники все записи сохранили в отдельных файлах. Скорее всего, они понадобятся… следствию.

– Камеры у входов есть, ну, в фойе обязательно, в зрительном зале. На фасаде у нас камеры, в коридоре, где бухгалтерия! А в рабочих помещениях никаких камер нет, разве можно?.. У нас артистки, бывает, в неглиже по коридорам бегают или целуется кто-то от полноты чувств после спектакля, а тут камеры!..

Озеров вздохнул – от полноты чувств.

– А эта ваша скандалистка где? Я ее сегодня не видел.

– Дома, дома, отдыхает она! Звонил я, осведомлялся о здоровье, сочувствовал, как мог. Она тоже в некотором роде пострадавшая. Бог мой, если бы я знал, что в моем театре такие гнусности начнутся!..

– Вы спросите в полиции про ключи от сейфа. Они должны быть у Верховенцева, если он носил их с собой. Он носил, не знаете?

– Да, да, конечно! У него была большая общая связка, а на ней все!.. Она в карман не помещалась, он ее в портфеле держал.

– А портфель где? Вряд ли его в морг вместе с телом забрали!

Юрий Иванович, кажется, едва удержался, чтобы не перекреститься.

– Портфель? Я про него и не вспомнил, Максим Викторович, родимый вы мой! Должно быть, там и остался, в кабинете у него.

– Значит, эмвэдэшники при вас посмотрят. И про деньги скажите обязательно!..

– Ох, как нехорошо, как все это нескладно. Еще Земсков уходить надумал! Может, не уйдет, конечно, но всякое случается, артисты – натуры…

– Ранимые и тонкие, – подсказал Озеров. – Он раньше когда-нибудь заговаривал об уходе?

– Вот так чтоб заявление на стол, никогда, а говорить – говорил, конечно! Да у нас то и дело разговоры про Москву, про большое кино, про славу! Вон дочка моя Алиночка тоже мечтает попасть в сериал или в шоу какое-нибудь!.. Они же артисты, понимаете? Им нужны…

– Аплодисменты, – подсказал Озеров. – Зрители. Обожание. Поклонение.

– Вот именно, – согласился Юрий Иванович горестно. – Я в молодости тоже, знаете, мечтал об огнях и цветах, о столичной сцене!.. Я же режиссер по образованию. Что тут у нас в провинции, какой размах? Трудно себя уговорить, что это и есть твой удел, а телевидение, награды, красные дорожки – это все для кого-то другого уготовлено! Я Алине говорю, уедешь от нас, пропадешь, сгинешь, а здесь, может, и найдется еще смысл жизни, но разве ее уговоришь?..

Он тяжко вздохнул, и Максим вдруг спросил, сколько ему лет.

– Сорок пять, – удивился Юрий Иванович. – А почему вы спрашиваете?

Озеров спросил, потому что директор производил впечатление старого человека, а сорок пять по современным меркам – это молодость, время расцвета, радости жизни!.. Сорокапятилетние артисты играли юношей, сорокапятилетние режиссеры считались начинающими, сорокапятилетний директор театра назывался «из молодых»!.. Телевизионные сорокапятилетние мальчики резво скакали по сцене и одевались в рваные джинсы, футболки и кожаные браслеты. У них все еще было впереди, а у Юрия Ивановича позади, и это было так странно, несправедливо.

– Пойдемте по домам, – предложил пожилой директор. – Завтра очень трудный день, да и вообще! – Он махнул рукой. – Но вы, Максим Викторович, спектакль-то хоть запишете, а?.. Я читку на завтра назначил, как вы просили.

– Я запишу, – пообещал Озеров. – Только домой не могу ехать. У меня коллега куда-то запропал.

– Где запропал, у нас? В театре?

– Ну да. И телефон не отвечает.

– Так поищем и найдем!..

Вдвоем они вышли из приемной – Максим нес зеленую куртку со львом на спине, – и пошли по коридору, толкаясь во все двери. Некоторые были заперты, другие открыты.

Феди Величковского нигде не было, и никто его не видел. Озеров стал всерьез беспокоиться.

…Здесь происходят странные, непонятные вещи. Вчера здесь, судя по всему, произошло убийство. А сегодня он, Озеров, потерял парня, которого привез из Москвы «проветрить»!

Таким образом они добрались до цехов и костюмерных на втором этаже.

– Софочке вчера совсем не по себе было, – говорил Юрий Иванович, заглядывая в высокие помещения. – Я ей сегодня позвонил, плоха, совсем плоха. Вместо себя девчушку прислала, я вам говорил, работает у нас девчушка, которая по совместительству в газету пишет. Дадите интервью, Максим Викторович?

Озеров не слушал.

Распахнув очередную дверь в темноту, директор нашарил на стене выключатель и зажег свет.

– Максим Викторович, родимый вы мой, это… это что такое?!

В костюмерной был ужасающий, неправдоподобный разгром. Все шкафы распахнуты, с рейлеров сдернуты костюмы и кучами свалены на пол. Ящики выворочены, и гладильные доски, побольше и поменьше, валялись на грудах одежды вверх тормашками. Сильно пахло нашатырем и еще какой-то химией.

– Что за… твою мать?! – заревел директор. – Что здесь происходит, я вас спрашиваю?! Где начальник охраны?! Где люди?!

В коридоре затопали.

– Юрий Иванович, что случилось?.. Почему вы кричите?

– Где Ляля Вершинина?! Подберезова позовите! Софочке звоните! У нас погром!.. Полицию вызывайте!.. До чего дошло!..

Озеров помедлил, сунул директору в руки куртку со львом, которую тот растерянно принял, и побежал по коридору, заглядывая во все двери.

Ляля открыла глаза, сухие и больные, как при гриппе. На потолке дрожало пятно желтого света, должно быть, сосед Атаманов приехал с работы и загоняет машину на участок. Опять она позабыла закрыть шторы, привыкла уже без них. В форточку сильно дуло, на подоконнике сверкали капли растаявшего снега, и в комнате было холодно, неуютно. Ляля натянула на голову плед.

Она пришла из театра, легла и лежала, как ей показалось, очень долго. Может, уже наступила ночь?.. Хорошо, если ночь. Раз она началась, значит, когда-нибудь закончится. Нужно как-то пережить ее – перестрадать, перемолчать, перележать. Утром будет легче. Утром можно заставить себя встать, умыться, пойти в театр и там стараться перемолчать и перестрадать день. Ночью было страшнее.

Ляля хотела посмотреть на часы и не стала. Какая разница?! Ей все равно ничего не остается, только лежать и ждать, когда жизнь закончится.

Из литературы – она прочитала горы книг! – было известно, что жизнь не закончится, что пытка предстоит долгая и изощренная, и все придет к тому, что Ляля… привыкнет. Привыкнет к одиночеству, к страданию и перестанет обращать на них внимание. Страдания и одиночество теперь будут с ней всегда, но она… привыкнет. Так учили ее все великие писатели. Она привыкнет и научится «радоваться простым радостям». Простым – это значит старушечьим. Вот солнышко взошло, и слава богу. Вот капель зазвенела или морозцем схватило лужи – как славно. Вот скворушка на березе запел или снегирь по сугробу скачет – прелесть!.. Но до «простых радостей» еще очень далеко, их нужно заслужить, переработать в них страдания. Радоваться снегирю просто так – нельзя, не получится. Это такие радости, которые даются только через страдания!

Ляля подтянула ноги к животу. Лежать было неудобно, все болело, но так и должно быть, все правильно! Ей не может быть удобно. Ей должно быть больно, скверно, невмоготу – это расплата за любовь, которая закончилась навсегда. Выплачивать кредит придется еще долго, после выплат она останется нищей и разоренной, и это справедливо.

– Соседка! Ляля! Ты дома?

В сенях загрохотало, и Ляля медленно стянула с лица плед. Так и есть. Это не ночь. Ночи еще ждать и ждать.

– Ведро какое-то посреди дороги бросила, дверь открыта! Ты где есть-то?!

– Чего тебе, Георгий Алексеевич?

В коридорчике вспыхнул свет. Ляля зажмурилась.

Сосед заглянул в комнату, нашарил выключатель и щелкнул. Ляля накинула на голову плед.

– Заболела, что ли?..

– Что тебе нужно?

Он помолчал. Ляля в щелку посмотрела на него.

Он был весь возмутительно бодрый, красный от холода, в расстегнутой «летной» куртке мехом внутрь, жесткой замшей наружу, в клетчатом вытертом шарфе. Сколько Ляля его помнила, столько помнила этот шарф!..

– Дрова привез, – сообщил Атаманов. – Вон, целый прицеп. Я три куба купил, это первая партия! Надо под навес перетаскать, а то завтра трактор придет, ему разгружаться некуда будет.

– Я не могу сейчас таскать дрова.

Большими шагами сосед подошел, бесцеремонной ладонью залез под плед и пощупал Лялин лоб.

– Нету у тебя никакой температуры, – фыркнул он. – Встала бы, Ляль, да помогла по-соседски. Я один до завтра буду таскать!

– Попроси дядю Сашу.

– Да он в деревне, я к ним заходил! Андрюха в Москву укатил, только к пятнице вернется. Вставай, Ляль, куда деваться-то?..

– Уйди, Георгий Алексеевич.

Он действительно отошел, но недалеко – захлопнул форточку и задернул шторы.

– Вот карнизы – как прибил, так век и провисят! Я тебе когда-нибудь отказывал? Нет, ты мне ответь, отказывал?..

Ляля медленно села на диване, огляделась по сторонам и пощупала свои волосы. Должно быть, хотела поправить, но забыла, как нужно поправлять волосы.

– Хорошо, – сказала она. – Я сейчас приду, и будем таскать.

Ей нужно как-то от него избавиться. Он уйдет к своим дровам, она запрет дверь, погасит свет и ляжет на диван. Все.

– Вот тебе спасибо! – сказал сосед прочувствованно. – Ты шевелись только, я прицеп-то на участок загнал, ни войти, ни выйти. В четыре руки быстрее перетаскаем.

– Ну, конечно, – согласилась Ляля.

Он вышел, а она еще посидела немного, оглядываясь по сторонам, как спросонья.

В этом доме она прожила всю жизнь – уезжала только на учебу в Питер, с тех пор прошло сто лет, и сейчас кажется – это было не с ней. Петербург в девяносто третьем году, когда она поступила в университет, был запущенным, грязным и мрачным. Троллейбусы не ходили, фонари не светили, в подворотнях было опасно не только вечером, но и днем. Ляля жила в общежитии на Охте, в университетские корпуса бегала пешком и всего боялась. Боялась питерских старух-профессорш, говоривших так правильно и с таким высокомерием, что у Ляли с ее волжским выговором делалось нечто вроде приступов немоты, она могла только мычать, когда ее спрашивали, поэтому два первых года училась очень плохо. Потихоньку-полегоньку она стала правильно говорить и уже не мычала, а лепетала тихо-тихо. «Вы мямлите, как горничная!» – сказала ей как-то одна из профессорш, и Ляля едва удержалась, чтобы не зарыдать тут же, при ней. Учиться было очень интересно – вернее, интересно было читать, именно в этом и состояла учеба. Ляля читала, бегала с девчонками по театрам, Питер и тогда был театральной столицей. На пятом курсе она вышла замуж за Мишу, подающего надежды режиссера из ЛГИТМИКа, и прожила с ним года три в коммуналке у «Пяти углов». Миша был тонкий, умный, очень образованный и все время в отчаянии. Ляля изо всех сил старалась стать ему «надеждой и опорой», помощницей и советчицей, старалась как-то его расшевелить, раскачать, увлечь, даже на собеседование в филармонию с ним ходила – в филармонии ему предложили место. Миша заклеймил филармоническое начальство и на работу устраиваться не стал. Днями он пропадал на улице Чаплыгина, где размещалось питерское телевидение, – курил с журналисточками и редакторшами на широких, засыпанных пеплом подоконниках, а ночами в модных клубах, где курил и пил с артистами и ассистентами никогда не снимаемых картин.

Потом Мишина мама развелась и переехала в коммуналку. Ляля тоже развелась и переехала в Нижний. Жить с Мишиной мамой, которая была уверена, что Ляля женила на себе Мишу только из-за питерской прописки, оказалось ей не по силам.

Первое время она очень страдала по Питеру и по Мише, а потом ничего. Работа в театре оказалась интересной, и Ляля довольно быстро, лет через десять, стала заведующей литературной частью. Конечно, поначалу приходилось подрабатывать – Ляля репетиторствовала и в саду работала усердно, всякие соленья-варенья на зиму были только свои, никогда не покупались. Родители все отчаивались, что дочкина жизнь «не задалась», и она знала, что они отчаиваются, хотя вида не подают. Они всю жизнь проработали в школе, мама учителем литературы, папа завучем, и никогда не позволяли себе вмешиваться в Лялины дела или критиковать ее… Они умерли, как жили, очень спокойно, интеллигентно и необременительно для Ляли. Она переехала со своими книгами и бумагами за отцовский письменный стол и поняла, что ее жизнь определена – окончательно, от этого самого письменного стола и до места на кладбище рядом с родителями, под их же березкой. Ничего не изменится. Собственной дочери у нее никогда не будет – откуда же ей взяться! – и перемен никаких ждать не стоит, не будет перемен. Она живет только благодаря родителям – их дому, их саду, их заботе. Они вырастили и выучили ее, вот она и живет. Сама по себе Ольга Михайловна Вершинина никому не нужна.

Потом появился Роман, и все перевернулось. Ляля читала про Гарун аль-Рашида. У того был плащ – сверху изношенный и потертый плащ нищего, с изнанки он сверкал россыпью драгоценных камней!.. Иногда аль-Рашид переворачивал плащ на другую сторону, и для тех, кто мог это увидеть, мир менялся раз и навсегда. Лялин мир изменился. Он стал цветным, легким, праздничным, даже когда никакого праздника не было! И опять Ляля уверилась, что это навсегда. Возврата к прежнему, серому, потертому существованию не будет.

…И вот она сидит на родительском диване в своем старом доме и думает только о том, что умереть сейчас не получится. Нужно как-то дожить до «своего срока», а когда он придет, этот срок, и избавит ее от необходимости жить – неизвестно.

Надо встать и запереть дверь. Иначе сосед Атаманов опять явится со своими дровами или навозом.

Ляля тяжело поднялась, нашарила тапки и зашаркала в коридорчик. Сейчас она погасит свет, ляжет и натянет на голову плед.

Дверь распахнулась ей в лицо, она даже отшатнулась.

– Привет, – сказал Роман сердито. – Слушай, я этого твоего соседа когда-нибудь убью! Можно войти?

Ляля посторонилась и взялась рукой за притолоку.

– Что он лезет? – продолжал Роман, снимая куртку. – Чего ему надо-то? Он что, родственник твой?! Какие-то лекции начал мне читать, еще не хватает!

Он зашел в комнату и огляделся.

– А что, ужина нет? Ты знаешь, я хотел из этого зверинца уйти сегодня же! Лука не отпустил. В ногах у меня валялся! На вас, говорит, весь репертуар держится, кого я сейчас введу?! И московский режиссер тоже подключился, уговаривал. Черт с ними, – Роман махнул рукой. – Останусь до Нового года!

«Дыши, – приказала себе Ляля, – дыши ртом!»

– Что ты молчишь?

– Ты окончательно решил уходить? – прошелестела она пересохшим ртом. – Может, еще подумаешь?

– Да что там думать! Мне в Москву нужно, мне работать надо! Я хочу понять, чего я стою, а как?! С вами, что ли, я это пойму?!

Он уселся верхом на стул и посмотрел на Лялю.

– Хоть бы умылась, мать, – сказал он ей укоризненно. – На кого ты похожа?

– Ты правда хочешь есть?

– Ну конечно, хочу! Я целый день ничего не жрал!

Ляля заметалась. Она ничего не готовила, она же не знала, что он приедет! А он приехал, приехал!.. И вот сейчас, сию минуту сидит на стуле в ее комнате – этого не может быть, но так есть!.. Гарун аль-Рашид взмахнул плащом!..

– Ты подожди, – громко говорила она на кухне, лихорадочно переставляя кастрюли и заглядывая в холодильник. – Давай подумаем! Может, и не стоит никуда уходить, может, нужно как-то по-другому? Зачем вот так, с ходу, рвать? Давай я поговорю с этим столичным режиссером, по-моему, он ничего мужик, может, он тебя на запись пригласит! Он же специальные радиопостановки делает, у него за спектакли сто премий! С чего-то надо начинать…

– Начинать надо было десять лет назад, в двадцать три года, а не сейчас! И постановки эти – ни денег, ни славы!.. Мне спешить нужно изо всех сил! Если я не впрыгну в последний вагон, поезд уйдет!

Что-то он там делал в комнате, вещи какие-то переносил, что ли, Ляля боялась выглянуть.

Она боялась выглянуть и обнаружить, что его нет. Или что он, завидев ее, скажет, что уходит.

– Ромка, может, тебе омлет пожарить?

– Давай омлет.

Он ел, а она на него смотрела.

Чтобы не плакать и не раздражать его, она налила себе вчерашнего или позавчерашнего холодного кофе и выпила залпом.

– Ну ладно, – сказал он, доев, и вытер салфеткой губы. – Спасибо тебе, Лялька. Я вообще-то за вещами. Кое-чего я собрал, а остальное… при случае. Слушай, может, ты сама соберешь, а? Я понятия не имею, где у тебя мои трусы и футболки, ты же их сама раскладываешь!

И он ей улыбнулся мальчишеской улыбкой.

– Господи, какой я бесхозяйственный тип! А ты столько лет меня терпела! Ты только в театр барахло не приноси, ладно? И так сплетен не оберешься. Слушай, говорят, Верховенцев отравился или его отравили! Ты не слышала, Лука ничего такого не говорил?

– Ромка, не уходи, – страшным голосом сказала Ляля и закусила пальцы. – Ты только не уходи. Я не могу.

– Ляль, мы же решили, – удивился он. – Зачем сейчас все сначала затевать?!

Он вытащил из коробочки зубочистку, поковырял в зубах и кинул ее в раковину.

– Ромка, я же без тебя умру, – тут она поняла, что это чистая правда, так и будет.

– Ляль, ну хватит!..

Он вышел в комнату и чем-то там опять загремел.

– Елки-палки! Пакет порвался! Ляль, дай мне сумку какую-нибудь, что ли!..

Она медленно пошла на его голос.

– Соседка! – закричали снаружи. – Долго тебя ждать-то?! Заметет все!

В коридорчик ввалился Атаманов, очень сердитый, в куртке нараспашку.

– Ну что вы лезете? – закричал на него Роман Земсков. – Что надо, а?! Что вы за нами шпионите?! Сволочи проклятые, всем дело до нас есть!

Ляля распахнула гардероб и вытащила дорожный баул.

– Вот сумка, – трясясь, выговорила она. – Давай я тебе помогу.

Из разорванного пакета во все стороны лезли какие-то вещи. Сверху был свитер, Роман его очень любил. Чудесный свитер с узорами.

– Чего вы пялитесь, а?! Ну вещи собираю, да! А вам что за дело?! Вы еще сфотографируйте и в газету отправьте! Или в Интернет выложите! – Роман раздул ноздри. Ляля укладывала свитер в сумку. – Так и будешь смотреть, сволочь?! Цирк тебе тут?!

– Да не стану я смотреть, – пробормотал Атаманов. – И не цирк.

Правой рукой он взял ведущего драматического артиста за шиворот, повернул, слегка задев за косяк, левой вытряхнул из Лялиной сумки уложенный туда свитер. Артист вытаращил глаза, стал хрипеть и закрываться ладонями. Атаманов проволок его к двери, столкнул с крыльца, следом запулил разорванный пакет с вещами. Туда же полетели свитер и куртка.

– Ты, мил-друг, дорогу сюда забудь, – посоветовал Атаманов в метель. – За вещами он пришел, надо же!.. Еще раз нарисуешься, шею сверну! Подбирай, подбирай барахло-то! Нам чужого не надо!..

Он вошел в дом, сильно захлопнув за собой дверь, и накинулся на Лялю:

– Чего ты трясешься?! Чего ревешь?! Поганец, за вещами он пожаловал!.. Время не нашел другого, провались они совсем, его вещи!.. Я смотрю – такси подъехало и он вылезает! Я его спрашиваю, одумался, что ли? А он мне так важно: не твое, мол, собачье дело, вещи мне нужно забрать! Я еще его уговаривать стал, гаденыша! «Хоть сейчас-то не ходи, пожалей ты ее самую малость!» А он и не слушает! Хотел сразу по шее ему дать, да перед таксистом неудобно!

– Он больше не придет, – сказала Ляля. – Никогда. Не переживай, Георгий Алексеевич.

– Чего мне переживать, – произнес Атаманов сквозь зубы. – У меня во двор не войдешь! Дрова надо таскать, а метель.

И они помолчали.

– Да шут с ними, с дровами, – заключил Атаманов. – Можно и завтра перетаскать. Пойдем, Ольга Михайловна, гулять, что ли?.. Вот скажи, когда в последний раз без дела по городу гуляла?.. Ты только в голову возьми, что я от тебя не отстану. Дверь запрешь, так я в окошко влезу, долго ли!.. Не нравишься ты мне совсем. Так что выбирай – или дрова таскать, или по городу шататься.

Ляля посмотрела на него. Он говорил совершенно серьезно, и она поняла, что это правда – точно такая же правда, как и то, что она умрет. Нельзя жить, когда так больно и когда долго больно!..

– Лучше дрова, – сказала она. – Много их?

– Перед гаражом все завалено, и в прицепе еще остались.

– Хорошо, что много.

Держась за его руку, она кое-как засунула ноги в валенки, накинула телогрейку и платок, и они спустились с крыльца.

– Дорожки потом почистим, – говорил Атаманов. – Снег-то мокрый, утром если морозом прихватит, до весны не отскребешь!

Ляля покивала.

До позднего вечера они с Атамановым таскали под навес тяжелые сырые поленья, укладывали в ровный штабель и опять таскали, а потом еще чистили снег. Ляля, тяжело дыша, наваливалась грудью на лопату, провозила ее, оставляя за собой ровный, как по линейке, след, и отваливала в сторону большой снежный пласт. Платок то и дело сбивался, и она поправляла его мокрой горячей рукой.

Потом на большой неухоженной кухне атамановского дома они ели жареную картошку и запивали ее водкой. Где-то на третьей рюмке Ляля заплакала, плакала долго и горько и рассказывала соседу про Гаруна аль-Рашида и его плащ, про маму с папой, которым она только и была нужна, про театр, из которого ей теперь придется уволиться, потому что там Ромка, и она непременно умрет, когда в следующий раз его увидит. Еще она рассказывала, что теперь точно знает – никакие «простые радости» не имеют смысла, все это вранье, права только великая литература, согласно которой жизнь не только бессмысленна, но и ничтожна. Атаманов слушал, не перебивал и подливал ей из бутылки.

Ляля заснула на полуслове и полувсхлипе, пристроившись боком на утлый кухонный диванчик. Атаманов повздыхал над ней, аккуратно и легко поднял и перенес на диван. Он накрыл ее, со всех сторон подоткнул плед, погасил свет, а дверь в свою комнату оставил открытой – чтобы, не дай бог, не пропустить момент, когда она проснется.

Потом лег сам, закинул за голову правую руку и стал думать, что теперь делать.

Максим проснулся от того, что в комнату к нему ломился кабан. Почему-то во сне он был уверен: ломится именно кабан. Он даже увидел, как тот разгоняется, наставляет башку и врезается в дверь.

Он открыл глаза. Гостиничный номер, очень белый свет из окна. Никаких кабанов нет!..

– Кто там?

– Максим Викторович, это я, Федя!..

Озеров открыл дверь.

Величковский вломился в комнату, как кабан. Он был в куртке, войлочной шапке «Пар всему голова», а в руке держал пластмассовую штуковину в форме сердца, но почему-то с рукояткой!..

– Это ледянка, – объяснил Федя и потряс перед носом у заспанного Озерова штуковиной. – Я сгонял в магазин и купил. Вы любите кататься на ледянке, Максим Викторович?

– Очень, – признался Озеров.

– Я почему-то так и подумал.

Он уселся на ледянку прямо посреди ковра, по-турецки скрестив ноги, и почесал голову под шапкой.

– Мы проспали, Максим Викторович! Страшным образом!

– А сколько времени?

Федя посмотрел по сторонам, будто бы в поисках ответа на этот вопрос, потом полез в карман безразмерных брезентовых штанов и вытащил телефон.

– Одиннадцать тридцать три!.. Но заметьте! Я-то на ногах уже давно! И весь в трудах, аки пчела!.. Я сгонял в магазин и купил ледянку! Я попытался съехать с горки, но с этой стороны не подойти, надо из парка!.. Я угостил какую-то постороннюю собаку тремя свиными котлетами из кулинарии!

– Напрасно я вчера тебя из подвала выпустил.

– Послушайте, как это напрасно!.. Если б не вы, пришлось бы мне торчать там до сих пор, а я вместо этого сделал кучу полезных дел!

Озеров ушел в ванную и пустил в душе воду.

Когда он вернулся, Федя по-прежнему сидел на ковре, скинув с плеч куртку.

– Есть ли у нас план? – спросил он, едва увидев шефа. – Есть у нас план по установлению истины? Что происходит в этом самом театре драмы?! Что за черная тень скрывается за всеми чудовищными происшествиями последнего времени? Агата Кристи утверждала, что недостаток воображения предрасполагает к преступлению. У кого из наших новых знакомцев не хватает воображения настолько, что он решился на преступление?

Озеров быстро одевался.

– Куда вы спешите? Завтрак давно закончился! Я даже не получил свою заветную кружку чая!

– Заветную кружку чая ты можешь получить в любом кафе, – сказал Озеров.

– Почему-то это не пришло мне в голову, – заявил Федя. – Как любой житель мегаполиса, я уверен, что только в мегаполисе к услугам клиентов есть круглосуточные бары и рестораны, а также прочие увеселения в виде чашки чая и бутерброда с сыром, которые…

За шиворот Озеров поднял Федю с пола – тот легко встал, выхватив из-под задницы ледянку, – и вывел его в коридор.

– Нам правда надо поговорить, Федя. И позавтракать!

– А с горки? – немедленно осведомился Величковский. – Что, не будем кататься с горки?!

На улице Рождественской было пустовато. Редкие прохожие прятали носы в воротники и придерживали на шее капюшоны – мело по-прежнему сильно.

– Перееду сюда жить, – разглагольствовал Федя, отворачиваясь от колкого снега, летевшего в лицо. – Что мы маемся в этой Москве?! Вы посмотрите, какая кругом красота, Максим Викторович! Между прочим, Петр Вайль писал, что именно здесь лучший, может быть, городской вид во всей России! Перепады рельефа, башни, стены, луковки храмов…

– Может, сюда?

– На той стороне, видите, в окнах самовары и бублики. Давайте лучше туда!

Они перешли дорогу между приткнутыми к тротуару машинами. Какая-то девушка, сосредоточенно глядя под ноги, чтобы не наступить в ледяное болото, посторонилась, пропуская их.

– Кузина Бетси! – радостно закричал Федя Величковский. – Вы ли это?

Девушка изумленно оглянулась и, узнав его, улыбнулась. Озеров невольно заулыбался в ответ. Очень хорошо она улыбалась.

– Федя, здравствуйте.

– Здравствуйте, Вася. Максим Викторович, вы же узнали? Это Вася. Мы вместе подверглись заточению в подвале!

– А я на работу бегу, – сообщила Вася радостно. – Хотя Юрий Иванович сказал, что в костюмерный цех заходить нельзя, что-то там должны искать, какие-то улики. Но все равно…

– Выпейте с нами чаю, – предложил Озеров. – Раз уж в костюмерный цех вас все равно не пустят.

– Вот прекрасная мысль! – встрял Величковский. – А потом можно покататься с горки. У нас есть совершенно новая ледянка.

И он опять потряс пластмассовой штуковиной, на этот раз перед Василисой.

В ресторанчике не было ни души, и официантка в русском переднике, похоже, страшно удивилась, увидев такую компанию.

– Нам чаю, – начал Федя, – и к нему чего-нибудь. Побольше! А что есть?

Официантка положила перед ним увесистую папку с меню. Кузина Бетси аккуратно присела с краю, пристроила сумку, видно было, что ей неловко.

– Может быть, завтрак? У нас отличные завтраки, посмотрите, – предложила официантка.

– Завтрак! Конечно! Я мечтал о завтраке со вчерашнего дня. Значит, мне яичницу с грудинкой и сосисками, кашу овсяную, блины с клубничным вареньем, а еще сыру. Какой у вас сыр?

– Лопнешь.

– Максим Викторович, вы плохо меня знаете.

Озеров понял, что в данный момент Федор кривляется не просто так, а специально для девушки, смотревшей в скатерть, и не стал ему мешать.

Оказалось, правильно сделал! Кузина Бетси сказала, что ничего не хочет, она уже завтракала, Федя велел принести ей чашку и приборы просто так, на всякий случай, и как-то так получилось, что девушка, освоившись, разделила с ними и кашу, и яичницу, и блины. Величковский заказал еще малины, и когда ее принесли – в высокой вазочке ягоды лежали одна к одной, плотные, крупные, – у Василисы стало восторженное лицо.

– Можно? – спросила она на всякий случай, и Озерову опять очень понравилось, что она спросила.

…Или, как житель мегаполиса, он отвык от того, что девушки умеют стесняться?.. В мегаполисе все девушки уверенные в себе, нахрапистые, тертые, бывалые или, наоборот, уж такие кривляки и настурции, что воды в чашку налить не умеют, и даже представить себе невозможно, что они могут прийти в восторг при виде малины!..

– Хочешь варенья из белой черешни? Моя мамаша утверждает, что нет ничего лучше к чаю, чем варенье из белой черешни. Ее в Баку научили, когда она там работала.

– Нет, все, я больше не могу.

Василиса вздохнула и огляделась по сторонам. В зале было красиво, богато и пахло вкусной едой. Жалко, что бабушка не видит. Нет, она, конечно, все ей расскажет, но лучше бы бабушка своими глазами увидела, как внучка сидит в таком прекрасном и роскошном ресторане с деловыми и умными людьми из Москвы, и ее угощают и ухаживают за ней – уважительно и ненавязчиво, словно в старой пьесе!..

– Это знаменитое место, – сообщила Василиса. Ей хотелось как-то их отблагодарить за приглашение и за малину. – И дом знаменитый! Здесь до революции жил купец Пяткин, очень богатый. Между прочим, меценат, давал деньги на театр. Всех москвичей, которые к нам приезжают, всегда водят в этот ресторан.

– Когда в окнах самовары с бубликами, – вставил Федя с набитым ртом, – это верный знак того, что ресторан неплох.

– Как вы думаете, Василиса, кто и зачем вас вчера запер в подвале?

– Ума не приложу, – быстро ответила она, и стало понятно, что она много об этом думала и ничего не придумала.

– Как зачем? – удивился Федя Величковский. – Понятно зачем! Чтобы пошуровать в костюмерном цехе. Вчера из костюмеров на работе была только Вася, Софочка не выходила, ибо страдала дома.

– Федя, – перебил Озеров, – я же не тебя спрашиваю.

– Ах да, пардон.

– Я не знаю, – повторила Василиса. – В костюмерном цехе кроме нас редко кто бывает. Ну, директор иногда забежит, если гости к нему приезжают, и он им театр показывает. Юрий Иванович любит театр показывать. Он вообще наш театр очень любит.

– Но там что-то искали, правильно?..

Василиса повозила ложкой по скатерти.

– Да что там у нас можно найти, Максим Викторович? Обрывки, кусочки, лоскуты. В прошлом году одной артистке накладной живот делали, она во втором акте выходит беременная. Она живот принесла недавно, чтоб мы поправили, его на одну сторону скособочило, а у нее по роли движений много, может отвалиться.

– Живот может отвалиться? – живо спросил Федя.

Василиса покивала.

– Но он на месте? Не украли его?

– Федь, отстань. Вот попей лучше, – Озеров долил из чайника остывшего чаю. Величковский сразу глотнул – он очень любил чай, хоть бы и остывший! – Но ведь кто-то забрался в костюмерную, а вас запер в подвале, чтобы вы не могли неожиданно вернуться. Забрался и устроил там разгром. Зачем?..

– Совершенно точно что-то искали, – сказал Федя. – Но здесь моя теория дает сбой. Мы видим не финал события, а нечто промежуточное! Именно поэтому мы не можем восстановить, что было вначале.

– Мы видим вообще непонятно что. – Озеров задумчиво покачался на стуле туда-сюда. – Подряд происходит несколько событий, и все, похоже, криминальные, на первый взгляд друг с другом никак не связанные.

– Подождите, Максим Викторович. – Федя вдруг стал серьезен, подобрал под стулом длинные ноги и сел прямо. – Режиссера отравили – когда? Во время спектакля или до? На самом деле это очень важно! Во время спектакля все артисты были на сцене, и никто из них не мог ничего ему подлить или подсыпать в коньяк.

– Почему в коньяк?

Величковский отмахнулся:

– Да это так, ради англоманства! В английских детективах чаще всего подсыпают мышьяк в коньяк! И пустая бутылка на столе была именно из-под коньяка.

– Вот как.

– Экспертиза установит время смерти, и станет понятно, причастен ли кто-то из служителей Мельпомены или как ее зовут… Терпсихоры?.. к отравлению! Вполне возможно, что не причастен, и тогда…

– Вряд ли нам с тобой сообщат результаты экспертизы, Федя.

– Еще отравили Валерию Дорожкину непонятно зачем, заодно, что ли?! И как-то странно, не до конца. То есть слегка, чуть-чуть. В английских детективах чаще всего так делает преступник, чтобы отвлечь от себя подозрения. Он принимает вид жертвы, мимикрирует. Значит, Дорожкина подозреваемая номер один. Она могла сама себя слегка отравить. Ее муж, между прочим, прямо сказал, что она жива-здорова и прекрасно себя чувствует, и в отравление он не верит. Кстати, странная пара, да? Театральная прима и декоратор.

Василиса пожала плечами.

– Он интересный мужчина, – сказала она и покраснела, уж больно избито прозвучал этот «интересный мужчина», – а она человек сложный. Она то такая, то другая… ее не поймешь. И он ее любит, по-моему.

– А по-моему, не очень, – протянул Федька задумчиво.

Некоторое время они молчали, потом он объявил:

– Подозреваемый номер два – директор.

– Этого не может быть, – заволновалась Кузина Бетси. – Юрий Иванович ни за что на свете не стал бы!..

– Подожди, – велел Федя. – Он вполне подходящий кандидат, потому что деньги пропали именно из его сейфа и именно в тот момент, когда был отравлен главный режиссер! Возможно, Верховенцев увидел что-то, чего не должен был видеть.

– Например, как директор театра, воровски оглядываясь по сторонам, рассовывает пачки денег по карманам, – предположил Максим.

– Возможно, – согласился Федя, не принимая иронии. – Или прячет их в костюмерной. А?.. Чем не версия? Он прячет деньги в костюмерной, чтобы забрать их после спектакля, но они оттуда пропадают! Исчезают, дематериализуются! Он должен их найти! Но ему мешает Василиса, которая может нагрянуть в любую минуту. Он запирает нас в подвале и устраивает в костюмерной разгром…

– Ты сейчас о ком говоришь? – на всякий случай уточнил Озеров. – Если о Юрии Ивановиче, то он весь день просидел у себя в кабинете. Сначала с нами. Потом мы ушли, ты отправился путешествовать по театру, а я вернулся с Подберезовым, вторым режиссером, и Лялей. Потом мы снова перешли к Ляле, а директор остался в кабинете. В приемной, между прочим, сидела секретарша.

– Ну и что? Он мог как-то… выскочить ненадолго. Нет, как хотите, а я считаю, что все произошло из-за денег.

– В твоих построениях есть существенный изъян, – возразил Максим серьезно. – Деньги лежали в сейфе у директора с середины сентября, и ничто не мешало ему просто взять их, а через неделю или две поднять шум. О том, что в сейфе полмиллиона, знал весь театр. Их мог вытащить кто угодно.

– Но ни у кого не было ключей!

Тут Федя Величковский как будто споткнулся, сбился, взял себя всей пятерней за растрепанные волосы и задумался.

– Поехали в театр, – Максим достал кошелек и помахал официантке. – Мы сегодня «Дуэль» по ролям читаем. Заодно Москвитин голоса послушает, чтобы уровни на сцене выставить. Да и я тоже… послушаю. Поехали.

– Вот вы говорите, у вас вера, – отчетливо и с выражением декламировал молодой длинноволосый артист по фамилии Есаулов. – Какая это вера? А вот у меня есть дядька-поп, так тот так верит, что когда идет в засуху в поле дождя просить, то берет с собой дождевой зонтик и кожаное пальто, чтоб на обратном пути дождик не промочил.

Озеров смотрел в окно, выходившее на старые липы, и слушал внимательно.

– Вера без дела мертва, – продолжал стараться артист Есаулов, – а дело без веры еще хуже, одна только трата времени, и больше ничего.

– Ты, надеюсь, поедешь с нами? – вступил Роман Земсков. Он выговаривал слова очень четко, с правильной вопросительной интонацией, и Озеров читку остановил.

– Давайте все чаю попьем, – предложил он.

– Перерыв? – осведомилась бледная и очень красивая Валерия Дорожкина.

– Нет, никакого перерыва, – ответил Озеров. – Просто чай согреем.

Все зашевелились и переложили на столе листки, по которым читали, хотя роли свои знали наизусть, «Дуэль» шла в театре третий сезон.

– Зачем ты интонируешь? – подсев с другого края стола к Есаулову, спросил Озеров. – Ты играй, как на сцене, ты же играл уже!

Длинноволосый парень улыбнулся и покрутил головой:

– Мне так непривычно.

– Нужно попробовать привыкнуть, – сказал Озеров жестко. – У нас всего один день.

– А я думала, это такая пустяшная работа, – задумчиво произнесла Алина Лукина, игравшая Катю, дочку чиновника. – Чего особенного, взял и прочитал!..

– Да в том-то и дело, что это, во‑первых, сложная работа, – с некоторой досадой возразил Озеров, – а во‑вторых, совершенно другая, непривычная. И вы… тоже, – обратился он к Роману, внезапно позабыв, как его зовут. – Не нужно так стараться, вы же не новости читаете!.. Фон Корен у вас говорит в точности как диктор, а он человек с эмоциями, я бы даже сказал, со страстями!.. Лаевского убить собирается, чтобы улучшить человеческую породу!..

– Я знаю, зачем он собирается убить Лаевского! – огрызнулся Роман.

– Хорошо, хоть сами знаете, – сказал столичный режиссер, – только нам никак не показываете. Мы не понимаем, кто такой ваш фон Корен.

– Лялечка, давай я тебе помогу, – предложила артистка Никифорова заведующей литературной частью, которая доставала из шкафа чашки.

Вид у заведующей был как с похмелья – глаза красные, губы сухие, и руки дрожали так, что чашки стукались о блюдца, все слышали. Она никакого участия в репетиции не принимала, сидела с краю и писала что-то длинное, как будто повесть. Этим писанием она была так увлечена, что не сразу понимала, когда к ней обращались.

Когда объявили перерыв, она собрала свою писанину и убрала на полку возле двери.

– У меня есть имбирь, – заявила Ляля и облизнула сухие губы. – Никто не возражает, если я его в чай добавлю?

– Это прекрасно! – сказал из угла Федя Величковский. Он всю репетицию просидел тихо как мышь, даже не шевелился, только блестел глазами. – И с лимоном!

– Я не буду с имбирем, – объявил Роман Земсков.

– Тогда… для вас… отдельно, – прошелестела Ляля.

Утром они с Ромкой столкнулись у лестницы. Он сбегал сверху, легкий, как перышко, а она тяжело, как больная, поднималась снизу. Он налетел на нее так, что она покачнулась и уронила сумку. Он поддержал ее под локоть, поднял сумку и извинился.

Он сказал: «Прошу прощения, Ольга Михайловна!»

Вот как он сказал.

Ляля писала и думала, что он назвал ее Ольгой Михайловной, и нет и не могло быть в ее жизни ничего худшего, чем эта самая Ольга Михайловна!..

– Раз, два, три, четыре, – считала Никифорова. – Лялечка, чашек не хватает!

– Там, внизу, еще есть. Их только ополоснуть надо…

Никифорова присела и распахнула нижнюю створку старинного буфета. Створка скрипнула. Снег продолжал валить, и Озеров заметил, как Валерия быстро и незаметно зевнула в кулачок – словно кошка.

Зря он назначил эту читку. Нужно было репетировать прямо на сцене, как обычно. Сцена артистам привычнее, роднее. С другой стороны, их обязательно нужно чем-то занять, отвлечь – натуры тонкие, а завтра похороны…

Что-то звякнуло, брякнулось, Марина Никифорова ойкнула, и все оглянулись на нее.

– Ляля, там в чашке ключи какие-то…

Марина поднялась с корточек и аккуратно положила на стол рядом с чашками большую связку ключей.

Ляля взглянула и отвернулась – она наливала в чайник кипяток.

– Подождите, это же… Это же Виталия Васильевича ключи! Верховенцева!..

Озеров оглянулся, а Федя Величковский выскочил из своего угла.

– Ну да, – сказала Валерия громко, встала и подошла. – И брелок его, он из Мюнхена привез, всем нам эти пивные кружки дурацкие дарил! Ну?! Это же его ключи!

– Точно, его, – пробормотал Ваня Есаулов. – Я помню.

– Как они здесь оказались?! Ляля, он что, давал тебе свои ключи?

– Кто?

– Верховенцев!

– Нет, – сказала Ляля удивленно. – Конечно, нет!..

Алина выхватила из кармана телефон и нажала кнопку.

– Папа, – скороговоркой выпалила она. – Подойди к нам сюда, в литературную часть. Прямо сейчас!..

– Но они в чашке лежали! – продолжала Марина Никифорова. – Я взяла чашку, а там… Они вывалились на пол, ну, вы видели!..

Роман Земсков взглянул на связку и отвернулся.

– Я не знаю, – растерянно сказала Ляля, – он мне никогда своих ключей не давал… И я никогда…

– Да, но они – вот! Как они сюда попали?

– Хорошего всем дня, – из дверного проема провозгласил Юрий Иванович. Он тяжело дышал и был бледен нездоровой бледностью, но бодрился и потирал руки, как будто в предвкушении чего-то приятного. – Что тут у нас такое?

– Нашлись ключи Верховенцева, – равнодушно сообщила Лера Дорожкина. – Вот они. У Ольги Михайловны в чашке были припрятаны.

– Как?!

– Я не прятала никаких ключей! Я не знаю, откуда они взялись!

– Должно быть, от Виталия Васильевича. Может, это он сам в чашку их положил? Или вы их у него вытащили?

Несчастный директор перестал потирать руки, подошел и взял связку.

– Точно, его ключи, – заключил он убитым голосом. – И брелок его… Кружка пивная, помнится, он его из Германии привез… Вот этот от кабинета, этот от репзала, эти от наружных дверей, а этот…

– Юриваныч, – очень быстро и неубедительно сказала Ляля, – я их никогда в руки не брала, я не знаю, как они там оказались, в этой чашке!..

– Поня-ятно, – протянула Марина Никифорова, и они с Валерией обменялись понимающими взглядами, как две закадычные подружки. – Теперь все поня-ятно…

– Ничего не понятно! – тихим голосом крикнул Юрий Иванович. – Ляля, объясни мне…

– Я не знаю, – пролепетала Ляля Вершинина и затряслась. – Я понятия не имею… честное слово… откуда… у меня кабинет всегда заперт… не всегда, но когда меня нет…

– Денежки, значит, вот как пропали, – будто подытожила Валерия. – Надо же, я и подумать не могла…

Федя Величковский по-собачьи стал на колени и сунул голову в буфет.

– Я не брала денег!

– Да и ключиков тоже не брала, – кивнула Валерия. – И в чашку их не прятала!

– Лера, замолчи, – сквозь зубы процедил Роман Земсков. – Замолчи, и все!

Она усмехнулась. Щеки у нее порозовели.

– Ну, я так понимаю, репетиция отменяется, – сказала она почти весело. – Здесь сейчас начнутся следственные действия, и всем будет не до нас, грешных. Можно идти?..

И поднялась.

Очень хороша, мимоходом подумал Максим Озеров. Ни капли грима, только, пожалуй, еле заметный акцент на глаза. Уместный наряд – узкие джинсы, свободный серый свитер, мягкий шарф. Небрежная прическа, заколотая как будто наспех. По опыту общения с разного рода актрисами, певицами и ведущими он знал, сколько сил, времени и упорства требует такая небрежность.

Валерия Дорожкина к сегодняшней встрече с коллегами подготовилась очень тщательно и с умом.

Дверь распахнулась, и в помещение заглянул Валерий Клюкин, оказавшись с Валерией нос к носу. Она отступила, как будто ей плюнули в лицо.

– Юриваныч, мне в приемной сказали, что вы здесь. Акты подпишите, сейчас машина придет, – не глядя на Валерию, произнес Клюкин.

– Какие акты! Ольга Михайловна, ты мне скажи только, как ключи могли к тебе попасть?!

– Отстаньте от нее, – повысил голос Роман. – Вы же знаете, что она ни при чем!

– Ни при чем, а ключи в чашке, – вздохнула Алина.

– А что? – заинтересовался и обрадовался Клюкин. – Ключи от сейфа нашлись?

Он сунул свои бумаги на полку, подошел и тоже стал смотреть.

Федя Величковский выбрался из буфета и собрался что-то сказать, но Озеров похлопал его по спине, и тот послушно закрыл рот.

– Юрий Иванович, забирайте связку, – распорядился он. – Ольга Михайловна, разливайте чай. Мы продолжаем работу.

– О чем вы говорите, – Валерия покачала головой, сожалея о том, что столичный режиссер так туп, – какая теперь работа…

– Юрий Иванович без нас решит, что делать. У нас свои задачи, послезавтра запись.

Директор проворно спрятал связку в карман, как будто она могла прожечь в столе дыру.

– Ольга Михайловна, пойдемте со мной.

Ляля, ни на кого не глядя, подхватила свою сумку – как арестант, которого ведут в тюрьму, – и вышла следом за директором. За ними, забрав свои акты, вышел Клюкин.

Дверь тихо притворилась.

– Итак, – Максим Озеров отлистал свой экземпляр распечатки на нужное место. – Дамы, может быть, кто-нибудь все-таки нальет нам чаю? Сцена шестидесятая, дьякон и фон Корен на набережной, затем доктор Самойленко. Ваня Есаулов начинает.

– Балаган, – себе под нос сказала Марина Никифорова. – Все равно никто не сможет!..

На нее шикнул пожилой актер с трудной фамилией, игравший доктора Самойленко.

Федя Величковский пристроился у самой двери, и когда Максим в очередной раз поднял глаза, его уже не было – исчез, испарился.

Озеров дотянул репетицию до пяти часов, пересилив артистов, которые думали только о том, что, оказывается, Ляля Вершинина стянула из директорского сейфа деньги и мало ли каких еще наделала дел!.. Он гнул свое, останавливал их, заставлял читать сначала, поправлял, подолгу молчал, когда заканчивались сцены, потом произносил длинные речи, хвалил, ругал, перечитывал за всех, говорил: «Совсем не туда!» И это означало, что нужно перечитывать заново, что интонация выбрана неправильная, акценты расставлены не так и вообще все наперекосяк, или говорил: «Правильное направление», и из этого следовало, что все неплохо, но нужно повторить еще раз. Или два, или три…

К тому моменту, когда он их отпустил, все устали так, что не могли говорить – в прямом смысле слова языки заплетались.

Озеров, оставшись в кабинете один, выключил электричество, подошел к окну, за которым сумерки уже почти перетекли в ночь, потер глаза. В кабинете было темно, приятно, и только из коридора на старинный паркет падал желтый свет. Эта желтизна раздражала, казалось, что именно от нее болит голова и сохнет во рту. Максим взял со стола чайник и попил из носика.

…Что за странные и необъяснимые события здесь происходят?!

– Что скажете, Максим Викторович?..

– Заходи, Федя.

Сзади произошло какое-то движение, и раздражающая желтизна слилась в узкий ручеек, а потом совсем исчезла. Очевидно, Величковский закрыл за собой дверь.

– Ляля в кабинете Юриваныча, – сообщил Федя. – Она его уговаривает, что нужно поехать в ментовку и сдать ключи. Как ценный вещдок. Он ни в какую. Он говорит, что не хочет втягивать ее в историю.

– То есть она настаивает на огласке и обращении в полицию, а он ее покрывает.

– Какая огласка, господин режиссер?! Весь театр уже в курсе. К вечеру в курсе будет весь город! Там еще чай есть?

Озеров пожал плечами. Федя подошел и тоже побулькал немного из носика.

– Моя мамаша всегда нам с папашей выговоры делает, когда мы так из чайника лакаем, – выпалил он и утер губы. – Холодный, а жжется что-то.

– Там имбирь.

– Слушайте, неужели вы верите, что эта малахольная Ольга Михайловна сперла из директорского сейфа деньги?!

– Я не знаю, кто спер деньги, но вчера в этом буфете никакой связки не было. И это я знаю точно.

Федя помолчал, потом выдохнул страстно:

– Откуда?!

– Я вчера заглядывал в буфет. Створка открылась, я присел и заглянул, а потом ее закрыл. Там в ряд стояли четыре чашки, а сзади блюдца. Чашки были абсолютно пустые. Это точно.

– То есть…

– Подожди, не перебивай. Мы вместе отсюда вышли, она на моих глазах заперла дверь. Утром мы пришли к директору и застали у него Лялю. Если ты помнишь, еще решали, где будем читать – в репетиционном зале или здесь. Пришли сюда, она при нас отпирала дверь. Какой вывод из этого мы делаем?

– Какой?

– Связку подложили или вчера поздно вечером, или сегодня утром.

– Кто подложил?

– Федь, ну что ты как маленький? Откуда я знаю?

– Это явная подстава, – заключил Федя Величковский, и Максим кивнул.

Помолчали.

– Выходит, прав Юриваныч, что не хочет везти ключи ментам. Кто там станет доискиваться, как связка попала в буфет!.. Они сделают линейный вывод – раз ключи нашлись у Вершининой, значит, она их утащила у Верховенцева.

– Выходит, – подхватил Федя, – Юриваныч знает, что никаких ключей Ляля не таскала. Откуда он знает?

– Возможно, он ей верит.

– Или знает, кто утащил, и уверен, что это не она.

– Или так, – согласился Озеров.

– Между прочим, у Екклезиаста сказано, – начал Величковский: – «Кто любит серебро, тот не насытится серебром». Это я к тому, что мало того, что серебро украдено, еще и человек убит. Тот, кто подставляет Лялю, хочет свалить на нее убийство тоже?

– Убить мог один человек, а украсть совершенно другой.

– А третий разгромил костюмерную?.. Что-то их до фига получается, Максим Викторович!

– Надо поговорить с Лялей, вот что, – решил Максим. – Пошли, Федя. Или нет, ты лучше сиди здесь и сторожи, а то ей еще чего-нибудь подбросят.

– Пузырь с ядом? – предположил Федя безмятежно.

– А я ее найду.

– Не хочу я сторожить!

– Придется.

Сторожить не пришлось. Дверь распахнулась, вспыхнул свет, Максим зажмурился, и Ляля Вершинина протянула убитым голосом:

– А, это вы…

– Это мы, – жизнерадостно отозвался Федя. – Ольга Михайловна, хотите холодного чаю?

– Мне домой нужно, – не обращая внимания на него, сказала Ляля.

– Мы сейчас уйдем. Мы просто вас ждали.

– Спасибо, что продержали народ так долго, Максим Викторович, – продолжала Ляля. – Если бы сразу отпустили, пропала бы я.

Озеров собрал со стола свой экземпляр «Дуэли» и кое-как затолкал в папку.

– Как к вам в буфет попала связка ключей Верховенцева? – спросил он.

Она пожала плечами.

– На ней есть ключ от директорского сейфа?

Ляля кивнула.

– Точно есть?

– Юриваныч так сказал. Он мне даже его показал!.. Вот, говорит, ключ от сейфа. Их всего два и есть, у него самого и у Виталия Васильевича на связке.

– Что он решил? Отвезти связку следователю?

Ляля аккуратно составляла чашки на маленький столик, где были самовар и сахарница, и ответила, только когда поставила последнюю:

– Я не знаю. Он считает, что эта связка только еще больше запутает дело. Он не хочет никакого лишнего шума и очень жалеет… наш театр.

Федя на заднем плане слегка фыркнул. Ляля не обратила внимания.

Она подошла к полке, порылась и вдруг забеспокоилась:

– Вот здесь… я положила бумаги. Днем, когда чай стали накрывать. Вы не видели?

Озеров и Величковский переглянулись. Они не видели.

– Но как же так, там три листка исписанных! Кто мог их забрать?

– Никто не мог, – сказал Федя. – Кому они нужны? А что в них? План работы на следующий квартал?

Ляля копалась в бумагах.

– Нету, – убитым голосом сказала она наконец. – Куда они делись? Это очень личные записи!..

Максим вздохнул. Она его раздражала.

– Посмотрите в сумке, в столе. К директору вы их точно не брали?

Ляля потрясла головой и огляделась по сторонам.

– Найдутся, – сказал Озеров с нажимом. – Не сегодня, так завтра. Пойдемте?..

В пустом коридоре Максим спросил негромко:

– А нижний замок работает?

Ляля посмотрела на свою дверь, словно пытаясь определить, есть ли в ней нижний замок.

– Нет, наверное. Я никогда его не закрываю, и ключа от него нет.

Озеров покрутил медную ручку, слегка заляпанную краской, – видно, попала, когда красили дверь или стены. Ручка с трудом поддавалась, и язычок замка высовывался и исчезал, как будто дразнился.

– Что вы хотите сделать, шеф? – заинтересовался Федя.

Максим победил наконец замок и с силой захлопнул дверь.

– Да что вы?! – сказала Ляля устало. – Зачем? Как я завтра открою? Я же вам говорю – от этого замка и ключа-то нет.

– Вызовем слесаря и откроем.

– Вы опасаетесь продолжения диверсий? – осведомился Федя Величковский. – Вряд ли они последуют! В одну воронку, как известно, бомба дважды не попадает.

– Береженого бог бережет.

Втроем они спустились по лестнице, и Ляля расписалась в толстом журнале, лежавшем на конторке перед вахтером.

В узкой нише приваленные один к другому стояли похоронные венки.

– Похороны перенесли, – сообщила Ляля, когда они оказались на улице. – Теперь только когда следствие разрешит выдать тело, а когда оно разрешит, никто не знает.

– Мы вас подвезем, – предложил Озеров.

Ляля замотала было головой, но тут из сумерек окликнули:

– Извините, пожалуйста! – и появилась Василиса. Курточка на ней была совсем мокрой от снега, видимо, она долго ждала. – Федя, можно с вами поговорить? – Она сглотнула и выпалила: – Наедине!

Величковский так удивился, что все заметили это удивление, и Василиса заметила тоже.

– Недолго, – упавшим голосом добавила она. – Это… по делу.

– Ну, конечно! – воскликнул Федя, которому стало неловко. – Конечно, можно! Максим Викторович, пардон, я отозван по делу, буду позже!

Он выставил руку калачиком, чтобы Василиса взяла его под локоть, она не взяла, и они пошли вдоль стены театра – очень высокий Федя и сгорбленная Василиса в мокрой куртке.

Озеров и Ляля проводили их глазами.

– Хорошая девочка, – сказала Ляля зачем-то. – Старательная, и театр очень любит. Бабушка у нее болеет, а денег на операцию нет.

– Денег? – переспросил Максим машинально.

– Да, дорогая операция. Ждут квоту или что-то такое, я не вникала, так по слухам…

…У хорошей девочки Василисы нет денег на дорогую операцию, а у директора в сейфе их полно. Может, это важно? Может, об этом нужно подумать?..

…И зачем ей понадобился мой Федька? Да еще… секретно! Она его едва знает! Романтический интерес или что-то другое?..

– Я вас все-таки подвезу, – чтобы отделаться от этих мыслей, Максим заговорил громко и уверенно: – Снег валит! У вас часто бывают такие метели?

Ляля пожала плечами. Ей не хотелось ехать с посторонним человеком, вести с ним пустые разговоры, еще – не дай бог! – сочувствие принимать!.. Или, наоборот, думать, что он ее подозревает – ведь ключи-то у нее в буфете нашлись! Но сопротивляться не было сил. Ей ничего не хотелось.

…Не хочу!

Видимо, она произнесла это вслух, потому что столичный режиссер громко ответил, что это все ерунда, и распахнул перед ней дверь высокой машины.

Ляля неловко забралась внутрь.

В салоне было тепло и хорошо пахло. Сразу стало понятно, что здесь – мужской мир. Между креслами втиснуты здоровые замшевые перчатки с немного вытертым мехом, в решетку отопителя лобового стекла засунуты дужками две пары темных очков, явно мужских, приемник настроен на радио «Максимум», сразу грянувшее рок, как только Озеров запустил двигатель, на заднем сиденье навалены растрепанные журналы, а сверху брошена карта области, потертая на сгибах. На полу позади кресла громоздились серые поношенные валенки – зачем они там?..

Почему-то эти самые валенки вдруг добавили Ляле оптимизма, как будто она в незнакомой толпе разглядела приветливое и милое лицо.

Максим вырулил со стоянки и потихоньку покатил вниз, под горку. В таком снегу ездить по горам ему было непривычно, даже немного страшно.

– Красивый у вас город, – сказал он, думая о снеговой каше под колесами, – весь на холмах.

– Красивый, – согласилась Ляля. – На следующем светофоре направо и под мост. А там близко.

Максим медленно и аккуратно повернул. Так медленно и аккуратно, что сзади ему посигналили нетерпеливые местные водители.

– Ляля, – начал Максим, – а вот по-честному: вы не знаете, кто отравил Верховенцева, украл деньги и хочет свалить все на вас?

– Нет, не знаю, – сразу же, без раздумий отозвалась она. И добавила: – Вы меня не спрашивайте ни о чем, Максим Викторович. Мне сейчас… не до этого.

Озеров перестроился в правый ряд и еще сбавил скорость.

– Как же? – спросил он, помолчав. – Нет, вы не подумайте, что я из праздного любопытства… Но даже мне трудно… отстраниться! У вас в театре убили главного режиссера, с которым, как я понимаю, вы проработали много лет. Пропали деньги, большие. Вы каким-то образом во все это замешаны, и вам… дела нет?!

– Вы ничего не знаете.

– Чего я не знаю?

– Я, наверное, уйду из театра.

– Как?! – поразился Максим Викторович. – И вы?! Ваша звезда Роман Земсков тоже директора пугал, что уходит!

Ляля Вершинина потрогала перчатки, втиснутые между креслами. Они были мягкие, приятные на ощупь.

– Я его на самом деле люблю, – сказала она Максиму. – Я раньше думала, что так бывает только в книгах. Ну, в литературе!.. Я большой специалист по литературе. А оказалось, нет, не только. Вот вы! Вы кого-нибудь любите?

– Люблю, – быстро ответил Максим.

– Именно так, как положено? Как в книжках написано? Правильно?

– Я не знаю, как правильно.

– И я раньше не знала, а теперь знаю, – сообщила Ляля и улыбнулась.

Говорить с малознакомым человеком о любви ей было легко и приятно. Вот так бы ехать еще десять лет под снегом и говорить о любви. А через десять лет остановиться, выйти, оглядеться, понять, что зима миновала, лето в разгаре, и перед глазами до самого горизонта простирается подсолнуховое поле, и так, оказывается, прекрасно жить, когда подсолнуховое поле до горизонта, и небо синее, горячее, и пахнет землей и разогретым асфальтом, и где-то там, над полем – жаворонки.

Всего-то и нужно – десять лет говорить о любви.

– Все как-то сразу навалилось, – продолжала она, возвращаясь со своего подсолнухового поля в темноту чужой машины. – В другое время я бы, наверное, тоже была озабочена, бегала к Юриванычу, всякие версии придумывала бы. А сейчас… мне все равно.

– Почему?

– Господи, я же вам объясняю! Из-за любви! Я его люблю, именно так, как надо, правильно! А он мне сказал, что никогда так не любил.

– Кто, директор? – помолчав, осведомился Максим.

– Да при чем здесь директор!

– А кто, выходит, не любил?

– Ромка, – ответила Ляля и улыбнулась. – Вы же не знаете!.. И никто не знает. Он сказал, что уходит от меня, и ушел. И еще сказал, что никогда не любил так, как надо! А я думала вот уже два… или сколько… два дня, и поняла, что я-то как раз его люблю по-настоящему. И буду любить всегда, – добавила она твердо, как будто Озеров собирался оспаривать ее право всегда любить Ромку, надо понимать, артиста Земскова.

…И что нужно говорить? Что-то спрашивать? Как-то утешать?

– Вы не поймете, – продолжала она. – Потому что сами не знаете, правильная у вас любовь или самая обыкновенная. А может, и вообще не любовь никакая!.. Не поймете. Вы просто поверьте – мне никакого дела нет, кто Верховенцева отравил, кто деньги украл. Это такие глупые мелочи! Ну, найдут того, кто отравил, а может, и деньги найдут. Ну и что? Ничего уже не вернется. Жизнь не вернется. Она кончилась, и больше ничего не будет.

– Н-да, – сказал Озеров.

…Нет, он предполагал, конечно, что у Ляли Вершининой случилась какая-то личная драма – всем своим видом она наводила на мысль о драме, – но не подозревал, что рана так свежа. И не предполагал, что «жизнь не вернется» – разные ведь бывают драмы!..

– Вон Егор, сосед мой, тоже не понимает. Он считает, раз Ромка мне по хозяйству не помогал, значит, любить его я не должна, не заслужил! – Она засмеялась. – И как ему объяснить, что ни при чем тут хозяйство! Вообще никто и ничто ни при чем! В нем была вся моя жизнь. Вот вся-вся, каждая секунда была – его. А теперь ничья. И без него мне ничего не нужно и ничего не будет нужно. Я же знаю себя.

Почему-то Максим пришел в раздражение – моментальное и острое, – хотя ничего особенного она не сказала.

– То есть вы согласны, чтобы вас обвинили в воровстве, потому что ваша жизнь вас теперь не интересует, потому что она не интересует Романа Земскова, потому что он вас разлюбил.

– Ну да, – согласилась Ляля, обрадованная тем, что он наконец-то понял. – Так и есть.

– Мило, – оценил Максим, вспомнив манеру Феди Величковского.

– Мы приехали, вон видите ворота?..

Сильный фонарь заливал тихую улочку, похожую на деревенскую, синим светом. Под фонарем какой-то человек истово махал лопатой, расчищал дорожку, Озеров подумал, что он, должно быть, ненормальный. Какой смысл махать лопатой в самый снегопад?!

– Ну, спасибо, что подвезли. До завтра.

Ляля вылезла из машины и поплотнее затянула под подбородком платок. Обошла капот и нос к носу столкнулась со столичным режиссером.

– У меня к вам есть вопросы, – сказал он неприятным голосом. – Я не успел задать.

– Давайте завтра. Я не могу сейчас.

Она пошла к калитке по расчищенному снегу – видно, человек с лопатой и тут постарался.

– Доброго вечера!

Человек подходил из метели, и Максим узнал в нем соседа по директорской ложе, угощавшего их с Федей коньяком. По всей видимости, это он сомневался в хозяйственных способностях Романа Земскова.

Озеров сдернул перчатку и пожал широченную огненную лапу соседа.

– Георгий, – представился тот, – впрочем, мы люди знакомые. Ольга Михайловна, я там у тебя тоже почистил перед крыльцом!

– Спасибо. – Она уже почти скрылась за калиткой.

– Подожди, у меня дело к тебе!

– Не хочу, не надо, Егор. До свидания, Максим Викторович.

– Плохо! – оценил сосед и со всего размаха воткнул свою лопату в сугроб.

– Совсем плохо, – поддержал его Озеров и накинул капюшон. Федина шапка «Пар всему голова» сейчас пришлась бы очень кстати.

– Так ведь я от нее по-любому не отстану, – сообщил Георгий, как будто продолжая давно начатый разговор. – Она, дурочка, думает, если дверь замкнет или вон калитку запрет, так я и не приду. А что ж, я ее брошу, что ли?! Еще утопится, она может.

– Утопиться может?

Георгий энергично кивнул и отер со лба пот – ему было жарко.

– Чего там у них за канитель, на театре-то? Вы ж наверняка знаете!

– Знаю, – согласился Озеров. – Как по отчеству, я забыл? Георгий Александрович?

– Алексеевич! Да не надо отчества! Называй Егором! Или тебе по московской привычке несподручно?

– Ничего, нормально. В театре, Егор, хорошего мало. Неразбериха и полное замешательство. Тайфун. А соседка твоя прямо посередине!..

– Пойдем поговорим? – предложил Георгий, подумав. – Водки выпьем!

– Да я за рулем.

– А руль твой мы на участок загоним. Вон сейчас воротину откачу, и заезжай! Сегодня водки выпьем, а завтра руль заберешь! Чего тут, все рядом, и театр, и гостиница твоя!

…И почему-то Озеров согласился! Не то чтоб его тянуло выпить, и именно водки, и непременно с полузнакомым человеком, и обязательно с неудобствами – бросать машину на чужом дворе, с утра забирать ее, а сегодня еще как-то до гостиницы добираться, хоть она и рядом, но добираться как-то все равно придется! Но ему хотелось… разговоров: чужих секретов, странных тайн, неожиданных признаний. Незаметно для себя он как будто втянулся в пьесу о любви и смерти, втянулся до такой степени, что каким-то образом перемахнул барьер, и теперь сам играет на сцене среди актеров, и ему верится, что все происходящее – правда, что здесь, на сцене, и есть настоящая жизнь, а за бархатным ограждением – лишь зрительный зал, и от него, Озерова, зависит, поймут те, кто в зале, в чем смысл жизни, или нет!..

В доме было тепло и пахло печкой и как будто овчиной. Впрочем, овчина вскоре разъяснилась: на дощатом полу в комнате лежали истоптанные шкуры.

– Это у меня заместо ковров, – пояснил Георгий, хотя Озеров ни о чем не спрашивал. – Вон я по телевизору недавно передачу про ремонт смотрел, так там говорили, что ковры только мусульмане обожают, тогда выходит, мы все тут мусульмане!.. Дует сильно, а дома-то старые, кругом щели! Так у нас у всех ковры, только у меня, видишь, шкуры. Мне Серега-фермер по дешевке подгоняет. Удобно и, главное, тепло не выдувает. Ты садись, а я ужин соберу. Судак заливной есть, ты как? Любитель?

Озеров сказал, что любитель.

– Вот и хорошо. На закуску он первое дело.

В комнате с овечьими шкурами находились еще ковровый продавленный диван, книжный шкаф с волнистыми зелеными стеклами, овальный стол с откинутой до половины скатертью. На скатерти стояли стакан и какие-то пузырьки, а на другой половине навалены всякие нужные вещи – паяльник, пассатижи, жестянка с канифолью, мотки медной проволоки, кусачки и мелкие гвоздики в коробке из-под печенья.

– А куда мне всю эту музыку девать? – удивился Георгий, хотя Озеров ни о чем его не спрашивал. – Тут хоть свет хороший, прям под лампой! В гараже холодно, я по зимнему времени всегда здесь работаю. Хочу летом верстак организовать в доме. Места ему никак не придумаю. Ну-ка прими, прими отсюда склянки-то!..

Максим собрал со скатерти пузырьки.

– Это я Ляльке прошлой ночью коктейль сооружал, видишь, капли успокоительные. Она тут у меня прямо на кухне и заснула. Я ее, правда, ухандокал – заставил дрова таскать, а потом еще снег чистить. А чего делать-то?.. Она сидит как истукан, лица нет на ней, одно сплошное… – он поискал слова, – горе горькое вместо лица!.. А все из-за артиста этого, чтоб ему сгореть, мать его так и эдак!..

– Я так понимаю, у них любовь была, а он от нее ушел.

– Да какая там любовь!.. Придурь была, а не любовь. Она с него пылинки сдувала, в глаза глядела, дыхнуть при нем не смела, а он только на диване лежал, а летом в качалке сидел. К роли, стало быть, готовился. Вот ты режиссер, да?

Озеров подтвердил, что он режиссер.

– Тогда скажи мне, разве так к роли готовятся? В качалке да на диване?

Озеров сказал, что готовятся по-разному.

– Ну, не знаю. Только никогда в жизни не поверю, что Евгений Леонов или там Михаил Ульянов напропалую в качалке лежали, а потом – ррраз!.. Что ни роль, то шедевр! Что ни фильм, то весь народ смотрит!

– Он что, как-то неожиданно от нее ушел?

– Слушай, режиссер, разве кто из них ожидает, когда их бросят?! Даже на театре такого не бывает! Они ж все надеются, что эти, твою мать, герои наконец-то их оценят и будут любить до самой могилы!.. Они дальше собственного носа не видят ничего! И Лялька ничего не видела! А этот пожил у нее годок с лишком, отдохнул от всего – она за ним убирала, стирала, подавала, наряжала его, как елку новогоднюю! Сама в каких-то тряпках ходит, а он у нее нарядный, с иголочки – все ведь на свои деньги покупала! Ну, пожил он, надоело ему это дело, он и пошел – лучшей доли искать! А она… не в себе. Уж третий день не в себе. Я же вижу. Я ее всю жизнь знаю и… вижу. Давай по первой так, без тоста.

И они синхронно опрокинули водку. В граненых стаканах ее было налито прилично, по трети, не меньше. Максим проглотил с некоторым усилием – давно водки не пил, – и заел маринованным груздем. Плотные белые грузди лежали в миске пластами.

– Бочковые, – объяснил Георгий, хотя Озеров ни о чем его не спрашивал. – У нас вокруг леса такие, что, если места знать, не бочку, а цистерну можно набрать. Вон я Ляльку летом возил, она в восторге была! Ну я, правда, за ягодой возил, за земляникой. Она на одной полянке разом полкорзинки набрала. – Лицо у него посветлело, сделалось добрым, приветливым, вспоминающим. – Мы машину-то на проселке оставили, поле перешли, только вошли в рощицу, а тут полянка эта! Березы вокруг, ромашки, просторно, бело все. И ни слепней тебе, ни комарья – божье место, правда. Утро было, не жарко еще, не маятно. Она как увидала ягоду-то, Егор, кричит, тут ступить от земляники некуда! Легла на живот и так собирала. Мы всего часа два с половиной походили, а полные корзинки набрали и на двоих бидончик маленький.

Озеров цеплял с тарелки заливного судака, жевал и слушал про бидончик. От водки ему стало тепло и уютно.

– А когда к машине вернулись, одеяло расстелили, припасы достали, и обед у нас был. Прямо под березами! Лялька чаю сделала целый термос и плюшек сладких напекла. А я картошки наварил, ну, огурчиков собрал, хлебца свежего тоже. Так мы еще два часа на этом одеяле просидели! Она потом на часы глянула – батюшки, время-то!..

…А у вас какая любовь, вспомнилось Максиму. Настоящая?.. Правильная?..

По всему видно, сосед Георгий Алексеевич сейчас тоже рассказывает историю про любовь, только вовсе про другую, про свою. И какая из двух наиболее правильная и настоящая?

– По мне, так свечку в церкви поставить надо, что он ушел-то. А она едва на ногах держится, так переживает. Слушай, ты сиди, я схожу за ней. Она упираться станет, конечно, но я все равно уговорю…

– Подожди, Егор, – сказал Озеров. – Мы вместе сходим и уговорим. Она при мне стесняется переживать, я человек посторонний!.. Ты мне скажи, у нее в театре есть враги? Кто-нибудь ее ненавидит или, может, презирает? Никому она дорогу не переходила – так, чтоб всерьез?

– Лялька дорогу? – поразился Георгий. – Да я ее с малолетства знаю, добрая она, как… как… щенок домашний! Добрая, честная, деликатная, а стойкая какая! Родители когда у нее болели, она что ни день, то в больнице, что ни ночь, то передачи какие-то готовит, еду специальную! И ни разу не пожаловалась, только все говорила – ничего, ничего, лишь бы живы! Я помогал, как мог, только чего я могу-то? Ну, отвезти-привезти, на рынок там, в магазин. Откуда у нее враги? Она столько книжек перечитала умных, а в книжках пишут, как надо жить, – никому не мешать, всем помогать, всех любить, на своем месте стараться. Я так понимаю.

– Бывает, и так пишут, – сказал Максим, – а бывает, и по-другому. То есть врагов у нее нет?

– Да откуда они возьмутся-то?! Она что, кровавый карлик Чон-Дух Ван из Южной Кореи?! – Озеров усмехнулся. – Я тебе говорю – золотой она человек, редкий. Мало таких. И красивая!.. Если б ей приодеться посовременнее да меньше за всякими подонками ухаживать…

– Ей в кабинет подкинули улику. Да такую, против которой все твои славословия, – чушь и ерунда.

– Какую такую улику? – перепугался сосед.

Озеров рассказал про связку ключей покойного Верховенцева, среди которых был ключ от сейфа, а из этого сейфа украли ни много ни мало полмиллиона рублей. Сосед слушал очень внимательно, даже жевать перестал.

– А она дверь при мне запирала и наутро при мне отпирала!..

– Так может, запасными кто открыл?

– Вот и я хочу выяснить, давала она кому-нибудь ключ от своего кабинета, или, может, теряла недавно, или дубликаты делала!

– Пошли, – распорядился Георгий. – Сама ужинать ни за что не согласится, так мы ее в ковер завернем и доставим.

– Ты бы с ней… поосторожней, Георгий Алексеевич, – посоветовал Максим, поднимаясь из-за стола. – Сам говоришь, она деликатная и книжек много читала. Ты действуй, как в книжках написано.

– Смеешься? – осведомился сосед, но Озеров и не думал смеяться!..

Он уже обо всем догадался – о любви и не-любви, о совпадениях и не-совпадениях, о попытках защитить и помочь, и о том, насколько они неуклюжи, догадался тоже. Он понимал, что ничего не выйдет из этих попыток – Ляле слишком дорога ее книжная трагедия и ее придуманный герой, она ни за что не захочет с ними расстаться ради простой, земной, примитивной жизни и румяного деятельного соседа!..

…У вас правильная любовь? Настоящая?

Что более правильно – книжная трагедия или простая жизнь? Кто более настоящий – длинноволосый небритый гений или румяный сосед?..

– Стой, куда! Мы сейчас через калитку пройдем! Еще родители наши тут калитку устроили, чтоб к соседям быстрей попадать. Отец, бывало, ведро яблок наберет и соседям на крыльцо поставит. У них сад поменьше нашего, и яблони все осенние, ранних нет. Угощали.

Свет в Лялиных окнах не горел, только над крыльцом светила желтая лампочка.

– Наверняка на диване лежит, – пробормотал Георгий. – Она теперь почти все время так. Придет с работы, ляжет и лежит…

Дверь оказалась заперта.

– Что это она? Заперлась! Сроду мы двери не запираем!.. Или это она от меня? Я ей в прошлый раз говорю – на замок закроешься, так я в окошко влезу, долго ли!.. Ляля! Открывай! Открывай, соседка!

И загрохотал кулачищами.

А Озеров вдруг забеспокоился. Что-то его насторожило – то ли безмолвие и чернота дома, то ли свет единственной лампочки, показавшийся тревожным, то ли следы на дорожке, которую равномерно засыпал снег. Их было много, как будто Ляля приходила и уходила несколько раз!.. Или еще кто-то приходил и… уходил?

– Открывай, Ляля! Заснула ты, что ли?..

– Что-то не то, Георгий Алексеевич, – сказал Максим быстро. – Подожди, не грохочи.

Содрав с головы капюшон, он припал ухом к замочной скважине и прислушался. Ему показалось, что изнутри доносятся слабые потрескивания.

Кажется, сосед тоже расслышал, потому что спрыгнул с крыльца и побежал вокруг дома, увязая в снегу. Он добежал до лавочки, вскарабкался на нее, локтем высадил стекло, закрывая от брызнувших осколков лицо шапкой, и зашарил с той стороны в поисках шпингалета. С силой дернул раму раз, другой и, когда она распахнулась, прыгнул в темный дом.

– Ляля!

Вдалеке что-то светилось веселым оранжевым светом.

Расставшись с приезжим режиссером и соседом Атамановым, Ляля зашла в дом и постояла, прислушиваясь к привычным звукам. Шумел котел отопления, и в подполе что-то шуршало – не дай бог, мыши завелись!.. Ляля пристроила на вешалку платок и пальто, мокрые от снега, один о другой стянула башмаки и, не зажигая света, прошла в комнату и легла на диван.

Повезло, что Егор отвлекся на режиссера. Хорошо бы он вообще о ней забыл – навсегда. Она не может и не хочет его видеть, и разговаривать у нее нет сил. Ей нужно пережить сегодня и дожить до завтра, хотя – зачем?.. Зачем доживать до завтра? Чем завтра будет отличаться от сегодня?..

Ромка на репетиции, когда Никифорова нашла эти злосчастные ключи, даже не попытался защитить ее, Лялю. Он не возмутился, не закричал, не стал требовать, чтобы Валерия Дорожкина перед ней извинилась. Кажется, он сказал ей, чтобы замолчала, и отвернулся.

…Так теперь будет всегда. Никто и никогда не станет ее защищать, потому что она никому не нужна. Она и сама себе больше не нужна. Наверное, это трудно понять Юриванычу, который все пытался ей объяснить, что нести ключи следователю никак нельзя, потому что Ляля попадет под подозрение. Но какая разница, попадет она или не попадет?.. Какая разница, что теперь будет с ней?.. Ее, Ляли Вершининой, не стало, и она прежняя никогда не вернется. Новое существо, поселившееся в ее теле – равнодушное, холодное, печальное, – никому не нужно и неинтересно.

Ляля закинула голову. Лежать было неудобно, но она не стала поправлять подушку – зачем?.. Ей и должно быть неудобно. Ей должно быть неудобно, мерзко, одиноко – и это правильно! Это расплата за счастье.

…Кажется, она вчера уже думала об этом.

Дверь заскрипела, и Ляля прислушалась, вынырнув из колючего пледа.

Должно быть, сосед пришел звать ее на водку с жареной картошкой. Или таскать дрова. Или грести снег. Или укрывать розы.

Ромка, милый, зачем ты отдал меня всем этим людям?! Которые знай себе пьют водку и жрут картошку и в руках отродясь не держали ничего, кроме лопаты?!

Ромка, милый, как мне жить среди них после того, как я пожила с… тобой? Ты же такой умный, такой странный. Ты прочел столько книг!.. Мы с тобой разговаривали так, как будто читали их вместе! Ты же все понимаешь и чувствуешь, как я сама.

Ромка, милый, как ты будешь один, без меня? Кого ты будешь смешить и пугать, неожиданно выпрыгнув из-за занавески! Помнишь, как ты напугал меня?! А помнишь, как ты вдруг стал шепелявить и шепелявил весь вечер, а я весь вечер хохотала, так это было весело и похоже на старичка-билетера из нашего театра! Кому ты станешь вслух декламировать «Снег идет и все в смятенье»?!

Со стороны коридора зашуршало, как будто змея проползла.

– Егор, – позвала Ляля, прикрывая пледом рот, – ну что ты там копошишься? Уйди, пожалуйста! Я к тебе не пойду, дорожки чистить не стану, и дрова свои ты сам перетаскаешь, и больше ты ко мне…

Договорить она не успела.

Плед сам по себе вырвался у нее из рук и закрутился вокруг головы и шеи. Сверху навалилось еще что-то, тяжелое и плотное, и не давало ей дышать. Ляля задергалась, вырываясь, но плед держал ее крепко, со всех сторон. Ляля сопротивлялась сначала неуверенно, потом бешено, изо всех сил, и это бешеное сопротивление лишило ее остатков воздуха и сил. В глазах у нее стало светло, как днем, словно разошлись какие-то темные занавесы, и она подумала: все, это все.

…Она очнулась от приснившегося кошмара, стала хватать ртом воздух и резко села в темноте. Было очень неудобно и больно, и она никак не могла понять почему. Ляля закрутила головой, замычала и сбросила ноги с дивана.

Руки у нее были связаны за спиной. Вот в чем дело – руки связаны.

– Спокойно, – сказал из темноты неопределенный голос. – Не нужно лишних движений.

Ляля хотела закричать, но не смогла. Рука, непохожая на человеческую, вынырнула из мрака и взяла ее за горло. Воздуха опять не стало. Ляля забила ногами по полу.

– Спокойно, – повторил голос и слегка ослабил хватку. – Не надо кричать.

Ляля судорожно, со всхлипами задышала.

К ее рту приблизился стакан. В нем что-то плескалось.

– Пей.

Ляля замотала головой.

Не похожая на человеческую рука взяла ее за затылок, откинула голову, а другая полезла в рот и открыла его. Рука была покрыта шерстью и кололась.

– Глотай! – И стала лить воду ей в рот. Ляля начала захлебываться, а потом глотать, ей некуда было деваться.

Она выпила всю воду – на вкус она была горькой, – и призрак куда-то делся, а потом опять появился. Стакан у него в руке был снова полон.

– Давай.

И все повторилось. Сначала Ляля захлебывалась и кашляла, потом стала глотать.

– Вот и все, – сказал призрак. Лица его она не видела. – Ложись и жди. Сейчас у тебя все будет прекрасно.

И толкнул ее. Она повалилась на диван.

Он что-то делал, куда-то двигал ее стол.

– Помогите, – выговорила Ляля.

– Я помогаю, – ответил призрак и обернулся.

У него не было лица. Вместо лица черный провал.

– Помогите, – попросила Ляля еще раз. В глазах у нее вдруг все закачалось и поплыло, стало странно извиваться, удлиняться, вытягиваться, и голова с черным провалом вместо лица вытянулась, как лошадиная, и замоталась из стороны в сторону.

– Во-от и все-о-о, – низким басом протянула лошадиная голова.

Когда она замерла и вытянулась, человек в маске аккуратно развязал ей руки, веревку спрятал в карман, саму Лялю уложил получше – голову на подушку, а руки крестом на груди, и его вдруг развеселили эти сложенные руки.

Он пооглядывался по сторонам, взял Лялину сумку и заглянул. Сумке отводилась особая роль.

Потом, хотя ему жаль было разрушать композицию, он поднял одну Лялину руку, вложил в нее стакан и отпустил. Рука упала, стакан покатился. Отлично.

Принесенная с собой свечка не понадобилась – у Ляли на пианино стояли толстые белые свечи в подсвечниках. Человек аккуратно побрызгал на шторы и скатерть из небольшого металлического баллона, подумал и облил еще стену шкафа. Зажег свечу и огляделся.

Все идеально.

Сгорит за несколько минут, и не останется никаких следов.

А если и останутся – у него все предусмотрено.

Он прошел к входной двери, задвинул щеколду и повернул замок. Взял Лялину сумку и повесил себе на локоть.

Тут ему стало окончательно легко и весело.

Он подумал, положил подсвечник на стол, от свечи поджег скатерть, по которой сразу побежал веселый голубоватый огонь и стал лизать бок шкафа. Человек бросил в огонь свечу, аккуратно вылез в ближайшее окно и плотно притворил его за собой. В сугробе могут остаться следы, но это не важно – от самого сугроба после пожара ничего не останется.

Человек размахнулся и швырнул подальше Лялину сумку. Она плюхнулась далеко и сразу утонула в снегу. Вот сумка как раз не должна пострадать. Ее должны будут найти, и все станет на свои места. Он еще оглянулся. В доме весело горело.

Вдоль стены, увязая по колено, – этот снег превратится в воду, и вода скроет все следы! – он добрался до крыльца, стянул с лица маску и пошел по дорожке к воротам.

Следы на дорожке через десять минут заметет. Да и не страшны ему никакие следы!

В тот самый момент, когда он выходил из ворот на улицу, сосед Атаманов и приезжий московский режиссер открывали калитку.

Если бы Озеров пошел, как хотел, через улицу, он бы встретился с человеком лицом к лицу. Но он пошел за Атамановым, и они не встретились.

Горело уже вовсю, полыхали шторы и стол, и кажется, потолок занялся тоже.

– Лялька, пожар! – ревел Атаманов. – Лялька, беги!..

В дыму и отсветах пламени он увидел ее на диване, взвалил на плечо и потащил из дома. Озеров секунду или две думал, потом содрал с дивана плед, кое-как обернул им руки и стал стаскивать горящие занавески. Он отворачивался от пламени и орал:

– Твою мать!.. Чтоб тебя!.. Мать твою!..

Он наконец сорвал занавески и вышвырнул в окно, которое как-то само по себе открылось, от жара, что ли. Туда же полетела скатерть. Старый стол тлел, и Озеров начал лупить по нему диванной подушкой, сбивая пламя. Оно сбивалось очень плохо.

Тут кто-то стал помогать ему с той стороны, с улицы – в окно полетели целые кучи снега. Они валились на пол и на стол, снег шипел, валил дым, и пламя отступало. Еще горел шкаф у стены.

– Кидай туда! – закричал Озеров, кашляя от дыма. Он сорвал оконную раму, чтобы удобнее было бросать снег.

– Давай сам! Там… Лялька! Может, жива?!

Озеров выпрыгнул в окно, в руке сама собой у него оказалась большая снеговая лопата. Он стал швырять снег в дом так, чтобы попадать в шкаф. Он швырял остервенело, изо всех сил, а огонь все горел и горел.

Из окна валил дым, Максим плохо видел, кашлял, отворачивался и все кидал, кидал. Потом, перевалившись через подоконник, влез обратно в дом и лопату за собой втянул. Внутри гарью пахло еще сильнее, он старался не дышать. Под окном на полу образовалась целая куча снега, и Озеров стал закидывать им тлеющий шкаф.

Шкаф он тушил долго.

Он не знал, несколько часов или суток, но в какой-то момент оказалось, что все кончилось. Больше не горит.

Свесившись в окно, он долго и надсадно кашлял, почти до рвоты, затем сообразил, что нужно вылезти на улицу. Он вылез, постоял, приходя в себя, потом побрел вдоль стены дома, держась за нее рукой.

Ляля, вдруг спохватился он. Егор кричал что-то про Лялю – может, жива?..

Некоторое время Федя и Василиса шли молча. Потом Феде это надоело, и он рассказал байку про один московский театр, где осуществляли революционную постановку Шекспира. Революционность заключалась в том, что все женские роли исполняли мужчины, а все мужские – женщины, а в финале на сцену выходил настоящий конь. И вот когда конь вышел, Федин папаша, которого мамаша потащила на революционную постановку, стал листать программку, чтобы узнать, кто исполняет роль коня, верблюд или осел.

Федя рассказал это довольно смешно, но Василиса не засмеялась, строго посмотрела на него и сказала, что у режиссеров подчас бывают разные идеи, иногда не слишком удачные, театр на то и существует, чтобы там была свобода самовыражения. То есть режиссер может делать на сцене все что угодно. Он творец.

– Но это нелогично, – возразил Федя. – Тогда на самом деле на роль коня нужно было пригласить осла. Или лося. Он бы выходил с табличкой «Конь». Нет, ну, согласитесь, Кузина Бетси! Если Беатриче – мужик с бородой и в брюках, тогда почему конь – конь?

– Я не знаю, – ответила Василиса. – Я же не видела спектакля!

– Мой отец тоже сказал, что лучше бы он его не видел, а спокойно писал монографию дома. Ему нужно было монографию сдавать.

Василиса остановилась и взяла Федю за рукав нелепой зеленой куртки.

– Мне кажется, я знаю, кто устроил погром в костюмерной, – выпалила она ему в лицо. – Нет, не знаю, а догадываюсь. Только это так страшно, что я никому, никому не могу сказать!

– Погром? – переспросил Федя, который не сразу переключился с истории про коня. – В костюмерной?

– Ну да, да, когда нас заперли на складе! Вернее, я не знаю, кто его устроил, но, кажется, знаю, из-за чего. Что мне теперь делать, Федор?

– Расскажите мне. А дальше подумаем.

– Да, но человек, может быть, ни в чем не виноват! Может, я все придумываю, а на самом деле…

– Если вы не расскажете, мы не узнаем, что было на самом деле.

Она отпустила его руку и пошла вперед, горбясь еще больше. Федя нагнал ее в два шага.

– Вась, послушай, – заговорил он. – Даже если твои догадки… – он поискал слово, – неверны, все равно их стоит обсудить. Ну, правда. Ты сама подумай.

– Все как будто перевернулось, – сказала Василиса убитым голосом. – Вся жизнь! Ляля утащила у Верховенцева ключи, значит, она взяла деньги! Как такое возможно? Зачем она это сделала? Почему она эти ключи дурацкие у себя в кабинете спрятала, а не выбросила… с моста в Волгу! Роман собирается уходить навсегда, он остался только до Нового года. Виталия Васильевича отравили. И все это – у нас?!

– Ты не торопись с выводами, – посоветовал Федя. – С ключами на самом деле ничего не понятно.

– Ах, да что там непонятного! – Василиса махнула рукой. – Весь театр знает, что это Ляля Вершинина, а она такая хорошая! И я!.. Если я сейчас расскажу про костюмерную, это значит, я человека предам, да?

– Чушь, – уверенно заявил Федя.

– Почему, почему все так несправедливо?!

– Это ты о ложных обвинениях или вообще о жизни?

– Почему не бывает так, чтобы все хорошо? У нас же было хорошо, прекрасно просто! Мы так любим наш театр. И работу. У нас такая работа, лучше которой на свете нет! Мы все друг другу доверяли И любили! Нет, я знаю, что Валерия меня отчего-то терпеть не может и артистов против меня настраивает, но это не важно.

Она поскользнулась, и Федя поддержал ее под локоть.

– Хочешь, пойдем в кафе?

– Что ты, Федя, – перепугалась Василиса, – мне давно домой пора, меня бабушка ждет не дождется.

– Хорошо, излагай здесь и сейчас, – велел Федя. – И не скули, жизнь кончается не завтра. Может, все не так трагично, как ты себе навоображала. Хотя лучше бы в кафе, конечно. У меня ботинки «Тимберленд», они в принципе не промокают, – и он заскакал на одной ноге, вытянув вперед другую, чтобы Василиса оценила его ботинки. – Хорошо, что мокасины не надел, они хоть и меховые, а толку от них никакого. А у тебя вообще какие-то вьетнамки. Небось насквозь давно.

Василисины сапоги на самом деле давно промокли, как будто ледяная каша была не только снаружи, но и внутри. Надо будет носки от бабушки спрятать. Она все время беспокоится, что Василиса простудится и заболеет.

– И есть хочется! Тебе не хочется есть?

– Хочется, – призналась Василиса, думая о том, что жизнь, и без того довольно трудная, вдруг стала совсем безрадостной и опасной. Опасность заключается в том, что кто-то из тех, кому доверяешь и кого любишь или почти любишь, может вдруг подвести – оказаться врагом. Разве можно так жить, подозревая всех, кто рядом?..

– Тогда, может, все же в кафе, а? Там еду дадут! – спросил Федя, по-прежнему прыгая на одной ноге.

– В костюмерной искали то, что там прячет Софочка, – выпалила Василиса, и Федя перестал скакать. – А она прячет что-то очень серьезное и важное.

– Подожди, Софочка – это кто?

– Заведующая костюмерным цехом, боже мой!.. Ты ее видел в первый день, когда у нас скандал был!..

– А-а-а, на студень похожа!

– Она прекрасный костюмер, самый опытный! Она из ничего, из воздуха, из лоскутов каких-то и тряпок может такой костюм сделать, что…

– Да подожди, не кричи! Я же не говорю, что она плохой костюмер. Я говорю, что она похожа на…

– Ну и похожа! – совсем уж раскричалась Василиса. – Ну и что?! У нее диабет! Она на свои деньги импортный крахмал покупает, потому что наш пахнет плохо, и, например, Валерия Павловна костюм, от которого несет крахмалом, никогда не наденет! Софочка всегда в театре, даже когда у нее выходной! А знаешь, как она остальных гоняет, чтобы у артистов все было идеально! Чтоб артист перед спектаклем ни на что не отвлекался! Она и меня всему научила, хотя я никто, студентка на половинном окладе! И должности такой нет – помощник костюмера, а она меня взяла на работу, хотя я ничего, ничего не умела!

– Рассвирепела муха, как тигр, – откуда-то вспомнилось Феде. – Мы же совсем не про это говорим, Вася, душа моя! Пусть твоя Софочка сто раз прекрасный человек. Даже самый распрекрасный и расчудесный человек имеет полное право что-то прятать у себя в костюмерной! Усекла?

– Мне на автобус надо, – шмыгая носом, сказала Василиса. – Вон остановка.

– Я тебя провожу. Давай рассказывай! Что она прячет?

– Я никогда не видела, и она не рассказывала. Но я точно знаю, что прячет!..

…Василиса однажды принесла в костюмерный цех ворох звезд, сшитых вручную. Фея в детской сказке должна была осыпать звездами героев, и звезды должны были не падать на пол, а как-то оставаться на их костюмах и сиять. Долго думали, как это сделать, и решили нашить на обе стороны липучек, но так, чтобы их не было видно и они с гарантией цеплялись за одежду. Софочка сама и придумала!.. Звезд нужно было много, целый мешок, и они честно распределили работу на всех. Свои звезды Василиса дошивала дома – в цехе у нее не было своей швейной машинки, заготовки сделала Зинаида Павловна, а дома Василиса доделывала остальное. Она принесла свои звезды в понедельник, когда никакого спектакля не было, и цех начинал работать в одиннадцать, а не в десять, как в другие дни. Директор Юрий Иванович хоть и добрый, но в вопросах дисциплины очень требовательный! Опозданий терпеть не мог, задержек всяких не признавал и устраивал за них разнос на совещаниях – если бутафоры или декораторы не укладывались в отведенное время! Костюмеры укладывались всегда.

Так вот, Василиса принесла свои звезды. Дверь в цех была заперта, никого не могло быть на работе так рано, она открыла ее своим ключом и вошла. И остолбенела.

Посреди цеха стояла перепуганная Софочка, прижимавшая к груди какую-то жестяную коробку, на вид очень старую. У Василисиной бабушки в такой коробке хранились нитки и всякие лоскутки. На крышке была нарисована розовая, как пастила, барышня, выглядывавшая из окна, и Василиса очень любила ее разглядывать. Барышня была немного стершейся и кое-где проржавевшей, но все равно прекрасной. Бабушка говорила, что в таких коробках когда-то хранили пудру, помаду и склянки с духами. У каждой уважающей себя женщины была такая!..

– Извините, – пробормотала Василиса. – Я не знала, что вы уже на работе, дверь почему-то закрыта. Я вот… звезды принесла…

– Выйди, – незнакомым голосом приказала Софочка. – Положи звезды и выйди.

Василиса сунула огромный и очень неудобный пакет, который она так бережно несла, на ближайший стул. Она ничего не понимала.

– А что случилось?

– Ничего не случилось. Выйди и закрой за собой дверь!

– На ключ? – поразилась Василиса.

Софочка решительно пошла на нее, она попятилась и вскоре оказалась в коридоре. Дверь захлопнулась.

Некоторое время – довольно долго! – Василиса бесцельно бродила по театру и очень переживала. Она не могла понять, за что Софочка так на нее рассердилась.

Она даже залезла на шестой этаж и выбралась на узкий чугунный мостик, проходивший над колосниками и соединявший две половины театра, правую и левую, «мужскую» и «женскую». Раньше, в старину, и гримерные были строго с разных сторон, а потом все перемешалось. Только цеха остались в соответствии с традициями: парикмахерский, костюмерный, пошивочный на «женской» стороне, а бутафорский, поделочный, декораторский и механическая мастерская на «мужской». Налегая животом на узкие чугунные перила, Василиса смотрела вниз, там далеко-далеко виднелась сцена, сейчас пустая. Она всегда страшно боялась высоты, даже со второго этажа старалась не выглядывать, а в театре совершенно не боялась! Она смотрела долго, пока не закружилась голова, и все думала, почему Софочка ее прогнала.

Потом в буфете она выпила сладкого чаю с лимонным пирогом. Юрий Иванович устроил так, что актерский буфет был открыт всегда, ежедневно, не важно, есть ли спектакль, нет ли. Каждый, кто работал в театре, мог прийти и поесть в любой момент. Этим пользовались студенты из театрального общежития напротив, занятые в массовках и кордебалете. И Василиса пользовалась. В актерском буфете полный обед стоил восемьдесят рублей, а в самой дешевой кафешке рублей сто пятьдесят, вот и считайте!.. И повариха Тамара Семеновна, очень любившая театр и артистов, старалась изо всех сил. Щи у нее всегда были огненные и наваристые, котлеты величиной с ладонь, гречка рассыпалась одна к одной, и непременный кусок сливочного маслица растекался по гречневой горке очень аппетитно. В пирогах всегда была щедрая начинка, и чай заваривали не из глупых пакетиков, а самый настоящий, рассыпной, и он получался янтарный, крепкий!..

Там, в буфете, ее и нашла встревоженная Софочка. Она вбежала, запыхавшаяся, увидела Василису за столиком и втиснулась рядом.

– Вот ты где! – сказала она виновато. – А я думаю, куда девочка пропала!..

– Я не пропала, – ответила Василиса, не зная, продолжать обижаться или перестать.

– Ты меня извини, извини, пожалуйста, – заговорила Софочка почти шепотом. – Я не ожидала, что ты так рано придешь! Я… просто… кое-какие ценные вещички… да какие ценные, всякую ерунду памятную на работе держу. Дома целыми днями нет никого, боюсь, вдруг украдут! Жулики какие-нибудь влезут и украдут. А отсюда-то уж точно не пропадет. Вот ты меня врасплох и застала!..

Василиса пожала плечами.

– Я достала, чтобы посмотреть… ну, полюбоваться, вспомнить, а тут вдруг дверь открылась, вот я и не сдержалась.

– Да что вы, Софочка, – сказала Василиса, окончательно перестав обижаться. – Я все понимаю.

– Вот и умница, девочка. Ты только не говори никому, что… видела. Договорились? – И Софочка улыбнулась какой-то заискивающей улыбкой.

– Да я ничего и не видела!

– Так и есть, так и есть! Ох, господи, как нескладно получилось. Но ничего, ничего, уж теперь о чем говорить…

Василиса покивала, с ее точки зрения, говорить на самом деле было не о чем.

Постепенно вся эта история забылась, хотя иногда Василисе казалось, что Софочка к ней переменилась и смотрит иногда как будто с сомнением, но и это тоже закончилось. Жестяная коробка с розовой барышней вспомнилась ей, только когда в костюмерном цехе был устроен тот ужасный разгром.

Федя выслушал рассказ очень внимательно, даже не перебил ни разу.

– И ты думаешь, это Софочка там все разгромила? – спросил он наконец.

– Я не знаю, Федя. Но там ведь явно что-то искали, да? А искать можно только то, что спрятано!

– Получается все наоборот. Софочка не могла там ничего искать, потому что она-то знает, где лежат ее сокровища! Она же их сама прячет!

– Точно! – обрадовалась Василиса. – Так и есть! Слушай, какой ты молодец!

– Я?! – задумчиво удивился Федя.

Они сидели на холодной железной лавочке под козырьком остановки, снег в свете фонарей все летел и летел.

– А какой величины коробка?

Василиса показала какой.

– Интересно, что там может быть?

– Какая разница?!

– Очень большая разница! Если действительно искали то, что прячет Софочка, и для этого нас с тобой заперли в подвале, значит, игра стоит свеч.

– То есть?

– То есть в коробке нечто очень ценное, и тот, кто шуровал в костюмерной, об этом знает. Откуда? От Софочки?

– Мне кажется, она никому не рассказывала про коробку! – подумав, проговорила Василиса. – Она и меня-то испугалась как будто. И недовольна была, что я увидела.

– Слушай, автобусы в этом городе что, совсем не ходят? Мы сорок минут сидим!

– Почему, ходят. Мы просто их пропускаем.

– Понятно.

Федя еще посидел немного, потом поднялся и зачем-то отряхнул брезентовые штаны необычайной ширины.

– Нам надо с ней поговорить, с твоей Софочкой. И узнать, пропала коробка после разгрома или нет.

– Как поговорить?! Тогда она узнает, что я все тебе рассказала!

– Узнает, ну и что?

– Как – что?! Она меня выгонит с работы, Федя! Она же просила никому ничего не рассказывать!

– Она просила в прошлой жизни, – заявил Федя довольно жестко. – Когда не было ни убийств, ни ограблений и никто о них не думал. А в этой нам надо с ней поговорить. Бр-р, как я замерз!.. И есть охота страшно!

Он вышел на тротуар и поднял руку. Через минуту рядом затормозила желтая машина с шашечками на борту. Федя распахнул заднюю дверь.

– Садитесь, Кузина Бетси! – прокричал он. – Экипаж подан!

Василиса с трудом поднялась – тоже сильно замерзла! – и подошла.

– К Софочке я не поеду, – сказала она тихо, но твердо.

– И не надо. Я отвезу тебя домой.

– Дай мне слово, что не станешь ее ни о чем спрашивать.

– Не дам! – сказал Федя Величковский и подтолкнул ее в салон.

Утром выяснилось, что Максим Викторович, Федин начальник, в гостинице не ночевал, а был неизвестно где. Федя звонил ему с упорством, достойным лучшего применения, весь вечер – никто не отвечал, – а потом с утра, когда понял, что в номере Озерова нет. Он стучал и бросался на дверь довольно долго, уже поняв, что никого нет, и вызывая подозрения у проходивших по коридору постояльцев.

– Никто не открывает, – сообщил он одному, самому любопытному. – А мне что делать? У меня начальство пропало!

И еще жалко было домашней заготовки!.. Федя собирался ввалиться в номер Озерова с дедушкиным биноклем – бинокль он прихватил из дому, чтобы любоваться волжскими далями, – и цветным журналом, где предлагалась местная «элитная недвижимость». Журнал был прихвачен на стойке портье. Федя собирался по обыкновению усесться на полу и рассматривать журнал в перевернутый бинокль. Когда Озеров спросит, зачем он так делает, Федя ответит – чтобы цены казались меньше.

С биноклем на шее, – тот был военный, тяжелый, настоящая оптика, – и со свернутой в трубку «Элитной недвижимостью» в руке Федя походил по коридору туда-сюда.

…И что это значит? Куда начальник мог подеваться?

Романтические приключения Федя отверг сразу – вот уж на Озерова не похоже! Что тогда? Несчастный случай? Какой-нибудь форс-мажор? Уехал в Москву?..

Он вышел на улицу и кругом обошел стоянку. Озеровского джипа не было!

Уговаривая себя не беспокоиться, Федя вернулся в гостиницу, сел в буфете так, чтоб видеть стеклянные двери, и попросил чай и яичницу.

Журнал и бинокль он положил перед собой на стол, и теперь они ему мешали, все время попадались на глаза.

Вчера вечером они расстались возле театра – его окликнула Кузина Бетси, а Максим Викторович собирался провожать Лялю.

Может, Ляле позвонить?..

Он позвонил Озерову. Длинные гудки, и больше ничего.

Принесли яичницу, Федя съел ее и не понял, что съел. Какая-то девушка подошла и попросила зажигалку. Он сказал, что у него нет зажигалки, и не понял, зачем девушка подходила.

Потом он еще раз позвонил Озерову – длинные гудки, а потом «в настоящее время абонент не отвечает, оставьте сообщение после звукового сигнала».

– Максим Викторович, позвоните мне, – сказал Федя, хотя знал, что Озеров никогда не пользуется автоответчиком.

Он выпил чай, попросил еще, и еще выпил, а потом позвонил Василисе.

– Кузина Бетси, это я, – сказал он, стараясь быть жизнерадостным. – Как ваши дела и вообще здоровье?

– Федь, – ответила Василиса тихо, – я решила, что с Софочкой все-таки нужно поговорить! Ты прав.

– Что ты шепчешь?

– Тут бабушка рядом, я не хочу, чтобы она слышала. Мне кажется, у нее просто можно спросить, цела ее коробка или пропала после… после того случая. Это действительно может быть важно.

– Озеров куда-то делся, – сообщил Величковский. – Вчера не отвечал, сегодня не отвечает. В гостинице его нет. И машины нет.

– Господи, – перепугалась Василиса, – куда он мог деться?

– Я не знаю! – сказал Федя. От того, что он поговорил с ней об Озерове, ему стало немного спокойнее.

– Может, он в театре уже? Уехал рано утром!

– Или там ночевал! А мне не отвечает, потому что решил меня уволить.

– Федька, не болтай.

– Ты когда на работу поедешь?

– Мне в университет надо, прямо вот очень надо! А часам к трем я подъеду.

– Там и встретимся, – решил Федя.

– Ты мне позвони обязательно, когда Максим Викторович объявится!

Федя пообещал позвонить и еще раз набрал Озерова.

И тут он его увидел. Максим Викторович почему-то без куртки в одном свитере входил в стеклянные двери.

– Шеф! – радостно закричал Федя и замахал руками. – Я здесь, шеф!

Озеров кивнул и прошел мимо к лифтам.

Федя ничего не понял.

Подхватив со стола журнал и бинокль, он ринулся следом и вскочил в лифт, когда двери уже закрывались.

В лифте почему-то невыносимо воняло гарью.

– Шеф, я весь на нервах, – заговорил Федя. – Вы пропали, джип пропал, все пропало! Чем вы занимались все эти годы разлуки?

– Тушил пожар, – сказал Озеров.

– Потушили?

– Потушил.

И тут Федя понял, что он говорит… всерьез. Абсолютно всерьез. Левая рука у шефа была забинтована, и он как-то странно и неестественно ее держал, как собака раненую лапу. Щегольский синий свитер крупной вязки был весь измазан сажей и прожжен в нескольких местах. Вельветовые брюки в потеках и пятнах. В светлых волосах черная грязь.

– Так, – сказал Федя Величковский, – понятно.

В молчании они дошли до номера Озерова, он полез было в карман за карточкой, отпиравшей магнитный замок, сморщился и сказал, что ключа нет, потерял. Пока Федя бегал к администратору, пока объяснялся, пока делали новую карточку, Максим сидел на полу в коридоре. По всему коридору тянуло гарью и близким пожаром. Потом примчался Федя и открыл дверь.

Кряхтя и тихо ругаясь, Озеров стянул штаны и свитер и вышвырнул одежду на балкон. Ушел в ванную и долго не выходил. Федя сидел тихо притаившись. Лилась вода, и Озеров все что-то бормотал.

…Какой пожар он тушил, где?! Как это получилось, что шеф ввязался в такое дело?!

Озеров вышел в полотенце, кое-как обернутом вокруг пояса, и Федя вытаращил глаза: руки начальника все были в неровных красных пятнах, сильно воспаленных. Ниже полотенца тоже пятна. И на груди.

– Обжегся, – пояснил Озеров, морщась. – Перестань таращиться. Федь, у тебя есть запасные штаны? У меня только джинсы, а сейчас мне в них не влезть.

– Да, – сказал Федя. – Конечно.

И не двинулся с места.

– Свитер тоже принеси. Да не смотри ты на меня с таким ужасом, тоже мне красна девица! – вдруг рассердился обожженный и, видимо, героический шеф. – Все нормально!

Федя кинулся выполнять приказ, но немного притормозил:

– Я не понял, кто погорел-то?

– Дом Ляли Вершининой подожгли. Мы потушили.

– А она сама?!

– Жива.

Федя перебежал в свой номер, вытряхнул из рюкзака все свое барахло и стал лихорадочно рыться. Широченные штаны, огромная кофта на пуговицах, безразмерная, застиранная футболка с картинкой – медведь, составленный из слова «enjoy». «Enjoy» было набрано на разные лады, смешно. Еще, наверное, понадобятся носки… или нет?

Пока Озеров одевался, охая и матерясь, Федя ни о чем его не спрашивал.

– Слушай, какой у тебя рост?! – героический шеф помотал штаниной, которая была намного длиннее его ноги.

– Метр девяносто три. Да их можно подвернуть!

– Лучше обрезать.

– Да можно и обрезать, – с готовностью согласился Федя. – Я сейчас сгоняю к портье за ножницами и…

– Федька, не ерунди.

В Фединых одеждах Озерову было легче, чем в своих собственных. Ткань почти не прилегала, не терлась об ожоги, и постоянная ноющая боль, как будто все тело у него нарывало, немного отступила.

Кроме того, Федя сунул ему две какие-то таблетки из своих чудодейственных запасов.

– Это что такое? – спросил Озеров с подозрением.

– Обезболивающее, – ответил Федя. – Давайте, давайте!.. Это больничный препарат, без дураков. У меня всегда с собой…

– Я знаю, – перебил Озеров, – средства от поноса, от сердца и от головы. Тебе мамаша велела.

Он проглотил таблетки и сказал задумчиво:

– Вот дела…

– Расскажете? – осторожно спросил Федя. – Или лучше потом?

– Сейчас расскажу, – опять рассердился шеф. – Ты чего думаешь, я в обморок брякнусь? Так я не брякнусь!..

Он попытался сесть в кресло, оказался прямо перед зеркалом и поглядел на себя с отвращением.

– На самом деле я не очень понял, что случилось, – сказал он, кое-как устроившись. – Я остался поговорить с ее соседом. Помнишь, он в первый день с нами в ложе сидел?

Федя кивнул.

– Мы какое-то время разговаривали, даже выпили, по-моему. А потом пошли за ней.

– За Лялей?

– Ну да. Егор сказал, что ее нельзя одну оставлять.

– Почему нельзя?

– Потому что ее бросил этот актер… ну, их звезда самая-самая…

– Роман Земсков, что ли?

– Ну да. А она его очень любила. И теперь не может жить и собирается утопиться.

– Как?! – поразился Федя. – Так это она сама свой дом подожгла?! С горя?! Чтобы заживо сгореть?!

– Не перебивай. Ничего она не поджигала! Кто-то другой поджег. И этот другой – очень хладнокровный и опасный человек, как я понимаю.

Озерову хотелось пить, просто ужасно. Если бы дали ведро, он бы ведро выпил, вот как хотелось. Но он понимал, что для того, чтобы попить, нужно встать и пойти к крану, а он так хорошо пристроился, что почти не чувствовал боли от ожогов, и шевелиться было страшно.

– Мы с Егором подошли к дому, когда пожар только начался. Егор влез в окно и вытащил Лялю. А я тушил. Руки обжег, когда занавески срывал, они вовсю полыхали. И еще стол и шкаф! Как это крыша не занялась, удивительно. Если бы крыша, там бы все дотла выгорело.

– А Ляля сама не могла выйти?

Озеров помотал головой и облизнул губы.

– Она без сознания была. Похоже, этот поджигатель чем-то ее опоил. Когда я подошел, ее рвало, Егор «Скорую» вызвал. Он сказал, что положил ее на лавочку, начал снегом обтирать, что ли. Она очнулась, и ее сразу стало рвать. Ну, потом мы в больницу поехали, ее всю корчило, уже всухую… Там мне руку забинтовали и какой-то укол сделали, а ей… не знаю что.

– Промывание желудка наверняка, – предположил Федя. – При отравлениях всегда делают.

– Она рассказала, что кто-то к ней вошел, она не видела кто. Думала, что сосед, а потом оказалось, что не он. Сначала придушил ее пледом, после заставил выпить два стакана какой-то горькой воды. Она выпила, и у нее в голове все помутилось.

– То есть она никого не узнает, даже если увидит?

Озеров помотал головой и опять облизнул губы. Тут Федя догадался и подал ему графин. В нем было много воды, почти полный графин! Озеров припал к нему и пил долго, с наслаждением, даже постанывал слегка.

Остановился, отдышался и еще попил.

– Хотите, чай закажу? Нам сюда принесут, не нужно никуда идти!

– Какой еще чай? – Максим опять попил, отставил почти пустой графин и сказал: – Закажи.

Федя Величковский заказал по телефону чай с лимоном, «боржоми», лед и еще «сырную тарелку» и «хлебную корзинку» – для себя. Тарелка, корзинка и чай с лимоном были из всегдашней «нормальной» жизни, Федя неожиданно понял, что очень хочет, чтобы жизнь вновь стала такой!.. Чтобы не было убийств, поджогов, погромов. Чтобы все вернулось туда, откуда начиналось, – вот они с шефом Максимом Викторовичем, такие уверенные, веселые и довольные собой, едут в Нижегородский театр записывать спектакль для радио, и впереди у них приятное и несложное дело, почти неделя каникул на свободе, и можно сколько угодно рассуждать о прелести детективов и развивать на заправках наблюдательность, замечая, кто как ест, разговаривает и покупает соленые орешки!

Федя Величковский, двадцати четырех лет от роду, неожиданно и остро захотел домой – на собственную кухню, где родители, сделав иронические лица, слушают его рассказы, а братан пьет чай стакан за стаканом, раскачивается на стуле, и вид у него восторженный, и рот приоткрыт. Брат обожает Федины рассказы, и самого Федю обожает, и нет для него большего авторитета и лучшего друга!.. Федя снисходителен и великодушен к его четырнадцати годам, к его восторженности и младенческим интересам – ну, Федя-то точно знает, что они в четырнадцать лет младенческие!..

Еще он очень захотел на работу, в огромное здание на Белорусской, куда муха не пролетит и мышь не проскочит без пропуска, где суровые охранники всегда останавливают его и долго сверяют фотографию на пропуске с Фединой физиономией – не доверяют!.. Из-за штанов и курток не доверяют, бдительность проявляют! Раньше этих суровых людей он ненавидел за тупоумное следование инструкциям, а теперь испытывает к ним нежность. В здании на «Белорусской» не может случиться ничего того, что происходит с ними сейчас, там надежно и безопасно – всегда.

Федя никогда не считал себя трусом и знать не знал, что так ценит благополучие – свое и окружающих. Что он так зависим от этого благополучия!.. Что для него так важна устойчивость мира, в котором он существует.

…И что это значит? Это хорошо или плохо? Трус он или не трус?

– Федя, у тебя лицо скорбящей Богоматери. Что такое-то?!

– Извините, Максим Викторович. Я задумался.

Он потер ладонью отросшую за ночь щетину, сел на пол, по-турецки скрестив ноги, и посмотрел на шефа в перевернутый бинокль.

– Где ты его взял?

– Кого взял? А, бинокль! С собой привез. Это меня дед приучил. Он военный летчик и всегда и везде таскает с собой бинокль – рассматривать горизонты и пейзажи. Это его. Хотите посмотреть?

Озеров отпихнул от себя бинокль.

– Там еще одна странность, знаешь. – Почему-то ему было трудно об этом говорить. – Ляля сказала, что это был… не человек.

– В каком смысле? – изумился Федя.

– Фантом, – морщась, сказал Озеров. – Призрак оперы. Мираж. Лошадиная голова, рога и копыта.

– Сам Вельзевул наведался?!

– Она так говорит. То ли ей со страху показалось, то ли дело еще в чем-то…

– В чем еще может быть дело, Максим Викторович?! Он ей наверняка дал какой-нибудь галлюциногенный препарат. Вот и померещилось.

– Федя, препарат препаратом, но она же его видела! Видела еще до того, как он заставил ее пить!

– Скорее всего, она просто ничего не помнит! Помнит только свои галлюцинации. Это свойство мозга, называется компенсаторные реакции.

– Так твой папаша говорит? Или мамаша?

– Оба, – быстро сказал Федя Величковский и, подумав, спросил осторожно: – А точно она не сама отравилась и дом подожгла?.. От несчастной любви и общей нервности организма?

– Точно, Федя. Я сразу забеспокоился, потому что на дорожке были следы. Совершенно явные, отчетливые!.. Я еще подумал, что она несколько раз туда-сюда ходила, и удивился, куда она могла ходить. Егор все дорожки у нее расчистил, и следы были хорошо видны. Помнишь, какой вчера снег валил? Их минут через двадцать засыпало бы, и дом бы уже горел вовсю, мы даже подойти не смогли бы, какие там следы!.. Этот мираж и призрак оперы очень расчетливый и опасный человек, говорю тебе!..

– И кто из наших героев тянет на расчетливого и опасного? – спросил Федя. – Хоть один кто-то тянет?..

Им принесли чай и еду, и некоторое время они молчали. Федя, сидя на полу и поставив перед собой тарелки, поедал сыр с хлебом, а Максим с наслаждением тянул чай. Обезболивающее – «больничный препарат, без дураков» – сделало свое дело. Озерову было легко дышать, легко сидеть, и даже в сон клонило.

Сейчас бы напиться чаю, перебраться потихонечку на диван, приткнуться на подушку, потянуть на себя плед, включить телевизор, чтоб бубнил, заснуть моментально и не просыпаться до самого вечера.

Не разжимая челюстей, он зевнул.

Спать нельзя. Нужно съездить на пожарище и попробовать поискать там следы. Какие следы? Как искать? Непонятно, непонятно. Но надо ехать и искать.

Еще нужно поехать в театр и попытаться разобраться, кто подкинул в Лялин кабинет ключи и как это было сделано. У кого второй ключ от ее кабинета и есть ли такой в принципе?..

Нужно попытаться понять – действует один человек, «лишенный воображения» до такой степени, что решился на преступление, согласно Агате Кристи, которую цитировал Федька, или несколько человек? И все, что происходит в театре, – результат дьявольского плана или набор случайных событий? Как это можно выяснить? И можно ли вообще?

Федя налил ему еще чаю, положил лимон и сахар, даже ложкой покрутил – вот как старался!..

– Слушайте, шеф, – начал он, поставив перед Максимом чашку. – Вот что пришло мне в голову: Верховенцева отравили, так?..

Озеров кивнул.

– Лялю, получается, отравили тоже. Так?

Озеров опять кивнул.

Федя уселся на пол и вновь посмотрел на него в перевернутый бинокль.

– Как бы узнать, каким ядом отравили Верховенцева? Если таким же отравили и Лялю, значит, это точно дело рук одного и того же человека!

– Как мы это узнаем?

Федя пожал широченными плечами.

– Вот именно. Теоретически еще можно выяснить, что именно подлили режиссеру, а чем поили Лялю, уж точно невозможно! Уголовное дело заводить никто не станет, – заявил Озеров.

– Как?! Почему?!

– Да мы с Егором сходили в отделение! Утром сегодня. Нам там все популярно объяснили.

– И что вам объяснили?

– Ну как что, Федь? – Озеров все-таки перебрался на диван. Он полежит минут десять, встанет и поедет разбираться. Всего десять минут! – Пожары в старых домах – история частая и некриминальная. Хозяйка заснула, может, выпила лишнего, на столе свечка опрокинулась, подожгла скатерть, потом занавески загорелись!.. Чего вы от нас хотите-то? Слава богу, дом не сгорел, потушили, молодцы, мужики. Пусть хозяйка вам пузырь выставит – за расторопность и находчивость.

Он осторожно, стараясь не тревожить обожженную кожу, по одной вытянул ноги и прикрыл глаза.

Всего десять минут.

– Я думаю, – пробормотал он, – что поджигатель на такую реакцию и рассчитывал… Никто не станет разбираться… Ну, загорелся дом, и что?.. Всякое бывает…

И уснул на полуслове.

Федя вздохнул, доел сыр с хлебом и допил чай. Потом принес из спальни покрывало – у Озерова номер был шикарный, двухкомнатный! – и укрыл начальника. Тот даже не пошевелился, как будто находился в обмороке.

– Тут ведь какая фишка, Максим Викторович, – сказал Федя спящему начальнику. – Тут такая фишка, или этот ваш Вельзевул совсем без башки, или, напротив, настолько умный, что не нам с ним тягаться!.. Вот скажите мне, Максим Викторович, дорогой, зачем он Лялю-то хотел спалить? Исходя из каких соображений? Из личной неприязни, что ли? Или, может, он пироман? Любит все поджигать?

Федя походил по комнате. Максим спал.

– Молчите? То-то и оно, что нечего сказать. Ну, ключи от сейфа подкинуть – еще понятно зачем. Чтобы на нее навести, она, мол, директорские деньги свистнула. Хорошо, допустим. А жечь ее зачем? Да еще заживо?! – Тут его передернуло. – Или она в чем-то замешана? Или что-то видела? Или…

У всех преступлений в мире есть, как известно, всего три мотива: любовь, она же ненависть и страсть; деньги, туда же наследство, подложные векселя и всякое такое; и попытка скрыть предыдущее ужасное преступление.

К какому из перечисленных мотивов относится попытка убийства Ляли Вершининой?.. Любовь и страсть – нет, не годится! Это у Ляли любовь и страсть к местному… тенору.

Бабушка рассказывала, что в пятидесятые годы в Москве все почему-то сходили с ума по тенорам. Теноры были кумирами целого поколения девушек!.. Девушки караулили теноров у театральных подъездов и у дверей квартир, забрасывали их букетами, падали в обморок, если тенор случайно взглядывал на одну из них, и визжали на премьерах. Куда там нынешним кумирам, которые все на популярность жалуются, говорила бабушка, усмехаясь. В наше время тенор по улице не мог пройти, его или на руках несли, или обращали в бегство! Бывало, тенор от поклонниц в милицейский «стакан» заскакивал и запирался в нем – были такие стеклянные милицейские будки на высоком основании, их «стаканами» называли!

Почему-то артист Роман Земсков представлялся Феде именно таким тенором. Вот он несется по улице Рождественской, а за ним следом летит целая толпа восторженных девиц!.. Значит, любовь ни при чем – Ляля не пыталась убить тенора за то, что он ее бросил, ее саму пытались убить неизвестно за что. Деньги? Какие у Ляли могут быть деньги?..

– Деньги, – вслух произнес Федя Величковский, спохватился и посмотрел на спящего шефа. Тот даже не пошевелился. – Деньги!..

Секундочку. Секундочку. Будем рассуждать логически. Самое главное, пройти путь от финала к началу и нигде не сбиться.

…А что, если деньги из директорского сейфа взяла действительно Ляля?! Почему мы не рассматриваем такую возможность? Потому что Ляля Вершинина нам нравится и мы ей сочувствуем? Мы не должны никому сочувствовать, мы должны пройти путь от финала к началу, и станет ясно, кто совершил преступление. Допустим, Ляля взяла деньги и спрятала ключи у себя в кабинете – да, не слишком умно, но так бывает. Даже закоренелые преступники делают глупости, Ляля же преступник не закоренелый, а начинающий!.. Она взяла деньги, и тот, другой человек об этом знал. И решил забрать их себе. Для этого ему было нужно – всего ничего! – убить Лялю, и он попытался это сделать.

Так могло быть?..

– Вполне, – сам себе ответил Федя. – Вполне!..

Он повесил на шею бинокль, прихватил журнал «Элитная недвижимость», вышел в коридор и аккуратно захлопнул за собой дверь.

Он топтался возле универа довольно долго и замерз как собака. Снег перестал валить, и сразу сильно похолодало. Федя хотел было зайти в вестибюль, но его не пустили – потребовали пропуск или студенческий билет. Тогда он решил засесть в кафе напротив – если устроиться у окна, отлично видно вход, – но кафе оказалось закрыто. Как это так, среди бела дня кафе не работает! И даже никакого объявления нет!.. Из соседнего кафе входа не видно, но там Федя наскоро выпил чаю. Чай был невкусный и слабый – отец такой называл «Кронштадт видно»! – зато горячий, и Федя смог продержаться на улице еще какое-то время. Он прыгал сначала на обеих ногах по десять раз, потом на левой – пятнадцать и столько же на правой, потом опять на обеих. Потом он решил бегать в университетском скверике, но там от него шарахались барышни-студентки, а юноши-студенты ржали и отпускали в спину всякие замечания, и Федя бегать перестал. Он был свободным и раскрепощенным человеком, но все же терпеть не мог, когда над ним смеются.

Он прятал в воротник куртки холоднющий нос, шмыгал им, совал в карманы руки и изо всех сил там, в карманах, сжимал и разжимал пальцы, чтоб согрелись хоть немного, а Василиса все не шла!.. Когда у него застучали зубы, он приказал себе расслабиться. Отец всегда говорил, что, если начинается дрожь, непременно нужно дать себе команду не трястись и расслабить мышцы. Федя стал сосредоточенно расслаблять мышцы, но зубы все стучали.

Когда Василиса появилась, он был совершенно синий.

– Федя! – изумилась она и оглянулась на девчонок, с которыми вышла.

– З-здрасти, – поздоровался он с девчонками. Они смотрели во все глаза. – Я тут весь обледенел, пока дождался!

– Мы же с тобой договаривались… в театре, – она опять оглянулась.

Федя взял ее за руку и потащил за собой.

– До театра я не доживу, и так окоченение наблюдается! У тебя нет с собой примуса или спиртовки? Мы бы набрали снега, растопили его на огне и выпили немного горячей воды!

– Нет примуса! – весело сказала Василиса.

– А шапки? Запасной? Ты не носишь с собой запасную шапку?

– Василек, а какая у нас завтра первая пара?

Они остановились и оглянулись. На них с жадным любопытством взирали три запыхавшиеся красавицы – очевидно, еле догнали, чтобы спросить про первую пару!

– Завтра? – не сразу сообразила Василиса. – А, завтра французский!..

– Это твой новый знакомый? Познакомь!

Они рассматривали его, нисколько не стесняясь, меряли его взглядами, кажется, едва удерживаясь, чтобы не пощупать.

– Федор Величковский, командированный из Москвы чиновник по особым поручениям, – представился Федя по всей форме и подтолкнул Василису. – Пошли быстрей, а?

– Вы давно… знакомы, Вася?

– С пеленок! – сообщил Федя и взял Василису за руку. – Мы росли в одном дворе, а сейчас вместе ходим на рыбалку. Подледную. Бежим, а то всю рыбу разберут.

– На… какую рыбалку? – опешили барышни и переглянулись.

– Он шутит! – на ходу прокричала увлекаемая Федором Василиса. – Пока, девчонки, до завтра!..

Бегом они пустились вниз по улице.

– Почему мы бежим? – задыхаясь, спросила Василиса в конце концов.

– Мы греемся! Мы замерзли очень!

Она притормозила.

– Федя, зачем ты меня ждал?

Он пробежал вперед, заметил, что она отстала, и вернулся.

– Я тебя ждал, чтобы дождаться и вместе поехать в театр. Или к Софочке. Мы же собирались спросить у нее про коробку!.. И вообще мне нужно с тобой поговорить.

– А Максим Викторович? Нашелся?

– Нашелся, – сказал Федя. – Дело запутывается с каждой минутой.

– Ну? Давай рассказывай!..

– Дом Ляли Вершининой подожгли, – тихо сообщил Федя, нагнувшись к Василисиному уху. – Она жива, но это чистая случайность! Если бы не мой шеф, сгорела бы в собственном доме. Он ее спас. И еще сосед, который с нами в самый первый день в ложе сидел.

Василиса охнула и замерла, глядя ему в лицо.

– Шеф пришел утром весь обожженный – руки, ноги. Сейчас спит.

– Кто поджег Лялин дом?! Зачем?!

– Мы не знаем. Только ее сначала опоили то ли снотворным, то ли еще чем-то. Она так говорит. То есть шеф сказал, что она так говорит, я Лялю не видел.

– Но она… точно жива?

Федя покивал. Они шли по улице очень быстро, почти бежали. Встречные, на которых они натыкались, шарахались, отступали и смотрели им вслед – они ничего не замечали.

– Что, если Ляля утащила деньги из директорского сейфа? А кто-то об этом знал! И решил деньги забрать, а ее убить?.. Такое возможно?

– Кто-то из наших? – спросила Василиса, и губы у нее предательски повело. Она стиснула их крепко-крепко.

– Не вздумай зареветь, – предупредил Федя.

Она помотала головой – нет, конечно, не станет она реветь!..

– А Юриваныч знает? Что Ляля… что у Ляли… несчастье?

Федя пожал плечами.

Они добежали до театра – Федя отдувался и шарфом вытирал пот со лба, так ему было жарко, невозможно просто. Куртку с мордой льва на спине он стянул еще на крыльце. В коридоре первого этажа им навстречу попались Валерия Дорожкина – звезда и Роман Земсков – тенор. Она шла впереди и что-то негромко говорила через плечо, а он улыбался и был похож на пажа.

– Послушайте, а где наш столичный режиссер? – издалека начала Валерия, завидев их. – Или мы уже не играем спектакль для радио?

– Играем, играем! – бодро сказал Федя. – Юрий Иванович на месте?

– Понятия не имею, – ответила Валерия. Василису она не замечала, как будто и не было ее тут. Роман уставился на доску приказов и что-то там читал очень внимательно.

– Теперь вы с нами будете репетировать, Федор? Заставите еще раз читать пьесу, которую мы сто раз играли, как будто мы художественная самодеятельность при заводе? – спросила прима.

Хлопнула тяжелая входная дверь, по коридору прошел сквозняк, и появилась незнакомая женщина в темном бесформенном пальто и черном деревенском платке. Торжественный вахтер дядя Вася встал за своей конторкой и поклонился ей.

– Здравствуйте, – прошелестела женщина. – Можно я пройду?

Дядя Вася закивал и сделал приглашающий жест.

Валерия Дорожкина внезапно куда-то исчезла. Федя не понял куда, из коридора было решительно некуда деться! Он даже головой по сторонам покрутил – нет Валерии, растворилась, дематериализовалась!.. Роман продолжал изучать доску приказов, потом повернулся и пошел в ту сторону, откуда они только что пришли вместе с исчезнувшей Валерией.

…Чудеса какие-то.

– Дядя Вася, кто это? – шепотом спросила Василиса у вахтера. Тот махнул рукой.

– Лариса Николаевна, кто ж еще!.. К Юриванычу, он утречком упреждал, что приедет она. Ох, грехи наши тяжкие…

Федя поймал Василису за подол куртки и придержал, пока женщина не скрылась за поворотом коридора.

– Кто она такая?

– Жена Виталия Васильевича. Как это я ее не узнала?.. Она всегда на все премьеры и на праздники в театре…

Федя кинулся почти бегом и на лестнице позвал громко:

– Лариса Николаевна!

Василиса замерла. Женщина обернулась.

– Меня зовут Федор Величковский, я из Москвы. Я… журналист и хочу написать о вашем муже и его работах. Вы сможете мне… рассказать?

Лариса Николаевна вздохнула, разглядывая Федю. Василиса была уверена, что она сейчас прогонит его, закричит, заплачет, и выйдет безобразная сцена. Но ничего такого не произошло.

– Отчего же не рассказать, – как бы раздумывая, проговорила она. – Расскажу. Только прямо сейчас мне к директору надо.

– Мы вас проводим!

Она улыбнулась. У нее была очень хорошая улыбка и молодые белые зубы.

– Да я и сама дорогу знаю. Но если хотите, проводите.

– Федя, – прошипела Василиса, – я не пойду к директору!..

Но ему некогда было возиться с ней. Он взял ее за руку и не отпускал. В приемной толпились какие-то люди, дверь в кабинет Юриваныча оказалась распахнута настежь, и слышно было, как он там разговаривает, довольно громко.

Федя помог вдове снять пальто – все в приемной затихли и смотрели, не отрываясь. Он пропустил Ларису Николаевну в кабинет и плотно закрыл за собой дверь. Василиса осталась в приемной.

Юрий Иванович наскоро попрощался, бросил телефонную трубку, выбрался из-за стола и обнял жену Верховенцева. То есть вдову Верховенцева.

– Молодец, что пришла, – сказал он, близко глядя ей в лицо. – Ты вообще дома не сиди, не сиди! Ты в театр приходи, я тебе тут дело в два счета найду.

– Не хочу я в театр, Юра. Ты же все знаешь.

Юриваныч горестно покивал. Федю они не замечали.

– Ты присядь, присядь. Вот сюда. Может, чайку попьешь? У нас Ленка такой чай заваривает, с имбирем! Говорят, он сил прибавляет, но у меня только сердцебиение от него. Попьешь?.. Или коньячку лучше?

– Юр, ну что ты? Я его терпеть не могу, коньяк этот, с самой юности.

– Да знаю, знаю я!.. Тогда чаю! Феденька, родимый, скажи в приемной, чтобы чайку нам погорячее. Скажешь?..

Федя кивнул. Оказывается, все они замечали!..

В приемной Федя сказал про чай, подумал и вернуться в кабинет все же не решился, хотя ему очень хотелось послушать, о чем станут говорить директор и вдова режиссера. Он приткнулся на стул возле окна, написал длинную эсэмэску матери, потом – короткую – отцу и напоследок смешную брату и сунул телефон в наколенный карман безразмерных брезентовых штанищ. Василисы не было, ушла, конечно, вообще все разошлись, остались только секретарша и полная дама с высокой прической. Дама куталась в пуховую шаль, и от одного взгляда на эту шаль Федю неудержимо тянуло чихать.

– …так мне ее жаль, так жаль бедняжку!.. Остаться на пятом десятке у разбитого корыта!

– Ничего, на работу пойдет.

– На какую работу? Кто ей даст работу? Она всю жизнь за мужем прожила! А ведь была когда-то неплохая артистка. Помнишь, у Германа снималась! Как фильм-то назывался?

– Нет, не скажу, не вспомню.

– А сейчас! Кому она нужна?

Федя почесал нос, чтобы не чихнуть.

– Может, Юриваныч придумает что-нибудь.

– Ах, что он может придумать! – Дама в шали закатила глаза. – На твое место ее посадит? Или, может, на мое, в бухгалтерию?

– А наследство? Наверняка что-то осталось.

– У кого?! У Виталия?! Да что ты, Леночка, он все, что имел, тратил на эту свою!.. И ведь столько лет! Где там остаться, небось одни долги.

– Да, да, это я не подумала…

Феде было неловко, стыдно, но он продолжал смотреть в окно на Большую Покровку и старые липы в снегу и слушать, стараясь ничего не пропустить.

Он был уверен, что вдова режиссера пробудет в кабинете долго, и настроился на длительное сидение, но дверь неожиданно распахнулась, дамы отшатнулись друг от друга, как застигнутые врасплох, и на пороге показались Лариса Николаевна и Юриваныч. Он провожал ее.

Федя вскочил.

– Ты в любую минуту и мне, и Тане!.. И приходи хоть каждый день!

– Хорошо, Юра, спасибо. Ты не провожай меня, не нужно. Я не хочу.

– Вот молодой человек проводит.

– Я провожу, – с готовностью согласился Федя.

Лариса Николаевна посмотрела на него, хотела что-то сказать, но не стала. На ходу натягивая куртку, Федя следом за ней спустился по лестнице, придержал тяжелую дверь, соображая, куда именно он должен ее проводить – до остановки или, может, до дома?..

– Вон моя машина, – сказала вдова режиссера и показала куда-то рукой. – Дальше можно не провожать.

– Поговорите со мной, – попросил Федя серьезно.

– Прямо сейчас?

– В любое время.

Она вдруг опять улыбнулась.

– Ну, давайте сейчас. Чем сейчас хуже, чем потом? Ничем не хуже, правда?

Он кивнул. Машина его удивила – это был не новый, но очень солидный английский внедорожник на широких устойчивых колесах. Вдова в черном деревенском платке и мятом пальто открыла Феде дверь, уселась на водительское место и завела мотор.

– Вы ведь никакой не журналист и писать о Виталии Васильевиче ничего не станете?

– Я сценарист, – признался Федя, – работаю на «Российском радио». Делаю радиопостановки. Мы приехали…

– Я знаю, – перебила Лариса Николаевна. – Вы приехали записывать «Дуэль». Между прочим, отличный спектакль. В нашем театре почти все спектакли отличные.

– Мы в первый день видели. Правда потрясающий спектакль!.. Только его не доиграли, потому что…

…Ну да. Не доиграли, потому что муж этой самой Ларисы Николаевны был отравлен в собственном кабинете.

– Да вы не пугайтесь так, Федор! Я вполне владею собой.

Она вырулила со стоянки и неспешно покатила вниз под горку.

– Куда мы с вами поедем?

Он пожал плечами. Рассматривать ее сбоку было неудобно, но время от времени он все же взглядывал на нее, и что-то в ее облике казалось ему странным, неправильным. Да еще английская машина!.. Женщина в деревенском платке не может водить такую машину!..

– Если вам все равно, поедемте к нам. Это близко. У нас тут все близко. Я после Москвы долго не могла привыкнуть, а потом, знаете, привыкла и даже полюбила все это – горки, реку, деревья, брусчатку. Кремль у нас замечательный. Вы ходили?

Федя сказал, что еще пока не ходил, не успел.

– Сходите обязательно! Оттуда сказочные виды открываются.

Она стянула с головы платок, который все это время был на ней, и оказалось, что у нее очень молодые, густые, блестящие волосы до плеч. Тут Федя подумал, что никак она не могла быть женой Верховенцева! Сколько ей лет? Тридцать? А ему? Сто семьдесят?

Машина остановилась возле небольшого особняка с атлантами и кариатидами, с вензелями и полуколоннами, выходившего фасадом на широкую улицу.

– Мы приехали.

На первом этаже помещался какой-то солидный офис и сидел охранник в форме. Лариса Николаевна, а за ней Федя поднялись на один пролет по мраморным чистым ступеням, она открыла железную дверь, единственную на площадке, за которой оказался еще один подъем и две двери, направо и налево. Лариса Николаевна открыла ту, что направо.

– Проходите!..

Федя прошел.

– Это старая «адвокатская квартира», – говорила хозяйка. – Их почти не осталось, все были переделаны под коммуналки, а наши сохранились. До нас здесь жил, кажется, секретарь райкома по пропаганде и агитации. Говорят, был пламенный коммунист и борец за новый быт. За новый быт боролся, а жил в «адвокатской квартире»!.. Потом она долго пустовала, ее перекупали, продавали, а после уже мы въехали. Вы можете не разуваться, Федя.

Но он уже скинул желтые непромокаемые ботинки «Тимберленд», которыми хвастал перед Василисой.

…Как вы там, Кузина Бетси? Мне вас очень не хватает сейчас, ах, как не хватает! Если бы вы оказались рядом, я бы чувствовал себя уверенней, мне было бы с кем переглянуться и кому скорчить рожу!..

Освободившись от пальто, Лариса Николаевна осталась в джинсах и черном свитере – в театре он на джинсы внимания не обратил. Все-таки сколько ей лет?..

– Хотите горохового супа? У меня есть! Я прекрасно готовлю.

Федя сказал, что супа он, разумеется, хочет.

В просторных комнатах было очень светло и тепло. Мебели мало, и вся она соответствовала духу «адвокатской квартиры» – овальный стол, низкий комод, посудная горка, этажерка, на которой цвели какие-то растения в горшках. В одной из комнат – Федя догадался, что это кабинет покойного, – все стены были увешаны афишами и фотографиями, в книжном шкафу навалены растрепанные папки и увесистые фолианты. В красном углу стоял настоящий киот с иконами, перед ними теплилась лампадка красного стекла.

Федя покосился на киот.

Фотографий было много, разной поры, и он стал их рассматривать. Ларису он узнал сразу, и фильм Германа, о котором шептались дамы в приемной, тут же вспомнил – вот же она, Лариса, в красноармейской шинельке и с винтовкой в руках!.. А вот сцена из какого-то другого фильма, где она в открытом платье, совсем молоденькая, а рядом с ней кто-то из совсем великих, кажется, Ульянов, фотография плохонькая, не разглядеть. И еще сцены из каких-то спектаклей: «Гранатовый браслет», читал Федя, «Вышел ангел из тумана», «Неприкаянный», «Отцы и дети»… А вот фотография, видимо, недавняя – Лариса и Верховенцев и Валерия Дорожкина с мужем, видимо, на карнавале каком-то, там арлекины, маски, огни.

– В спектаклях я мало играла, – сказала Лариса Николаевна у него за плечом, – если вы меня ищете!.. От меня осталось только несколько фильмов. Но неплохих, как я сейчас понимаю. А когда-то мне казалось, что хуже меня нет на свете артистки! Там все накрыто, пойдемте, остынет.

Федя покорно пошел за ней, хотя ему хотелось еще порассматривать фотографии, и он очень жалел, что с ним нет Василисы.

Накрыто было в столовой, как полагается. Суп в супнице, хлеб в хлебнице. Приборы увесистые, с витыми чернеными ручками, серебряные, что ли?.. Стаканы хрустальные, рубиновый морс в графине с высокой пробкой – в ней, как в короне, сверкали капли бледного зимнего солнца.

Лариса Николаевна налила Феде дымящегося супа и положила на специальную тарелочку ломоть свежего ржаного хлеба.

– Ешьте, пока горячий!..

Федя, ссутулившись над тарелкой, стал хлебать суп. Ему было до ужаса неловко.

Вдова уселась напротив. Она ела красиво, не торопясь.

– Так почему вас интересует Виталий Васильевич? И как именно интересует? Как режиссер? Или как… персонаж?

– Пожалуй, как персонаж, – сказал Федя, решив быть откровенным. – Кто и за что его отравил, вот что меня интересует! Вы извините, конечно, если я слишком…

– Ничего, – перебила Лариса. – Это даже хорошо, что вы так циничны.

Федя Величковский, искренне считавший себя фрондером и циником, немного обиделся. Нет, сам себя он мог именовать как угодно, но чтоб другие, посторонние!..

– Да, – произнесла Лариса, помолчав. Положила ложку и стала смотреть в окно. – Этот отравитель, кем бы он ни был, оказал мне услугу. Да еще какую!..

Федя перестал жевать.

– Виталий всерьез собирался разводиться, – продолжала Лариса задумчиво. – Можете себе представить? Мы прожили вместе двадцать лет, и вот он решил, что – пора! Или это не он решил, а она?.. А у него уже не было сил сопротивляться?..

Федя с усилием проглотил кусок.

– Кто она? – спросил он и прочистил горло.

– Если бы мы развелись, ничего этого не осталось бы, – она огляделась по сторонам, посмотрела на стены, картины и комоды – с любовью. – Нет, он не выкинул бы меня на улицу, конечно, все же я верой и правдой служила ему много лет, хотя… Хотя, может, и выкинул бы.

– Так кто эта «она», Лариса Николаевна?

– Бросьте, не может быть, чтобы вам не рассказали! Это рассказывают в первую очередь и всем!

Федя Величковский вдруг рассердился.

– Мне никто ничего не рассказывал, а я не спрашивал. Вы первый человек, с которым я разговариваю о… Верховенцеве.

– Его настоящая фамилия Бочкин. Правда, смешная?

– Очень, – подтвердил Федя.

– Что это? Вы злитесь?

– Нет.

…Она, эта загадочная вдова, не виновата в том, что ему до смерти хочется домой! Вот прямо сию минуту – перенестись из «адвокатской квартиры» в родительскую, и чтобы был вечер, и все дома, и чтоб мама доставала из духовки лимонный пирог, самый Федин любимый, а отец чтоб ей мешал, искренне уверенный, что помогает, а она бы говорила: «Я сейчас все уроню!», а он бы отвечал: «Давай лучше я, ты обожжешься!» И чтобы непонятными словами они говорили друг с другом о работе, а сыновья уважительно пережидали, когда они договорят, чтобы вступить со своими новостями – сыновья знали: когда родители говорят о работе, им нельзя мешать, и приставать нельзя! И брат чтоб качался на стуле туда-сюда, и отец время от времени замечал ему рассеянно: «Смотри, навернешься, я тебя зашивать не буду!» Феде Величковскому, двадцати четырех лет от роду, никогда в голову не приходило, что у отца где-то на стороне может быть какая-то «она» и что он может выселить мать из квартиры, чтобы зажить новой, отдельной жизнью без нее, без брата и без него, Феди!..

…Может, он не только трус, но и дурак? Может, об этом как раз и следовало думать и этого бояться, а не рисовать себе всякие благостные картинки?.. Может, жизнь устроена как-то иначе, не так, как он себе представляет?

Этот театр с его театральными законами и придуманной действительностью так заморочил ему голову, что он уже почти не может отличить правду от вымысла, а игру от настоящей жизни! Которая из них настоящая?!

– Мне было двадцать лет, когда мы с Виталием встретились, – голос Ларисы вернул его в «адвокатскую квартиру» и в действительность, то есть в то, что было Фединой действительностью в данный момент. – Он увидел меня на каких-то съемках и сразу влюбился! До беспамятства. Так бывает. Я сначала ничего не понимала – он намного старше меня, и уже тогда был режиссером… с именем. Он учился у Любимова и ставил спектакли в Москве и в Ленинграде. Говорили, что по манере они похожи на любимовские, их больше ругали, чем хвалили, но они всегда вызывали шум и интерес. И мне это льстило. За мной ухаживает такой человек! Я-то считала, что за мной ухаживать глупо, ну, кто я такая? Какая-то маленькая актрисуля, таких вагон и маленькая тележка. Мне, правда, говорили, что я талантлива, но я не верила. Хотя сейчас… Иногда мне попадется фильм, где я играла, смотрю и удивляюсь – правда талантливая была!.. Хотите кофе?

– Лучше чаю.

– Чаю? – удивилась Лариса. – Наверное, у нас нет… Виталий Васильевич не пьет чай, и я отвыкла. Впрочем, я сейчас посмотрю.

Она составила на серебряный поднос посуду, взяла его за витые ручки – поднос был с ручками! – и вышла из столовой.

Федя быстро достал телефон и посмотрел.

Мамаша прислала длинное смешное сообщение, в котором были слова «сыр, макака, снег, елка, подарок, приезжай». Отец прислал сообщение, в котором было только одно слово: «Занят». Братан прислал какую-то белиберду, он всегда так писал, ничего не поймешь. Федя прочел все сообщения по два раза, потом, косясь на дверь, позвонил Василисе.

– Кузина Бетси, ждите меня у фонтана.

– Ты куда пропал?! Я в приемную заглянула, а тебя нет, и куртки твоей нету…

– Я тут поблизости, в гостях у прекрасной дамы, – зашептал он, прикрывая телефон ладонью. – Кушаю кофей.

– У какой еще… дамы?

– У жены Верховенцева. Покойного. Мы же ее встретили в коридоре! Провожали к Юриванычу. В общем, сиди тихо и жди команды, поняла?

– Поняла, – развеселилась кузина Бетси.

– Я тебе все расскажу, – пообещал Федя.

– Я буду ждать.

Вернулась Лариса с подносом, уставленным чашками и блюдцами.

– Нет чая, – сообщила она. – Придется вам кофе пить.

– Лариса Николаевна, я не понял, – сказал Федя. – Ваш муж собирался развестись с вами и поделить имущество, что ли?

– Я думала, до этого никогда не дойдет, – расставляя чашки, ответила она. – Нет, я была просто уверена, что не дойдет! Он так тяжело разводился с первой женой – когда встретил меня. Это была такая драма, нет, даже не драма, трагедия!.. Она его не отпускала, угрожала, шантажировала ребенком, он метался между нами, и никак у него не получалось уйти оттуда. Он мне тогда сказал, что больше никогда в жизни не станет ничего рушить, никогда! Что это невозможно, что он тогда умрет. И вот он снова собрался все разрушить, но не успел. И вправду умер. Ирония судьбы, как вы думаете?..

– Он безумно полюбил? – осведомился Федя. – До беспамятства?

И представился ему режиссер Верховенцев – настоящая фамилия Бочкин, – преклонных лет мужчина, облаченный в бархатную куртку, белые брюки и красный шарф, с неровной седой щетиной на вислых щеках со склеротическими прожилками, с куриной пупырчатой шеей, жалобно торчавшей из красного шарфа, и сделалось Феде противно до невозможности.

Вот этот дядька безумно, до беспамятства полюбил?! Так, что решил разводиться?!

– Пейте кофе, – сказала Лариса Николаевна. – Вы еще мальчик. Вам трудно понять.

Она подала Феде крохотную чашечку. От нее вкусно и остро пахло.

– Мы приехали сюда много лет назад. Мы… просто убежали из Москвы. От всех – от родных, знакомых. От советчиков и… завистников!.. И как-то сразу очень хорошо устроились. Виталий умел устраиваться! Кто-то ему помог, мы вселились в эту квартиру и стали потихоньку ее обживать. У него работы было много не только здесь, в Нижнем, но и в Калининграде, в Самаре. В Чехию на гастроли ездили несколько раз, я все время с ним. Мы прекрасно жили, Федя! Вас же так зовут?

Он кивнул.

– Мы долго были счастливы, лет десять. Это же очень, очень много – десять лет. Не каждому удается так долго пожить счастливо, правда?

Он опять кивнул.

Он все свои двадцать четыре года прожил исключительно счастливо – крах первой любви, а также отвергнутый в школе мишутка не считается, – и был уверен, что двадцать шесть лет не такой уж и долгий срок!..

Жить счастливо долго – нормально и правильно.

– Я тогда и на сцену выходила! Правда, сплетничали много, что режиссер ставит спектакли на жену, но мы старались не обращать внимания, тем более что это правда! Ну да, он ставил спектакли специально для меня! Я даже гордилась этим! А что? Ведь можно было гордиться?

Федя не стал кивать.

– Ну а потом в полном соответствии с классикой жанра появилась Валерия, и все закончилось. И знаете, как-то очень быстро закончилось. Сначала Виталий вывел меня из всех спектаклей, потом стал ставить для нее. Я сразу все поняла, но никаких скандалов не закатывала. Разве можно?.. Мне кажется, он был мне за это благодарен. У меня просто какая-то болезнь, я не могу выяснять отношений, не умею, терпеть не могу. Я решила жить, как живется. У меня дом, сад – у нас на той стороне небольшой садик, а без работы я могу обойтись. Я все же не настоящая актриса, которая умирает, если три дня не выходит на сцену. Я-то точно знала, что не умру, даже если больше никогда не выйду.

– А почему?…

– Что?

– Почему вы сразу сдали все позиции? – осведомился Федя. – Почему вы не послали эту Валерию к свиньям?

– Не знаю, – удивилась Лариса Николаевна. – Виталий ее полюбил, а меня разлюбил. Не могла же я его заставить полюбить меня опять!..

– Наверное, нет, – согласился Федя. – Но она много лет отравляла вам жизнь, а вы сидели здесь и еще… в садике и ничего не предпринимали! Почему?

– А что можно было предпринять?

– Не знаю. Пожаловаться Юриванычу, он бы ее уволил.

– И что изменилось бы?

– Я не знаю! – раздраженно повторил Федя Величковский. – Может, и ничего. Вы ведь ничего не предпринимали, решили терпеть и страдать, да?

– Конечно, какое-то время я страдала, – согласилась Лариса почти весело. – А потом перестала. Я решила, что мне тоже пришла пора его разлюбить, и я разлюбила.

– Ловко, – оценил Федя.

– Только я никак не ожидала, что Виталий станет со мной разводиться. Вот это, знаете, был удар. Тут я поняла, что, видимо, мне придется бороться.

– Но он же… пожилой. Как он мог влюбиться?! Так не бывает.

– Ну, не такой уж он пожилой! Шестьдесят два года для современного мужчины не возраст.

Федя Величковский подумал, что шестьдесят два года – еще какой возраст для мужчины! Кажется, Ной дожил до девятисот лет и еще кто-то там дожил, а это все одно и то же, и шестьдесят, и девятьсот – уже прилично, во всяком случае, не до глупостей и любовных историй!..

– Почему Валерия хотела за него выйти, за вашего мужа? У нее свой муж есть, а роли, как я понимаю, Виталий Васильевич ей и так давал.

– Как зачем? – совсем уж развеселилась Лариса Николаевна. – Он же состоятельный человек! Можно даже сказать, богатый!.. А ее нынешний муж декоратор на копеечном жалованьи! Он, кстати, тоже пострадавшая сторона, этот Валерий. Я точно не знаю, он ее любит или ненавидит – но очень сильно. Он вообще сильный человек. Она собралась от него уйти к богатому.

– Кто богатый? – тупо спросил Федя.

– Боже мой, Виталий Васильевич, кто же еще!.. Я думаю, она сначала или не знала, или не придавала этому значения. А когда узнала, стала настаивать на разводе. Ей хотелось не только ролей, но и денег. И я ее понимаю.

– Каких денег? – спросил Федя. – Ваш муж получал гонорары, как в Голливуде?

– Да при чем тут гонорары?! Мы никогда не жили на его гонорары.

Федя, закинув голову, резким движением вылил в себя остатки кофе и поставил чашку на блюдце. Блюдце звякнуло.

– Лариса Николаевна, – сказал он и ладонью разгладил скатерть, – я не очень понимаю, о чем вы говорите. Ваш муж, режиссер Верховенцев, был богатым человеком?..

Она кивнула как ни в чем не бывало и налила ему еще кофе.

«…У него ничего не осталось, – пронеслось у Феди в голове. – Небось все тратил на эту свою!.. Одни долги. На что она будет жить? Может, Юриваныч что-нибудь придумает?»

– Нет, вы не подумайте, – Лариса Николаевна улыбнулась, – что он миллионер, как все эти… новые! Разумеется, золотых приисков у нас нет, но живем мы вполне… достойной и свободной жизнью. То есть жили. У Виталия очень интересная семья – была. Была когда-то. Теперь уж все умерли, и Виталий тоже умер.

Глаза у нее налились слезами, но она не заплакала. Она глубоко вдохнула, выпрямилась, посидела молча, и когда Федя в следующий раз взглянул, никаких слез не было в ее глазах. Высохли. Исчезли.

Может, она и впрямь превосходная актриса!.. Была! Была когда-то.

– Виталий родился в пятьдесят третьем году, как раз умер Сталин. Вы слышали что-нибудь о Сталине?

Федя сказал, что слышал кое-что.

– Ну вот. Он умер, и людей перестали расстреливать, пытать и ссылать. И все вздохнули немного свободней, чем раньше. Отец Виталия работал на прядильной фабрике инженером, а его дядя, брат отца, в министерстве легкой промышленности. И вот этому дяде как-то удалось устроить отца Виталия в Совэкспортматериалы, была такая могущественная организация! Она торговала с заграницей, уж точно не знаю чем, по-моему, всем подряд. Под «материалы» ведь может подойти все, что угодно, правильно?

Федя согласился, что, должно быть, правильно.

– А дядя со временем перешел во Внешторг, это еще более могущественная организация!.. Они оба были очень ловкими и оборотистыми людьми. Они заключали какие-то контракты, получали деньги, как я понимаю, немалые, и умели часть этих денег…

– Прикарманивать, – подсказал Федя.

Лариса Николаевна кивнула.

– Совершенно верно. Дельцы существовали во все времена! Разумеется, в стране, где частная собственность была практически вне закона, а все материальное считалось злом и буржуазным развратом, проворачивать дела было трудно, уж точно труднее, чем теперь. Но некоторым удавалось… Вот и им удавалось тоже. Они оба прожили жизнь кристально честными людьми, идеальными чиновниками от торговли. Виталий унаследовал все. У дяди не было семьи, жена умерла совсем молодой, во второй раз он так и не женился.

– Позвольте, – удивился Федя, – что же это было за наследство, если Виталий Васильевич безбедно жил на него столько лет?!

– Вот именно! – подхватила она, как ему показалось, с удовольствием. – Он очень бережно им распоряжался. Да и само наследство было солидное и… грамотно составленное, если так можно выразиться. В основном золото, картины и недвижимость, то есть то, что со временем только возрастает в цене. Зачем я вам это рассказываю? – вдруг спохватилась вдова, и Федя перепугался, что больше она ничего не скажет.

– Вы рассказываете, потому что вам больше рассказать некому, – и он улыбнулся милой улыбкой. – А мне очень интересно. Правда интересно. И потом, посмотрите на меня! Я не опасен. Разве мои брезентовые штаны могут лгать?

– Вы занятный юноша, – сказала она. – Очень милый. Ваши брезентовые штаны не могут лгать.

– Кофе очень вкусный.

– Хотите еще?..

– Нет!

Лариса засмеялась, очень весело.

– И связи! Связи – это тоже наследство. Отец и дядя оставили Виталию в наследство своих вполне высокопоставленных друзей и их детей, которые потом заняли места родителей. Он и сам человек был очень ловкий, очень! Он всегда умел устраиваться. Часть наследства уже после девяносто первого года была реализована в банковские счета, часть в ценные бумаги. Кое-что осталось, например, дом на Николиной Горе. Виталий много лет его сдает. Все это приносит прибыль.

Она понюхала свою пустую чашку.

– А на гонорары он покупал подарки любимым артистам и… артисткам. Устраивал банкеты. Он любил широкие жесты. Я все же подам кофе.

Федя, оставшись один, опять посмотрел сообщения в телефоне и написал Василисе, что в данную минуту распутывает дело о неизвестном наследстве. Он пока не очень понял, нравятся ли Василисе его шутки, но ему хотелось, чтобы нравились.

Отправив сообщение, он задумчиво посмотрел по сторонам и постучал себя телефоном по коленке.

Выходит, вдове было что терять!.. Разведись с ней Верховенцев, ничего бы не стало – ни «адвокатской квартиры», ни садика, ни серебряных приборов. Выходит, его смерть выгодна ей, этой сдержанной и красивой Ларисе Николаевне!.. Собственно, получается, только ей она и выгодна! Да еще попытка отравить Валерию – пусть неудавшаяся. А тут одним ударом, нет, одним бокалом с ядом решаются сразу все проблемы – как в древнегреческой трагедии.

Феде нравилась Лариса, он сочувствовал ей, он с самого начала был на ее стороне, потому что Верховенцев с его старческой любовной страстью «к актерке» был ему отвратителен, поэтому он сказал себе так: не может быть, чтобы она отравила собственного мужа. Леди Макбет Мценского уезда – это просто литература. Такие женщины, как Лариса, мужей не травят.

Финал нам известен. Чтобы узнать, что было вначале, нужно постепенно и осторожно продвигаться туда, в начало. Если на пути возникает препятствие, надо отступить немного назад и еще раз все трезво оценить.

Федя считал, что оценивает происходящее совершенно трезво.

…И все же мысль о том, что смерть Верховенцева очень выгодна его жене, уже привязалась намертво, хоть он и старался ее прогнать.

Она вернулась и разлила кофе. Опять запахло остро и приятно. Федя пить кофе не любил, а нюхать – очень.

– У вашего мужа были… – он хотел сказать враги, потом передумал и сказал: – Завистники? Или недруги?

– Наверняка были, – легко согласилась Лариса Николаевна. – Все же он талантливый человек, режиссер, столько лет работал! Наверняка многие на него обижались, и всерьез!..

– Насколько всерьез?

Она покачала головой как будто с сожалением.

– Ну, что вы! Это совсем не такие люди, которые станут подсыпать яд. – Она уселась напротив, подперла подбородок кулачком. – Одна мысль не дает мне покоя, Федя. Вдруг он сам?..

– Что?

– Принял яд, – выговорила Лариса с усилием. – Как мне тогда жить?.. Если он решился… уйти, а я проглядела? Он же еще тогда, двадцать лет назад, говорил, что во второй раз не переживет, и не пережил. Вдруг он принял решение, а я… не знала?

Федя молчал, слушал, крутил в пальцах тоненькую кофейную ложечку.

– Я же могла его остановить. Я должна была его остановить!.. Если бы знала. А мне даже в голову не приходило! Нет, я видела, что он в последнее время совсем замучился, но и подумать не могла… Если так оно и было, что мне делать? Вот что?..

Он пожал плечами. Мысль о том, что режиссер Верховенцев сам отравился, ему в голову не приходила и вообще казалась дикой. Что это за мучения такие он испытывал, чтобы вот так – во время спектакля в кабинете взять и принять яд?! Ерунда какая-то, так не бывает.

– Я же могла ему помочь. Я могла все решить сама.

– Что решить?

– Я могла уйти и освободить его. Но мне казалось, что он этого не хотел. Ну, где-то в глубине души! Нет, он меня разлюбил, но начинать заново ему было еще труднее, чем оставить все как есть. Мне так казалось. Я поэтому и не особенно беспокоилась… по поводу развода.

– Понятно.

Она горестно на него взглянула.

– Что вам понятно?

– Лариса Николаевна, – сказал Федя, – получается, что вы единственная наследница. Так, что ли?..

– Почему, есть еще сын. В Москве.

– Вы с ним знакомы?

– Ну, конечно.

– Сколько ему лет?

– Много! Почти мой ровесник. Виталий всегда ему помогал и как мог поддерживал.

– А он… кто?

– Виталий его очень хорошо устроил. Он большой начальник в каком-то банке, названия я не помню. Впрочем, на наследство сын вряд ли станет претендовать. Ну, на мою долю. Виталий давным-давно поделил, что именно в случае его смерти остается мне, а что отходит сыну. Как в Англии. Он очень гордился тем, что его дела так прекрасно устроены, даже завещание написано. А почему вы спрашиваете?

Федя не мог взять в толк, играет она сейчас или на самом деле не понимает?.. Если играет – она превосходная актриса!.. Если не понимает – она исключительно глупа. Что из этого больше похоже на правду?..

– Но ведь в случае развода Виталий Васильевич мог переписать завещание?

– Конечно. Скорее всего, он так бы и сделал! Там ведь все сложно – есть какие-то наследники первой линии, или первой очереди, как на автомобильном заводе. Пуск первой очереди! Вряд ли бывшие мужья и жены бывают наследниками первой очереди!

Федя внимательно посмотрел на нее, пытаясь определить, играет она или все же нет, и не определил.

– Лариса Николаевна, я, наверное, пойду. Спасибо вам за обед и за рассказ, – он поднялся.

Вдова проводила его глазами и осталась сидеть.

– Он же не мог… сам? – жалобно спросила она сама у себя.

– Мне кажется, что нет, – ответил ей Федя. – А почему вы уверены, будто разлюбили его? С чего вы это взяли? Ну, вы мне сказали, что решили разлюбить, и бац, готово дело!

– Мне не оставалось ничего другого, только разлюбить.

– И знаю, что смогу навек, – продекламировал Федя Величковский сердито, – возненавидеть, как любила. Кому дана такая сила, тот небыва-алый человек.

– Что вы говорите?!

– Это не я говорю, а Лопе де Вега. Мы с ним вместе говорим, что вряд ли вы его разлюбили.

Она вдруг заплакала и закрылась руками. Плечи вздрагивали.

Федя постоял немного и тихонько вышел.

…Как можно любить режиссера Верховенцева, думал он на улице, до подбородка застегивая куртку и ежась от налетавшего с замерзшей реки ледяного, сырого ветра. Разве так бывает?.. И разве можно разлюбить… усилием воли? «Я решила, что мне тоже пришла пора его разлюбить, и я разлюбила», вспомнилось ему.

…Кому дана такая сила, тот небывалый человек!

Озеров открыл глаза. В дверь к нему ломился лось. Почему-то во сне он был уверен, что ломится именно лось. Он даже представил, как тот разгоняется, наставляет рога и врезается в дверь.

В комнате было очень светло, почти бело, и прохладно. По потолку ходили легкие тени. Ни комнаты, ни потолка он не узнавал.

…Что происходит? Где я? Что это за место?..

Лось продолжал поддавать рогами дверь.

Озеров с трудом встал – все тело болело, как от нарывов, – и, волоча за собой покрывало, подошел к двери и распахнул ее.

– Максим Викторович, вы в сознании, какое счастье!

Федя Величковский проломился мимо него в комнату.

Озеров постоял, потом выглянул в коридор.

– А где лось?

– Лось? – Федя тоже выглянул, потом втянул Максима внутрь и захлопнул дверь. – А, лось! Он в лесу, Максим Викторович. Пасется. То есть сейчас он не пасется, потому что зима, он там просто отдыхает на природе.

Максим плюхнулся на диван и потер колкое, сухое лицо.

– Сколько времени?

Федя выудил из рюкзака бутылку с водой, поставил на стол, опять нырнул в рюкзак и продолжил энергично там копаться.

– Девять утра. Вы проспали почти… сутки. Говорю сразу, за это время никого не убили, не отравили и не сожгли. Так, вот они! Максим Викторович, пора принять лекарство. У нас в больнице все по расписанию. После обеда клизма.

Максим отвинтил крышку от бутылки, которую ему подал Федя, и стал жадно пить. Он выпил почти все, отдышался и посмотрел на Федю.

– Таблетки надо принять, – сказал тот.

– Я не принимаю таблеток, – отрезал Озеров. – Никогда.

– Хорошо, – согласился Федя Величковский. – Можно не принимать и мучиться. Глупо, конечно, но можно и так.

– Ляля Вершинина жива?

– Ну, конечно, Максим Викторович. Я сам ее не видел, но зато видел Юриваныч. Он собирался ее к себе забрать, в доме после пожара ночевать нельзя, но она у соседа осталась.

– Откуда ты знаешь?

Федя махнул рукой:

– У нас в театре все всё знают!.. У нас в театре никаких секретов не бывает! Их просто невозможно сохранить, ибо наш театр – большая, дружная семья.

– Неужели?

– Так и есть, – выпалил Федя, – так и есть!.. А еще я напал на неизвестное наследство, и Василиса поведала мне, что у Софочки, которая на студень похожа, есть некая пикантная тайна. В тайну я еще не проник.

– Замолчи, – попросил Максим.

– Хорошо, – опять легко согласился Федя.

Он по-турецки уселся на пол посреди комнаты и стал листать толстую растрепанную книгу, вытащенную из рюкзака.

Максим все тер лицо. Болело везде, кажется, даже в ушах, и озноб накатывал такой, что продирало позвоночник, словно волна проходила. Он уговаривал себя, что ожоги пустячные, ничего особенного, и старался как-то приладиться к собственному телу, приспособиться к боли.

– Долго еще? – осведомился Федя.

– Что?

– Молчать?

Озеров понимал, что ничего не поделаешь, нужно перетерпеть, пережить и при этом еще думать и действовать, но боль отнимала все силы. У него даже лоб вспотел.

Так не пойдет.

– Давай свои таблетки.

Федя молча и быстро сунул ему лекарство и еще одну бутылку воды. Озеров выпил и закрыл глаза.

– Вам бы сегодня тоже полежать, – серьезно сказал Величковский. – У папаши друг в ожоговом центре работает, так вот он говорит, что хуже поражений, чем при ожогах, в принципе не бывает. Нет, я понимаю, конечно, что лежать вы ни за что не станете…

– А где мой телефон, не знаешь?

Федя стал осматриваться по сторонам в поисках телефона.

– В портфеле, – вспомнил Озеров. – А портфель, должно быть, у Егора остался. И машина там же.

– Я могу сходить за машиной и пригнать.

– Вместе сходим.

– Вы мне не доверяете вашу драгоценную тачку? – осведомился Федя. – Так я вожу лучше всех! С восемнадцати лет за рулем, это вам не шутки.

– Какие уж тут шутки, – пробормотал Озеров. Боль унималась, утихала, и он шумно вздохнул. – Шутки кончились, Федя.

– Вы пока по моему можете позвонить, – предложил Федя и сунул ему в руку трубку. – А я за шапкой схожу, я ее в номере забыл.

Озеров проводил его глазами – деликатный, черт возьми! – и когда закрылась дверь, быстро набрал Сашку.

Он говорил с ней довольно долго, раскачиваясь из стороны в сторону и чувствуя, как гаснет боль. Он говорил долго – и все про любовь. Если бы он мог, говорил бы с ней про любовь до вечера, но он никак не мог.

Потом он позвонил начальству и сказал, что дело ни с места, в театре творится нечто невообразимое, и он, Озеров, должен разобраться.

– Разобраться? – переспросил в трубке далекий Владлен Арленович Гродзовский. – Ты уверен, что должен, Максим?

– Уверен, Влад.

Гродзовский помолчал, как ему показалось, недовольно.

– Тогда разбирайся, только без фанатизма. А что мальчишка?

Озеров улыбнулся.

– Мальчишка золотой, это я тебе точно говорю. Мы в нем не ошиблись.

– Ну-ну, – сказал Гродзовский. – Если понадобится подкрепление, звони.

И они попрощались.

Озеров положил нагревшийся аппарат на стол и немного походил по комнате туда-сюда. Нагнулся, подвернул безразмерные Федины штанищи и поднял с пола растрепанную книгу.

Лопе де Вега, пьесы. Штамп библиотеки Государственного академического театра драмы!..

– Ты взялся за новый сценарий? – спросил он, когда Федя вернулся.

– Я поговорил с женой покойного. Я даже угощался у нее гороховым супом! Она… очень интересный персонаж, Максим Викторович.

Пока Федя рассказывал про Ларису Николаевну, представляя в лицах диалоги и мизансцены, Озеров ходил по комнате, время от времени взглядывая на Федю, который сидел, по обыкновению, на полу.

– …Она сказала, что разлюбила мужа, потому что у нее не было другого выхода, только разлюбить, – Федя потянулся и стащил со стола книгу. – Потом она зарыдала, потому что ей кажется, что она его… не уберегла. Могла бы уберечь, но не уберегла. И я не понял, когда именно она играла роль: когда говорила, что разлюбила, или когда рыдала, что не уберегла?

Он замолчал и отлистал страницы.

…Вот тебе и разговоры про любовь, думал Озеров. Ты хотел говорить про любовь – и пожалуйста!..

– Вы мне скажите, Максим Викторович, так бывает?.. – Федя сделал вдохновенное лицо и продекламировал из книги: – «Я это слышала прекрасно, но и себя я знаю тоже. И знаю, что смогу навек возненавидеть, как любила. Кому дана такая сила, тот небывалый человек!» Выходит, Лариса небывалый человек? Захотела и разлюбила! А Ляля Вершинина не может захотеть и разлюбить? И вообще кто-нибудь это может?

– Я не знаю.

– Но это еще ладно! Это все тонкие материи! Как вообще она могла любить этого Верховенцева?! Он же старик! И довольно противный!..

– Может, он был приятный.

– Да мы же его видели!.. Ему сто лет в обед, а он все за артистками волочился!

– Значит, у него имелись деньги, – сам себе сказал Озеров, – и на них вполне можно было жить. Ты понимаешь, что это все меняет!.. Про любовь не знаю, а вот про деньги нужно подумать.

– Любовь и деньги, согласно всем теориям, есть два основных мотива преступления.

Озеров отмахнулся.

– Выходит, его смерть более всего выгодна вдове. Он бы развелся с ней, и она осталась бы с носом.

– Хорошо, – с нажимом произнес Федя. – Допустим, она леди Макбет, хотя я в это не верю. Но допустим!.. Тогда при чем Ляля? И пожар, который вы тушили? Или его тоже устроила вдова?

– Пожар, – повторил Максим. – Кто устроил пожар? Нам надо поторапливаться, Федя. Как бы в следующий раз театр не сожгли!..

– Типун вам на язык, – пробормотал суеверный Федор.

Лялю они застали в доме соседа. Она сидела за столом, по уши завернутая в серый шерстяной платок, Атаманов совал ей под нос большую кружку.

– Максим! – обрадовался Егор, когда Озеров, потопав на крыльце ногами от снега, ввалился в дом. – Здорово! Как сам?

Он всучил Ляле кружку – она приняла, – подошел и сунул ему руку, поздоровался.

– Сам ничего, могло быть и хуже. Федь, заходи, что ты там мнешься!..

– Здравствуйте, Ольга Михайловна. Как вы себя чувствуете?

– Прекрасно, – сказала Ляля и улыбнулась. – Просто прекрасно.

Федя Величковский смотрел на нее перепуганно. Она казалась осунувшейся и очень бледной, пожалуй, даже немного зеленой в неверном свете зимнего дня, на висках с желтизной. Волосы собраны в пучок, отчего нос стал заострившимся и каким-то неживым, бутафорским. Кружка, которую она держала перед собой, мелко и часто вздрагивала. Заметив это, сосед осторожно взял кружку у нее из пальцев и поставил на стол.

– Садись, Максим, и ты, пацан, тоже! Вон там стулья, тащите сюда! И чего? Может, яичницу разжарить? Небось вы не завтракавши.

– А чаю можно?

– Да сколько угодно! Давай, пацан, вон канистра, а там, на кухне, чайник. Наливай и ставь!

Федя кинулся выполнять приказание, обрадовался, что можно больше не таращиться на Лялю и не осведомляться, как ее здоровье.

Озеров подтащил стул, уселся и посмотрел Ляле в лицо.

– Да ничего, ничего, – сказал сосед бодрым голосом, – уже отошла маленько. Вчера поплоше была! И как назло целая делегация из театра здесь обреталась, насилу выставил их!..

– Юриваныч навещал, – сказала Ляля и улыбнулась Озерову. – И девочки с ним.

– Ольга Михайловна, нам нужно выяснить, кто и зачем поджег ваш дом. Вы меня извините, но придется об этом поговорить. Всерьез.

– Это точно, – поддакнул сосед. – Дела как сажа бела, серьезней некуда. Разжарить яичницу-то, Максим?

– Я не хочу.

– А пацан?

– Федь, хочешь яичницу?

Величковский, явившись из кухни, покосился на Лялю и сказал, что яичницу хочет.

– Чего вы от меня ждете? – тихо спросила Ляля у Озерова. – Я правда… плохо помню, что случилось. И не знаю, кто это был. Кто-то… страшный. Он разжимал мне зубы, и у него были такие… лапы, все в шерсти. Он залез мне в рот. Шерсть кололась…

Лицо у нее повело, зашевелились губы, задвигалось горло, лоб как будто моментально пленкой подернулся. Отбросив платок, она выскочила из-за стола, опрокинула стул… Где-то в глубине дома хлопнула дверь.

Мужчины помолчали, стараясь не встречаться глазами.

– То и дело бегает, – наконец выговорил Егор. – Рвет ее все время.

– Перчатки, – негромко сказал Федя из угла. – Человек был в шерстяных перчатках. Похоже?..

Оба – и Озеров, и сосед, – на него оглянулись.

– Слышь, пацан, ты молодец! – удивился Егор. – А она все – шерсть, шерсть какая-то!.. Я уж и не знал, что думать.

Ляля вернулась не скоро. Тихонько вошла, осторожно ступая в мягких валенках, села на прежнее место, сгорбилась и сунула руки между коленей. Сосед накинул ей на плечи платок.

– Ольга Михайловна…

– Зовите меня Лялей, – попросила она, не поднимая глаз. – Вы же раньше так меня звали и сейчас зовите! Это будет правильно. Вы мне жизнь спасли.

И сделала странную гримасу, как будто сомневалась, что ее стоило спасать.

Озеров вдруг рассердился. До этой секунды он изо всех сил жалел ее, придумывал, как бы поаккуратнее расспросить, чтоб не будить страшных воспоминаний и не вызвать кошмаров, а тут – рассердился.

…Тебя по-прежнему не интересует твоя жизнь – и смерть! – потому что они перестали интересовать артиста Земскова?.. Тебе не важно, кто именно и за что пытался тебя убить, да еще так страшно, потому что это не важно для артиста Земскова?! Ты готова сгореть заживо только потому, что этот самый артист тебя не любит?!

– Мы считаем, – начал Озеров неприятным голосом, – что человек, который на вас напал, был в шерстяных перчатках. Это именно человек, а не дьявольское отродье!.. Он дал вам выпить какой-то химии, допустим, сильнодействующее снотворное!.. Вы начали засыпать, а он поджег ваш дом и ушел. Я хочу знать, кто это был. Я хочу знать, зачем он это сделал. Думайте, Ляля. Давайте, давайте!

– Я не знаю, – пробормотала она испуганно и моргнула. – Я не знаю, правда.

– Врагов у вас нет, – продолжал Озеров. – Нет врагов, Георгий Алексеевич?

– Да какие у нее враги, Максим?! Она… посмотри на нее! Цветок ромашка она, а ты говоришь – враги.

– Тем не менее вы почти стали вторым трупом во всей этой милой истории. Случайность спасла. Вы это осознаете?.. Или не очень?

Федя Величковский подошел и осторожно тронул начальника за плечо. Он не понимал, из-за чего тот так взбеленился. Озеров не обратил на него внимания.

– Если мы не поймем, что происходит, он вернется и доделает дело, то есть убьет. Я не знаю, сожжет вас или, может, зарежет. А Егора рядом не случится, он же не может всю оставшуюся жизнь караулить у вас под дверью!

– Ты… полегче, Максим, – хмуро попросил сосед.

– Куда уж легче, – все сильнее заводился Озеров. – Федь, не сопи! Ляля, а вы не выпучивайте на меня глаза! Я не говорю ничего сверхъестественного! Вам отведено определенное место в спектакле. Вы играете какую-то роль, по всей видимости, жертвы. Вам в кабинет подкинули ключи Верховенцева, примитивный ход, согласен, но если бы Федя не дул постоянно чай, я бы не знал, что накануне в вашем буфете не было никаких ключей! Это первый эпизод. Встык следует второй эпизод – вас пытаются сжечь заживо в собственном доме! Это уже очень серьезно, и мы должны понять, кто и зачем это делает. Вы кто, Ляля?

Она помолчала, рассматривая Озерова, потом выговорила медленно:

– Я?.. Заведую литературной частью. Читаю книги и рукописи. Зарплату получаю в кассе. Всю жизнь живу здесь. То есть не совсем здесь, а по соседству…

– То есть вы – это вы, никаких секретов, тайн и подводных течений. Ничего особенного с вами никогда в жизни не случалось, вы не находили клад, не продавали иностранной разведке секретных документов, не получали в наследство берилловую диадему!.. Самое примечательное событие последнего времени – крах любви! Любовник вас бросил. Правильно я понимаю?

– Максим, полегче, я сказал!.. – рыкнул сосед.

Она начала медленно краснеть. Неровные пятна проступили на шее и на щеках, как будто Лялю нахлестали крапивой.

– Может, в вашем доме должны были сгореть какие-то улики, не только вы? Может, у вас что-то пропало? Может, вы что-то видели и забыли? Или слышали и не поняли? Думайте, Ляля, ну!.. Вспоминайте!..

– Отвяжись от нее, – процедил Атаманов.

Озеров вскочил и немного походил по комнате туда-сюда, сунув руки в карманы брезентовых штанов, бывших Фединых.

– Так не получается, – сказал он сам себе и остановился. – Хорошо, давайте попробуем по-другому. Рассказывайте, как вы жили после… убийства Верховенцева. И после того, как от вас ушел Земсков. Что делали, куда ходили, с кем разговаривали. Может, к вам приходил кто-то из театра?..

– Так он и приходил, Земсков этот, – буркнул сосед. – Вещи забирал, да, Ляль?.. Я его с крыльца спихнул, он больше и не приходил.

– Я… не знаю, Максим… Все было как всегда. Из театра домой, утром опять в театр. Ну, пьесу читали, вы знаете. Ключи эти проклятые в чашке нашли. Господи, стыд какой… Но я правда не знаю, как они туда попали!.. Я ключей не брала и денег из сейфа не брала…

Федя хотел что-то сказать, сунулся было, но промолчал.

– Письмо потерялось, – помолчав, добавила Ляля. – Я его долго писала. А потом оно потерялось.

– Какое письмо?

Она посмотрела на Озерова несчастными глазами.

– Я Ромке написала письмо, – сказала она, и красные пятна залили виски и лоб. Говорить ей было трудно и стыдно. – Ну, чтобы он… не уходил. То есть чтоб вернулся. А то я… погибну. Я его на работе писала, в театре. А потом не нашла.

– Письмо… в виде письма? – уточнил Озеров. – То есть вы писали не на компьютере, а ручкой на бумаге, да?

Ляля кивнула. Атаманов шумно, как лошадь, выдохнул.

– А больше из театра к вам никто не приходил? – все-таки встрял Федя. – Ну, кроме Романа?

Ляля отрицательно покачала головой.

– И сумка куда-то делась, – добавила она, шмыгая носом. – Моя сумка, с которой я на работу хожу. В ней кошелек, бумажки разные. Пропуск в театр, у нас иногда проверяют, как на дядю Васю бдительный стих найдет. Мы с Егором ходили в мой дом, хотели забрать, а ее нет.

Озеров задумался.

– А где она обычно стоит?

– В прихожей на тумбочке. Я утром беру, когда на работу ухожу, а вечером обратно ставлю. И ее нет. Может, сгорела?..

– В прихожей не горело.

– Ну чего яичницу-то? – спросил Егор. – Разжарить?

– Сейчас, – быстро выпалил Федя, тараща шоколадные глаза. – Яичницу – отлично, яичница – просто прелесть что такое. Георгий Алексеевич, вы жарьте, а я сию минуту!..

Он напялил куртку и выскочил за дверь. Озеров посмотрел ему вслед.

– А вы сами… собирали вещи Романа, Ляля?

Она закрыла лицо руками, но спохватилась и положила ладони на колени.

– Он сказал, что хочет есть. Я думала, он вернулся, ко мне вернулся, а потом оказалось, что пришел за вещами. Я из кухни вышла, а Ромка уже… с пакетом…

Тут вдруг в окно постучали, и они все трое разом оглянулись. За стеклом маячил Величковский в войлочной шапке «Пар всему голова».

– Максим Викторович, можно вас на минуточку? – приглушенно прокричал Федя из-за стекла, козырьком приставив ладонь к шапке.

– Я сейчас.

На улице было белым-бело, тонкая снежная пыль висела между деревьями, и небо казалось высоким, ледяным. Озеров зажмурился от этого белого ледяного света.

– Слушайте, – затараторил Федя ему в ухо, – надо сходить в ее дом и все там проверить.

– Что мы можем проверить?

– Ну, например, где эта ее сумка! И потом, может, там посреди комнаты канистра с бензином стоит, а?! И на ней отпечатки пальцев?

– Федь, не ерунди.

Но тем не менее спустился с крыльца, и они зашагали вдоль забора к калитке – впереди Максим, за ним Федя. Федор все наклонялся вперед, чтоб быть поближе к озеровскому уху.

– И еще я подумал, может, ключ от кабинета у нее Земсков свистнул? А?.. Ну, раз никто из наших, из театральных, больше к ней не наведывался?

– Я тоже об этом подумал, – согласился Озеров. – Тогда получается, что в кабинет связку он подбросил? Зачем?..

– Ну, это как раз понятно! Он от нее ушел, и в тот же вечер убили Верховенцева. Допустим, его убил Земсков, спер деньги из сейфа и решил все свалить на Лялю. Но как подкинуть ей связку? Если б он ее не бросил, он бы из ее сумки кабинетный ключ мог в любой момент вытащить, но он-то ведь бросил! Вот ему и пришлось придумать, что он за вещами приходил. Он потихоньку ключик из сумки взял, связку Верховенцева в кабинет подбросил, а утром ключик ей вернул, то есть обратно в сумку кинул. А? Каково?..

Озеров сказал, что все это вилами по воде писано.

На Лялином участке сильно пахло гарью, снег был серый, истоптанный. На дорожке и вокруг дома лежали хлопья жирной сажи. Федя остановился, стал оглядываться по сторонам и потягивать носом.

– Химией какой-то несет, – сказал он, как заправский эксперт из кино. – Чувствуете?

Озеров не чувствовал никакой химии. Запах недавнего пожарища, резкий, оглушительный, лез в нос и в горло.

Федя заглянул в окно с высаженной рамой, оперся руками о подоконник, вдвинулся поглубже, налегая животом, и длинно свистнул.

– Ничего себе! Да тут полдома выгорело!

Озеров, сунув руки в карманы, стоял на дорожке. Заходить в дом ему не хотелось.

Он вспомнил, как языки пламени лизали деревянный бок шкафа, перекидывались на потолок, а он все швырял и швырял снег, который шипел, превращаясь в пар, и он кашлял, отворачиваясь от жара, и боялся, что у него вытекут глаза. И все это никак не заканчивалось!..

Под безразмерными Федькиными одеждами у него вдруг запульсировали и задергались все ожоги, как будто обожгло его только что, сию минуту!.. Озеров передернул плечами.

Федя через окно забрался в дом и ходил там, то возникая, то пропадая в темном проеме.

– Нет! – крикнул он оттуда. – Не полдома, это только так кажется. Вы молодец, Максим Викторович, медаль вам за отвагу при пожаре!

Озеров задрал голову и посмотрел на небо.

– Что именно мы ищем, Федь? – спросил он через некоторое время. – Канистру с отпечатками пальцев? Или сумку?

Вместо ответа из окна вылетел желтый баллон, похожий на распылитель, которым подростки пишут на заборах «Цой жив!». Баллон плюхнулся в серый снег. Затем выглянул Федька, сильно измазанный сажей.

– Вот это что такое, как вы думаете?

Озеров посмотрел и предположил:

– Жидкость от тараканов?

Напарник перепрыгнул через подоконник и аккуратно, двумя пальцами в перчатках поднял баллон.

– Какой-то растворитель, – сообщил он, изучив находку со всех сторон. – Видите, написано «Caution, fire», что в переводе означает «не курить, пристегнуть ремни». Где-то я уже видел такую штуку! Где я мог ее видеть?..

– В магазине бытовой химии, – предположил начальник. – А?..

Федя задумчиво посмотрел на него.

– Между прочим, из вещей ничего не сгорело. Ну, скатерть на столе и шторы. Шкаф пострадал, конечно, но внутри все цело. Одежда на месте, обувь тоже.

От запаха гари у Озерова внутри головы постепенно становилось тяжело, как будто туда заливали мазут.

– А сумки нету, – добавил Федя озабоченно. – Или она ее куда-то сунула и забыла? Нужно спросить.

Он резво побежал к калитке. Озеров пошел за ним. Федина деловая озабоченность его раздражает. Это он, Максим Озеров, должен быстро соображать и резво бегать, а у него в голове мазут, и тело дергает, как от нарывов. И Ляля его раздражает, и ее сосед, и их любовь, от которой не было и не может быть никакого толку, потому что она вся… поперек!..

Сосед любит Лялю, Ляля любила артиста Земскова, артист Земсков любит искусство.

Супруга покойного Верховенцева любит Верховенцева, а сам покойный любил Валерию Дорожкину, а Валерия, может, еще кого-то любила или, наоборот, ненавидела.

…Толку-то?! Что из всего этого может выйти?!

– Ляля! – в окно закричал неугомонный Величковский и опять приставил ладонь козырьком ко лбу. – Ляля, вы свою сумку точно никуда не переставляли? С собой на диван не брали? Еще до пожара? А?! Не слышу?!

Ляля из-за стекла, видимо, что-то отвечала.

– Ты бы еще в рупор орал, – буркнул подошедший Озеров. – А то не вся улица слышит.

– Говорит, не брала, – озабоченно сказал Федя. – Максим Викторович, сумку надо найти, куда она делась-то…

– Ищи, – кивнул Озеров и поднялся на крыльцо.

– Вы что, не понимаете, что это важно?!

И он опять поскакал на соседний участок. Озеров проводил его глазами.

…При чем тут сумка? Что он еще придумал? Или ему просто интересно играть в детективной пьесе?

Подумав про пьесу, Озеров вспомнил, зачем он здесь, – он здесь затем, чтобы записывать спектакль по Чехову, – и настроение у него испортилось окончательно.

Заходить в дом ему не хотелось, разговаривать ни с кем не хотелось тоже, и, потоптавшись на крыльце, он побрел обратно на Лялин участок.

…Что они делают? Зачем они это делают? Они должны записать «Дуэль» и вернуться в Москву. Все остальное их не касается. Даже если эту самую Лялю через некоторое время найдут в полынье!

– Нету, – доложил Федя, появляясь из-за угла. – По крайней мере, я не могу ее найти. Что это значит?

– Что?

– Я не знаю. Выходит, сумку украли, что ли?

– Федь, при чем тут сумка?!

– Максим Викторович, вы что, не понимаете?! Все на месте, а сумки нет! Чудеса какие-то с ней. Надо еще на улице поискать. И канистру с бензином тоже. В доме канистры нет.

– Ты что, Федь? Обалдел?

Подающий надежды сценарист ничего не ответил, полез в снег и стал ходить между деревьями. Озеров опять посмотрел на небо, затем на дом с высаженным окном и черными от сажи сугробами под стеной, потом на Федю.

…Уехать бы в Москву. Вот прямо сейчас. Вечером быть дома, рассказывать Сашке все от начала до конца. Какой-то великий писатель написал, что смысл брака в том, что все важные жизненные события можно переживать дважды – когда они на самом деле происходят, а потом еще раз в разговорах с женой…

– Нашел, Максим Викторович!

Озеров вздрогнул и оглянулся.

Через сугробы, по-журавлиному задирая ноги, к нему лез Федя Величковский, держа на отлете коричневую сумку на длинной ручке. Озеров сразу ее узнал, Ляля с ней не расставалась.

– Во-он там нашел, почти у забора. В сугробе. Как она там оказалась, хотелось бы знать?

Озеров так удивился нашедшейся сумке, что всю его апатию как рукой сняло. Он как будто моментально обрел способность думать и действовать.

– Дай сюда!

Сумка была забита снегом.

– Давайте вытряхнем аккуратненько.

Придерживая то, что внутри, они в четыре руки перевернули сумку и потрясли.

– Слушайте, ну я же молодец!

– А канистра? – спросил Озеров язвительно. – Там рядом валяется? Ты ее тоже нашел?

Сильно топая, они ввалились в дом, где было очень тепло и вкусно пахло. Так вкусно, что Озерову моментально захотелось есть.

– Где вы там, мужики? Я в окно поглядел – по сугробам лазаете! Садитесь, пока горячее! Я решил картошки нажарить, чего там яичница-то…

– Ляля, это ваша сумка? – спросил Озеров.

Она оглянулась и кивнула с изумлением.

– Вы не знаете, как она оказалась в сугробе?

– У забора, – вставил Федя, стаскивая куртку с мордой льва. – Вы ее с крыльца случайно не кидали?

Ляля поднялась и заглянула в сумку, как в нечто совершено ей незнакомое.

– Не кидала, – сказала она и посмотрела по очереди сначала на Озерова, потом на Величковского.

– Значит, кинул тот, кто поджег ваш дом. Поджег, взял сумку с собой, а потом бросил возле забора.

– Давайте из нее все достанем, – предложил Федя. – И вот сюда на стол выложим!

Атаманов подошел и стал смотреть. Ляля собрала тарелки, отставила в сторону и по очереди вытащила из сумки мокрый кошелек, мокрую записную книжку, мокрый пакетик с прокладками – пакетик она торопливо сунула на стул и прикрыла хвостом скатерти, – мокрую упаковку таблеток «от головной и суставной боли». Федя каждый предмет провожал глазами. Наконец Ляля извлекла мокрый бумажный конверт – больше в сумке ничего не было.

– А где ключи? От вашего дома?

– Наверное, на крючке висят. Я прихожу, открываю дверь и вешаю их на крючок, у меня там такой, специальный…

Федя осмотрел все, вытащенное из сумки, и перевел взгляд на Озерова.

– Ничего нет!

– А чего ты ожидал-то? – буркнул тот. – Огнемет?.. Ляль, что в конверте?

Она осторожно заглянула, как будто не знала, и вытащила влажный листок бумаги, исписанный синей ручкой. Чернила кое-где расплылись.

– Это… это мое письмо, – выговорила она и опять стала медленно и мучительно краснеть. Озеров никогда не видел, чтобы люди так мучительно краснели. – Ромке… Я написала ему письмо, а потом оно… потерялось. Я вам говорила…

Она сделала движение, как будто собиралась спрятать листок.

– Стойте! Осторожней, Ляля! – в два голоса закричали Озеров и Величковский, Атаманов, ушедший было на кухню, моментально вернулся. – Дайте сюда!

Ляля медленно подала Озерову листок. Теперь она была вся красная, до кончиков ушей, а кончики стали даже малиновые.

Озеров быстро пробежал глазами строчки. Федя, вывернув шею, читал у него из-за плеча, сосед хмуро смотрел в сторону.

– Это… все? Одна страница?

Ляля покачала головой и опустилась на стул.

– Оно… длинное было. Я не помню, сколько страниц. – И вдруг вспылила: – Зачем вы читаете?! Нельзя, это никто не должен читать!

– Ольга Михайловна, – быстро заговорил Федя, – мы же не просто так, из праздного любопытства и суемыслия! Не обижайтесь, правда!.. Смотрите: вы написали письмо, оно пропало, потом одна страничка из него почему-то нашлась в вашей сумке, а сумка после пожара почему-то оказалась в сугробе. Это же странно, да?

– А в конверт вы его сами положили? – спросил Озеров.

– Не было у меня никакого конверта! Говорю же! Я написала письмо, и оно куда-то делось, потерялось!.. Я не хочу!.. Я не хочу, чтобы вы… – Тут глаза у нее наполнились слезами до краев, и слезы перелились, хлынули по щекам и закапали на скатерть, на тарелки. – Не смейте читать!..

– То, что здесь написано, подтверждает ваше самоубийство, – сказал Озеров хладнокровно. – «Я совершила страшное преступление – убийство. Я не стану жить, просто не смогу, – прочитал он без всякого выражения. – У меня нет сил. Какая глупость – все начать сначала! Что можно начать, когда все умерло, и я тоже умерла! То, что я хожу и дышу – ерунда. На самом деле меня нет. Я сгорела, испарилась, как будто надо мной взорвалась ядерная бомба. В романе я читала, что после ядерного взрыва от сгоревших людей остаются тени, а от меня не осталось ничего, понимаешь? Я не знала, что так бывает на самом деле – человек сгорает, и от него не остается даже тени».

Он аккуратно положил листок на стол и сказал Егору Атаманову:

– Вот тебе прекрасное объяснение поджога. Готовое!.. Не зря Федька сумку эту искал, молодец! Человек сгорает, и от него не остается даже тени! Это все литература, конечно, но если бы… дом сгорел вместе с… Ольгой Михайловной, а сумку потом нашли, все списали бы на нее, включая труп Верховенцева.

Он раздул ноздри.

– А страшное убийство, которое вы совершили, это что такое?

Ляля плакала, вытирая лицо ладонями.

– Убийство любви, правильно я понимаю? Вы совершили ужасное преступление, по вашей вине умерла любовь! Да?..

Ляля все плакала.

– Наш противник все придумал просто прекрасно! Он прочел ваше письмо, вытащил одну страницу, подложил ее к вам в сумку и сделал так, чтобы сумка уж точно не сгорела. Федь, ты прав. Он очень расчетливый и опасный человек.

– Кто из нашего окружения тянет на расчетливого и опасного? – пробормотал Федя. – Кажется, я уже когда-то задавал этот вопрос.

– Ляль, где ты письмо-то это потеряла? – хмуро спросил Атаманов. – Мужики, видишь, дело говорят. Это готовая… прощальная записка, мать вашу так и эдак!..

– Не помню! Я не помню, где именно! Кажется, где-то в театре!

– Вы на работе писали?

– Да!.. Да.

– Ляль, а точно ты его ферту своему не вручила? Или, может, в горячке… того… сунула?..

– Егор!

– Ну, извини, извини ты меня…

– Как вы мне надоели, – сквозь зубы выговорил Максим. – Егор, листок надо спрятать. Он может понадобиться. Не знаю зачем, но пригодится. Ляля, сколько страниц было в письме?

– Не помню… Длинное.

– Десять? Сто пятьдесят?

– Какое вам дело?!

– Мне никакого, – рявкнул Озеров, и Федька опять осторожно тронул его за плечо. – Длинное письмо не только долго писать, его еще и долго читать. Наш противник читал его долго и выбрал именно ту страницу, которая ему была нужна. Даже полстраницы! Снизу-то оно оторвано. То, что было дальше, ему не годилось и в картину самоубийства не укладывалось.

– А вот это? – Федя осторожно вынул из кармана куртки желтый баллон. – Это откуда у вас в доме?

Ляля только взглянула и отвернулась:

– Это не мое.

– Да это растворитель, – сказал сосед Атаманов. – Должно быть, я там поставил, когда карнизы ладил. Я их морилкой прошел и малость кольца замазал. Нужно было подтереть, это я тогда забыл. Хорошо, что не рванул от огня-то!..

Разочарование Феди Величковского было таким явным, что Озерову стало его жалко.

– То есть это ваш баллон, Георгий Алексеевич?..

– Ну мой, да.

– Даже у таких гениальных сыщиков, как ты, – сказал Максим Феде, – бывают неудачи.

– Картошку-то будете трескать?! Или что?!

– Будем, – согласился Федя и сел верхом на стул. – Что-то мы упускаем, Максим Викторович, что-то важное. Мы должны последовательно продвигаться от финала к началу, а мы все зигзагами скачем, как сайгаки. Про костюмерную вообще забыли!.. Помните, нас с Кузиной Бетси в подвале заперли, а в костюмерной что-то искали? Кто и что там искал? Вы не знаете, Ляля?

Она покачала головой. Егор подвинул к ней тарелку с картошкой. Она взяла вилку и задумалась, видно, забыла, что нужно есть.

Федя моментально слопал свою порцию и коркой вытер донышко.

– Мамаша утверждает, – выговорил он с набитым ртом, – что мы с братаном и папашей, как павианы. Никаких манер.

Озеров задумчиво ел картошку, оказавшуюся очень вкусной. Он ел и думал.

– Скажите, Ляля, а вот… после того, как Роман приходил к вам за вещами, – у нее дернулось лицо, – но перед тем, как мы у вас в кабинете стали читать пьесу, вы его не видели?.. Может, в буфете? А?..

Ляля улыбнулась:

– На лестнице. Он на меня налетел, я чуть не упала. Он сказал: «Извините, Ольга Михайловна». Он назвал меня Ольгой Михайловной, представляете?..

– Хорошо, что он не назвал вас Петром Петровичем, – съязвил Озеров. – Егор, мы до вечера отъедем, а ты… посидел бы дома.

Атаманов внимательно глянул на столичного режиссера. Тот поднимался со стула, хлопал себя по карманам, искал ключи от машины, которых в Федькиных штанах не могло быть.

– И не пускай никаких визитеров! Ни из Красного Креста, ни из Комиссии по правам человека.

– Ключи ты в тот раз у меня оставил. На! – Егор бросил Озерову увесистый электронный брелок. – Будь по-твоему, посидим дома. Вон, на лавочке под яблоней погуляем и вернемся.

– А… почему вы так говорите, Максим Викторович? – спросила Ляля, как будто только сейчас сообразив что-то. – Вы что, на самом деле думаете, что меня могут… убить?

– Пока Егор здесь – не могут, – отрезал Озеров. – Федь, хватит есть, лопнешь. Поехали.

В джипе было просторно, свежо и хорошо пахло, как будто они с войны неожиданно вернулись «на гражданку» и теперь удивлялись, что мирная жизнь была у них совсем недавно.

Федя Величковский нацепил на нос темные очки, хотя надобности в них никакой не было, задрал голову, посмотрел в люк, над которым летели праздничные голубые небеса, сдернул шапку «Пар всему голова», почесался, один о другой стянул башмаки и сел, по-турецки поджав под себя ноги.

– Итак?

– И эдак, – согласился Озеров. – Звони своей Кузине.

– На какой предмет?

– Она поедет с нами к Софочке, вдвоем мы ее не раскрутим. Софочка, насколько я понимаю, на улице не знакомится и с посторонними разговаривать ни за что не станет.

– Максим Викторович, вы уверены…

– Ни в чем я не уверен! Мы запутались, вот это точно! И если убийством Верховенцева худо-бедно занимается полиция, то Лялиными делами заниматься никто, кроме нас, не станет. А дела эти мне не нравятся, Федя.

Величковский опять задумчиво почесался – вправду как павиан.

– Тогда надо не к Софочке ехать, а к Земскову, – сказал он негромко. – Каверза с ключами его рук дело, насколько я понимаю. Вы ведь не просто так спросили, виделись они тем утром или не виделись!

– И они виделись! – подхватил Озеров. – Он ее толкнул на лестнице. И по имени-отчеству назвал, с-скотина!.. Знал, что больше она ни на что не обратит внимание, только на это самое имя-отчество!

– Тогда при чем Софочка?

– В костюмерной что-то искали. Это могло быть все, что угодно. Например, украденные из сейфа полмиллиона рублей.

– Логичней искать то, что Софочка там прячет.

– Но мы не знаем, что именно она прячет! Вот это и нужно узнать.

– Как?! Как узнать?

– Ну, спросить для начала, – сказал Озеров, выруливая из-под моста на шоссе. – Смотри, Федька, красота какая. Надо нам с тобой как-нибудь приехать в Нижний Новгород. Мы тут, считай, и не были.

– А вдова?.. Получается, убить Верховенцева выгодно только ей. Он бы с ней развелся, и она осталась бы голой и босой…

– Вдова, – повторил Озеров. – Но ее не было в театре, когда Ляля писала письмо. Вдова, насколько я понял, после смерти мужа вчера пришла первый раз, следовательно, прочитать письмо и утащить его она не могла.

– Или у нее есть сообщник, – подсказал Федя. – Кто-то из театральных.

– Любовник? – спросил Озеров.

Федя сморщился:

– Почему обязательно любовник?

– Федь, ты мне все уши прожужжал про три причины преступления. Любовь и страсть на первом месте! Вот скажи мне, зачем вдове устраивать поджог в Лялином доме?

Федя покивал задумчиво:

– С поджогом непонятка выходит, согласен. Получается так: Ляля должна была сгореть, сумку с письмом должны были найти. А в письме черным по белому… или каким там? синим?.. синим по белому написано, что она сгорела и даже тени не осталось, а все потому, что она убийца.

– Вот именно.

– Ловко, – оценил Федя Величковский. – Крупные подлости делаются из ненависти, мелкие – из страха. Это о-очень крупная подлость. А с подброшенными ключами мелкая.

– И что это значит?

– Надо у Монтескье спросить, это он придумал.

Василису они подхватили возле театра, и всю дорогу до Софочкиного дома она тихо, серьезно и настойчиво говорила, что костюмершу никак нельзя обидеть, с ней нужно обойтись очень осторожно и внимательно, потому что она чувствительный и порядочный человек и здоровьем не отличается.

Озеров, не подозревавший в девчонке такой твердости, поглядывал на нее в зеркало заднего вида с уважением.

– Сегодня спектакля нет, но мы все равно каждый день на работу приходим, – говорила Василиса, – а Софочка у Юрия Ивановича как раз отпросилась, у нее сегодня электрофорез, с ногами что-то. Но после обеда она придет обязательно!.. Может, лучше в театре?.. Мы ее сейчас до смерти напугаем.

– В театре будет спектакль, – сказал Озеров. – Во всех отношениях. А так мы просто поговорим.

– Вась, ты не волнуйся, – встрял Федя. – Шеф – человек исключительного ума и крайней деликатности. Ну а меня ты знаешь!.. Сдержанность – мое второе имя.

– А первое? – неожиданно спросила Кузина Бетси. – Первое у тебя какое?

– Гениальность, – не моргнув глазом, заявил Федя. – Ты разве не знала?

Озеров усмехнулся.

Это ведь тоже разговор про любовь получается? Ну, хорошо, может, еще не про любовь, а только про начало любви. Нет ничего важнее разговоров в начале любви – даже если ничего потом не будет, эти разговоры запомнятся на всю жизнь.

Как странно. Они все только и делают, что говорят о любви. Максим никогда в жизни столько не говорил и не думал о любви, сколько в Нижегородском драматическом театре и его окрестностях!..

Софочка жила в старинном доме над самым волжским обрывом. По обрыву на санках и круглых резиновых подушках катались ребята, вопили и валялись в снегу. Несколько мамаш с колясками прогуливалось в отдалении, чтобы вопли не перебудили младенцев. На той стороне сиял город – совершенно купеческий: торговые ряды, купола, маковки церквей. И ветрено было так, что Василиса долго не могла справиться с дверью джипа, ветер как будто заталкивал ее обратно в машину. Подошел Федя и вынул Василису.

– Спасибо, – пропищала она. Худосочную курточку рвал ветер, Василиса ежилась и прятала нос в платочек.

Озерову вдруг стало ее жалко – хорошая девчонка, как есть Кузина Бетси, и Федя Величковский, должно быть, останется в ее жизни единственным… приключением, радостным воспоминанием на все времена. Вряд ли он сам это понимает. Он занят детективным расследованием, и ему интереснее, когда рядом барышня. Он развлекается, немного кокетничает, немного рисуется и все забудет, как только сядет в машину и выедет на федеральную трассу М7!.. А она останется. И будет вспоминать его всегда, до могилы.

…Нет никакого начала любви!

– Софочка в это время непременно должна быть дома, – негромко говорила Василиса, поднимаясь по широкой неухоженной лестнице. Здесь было сыро и пахло мокрой штукатуркой. – Из поликлиники уже пришла, в театр как раз собирается.

– Откуда вы знаете?..

Слегка запыхавшаяся Василиса оглянулась на Озерова.

– Мы все друг про друга знаем. У нас чудесный театр! И директор чудесный, самый лучший!.. Если бы не эта беда…

– Беда, – повторил Озеров. – Это не беда, а преступление.

– Только, пожалуйста, Максим Викторович, вы ее не пугайте!..

– Да ну вас.

Звонок залился трамвайным звоном, из-за отсыревшей коричневый двери спросили:

– Кто?

– Софочка, это я, Василиса! – отозвалась девчонка. – И со мной еще…

Дверь открылась.

Костюмерша, колыхавшаяся в проеме, тяжело дышала, как будто только что взобралась на пятый этаж.

– Васенька, – выговорила она сдавленным голосом, – Васенька, что случилось, детонька?

Озеров вдруг сообразил, что не знает костюмершиного отчества.

– Софочка, – сказал он громко, – вы не волнуйтесь, нам просто нужно поговорить. Мы без вас никак не разберемся!..

Костюмерша охнула и отступила в коридорчик. Казалось, что квартира ей мала – такой тучной она была.

– Васенька, – она опустилась на стул. – Зачем ты их привела, детонька? Как же ты?.. Зачем же?..

– Васенька ни при чем! – громко сказал Максим. – Ни при чем! Она просто показала, где вы живете!

– И одних нас не пустила, – подхватил Федя Величковский, – чтобы мы вас не пугали и не терроризировали! Она за вас, Софочка! Она как раз против нас!..

– Федь, заткнись.

Но костюмерша неожиданно улыбнулась на Федькину тираду. Улыбнулась, и у нее стало доброе, славное лицо.

– Я знала, что вы придете, – сказала она. – Ждала даже. Я теперь по ночам не сплю, жду, когда за мной придут. Пришли, и слава богу. Стало быть, все кончилось.

– Софочка, вы что? Что вы говорите? Не волнуйтесь только! Где ваши капли, я вам подам.

Софочка махнула рукой и тяжело поднялась со стула.

– В комнату пойдемте. Что тут, посреди дороги…

В комнате, которая была Софочке тоже не по размеру, все было заставлено и завалено вещами. Странная штука – театральная костюмерная содержалась в идеальном порядке, даже кипы лоскутов лежали как-то по порядку, а здесь был как будто склад забытых или ненужных вещей.

– Мы когда из Ленинграда переехали, – задыхаясь, заговорила Софочка, – все вещи оттуда забрали. А там у нас большая квартира была, не то что эта…

– Вы… недавно переехали? – удивился Федя, оглядываясь по сторонам. Втиснуться ему было совершенно некуда.

– Да как вам сказать? Относительно. В шестьдесят шестом.

Величковский вытаращил глаза.

– Ну, – вымолвил он наконец, – вообще-то, конечно, не очень давно. Но и не так чтобы на днях.

– Вася, ты с дивана сними книги, на пол положи, садитесь, молодые люди. А я вот… в кресло. Это мое любимое, еще папино.

Софочка грузно опустилась в кресло, Федька в три приема составил с дивана стопки книг, и они уселись рядком – Озеров, Величковский и Кузина Бетси.

– Только я не украла, – твердо выговорила Софочка после паузы. – Я потом нашла, красть не крала. Вот в этом могу поклясться, а вы хотите верьте, хотите нет.

Все молчали. Никто не знал, что следует говорить и о чем спрашивать.

– Нужно было в тот же миг вернуть, я знаю. А я… не вернула. И нет мне за это прощения. Я уж и заявление написала. Чтоб только без позора, чтобы тихонько уволили, и все. И каждый день жду, что откроется. Если бы я решилась, может быть, все не получилось бы так некрасиво.

Софочка достала из кармана расписного бурнуса, в который была одета, носовой платок размером с пеленку и вытерла лицо. Щеки у нее как будто обвисли, и на них выступил бурый нездоровый румянец.

– Всю жизнь я живу в страхе, – заявила она торжественно. – И мой покойный папа мог бы жить до ста лет, а умер совсем молодым, – тоже прожил свою жизнь в страхе. Он умер от страха, а не от старости.

Громко тикали старинные часы на стене, за окном кричали ребята – они катались с обрыва, и им было не страшно.

– Папа сделал в молодости одну скверную штуку и всю жизнь потом за нее платил, как будто сделал не одну, а целую тысячу подлостей или даже миллион. Но я бы все равно вернула, даже если бы вы не пришли за мной! Даю вам в этом честное благородное слово!..

Она с трудом выколупала себя из кресла, полезла в недра ящиков, долго возилась и тяжело дышала – все молчали и не смотрели друг на друга.

– Вот, – и Софочка извлекла на свет пять перетянутых банковских пачек. – Вот они, заберите, чтоб глаза мои больше не видели эти деньги!..

– Софочка, – пробормотала пораженная Василиса.

Костюмерша поискала глазами, куда бы положить пачки, и аккуратно пристроила сверху на стопку книг в ногах у Максима.

– Пусть у меня рука отсохнет, если я еще раз до них дотронусь, – объявила она.

Все долго молчали.

– Где вы их взяли, Софочка? – спросил наконец Озеров.

– Как где? В животе. В животе был воротник, а в нем… вот эти самые деньги. И я не отдала их в компетентные органы и не призвала Юрия Ивановича!.. Я просто забрала их домой. Такой позор.

Федя Величковский зачесался, завозился и проговорил Василисе в ухо шепотом:

– Она не в себе?

Василиса оттолкнула его плечом.

– Но… воротник пропал, – сказала она, как будто речь шла о чем-то совершенно обыкновенном. – Помните? Мы не могли его найти! А вы нашли, Софочка?

– Это загадка! Удивительное дело! Воротник никто не мог найти, и вдруг он нашелся, а в нем я нашла этих денег!.. А потом он опять пропал, как не было его!

– Я ничего не понимаю, – признался Федя Величковский. – А вы, шеф?

– И главное, страх! – продолжала Софочка, не обратив на него внимания. – Вы понимаете – страх! Я живу в нем всю жизнь, как и мой покойный папа, безвременно ушедший. Если бы я отнесла эти деньги в органы, возможно, открылось бы и все остальное! И память была бы запятнана, а я не могу допустить, чтобы позор пал на память моего папы.

Озеров встал было, но понял, что ходить тут негде, и плюхнулся обратно.

– М-м-м, – протянул он и на секунду закрыл глаза. – Разберусь я когда-нибудь в этом деле или нет?!

– Дело закрыто, – объявила Софочка. – Деньги все время были у меня. Но я их не крала! Я нашла!..

– В животе? – уточнил Федя.

– Ну, да, да, – сказала Василиса с досадой. – У нас в костюмерном цехе! Мы сделали накладной живот для одного спектакля. Спектакль давно не играют, а живот остался. Он с правой стороны на стене висит!

– В нем и нашла, – подтвердила Софочка. – Когда случилась эта жуть с Виталием Васильевичем, а сначала разразился чудовищный скандал, я побежала к себе, чтобы немного… отдышаться. И живот на стене висел немного не так, как обычно. Похоже, но не так.

– Софочка в цехе каждую мелочь знает, – вставила Василиса. – Каждую пуговку, каждый лоскуток!..

– Я стала его поправлять и нашла воротник. Я развернула воротник и обнаружила деньги. Воротник был утрачен давным-давно и без всякого следа! Я думала, что будут делать обыск, если я отдам эти деньги полиции. А если будут делать обыск, найдут и то, другое. И я взяла их домой. Я каждый день не могу придумать, как мне их вернуть. Я же должна вернуть! Юрий Иванович, бедный, весь исстрадался, чтоб он всегда был здоров и весел. А они все это время лежат у меня в комоде.

– После скандала и убийства, – заговорил Озеров, – вы пошли в костюмерную…

– Побежала! – перебила Софочка. – Полетела! Это единственное место, где я могу чувствовать безопасность.

– Вы побежали в костюмерную, увидели, что этот чертов накладной живот кто-то трогал…

– Помилуйте, молодой человек, вы же режиссер! Это прекрасный накладной живот! Это замечательный живот! Очень искусно сделанный! Он ни разу не свалился с героини, хотя по ходу спектакля она много скачет и делает антраша…

– Не перебивайте меня! – заорал Озеров. – Вы поняли, что его кто-то трогал, взяли живот в руки и обнаружили там деньги. Почему, черт побери, вы их тут же не вернули?! Вы собирались их прикарманить?!

– Как можно, я честный человек.

– Тогда почему?!

– Из-за покойного папы, – сказала Софочка трагическим голосом. – Из-за него и его ошибки молодости.

– При чем тут ваш покойный папа?!

Софочка опять достала свою пеленку и занавесила ею лицо.

– Мой папа жил в Ленинграде, – начала она из-за пеленки. – Он умирал в Ленинграде от голода, как и все. Весь Ленинград вымер от голода в блокаду, почти никого не осталось. То, что показывают по телевизору и пишут в умных журналах, ерунда по сравнению с тем, что там было на самом деле!.. У папы все умерли. Умерла бабушка, сестра умерла. Папа не мог их похоронить, он был маленький и слабый. А его мама, должно быть, сошла с ума от голода, потому что она сварила смычок от папиной скрипки. Она считала, что смычок можно есть, там же конский волос. И она прятала в папину скрипку хлеб. Когда она умерла, папа нашел его, съел и выжил.

Василиса тихо-тихо вздохнула и взяла Федю за руку. Рука была горячей и твердой, успокоительной.

– А еще у них были соседи, у папы и его семьи. Они тоже все умерли, даже раньше наших. Остался только Натан Израилевич, дедушка. Он отдал папе коллекцию монет. Папе не нужна была коллекция, он хотел хлеба, а не монет. Но Натан Израилевич отдал, когда понял, что вскоре и ему умирать. Он взял с папы слово, что тот вернет коллекцию его сыну, когда он вернется с войны. И папа пообещал вернуть. Натан Израилевич говорил, что это очень ценная коллекция, хранится в их семье со стародавних пор. Потом папу эвакуировали в Ярославль, и коробка как-то оказалась в его вещмешке. Он сам ничего не помнил про коробку! Наверное, сандружинники положили, когда его забирали. Они, наверное, и не посмотрели, что там, в этой коробке!..

Софочка трубно высморкалась.

– А когда папа в сорок шестом вернулся в Ленинград, он не отдал монеты. Он оставил их себе. Ведь никто не знал, что они у него. К тому времени все уже умерли. Папа не смог жить в Ленинграде и переехал сюда, в Нижний. Он рассказал мне про коллекцию только перед смертью. Он сказал, что продал оттуда всего две монетки, очень ценные. Он сказал, что всю жизнь его мучает совесть перед теми людьми. Он умер от мук совести.

Озеров длинно вздохнул и потер лицо. Ожоги опять словно налились и запульсировали.

– С тех пор прошло… сколько там? Семьдесят лет? – произнес он наконец. – Это очень… старая история. И не нам судить, кто в ней прав, а кто нет, но почему вы не отдали деньги?!

– Да это все понятно, – перебил его Федя. – Софочка подумала, что, если она отдаст деньги, ее заподозрят в том, что она их украла, верно? А может, и в убийстве тоже! Станут обыскивать костюмерную, найдут коллекцию монет. Позор откроется.

– Да! – пылко сказала Софочка. – Так и есть, молодой человек! Все в точности так, как вы говорите!..

– Какая глупость, – беспомощно выговорил Озеров. – Какая чепуха…

– Я хотела подложить деньги в кабинет Юрия Ивановича. Я хотела отправить их по почте. Я хотела пойти в органы и во всем признаться, но не могу!.. В память папы!.. Он умер…

– От стыда, – перебил Озеров, – мы поняли.

Они помолчали.

– А почему коробку с монетами вы держали в костюмерном цехе, а не дома?

– Молодой человек, – сказала Софочка. – Я не могу соседствовать с этими монетами. Я их ненавижу. Я их боюсь. Я мечтаю только о том, чтоб их не было. Никогда.

– Ну, подарили бы вон… Василисе.

– Как я могу их дарить, когда они не мои?!

Опять помолчали.

– А может, чаю? – вдруг бодро предложил Федька. – Софочка, наверняка у вас есть чай!

– Чай… есть, – с трудом сообразив, сказала костюмерша. – Только какой чай, когда нам пора на работу?.. Сколько времени, Васенька?

– Шут с ним, с чаем, – продолжал Федя. – Когда случился переполох, то есть когда убили Верховенцева, вы были у себя в костюмерной?

– Кажется, да.

– Вспомните, Софочка!..

– Да, да, как и положено во время спектакля. Я была дежурная. Дежурная по костюмам.

– Вы побежала на шум, и дверь, конечно, не заперли?

– Должно быть, нет, не заперла. Даже скорее всего не заперла.

– А чей был воротник, в который деньги завернули?

– Валерии Павловны, чей же! Мы его на складе откопали, отстирали, откипятили, отгладили, она королеву Викторию только в нем и играла!

– А что потом с ним стало? Вась, ты говорила, он пропал?

– Он пропал, – кивнула Василиса. – Мы с Софочкой искали-искали и не нашли. Помните, Софочка?

– Как сейчас.

– Значит, воротник тоже нашелся. И деньги, и воротник, все сразу!..

– Он потом опять утратился! После того как в мое отсутствие в костюмерной был произведен погром, а молодого человека и Васеньку заперли на складе. Я же его там оставила, когда деньги из живота извлекла…

– А что было потом? – спросил Озеров. – После того, как вы нашли деньги?

Софочка вздохнула.

– Мне стало совсем нехорошо. Я же в антракте видела, как Лера Дорожкина к себе пошла, потом она не открывала, и ее на полу нашли, а стакан-то с чаем я ей поставила! А тут еще деньги эти!.. Я их в сумку припрятала и с собой забрала. А ночью у меня гипертонический криз сделался, «неотложка» приезжала, капельницу мне ставили… И наутро я на работу не вышла.

– А тут как раз нас с Василисой заперли в подвале, – подхватил Федя. – Вас не было, Василису пришлось как-то изолировать!.. Вот нас и заперли. Стали искать деньги, а вы их уже того… из живота извлекли!..

– Извлекла, – покаялась Софочка. – И готова понести справедливое наказание. – Она выпрямилась. – За содеянное.

Василиса встала и вышла куда-то, протиснувшись мимо Фединых коленей.

– Кто же все-таки спер деньги, Максим Викторович?

– А кто спер кружевной воротник?

– Вопрос.

Озеров кивнул.

– Деньги вытащили из сейфа, когда директор побежал на шум. Все побежали на шум!.. Или раньше? Нет, не раньше, потому что директор был в кабинете, как всегда во время спектакля. Потом он выбежал из кабинета. В приемной тоже никого не было. Некто вошел, открыл сейф – ключами, заметьте! – взял деньги и спрятал в костюмерной, которая тоже стояла нараспашку.

– Некто! – фыркнул Озеров.

– Спрятал в накладном животе, который давно висит без дела, ибо спектакль с участием живота больше не играют. И некто об этом отлично знал.

– В нашем театре, – сказал Озеров язвительно, – все всё знают!

– Отнюдь не все, – возразил Величковский. – Вряд ли декораторы знают, что и где висит в костюмерном цехе, Максим Викторович. Вряд ли плотники знают, что и где стоит у декораторов. Это надо учитывать, господин режиссер!

Появилась Василиса. В руках у нее была большая кружка чая.

– Федь, это тебе.

Он так удивился, что даже не сразу взял кружку. Озеров опять подумал некстати – ты-то все забудешь, а она нет, не забудет.

– Спасибо. – Федя отхлебнул чай. – И вот еще что, Максим Викторович! Пять пачек – это же объем? Объем! То есть их некуда было девать, понимаете? По карманам не рассуешь! А тары подходящей не было, по всей видимости. Если это дама, у нее была бы сумка! Следовательно, это… не дама.

– Вывод так себе, – наморщив нос, сказал Максим.

– Мальчики, – подала голос Софочка. – Как мне вернуть эти деньги, чтобы меня не посадили за ужасное преступление?

– Мы что-нибудь придумаем, – пообещал Федька. – Да, шеф?.. Хотя какое преступление?.. Ну, ладно. Благодарю вас, Кузина Бетси, чай отменный.

– А зачем придумывать? – спросила Кузина. – Разве нельзя просто отдать Юриванычу деньги, и все?

– И признаться, что я взяла?! – всколыхнулась Софочка. – И почти что прикарманила?! А он, бедный, так страдал от их потери?! Нет, я готова на все, решительно на все, но если можно, мальчики…

– Можно, – сказал Озеров. – Мы вас подвезем до театра, Софочка. Федь, допивай, пойдем на улицу, там подождем.

– У вас в багажнике, между прочим, совершенно новая ледянка, я давеча купил! Надо хоть два раза съехать! А, Вась?.. Бежим!..

Федя с Василисой по очереди катались с горки на «совершенно новой ледянке», – сначала ехала Василиса, Федя бежал рядом, потом ехал он, и Василиса смотрела сверху, как он едет, – а Озеров думал.

Он был уверен, что знает, кто стащил из директорского сейфа полмиллиона рублей, но это ни на шаг не приближало его… к убийце. И кружевной воротник!.. Вот уж ни в какие ворота!.. Кто и когда его украл? А главное – зачем?!

Какая-то мысль, рожденная этим самым воротником, прошла в сознании, но Максим не обратил на нее внимания.

А мотив? У кого был резон убить режиссера Верховенцева? Выходит, только у жены. Прав Федька, она осталась бы у разбитого корыта. Но если Верховенцева убила жена, значит, она же пыталась сжечь Лялю, подбросив в сумку обрывок любовного письма – как объяснение Лялиного самоубийства, вернее самосожжения. Из обрывка следует, что Ляля совершила убийство, жить с этим не может, и ей проще сгореть, «не оставив даже тени», так, кажется, там написано! Выходит, вдова и есть тот самый «опасный и хладнокровный противник», который ходит где-то близко, но остается невидимым.

«Кому дана такая сила, тот небывалый человек…»

Всю дорогу до театра Софочка вздыхала, сморкалась и повторяла:

– Какой позор, какой ужасный позор… Из-за меня он падет на память покойного папы!..

В конце концов Озеров обещал, что они постараются избежать позора, но чтобы Софочка больше так не делала.

Она еще раз высморкалась в свою пеленку, уставилась в окно и проговорила с осуждением:

– Вам бы все насмешки строить над несчастной больной женщиной.

В театре они разошлись – Василиса с Софочкой отправились в костюмерную, а Озеров с Величковским в приемную директора.

– Я придумал, как деньги вернуть, – на лестнице жарко зашептал Федя. – Точно, точно! Это даже смешно будет. Давайте сюда!

Озеров остановился, и они, оглядываясь по сторонам, как волки, переложили пять банковских пачек из озеровских безразмерных карманов в Федины, точно такие же.

– Ты только не переборщи, Федя, в смысле смешного!.. Ты теперь материально ответственный. Если ты их… утратишь, не сносить нам с тобой головы. Гродзовский через бухгалтерию уж точно в счет командировочных их не проведет.

Федя застегнул на пуговицу наколенный карман, который теперь оттопыривался, как будто он насыпал туда картошки, и спросил тихо:

– Кто их утащил? Вы поняли?

– А ты понял?

– Кажется, да.

– Я только пока не знаю, как это доказать.

– А надо доказывать? – Федя смотрел очень серьезно. – Я бы не стал, например.

– А что, например, ты стал бы делать?

– Устроил показательные выступления. Я вас уверяю, фигуры, подобные этой, трусливы и малодушны. А трусость, утверждал Мишель Монтень, мать жестокости. Отец неизвестен.

По лестнице кто-то шел, и они разом замолчали. Сверху неторопливо спускался Валерий Клюкин, муж актрисы Дорожкиной, про которого они оба как будто давно позабыли.

– Секреты? – не дойдя до них, спросил Валерий негромко. – Ну-ну.

Приблизился и подал руку по старшинству – сначала Максиму, потом Феде.

– Как там наша погорелая заведующая литчастью?

– Ничего, – молвил Озеров. – В себя приходит.

– Несчастная баба, – Клюкин покрутил пальцем у виска. – Из-за любви такие фортеля выкидывать! В ее возрасте положено в огороде копаться и по воскресеньям в храме божьем поклоны бить. А у нее страсти и страдания.

Это высказывание удивительным образом в точности подтверждало недавние озеровские мысли, но, несмотря на это, почему-то Максима задело.

– А Валерия Павловна как поживает? – осведомился он чрезмерно учтиво от раздражения. – Готовится к роли?

Клюкин засмеялся.

– Да ведь я-то не знаю, к чему там она готовится! Может, к роли, а может, и нет. У нее тоже страсти и страдания. Вот дуры-бабы!..

– Ах да, – как будто вспомнил Озеров. – Вы же разводиться собираетесь.

Валерий зыркнул на него, хотел что-то сказать, не стал и пошел вниз.

– Вот тоже персонаж, – сказал Федька, когда они с лестницы свернули в директорский коридор. – Для меня личность абсолютно темная. Декоратор! Муж звезды!

– Почти что бывший муж-то.

– Максим Викторович, вы можете директора чем-нибудь отвлечь? Чтобы он из кабинета вышел?

– Федь, не дури.

– Нет, правда, мне нужно! Для осуществления плана по спасению Софочки и памяти ее покойного папы.

– Ну тебя.

– Придумайте, придумайте быстро!..

Озеров посмотрел на него – хороший мальчишка. Не ошиблись они с Гродзовским.

…Что бы такое придумать?

В приемной никого, дверь в директорский кабинет нараспашку.

– Юрий Иванович, здравствуйте, – громко заговорил Максим. – Можно вас на минуточку?..

– Что такое? – Директор выглянул, вид у него был встревоженный. – Максим Викторович, родимый ты мой, что ж так пугаешь? Я теперь каждого телефонного звонка, каждого оклика боюсь, как старая ворона!

– А вороне разве звонят по телефону? – Федя скорчил рожу Озерову – мол, все правильно вы делаете, давайте дальше!..

– Юрий Иванович, я хотел вас спросить, можно ли нам с артистами в фойе разместиться, пока Ольга Михайловна болеет. Я бы еще одну репетицию провел, так сказать, контрольную.

– Как – в фойе? В каком еще фойе?!

– Ну, не в зрительском, конечно, а в том, которое у вас в садик окнами выходит.

Озеров, продолжая говорить, пошел из приемной, и директор, как привязанный, двинулся за ним. Их голоса раздавались еще довольно долго – «зачем же в фойе, когда у нас специальный репзал есть, да ведь в фойе акустика совсем другая, а мне важно послушать», – а потом затихли.

Федор Величковский еще постоял немного, потом забежал в директорский кабинет и плотно прикрыл за собой дверь.

Там он пробыл совсем недолго, выскочил в приемную – карманы у него теперь были совершенно пустыми и обвисшими, – и подпер распахнутую дверь чугунной фигурой бульдога. Директорскую дверь подпирал чугунный бульдог, Феде это нравилось – характерный штрих.

– А где Юриваныч?

Федя вздрогнул, как застигнутый на месте преступления, и оглянулся. Секретарша в пуховой кофте, от вида которой его неудержимо тянуло чихать, взирала на него с изумлением.

– Он… вышел, – доложил Федя. – Вскоре вернется. А я вот… дверь подпираю, ее сквозняком того… захлобучило.

Секретарша пожала плечами, заглянула в пустой кабинет, Федя в это время уселся на стул в приемной и независимо положил ногу на ногу. Немного посидел и все же чихнул.

– Будьте здоровы, – величественно сказала секретарша.

Вернулись директор с Озеровым. Максим равнодушно скользнул взглядом по Фединым карманам и отвернулся.

– Ох, Максим Викторович, родимый вы мой, спектакль надо записать, надо, надо!.. Только вот про фойе вы что-то неправильное придумали. В репзале лучше, вы уж мне поверьте.

– Да я верю, верю.

– Господи, как подумаю, что нас всех ждет – так ведь и не установлено, кто Виталия убил и зачем!.. И у Ляли такое страшное случилось, как понять, не знаю. Все, все развалилось.

– Еще не все развалилось, Юрий Иванович. Может, еще поправить можно. – И тут вдруг Озерова осенило: – А вы сами спектакли записываете? Ну, на веб-камеру?

– Конечно, как же иначе? Всякий раз. Только не храним, конечно, мы же так, для внутреннего пользования.

– А мне и не нужно давние. Мне как раз за последний месяц.

– За месяц не скажу, а недели за две точно в компьютере есть. А что такое, родимый? Зачем вам?

Озеров походил по кабинету.

…Может, ничего и не выйдет. Даже скорее всего ничего не выйдет, да и времени займет уйму! Но попробовать стоит.

Максим на ходу придумал, что хочет посмотреть артистов, занятых в «Дуэли» – он в работе-то их почти и не видел! – и велел Феде притащить из машины ноутбук.

– Мы файлы на мой компьютер сбросим, и я посмотрю вон хоть в этом репзале. Или в фойе! Я вам мешать не буду, Юрий Иванович.

– Да я только и мечтаю, чтоб мне кто-нибудь помешал! Сижу тут и думаю все одно и то же! С ума скоро сойду.

Федя принес ноутбук, и они перегнали записи. Выбор Озерова был странным – он скачал «Гамлета, принца Датского», «Тартюфа», «Гранатовый браслет», «Отцы и дети» и «Дядю Ваню», а современные постановки все отверг.

Юрий Иванович вручил им ключ от репетиционного зала, и они вышли.

– На что вам записи, шеф?

– А ты не догадываешься?

– Решительно нет!..

Озеров развеселился.

– Ты же детективщик, у тебя теории. Примени теорию!

Федя почесался, как обезьяна.

– Вы хотите посмотреть, кто из артистов отдает всю душу любимому делу.

– Мимо.

– Вы хотите узнать, насколько у них хорош классический репертуар.

– Совсем не туда.

– Тогда не знаю.

– Я собираюсь смотреть вовсе не на артистов.

Величковский даже приостановился.

– А на что?!

– На костюмы, – сказал Озеров. – Ступай, Федька, не мешай мне.

Тот решился:

– Я тогда пойду, заманю в кафе Кузину Бетси. А?.. Вы не возражаете?

Озеров открыл дверь в репетиционный зал, где было душно и пахло пылью, и вошел. И оглянулся на подчиненного.

– На самом деле возражаю, Федя. Ты напрасно морочишь ей голову.

– Я морочу?!

– Интересно, а чем ты занимаешься? Ты таскаешься за ней, катаешь ее с горки, угощаешь завтраком и беседуешь о жизни. Послезавтра, ну, через три дня ты уедешь.

– Да, и что?

– А она останется.

– Ах, в этом смысле.

Озеров отодвинул стул, сел и открыл ноутбук.

– В этом смысле я сам разберусь, Максим Викторович, дорогой. – Голос у Феди был холодный. – Без вас, при всем уважении.

Озеров удивился. Он не ожидал от мальчишки ничего подобного.

– Ты деньги хорошо спрятал, Федор Генрихович, дорогой?

– Я так их спрятал, что вы будете смеяться, как ребенок, когда они найдутся, Максим Викторович.

– Ладно, все, вали.

Наговорив Софочке семь бочек арестантов, немного поныв, поскулив и отпустив несколько комплиментов, Федя выпросил для Василисы «половину отгула». Софочка сначала не соглашалась, потом заулыбалась и велела Василисе не промочить ноги и вовремя явиться к бабушке, долго не гулять.

Они обещали все исполнить в точности.

С кафе ничего не вышло – Василиса упиралась и говорила, что решительно не хочет ни в какое кафе. Федя, разумеется, не мог сообразить, что ей неловко, что у нее денег нет, да и вообще приличная девушка по разным злачным местам со столичными кавалерами не ходит.

Они долго гуляли по кремлевскому саду, спускались и поднимались на холмы, смотрели на Заволжье, и Василиса длинно и интересно рассказывала, что и как тут было во времена знаменитой Нижегородской ярмарки. Федя слушал с удовольствием и в ответ рассказал, что его мамаша первым делом, куда бы ни приезжала, отправляется на экскурсию по городу, и их с папашей приучила.

Уже вечерело, розовый свет ложился на белые башни и купола, когда Василиса решила, что должна познакомить Федю с бабушкой. Это была дивная мысль – их познакомить!.. Все свои впечатления она всегда проверяла именно бабушкой, они потом могли долго о них говорить, а Василисе страшно хотелось поговорить с кем-нибудь о Феде Величковском.

– Давай ты проводишь меня домой, – предложила она, постаравшись, чтобы это прозвучало легко и беззаботно. А что тут такого, они ведь просто приятели! – А я тебя с бабушкой познакомлю. Она у меня замечательная.

Федя выразил немедленную готовность знакомиться с бабушкой. Ничего особенного не было ни в Василисином предложении, ни в его согласии, но в тот момент, когда они побежали за трамваем – чтобы ехать знакомиться, – будущее изменилось. Оно изменилось окончательно и бесповоротно. Когда они ехали и Федя шарил по карманам в поисках мелочи, чтобы заплатить кондуктору, – у Василисы был проездной, – и когда передавали монеты, и когда их качало и толкало друг на друга, совершенно другое будущее уже маячило впереди.

Не то, что было им приготовлено раньше.

– А хочешь, я тебе покажу свой дневник?

– Какой дневник? – не понял Федя.

– За одиннадцатый класс!.. Там есть одна очень смешная запись!

Василиса живо соскочила с дивана, выдвинула ящик полированного стола, произвела в нем раскопки – Федя весело ждал, ему было интересно посмотреть ее дневник за одиннадцатый класс! – и вытащила тоненькую книжицу с русалочкой на обложке.

– Слушай, вот ты мне скажи, почему у девчонок везде какие-то русалки, золушки, принцессы? Это же страшная глупость и пошлость!

– Я не знаю, мне нравилось. А что? – Василиса полюбовалась на русалочку. – По-моему, красиво.

– А по-моему, уродство.

– Да никакое не уродство, Федька!..

Ему нравилось, что она называет его Федькой. Родители всегда называли его только так, а все остальные Федором или Федей.

– Ты просто слишком большое значение придаешь мелочам.

– Из мелочей, – изрек Федя Величковский, – складывается жизнь, кто не знает. Карл Маркс сказал, что сущность человека есть совокупность… чего?

– Чего? – спросила Василиса, открыла дневник и стала листать.

– Всех общественных отношений! – договорил Федя.

– А мелочи тут при чем?

– А мелочи тут ни при чем!

– А общественные отношения при чем?

– Давай дневник, – велел он.

– Смотри, это мне физичка написала, – и она сунула ему дневник.

– «Была удалена из класса, – прочитал он с выражением, – за то, что на уроке физики писала роман по литературе»!

И громко захохотал, показывая ровные белые зубы.

– Роман по литературе – это высоко. Ты писала романы? – Василиса кивнула, покраснела и выдернула у него дневник. – Подожди, дай посмотреть оценки!

– Нельзя.

– Да ладно, что такое-то? Я тоже плохо учился. Я до девятого класса был отличник, а потом – все, стал унылый троечник.

– Почему?

– Не знаю. Мне как-то скучно стало. Я опять стал хорошо учиться уже в универе.

– У тебя что, красный диплом? – с подозрением спросила Василиса.

Федя кивнул небрежно. Гордиться красным дипломом было очень глупо, но он гордился. Он гордился красным дипломом и родительским признанием – они окончательно признали его выбор, когда он получил этот самый диплом.

– Я так с папашей ссорился, когда поступал, – сказал он, рассматривая Василисины оценки, – вспомнить страшно. Он считает, что образование может быть только специальным – медицинским или техническим, например. То есть человек в институте должен чему-то выучиться, лечить зубы или проектировать подводные лодки. Образование, которое заключается в чтении книг, – не образование. Между прочим, он совершенно прав.

Василиса подумала немного. Она-то как раз считала, что образование и есть чтение книг, а все остальное – ремесленничество, ему можно в любой момент научиться.

– А он у тебя кто?

– Папаша? Они с мамашей в медицине подвизаются. Они считали, что мне прямая дорога в медицинский, но я не хотел.

– А я сразу решила, что на журналистику буду поступать, бабушке так и заявила. Она меня не отговаривала, только сказала, что поступить очень трудно, особенно на бюджет. На бюджет вообще поступить трудно.

– Ты же поступила.

– Я очень старалась, – сказала Василиса и нахмурилась.

До сих пор вспоминать, как она старалась, было трудно. Как выкраивались деньги на репетиторов, как подсчитывали, сколько осталось времени – сначала полгода, потом три месяца, а вот и последний звонок через неделю, – как ждали объявления оценок, как прикидывали, сколько выходит баллов: у них с бабушкой все время получалось немного больше, чем оказывалось в действительности, и как они огорчались и подбадривали друг друга. Как на экзаменах она почти падала в обморок от страха и духоты. Как бабушка провожала ее в университет на дополнительное испытание по истории и четыре часа просидела в скверике на лавочке в самую жару, и как они потом долго шли домой, все время приходилось останавливаться и отдыхать – бабушка очень переволновалась. Все девчонки из класса были озабочены платьями и туфлями, одно платье на последний звонок, другое на выпускной, туфель тоже требуется две пары, все спрашивали, какое именно у кого платье – длинное, короткое, со шлейфом или с декольте!.. Василиса до ужаса боялась таких вопросов и разговоров – отвечать было нечего, ни новых платьев, ни туфель не предполагалось. Все финансы уходили на подготовку к поступлению. Зато когда она нашла себя в списках и прибежала домой красная как рак от незнакомого доселе чувства победы – первой жизненной победы! – бабушка подарила ей золотые сережки с самыми настоящими бриллиантиками!.. Василиса два месяца не могла оторваться от зеркала, все бегала смотреть на свои уши, в которых сверкали благородным блеском ледяные капли!

«Какое убожество, – сказала однажды про эти самые сережки, бабушкин подарок, Валерия Дорожкина, – какое унылое мещанство! Лучше б джинсы себе купила, чем такую дешевку! Я бы вообще запретила бриллианты продавать всем подряд. Малолеткам же не продают сигареты или алкоголь, вот и бриллианты нищим тоже не стоит продавать!»

– По физкультуре трояк, – буркнул рядом Федя Величковский. – Как это ты умудрилась?

– Очень просто, – холодно ответила немного расстроенная воспоминаниями Василиса, отобрала у него дневник с русалочкой, захлопнула и сунула в стол подальше. – Я ничего не умею. Через козла прыгать не умею, по канату лазать тоже не могу. И в волейбол плохо играю, меня в команду никогда не брали, все мечтали противнику сбагрить!..

Федя, который отлично лазал по канату, играл в теннис по первому разряду, лихо катался на сноуборде и плавал с отцом «на время», понял, что она на него рассердилась, только не догадывался, за что.

– Вообще трояк по физкультуре ничего не значит, – сказал он осторожно. – Зато ты романы по литературе писала!..

– Все это не имеет никакого значения. Какая разница, что я там писала! Все равно я не стану знаменитой писательницей. Мне лишь бы универ окончить и на работу устроиться, чтобы бабушке помогать как следует. Что такое, куда она запропастилась? Вот так всегда: уйдет, а я за нее беспокоюсь.

Всерьез огорченная – она и сама не могла бы ответить, что именно ее внезапно так огорчило, – она ушла на кухню и налила в чайник воды.

Этот парень не сегодня-завтра уедет в свою московскую жизнь, где получают красные дипломы и работают на «Радио России», где, должно быть, все прекрасные спортсмены и у всех складываются замечательные карьеры, а она, Василиса, останется в Нижнем.

Она останется и будет работать на трех работах, и станет ждать квоту на бабушкину операцию, потом будет ухаживать за ней изо всех сил, и, может быть, когда-нибудь они купят путевки на теплоход – бабушка все мечтает – и поплывут от Нижнего до самой Астрахани и обратно, будут просто сидеть на палубе и смотреть на берега, это и будет наградой.

…Вы все свободные, независимые, и вольный ветер гладит ваши гордые гривы!.. А у меня обязательства, больная бабушка и театр, где только и есть настоящая жизнь! И нечего так снисходительно рассматривать мои трояки по физкультуре!..

Василиса достала «парадные» чашки с блюдцами и коробку зефира – угощать Федора Величковского.

– Зефир я люблю, – сообщил Федя совсем близко. Он стоял в дверях кухни и наблюдал за ней. – И вообще я люблю чай пить. В какой-то сто пятидесятой биографии Маяковского я прочитал, что его страшно раздражал образ жизни Лилечки, ну, Лили Брик, потому что она очень любила самовар и играть в преферанс. А он считал это мещанством.

– Ты играешь в преферанс?

– Чай люблю пить, – повторил Федя, вытащил из-под стола табуретку и уселся на нее. В крохотной кухоньке от него было очень тесно. – Пироги люблю, особенно с малиной. С яблоками тоже хорошо. Вот зефир люблю, а конфеты не люблю, только «Мишку», когда свежие…

Он разглагольствовал, и не было в нем никакой неловкости, нисколько он не чувствовал себя неуместным – посреди тесной кухоньки на расшатанном табурете!.. Василиса уже жалела, что пригласила его к себе. Выдумала зачем-то с бабушкой его знакомить!.. Что ему до ее бабушки?.. Впрочем, дело тут не в нем, конечно, а как раз в бабушке. Василисе очень хотелось, чтоб Федор Величковский ей понравился – не так, как Роман Земсков, а по-настоящему понравился! И если так и будет, Василиса моментально это увидит, поймет, и это казалось ей очень важным.

Вдруг затрезвонил звонок и приглушенно закричали:

– Василиса, ты дома? Открывай, открывай скорей!..

У нее сделалось перепуганное лицо, она бросила пачку с чаем – чай рассыпался, – и выскочила в коридор, задев Федю. Он рванул следом.

– Кто там? Что случилось?! – Она распахнула дверь.

За дверью стояли какие-то люди, они громко и встревоженно говорили.

– Бабушка! – вскрикнула Василиса. – Ты что это?!

– Ничего, ничего, сейчас отпустит.

– Ей лечь надо и в «Скорую» звонить! Вась, ты зачем ее одну отпускаешь?! Любовь Сергеевна, потихонечку, потихонечку давайте!

– Бабушка, ты что?!

– Звони в «Скорую», кому говорят!..

Мужчина и женщина в мокрых куртках под руку ввели в квартиру какую-то женщину. Она шла тяжело и медленно, механически переставляя ноги. Федор увидел, какие у нее синие губы – по-настоящему синие! Он знал, что это означает, и ему вдруг стало страшно.

– Сердечный приступ, – говорила в телефонную трубку Василиса. – Карпова Любовь Сергеевна, шестьдесят восемь лет, да вы нас хорошо знаете…

Голос у нее был тоже какой-то механический. Женщина между тем укладывала на диван ту, вторую, с синими губами.

– Вася, давай воды и лекарства! У нее лекарства есть на экстренный случай?

– Мы соседи, – растерянно объяснял, обращаясь к Феде, толстый румяный мужик и мял в руках шапку, – едем себе, и вот где с бульвара к нам поворачивать, тетя Люба в снегу сидит! Хорошо, Лида заметила, я бы мимо проехал!

– Вася, «Скорую» вызвала?

– Да, да. Бабушка, выпей.

– Васенька, не пугайся, обойдется, обойдется, говорю тебе.

– Зачем ты ее одну отпускаешь-то?! Разве можно?! Вот молодые, никакого понимания нету! Пальто надо снять, и боты!

– Бабушка, не двигайся, потом снимем!

По квартире гулял сквозняк, с площадки сильно тянуло сигаретным дымом, а из кухни запахом нашатыря и валокордина. Федя бестолково метался за Василисой между кухней и диваном, не зная, чем помочь.

«Скорая» приехала очень быстро, усатый фельдшер с железным чемоданчиком привычно поздоровался с Василисой, привычно разложил чемоданчик на краю полированного стола и покидал ампулы в привычно подставленное блюдце. Соседи мялись в коридоре, но не уходили.

– Что за толпа? – сердито спросил усатый фельдшер, усаживаясь на край дивана, и зыркнул из-под очков. – Тут ничего интересного нет, давайте отсюда и двери закройте!

Соседи попятились, Василиса побежала за ними, прикрыла дверь.

– Ну что такое, Любовь Сергеевна! Нашли время помирать. Рано еще, погодите.

– Да я и не спешу.

– Чего там? Слышно про операцию-то что-нибудь?

– Ждем, Леша. А там как бог даст.

– Даст, даст, – скороговоркой сказал усатый и вдел в уши стетоскоп. – Сейчас поспокойней полежите!..

Вернулась Василиса и стала у стены. То и дело она заправляла за уши волосы. Федя подошел и встал рядом.

– Ну вот, сейчас отпустит. По-хорошему, в стационар надо, Любовь Сергеевна.

– Да я только оттуда, Леша!..

– Все равно надо.

Фельдшер сидел довольно долго, измерял давление, слушал сердце, из аппаратика вылезала розовая лента с неровной черной дорожкой – кардиограмма. Василиса предложила чаю, он отказался. Вид у него был недовольный.

– Ну, до следующего раза, – напоследок сказал он, складывая железный чемоданчик. – А про больницу вы подумайте. Чего нас вызывать то и дело, лежали бы в стационаре!..

В опрятной комнате царил разгром – одежда на полу, вывернутое из ящика белое одеяло на стуле, на столе все сдвинуто и нарушено, в общем, понятно, что беда.

– Бабушка, ну что?..

– Да лучше мне, лучше! Уже совсем хорошо.

– Вот куда ты пошла, зачем?! Мы же договаривались!

– Васенька, я же не могу сиднем целыми днями сидеть! От сидения этого еще хуже заболеваешь! Вот в Ялте в санатории больным обязательно назначается променад.

– Бабушка, ты же не в санатории! И не в Ялте!

– Ты меня лучше с молодым человеком познакомь.

Василиса вдруг вспомнила про Федю Величковского, которого она так хотела показать бабушке!..

– Это Федя, он с «Радио России».

Любовь Сергеевна улыбнулась гостю и сделала движение, чтобы лечь повыше.

– Что ты прыгаешь? Не прыгай!

– А какой диагноз? – вдруг спросил Федя строгим голосом.

Любовь Сергеевна махнула рукой:

– Стеноз и недостаточность митрального клапана. Нарушение ритма, конечно! Старушечье дело такое. Операция нужна, на нее квоты выделены, все по очереди. Наша очередь в следующем году. Ничего, ничего, дотянем.

Василиса засунула в ящик одеяло, накрыла Любовь Сергеевну пледом и немного прибрала на столе.

– Пойдем я тебя провожу, – сказала она Феде. Он ее больше не интересовал.

– Васенька, угости молодого человека обедом. У нас есть полный обед, даже щи сварены!.. Я полежу, отдохну, а ты угости.

– Спасибо, – Федя вытащил из наколенного кармана брезентовых штанов телефон. – Я бы с удовольствием чаю выпил.

Он вышел на кухню, нажал на телефоне кнопку и стал ждать. Он совершенно точно знал, что именно нужно делать.

Телефон неторопливо прогудел.

– Федька, – сказала Василиса из-за его плеча, – можно я не буду угощать тебя чаем? Ну правда, мне не до чая!..

Он обернулся и мельком взглянул на нее.

– Па-ап, – сказал он, как только ответили. – Здорово. Вы как там?

– Мы отлично, – ответил отец. – А вы?

– Па-ап, а что такое стеноз и… эта… недостаточность митрального клапана?

В трубке хмыкнули:

– Болезнь сердца. Как правило, еще сочетается с ишемией и нарушением ритма. Тебе зачем?

– Человеку такой диагноз поставили, здесь, в Нижнем.

– Замена клапана нужна плюс шунтирование. Ну, если диагноз верный. Это сейчас все лечится, причем окончательно и бесповоротно. Даже воспоминаний никаких не остается!

– А ты сможешь посмотреть?

– Конечно.

– Когда?

Отец подумал секунду.

– Завтра после конференции смогу. В девять. Нет, давай минут в двадцать десятого!.. Этот твой человек успеет добраться?

– Успеет, – сказал Федя. – Я ее привезу. Это бабушка одной моей … подруги.

– Очень хорошо, – согласился отец, не дрогнув. – То есть ты сегодня вечером приедешь, да? С бабушкой своей подруги?

– Видимо, да.

– Тогда прямо в центр, я сейчас позвоню в приемный покой. Будь осторожен за рулем.

– Ладно, пап. Чего тут ехать, всего четыреста километров.

– Пусть она будет готова, что мы ее сразу положим и прооперируем. Пусть соберется.

Федя нажал «отбой» и набрал еще один номер.

– Максим Викторович, это я. Слушайте, мне нужна ваша тачка! Я еду в Москву. Сегодня. Завтра вернусь вместе с тачкой! Вопрос жизни и… – он отвернулся от Василисы, которая взяла его за локоть, – и тоже жизни. Я вам потом расскажу. Часа через полтора. Хорошо. Покедос!..

Он сунул трубку в карман и сказал Василисе очень серьезно:

– Я считаю, нужно ехать. Папаша сказал, чтоб мы приезжали прямо сейчас, а когда папаша говорит, значит, нужно сделать, как он говорит.

– А он… кто?!

– Кардиолог, хирург. Доктор медицинских наук и профессор. Он у Лео Антоновича работает, у Бокерии. Сказал, что, видимо, сразу твою бабушку положит. Ну, чтоб мы были готовы и собрались. Надо собираться, Вась.

Он сделал движение, чтобы выйти из кухни.

– Подожди! – крикнула Василиса и вцепилась в его толстовку. – Как положит?! Куда положит?!

– К себе, в Бакулевский центр.

– Федька, что ты говоришь?! У нас… мы квоту ждем, мы не можем!

– Можем, – отрезал Федя Величковский. – Папаша сейчас как раз звонит в приемный покой. Он сказал, что все это лечится… окончательно и бесповоротно. И воспоминаний никаких не остается.

– Федька, куда поедем, как?!

– На машине мы поедем, – объяснил Федя обстоятельно, – на джипе моего шефа Максима Викторовича. Он ждет в театре, чтобы отдать мне документы. Поедем мы в Москву, на улицу Третью Черепковскую, 135. Там твою бабушку положат в палату, видимо, сделают обследование, и отец ее прооперирует. Без обследований никак нельзя, хорошие врачи только своим обследованиям доверяют, посторонним никогда. Они часто с мамашей об этом своим больным говорят.

– Да не станет нас никто обследовать в Москве!

– Отец станет, – заявил Федя твердо.

В эту минуту он невыносимо, горячо, по-детски гордился отцом. Ничего тот не спросил, нисколько не иронизировал, не требовал никаких объяснений! Он даже не думал ни секунды – удобно ему, не удобно, кто этот больной, которого привезет сын! Он сказал: приезжайте. Он сказал: завтра в девять утра, нет, в двадцать минут десятого, я посмотрю человека. Он сказал: мы сразу положим и, видимо, прооперируем.

Вот такие у него родители. Врачи, хирурги. И он, Федор, их сын!

…Может, все же стоило в медицинский идти?..

– Так не бывает, – твердила рядом Василиса. – Ты просто не знаешь! Это очень сложная операция, дорогая!.. И здесь, в Нижнем, свой кардиологический центр, в Москве нас не примут.

– Примут! – громко перебил ее Федя. – Я же тебе говорю, Вась. Папаша примет. Давай чаю выпьем и будем собираться.

Теперь он был очень деловит, собран и отвечал за все – как и его отец.

Василиса поняла, что все будет именно так, как он сказал, и она послушается его, уговорит бабушку, и они на самом деле сейчас поедут на машине в Москву – господи, в Москву! – а там в какую-то больницу, и завтра утром ее бабушку «посмотрит» доктор медицинских наук и профессор, Федин отец.

Глупо говорить – мы не можем, ничего не выйдет. Решение уже принято, и – кто знает?.. – может быть, у них все получится. Василиса знала, что «так не бывает», но от молодости все-таки немного верила, что бывает, а Федор Величковский вообще ни в чем не сомневался.

Он точно знал, что все делает правильно, что только так и бывает!..

Он не знал только, что будущее изменилось – для всех.

Озеров не мог спать, думал о Феде, представлял, как тот едет по ночной трассе с Василисой и ее бабушкой, считал километры и часы, прикидывал погоду – в общем, места себе не находил. Он не ожидал от парня ничего подобного, а может, и ожидал, теперь ему трудно было самому себе ответить на этот вопрос.

Еще он представлял физиономии Фединых родителей, которых никогда не видел, но знал, что это совершенно особенные родители – академики там, профессора и знаменитости, и ему делалось смешно и жалко Федьку. И Василису представлял – Кузину Бетси – на заднем сиденье рядом с бабушкой, которая наверняка совсем уж ничего не понимает!.. И представлял, как джип въезжает в Москву, как сворачивает с кольцевой к огромному, пугающему своей грандиозностью зданию кардиоцентра, как поднимается шлагбаум и машина переваливает накатанный асфальтовый «лежак», спускается к освещенным дверям приемного покоя, и ничего уже нельзя изменить, все решения уже приняты!..

Около часа ночи Федя позвонил – молодец, догадался – и сообщил, что они на месте, все в порядке.

– Ты только не вздумай сейчас обратно ехать, – пробурчал Максим. – Ты мне здесь не нужен.

– Я вам просто необходим, – заявил Федя, – и вы об этом знаете! Но обратно я точно сейчас не поеду, ибо мне нужно завтра поговорить с папашей. После конференции и после того, как он посмотрит Любовь Сергеевну. В девять, нет, в девять двадцать!..

Озеров, у которого отлегло от сердца, спихнул с коленей ноутбук и сказал, что Федя молодец.

– Это мой папаша молодец, – поправил Федя Величковский серьезно. – Он сейчас как раз излагает Васе, что в области кардиологии почти не осталось неразрешимых задач. А мамаша его поддерживает. Это у них так принято, они всегда друг друга поддерживают.

– А вы… где?

– Дома у нас, – удивился Федя. – Вася, ясный-красный, собиралась в приемном покое ночевать, но я… как бы сказать… ее убедил, что дома лучше. И вообще, доложу я вам, Максим Викторович, тут у нас все не так, как в Нижегородском театре драмы!.. Никаких опасностей, убийств и отравлений! Сплошное сибаритство и чай с лимоном.

– Зато я нашел воротник, – похвастался Озеров и потянулся всем телом. Без чудодейственных Фединых таблеток ожоги очень мешали ему жить, но он дал себе слово, что не станет обращать на них внимания.

– Как?! – поразился Федя. – Где?!

– В компьютере, где же еще!

– Подождите, что вы темните?! В каком компьютере?!

– Федя, – сказал Озеров с наслаждением. – Мы видим финал истории. Для того чтобы разобраться в ней, мы должны постепенно продвигаться от финала к ее началу!..

Федя Величковский какое-то время молчал в трубке, а потом осведомился:

– Вы продвинулись, шеф?

– Завтра состоится спектакль, Федя. В моей постановке. Пожалуй, его тоже можно будет назвать «Дуэль», вряд ли Антон Павлович на меня сильно обидится.

– Подождите! – приглушенно закричал Федя. – Подождите меня, я приеду, и тогда пусть будет дуэль, как же я все пропущу, это нечестно…

– Ничего не выйдет, ждать тебя я не стану, даже не надейся, – продолжал веселиться Озеров. – Скажи, куда ты деньги дел? Полмиллиона на починку крыши?

Федя сказал куда и добавил торопливо:

– Только с целью не опорочить Софочку и ее покойного папу! Только с этой целью!.. – И крикнул куда-то сторону: – Да, мам, я сейчас!.. – И опять в телефон: – Но убийство тут ни при чем, да, шеф? Убийство совершил другой человек!

– Хладнокровный и опасный, – согласился Озеров. – Давай, чеши, тебя зовут.

– Шеф, я вернусь к вам, как только смогу! Держите меня в курсе!..

Утром, едва проснувшись, Озеров получил от Величковского длинное-предлинное сообщение, которое его развеселило. Из парня выйдет неплохой сценарист на самом деле!.. «Домашние заготовки» ему удаются!..

Максим позвонил Ляле и вызвал ее в театр, с удовольствием позавтракал, потом сообразил, что у него нет машины, и попросил консьержа заказать такси.

На такси, следуя Фединой «домашней заготовке», он поехал сначала в зоомагазин, предварительно выяснив, какой в Нижнем самый лучший, а из магазина в театр. Артистам еще накануне было объявлено, что заключительная репетиция состоится в двенадцать часов пополудни. До этого времени Озеров надеялся управиться.

Директор только пришел и пристраивал на вешалку клетчатый потертый шарф, когда Озеров ввалился в приемную.

– Максим Викторович, родимый, что это ты задумал? Тебе для постановки надо, что ли?.. Антураж?

В руках Озеров держал объемистый полиэтиленовый пакет с водой, в котором лениво шевелила роскошными плавниками диковинная рыбка.

– Для радио антураж подходящий, главное, что она немая, – согласился Максим Викторович. – Когда я буду у вас «Сказку о золотой рыбке» записывать, обязательно пригодится.

– Да у нас такой и в репертуаре-то нет, – пробормотал Юрий Иванович.

– Ничего, мы специально поставим! Помогите мне!

Директор открыл дверь в кабинет, подпер ее чугунным бульдогом и пропустил Максима.

– Ты ее хочешь прямо в аквариум вылить, что ли? Да там сто лет не чищено, пылища небось.

– Зато камней и песка много.

Юриваныч прытко подбежал в аквариуму и уставился в него.

– Да говорю тебе, нельзя туда, она там погибнет! Им чистая вода нужна, а тут одна… тут одна…

Юриваныч осекся и замолчал. Озеров ждал. Рыбка шевелила хвостом и пялилась из раздутого пакета круглым темным глазом.

Директор зачем-то закатал рукав, как будто в аквариуме была вода, полез внутрь и двумя пальцами выудил со дна банковскую пачку.

– Деньги, – упавшим голосом сказал он. – Это же деньги!

Он осмотрел пачку со всех сторон, закатал второй рукав, запустил уже обе руки и стал копаться. Он вытащил все пачки – они были в песке, – и рядком положил на стол.

Озеров пристроил рыбку в пакете на подоконник, сел и вытянул ноги на манер Феди Величковского.

– А что, Юриваныч, – сказал он, наслаждаясь, – хорошо, мы с вами туда рыбкиной воды не налили, а? А то пришлось бы сушить купюры-то!

– Но… как?! Откуда?! Максим Викторович, родимый ты мой, как они там оказались?

Озеров заявил торжественно:

– Должно быть, их спрятал похититель. Чтобы не ходить по коридорам с пачками денег в руках!

– Да этого быть не может! Выходит, они все время были… здесь?! В моем кабинете?! Да нет, это ерундистика какая-то!..

– Никакой ерундистики! Вот же они, ваши деньги.

Максим встал, подошел к директору и положил руку ему на плечо. Они посмотрели друг другу в глаза.

– Я расскажу вам, кто их украл, – сказал Озеров серьезно. – И даже покажу. А вы не спрашивайте, где они были… эти дни. Договорились?

Директор кивнул.

Он еще раз пересчитал пачки, каждую потрогал, как бы убеждаясь в их материальности, потом по одной убрал в ящик стола, снова вынул и разложил рядком. И уставился на них.

– Может, в сейф?..

– Можно и в сейф. Теперь это безопасно. И вызовите артиста Земскова. Он уже должен быть в театре.

Директор с силой втянул в себя воздух и взялся рукой за сердце.

– Нехорошо мне что-то, – сообщил он серьезно. – Что-то сил у меня нет.

Озеров ему сочувствовал, но понимал, что им всем предстоит еще многое пережить, чтобы доиграть эту пьесу до конца и приняться за новую, которая будет доброй и честной.

Не такой, как эта!..

На пороге показалась Ляля Вершинина, а следом за ней сосед Атаманов. Максим был уверен, что они явятся вместе. В конце концов они договорились, что Атаманов с нее глаз не спустит, и Озеров был уверен, что сосед свое обещание сдержит – в буквальном смысле.

– Лялечка, родимая! Ты молодец, что пришла! А у нас тут такие новости! Поверить невозможно!

– Здорово, Максим! – Атаманов привычно сунул ему руку. – А пацан твой где же?

– В Москву по делам ускакал. Но скоро вернется.

– Прыткий!..

– Ляля, ты погляди, какую нам Максим золотую рыбку добыл!

Ляля улыбнулась. Выглядела она лучше, чем вчера, желтизна пропала с висков, и волосы, туго стянутые в пучок, блестели. Она боком села к окну и стала рассматривать рыбку в пакете.

– Я когда маленькая была, все мечтала об аквариуме, – начала она наконец, – потом папа сказал, что это дело сложное и дорогое. Мне почему-то казалось, что в аквариуме рыбки только днем живут, а по ночам уплывают в дальние моря. И у них там замки, гроты, затонувшие каравеллы…

Егор Атаманов подошел и тоже стал смотреть.

– Выходит, нашлись деньжата? – спросил он у Максима задумчиво. – Где нашлись-то?

Озеров пожал плечами. Атаманов хмыкнул и покрутил головой.

– Ну, чего, родимые мои? Чаю, что ли?.. У меня имбирь есть, и лимончик тоже… – предложил директор.

– Звали, Юриваныч?

На пороге появился Роман Земсков и очень удивился, увидев такую странную компанию. Заметно удивился!.. Растопыренными пальцами он откинул со лба длинные волосы и почему-то пожал плечами.

– Проходи, проходи, – предложил директор.

– И дверцу за собой прикройте, – велел столичный режиссер.

Земсков помедлил.

…Неужели побежит, мелькнуло в голове у Озерова. Лови его тогда по всему театру!..

Но Земсков никуда не побежал. Он еще немного потоптался, зашел и закрыл дверь.

Ляля так и осталась сидеть вполоборота, не оглядывалась, только уши у нее покраснели, как у маленькой девочки.

Озеров встал, прошелся по кабинету и повернул в замке ключ.

– Это на всякий случай, – пояснил он собравшимся. – Ну что, уважаемые, деньги, полмиллиона, слава богу, нашлись. И украла их не Ляля, на которую нас старательно наводили. Украл их вовсе господин Земсков.

– Я?! – натурально удивился артист, засмеялся и положил ногу на ногу. – Слушайте, я на вас в суд подам, честное слово! За клевету и оскорбление.

– Суд состоится здесь и сейчас, – продолжал Озеров как ни в чем не бывало. – Вы странный человек, господин артист, правда, странный. Нет, мелких жуликов полно, конечно, но так-то уж окончательно подличать… зачем? Ольга Михайловна ни в чем не виновата, она вас любит от всей души, хотя надо бы дать пинка вам хорошего под зад и за вихры оттаскать как следует…

…Это реплика Егора Атаманова, пронеслось у Максима в голове, не моя. Но какая разница!..

Земсков опять вцепился в свои волосы. Руки у него были красивые. Благородные руки героя. Должно быть, у Фединого отца-кардиолога тоже красивые руки.

…Сейчас артист Земсков придумает, что делать дальше. Сейчас он разыграет свою мизансцену. Не дадим ему шанса. Ни одного.

– В тот день, когда убили Верховенцева, разразился скандал, и вы решили под это дело уйти из театра. Вы давно собирались, но в тот день решили окончательно. Видимо, вы часто принимаете всякие решения и уверяете себя, что они окончательные!.. В антракте вы ринулись к главному режиссеру, чтобы объявить об уходе. И чтоб выглядело так, что это вы под горячую руку вознамерились.

– Никуда я не ринулся!

– Ринулись, ринулись! Вы еще дышали воздухом сцены, вы ненавидели Валерию, которая вас оскорбила, вы были… в порыве!

Ляля Вершинина взяла с подоконника фарфоровую пастушку и вертела ее в руках. Уши у нее пылали.

– Вы вбежали в кабинет главного режиссера и обнаружили его на полу. Он был мертвый или только без сознания?

Земсков стиснул кулаки. Теперь он в упор, не отрываясь, смотрел на Озерова.

– Ну, это не так важно. Все равно спасать его вы не стали. Вы постояли над ним, раздумывая, что теперь делать. Позвать на помощь? Чтобы вас застали, скажем так, наедине с мертвым или умирающим человеком? Вы трус и негодяй. Вы были насмерть перепуганы и ушли бы, просто прикрыв за собой дверь, но тут на глаза вам попался портфель с ключами от директорского сейфа. О том, что в сейфе лежат полмиллиона рублей, знал весь театр, и вы, конечно, тоже. Вы утащили ключи, рассудив – между прочим, совершенно справедливо, – что вот-вот начнется паника, вы сможете спокойненько зайти в кабинет Юриваныча и денежки из сейфа прибрать. Они бы вам очень пригодились, вы же Москву собрались покорять!..

Ляля все играла с фарфоровой пастушкой.

– Вы так и сделали, – продолжал Озеров, как будто сказку сказывал. – Денежки – пять пачек – вам деть было некуда, вы же в сценическом костюме были, я его внима-ательнейшим образом изучил, он весь в обтяжечку сделан, чтобы вашу замечательную фигуру зритель видел во всех подробностях. Деньги вы спрятали здесь, в театре, чтобы назавтра, после того как уедет полиция, труп заберут и паника немного уляжется, за ними прийти.

– Бог мой, – выговорил директор и, скособочившись на правую сторону, стал тереть сердце. – Бог мой.

– Но это вовсе не конец истории, уважаемые коллеги! На другой день деньги из тайника, куда их пристроил господин Земсков, пропали. Он искал их… неистово. Он запер в подвале моего коллегу и Василису, единственную из костюмерного цеха, кто был в тот день на работе. Она могла ему помешать. Он все перерыл, но денег не нашел. И он перепугался. До смерти перепугался! Земсков решил, что некто видел, как он прятал деньги, и забрал их! И тогда Роман Земсков придумал, что нужно сделать для того, чтобы убедить дирекцию и следствие, если таковое будет предпринято в отношении пропавших денег, что их утащила Ляля. Это показалось ему очень удобно и просто. Так удобно и просто, что он осуществил свой план прямо в тот же день. Он явился к Ляле домой, якобы для того, чтобы забрать свои вещи. Что может быть естественней?! Он вытащил у Ляли из сумки ключи от ее кабинета, это для него было дело привычное! Утром отпер Лялин кабинет, подложил связку Верховенцева в буфет, запер дверь, а ключи вернул Ляле. Просто бросил в сумку, подкараулив ее на лестнице в театре. Оп-ля!.. Он ни при чем, и даже подозревать его никому не придет в голову, потому что ключи нашлись у Ляли, это видело полтруппы.

– Ах, ты гад, – процедил сквозь зубы Егор Атаманов. – Ах, ты пакость какая…

– Это ваши выдумки. – Земсков прикинул, что лучше сделать, и вскочил, опрокинув стул. Вышло отлично. – Ляля, не слушай их!..

– Ключи у нее из сумки могли стащить только вы, – продолжал Озеров, – кроме вас, к ней в дом никто не приходил. И вернуть могли только вы, Ляля тем утром больше ни с кем не сталкивалась, прошла на рабочее место, и все.

– Это вранье!

– Да, – спохватился Максим. – Еще воротник. Помните, Юриваныч, у Софочки воротник пропал, в котором Валерия Дорожкина играла всех принцесс и королев?

– Ну, как же мне не помнить, Максим Викторович! Разве позабудешь такое?! Скандал был не то что на весь театр, на весь город звезда наша… гневалась! Так ведь и не нашли мы его, воротник этот треклятый.

– Я нашел, – объявил Озеров.

При этом замечании Земсков изменился в лице уже совсем по-другому – глаза у него обессмыслились на секунду, и рот утратил всяческие очертания.

– Воротник этот Валерия подарила Роману. По всей видимости, в знак любви и особых отношений, да?..

Дзи-инь, звякнула фарфоровая пастушка, которую Ляля крутила в руках.

– Роман Земсков мужчина во всех отношениях победительный, – продолжал Озеров, – и успевал абсолютно на всех фронтах, насколько я понимаю. Ляля Лялей, но еще и Валерия Павловна была охвачена, так сказать, его любовным темпераментом. Может, и еще кто, не знаю, врать не буду.

– Как же, Максим? – спросил совершенно изнемогающий директор. – Они же постоянно ссорились, чуть не дрались! Да и в тот день тоже… поскандалили.

– А это все игра, дань таланту, Юрий Иванович! Они же у вас… гении, я столько раз это слышал. На публике они играли ненависть, и хорошо играли, им все верили! Вас это, должно быть, забавляло, а, господин Земсков? Вы ловко водили за нос всех этих… недоумков.

– Да с чего ты взял, что они… друг с другом… что у них… отношения-то?!

– Ну, если внимательно посмотреть записи спектаклей, все становится ясно и понятно. Прикосновения, объятия, трепет и всякое такое. Но это не главное. Главное – воротник. Показать?..

Озеров выхватил из портфеля ноутбук, включил и сунул под нос директору.

– Вот, например, сцена. Во-он он, воротник, под костюмом виден прекрасно. А вот еще сцена, это уже другой спектакль. И здесь кружева выглядывают!.. Понятно, что Софочка и ее девочки не могли его найти, они же в личных вещах не искали, да еще у мужчин, воротник-то женский! Я так понял, что Валерия Павловна подарила его Роману в знак особой, тайной любви, он его и надевал исключительно под костюм, после того как костюмеры уходили. Тайный привет от ветреной возлюбленной, так романтично!.. У всех на виду, и никто не догадывается! Прямо готический роман.

– Заткнись, – процедил Земсков и поднял упавший стул. Озеров следил за ним краем глаза.

– Так вот! Именно в этот воротник и были завернуты деньги, взятые из сейфа. Это как раз совершенно неоспоримый факт, а не мои догадки о тайной любви и знаках! Мы сейчас можем пойти к господину Земскову в гримуборную и там непременно найдем этот самый воротник. Хотите пойдем, Юриваныч?

Директор тяжело дышал и все гладил ладонью грудь с левой стороны.

Роман Земсков обеими руками взялся за стул, прикидывая, швырнуть его или лучше размахнуться и ударить. Директора он не принимал в расчет, но эти два мужика… один режиссер, второй Лялькин пес цепной… они… мало ли, еще лицо попортят… хорош герой с фингалом под глазом, а все из-за какой-то ерунды, которую и доказать-то нельзя…

– Вы ничего не докажете, – заявил Роман и отпустил стул.

Озеров усмехнулся, и эта презрительная усмешка вывела Земскова из себя. Как будто тумблер внутри переключился! Он вообще легко умел переключать эмоции, все же он талант, да еще какой! Он умел захохотать и тут же зарыдать, и сразу стать серьезным.

– Вы ничего не докажете! – заорал он. – Вы кто?! Вы же дебилы, недоумки! Поду-умаешь, воротник! Какой, на хрен, воротник! Ну, взял я деньги, и что?! Зачем вам деньги?! Крышу чинить?! Все равно в вашем болоте все сгниет и развалится на хрен!..

Он вырвал у Ляли из рук фарфоровую пастушку и швырнул бо пол.

Чудесным образом пастушка не разбилась. Она глухо ударилась в ковер и покатилась.

Это было неожиданно и произвело совсем не тот эффект, на который рассчитывал талантливый артист.

Собравшиеся проводили пастушку глазами, потом Атаманов очень деловито подтянул рукава толстого белого свитера, уверенно подошел, крепко взял Земскова за ухо и поволок вон из кабинета.

Артист выл и загребал ногами.

Озеров стал спрашивать Юрия Ивановича что-то о «Дуэли», тот от неловкости и стыда стал отвечать, Ляля изучала золотую рыбку в пакете.

Вой постепенно отдалялся, пока совсем не смолк.

– Вы ему по собственному желанию не подписывайте, – посоветовал Максим. – Сделайте хоть это!.. Придумайте какое-нибудь служебное несоответствие.

– Как же так, – растерянно пробормотал директор, – как же так-то… И Валерия Павловна!.. И деньги!..

– Деньги нашлись, – с нажимом сказал Максим. – Да, записывать его в главной роли я не буду. Давайте этого вашего Ваню Есаулова!..

Вернулся Атаманов и сказал, что проводил артиста до самого выхода из театра, даже на улицу вывел.

– Я там его на лавочку приткнул, – добавил Егор хмуро. – Посидит, охолонет немного.

– Ляля, вы меня извините, – вдруг сказал Озеров. – Я должен был все рассказать, а вы должны были услышать.

Она кивнула, подняла с ковра пастушку и пристроила рядом с золотой рыбкой.

– Пойду на свое рабочее место, – она улыбнулась. – Мне кажется, я там не была… лет сто. Пьесу-то мы с вами так и не обсудили, Юрий Иванович. Помните, я пьесу новую нашла?

– Еще обсудим, обсудим, – пообещал директор. – Ты ступай, если у тебя силы есть. А ты на самом деле, что ли, репетировать хочешь, Максим? Еще раз?

– Да ведь главный герой у нас теперь новый.

В приемной зазвучали шаги, кто-то бежал, все разом встрепенулись и оглянулись.

В кабинет влетела Алина Лукина, за ней маячила Марина Никифорова.

– Папа, – закричала Алина с порога. – Мы сейчас шли, а там Рамзес… его кто-то избил до полусмерти! Он подняться не может, за голову держится и… и плачет… Надо в полицию звонить, папа!

– Ничего я его не бил, – пробормотал Егор Атаманов. – За ухо оттаскал, да и все.

– Папа!

– Не кричи, Алиночка, – попросил Юрий Иванович. – Хватит с нас сцен с утра пораньше. Ты на репетицию пришла?

Алина кивнула. Глаза у нее были безумные.

– Вот и славно. Максим Викторович сейчас как раз начнет репетировать. Иди в зал, иди. И вы, Мариночка, тоже.

– Да, но у нас… ведущего актера среди бела дня избили, Юрий Иванович!

– Да никто его не бил, – поморщился директор. – Поговорили мы с ним, да и разошлись. Он, видишь, на лавочку пошел, и там теперь плачет, а мы здесь остались.

– А почему он… плачет?

– От стыда, – сказал Озеров. – Ему стыдно, что он украл деньги у вашего папы, Алиночка. Он теперь переживает.

– Он не мог! Вы что? Чокнулись? – закричали разом Марина и Алина, и кто-то еще полез из коридора, Софочка заглянула, загородив собой дверь, ехидная борода Валерия Клюкина мелькнула, и, растолкав всех, вбежала секретарша в сбившемся пуховом платке.

– Юриваныч, у нас ЧП, – выпалила она. – Земскова какие-то негодяи чуть не забили до смерти!.. Надо звонить, наряд вызывать.

Последней влетела Валерия Дорожкина.

– Я требую, – начала она с порога, задохнулась и перевела дыхание. – Я требую объяснений! Слышите вы, директор?! Почему мой партнер говорит, что его уволили самым подлым образом?! Что здесь происходит?!

– Давно пора, – подал голос Валерий Клюкин. – Наконец-то догадались.

– Замолчи, – сквозь зубы процедила Валерия, не оборачиваясь к мужу. – Я жду объяснений, немедленно, ну!

И она кулачком стукнула по директорскому столу.

– Я не выйду на сцену, пока не получу объяснений! Ноги моей не будет в спектакле, делайте что хотите!

– Зря вы все это затеяли, – сказал Озеров. – И Земсков ваш тоже! Он, конечно, мужчина чудовищно глупый, но все же не окончательный идиот. Ушел бы себе тихонько, никто бы и не заметил…

– Ты… ты сам идиот! – завизжала Валерия и кинулась на Максима, стараясь вцепиться в лицо.

Клюкин засмеялся, Софочка вскрикнула, все остальные шарахнулись кто куда. Кроме Атаманова. Он подошел и сзади взял звезду за локти. Она извивалась, вырывалась, пиналась, норовя ударить каблуком, но Егор держал ее крепко.

– Ти-ха! – гаркнул на весь кабинет Юрий Иванович. – Еще не хватает! Распустились!..

Печатая шаг, он вышел из-за стола и подошел к Валерии, которая все буянила.

– Деньги из моего сейфа украл Земсков, – заявил директор громко и четко. – Все слышали? В задних рядах тоже? Это факт установленный. С сегодняшнего дня в нашем театре такого артиста больше нет. Это тоже факт. И никаких сцен! Все по рабочим местам!

– Как… Роман? – прошелестела Алина. – Но ведь их Ляля Вершинина взяла. Мы сами видели ключи… мы же видели, да?

– Ты на него все свалила, сволочь, проститутка?! – завизжала Валерия. – Ты ему простить не можешь, что он тебя бросил ради меня, да?! Ты нам обоим мстишь, уродина?! Счастье наше тебе поперек горла, крыса?!

– Как ради тебя? – поразилась бедная Алина, а Марина Никифорова стала бледной как смерть – так на сцене полагается бледнеть при получении страшного известия. – Но вы же все время враждуете!.. И ты с Виталием Васильевичем была…

– А она у нас со всеми сразу, – влез Валерий Клюкин. – Да, дорогая?

Его супруга дрожала всем телом.

– Лишь бы не с тобой, – словно выплюнула она. – Лучше умереть!

Озеров изумился – столько ненависти было в ее голосе. Клюкин засмеялся и погладил ее по голове, она отшатнулась от него, как от змеи.

– Слушай, – на ухо Озерову сказал Атаманов, когда все разошлись и шум сместился из приемной в коридор. – Я по делам съезжу, а ты за Лялькой присмотри, Максим. Ей, видишь, невмоготу. Как бы она ферта жалеть не кинулась, в больничку не поволокла, ухо обратно пришивать.

– А ты его оторвал, что ли?

– Да ну.

– Присмотрю, ладно.

– Я к вечеру подъеду, заберу ее.

Озеров кивнул.

– Да, и баллон-то! Который пацан твой у ней в доме нашел, я еще сказал, что это мой! Ну, желтый такой! Я думал, он из-под растворителя.

Озеров начисто позабыл про желтый баллон.

– Так вот, не мой он, и не из-под растворителя. Там химия какая-то горючая, я точно не знаю, какая. Но не наш он, сто процентов. Из него, должно быть, шторы и шкаф поливали, когда подожгли дом-то.

– Вот черт.

– Ты молодец, что деньги нашел.

– Мне бы еще убийцу найти.

Атаманов посмотрел на него, хотел еще что-то сказать, не стал и вышел из кабинета.

Максим на этот раз репетировал даже дольше, чем в предыдущий – с единственной целью: заставить артистов играть, а не сплетничать по гримеркам и коридорам. В конце концов театр есть сознательный коллективный уход от действительности! Действительность была скандальна и от того очень притягательна, а Максим добивался, чтобы выдуманная жизнь пересилила настоящую, и добился, разумеется.

Все же это очень хороший театр, в нем работают замечательные артисты! Какое-то время они сопротивлялись, но он не оставил им шансов – даже Валерии, которая объявила было, что играть ни за что не станет, с чем Максим Викторович легко согласился и предложил главную роль Алине Лукиной. Валерия моментально вспылила и играла просто превосходно.

Расходились поздно, утренние события с изгнанием из театра артиста Земскова казались далекими и подзабывшимися, как будто случились полтора года назад.

Максим уходил почти последним, когда Егор Атаманов уже забрал Лялю домой.

У нее был до странности рассеянный вид, как будто она о чем-то напряженно думает. О Земскове она не сказала ни слова, и Озеров, поразмыслив, решил, что это скорее хорошо, чем плохо.

В конце концов низвержение идола могло иметь любые последствия – вдруг Ляле придет в голову поклоняться низвергнутому, просто чтобы поддержать и укрепить его. Женщины – странные существа. Их жертвенность, как и любовь, совершенно необъяснима.

В коридорах и на лестнице было пусто, шаги гулко отдавались от стен. Озеров, натягивая куртку и прикидывая, когда ждать Федьку – сегодня или все же завтра, – сбежал на один пролет и толкнул высокую тяжелую дверь с площадки.

Странное дело – дверь оказалось заперта. Некоторое время Максим глупо дергал ее – она не поддавалась и даже почти не шевелилась, так была тяжела и монументальна.

– Эй! – крикнул Озеров негромко и послушал, что там, за дверью. – Есть кто-нибудь?..

…Впрочем, шут их разберет, вполне возможно, что на ночь в этом крыле выход на лестницу перекрывают, и нужно пользоваться другой. Здание, как большинство старинных «настоящих» театров, было разделено на две половины – «мужскую» и «женскую». Так когда-то было положено, чтобы актеры и актрисы не чувствовали известной неловкости и не попадали в пикантное положение. До некоторой степени эта традиция сохранялась – на «женской» половине размещались в основном гримерки актрис и «дамские» цеха – костюмерный, парикмахерский, пошивочный, а на «мужской» – бутафорский, декорационный, механическая мастерская.

– Але! – еще раз на всякий случай крикнул Озеров и прислушался, выставив вверх ухо.

Ни шороха, ни звука.

На другую половину театра можно было перейти под самой крышей. Узкий чугунный мост висел над сценой в неизмеримой высоте. Максим забрел на этот мост всего один раз. Сцена оттуда казалась далекой и ненастоящей, и на ней, как раскрашенные фигурки из папье-маше, сновали крохотные и неслышные сверху артисты. Голоса со сцены сюда не доносились. Какое-то время Максим смотрел на них, свесившись через узкие холодные перила, потом у него закружилась голова, и он быстро ушел. Вполне возможно, был еще какой-то переход, но Озеров о нем не знал.

Вздыхая – на чугунный мост над пропастью ему совсем не хотелось взбираться, – он стал подниматься вверх. На площадках дергал двери, но все были заперты.

Последний пролет – выше только чердак! – был значительно уже и ниже остальных и освещен плоховато. Озеров рукой то и дело касался потолка, боялся, что с разгону врежется лбом в какой-нибудь выступ или трубу. Эту часть театра он совсем не знал.

Здесь давно не ремонтировали, нештукатуренные кирпичные стены казались мрачными и пыльными, как в развалинах, то и дело попадались неведомые ниши, углубления, выбоины, и Озеров вдруг подумал, что там, должно быть, притаились крысы. Просто полчища крыс.

Железная дверца на чугунный мост была приоткрыта, где-то далеко, видимо, внизу на сцене мерцал желтый свет. Максим потянул дверцу на себя – мост уходил в темноту, что там, на той стороне?..

– Что там может быть? – сам у себя громко спросил он. – Да лестница там!

Сзади зашуршало, и он моментально взмок от страха.

…Крысы?.. Полчища крыс?..

Решив не оглядываться, он шагнул на мост. Опять зашуршало, ему показалось, что очень близко, и он все же оглянулся.

Железная дверца, которую он совершенно точно прикрыл за собой, опять была приотворена.

…Что такое? Сквозняки?..

Он быстро пошел по мосту, загудевшему под ногами, как будто полк солдат маршировал!.. Далеко-далеко внизу на сцене горел одинокий фонарь, освещал самую середину, на которой торчал остов фанерного замка у декораций к вечернему спектаклю.

От высоты и темноты его затошнило, хотя никакими фобиями он никогда не страдал. Откуда-то взялась паника, ударила прямо в мозг: беги, спасайся!.. Он шумно перевел дыхание и посмотрел вперед. Пройти осталось примерно половину пути.

Беги, беги!.. Спасайся!.. Ты еще успеешь!..

От этой неконтролируемой, невесть откуда взявшейся паники Максим остановился, зажмурился и на ощупь взялся обеими руками за чугунные перила.

Он не знал, что такое паника, и не знал, как ее прогнать.

Чувствуя, как пот заливает лицо и шею, он, чтобы унять себя, несколько раз глубоко вдохнул. И тут мост вдруг снова затрясся и заходил под ногами. По нему кто-то шел!..

Озеров оглянулся в последний момент.

Из мрака на него летело безобразное чудовище с лошадиной мордой и провалами вместо глаз. Оно летело само по себе, надвигалось, приближалось.

Озеров, кажется, крикнул, а может быть, и нет. Остановилось сердце. Он больше не мог дышать и видеть.

Призрак надвинулся на него и ударил так, что слезы брызнули из глаз, и Максиму показалось, что раскрошились зубы. Он стал валиться на бок, но рук, державших перила, не разжал. Призрак крутанулся на месте, как в воронке, и ногой врезал Максиму по пальцам.

…От этого второго удара Озеров почему-то пришел в себя. Чернота схлынула, как и не было ее, освободив мозг и сердце.

Нет никаких призраков! Человек в маске пытается столкнуть его вниз. Человек, а не фантом – под фантомами не сотрясается чугун, и у них не бывает рифленых подошв!

Отцепившись от перил, Озеров пригнулся и головой вперед прыгнул, стараясь попасть призраку в колени. Тот взвыл, согнулся, стал бешено вырываться, и, кажется, у него отвалилась голова, потому что лошадиная морда полетела вниз. Озеров не отпускал противника, некоторое время они боролись, потом рифленый ботинок попал ему в висок. Кости черепа треснули и разлетелись и тоже стали сыпаться вниз, мелкие, как стеклянные осколки.

Все вокруг дрожало и тряслось, видимо, началось инопланетное нашествие.

Когда перед глазами у него прояснилось, он увидел, как по чугунному мосту убегает прочь человек в черных одеждах.

– Стой! – крикнул Озеров, а может, и не крикнул. – Стой!..

Цепляясь руками за чугунные перила, он поднялся и еще потерял время, потому что никак не мог сообразить, что нужно делать для того, чтобы побежать. Когда он все же сообразил, мост уже не гудел и не трясся – человек исчез.

С разбитой губы капало, он ковшиком подставлял ладонь, чтоб не капало на Федькин свитер – жалко свитер!.. – и доковылял до той стороны, и, кажется, опять крикнул:

– Стой!..

Никого и ничего не было в коридорчике, только тускло горели несильные лампы.

Максим помчался по лестнице вниз, в глазах у него было темно, но он все равно мчался, как мог, изо всех сил.

Вахтер дядя Вася, завидев его в коридоре, вытаращил глаза, уронил газету с кроссвордом и стал медленно вырастать из-за конторки.

– Кто сейчас вышел из театра?! Ну?! – заорал на него Озеров. – Вот сейчас, передо мной!

Торжественный дядя Вася побагровел, как от апоплексического удара.

– Ну?!

– Так ведь… никто. А… что стряслось-то?!

Этого Озеров не ожидал.

– Как… никто? – он уперся руками в колени, чтоб как-то дышать. Дышать согнувшись было легче.

– Не было никого. Что с тобой, парень?!

– Выходит, он в театре, – сам себе сказал Озеров. На темный паркет шлепнулась кровавая капля, и он с удивлением на нее посмотрел. – Выходит, он здесь?!

– Кто?! Кто здесь-то?! Чего у тебя приключилось?

Озеров махнул рукой и побежал обратно.

…Куда? Наверх в цеха, или вниз, на сцену?.. Куда он мог деться?! Маска! Когда они дрались на мосту, маска слетела и упала на сцену!.. Он подумал тогда, что у призрака оторвалась голова.

Через темные кулисы, поминутно спотыкаясь, Озеров выскочил на сцену. Там горел одинокий желтый фонарь.

Подмостки были пусты, никакой маски. Он обошел остов фанерного замка. Залез за него. Подсвечивая себе телефонным фонариком, встал на колени и пополз.

Маски не было.

– Парень! – Голос дяди Васи гулко отдался в полной тишине ночного театра. – Ты чего там?! С глузду, что ль, двинулся?!

– А-а!.. – завыл Озеров и швырнул телефон. – А, вашу мать!..

– Ты смотри, еще ругается!.. Сам-то цел?

Озеровский телефон, завалившийся за остов, внезапно зазвонил. Максим подобрал его, сел на декорацию и закрыл глаза.

– Да.

– Шеф? Шеф, это вы? А это я!..

Озеров вытер окровавленный рот и посмотрел на свою ладонь.

– С возвращением! – сам себя поприветствовал из трубки Федя Величковский. – С благополучным прибытием! Вы где? Стрип-клуб, ресторан, бар с девушками?..

– Подъезжай к театру, Федя.

– Сей момент, – согласился Величковский и вдруг что-то заподозрил. – Шеф, с вами все нормально?

– С глузду двинулся, – проскрежетал Озеров. – А так жив пока.

– Я… сейчас буду, – серьезно сказал Федя. – Минут через десять максимум.

…Искать ночью человека в помещениях театра – это даже не иголку в стоге сена и не каплю янтаря в куче песка. Все равно не найдешь. Это очень хитрый и опасный человек!.. Он просто так не дастся. Он решился на… да, на третье убийство. И это, третье, ему почти удалось, как и второе. Просто Максим Озеров был не готов умирать, а так… почти все получилось.

Не отвечая дяде Васе, который все что-то бормотал и всплескивал руками, Озеров вышел на улицу, обошел старинное здание и пристроился на лавочке перед главным входом с колоннами. Лавочка была холодной, ветер с реки ледяной.

В голове у него гудело, как будто по чугунному мосту шел полк солдат. Чтоб не так сильно гудело, он прилег виском на холодную спинку и принялся считать колонны. Сбился и начал снова.

Тут его и обнаружил Федя Величковский.

Он сел рядом и посмотрел начальнику в лицо.

– Что на этот раз?

Озеров досчитал колонны и выговорил с трудом:

– Лошадиная голова и переход над сценой. Который под крышей, знаешь?.. Меня пытались с него… сбросить. Он меня ударил.

– Так.

– Я его тоже ударил. Попал, по-моему, в коленку. Маска с него слетела, я видел. Пока я там… ковырялся, он ушел. И маску забрал. На сцене ее нет.

– Так.

– Это не призрак, а человек, Федя. По крайней мере, ботинки у него вполне человеческие.

– Так.

– Что ты заладил, ей-богу! Так, так!.. – Озеров пощупал губы. Там везде было больно. – Из театра до меня никто не выходил, дядя Вася сказал. Значит, он в театре остался. Или вышел, когда Вася за мной на сцену пошел. Какая теперь разница, все равно я его упустил!..

– Большая разница, – сказал Федька. – Это легко проверить, шеф.

– Ну-ну.

– Поехали, Максим Викторович. – Федя поднялся и стал поднимать Максима, как будто тот был немощным стариком. – Я вас моментально доставлю по назначению! Или в травмпункт хотите? Залить ваши раны раствором бриллиантовой зелени?

– Какойююю еще зелени, Федька?!

– Так зеленка называется – раствор бриллиантовой зелени. Вы не знали?

Озеров посмотрел на него.

– Как там Василиса? И твой отец?

– Папаша прекрасно, велел кланяться. Вася пока с ними осталась, до операции и там, на первых порах.

– С кем – с ними?

– С родителями моими, Максим Викторович. Папаша больную бабушку обещал вылечить и сделать здоровой, а когда он обещает, значит, так и сделает. Вася не хотела, конечно, отказывалась, но с моими дискутировать не то чтобы сложно – невозможно, мягко говоря! Я вот с детства стараюсь не дискутировать. Вася отказывалась, а ее бабушка сразу согласилась!

– Подожди, то есть Василиса…

– Ну да, она у нас. Бабушка в больнице, отец завтра делает ей операцию. Если все будет благополучно, – а все будет благополучно! – Вася там с ней какое-то время побудет, потом вернется в Нижний. Ну, я ее привезу, если вы мне дадите отгул. А если вы не дадите отгул, тогда я ее привезу в свой законный выходной. Потом я Васю обратно в Москву заберу, пока бабушка в больнице будет лежать, а потом…

– Стой, – морщась, перебил Озеров. – Не тараторь. Ты чего, влюбился, что ли?

Молодой сценарист кивнул как ни в чем не бывало.

– А что? Незаметно?

Озеров пожал плечами.

– Это все потому, что вы ненаблюдательны, Максим Викторович, – сообщил Федя Величковский. – Вот мамаша сразу все заметила. У нее потому что не взгляд, а рентгеновский аппарат. Нет, нет, аппарат УЗИ. Знаете, есть автомат УЗИ, а есть аппарат УЗИ, и назначение у них совершенно разное…

– Федя, – велел Озеров. – Заткнись.

– Сами спрашиваете, а потом – заткнись!

Они сели в озеровскую машину – Федя за руль – и покатили по вечернему городу.

– Зачем он решил вас убить? Вы… сказали или сделали что-то такое, что его напугало?

– Я не знаю.

– Что вы могли сказать или сделать?

– Не знаю.

– Или это… спонтанное решение? Такое ведь тоже возможно! Он увидел вас и решил столкнуть… в пучину! Нет, в бездну.

– Где увидел? И почему решил?! И кто – он?!

Некоторое время они молчали. Федя сосредоточенно смотрел на дорогу. Машину трясло на ухабах, и боль от зубов отдавалась Максиму в затылок и почему-то в локоть.

– А деньги? – спросил наконец Федя. – Деньги из директорского сейфа Рамзес похитил?

– Как ты сообразил?

– Да я еще когда-а-а сообразил! Больше-то некому, Максим Викторович. Инсталляцию под названием «Ключи в чашке» только он мог соорудить. Он накануне был у Ляли. Он столкнулся с ней у лестницы. Да и вообще!..

– Вот именно – вообще!.. Воротник, который, помнишь, пропал у костюмеров, ему подарила Дорожкина в знак пылкой, но тайной любви. В этот воротник он завернул деньги, когда вынул их из сейфа, и в этом воротнике их нашла Софочка.

– Подождите, какая такая любовь?! У них не любовь, а война, и они все время…

– Тем не менее, – перебил Озеров, которому противно было говорить о Романе Земскове и его любовях, и зубы очень болели, – у них такая любовь, Федя. Они всем заморочили голову ссорами и почти что драками, а на самом деле у них…

– Романтические отношения, – подсказал Федя. – И вы сегодня вывели его на чистую воду?

– Прилюдно. Ляля с соседом сидели в первом ряду.

– Значит, он мог вам отомстить?

– Кто-о?! Земсков?! Федька, ты ничего не понимаешь в людях!

– Вы тоже, как я погляжу, не очень.

– Этот Земсков, во‑первых, трус, а во‑вторых, болван. В прямом смысле слова!

– Я знаю, знаю, у него такая физиология мозга, – опять подсказал Федя быстро. – Он очень глупый человек.

– После того как Егор его за ухо оттаскал, он уселся перед театром на лавочку и плакал. То и дело вбегали актрисули и сотрудницы с воплями о покушении и избиении! Не мог он с лавочки вернуться в театр и попытаться скинуть меня с моста! Да еще в маске!

– Маска, – повторил Федя. – Действительно. К Ляле ведь тоже приходил… Вельзевул с лошадиной головой и с волосатыми лапами! Значит, маска та же самая.

– И что? Дальше что?

– Дальше все, Максим Викторович. Мы приехали, вылезайте.

Они вошли в гостиничный холл – Федя шел так, чтобы загораживать Максима.

Кажется, он уже когда-то шел, загораживая его собой. После пожара.

– Зубы-то целы? – спросил он уже в лифте. Озеров посмотрел в зеркало. На скуле синяк уже налился чернотой. Губы разбиты довольно сильно, и с одной стороны как будто разорваны немного. Должно быть, от зубьев рифленой подошвы.

– До свадьбы заживет, – выдал Озеров фразу, которую полагается говорить в таких случаях.

– До моей? – осведомился молодой сценарист. – Или до вашей серебряной?..

В номере Озерова было очень холодно – он забыл притворить окно, и сквозняк трепал легкую штору. Федя прикрыл створку, зажег везде свет и включил чайник. Потом достал что-то из рюкзака.

– Таблетки пить не буду, – напрягся Максим. – Хватит.

– О’кей, шеф, – легко согласился Федя. – А чай будете? Мамаша прислала превосходный английский чай. – И он потряс перед носом у Озерова жестяной банкой. – Она считает, что нет ничего лучше чашечки крепкого горячего чая, особенно если…

Жестяная банка вдруг напомнила Озерову важное. Он вроде помнил про это важное, а потом забыл начисто!..

– Слушай, Федя, – сказал он и взял у него из руки банку. – Помнишь желтый баллончик в Лялином доме? Егор сказал, что это его баллончик? Он чего-то там красил, а потом растворителем чистил! Помнишь?

– А должен помнить?

– Это не его баллончик, – продолжал Максим. – Он сначала решил, что его, а потом оказалось, что не его.

Федя подумал немного.

– И что? Допустим, его поджигатель оставил, ну и что? Отпечатки пальцев, что ли?.. Так это не проканает, Максим Викторович. Хотя… – он вдруг с размаху плюхнулся в кресло и стал с остервенением чесать голову, – хотя было что-то… я видел… или мне показалось, что ли… или не видел, а только подумал…

Озеров покосился на него. Пусть думает, вспоминает. Может, чего и надумает. Он сообразительный и быстрый, как белка. Не ошиблись они в мальчишке. Хороший мальчишка. Немного балабол и фанфарон, ну и что такого?.. Главное, Василису в Москву отвез, бабушку к отцу пристроил, и вообще, кажется, человек порядочный… Порядочный – какое старое, почти забытое слово!.. Кому теперь есть дело, порядочный человек или нет, главное – успешный. Если успешный, но непорядочный – значит, настоящий, правильный человек. Если порядочный, но не успешный – значит, неудачник, лишний, списать его со счетов, нет его и не было никогда.

– Что-то вы совсем… того, – где-то вдалеке выговорил фанфарон и балабол, – спите. Давайте-ка вот так, ложитесь, во‑от, правильно, очень хорошо, утро вечера мудренее…

Федя стащил с начальника башмаки, аккуратно поместил его ноги на диван, накрыл пледом и вышел, тихонько притворив за собой дверь.

Ему требовалось подумать.

Ему нужно подумать и позвонить Василисе. Он сегодня звонил ей раз пять или семь – всего-то!.. Он представил себе Василису в собственной пустой квартире, посмотрел на часы, чтобы удостовериться, пустая она или уже нет – родители возвращаются поздно, а у брата сегодня тренировка. На часы посмотрел и моментально забыл и о времени, и о Василисе, и о родителях с братом.

Желтый баллон с чем-то горючим, лошадиная голова, коньяк, который пил Верховенцев перед смертью, какое-то глупое отравление Валерии Дорожкиной, проделки Рамзеса, пожар в Лялином доме и предсмертная записка, драка Озерова на чугунном мосту над сценой… Должно быть что-то, объединяющее разрозненные части головоломки. Или кто-то объединяющий!.. Кто-то, кто, не жалея сил, стремится убивать и разрушать. Зачем?.. Во имя чего?..

«Кому дана такая сила, тот небывалый человек», вспомнилось ему.

Что за небывалый человек обитает в театре?..

Федя подумал, что знает этого человека, много раз проходил мимо, но почему-то не обращал на него внимания. Как можно не обратить внимания на такую ненависть и силу?.. Или он, Федя, что-то все время пропускает? Или не обращает внимания?

Он вошел в свой номер, как был одетый, лег на кровать, смяв шелковое покрывало, положил на живот телефон, закинул руки за голову и стал думать.

Утром Озеров проснулся от того, что к нему в номер ломился орангутанг. Орангутанг тряс дверь, крутил ручку и прыгал там, за дверью, так, что сотрясался пол.

Максим представил его себе – волосатое чудовище с желтыми клыками и квадратной мордой. Некоторое время Озеров продолжал лежать, хотя понимал, что орангутанг так просто не отстанет, его нужно прогнать. Он встал и, волоча за собой плед, распахнул дверь, приготовившись дать распоясавшейся обезьяне отпор.

– Доброе утро, Максим Викторович! – вскричал орангутанг, тараща шоколадные глаза. – У вас знатный фингал! У меня такой был в третьем классе, когда мы подрались с Димоном. Мы с ним только один раз подрались, с тех пор не дрались ни разу. А тогда наших мамаш даже в школу вызывали, – похвастался он, плюхнулся в кресло, по-обезьяньи длинной рукой дотянулся до шкафа, распахнул его и выудил пакетик и банку.

– Арахис соленый к пиву, – прочитал он. – Как вы думаете, можно употреблять его без пива, если прямо указано, что он к пиву?

– Федя, – сказал Озеров мученическим тоном. – Что тебе от меня надо, а?..

– Может, я хочу съесть именно ваш арахис и выпить именно ваше пиво? Прямо с утра?

– Ты ведешь себя со старшими как орангутанг.

– Между прочим, «орангутанг» переводится с индонезийского как «лесной человек». Orang – человек, а hutan – лес. Я почти говорю по-индонезийски. Его учит моя сестра.

– У тебя же брат! Какая сестра?

– Двоюродная, – с готовностью сообщил Федя Величковский. – Звать Сашкой, в университете учится. Очень красивая, хотя вредная немного. То есть полезная, но вредная.

Озеров улыбнулся.

– Мою жену тоже зовут Сашей.

– Это нам известно, – пробормотал «лесной человек», смутившись, как будто Озеров сообщил ему нечто очень интимное. – Слушайте, шеф, я как раз об этом хотел поговорить. Жена – это вам не кот чихнул.

– В каком смысле? – не понял Озеров.

– Нам нужно поговорить с женой Верховенцева. Еще раз. Получается, его смерть выгодна только ей! Да еще попытка отравить соперницу! Ну, да, да, попытка не удалась, но ведь была! Была такая попытка!

Озеров зашел в ванную и, не закрывая за собой дверь, принялся чистить зубы. Все лицо у него болело, во рту было горько. Он плескал воду себе в лицо и глотал ее с надеждой проглотить горечь, но она никак не проглатывалась.

– Шеф! Вы меня слышите?

Озеров промычал, что не слышит.

– Шеф, как она могла просто так его отпустить? Она же знала, что лишится всего! И почему-то отпустила его к Дорожкиной! Как такое возможно?

Озеров завернул кран.

– Ты раньше говорил, что она не похожа на леди Макбет.

– Я и сейчас продолжаю утверждать, что не похожа. У нее нужно спросить про… запасной аэродром, понимаете? Если она знала, что муж вот-вот с ней разведется, у нее должен быть приготовлен запасной аэродром! И про Валерию! Я тогда не понял, от чего эта Лариса так легко сдалась! Или она не сдалась, а решила покончить и с мужем, и с соперницей?..

– Да не было ее в тот вечер в театре, Федька!

– А-а! – тут напарник поднял палец. – В этом-то все и дело! Это и есть моя гениальная догадка!

– Что за догадка?

– Она устранила мужа не собственными руками! Она кого-то привлекла к этому делу.

– Приехали, – сердито сказал Озеров. – Наемный убийца? Как мне побриться, а?.. Вся рожа разбита…

– Зачем вам бриться, шеф?! Сейчас все метросексуалы и выдающиеся мужчины поголовно носят бороду! Это высший шик, вы что, не в теме?

– Ты хочешь сказать, что эта Зоя или как ее?..

– Лариса.

– Что она наняла кого-то, чтобы отравить мужа и Валерию?

– Нет, может, и не нанимала, но как-то… убедила, понимаете?

– Федь, в прошлый раз ты говорил совершенно противоположное. Ты утверждал, что она мужа любила и любит и очень казнит себя, что его не спасла. Потому что ей кажется, что он мог от неразберихи с актрисами убить себя. Или ты не так говорил?

– Так, – согласился Федя и почесался в точности как обезьяна. – Но, видите ли, в чем дело, шеф, сегодня ночью я много думал. Как правило, по ночам я сплю, но сегодня думал. И понял: она что-то скрывает.

– Да ну тебя.

– Нет, правда! Правда, шеф. Она сказала очень странную вещь. Я точно не помню, но что-то о пострадавшей стороне. Якобы есть еще одна пострадавшая сторона. То есть она и ее покойный муж – это одна сторона. Но есть и еще какая-то. Но я так и не понял, какая. Или она не сообщила, или я прослушал.

– И ты думаешь, что эта сторона и есть убийца? Которого она каким-то образом заставила отравить Верховенцева?

– Короче, надо с ней еще раз поговорить, – заключил Величковский. – Поехали? Я знаю, где она живет.

У Ляли были деньги, даже довольно много, она накопила, собиралась купить Ромке на день рождения компьютер – очень дорогой, неприлично дорогой. Он как-то показал ей фотографию знаменитого молодого писателя – на фото этот писатель сосредоточенно смотрел именно в такой ноутбук, а вокруг роились музы и грации. «Вот бы и мне такой же, – сказал Ромка с завистью и засмеялся. – Я бы, наверное, стал по-другому жить. Говорят, дорогие вещи меняют жизнь. Ты в это не веришь?»

Ляля не знала, верит или нет, ей никогда не приходило в голову менять свою жизнь при помощи вещей, а теперь вдруг пришло.

Оглянувшись по сторонам, не видит ли кто из знакомых, она потянула на себя стеклянную дверь. В магазине не было ни единой живой души, да и вещей маловато – несколько платьишек на блестящих рейках и сложенные особым образом кофты и свитера на деревянных полках.

Потолок в магазине был зеркальный и пол, кажется, тоже – в нем отражались многочисленные лампочки, брызгавшие острым белым светом, и Лялины сапоги, довольно грязные.

Какой-то человек вышел из-за тяжелой портьеры, посмотрел и скрылся.

– Что вы хотите?

Ляля обернулась. Очень высокая, очень худенькая и очень молодая девушка в черном брючном костюме, возникшая из пустоты, смотрела на нее сверху вниз. Лицо у нее было сонное.

Ляля растерялась.

…Чего она хочет? На самом деле? Она хочет потратить деньги, которые долго и трепетно копила на подарок для Ромки! Как объяснить это сонной девушке?

– Я хочу что-нибудь… такое, – пролепетала она, и собственный голос показался ей заискивающим. – Красивое и модное.

Девушка тихонько вздохнула.

– У нас все красивое и модное, – молвила она равнодушно. – Смотрите.

Ляля послушно посмотрела по сторонам, а девушка уставилась в сверкающее окно до пола, словно моментально позабыв о Ляле. Та, стараясь ступать только на черные квадратики плитки, чтобы сапоги не отражались так безобразно, подошла и перебрала платьишки на вешалках.

…Ну, и достаточно. Нужно уходить. Затея не удалась.

Ляля взяла с полки непонятный башмачок – он был очень легкий, хотя внутри меховой, на шнурках блестящие колпачки, а сам то ли лиловый, то ли сиреневый, – повертела и вернула на место.

– Спасибо, – сказала она в сторону девушки.

Та не обратила на ее мяуканье никакого внимания, вся подобралась, вытянулась и засияла леденцовой улыбкой. Ляля посмотрела – из глубины зала подходил давешний человек, снова вынырнувший из-за плотной шторы.

– Ничего не выбрали? – негромко начал он, не дойдя до Ляли. Она не поняла, к кому он обращается, и оглянулась по сторонам. Никого нет. Только она и продавщица! – Давайте я вам зимнюю коллекцию покажу, все, что на вешалках – это уже лето. Мы всегда спешим, зимой у нас весна, летом – осень. Ориентироваться трудно.

– Спасибо, – повторила Ляля, как попугай.

– Вам на каждый день или вечернее что-то?

– На… каждый.

– А вообще что вы носите? Брюки, юбки? Свитера, кардиганы?

Ляля попыталась сообразить, что она «вообще носит», и не смогла. Так, носит что-то. Какую-то одежду.

И девушка ей очень мешала! Она почему-то взволновалась, стала топтаться и улыбаться Ляле, как родной, и подсовываться поближе. Ляля отступила немного.

Человек приблизился, окинул Лялю молниеносным взглядом с головы до ног – оценил, но не обидно, а, пожалуй, профессионально, спокойно.

– Вы хотите поменять стиль?

Тут Ляля засмеялась, и ей стало легко.

– Ну, что вы! – сказала она весело. – Откуда у меня стиль! Нечего мне менять!

– Стили разные бывают, – не согласился человек. – У вас такой, у меня другой, у каждого свой.

Он еще раз быстро и внимательно осмотрел ее и как будто что-то прикинул.

– Я бы вас переодел в цвет, – произнес он задумчиво, словно решая серьезную задачу, – но сразу радикально все менять будет сложно. Какой цвет вам нравится?

– Цвет, – перепугалась Ляля, – я не знаю…

– Вот и я не знаю, – подхватил он, – так что воздержимся для начала, а там посмотрим, к весне поближе. – И совершенно другим, приказным тоном: – Настя, мне нужны артикулы тридцать шесть семнадцать, двадцать один одиннадцать, пожалуй, пятьдесят три тридцать.

Ляля проводила глазами девушку, которая ринулась за штору, как лань, которую настигает тигр. Человек, перебиравший на полке какие-то вещи, глянул мельком и улыбнулся:

– А что вы думаете? – сказал он и, кажется, даже подмигнул. – Не повезло ей, бедной. Начальство ввязалось, теперь проблем не оберешься. Начальство – это я. Меня зовут Илья, я хозяин магазина. Этого и еще… нескольких. – И он махнул рукой в сторону стеклянных дверей, за которыми шли по своим делам люди. Очевидно, где-то там были его магазины.

– Ольга Михайловна, – представилась Ляля.

– Вот так прямо и Михайловна? – спросил хозяин Илья. – Не просто Ольга, а Ольга Михайловна?

Она кивнула. Она уже много лет была Ольгой Михайловной и кокетничать ни с кем не собиралась. Времена, когда ей хотелось кокетничать, давно минули.

Даже когда был… Ромка, она не кокетничала. Она просто его любила, и все.

– Вы всегда носите серое?

– Еще коричневое, – сказала Ляля, у которой снова испортилось настроение, и вся затея с новыми нарядами показалась ей идиотской и слишком надуманной, как в плохом кино или глупом журнале. Лучшее средство от депрессии – шопинг!.. Купите себе что-нибудь прелестное, и вы увидите, как мир вокруг вас засияет новыми красками.

Какая глупость. Какая унылая чепуха. Никакие одежды ничего не изменят, мир уж точно не засияет.

– Вы не сопротивляйтесь, – вдруг сказал проницательный хозяин магазина. – Раз уж пришли, давайте что-нибудь придумаем! И не переживайте, я не стану заставлять вас что-то покупать.

Ляля вдруг покраснела.

– Если вам не понравится, вы просто уйдете, и все дела.

Егор Атаманов, выскочивший из машины, чтобы купить воды, краем глаза заметил что-то странное, почти невероятное, но не понял, что именно. Он остановился и посмотрел по сторонам.

Зимней улицей шли прохожие, довольно редкие по дневному времени. Сияли витрины дорогих магазинов – здесь были исключительно дорогие бутики, в них мало кто ходил. Ворона качалась на ветке старой липы, крутила головой и время от времени каркала на всю улицу – ка-арр!.. ка-арр!..

Ничего особенного, все как всегда.

И вдруг прямо перед собой он увидел Лялю. Это было так неожиданно, что он даже отступил немного.

Ляля была отделена от него хрустальной стеной, за которой она двигалась, улыбалась и говорила неслышное. Вот повернулась, вот оглянулась, куда-то пошла.

Атаманов задрал голову, прочитал название магазина и опять посмотрел за хрустальную стену. Ляли там не было, скрылась, канула в таинственный полумрак.

Он вдруг сильно взволновался. Так сильно, что трудно стало дышать, и сердце как будто стиснуло немного.

…Зайти? Или спугну?..

Он постоял еще немного, таращась на витрину, потом отошел и сел на лавочку.

– Пусть в цвете будет что-то одно, – говорил Ляле хозяин магазина. – А все остальное будет просто рамкой. Посмотрим, да?..

– Рамкой? – пробормотала Ляля.

Он подавал ей совершенно дикие вещи – штаны с широким поясом, кофту на крупных деревянных пуговицах, перекошенную на одну сторону маечку из невесомой ткани, все черное.

– Какой-то ужас, – выговорила она жалобно, и продавщица Настя посмотрела на нее как на душевнобольную.

– Это вам так кажется, – весело не согласился Илья. – Да вы померяйте, и посмотрим.

Ляля зашла в кабинку, совершенно точно зная, что мерять ничего не станет – зачем?! И так понятно, что это все не годится, не годится совершенно!.. И она покосилась на штаны.

…Я никогда в жизни не носила штанов, да еще как будто с иллюстрации к «Тарасу Бульбе»!

В кабинке свет сиял особенно ярко, и было много зеркал. Ляля, отражавшаяся во всех, показалась себе неряшливой старухой. Подол юбки весь забрызган грязью, она и не замечала…

Чтобы не стоять в дурацкой замызганной юбке, она стянула ее, стыдясь себя, и кое-как напялила запорожские штаны. Мягкая податливая ткань была особенной на ощупь, приятной.

Ляля мельком глянула в зеркало и, зацепившись взглядом, уставилась, словно не узнавая себя в той, что там отражалась.

Оказывается, она очень давно не смотрела на себя в зеркало!.. Она приблизила лицо и вгляделась.

За плотной шторой было тихо. Никто ее не торопил, ничего не спрашивал.

Ляля смотрела долго и строго.

Потом, не отводя от себя глаз, напялила остальное.

…Как сказал этот Илья? Пусть будет рамка?..

Из рамки на нее глядела какая-то женщина, скорее молодая, чем старая, немного бледная, но бледность, пожалуй, ей шла. Странные одежды сделали ее выше и легче, черты лица определились и как будто похолодели.

– Это я? – спросила Ляля сама у себя. – Это же я?..

По деревянной панели негромко постучали, в прорезь плотной шторы просунулась рука. В руке был огромный, очень тонкий шарф, то ли розовый, то ли сиреневый.

– Немного цвета, – сказали из-за шторы.

Ляля взяла немыслимый шарф, намотала на себя и отдернула штору.

– Неплохо, – оценил хозяин магазина, едва завидев ее. – Совсем неплохо!.. Вон большое зеркало!.. Настя, принесите еще кроссовки, вот те высокие, меховые. Они сюда просто просятся. Какой у вас размер?..

Ляля что-то пробормотала, видимо, назвала размер.

Илья поправил на ней шарф, по-другому его переложил и еще раз окинул ее взглядом с головы до ног.

– Немного блеска на губы, – подытожил он, – совсем чуть-чуть светлой пудры, и все. У вас есть длинное черное пальто?..

Ляля кивнула, рассматривая себя с почти болезненным чувством, – смесью неловкости, удовольствия, узнавания и страха. Словно в эту секунду в ней происходила какая-то перемена, настолько важная и отнимавшая у нее так много сил, что трудно было говорить.

– Все это можно носить именно с длинным пальто или, наоборот, с маленьким полушубком или короткой дубленкой. Вы слышите меня?

Ляля на него взглянула.

– Вот и хорошо. И померяйте кроссовки!..

Она сунула ноги в мягкий мех.

– Можно еще вон в то зеркало посмотреть, возле окна. Дневной свет важнее электрического.

Он посторонился, пропуская ее и явно любуясь ею.

Ляля Вершинина и не подозревала, что ею можно любоваться!..

Какой сегодня странный день, подумала она. Очень странный.

Она немного постояла у другого зеркала, внимательно глядя на себя – именно на себя, а не на свои новые одежды. За огромным, от пола до потолка окном неспешно двигалась зимняя улица, небо поднялось, отдалилось, и казалось, вот-вот выглянет солнце. Какой-то человек медленно подошел с той стороны и тоже стал смотреть на Лялю – из-за стекла.

И она нисколько не удивилась, узнав в нем Егора Атаманова!..

Так они стояли довольно долго, он там, она здесь, разделенные стеклом, и что-то происходило в окружающем мире и в них самих, и это было на самом деле очень важно.

Спохватившись, она оглянулась на продавщицу и хозяина, заспешила и стала стаскивать шарф, переливавшийся индийскими тропическими красками.

– Спасибо вам большое, я правда не ожидала!.. Это удивительно просто… Мне бы и в голову не пришло!

– Зачем вы снимаете? Оставайтесь в этом.

Ляля перепугалась.

– Ну что вы, нет, конечно. Да у меня, наверное, и денег не хватит… Я просто хотела купить что-то одно, а вы мне целый… гардероб подобрали!

Хозяин магазина подошел и тронул ее за локоть.

– Вам необходимы перемены, – заявил он. – Я же вижу!..

Продавщица издалека энергично покивала – необходимы, совершенно необходимы!..

– Это все прошлогодние вещи, мы сейчас посчитаем, и вы оцените ваши возможности. Настя, принесите калькулятор.

– Илья Андреевич, а кроссовки не прошлогодние…

– Наплевать, – перебил хозяин. – Какая разница?..

Звякнул колокольчик, они разом оглянулись. В стеклянные двери входил сосед Атаманов. Ляля вдруг на него засмотрелась – он оказался выше и шире, чем она себе представляла, и сразу занял очень много места в сверкающем помещении, потеснив собой искусственное, придуманное пространство зеркал, лампочек, полированных панелей и странных нарядов.

– Здравствуй, Ольга Михайловна, – негромко сказал сосед. – Какая ты… красавица. Глаз не оторвать.

Ляля все смотрела на него, как давеча на себя, узнавая и не узнавая.

– Ну вот, – хозяин магазина показал ей цифру в окошке калькулятора. – Не слишком страшно?

Ляля перевела взгляд на цифру. Получалось, что компьютерных денег ей хватит на все, еще даже останется немного!..

– Позвольте, – строго сказала она хозяину, – зачем вы меня обманываете?

Тут он засмеялся, громко, от души.

– Вот женщины, – обратился он к Егору, как бы вовлекая его в круг посвященных, и опять засмеялся, – все им нехорошо, везде обман подозревают!..

Тот подошел поближе и, не торопясь, смакуя, оглядел Лялю всю – от собранных в пучок блестящих волос и до лиловых меховых кроссовок.

– Хороша, – отвечая на его взгляд, поддержал хозяин магазина, – завидую.

– Позволь, Ольга Михайловна, я сам заплачу.

– Егор, ты что?! С ума сошел?!

– Да ничего я не сошел! А может, и сошел, кто его знает… Ты главное, – тут он передохнул немного от волнения, – ты, главное, не суетись, не торопись. Ты вот тут постой, погляди на себя, а я заплачу пока…

Они вышли из магазина, стараясь не смотреть друг на друга. Ляля осторожно ставила ноги в непривычных лиловых кроссовках, косилась вниз. Егор держал огромный пакет, в который собрали бывшую Лялину одежду. Хозяин магазина стоял у окна с той стороны, провожая их.

– Ты меня удивила, – сказал наконец сосед. – Ей-богу, удивила!.. Я тебя такой и… не видел никогда.

Она взяла его под руку, очень крепко.

– Я сама себя давным-давно не видела. Или никогда не видела!

– Вот это точно.

– Давай выкинем это все?.. – Она подбородком показала на пакет. – Вот прямо сейчас!

– Давай, – моментально согласился он. – Хорошо бы с моста в речку, да только лед кругом!

– Что мы, не найдем, куда выкинуть?

– Найдем, – сказал он. – Конечно, найдем!..

Солнце, пробив белые зимние облака, вдруг ударило по глазам, и Ляля зажмурилась изо всех сил. Когда она открыла глаза, мир вокруг был совершенно другой, яркий, сверкающий, объемный, как будто кончилось черно-белое кино, снятое на скверной зернистой пленке.

– Пойдем гулять, Егор, – предложила Ляля. – Куда-нибудь подальше!.. В кремль пойдем?.. Или вообще на ту сторону? Мне очень нужно, очень! Или ты по делам ехал?..

– Да подождут мои дела, Ляля!.. Вот куда твоей душе угодно, туда и пойдем. Сколько хочешь, столько и будем гулять, что нам!..

– Ты поговори со мной, – попросила Ляля и посмотрела ему в лицо. – Хочешь, я расскажу, что у нас в театре происходит? Юриваныч еще до всех этих… катастроф одну пьесу одобрил, я тебе не рассказывала?

Он помотал головой – нет, ты ничего и никогда мне не рассказывала!.. А я так ждал, так надеялся, что когда-нибудь расскажешь. Вот оно и наступило, это «когда-нибудь», а казалось, уже не наступит.

…Какой сегодня странный день!

– Молодой драматург ее написал, совсем мальчишка, по-моему, из Екатеринбурга. Я поначалу даже читать не хотела, думаю, что там он мог написать, наверняка какая-нибудь чепуха, их всех в постмодернизм тянет и в левацкие настроения. И такая прекрасная оказалась пьеса, про дачу!.. Я взялась читать, оторваться не могла, потом Юриванычу дала, он очень обрадовался. Хорошая пьеса по нынешним временам редкость, знал бы ты какая!.. Решили ставить, он под постановку хотел даже молодого режиссера пригласить из Питера. Ну, чтоб окончательно молодежный спектакль был! И Виталий Васильевич согласился, даже звонил этому питерскому. А потом… потом… все случилось, и стало нам не до пьесы.

– Да погоди немного, – отозвался Атаманов, – сейчас разгребемся, и будет тебе пьеса.

– Ты думаешь?

– Уверен.

Ляля вздохнула и прищурилась на солнце.

– Хорошо, что ты уверен. А то мне стало казаться, что больше уже ничего и никогда… Что ничего не будет, понимаешь?..

– По мне, все только начинается. Ну, в смысле, самое интересное.

– Выходит, ты оптимист, Егор.

Он покрепче прижал локтем ее руку.

– Смотри, вон мусорка! Ну чего? Решай давай! – И он в разные стороны помахал объемистым пакетом. – Выбрасываем? Или, может, еще сгодятся вещички-то? А то выбросим, потом жалеть будешь. А?..

Ляля перехватила пакет, и вдвоем, раскачав как следует, они запулили его в высокий кузов мусоровоза.

– Вот так, – сказала Ляля, отчего-то страшно гордясь собой. – Вот так-то!..

Когда Озеров и Величковский позвонили в дверь, вдова Верховенцева играла на рояле. На площадку доносились далекие звуки, которые смолкли, едва задребезжал в глубине «адвокатской квартиры» старинный колокольчик.

– Что ни говорите, шеф, – пробормотал Федя, хотя Озеров молчал, – а режиссер-то наш покойный умел жить!.. Умел!.. Вот вы где живете? В панельной многоэтажке в Дегунино Восточном?

Озеров быстро на него взглянул.

Распахнулась высокая створка, и перед ними предстала вдова Верховенцева. На этот раз Федя Величковский все оценил сразу. На ней были джинсы, порванные, скорее всего, кем-то из пары Дольче – Габбана или тем, или другим собственноручно, и темно-синяя рубаха с закатанными по локоть рукавами. Волосы распущены по плечам.

– Здравствуйте, Федор, – сказала она как ни в чем не бывало. – Я правильно запомнила ваше имя?

– Абсолютно! – с излишней пылкостью вскричал смущенный ее видом Федя. – Абсолютно правильно, Лариса Николаевна. А это мой начальник Максим Викторович Озеров, он в прошлый раз… отсутствовал.

Вдова пристально посмотрела на Максима, даже голову немного склонила набок.

– Вы подрались? – неожиданно спросила она и спохватилась: – Проходите, проходите, пожалуйста.

Федя почему-то думал, что в квартире на этот раз будет пыльно и неуютно, – хозяева уехали, пропали, никто не смотрит за домом, и он постепенно приходит в запустение.

И ошибся.

В квартире стало еще уютнее. Даже на крышке рояля, которую Лариса бесшумно опустила, когда они вошли в гостиную, не было ни пылинки. Она немного помедлила, повернулась и сложила руки на груди.

– Вы хотите еще поговорить со мной о Виталии?

– Мы топчемся на месте! – объявил Федя. Фраза явно была заготовленной. – Мы не можем найти… причинно-следственных связей.

Озеров неслышно хрюкнул и покачал головой.

– Помогите нам, Лариса Николаевна! Пожалуйста.

Она вздохнула.

– Я бы помогла, но… чем? Чем я могу помочь? И все-таки, что с вами случилось? – обратилась она к Озерову.

– Ну, меня тоже пытались… убить. Но я не давался. Вот результат, – то, что вы видите на моей физиономии.

Она кивнула, принимая объяснения.

– Хотите кофе? Так положено спрашивать, когда приходят гости! Или вы не гости, а… расследователи?

Тут вдруг Озерову пришло в голову, что он, пожалуй, не знает, о чем именно станет ее спрашивать. У Федьки, кажется, была какая-то идея, но, увидев вдову, Озеров совершенно позабыл, какая именно.

– Лариса Николаевна была актрисой, – вступил Федя, как будто рассказывал Максиму о своей давней приятельнице. – Они познакомились с Виталием Васильевичем, как раз когда она играла на сцене. Потом Виталий Васильевич специально для нее ставил спектакли. А потом появилась… Валерия, и все изменилось. Я правильно рассказываю?

Она кивнула.

Озеров прошел к полосатому адвокатскому креслу и сел.

– Получается, – сказал он вдове, – что мотив для убийства есть только у вас. Вы это понимаете?

– Я не думаю об этом, – Лариса Николаевна улыбнулась совершенно искренне. – Я не могла его убить, и я его не убивала. Вы это понимаете? – в тон ему спросила она.

– Честно сказать, не очень.

Она пожала плечами, как бы говоря – ничем не могу помочь.

– Я все же сварю кофе. И у меня есть превосходный порто! Виталий любил хорошие вина. С кофе очень вкусно.

Лариса вышла.

– Ну что? – в нетерпении зашептал Федя. – Что вы думаете?

– Необыкновенная женщина.

– А! Что я говорил?!

– Ты много чего говорил, Федька!.. На леди Макбет она не похожа, тут ты прав.

– Вы так говорите, потому что она вам нравится, или потому, что она правда не похожа?

Озеров не знал ответа на этот вопрос. Он был уверен, что все поймет по ней с первого взгляда, все ему станет ясно – как с Лялей или Валерией Дорожкиной. А тут – полная загадка.

…Или она так уверена в своей силе? И всегда знала, что Верховенцев-Бочкин никогда и ни за что ее не бросит, что Дорожкина просто эпизод в жизни «увлекающегося, талантливого человека»? Таланту же положено постоянно кем-то увлекаться! Это называется – гореть. Талант должен все время пылать от любви, холодеть от ненависти, стискивать зубы от отчаяния, плакать от счастья, всякое такое. Проделывать все это он должен прилюдно, публично, лучше всего в Интернете, чтобы охватить эмоциями как можно больше народу. Если человек ничего этого не делает, кто поверит, что он настоящий талант?!

Лариса внесла поднос с кофейником, чашками и узкими хрустальными рюмками. Она все делала очень ловко, красиво и почти бесшумно. Озеров смотрел на нее, не отрывая взгляда.

– Я вам не нравлюсь? – спросила она, расставляя чашки и не поднимая глаз.

– Нравитесь, – бухнул Максим. – Должно быть, вы всем нравитесь! И я никак не могу понять, как Верховенцев мог вас бросить!

– Он собирался, но не успел, – доброжелательно объяснила Лариса.

– А вы верили в то, что он… сможет?

– Поначалу нет. – Она налила в высокие рюмки плотное красное вино. – А потом чем больше думала, тем больше убеждалась, что это вполне возможно. Он бы, может, и не решился, но…

– Валерия его заставила бы.

– Думаю, да. От нее трудно было отвязаться. Понимаете, о чем я говорю? Есть люди, которых очень просто впустить в свою жизнь, а потом невозможно выгнать. Они не уходят, что ни делай, как ни старайся! Они очень изобретательны, изворотливы даже!.. Все знают такие истории! Когда человек готов на все, что угодно, лишь бы не отпустить другого и получить с него дивиденды. Упечь в тюрьму, обвинить в изнасиловании, в педофилии, в слабоумии! Подключить полицию, врачей, адвокатов!

Федя сел на пол около стены, по-турецки скрестив ноги. Он слушал очень внимательно.

Лариса протянула Озерову крохотную чашку, и Феде тоже подала. Она, казалось, нисколько не удивлена тем, что он сидит на полу.

– Валерия именно такая? – уточнил Озеров, глотнув из чашки. – Вы ее имеете в виду?

Лариса кивнула.

– Она только на первый взгляд просто… артистка, со всеми вытекающими из ее профессии последствиями. На самом деле она гораздо более глубокий… персонаж. И ей очень много нужно для самой себя, понимаете? Чтобы ей было удобно, красиво. Чтоб вкусно себя кормить. Чтоб возить себя на курорты и купать в ласковом море. Чтобы украшать и одевать себя!.. Виталий это как-то проморгал. Хотя он разбирался в людях, я знаю.

– Хорошо, – сказал Озеров после короткого молчания. – Если все так, почему вы ему не помогли? Почему вы не избавились от нее вместе, вдвоем? Если он один не мог справиться?

Она засмеялась.

– Я ведь тоже поняла это не сразу. Я долго думала, а потом решила устраниться. Я подумала, это наказание – когда-то я тоже увела его от жены, и вот все вернулось! И я решила, будто это правильно и справедливо. А потом было уже поздно. Когда я поняла, что Виталий не хочет со мной разводиться. Он объявил о разводе, и я поверила ему, а он, похоже, надеялся, что я его не отпущу. Что я сделаю все, чтобы он остался со мной. Но я ведь уже решила по-другому! Я заставила его разлюбить.

– И разлюбили? – спросил Федька негромко.

– Мне показалось, что да.

– Так не бывает.

– Не бывает, – согласилась Лариса. – Сейчас я это знаю точно.

– То есть вы его не разлюбили?

Максим сердито зыркнул на него, но Федя не заметил.

– Вы должны были пойти и надавать этой Валерии по башке, – выпалил Величковский, – а не рассуждать и не миндальничать!

Лариса быстро вытерла глаза льняной салфеткой. Салфетка была крохотной, с вышивкой по краям, белое на белом, очень красивая. Все в этом доме было красиво и удобно устроено – ее собственными руками для ее собственного мужа, который собирался уйти от нее к артистке Дорожкиной.

– Я не хотела усложнять, – объяснила Лариса, как будто оправдываясь перед Федей. – Виталию и так было трудно, я видела, как ему трудно. Он и в первый раз очень тяжело разводился. И сказал, что второй раз не переживет.

– Вы знали, что у Валерии был еще один любовник? – это Озеров спросил.

Лариса посмотрела на него.

– Что вы говорите? Какой… любовник?

– Роман Земсков по кличке Рамзес.

– С чего вы взяли?!

– То есть вы не знали. А Верховенцев знал?

– Этого не может быть, – растерянно сказала Лариса. – Как… Земсков? У него же Ляля…

– Он многостаночник, как, собственно, и Валерия. Успевали они на всех фронтах.

Тут Лариса заплакала – слезы поднялись, затопили глаза, пролились, потекли.

– Бедный муж мой, – прошептала она, губы у нее дрожали и кривились. – Бедный мой муж…

В батареях негромко и уютно сипело, ветер налегал на стекла, и Федя подумал ни к селу ни к городу, что скоро весна, хотя до весны было далеко. Еще много всякой воды утечет, прежде чем наступит весна – чистой, веселой, талой воды и грязной, отравленной.

– У кого еще мог быть мотив? – спросил Озеров, когда Лариса немного справилась со слезами.

Она пожала плечами.

– У сына?

– Бог с вами, конечно, нет. Виталий давным-давно разделил между нами наследство. Он так собой гордился! Именно по этому поводу. Он чувствовал себя немного английским помещиком: вот и завещание давно готово, и бумаги в порядке.

– Значит, нет мотивов.

Она разглаживала на колене салфетку – белое на белом.

– Я все время думаю об этом, – решилась она наконец. – Вдруг… вдруг он сам? А я не остановила… Иногда я смотрю на снимки и думаю, почему нельзя остановить время? Вот фотография. На ней остановленное время. Но почему нельзя взять и остановить его в жизни? Хотя бы для того, чтобы просто подумать и что-то понять. Почему нельзя, вы не знаете?

Озеров встал, приткнул на стол чашку и залпом выпил порто из высокой рюмки. И налил себе еще.

Федя Величковский вцепился орангутаньими руками в растрепанные волосы и немного покачался взад-вперед.

– Говорю вам, – пробормотал он себе под нос, – говорю вам, шеф, наша история про любовь и месть. Точно!..

Выпалив эту белиберду, он подскочил и бросился вон из гостиной, Озеров проводил его глазами, а вдова, кажется, даже не заметила.

– Лариса, кто мог все это устроить? Кто мог отравить вашего мужа? Да еще так… скоропостижно, между действиями спектакля?! Кто мог поджечь Лялин дом, чтобы все свалить на нее?.. Якобы она совершила злодеяние и решила покончить с собой! Если все это проделали не вы, то кто?

– Я не знаю.

– Любовь, – повторил за Федькой Озеров. – Любовь и месть. Какая, к черту, месть?..

Хлопнула входная дверь, от сквозняка вздрогнули кружевные шторы.

…Федька? Ушел?..

Озеров выпил вторую рюмку – Лариса не обращала на него внимания, все разглаживала салфетку, – вышел в просторный коридор «адвокатской квартиры» и посмотрел сначала налево, потом направо.

Никого.

Максим заглянул в ближайшую комнату. Там тоже никого не было, чистота, тишина и порядок. На стенах фотографии, на окнах те же кружевные занавески.

Одна фотография в рамке почему-то была снята со стены и валялась в кожаном кресле. Озеров подошел и взял ее в руки.

На ней были четверо – Лариса с Верховенцевым и Валерия Дорожкина с мужем, – а вокруг какая-то иностранная красота: толпа, брызги света, странные люди, даже повозка и лошадь с султаном. Озеров положил фотографию на стол и пошел было вон, но охнул, вернулся и снова схватил снимок.

…Ну, конечно! Вот оно!..

Он почти возил носом по стеклу. Ошибиться было невозможно.

Максим побежал в гостиную, где неподвижно, как статуя, сидела вдова.

– Вот это, – сказал он и сунул фото ей под нос. – Вот этот снимок!..

Она безразлично взглянула.

– Мы как-то были на карнавале в Праге. Там на самом деле очень интересные карнавалы. Хотя почему-то считается, что на карнавал нужно ехать в Венецию. Но я вообще весь этот… разгул не очень люблю. Мне кажется, у Виталия там все и закрутилось с ней… с этой, – она подбородком указала на Валерию. – Я потом часто вспоминала. Они где-то пропадали вдвоем, мы… сидели в кофейне на набережной. Валера, ее муж, тоже человек не очень компанейский. Странно, да? Муж и жена – тезки. Маску эту дурацкую купили. Какая-то лошадь, а на самом деле сатана.

– Где она?! – перебил Озеров. – Где сейчас эта маска, Лариса?!

Она посмотрела на него, словно проснувшись:

– Как… где? У Валерии Дорожкиной. Виталий ей подарил сразу же. Она потом везде ее с собой таскала, цепляла на себя, у всех уличных фотографов снималась. Ей, наверное, казалось, что она в этой маске очень сексуальна. Женское тело и лошадиная голова. Прямо древнегреческие мифы. Господи, какая чушь…

– И она все время была у Валерии?

– Лошадиная голова? Конечно.

Озеров швырнул фотографию на пол и ринулся вон из «адвокатской квартиры».

Федя Величковский доехал до театра драмы за семь минут. Въехав прямо на пешеходную улицу, он приткнул озеровский джип к решетке, огораживающей старую липу, и подумал мимоходом, что шеф, пожалуй, штраф из его зарплаты вычтет.

Он промчался мимо торжественного вахтера дяди Васи, на ходу снимая куртку с мордой льва на спине. Куртку он пристроил на перила лестницы – не мог тащить ее с собой, – и, перепрыгивая через ступени, помчался на четвертый этаж.

…Скорей, скорей! Только бы успеть!

Он сам не знал, зачем подгоняет себя, но чувствовал, что вот-вот, и время уйдет совсем. Он же давно догадался, давно! Догадался – но не сложил два и два.

Ты слишком разбрасываешься, говорил отец. Ты слишком поверхностно ко всему подходишь. Ты никогда ничему не научишься, если будешь скакать по верхам! Ты не замечаешь людей и события, а если замечаешь, то не даешь себе труда дать им оценку.

…Это правда. Все это чистая правда, он не дает себе труд и скачет на лихом коне.

Но он изменится, обязательно изменится! Он станет лучше, и Василиса будет им восхищаться всю оставшуюся жизнь.

Федя не думал, сколько ему осталось жизни. Он был уверен, что вечность.

Тяжелая двустворчатая, обитая железом дверь в декораторский цех была закрыта. Федя потянул на себя створку и чуть не повалился назад, так легко она подалась.

Он был здесь только один раз, давным-давно, когда шатался по театру, только узнавая его и думая о том, как ему все нравится!.. Особенно нравится драма, в которой он, Федя Величковский, играет роль умного и отстраненного наблюдателя – столичный франт среди провинциалов!..

В громадном высоком помещении пахло стружкой и клеем – приятно.

– Але, – сказал Федя громко. – Але, гараж!..

Никто не отозвался, и он прошел за решетки, на которых крепили декорации. Решетки тоже были тяжелые и на вид неподъемные. Над ними болтались цепи, крюки, рядом горбились механизмы, лебедки с провисшими тросами и еще какие-то приспособления.

Под самым потолком шла железная галерея, заваленная всякой рухлядью – улыбающееся румяное солнце в человеческий рост, растопырив фанерные лучи, лежало на боку, его почти закрывал щекастый и курносый месяц, дальше была приткнута медуза Горгона со змеями, пара колонн, скрещенных, как шпаги, макет самолета времен Отечественной войны, дальше чучело медведя и еще много всякой ерунды.

Задрав голову, Федя посмотрел на галерею и по сторонам.

Убедившись, что никого нет, он быстро пошел к верстакам, которые тянулись вдоль дальней стены, широкие, уставленные банками с краской, тисками и всякими инструментами. Почему-то Федя был уверен: он быстро найдет то, что должен найти, хотя пространство оказалось огромным, незнакомым и пугающим.

Федя стал перебирать банки и баллоны, пачкая пальцы красками и еще какой-то химией. Лоб у него вспотел, и немного зашумело в голове – должно быть, от резкого острого запаха.

…Он не может не найти!.. Конечно, найдет. Просто нужно искать внимательнее.

Ты слишком спешишь и очень поверхностно ко всему подходишь!

Желтый увесистый баллон с черными буквами он обнаружил в самом углу за верстаком. Собственно, не один баллон, а целый ящик, набитый плотно, как коробка с патронами. Одно гнездо пустовало.

Федя Величковский присел на корточки возле ящика. Почему-то ему казалось очень важным понять, что именно написано на коробке, он все никак не мог разобрать – этикетка была порвана посередине и скособочена.

Тут что-то легонько толкнуло его в спину. Он клюнул носом, оперся рукой о пол и оглянулся.

За ним стоял Валерий Клюкин с короткой железякой в руке и смотрел вроде с интересом.

– Ну что? – спросил он тоже с интересом. – Нашел?

– Нашел, – ответил Федя, соображая, что ему теперь делать, и Валерий как будто прочитал его мысли.

– Ты сиди, сиди, – велел он негромко. – Не поднимайся.

И поиграл железякой – туда-сюда.

– Да ладно, – сказал Федя. – Брось ты. Все знают, что я здесь, даже вахтер дядя Вася.

– Положить мне на дядю Васю, – отозвался Валерий. – Все равно никто ничего не докажет. Я тебя во‑он в окошку спущу. Тут высоко, лететь далеко. А двери я запер.

– Да что тебе толку от того, что я из окна выпаду? Только проблем больше! Тебе драпать надо, а не со мной тут… возиться.

– Я сам знаю, что мне надо.

– Знаешь, а баллон у Ляли на столе оставил! С чем баллон-то?..

– С морилкой. Горит, как бензин! Китайцы делают. Деловой народ китайцы!.. А баллон я не забыл. Я же думал, там все дотла сгорит! И если б не начальник твой, так и было бы. Все как по нотам – дура эта якобы режиссера отравила за то, что он ее любовника собирался уволить. И жену мою отравила, потому что она Ромку у нее увела! Написала письмецо прощальное, и адью – на тот свет!..

Федя осторожно сел на край ящика с превосходной китайской морилкой. И ногу повернул так, чтобы можно было резко вскочить. Ему хотелось думать, что он успеет резко вскочить.

– Так ведь ничего у тебя не вышло, Валера. Жена не отравилась, и Ляля не погорела! Выходит, неудачник ты, Валера.

Клюкин захохотал, закинув кверху бороду.

– Это я-то неудачник?! Да я всех вас раскусил давно, удачников, и в гробу видел! Вон супруга моя – удачница! Все мужики ее, все в ногах валялись, все имела, чего пожелает! Кончилось все! Кранты! Ничего больше нет – ни денег, ни славы! И не будет никогда.

– Так ты режиссера отравил, чтоб супруге насолить? Ну, ты молодец. Умище прямо как у Карла Маркса!

Тут Валерий Клюкин посмотрел на него в явном затруднении, и Федя вдруг подумал стремительно – может, он не так уж умен? Может, Клюкин вовсе не хладнокровный и опасный противник, которого он себе придумал?..

– Зачем ты убил Верховенцева, а?

– Затем, чтоб Валерка, сволочь, ни с чем осталась! Нет, я бы и ее убил, но коньяк она больно плохо пьет, совсем почти не потребляет. Я знал, что она пригубит только и бросит! Так и вышло. Он-то весь стакан высосал, а она не стала. Но мне так даже забавнее показалось! Она ведь за него замуж собиралась, за старикана этого! Он денежный, старикан-то! И моя уверена была: она все получит – и дома, и квартиры, и дачку на Рублевке! Все рассказывала про его дачку на Рублевке. Мне хвасталась, дура!.. А я – ррраз! И оставил ее голой, как была. И ролей никаких ей больше никто давать не будет!..

Клюкин опять захохотал, подбросил и поймал свою палку. Федя шевельнулся на ящике.

– Я в коньяк трисонал добавил, хорошо так добавил, от души. Им кого хочешь можно травить, хоть крыс, хоть собак. Мы его в краску добавляем, когда стойкость особая нужна. Он не пахнет совсем. Ну и пришел к нему. Давайте, говорю, выпьем с вами, Виталий Васильевич, родную жену вам из рук в руки отдаю, но зла на вас не держу. Жизнь есть жизнь, вот как оно все повернулось. На развод сам подам, чтобы вам с ней хлопот меньше! Он и выпил, козел старый! А тут и она нарисовалась, вся такая прекрасная, прямо со сцены к нему прибежала! Я ей свой стакан отдал. Думал, выпьет – хорошо, а не выпьет – и черт с ней. Все равно больше ничего не будет. Хрен старый так и так помрет.

– Подожди, – прервал его Федя Величковский. – То есть Валерия знала, что ты Верховенцева отравил?

– Я у нее не спрашивал! Догадалась, наверное.

– Значит, догадалась, – повторил Федя. – И ничего никому не сказала.

– Зачем ей говорить? Какой резон? Старый хрен помер, и черт с ним. А меня она боится, – добавил он с гордостью. – Так боится, что трясется вся! Знает, что я с ней в любую минуту… что захочу, то и сделаю. И молчать будет до могилы. Никому не скажет. Хоть и наказал я ее примерно по всем статьям.

– Я не понял, – задумчиво проговорил Федя Величковский. – Ты больной, что ли?..

– Я-то здоровый! Она от меня гулять будет, дачи и миллионы в наследство получать от любовников старых, а я что? Чем я хуже? Тем, что я не баба сисястая и мне никто никаких наследств не оставит?

– А Ляля? Ее за что?

Клюкин поморщился.

– Да она ни при чем. Подвернулась просто. Ключи Верховенцева у нее нашли? Нашли. Письмо прощальное она писала? Писала! Я его случайно взял со своими бумагами с полки, когда пришел за подписью и прочел. Вот и решил – если я ее сожгу, все подумают, что это она старого хрыча отравила, а потом, значит, раскаялась и сожгла себя. И баллон тот треклятый должен был сгореть! Все должно было сгореть дотла! Если бы…

– Если бы не начальник мой, я слышал уже. Я когда баллон увидел, сразу про тебя подумал, – сказал Федя. Он опустил руку и осторожно нащупал в ящике пластмассовую крышку. Сидел он так, что Клюкин его движения не заметил. – Правда, потом меня сбил с толку Егор Атаманов, он сказал, что это его баллон. И я про тебя забыл. И маска! Ляля говорила, что на нее напал призрак с лошадиной головой, но в костюмерной нет никаких лошадиных голов. А у Ларисы Верховенцевой я видел фотографию. На ней твоя жена была как раз с такой маской. Я сначала не обратил внимания, а когда шеф мой сказал, что на него напал человек в маске…

– Вы с ним больно борзые, – перебил Клюкин. – Какое ваше дело? Записывали бы спектакль, да и обратно в Москву! А вы тут целое расследование затеяли! Он мне мешал. И ты мне мешаешь!..

– Еще как, – согласился Федя. – Еще как мешаю!.

Молниеносным движением он выхватил из ящика баллон, сковырнул крышку и пустил в лицо Клюкину струю. Тот выронил железяку, закрылся руками и завыл.

Сценарист и сын врачей Федя Величковский вскочил, изо всех сил ударил противника баллоном в лицо и кенгуриными прыжками помчался к двери.

Клюкин выл, закрыв лицо, и мотался из стороны в сторону, как будто его качало ураганом.

Федя добежал до двери, в которую кто-то колотил изо всех сил, повернул ключ и распахнул ее.

За дверью оказались Максим Озеров и директор Юриваныч.

– Жив? – отрывисто спросил Озеров и заглянул ему за плечо.

– Феденька, родимый, как же так? – запричитал директор. – Что тут такое творится, а?

– Жив, жив, – заверил Федя. Лоб у него взмок, и немного дрожали руки. – Хорошо, что вы так быстро… пришли.

Озеров вдохнул и с силой выдохнул.

– Будешь мою машину без спросу гонять, – сказал он, – я тебя в угол поставлю и задницу надеру. Понял?..

– Нет, как нас провожали, как провожали! Вы заметили, Максим Викторович? – Федя сдернул с головы войлочную банную шапку «Пар всему голова» и зашвырнул ее на заднее сиденье. И нацепил темные очки, хотя солнца никакого не было. – Женщины рыдали, мужчины крепились! Море цветов! И духовой оркестр ка-ак грянет! Трубы, литавры, все дела!

– Что ты несешь?

– А что такое? Директор приглашал вас приезжать к нему без церемоний? В любое время дня и ночи, триста шестьдесят пять дней в году? Он объявил себя вашим должником и другом по гроб жизни?

Озеров вздохнул.

– Заведующая литературной частью всплакнула на вашей мужественной груди?

Озеров опять вздохнул.

– Ее щит и оборона по фамилии Атаманов и по прозванию Егор приглашал вас летом на рыбалку на острова? Не только летом и не только на рыбалку? А всегда и везде? Он говорил вам, что, если бы не вы, его личное и несомненное счастье по-прежнему было бы туманной, я бы даже сказал, невозможной перспективой?

Озеров не стал вздыхать. Слушать Федькину болтовню ему было приятно.

– А «Дуэль»? Она же вышла просто превосходной!

– «Дуэль»? Ты что, сам ее написал?

– Ее Чехов написал, потому она и превосходна! Я про спектакль, шеф! Спектакль у вас получился просто ураган! Потрясение! Какие чувства! Какая экспрессия!

Федя вытащил из наколенного кармана безразмерных штанов телефон, нажал кнопку и сказал начальнику:

– Прошу пардону, мне нужно позвонить.

Озеров засмеялся. Ему весело было ехать в Москву по федеральной трассе М7, думать о том, что все позади и вечером он будет дома – рассказывать Сашке про любовь. Он думал, что, как это ни странно, история оказалась про любовь. Вся – от начала до конца.

– Але, Вася, – между тем говорил томным голосом его напарник. – Это я, Федя. Вася, выходи меня встречать за околицу. Але, Вася, ты меня слышишь или ты меня не слышишь? Выходи за околицу, говорю. Куда, куда, на МКАД!..

И уже другим, деловым тоном:

– Как бабушка? А, хорошо, отлично. Вечером, да. Не вздумай правда на МКАД переться. Вась, дай мне мамашу. Все, целую, я еще позвоню. Мам, привет, я скоро буду. Ты мне картошки пожарь. Только побольше. И чаю с лимоном, и хлеба с сыром! Да, давай. Хорошо. Мы осторожно.

Федя опять нажал кнопку и сунул телефон в карман.

– А что, Максим Викторович, – сказал он и задрал на лоб темные очки. – Куда у нас следующая командировка планируется? Что будем записывать?

– В Тбилиси, Федя. Записывать будем Шота Руставели.

– Это что, – ужаснулся Федя, – «Витязя в тигровой шкуре»?! Вот там страсти, Максим Викторович, костей не соберем!..

Дорога была почти пустой, солнце поливало пыльный капот машины, и впереди их ждало самое лучшее, что только может быть в конце пути, – разговоры про любовь.

Content

Татьяна Устинова
Шекспир мне друг, но истина дороже