Фиона Макфарлейн

Ночной гость

Fiona McFarlane

THE NIGHT GUEST

Copyright © 2013 by Fiona McFarlane

All rights reserved

© Н. Кротовская, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается моим родителям

1

Рут проснулась в четыре утра, и в ее затуманенном мозгу мелькнуло: «Тигр». В этом не было ничего особенного, она толком не очнулась ото сна. Однако в доме был какой-то шум, от него она и проснулась. Шум доносился из гостиной на другом конце коридора. Как будто кто-то очень большой терся о диван и телевизор и, как ей показалось, о светлый реклайнер[1], который выглядел точь-в-точь как каминное кресло. За этим звуком последовали другие: тяжелое дыхание крупного животного, тембр которого наводил на мысль о внушительных размерах и поглощенности своим занятием; посапывание, производимое, несомненно, млекопитающим, и, несомненно, из семейства кошачьих, словно ее кошки, внезапно увеличившись в размерах, принюхивались огромными носами к пище. Но тяжесть спящих кошек ощущалась на простынях в изножье кровати. Тут было что-то другое.

Рут лежала и прислушивалась. Время от времени шум стихал, и тогда она слышала только глупый стук крови в висках. Порой из гостиной доносился приглушенный вой, сменявшийся настороженным дыханием. Кошки проснулись, напряглись, уставились куда-то в темноту и, наконец, когда зверь в гостиной громко фыркнул, спрыгнули с постели и, обезумев от ужаса, промчались по коридору на кухню и выскочили в сад через приоткрытую дверь. Вслед за внезапным бегством в гостиной прозвучало сдавленное мяуканье; именно оно, а также громкое урчание подтвердило догадку Рут о тигре. Однажды в немецком зоопарке Рут видела, как тигр ест; он издавал те же звуки: громкие и влажные, с низким гортанным мурлыканьем, перемежавшимся коротким предупредительным повизгиванием, как будто он мог зарычать в любой момент, не будь так поглощен едой. Да, судя по этим звукам, тигр ел что-то большое и кровавое, хотя в гостиной не было никакого мяса. Тигр! Возбудившись от этой мысли, Рут позабыла о страхе, и ей пришлось напомнить себе о нем. Тигр снова фыркнул, втягивая слюну, и повернулся на своих огромных лапах, как будто собирался лечь.

Отважно протянув руку в темноту, Рут нащупала на тумбочке телефон. Нажала кнопку, запрограммированную на вызов ее сына Джеффри, который в данный момент, как и положено здравомыслящему человеку, спал в своем доме в Новой Зеландии. Телефон зазвонил. Услышав хриплый голос Джеффри, когда тот ответил на звонок, Рут не ощутила раскаяния.

– В доме какие-то странные звуки, – произнесла она тихо и настойчиво. Она редко говорила с ним в подобном тоне.

– Что? Ма? – Джефф еще не очнулся ото сна.

Его жена, наверное, тоже просыпается, беспокойно ворочается в постели и включает свет.

– Я слышу тигра. Он не рычит, просто громко дышит и принюхивается. Как будто он ест и очень поглощен едой. – Рут поняла, что это самец, и это было утешительно: самка представлялась ей более опасной.

Голос Джеффри окреп:

– Который час?

– Вот послушай, – сказала Рут, протянув руку с трубкой в темноту, но рука показалась ей незащищенной, и она прижала ее к себе. – Слышишь?

– Нет, – ответил Джеффри. – Может, это кошки?

– Этот зверь гораздо больше кошки. Я хочу сказать, домашней кошки.

– Ты говоришь, что у тебя в доме тигр?

Рут молчала. Она не говорила, что у нее в доме тигр. Она сказала, что слышит тигра. Теперь, когда она проснулась и проснулся Джеффри, а также его жена и, возможно, дети, это различие казалось важным.

– Ах, ма. Нет там никакого тигра. Это или кошки, или сон.

– Я понимаю, – сказала Рут.

Она понимала, что здесь не может быть тигра, но сомневалась, что это был сон. В конце концов, теперь она не спала. И у нее болела спина, чего никогда не бывает во сне. Однако она заметила, что звуки стихли. Только море привычно шумело за окном.

– Может, пойдешь и посмотришь, что там? – спросил Джеффри. – Я буду с тобой на проводе. – Его голос выдавал неприкрытую усталость.

Рут вообразила, как он успокаивает жену, закрыв глаза и мотая головой, как бы говоря, что все в порядке, просто на мать опять накатило. Когда он приезжал к ней на Пасху, несколько недель назад, Рут заметила в нем то, чего не было раньше: настороженное терпение и привычку поджимать губы, когда она говорила вещи, казавшиеся ему странными. Так, глядясь в необычное зеркало – в лицо Джеффри, – Рут поняла, что достигла возраста, когда ее сыновья тревожатся за нее.

– Нет, дорогой, все в порядке, – сказала она. – Как глупо! Прости. Иди спи.

– Ты уверена? – спросил Джеффри, но его голос звучал невнятно. Он уже покинул ее.

Предложение Джеффри придало ей храбрости. Рут поднялась с кровати, пересекла комнату, не включая света. Она смотрела на белые ступни на ковре, пока не дошла до двери спальни. Потом остановилась и крикнула: «Кто там?» Никто не ответил, но в длинном коридоре Рут ясно ощутила запах густой растительности и материковый воздух, не вязавшийся с расположением ее прибрежного дома. Сырая ночь была слишком жаркой для мая. Рут решилась еще раз крикнуть «Кто там?», и в ее голове промелькнули заголовки: «Австралийка съедена тигром в собственном доме». Или, скорее, так: «Тигр включил пенсионерку в свое меню». Это привело ее в восторг. К тому же у нее возникло еще одно новое ощущение, к которому она отнеслась более внимательно: предчувствие необычных последствий. Рут чувствовала, что происходит нечто важное, но не могла сказать, что это: тигр или ощущение важности происходящего. Похоже, они были каким-то образом связаны, однако смысл последствий был несоразмерен событиям этой ночи, сводившимся к плохому сну, бессмысленному звонку и краткой прогулке до двери спальни. Ее что-то ждет, чувствовала она, что-то значительное и, разумеется, не имеющее отношения к действительности – так далеко она не заходила, – какой-то образ или, на худой конец, колебания температуры. У нее в груди забегали смешные пузырьки. В доме было тихо. Из-за слабости в груди Рут закрыла дверь в спальню и последовала за своими ступнями назад в постель. Мысли в голове стали путаться и снова потеряли ясность. Тигр, вероятно, уснул, подумала Рут и тоже уснула и проснулась только поздно утром.

Гостиная, когда Рут туда вошла, встретила ее приветливо. Мебель стояла на своих местах, учтивая, опрятная и едва ли не жаждущая одобрения, словно в чем-то провинилась и сейчас, принарядившись, ожидала прощения. Эта льстивая фамильярность подействовала на Рут угнетающе. Она подошла к окну и театральным жестом раздвинула кружевные занавески. Сад перед домом выглядел ровно так, как всегда, – гревиллея нуждалась в стрижке, – но Рут заметила в конце дорожки желтое такси, полускрытое казуаринами. Оно казалось таким одиноким, таким бессмысленно ярким. Должно быть, водитель заблудился и ищет дорогу – на этой пустынной полоске берега такое время от времени случалось.

Рут снова оглядела комнату. «Ха!» – сказала она, словно приглашая напугать ее. Когда это не возымело действия, она с некоторым разочарованием покинула гостиную. На кухне она распахнула ставни и выглянула из окна. Море ждало ее внизу, за садом, и хотя она не могла к нему спуститься – дюна была слишком крутой, а ее спина слишком непредсказуемой, – его присутствие каким-то непонятным образом благотворно влияло на нее; вероятно, подумала она, так же благотворно влияет на растения музыка Моцарта. Прилив был полноводным и плоским. Из травы на дюне вышли ее кошки. Остановившись у порога, они настороженно принюхивались и вдруг излишне уверенно вошли в дом. Насыпав им в миски корма, Рут смотрела, как они не отрываясь ели, пока не прикончили все. В их манере поглощать еду есть что-то библейское, решила она, неотвратимое, как чума.

Потом Рут заварила чай. Она сидела в своем кресле – единственном, которое ее спина хоть некоторое время выдерживала, – и ела на завтрак тыквенные семечки. В этом громоздком деревянном сооружении, доставшемся им от родителей мужа, мог бы раскачиваться викторианский священник, сочиняя проповедь. Но кресло плотно обхватывало спину Рут, поэтому она держала его в столовой у окна, из которого виднелись сад, дюна и берег. Она сидела в кресле, пила чай и исследовала новое чувство важности и необычности происходящего, испытанное ею ночью и не исчезнувшее до сих пор. Оно, несомненно, походило на сон, обладая способностью, подобно сну, постепенно изглаживаться из памяти. Рут знала, что к ланчу она может вовсе о нем забыть. Это чувство напомнило ей о чем-то жизненно важном, не то чтобы о юности в точном смысле слова, но о настойчивости юности, и ей было жаль с ним расставаться. Порой она надеялась, что конец ее жизни окажется таким же необыкновенным, как начало. Но понимала, что на это мало надежды. Она была вдовой и жила одна.

Тыквенные семечки, которые ела Рут на завтрак, хранились среди немногочисленных припасов в ее кладовке. Рут держала их в левой руке и брала попарно правой. Одна семечка отправлялась в рот слева, другая справа. То же самое она проделывала со своими ежедневными таблетками. Если принимать их определенным образом, они действуют эффективнее. С помощью этой симметрии – всегда начинать подниматься по лестнице с левой ноги и заканчивать правой – она поддерживала распорядок своих дней. Если она успеет приготовить обед к шестичасовым новостям, оба ее сына приедут домой на Рождество. Если водитель такси не позвонит в дверь, можно будет оставаться в кресле два часа. Она посмотрела на море и принялась считать волны. Если перед большой волной будет меньше восьми маленьких, она сметет песок с садовой дорожки. Сметать песок с дорожки было сущим наказанием, невыполнимой задачей, поэтому Рут, чтобы решить этот вопрос, расставляла себе ловушки. Она терпеть не могла подметать, не выносила бессмысленных занятий. Ненавидела убирать постель лишь для того, чтобы расстелить ее ночью. Много лет назад она внушила своим сыновьям уверенность в необходимости этих действий и сама верила в них. Теперь она подумала: если в следующие десять минут на берегу появится один человек, ночью ко мне придет тигр; если двое, тигр меня не тронет; а если трое, тигр меня прикончит. При этой мысли по ее телу быстро пробежала неконтролируемая дрожь, бравшая начало, как полагала Рут, в мозгу и выходившая через подошвы ног.

– Скоро зима, – сказала она вслух, глядя на опускавшееся море. Был отлив. – Скоро треклятая зима.

Рут хотелось бы знать какой-нибудь другой язык, чтобы обращаться к нему во времена непомерного чувства безысходности. Хинди, который она знала в детстве, когда жила на Фиджи, она забыла. Позже другим языком стало сквернословие, к которому она прибегала в мягкой, женственной форме. Она насчитала семь маленьких волн, что означало, что нужно подмести дорожку; она сказала «дерьмо», но не сдвинулась с места. Она могла глядеть на море целый день. Этим утром танкер стоял на краю мира, словно давно и безнадежно потерялся, а еще дальше в заливе, ближе к городу, Рут смогла различить серфингистов. Они мчались по волнам, которые отсюда казались не больше волн в ванне, просто игрушечными гребешками. И все в то утро было совершенно обычным, не считая крупной женщины, которая направлялась к дому и выглядела так, словно ее принесло ветром с моря. Она карабкалась вверх по дюне прямо к дому, волоча за собой чемодан, который после некоторой борьбы оставила в траве, и он соскользнул немного вниз. Бесстрашно взобравшись на вершину дюны, женщина решительно направилась в сад. С каждым шагом она заполняла собой все бóльшую часть неба. Ее широкие плечи, теплый оттенок кожи и темный глянец гладких волос напомнили Рут жителей Фиджи, и она встала с кресла, чтобы встретить гостью у кухонной двери. Пока она стояла, ее спина не выразила недовольства. Этот факт и национальность женщины наполнили ее оптимизмом. Рут вышла в сад и неожиданно возникла перед гостьей. Без чемодана, изнуренная долгим подъемом, в тонком сером пальто на фоне тусклого серого моря, она казалась выброшенной на берег. Возможно, она потерпела кораблекрушение или села на мель.

– Миссис Филд! Вы дома! – воскликнула женщина и поспешила к Рут с неуемной энергией, рассеявшей впечатление о кораблекрушении.

– Да, это я, – сказала Рут.

– Собственной персоной, – сказала женщина и протянула ей обе руки, сложенные так, словно она только что поймала надоедливую муху.

Придется и Рут протянуть ей руки; она протянула. Женщина взяла их в свои уверенные крепкие ладони, и так они стояли в саду, словно женщина пришла к ней именно за этим. Рут не доходила своей гостье до плеча.

– Вы должны меня извинить, – сказала женщина. – Я устала как собака. Так беспокоилась о вас! Я стучала в наружную дверь, но вы не отвечали, и я решила обойти дом вокруг. Я не знала про этот проклятый холм! Уф! – произнесла она, тяжело дыша.

– Я не слышала, как вы стучали.

– Не слышали? – Женщина нахмурилась и посмотрела себе на руки, как будто они ее подвели.

– Мы знакомы? – спросила Рут.

Она спросила это искренне. Возможно, она когда-то ее знала. Возможно, эта женщина была когда-то маленькой девочкой, сидевшей на коленях ее матери. Возможно, мать этой женщины заболела и оказалась в клинике ее отца. В его клинике всегда были дети. Они болтались без дела и дурачились, любили всех, кто попадался им на пути, и исчезали вместе со своими семьями. Возможно, эта женщина явилась из тех старых дней с посланием или приветствием. Но она казалась слишком молодой, чтобы быть из тех детей, – лет сорока с небольшим, с гладким лицом, ухоженная. Лицо без косметики, но с тяжелыми веками, как будто на них нанесены мягкие коричневые тени.

– Простите, простите. – Женщина выпустила ладони Рут и оперлась одной рукой о стену дома. – Вы же меня совсем не знаете. – Она приняла профессиональный тон. – Меня зовут Фрида Янг. Я здесь, чтобы приглядывать за вами.

– Ох, я не знала! – воскликнула Рут, как будто пригласила кого-то в гости, а потом забыла об этом. Уклонившись от неуклюжей тени Фриды Янг, полной благих намерений, она дрогнувшим, озадаченным, почти кокетливым голосом спросила: – Разве я нуждаюсь в уходе?

– Вам не нужна помощница по дому? Если бы кто-то подошел к моей двери – к моей задней двери – и предложил за мной приглядывать, я бы ноги ему целовала.

– Не понимаю, – сказала Рут. – Вас прислали мои сыновья?

– Меня прислало правительство, – заявила Фрида, вероятно питавшая радостную уверенность в положительном исходе беседы. Она сбросила пляжные туфли без шнурков и разминала в траве пальцы ног. – Вы стояли в нашем листе ожидания, и открылась вакансия.

– Какая? – (Зазвонил телефон.) – Я должна за это платить?

– Нет, моя милая! Платит правительство. Чудесно, правда?

– Простите, – сказала Рут, направляясь на кухню.

Фрида последовала за ней.

Сняв трубку, Рут прижала ее к уху, не говоря ни слова.

– Ма? – раздался голос Джеффри. – Ма? Это ты?

– Конечно я.

– Я просто хотел проверить. Убедиться, что тебя не съели ночью. – Джеффри позволил себе снисходительный смешок, какой его отец употреблял во времена беззлобного раздражения.

– В этом не было необходимости, дорогой. Я в полном порядке, – сказала Рут. Фрида сделала жест, который Рут истолковала как просьбу дать ей стакан воды. Она кивнула, чтобы показать, что вскоре займется ею. – Послушай, дорогой, в настоящий момент я не одна.

Фрида двигалась по кухне, хлопая дверцами шкафов и холодильника.

– О, тогда не стану тебя задерживать.

– Погоди, Джефф, я хотела тебе сказать, что ко мне пришла какая-то помощница. – Рут повернулась к Фриде. – Простите, но кто вы такая? Сиделка?

– Сиделка? – переспросил Джеффри.

– Я социальный работник, – ответила Фрида.

Это название было более приятно уху Рут.

– Она социальный работник, Джефф, и говорит, что пришла мне помочь.

– Ты шутишь, – ответил Джеффри. – Как она тебя нашла? Что она собой представляет?

– Она здесь рядом.

– Дай ей трубку.

Рут протянула трубку Фриде, та охотно ее взяла и прижала к плечу. Это был старый тяжелый телефон в форме полумесяца кремового цвета, прикрепленный к стене длинным проводом, чтобы Рут могла ходить с ним по дому.

– Джефф, – сказала Фрида, и дальше Рут могла расслышать только слабые отзвуки голоса своего сына.

Фрида сказала:

– Фрида Янг. – Сказала: – Ну конечно. – И потом: – Государственная программа. Ее имя значилось в списке, и открылась вакансия. – (Рут не понравилось, что о ней говорят в третьем лице. Она чувствовала себя так, словно подслушивает.) – Для начала час в день. Нужно оценить объем работы, а уж потом сделать выводы. Да, да, я обо всем позабочусь. – И наконец: – Ваша мать в надежных руках, Джефф. – И Фрида передала трубку Рут.

– Это великолепно, ма, – сказал Джефф. – Именно то, что нам нужно. Замечательное, в самом деле, замечательное использование денег налогоплательщиков.

– Погоди… – сказала Рут.

– Но я хотел бы посмотреть все документы, хорошо? Прежде чем ты что-нибудь подпишешь. Ты помнишь, как пользоваться папиным факсом?

– Минутку, – сказала Рут обоим, Джеффри и Фриде, и со стыдливой торопливостью, как будто торопилась в туалет, прошла в гостиную и встала у окна; желтое такси по-прежнему ждало в конце дорожки. – Теперь я одна, – сказала она, понизив голос и прижав губы к трубке. – Так вот, я не уверена, что хочу этого. Я чувствую себя вполне прилично.

Рут не любила говорить об этом с сыном. Это задевало ее и лишало уверенности. Она полагала, что ей следует испытывать признательность за его любовь и заботу, но это наступило слишком скоро. Она еще не старая, вернее, не слишком старая, ей всего семьдесят пять. Ее матери было за восемьдесят, когда появились первые проблемы. И как назло, это случилось сегодня, когда она чувствует себя неуверенно из-за ночного звонка и всей этой чепухи с тигром. Интересно, рассказал ли он об этом Фриде?

– Ты прекрасно себя чувствуешь, – сказал Джеффри.

Рут вздрогнула, легкий толчок отозвался в спине, и ей пришлось опереться левой рукой о подоконник. Те же слова он произнес во время своего последнего визита, когда завел речь о домах для престарелых и сиделках на дому.

– Фрида здесь только для того, чтобы оценить твое состояние, – продолжал он. – Она, возможно, просто возьмет на себя часть домашней работы, а ты сможешь расслабиться и наслаждаться жизнью.

– Она фиджийка, – сказала Рут, скорее для собственного успокоения.

– Вот и хорошо, тебе это ближе. А если это тебя не устроит, если она тебе не понравится, придумаем что-нибудь еще.

– Хорошо, – сказала Рут с некоторым сомнением, которого, в сущности, не чувствовала. Она приободрилась, хотя и понимала, что Джеффри опекает ее. Но она знала границы своей независимости, ее точные пределы. Она не была ни беспомощной, ни особо крепкой, где-то посередине, но еще была самостоятельной.

– Я сообщу Филу. Попрошу его тебе позвонить. И в воскресенье мы все обсудим подробнее, – сказал Джеффри.

Обычно они разговаривали по воскресеньям в четыре часа дня: полчаса с Джеффри, пятнадцать минут с его женой и по две минуты с каждым из внуков. Они не отмеряли время намеренно – так получалось само собой. Дети держали трубку слишком близко к губам. «Привет, бабуля», – шептали они ей в ухо, и она чувствовала, что они почти забыли ее. Она видела их на Рождество, и они ее любили. За год она превращалась в безликий голос, в почерк на конверте, пока они вновь не оказывались у ее праздничных дверей. Так повторялось три-четыре года после того, как она оправилась от потрясения, вызванного смертью мужа. Младший сын Рут Филип был другим. Он мог проговорить с ней по телефону два-три часа и развеселить ее так, что она задыхалась от смеха. Но Филип звонил не чаще раза в несколько недель. Он приберегал все подробности своей веселой и напряженной жизни (он преподавал английский в Гонконге, был отцом двоих сыновей, развелся, снова женился, любил виндсерфинг), вываливал их ей, а потом снова исчезал на месяц.

Джеффри закончил разговор в таком теплом тоне, что Рут впервые всерьез испугалась за себя. Его нежность была неотразима. Рут побаивалась сыновей. Она боялась, что их властная молодость разоблачит ее. Преуспевающие семьи, где каждый был энергичен, привлекателен и коммуникабелен, вызывали у нее тревогу еще в молодости. Теперь у нее были именно такие сыновья. Их голос имел определенный вес.

Пойдя вдоль телефонного провода, Рут оказалась на кухне и нашла Фриду за обеденным столом: та пила воду и читала вчерашнюю газету. Она сняла серое пальто, теперь безжизненно висевшее на спинке стула, и осталась в белых брюках и белой блузке, напоминавших сестринскую форму. Через плечо висела небольшая сумка, прежде скрытая под пальто, а сброшенные пляжные туфли валялись у двери. Ноги Фриды были вытянуты под столом. Голые пятки лежали на низкой перекладине стоявшего напротив стула, а руки на газете. Широкий лоб временами хмурился, а выщипанные в ниточку брови, вместо того чтобы придавать ей неизменно удивленный вид, подчеркивали мимику, красиво взлетая вверх. Все ее лицо было в движении, – казалось, останься оно неподвижным, оно растворилось бы в собственной мягкости.

– Вы только послушайте, – сказала она. – Один канадец, так? В инвалидном кресле. Ночью у него отключили электричество, по ошибке, вместо другого дома, и к утру он закоченел. Умер от холода.

– О господи, – проговорила Рут, неуверенно улыбаясь. Она отметила, что у Фриды открытые гласные, но твердое «т». – Это ужасно. Вы нашли воду?

Фрида удивленно посмотрела на нее.

– Я налила из-под крана, – ответила она. – Кто станет жить там, где можно замерзнуть за ночь? Я не против жары, но не выношу холода. Хотя, наверно, я никогда его по-настоящему не чувствовала. Знаете, – она откинулась на спинку стула, – я никогда не видела снега. А вы?

– Видела. Дважды, в Англии, – сказала Рут.

Ее спина трепетала, но тем не менее она наклонилась, чтобы погладить кошку. Она не знала, что еще ей делать. Кошка увернулась и прыгнула на колени к Фриде. Фрида, не взглянув на нее, начала умело поглаживать ее костяшками правой руки. Она не носила колец.

– А он приятный, ваш сын, – сказала Фрида. – У вас есть еще дети?

– Только два мальчика.

– Улетели из гнезда. – Фрида сложила газету, взяв как бы в рамку расплывчатую фотографию замерзшего канадца, и сбросила кошку с колен.

– Давным-давно, – сказала Рут. – У них уже собственные дети.

– Так вы бабушка! – вскричала Фрида с вялым энтузиазмом.

– Как видите. Я привыкла быть одна.

Фрида наклонила голову над столом и посмотрела на Рут. Казалось, каждый ее коричневый глаз уютно устроился под соответствующей бровью. В ней появилась серьезность, как будто она впитала ее от наиболее важных предметов в помещении: от газеты, стола и перекладин кресла Рут.

– Не думайте, что я здесь для того, чтобы составить вам компанию, миссис Филд, – сказала Фрида. – Я прихожу не в гости. Я буду приходить на час ежедневно, в одно и то же время. Делать свою работу и не доставлять вам хлопот. Никаких сюрпризов. Никаких посторонних в любое время дня и ночи. Я не посторонняя, но и не подруга. Я ваша правая рука. Я помощь, которую вы предлагаете себе. Вы сами о себе заботитесь, сами решаете, что делать. Ясно? Я все понимаю, миссис Филд, в самом деле, понимаю.

– О, – сказала Рут, поверившая в тот момент, что Фрида Янг уже «это поняла», что она уже знала – как она могла узнать? – о тигре и запахе в коридоре – это был, конечно, запах Фиджи, странного и безопасного места, – знала о сне, предвещавшем той глупой ночью что-то важное.

Но Фрида поднялась, нарушив чары. Ее тело вполне гармонировало с ее лицом, оно подходило ей по размерам. А голос теперь звучал бодро, утеряв свои волнующие заботливые нотки.

– На сегодня хватит, – сказала она. – Мне надо кое-что принести. Я оставила снаружи чемодан.

Рут последовала за нею в сад.

– Прекрасный день, – сказала Фрида, хотя день был унылый и пасмурный, а тусклое море лежало на тусклом песке.

Фрида не обратила внимания на открывавшийся отсюда вид. И начала спускаться с дюны к чемодану, согнув локти и подняв руки к плечам, словно боялась упасть. При спуске она двигалась с большей грацией, и в ее спине было столько силы, что у Рут заломило позвоночник. Волоча чемодан, Фрида остановилась и поправила волосы, темные и стянутые в строгий узел на затылке. Чемодан был тяжелым, подняв его рывком, она качнулась.

– Не беспокойтесь, миссис Филд, – сказала она. На лбу у нее блестела полоска пота. – Мы обсудим мои обязанности завтра. Я могу готовить, убираться, следить за тем, чтобы вы принимали лекарства, помогать делать зарядку. Купанье? Это тоже предусмотрено. Я здесь, чтобы решать любые трудности. У вас больная спина, верно? Я вижу, вы ее бережете. Займемся и вашей спиной. Ну вот. – Фрида втащила чемодан на гребень дюны, проволокла по саду в дом и поставила у кресла Рут под окном в столовой.

– Что там внутри? – спросила Рут.

– Всего лишь около трех тысяч килограммов. Надо было взять чемодан на колесиках. – Фрида пнула чемодан ногой, и в ту же секунду перед домом прозвучал сигнал автомобиля, как будто загудел сам чемодан.

– Это за мной, – сказала Фрида. – Я приду завтра утром. В девять часов вас устроит?

Она взяла пальто и стала искать свои туфли, пока Рут не показала, что они лежат возле двери. Машина снова загудела, кошки вскочили и бешено завертелись у ног. Фрида не наклонилась, чтобы их погладить, вместо этого она окинула взглядом кухню и столовую, словно обозревая безупречность своего творения, и уверенно прошла по коридору к двери.

– У вас красивый дом, – сказала она и открыла дверь.

Рут, следуя за ней, увидела прямоугольник света, в нем – очертания Фриды и, смутно, золотой бок такси.

– А чемодан? – спросила Рут.

– Я оставлю его здесь, если вы не против, – сказала Фрида. – Всего хорошего! – Она закрыла дверь.

Когда Рут подошла к окну в гостиной, перед домом уже не было ни Фриды, ни такси. В зимнем саду стояла высокая трава. Ни звука, кроме шума моря.

2

Гарри, муж Рут, каждый день отправлялся пешком в соседний город, чтобы купить газеты. Он делал это по совету своего отца, до восьмидесяти лет сохранившего легкую походку и кровяное давление гораздо более молодого человека. Именно во время такой прогулки Гарри умер, на второй год после выхода на пенсию. Он вышел из наружной двери своего дома и направился по узкой дороге (Рут с Гарри называли ее подъездной дорожкой) в сторону от моря. Море исчезло, воздух внезапно изменился, стал плотнее и пах скорее насекомыми, чем водорослями. Дорога была достаточно широкой для проезда машины, и Гарри, высокий человек, мог, раскинув руки, коснуться высокой травы и казуарин по обеим сторонам. У него за спиной остался дом, склон дюны, широкий берег и восходящее солнце. Было половина седьмого, погода к делу не относится. Он шел в привычном темпе, пока не достиг прибрежного шоссе, спускавшегося к песчаному холму, на котором стоял его дом. У подножия холма его ждала убогая автобусная остановка с покореженной доской для объявлений и разбитой скамьей. Здесь Гарри, прислонившись к черно-желтому дорожному знаку с надписью: «СТОП! АВТОБУС», почувствовал, что его сердце бьется как-то странно. Или так представляла себе Рут. Гарри сел на скамью спиной к дороге. Он был в светло-голубой рубахе, которая слегка вздувалась на спине, словно была рассчитана на небольшой горб. Отсюда он мог следить за полетом чаек над морским рукавом, отделявшим дорогу от берега. Он любил этот берег с детства.

Высокий рост Гарри, его безупречная осанка, слегка испорченная вздувшейся рубашкой, аккуратный белый ежик волос и неожиданно черные брови, мягкие изящные уши, расположенные под слегка неправильным углом, необычная дрожь его рук на благородных коленях – все это привлекло внимание проезжавшей мимо молодой женщины, которая остановилась на обочине. Перегнувшись через пассажирское сиденье машины, молодая женщина опустила стекло и громко спросила Гарри, как он себя чувствует. Гарри чувствовал себя плохо. При каждом ударе сердца его грудь бурно вздымалась, и, когда он отвернулся от моря к дороге, его вырвало на засыпанный песком бетон. Женщина позже вспоминала, что Гарри наклонился вперед, боясь запачкать одежду, что его левая рука, словно в женственном изумлении, была прижата к ребрам и что он попытался забросать свою блевотину песком, а голова его беспомощно кивала в знак согласия.

Эта женщина, которую звали Эллен Гибсон, описала эту сцену Филипу и Джеффри на следующий день после смерти их отца. Они расспрашивали ее, и она ничего не утаила. При жизни Гарри любил повторять одну фразу: «Умереть в канаве, как собака». Он употреблял ее по отношению к людям, которых не одобрял, но старался проявлять к ним терпимость (например, по отношению к одному премьер-министру): «Мне не нравится то, что он говорит, но я не хотел бы, чтобы он умер в канаве, как собака». Это было одним из проявлений всеобъемлющего демократизма его снисходительной души. Джеффри, несмотря на возражения младшего брата, передал рассказ Эллен Рут, и та прониклась любовью к этой Эллен, которая позаботилась о том, чтобы Гарри не умер в канаве, как собака. Эллен держала Гарри, когда он стал соскальзывать со скамьи на землю, и говорила, что все будет хорошо. Когда приехала «скорая помощь», Гарри был мертв.

На похоронах Гарри кто-то подвел к Рут маленькую застенчивую женщину с сухими глазами. Они назвали ее «юной самаритянкой». До этого момента Эллен Гибсон была воплощением принципа человечности и случайного стечения обстоятельств, теперь Рут познакомилась с ней как с человеком, присутствовавшим при смерти Гарри. Она казалась подростком, хотя у нее было двое сыновей. Эллен не позволила Рут ее благодарить, Рут не позволила Эллен высказать сожаление. Женщины долго держались за руки, пока вокруг бурлили похороны, словно надеясь передать друг другу любовь, которую было трудно объяснить ввиду непродолжительности их знакомства.

Теперь, когда Гарри не было уже пять лет, Рут была готова согласиться с тем, что добрые незнакомцы могут материализоваться и любить ее просто так, по причине своей доброты. Доказательством тому служила Эллен. Почему бы такой не быть и Фриде Янг? Женщина иного склада убедила бы себя, что Гарри – так или иначе присутствовавший в ее жизни – прислал Фриду, чтобы она заботилась о его жене. Но не Рут, которая испытывала смутный оптимизм по поводу загробной жизни, но никогда не была фантазеркой. Она чувствовала свою близость с правительством и была готова признать, что оно может прислать ей Фриду как результат долгой, благоразумной и законопослушной жизни. Рут и Гарри никогда не уклонялись от налогов. Дороги! Библиотеки! Школы! Социальные работники! Разумеется, Гарри не посылал Фриду, но Рут казалось, что он одобрил бы ее появление. А также ее сыновья, их жены и Эллен Гибсон, которая время от времени забегала к ней с пирогом или новой книжкой. А Рут любила одобрение. Оно облегчало жизнь. Делало ее блаженно ординарной. Ей вдруг захотелось выругаться. Тем не менее одобрение все равно ей нравилось.

После того как Фрида и такси уехали, Рут осталась предоставленной самой себе. О, это нежное пространство дня, заполнение всех этих приблизительных часов. В столовой она осмотрела Фридин чемодан, от которого исходил какой-то дерзкий запах, – старомодный кремовый чемодан, похожий на тот, с которым Рут сошла с парохода в Сиднее в 1954 году. Запертый чемодан был тяжелым. На секунду Рут забеспокоилась, не спрятана ли в нем бомба, осторожно пнула его ногой, и ей показалось, что она услышала плеск жидкости в бутылке. Это ее ободрило. Рут подмела песчаную дорожку, исполняя свой прежний договор с волнами, которые считала из окна. Потом, дав спине отдохнуть, наблюдала за морем. Съела тост с сардинами. Долго принимала душ, сидя на пластиковом табурете, который Джеффри купил во время своего последнего визита.

Все это время она думала о тигре. И о тех периодах своей жизни, когда она испытывала нечто похожее на нынешнее предчувствие последствий для себя лично. Она вспомнила свое миссионерское детство, когда ей постоянно говорили, что она принадлежит к избранным, к королевскому священству, к людям Господа. Теперь эта жизнь представлялась ей полной глубочайшего смысла: ее отец лечил больных и спасал их души, цветы распускались в бесполезном изобилии, и всего было слишком много – солнца, зелени и любви. Ее родители прекрасно пели, и каждый вечер мать играла псалмы на отсыревшем пианино. Рут, читая письма своих кузенов из Сиднея, испытывала жалость к ним с их заурядной жизнью. Ее родители были призваны к служению, и она призвана вместе с ними. Ее назначили быть чужестранкой в чужой стране. «Как горек путь радости», – повторяла она себе. Она это где-то прочла. В то время нельзя было терять ни секунды. Даже когда она повзрослела, и яркий влажный свет Фиджи уже не так ее слепил, и свет псалмов тоже померк, Рут оказалась вовлеченной в нечто важное. Она влюбилась – разумеется, она влюбилась – в мужчину по имени Ричард Портер. Она была неопытной, стыдливой и поглупевшей от любви, она не справлялась с ней. Это тоже походило на сон. Каждую ночь ей снились необузданные, невыносимо приятные сны. Ночью она вкушала собственное тело, а утром поедала скудный завтрак.

Потом Рут выросла и покинула Фиджи. Она отправилась в Сидней, где ее двоюродные братья и сестры носили правильную одежду и пели правильные песни. Они обменивались дружескими шутками о ее фантастическом пламенном детстве. С тех пор Рут сознательно старалась жить обычной жизнью, подобно людям, которых она видела вокруг себя. Подобно тем, кто вырос там, где родился, среди себе подобных, и шел по своей веселой или печальной жизни в хорошо ему знакомом мире. Лишь однажды после приезда в Сидней к Рут вернулось ощущение чего-то необычного: когда маленький Филип тяжело болел плевритом. Четыре недели Филип лежал в постели с перебинтованной грудью. Жар, боль и сухой кашель, напоминавший шорох папируса. Тот период своей жизни Рут запомнила лучше других. Ощущение неотложности придавало значительность самым обычным вещам. К примеру, она до сих пор точно помнила, в каком порядке стояли книги на полке рядом с кроваткой Филипа. Его затрудненное дыхание напоминало игрушечный поезд, поднимающийся в гору. Она вспомнила об этом сейчас, под душем, удерживая равновесие на пластиковом табурете. Вспомнила о стоящих в ряд детских книжках. На кафеле в дýше она видела мордочки животных и человека на луне. Уже стемнело, ей удалось провести этот день. Пережить его. Прежде чем отправиться в постель, Рут затворила дверь в гостиную в качестве меры предосторожности против тигров.

Она проснулась сразу после трех и начала прислушиваться к звукам в гостиной. Кошки зашевелились, но снова погрузились в сон. Некоторое время она слушала, моргая в зернистой темноте, но сумела различить лишь необычный шум, щебет птиц и стрекот насекомых, как будто за окном было лето или, быть может, джунгли. Пару раз раздался тихий вой – возможно, тигра, но возможно, это храпели кошки. Во сне эти маленькие создания производили столько шума. Рут прислушивалась, не появится ли он, ее тигр, ее важный визитер, пока ее глаза не начали слипаться. Значит, он больше не придет, разочарованно подумала она и уснула.

На другое утро перед домом остановилось такси. Рут на цыпочках прошла в гостиную, чтобы посмотреть. Она была уверена, что это то же самое такси, что и вчера: желтый «холден» старой модели, со сверкающим кузовом и надписью на дверцах «Перевозки Янга», под которой значился номер телефона. Его стекла были затонированы в цвет, который Гарри назвал бы противозаконно темным. С пассажирской стороны машины появилась Фрида, небрежно, но решительно захлопнувшая дверцу, как будто так ее и надо было закрывать. Она была в сером пальто поверх белых брюк и в тех же серо-белых пляжных туфлях. Волосы свободными локонами обрамляли ее лицо, из-за чего она казалась моложе. Фрида сделала несколько шагов к машине Гарри, серебристому «мерседесу», стоявшему рядом с домом. Она с интересом потрогала заднее колесо ногой, вернулась к такси, наклонилась, слушая водителя через открытое окно, рассмеялась и постучала по сверкающей крыше автомобиля. Такси осторожно развернулось, словно боясь кого-то потревожить.

Рут пошла открыть дверь. И в это время зазвонил колокольчик. Старый дверной колокольчик, вызванивающий всего две ноты и, как казалось Рут, на самом деле говоривший «дин-дон».

– Вчера я не заметила колокольчика, – сказала Фрида.

Она улыбалась и казалась не такой высокой, как вчера. На согнутой руке висела сетка с апельсинами. Она слегка наклонилась, чтобы взять Рут за руки, как при первой встрече, и ухитрилась, не разжимая рук, пройти в коридор.

– А я-то вчера стучала как безумная. Неудивительно, что вы меня не слышали. Ведь вы привыкли к этому чудесному колокольчику. С добрым утром! С добрым утром! Я принесла апельсины.

Размахивая сумкой, как священник кадилом, она прошла на кухню.

– Вы ничего не должны приносить, – запротестовала Рут.

– Я знаю, знаю, – сказала Фрида, вываливая апельсины на блюдо, которое она взяла из верхнего шкафчика. – Но у меня они уже из ушей лезут. Мой брат Джордж знает место, где их раздают бесплатно. Не знаю где, я не спрашивала. Это мой брат меня сюда подбросил. На своем такси. Он работает на себя. Если вам когда-нибудь понадобится такси, дайте мне знать, и я вызову Джорджа.

Апельсины лежали роскошной величественной грудой.

– Спасибо, – сказала Рут. – У меня есть машина.

– Ну что ж… – сказала Фрида, явно обезоруженная ее отказом. В широко открывшихся глазах промелькнуло неодобрение.

– Но все же иногда такси может понадобиться, – сказала Рут. – Честно говоря, я ненавижу водить машину.

Фрида, успокоившись, похлопала Рут по руке:

– Тогда давайте совершим обход дома.

Она повесила серое пальто на крючок рядом с задней дверью. Сегодня она была в другой блузке, еще белее, которая еще больше подходила к белым брюкам, и напоминала косметолога.

Обход возглавляла Фрида. Она ходила по комнатам, кладовкам и коридорам, объявляя: «Ванная!» или «Бельевой шкаф!», как будто Рут была потенциальным покупателем, осматривающим дом. Казалось, ни одно открытие ее не удивило. Она вела себя тактично в спальне Рут, но безжалостно в свободных комнатах, заглядывая даже под кровати, выуживая из укромных уголков клоки кошачьей шерсти и неодобрительно качая головой. Рут отвечала виноватой улыбкой, которую Фрида игнорировала. Одной рукой она обняла ее за плечи, как бы говоря: «Не беспокойтесь, отныне все будет по-другому».

– Здесь были спальни моих сыновей, – объяснила Рут, – когда мы приезжали сюда в свободное время. Это был наш загородный дом.

– Понятно, – сказала Фрида. Она провела левым указательным пальцем по книжной полке, проверяя ее на пыль. Это была комната Филипа с книжками для умных мальчиков. – А что случилось с другим вашим домом?

– В Сиднее? Мы его продали. Мы перебрались сюда после того, как вышли на пенсию.

– Мы?

– Мой муж и я. Гарри.

Фрида снова взяла Рут за плечо:

– И вас ничуть не беспокоит, что вы живете здесь совсем одна?

– Ничуть, – ответила Рут. – Почему это должно меня беспокоить?

Ее мать однажды предупредила ее: одиночество отталкивает, тоска никого не привлекает. Рут не сомневалась, что оба этих чувства написаны у нее на лице. Не сомневалась, что у нее странные, неожиданные манеры человека, привыкшего к одиночеству. К примеру, смотря телевизор, она повторяла мимику актеров. Иногда она превращала это в игру. Однажды, читая статью в газете на эту тему, она подумала, что у нее, вероятно, депрессия, но, так как Гарри в депрессию не верил («Счастье – это вопрос выбора», – утверждал он), она никогда не говорила об этом своему врачу и, конечно, сыновьям. Вскоре после смерти Гарри она поняла, что горе не должно нарушать публичного распорядка ее дней. Ее ждала долгая пора уединения.

– Пойдемте попьем чайку и все обсудим, – сказала Фрида.

Рут испугалась, что станет слишком много говорить о Гарри. Ей страшно этого хотелось, и она заранее старалась себя сдержать.

Но Фрида была сама деловитость.

– Здесь документы, на которые вы должны взглянуть, – сказала она, отыскав свой чемодан в столовой и с мощным кряканьем водрузив его на стол. Теперь он казался не таким большим, как вчера. Не больше пухлого портфеля. Фрида порылась внутри, вытащила пластиковую папку с документами и с видом терпеливого неудовольствия протянула Рут. – Здесь официальные бумаги, – сказала она.

Но прежде чем Рут взяла папку, Фрида отошла к окну.

– Только взгляните на это! – воскликнула она.

Вид из окна нередко вызывал реакцию такого рода. Взору открывался склон дюны, спускавшийся от сада к берегу, широкая полоса воды, изгиб залива с серебрящимся городом вдали и белый маяк в конце мыса. Гарри любил стоять в саду, уперев ладони в бедра, и с удовольствием говорить: «Ничего между нами и Южной Америкой». После его смерти Рут начало казаться, что дом участвует в таинственном перемещении континентов, неторопливо превращаясь в остров в открытом море. Рут любила острова. Она прожила на них всю жизнь, и они ее вполне устраивали.

– Безобразие, вот что это такое! – возмутилась Фрида.

– О боже, – проговорила Рут.

Ее всегда смущало великолепие этого вида, как будто обладание этой красотой свидетельствовало о некотором тщеславии с ее стороны. Неужели Фрида и есть тот долгожданный гость, который упрекнет ее за это?

– Вы только посмотрите на них!

Рут посмотрела и увидела людей на берегу. Их было девять или десять, и все они были голые или почти голые. Одни лежали на песке, другие играли в воде. Рут ощутила исходящую от них веселую невинность. Как будто она стояла на горном перевале и смотрела на город, скрытый в долине. Но Фрида явно была оскорблена, как был бы оскорблен и Гарри. Она выскочила в сад, и Рут последовала за ней. Зимой на этом участке берега почти ничего не происходило: одинокие бегуны, несколько собак. Однажды волны разбили старый пирс, и его унесло в море. Люди, купавшиеся нагишом, несомненно, были событием, и Рут это нравилось.

– Они думают, их никто не видит! – воскликнула Фрида. – Думают, что раз они одни, то могут делать все, что им вздумается!

Она бросилась в дальний угол сада, и два алюминиевых бака, которые когда-то использовали под компост, воскресли к новой жизни благодаря воинственной серьезности Фридиных намерений. Она схватила крышки баков, потрясая ими в воздухе, и повернулась к Рут в порыве радостной решимости. Ее вид испугал Рут. Кем была эта незнакомка, мчавшаяся по ее земле к океану с крышками от компостных баков в крепких руках? Чем объяснить ее воинственный бросок, великолепный и пугающий?

Стоя на песчаном гребне на границе сада, Фрида испустила грозный вопль. Угрожающе размахивая крышками, она начала спускаться с дюны, издавая воинственные крики и лязгая крышками над головой. Люди на берегу – теперь Рут заметила, что они совсем молодые, еще подростки, – смеялись, но, заметив Фриду, вскочили с песка или выпрыгнули из моря с темными от воды головами. На расстоянии они казались нескладными и красивыми. Солнце, выглянув из разрыва в облаках, залило их руки и спины светом. Увидев Фриду, они принялись улюлюкать, но вскоре, подхватив свои пожитки и завернувшись в полотенца, бросились бежать по мокрому песку.

Фрида остановилась на грязной линии, оставленной приливом. Подняв над головой одну крышку, словно заслоняя глаза от света, она превратилась в капитана корабля, изучающего горизонт. Героические позы легко давались ей и ее величавому телу. Она неторопливо двинулась к морю, пока не достигла места, где расположились дети, и, бросив крышки, принялась вздымать туфлями песок, который, поднявшись облаком, мягко упал к ее ногам, и больше ничего не напоминало о том, что здесь кто-то был. Фрида подняла крышки и побрела обратно к дому.

Рут наблюдала за невозмутимым лицом Фриды, плывущим над дюной. Сейчас она ничем не напоминала женщину, взбиравшуюся по этому склону день назад. Как будто после трудного восхождения она твердо встала на ноги. Или, возможно, крышки от мусорных баков придавали ей устойчивость. Она держала их немного поодаль от себя, словно крылья.

– Так-то вот, – сказала Фрида. Теперь она стояла рядом с Рут, шумно, словно конь, выдыхая через нос. Казалось, инцидент придал ей сил.

Рут, не зная, что сказать, отважилась произнести:

– Не надо было плавать здесь без спасателей. Это опасно.

– Они больше не придут.

– Мне кажется, они просто дурачились.

Фрида вернула крышки на баки для компоста.

– Пускай дурачатся перед другим домом. Портят вид кому-нибудь другому.

И с уверенным и покровительственным видом направилась к дому.

Рут задержалась в саду, наблюдая за тем, как пловцы шагают к небольшой парковке рядом с остановкой автобуса, где когда-то во время шторма норфолкская сосна упала на машину серфера. Она ожидала, что дети пройдут дальше по берегу и снова расположатся лагерем, но, кажется, Фрида испугала их надолго. Рут было жаль, что они ушли. Но поднявшийся сильный ветер, знакомый влажный ветер с моря, все равно прогнал бы их. По саду летали соль и песок, попадая в волосы Рут. Берег совершенно опустел. Изгнанные дети могли оказаться в любой машине, направлявшейся в город. Если в ближайшие десять секунд я увижу машину, подумала она, я скажу, чтобы она уходила. Из-за холма мгновенно появилась белая машина, а за ней черная. Рут не успела подготовиться к двум машинам.

– Пора пить чай! – крикнула Фрида.

Рут нашла ее суетящейся на кухне, в компании кружек и пакетиков с чаем.

– Какой вы пьете чай? – спросила Фрида. – С молоком и сахаром?

– Побольше молока и кусочек сахара.

– Сладкий чай с молоком, – проговорила Фрида. Казалось, это сочетание пришлось ей по вкусу. Ее собственный чай был темным и крепким, и она не села за стол, а оперлась о кухонный шкаф.

– Ну, расскажите мне о себе, – сказала она, глядя в свою дымящуюся кружку.

– Что рассказать? – Язык Рут прилип к нёбу, она почувствовала нечто вроде волнения перед выходом на сцену.

– Прежде чем приступить к работе, я должна составить общее впечатление о своих клиентах. Муж. Работа. Семья. Детство. И все такое.

– Такого много.

– Расскажите коротко, – предложила Фрида. Она была непреклонна.

Она не садится, подумала Рут, чтобы мой рассказ не растянулся на весь день.

– Хорошо, – согласилась Рут. – Гарри был юрисконсультом. Он умер от легочной эмболии пять лет назад. Я говорила вам о моих сыновьях. Что еще? Раньше я преподавала элоквенцию. Я выросла на Фиджи.

Рут ожидала, что Фрида как-то отреагирует на Фиджи, но этого не произошло. Вместо этого она прищурилась, как будто хотела что-то лучше разглядеть.

– Вы преподавали что? Электро?..

– Элоквенцию, – с воодушевлением повторила Рут. – Я учила людей говорить.

– Были кем-то вроде логопеда?

– Нет, – возразила Рут. – Я учила красноречию. Искусству чистой, точной речи. Произношению, постановке голоса…

– Вы хотите сказать, что учили людей говорить, как говорит шикарная публика? – Трудно было сказать, какие чувства владеют Фридой: отвращение, недоверие или и то и другое вместе.

– Я учила их говорить правильно, – объяснила Рут. – Это совсем другое дело.

– И эти люди вам платили?

– Обычно я учила молодых людей, и мне платили их родители.

Фрида покачала головой, как будто ей рассказали нелепую, но занимательную историю.

– Выходит, вы поэтому говорите с английским акцентом?

– Я не говорю с английским акцентом, – возразила Рут, но в этом ее обвиняли и прежде.

Когда-то это могло быть комплиментом. У них была учительница, миссис Мейсон. Элегантная дама неопределенного возраста с интригующе отсутствующим мужем. Она была англичанкой. Каждый округленный гласный, исходивший из ее уст, преподносился ее ученикам: детям сотрудников сахарной компании, инженеров, миссионеров и правительственных служащих, детям империи – как сладкий изысканный плод. Их, находившихся вдали от дома, надо было научить говорить правильно. Миссис Мейсон учила их стихам, скороговоркам, замысловатым опереточным ариям и заставляла своих учеников вновь и вновь перечислять дни недели, по четыре, пять, шесть раз на одном глубоком дыхании. Она не поощряла употребления пиджин-инглиша, сленга или хинди, зорко следила за тем, чтобы ее австралийские ученики не смазывали «т», цеплялась за малейшие ошибки в грамматике и требовала точного употребления сокращенных форм глаголов. Рут была ее лучшей ученицей.

– Вы говорите совсем как англичанка, – сказала Фрида, беря пустую кружку Рут. – Немного напоминает королеву.

Рут питала слабость к королеве.

– Это смешно, – возразила она. – Послушайте: «Хау, нау, браун, кау» – вот как говорю я. А вот как сказала бы это королева. – Она повторила последовательность слов. – Дифтонги звучат совершенно по-другому!

– Дин-донги? – Фрида фыркнула над раковиной.

И вдруг кругом засиял смешной, глупый, непристойный мир, и Рут расхохоталась, хотя у нее заболела спина. Фрида тоже рассмеялась, и ее смех, исходивший из могучей груди, представлялся чем-то редким и отрадным, расправляясь за спиной, как крылья. Все ее лицо преобразилось, стало добрым и красивым. Сдвинув со стуком кружки в раковине, она поднесла чайное полотенце к лицу, чтобы скрыть широкую улыбку. Рут в своем ненадежном кресле почувствовала себя увереннее. Да, Рут, глупышка, все будет хорошо, все будет замечательно.

3

Дом принял Фриду, он открылся ей. Рут, сидя в кресле, наблюдала за этим превращением. Книжные шкафы с облегчением вздохнули, когда Фрида вытерла с них пыль и расставила книги. Кабинет избавился от копившихся годами бумаг Гарри. Рут никогда не ела таких чудесных апельсинов, как те, что приносила Фрида в маленькой плетеной сумке. Каждое утро дом, апельсины и Рут ждали появления Фриды, приезжавшей в золотом такси, а после ее ухода погружались в тишину облегчения и сожаления. Рут обнаружила, что с нетерпением ждет нарушения своей привычной жизни. Ее даже слегка огорчило, что она сдалась так быстро.

Но Фрида была великолепна. Начать с того, что каждый раз ее волосы были уложены по-новому: завиты, распущены, покрыты лаком, заплетены в косички. Каждое утро незадолго до девяти Рут распахивала дверь в гостиную, которую тщательно закрывала на ночь, и подходила к окну, чтобы увидеть появление Фриды из такси. Ее волосы то были уложены в замысловатую прическу, то падали прямыми прядями на плечи. Иногда они меняли цвет. Однажды Фрида появилась с такими светлыми волосами, что голова перестала подходить к ее могучему телу. В то утро она казалась немного утомленной. Она первым делом приготовила себе чашку чая и уселась на ступеньку заднего крыльца с видом роскошной крашеной блондинки. Из-за резкого химического запаха кошки старались держаться от нее подальше. Платиновый цвет продержался всего несколько дней, затем он превратился в желтый, отливавший медью, а тот в свою очередь сменился цветом пшеницы, более изысканным и в то же время более детским. На смену белокурому пришел рыжий, затем цвет красного дерева и, наконец, блестящий иссиня-черный и вновь каштановый, готовый повторить весь цикл сначала. Фрида выслушивала комплименты по поводу своих волос с горделивой улыбкой и осторожно, не касаясь головы, поднимала к ним руку.

– Это мое хобби, – говорила она.

Прежде Рут не приходилось встречать людей, превративших в хобби собственную голову.

Великолепные прически Фриды не мешали исполнению ее обязанностей. В первые недели она трудилась в бодром расположении духа, которое однако нельзя было назвать радостным. От нее исходили решительность и деловитость и одновременно некоторая томность и осторожная неторопливая податливость. В чемодане оказались огромные бутылки с дезинфицирующей жидкостью, источавшей запах эвкалипта. Каждое утро Фрида драила полы этой скользкой субстанцией, направляя швабру грациозными движениями крепких ног. Поначалу в доме появился приятный запах леса, но затем этот запах стал настолько едким, что кошки предпочитали спать на возвышенных местах, подальше от отмытого дерева и кафеля. Когда Рут заикнулась об этом, Фрида встала на безупречный пол и глубоко и шумно втянула в себя воздух, демонстрируя полезные для бронхов качества своей уборки.

– Только понюхайте! – воскликнула она и заставила Рут дышать, пока у той не защипало в горле. – Разве это не прекрасно? Разве это не лучше водорослей и мух?

Фрида с самого начала дала понять, что не любит запаха моря.

Во время уборки она продолжала оценивать «ситуацию» Рут. Она заметила отсутствие поручней в ванне и ограды в саду. Она выспрашивала Рут о состоянии ее здоровья, подвижности суставов, потере волос, качестве сна, пищевом рационе («Вы теряете вес», – говорила она с упреком, как будто давно была знакома с очертаниями тела Рут) и социальных контактах. Она заставила Рут заполнить несколько опросников: «Как часто вы моетесь: а) ежедневно, б) раз в два-три дня, в) время от времени, г) по особым случаям» или «Обведите кружком графу, соответствующую вашему доходу в прошлом финансовом году».

Итогом этого опроса было заявление Фриды о том, что Рут не имеет права на социальное жилье.

– Людям вроде вас обычно его не дают, – произнесла она с явным удовольствием.

В ответ на возражение Рут, что социальное жилье ее не интересует, Фрида со сведущим видом сказала:

– Бедняки не выбирают.

– Беднякам не приходится выбирать, – сказала Рут.

– Бедняки не выбирают, – твердо поправила Фрида.

– Да, я знаю, – ответила Рут, с иронией оценив свою попытку усложнить разговор. – Я повторила прежнюю версию этой поговорки шестнадцатого века, от которой происходит современная. Только представьте себе, она употреблялась уже четыре сотни лет назад.

Брови Фриды высоко поднялись.

– И этому вы учили своих студентов?

– Да, этому, – ответила Рут.

Она гордилась тем, что помнит эту фразу. Ей показалось, что сейчас она могла бы поднять руку и перечислить дни недели девять или десять раз подряд. Или, возможно, всего лишь снова и снова повторять нараспев: «Не имеет права на социальное жилье».

Однако на Фриду это не произвело никакого впечатления. Об этом говорил еле заметный наклон ее подбородка. Она тихонько фыркнула. Рут этот звук показался почти одобрительным.

– Ну что ж, миссис Филд… – сказала Фрида.

– Пожалуйста, называйте меня Рут, – не в первый раз попросила Рут.

– С учетом всех ваших обстоятельств часа в день недостаточно. Я рекомендую вам увеличить время до трех часов. То есть с девяти до двенадцати. И если вы хотите, я могла бы задержаться еще на полчаса, чтобы приготовить вам ланч. При условии, что вы сумеете смириться с моими поговорками.

Рут ощутила раскаяние. Ей нравились поговорки Фриды, нравилось, как она в них верит, нравилось, что в них удобно было верить. Я рисуюсь, подумала она, но не высказала эту мысль.

– Договорились, – сказала Рут, соглашаясь на три часа плюс полчаса на ланч.

– Хорошо, – сказала Фрида. Казалось, она чего-то стеснялась. Потом она добавила: – Мне нравится ваше имя. Рут.

За ланчем Фрида смягчилась. Она приготовила для Рут сэндвич с ветчиной и по ее настоянию сварила себе яйцо и съела его из подставки с Микки-Маусом, из-за которой обычно ссорились Филип с Джеффри. Во время еды она ознакомила Рут с требованиями строгой диеты, которой ей пришлось придерживаться, потому что раньше она была гораздо толще, чем сейчас.

– В нашей семье все крупные, – сказала Фрида. – Ширококостные. – Она отправила в рот ложечку с яйцом. – Мама с папой умерли, и моя сестра Шелли тоже, все они были толстыми, и после ее смерти я сказала себе: «Фрида, пора меняться». Тогда я жила в Перте. Я там и училась, в Перте. И я сказала: «Фрида, теперь или никогда».

Эти откровения за ланчем граничили с похвальбой. Фрида напоминала евангелиста, описывающего свое обращение с кафедры своего преодолевшего искушения тела.

– Я написала еде письмо и перечислила все неприятности, которые она мне принесла, – продолжала она. – А потом потребовала развода. У меня было заготовлено свидетельство о разводе, его сделала на компьютере моя подруга, девушка, с которой я работала. Я подписала его, и все.

– Боже мой, – сказала Рут.

– И посмотрите на меня сейчас! – сказала Фрида, предъявляя свое объемистое тело широким взмахом ладоней.

– Но вы что-нибудь едите?

– Конечно. После развода вам что-то остается, верно? И я взяла кое-что с собой: здоровую пищу. С остальным я развелась, и мне пришлось забыть об этом. Так бывает, когда порываешь с кем-то и люто его ненавидишь, но иногда тебе хочется дотронуться до его плеча, знаете? Или взять за руку.

Рут попыталась представить себе Фриду, держащей кого-то за руку. Это ей почти удалось.

– Но даже если тебе хочется, тебе нельзя это сделать. Это развод, – сказала Фрида. И также смерть, подумала Рут. – А потом ты забываешь. Есть вещи, вкус которых я забыла. Спросите меня, какой у них вкус.

– Я даже не знаю, – сказала Рут. – Какой вкус у салата?

– Салат мне можно. Я ем салат. Спросите меня о чем-нибудь другом. Спросите про мороженое.

– Хорошо. Какого вкуса мороженое?

– Не помню, – ответила Фрида. – Это развод.

Рут была в восторге от развода Фриды. Ей захотелось позвонить знакомым и рассказать об этом. Но кому позвонить? Филипа никогда нет дома, или, возможно, она не сумеет верно вычислить разницу во времени. Можно рассказать об этом Джеффри, но он никогда не одобрял того, что называл ее «извращенным чувством юмора», под которым явно подразумевался «налет жестокости». И если она скажет ему: «Эта женщина, Фрида, развелась с едой», он, возможно, заставит Рут подробно все объяснить, а затем ответит: «Тем лучше для нее». Джеффри уже склонялся к тому, чтобы одобрить визиты Фриды. Рут, как и обещала, отправила ему бумаги. Он также, по словам Фриды, регулярно посылал ей электронные письма с инструкциями о том, как ухаживать за его матерью. Этому ее учили, спасибо большое, но, как вы вскоре убеждаетесь, самая трудная часть их работы – это родственники. Ох уж эти родственники.

Наконец Фрида съела яйцо.

– Вы от природы тоненькая, верно? – спросила она с оттенком жалости в голосе.

– У меня появился животик, – сказала Рут, но Фрида уже не слушала. Она стучала по краю пустой скорлупы, пока та не провалилась внутрь.

– На моей работе хорошо быть крупной. Вот что я заметила. Хотя я встречала медсестер, крошечных девчушек, которые стоили десятерых мужчин. Никогда нельзя недооценивать сестер.

– Мне кое-что известно о сестрах, – сказала Рут, и Фрида посмотрела на нее с некоторым изумлением. – Моя мать была медсестрой.

– Она брала вас с собой на работу? – спросила Фрида с некоторым беспокойством, как будто у нее была куча ребятишек, которых ей велели оставить дома.

Рут рассмеялась:

– Ей приходилось это делать. Мои родители были миссионерами. Мать была медсестрой, а отец врачом. У них была клиника при больнице. На Фиджи.

Она впервые за несколько недель после появления Фриды упомянула о Фиджи. Фрида никак не отреагировала. Казалось, она испытывала непонятное недовольство.

– Я видела, как тяжело трудится моя мать и как она устает, – продолжала Рут веселым и непринужденным тоном, начиная нервничать. – И как мне кажется, ее никогда по-настоящему не ценили, хотя и очень любили. Ценили работу моего отца и самопожертвование матери. Вот как воспринимали это люди.

– Какие люди? – спросила Фрида, как будто ставя под сомнение существование вообще каких-нибудь людей.

– Ну, знаете ли, – ответила Рут, неопределенно махнув рукой. – Люди из больницы, люди из церкви, семья. Работа медсестры всегда казалась мне очень недооцененной.

Фрида фыркнула.

– Это я не называю работой медсестры, – сказала она.

Потом встала с места, казалось полагаясь на безопасность своего роста. Воздев подставку для яиц, подобно кубку, она прошла на кухню и толкнула сетчатую дверь бедром.

– Это для улиток, – сказала она, швырнув расплющенную скорлупу в сад.

Вскоре прозвучал гудок такси, и Фрида в прекрасном расположении духа покинула дом.

4

Рут часто просыпалась с ощущением, что ночью случилось что-то важное. Быть может, ей опять приснился тигр. Быть может, ей опять приснился, как обычно, Ричард Портер у нее в постели – хотя наверняка подобный сон ей должен был сниться про Гарри. После того как в доме появилась Фрида, она все чаще думала о Ричарде, как будто дневная компания напомнила ей о существовании других людей. С Ричардом, Фридой и ощущением необычайной важности происходящего недели наполнились смыслом. Еще они наполнились, как заметила Рут, странным, густым, оранжерейным теплом. Она сняла одеяло с кровати и облачилась в легкую одежду – летние платья или хлопковые шорты с маленькими мягкими футболками, которые носили в детстве ее сыновья. Кошки теряли зимний мех в весенних колтунах, и Рут по-прежнему слышала ночами птиц и насекомых. Но ничего не происходило. Фрида установила в ванне поручни и научила Рут ложиться и вставать, почти не напрягая спину. Она мела и драила полы и давала Рут таблетки, рекомендованные натуропатом, другом Джорджа; они якобы улучшали память и функцию мозга и были сделаны из обычной кухонной оранжевой приправы, окрашивающей мочу в ярко-желтый цвет. Звонили Филип и Джеффри. Все это занимало время, но ничего необычного в этом не было.

Однако оставался вопрос с машиной. Рут не любила водить и боялась машины Гарри. Она смотрела на нее из окон на кухне, беспокоилась о ней ночью. Так как Рут питалась дарами Фриды, фруктами и консервами, полученными от мифических друзей Джорджа, необходимость ездить в город на машине или даже на автобусе отпала. Рут теряла вес. Она доела последние тыквенные семечки, и они прошли насквозь. Раз в неделю по указанию Джеффри она садилась в машину и заводила мотор, испытывая при этом практичное и деловитое чувство возрождения, сменявшееся тревожным ощущением того, что она едет на собственные похороны.

Однажды, когда Рут сидела на водительском месте, в окне появилась голова Фриды, подобно голове неожиданно нагрянувшего полисмена. Сердце Рут подпрыгнуло, но руки остались на руле. Она ощутила гордость, как будто это, вразрез с ее собственным мнением, служило доказательством того, что она хороший водитель.

– Вы никогда на ней не ездите, – сказала Фрида. – Вам нужно ее продать.

Рут боялась машины, но не хотела ее продавать. Это казалось непреложным.

– Я не могу, – сказала она.

Через неделю Фрида вновь подняла этот вопрос.

– Я знаю людей, которые купили бы эту машину хоть завтра, – сказала она.

– Машина дает независимость, – сказала Рут, цитируя Гарри, который заставлял ее водить раз в неделю. Это называлось «не терять сноровки».

Фрида покачала головой:

– Не дает, если вы никогда не водите. – Она пообещала, что такси ее брата всегда будет в распоряжении Рут, бесплатно. – В конце концов, теперь вы член семьи, – сказала она с необычной веселостью.

Она также предложила взять на себя покупки Рут, приобретать марки, отправлять письма, оплачивать счета и, если нужно, вызывать врача.

– Нельзя же каждый день есть консервированные сардины, – сказала Фрида. – Если правительство платит мне за то, чтобы я делала для вас покупки, можете доверить мне покупки. Для этого я здесь и нахожусь.

Фрида любила повторять эти слова, словно их регулярное употребление подчеркивало исключительность ее роли. Они адекватно выражали меланхолическую важность ее желания услужить. Однако, несмотря на это, Рут воспротивилась предложению продать машину. Что, если ночью она услышит, что кто-то проник к ней в дом, и ей придется бежать? Или ей понадобится срочная медицинская помощь, а телефон не будет работать?

– Но как вы тогда поведете машину? – спросила Фрида.

– Это может быть разрыв барабанной перепонки. Или что-нибудь случится с кошками, и мне придется везти их к врачу. Ведь кошкам не вызовешь «скорую», верно?

Однако по-настоящему ее тревожил – она с удивлением это поняла – тигр. Разумеется, это было смешно. Но вдруг он вернется однажды ночью, когда она забудет закрыть дверь в гостиную? Она услышит, как он решительно идет по коридору к ее спальне на своих проворных лапах, и бежать можно будет только через окно. Рут представила себе, как выбирается в сад и, пригнувшись, бежит в кустах, страшась, что тигр учует ее своим великолепным носом. Как будто с ее больной спиной она была способна выпрыгнуть из окна и пригнуться! Или это был короткий, освещенный луной бросок по морскому берегу с горячим дыханием тигра за спиной, в то время как ее машина тихо стояла на удобной подъездной дорожке какого-нибудь более удачливого незнакомца.

– Я ее не продам, – сказала она и повернула ключ в зажигании, чтобы заглушить мотор. И это было ошибкой, если она намеревалась так продемонстрировать свою решимость. Машина содрогнулась и взревела, как сделала бы гораздо более старая модель.

– Делайте что хотите, – сказала Фрида, пожимая круглыми плечами. – Я просто хотела помочь.

После этой дискуссии волосы Фриды погрузились в состояние покоя, приняв форму строгого пучка на затылке. Она уделяла больше времени полам и эвкалиптовой швабре и шумно передвигалась по дому, издавая вздохи, тихое ворчание и стоны. Все отнимало силы, сопровождалось жалобами или, напротив, агрессивным рвением. Проходя мимо Рут, она что-то бормотала себе под нос о престарелых водителях и просроченных правах. Не раз она жаловалась на то, как трудно помочь людям, которые сами не хотят себе помочь. Ощутимое недовольство Фриды захлестнуло дом, и Рут сочла за лучшее держаться от нее подальше. Она удалилась в свое кресло. Вела счет кораблям и притворялась, что читает газету. Звонил Джеффри и просил приютить на уик-энд его приятельницу из Сиднея, незамужнюю женщину, которая, как знала Рут, была тактичным и благодарным гостем и вместе с тем великолепным шпионом для озабоченных детей ее пожилых друзей. Рут кивала и улыбалась в телефон. Фрида драила полы, а машина ждала.

Через неделю Рут сидела на водительском месте, глядя на море, гладкое и зеленое, если не считать дорожки утреннего солнца, где оно отливало серебром. Повернув ключ зажигания, она ощутила привычный страх, и сегодня он был даже сильнее обычного. Ей казалось, что машина давит на нее, сжимается вокруг. Машина стала такой маленькой и тяжелой, что могла в любой момент провалиться в дюну, похоронив ее в песчаной дыре.

– Ты ненавидишь эту машину, – громко сказала Рут и положила руки на руль, туда, где пластик стерся под руками Гарри.

Он верил в то, что дорогие европейские машины служат долго, и его машина это доказала. Ее окружала оболочка нерушимости.

– Ты ненавидишь эту машину, – повторила Рут, потому что на самом деле ненавидела ее и боялась, причем не только ее водить – она боялась сложного механизма ее европейской души. Фрида, как всегда, была права. Похоже, она права во всем.

Но правота Фриды раздражала Рут, поэтому она, дав задний ход, двинулась по длинной подъездной дорожке с уверенностью, какую дает только бравада. Фрида подошла к окну в гостиной. Рут видела, как руки отодвигают кружевную занавеску. Но было слишком поздно, Рут ехала вперед. На шоссе она свернула вправо, в сторону от города. Слева от нее тянулись холмы, справа простиралось море. Пока она ехала, длинная полоса облаков рассеялась. Был июль, середина мягкой зимы. Дорога была прямой и серой, машина – такой проворной под ее горячими руками. Ей на ум пришло слово «ртуть». Это было важное слово, оно подходило для пиратов и матерых котов. У ее собственных кота и кошки были глупые имена греческих атлетов, человеческих имен она не одобряла и отказывалась употреблять. Она отметила, что ее мысли, даже несмотря на пиратов и котов, сосредоточены на определенной цели, и ей было интересно знать, в чем она состоит. Она найдет ее и вернется домой. Но ее возвращение должно быть безупречным, жестом капитуляции и вместе с тем победы. Оно должно продемонстрировать, что Рут, хотя и соглашается продать машину, не полностью подчинена воле Фриды.

Рут двигалась вдоль широкого изгиба холмов, пока у нее слегка не закружилась голова, и там, где дорога выпрямлялась, стоял прилавок с фруктами и маленькой парковкой рядом. Рут часто недоумевала, кто останавливается у таких прилавков. Гарри этого никогда не делал. Она свернула с дороги, проехала, трясясь, по заросшей травой обочине и некоторое время сидела в затихшей машине. Когда она вышла, воздух вокруг был хрустально-чистым. Он одновременно и бодрил, и вдохновлял.

За прилавком стоял подросток, загорелый и светловолосый от долгого пребывания на солнце. С его унылого лица было смыто все, кроме скуки, а доска для серфинга объясняла тоску по морю в глазах. Его прилавок был завален авокадо, но Рут заметила превосходный ананас. Откуда он здесь появился? Ананас, на юге, в июле! Она подошла и положила руку на его рифленую кожуру.

– Много покупателей сегодня? – спросила Рут.

Она освободила пепельницы машины от мелочи, которая теперь оттягивала ей карманы.

– Да нет, – ответил мальчик, пожав плечами и устремив взгляд к прибывающему морю. – Я мог быть на море уже несколько часов.

– Мог бы, – поправила Рут. Она вынула мелочь. – Не знаю, сколько здесь, но я хочу потратить все.

Мальчик считал быстро.

– Девятнадцать долларов сорок пять центов, – объявил он.

Гарри не одобрил бы того, что предварительно она не сосчитала монеты.

– Сколько на это можно купить?

Мальчик посмотрел на море, потом на Рут:

– Все.

На то, чтобы погрузить все в машину, ушло десять минут. Казалось, грудь мальчика становится шире с каждой картонной коробкой. Он начал болтать о погоде, зыбучих песках в заливе и наконец позволил себе роскошным жестом почесать пробивающуюся щетину на подбородке. На заднем сиденье сгрудились авокадо, но ананас ехал отдельно, впереди. Рут захотелось пристегнуть его ремнем. Освобожденный мальчик помахал ей на прощанье. Ананас слегка перекатывался на поворотах, и что-то в нем – величавые движения, тяжелый золотистый запах и нелепая, колючая зеленая стрижка – рождало в Рут ощущение праздника. Как будто она будет ехать вечно и никогда не вернется домой. Но, подумала она, как можно взять праздничный отпуск, когда ты и без того в отпуске? Не успела она это подумать, как приехала к себе.

Рут надеялась, что Фрида будет ждать ее перед домом или по меньшей мере у дверей. Но ее там не было, и Рут поставила машину на место. Тревожное ощущение исчезло. Теперь машина и почва казались надежными. Рут вспомнила время, когда была молодой, а дети были маленькими. В то время она выглядела строгой лишь тогда, когда вела машину: губы плотно сжаты, локти под балетным углом торчали по обеим сторонам руля, а лицо принимало пугавшее детей выражение. Будет правильно оставить все это позади.

Рут позвала Фриду из сада и прихожей, вернулась назад, открыла задние дверцы машины, посмотрела на коробки с авокадо и задумалась о том, как их поднять. Лишь тогда из дома появилась Фрида, вытирая руки краем белой юбки.

– Авокадо? Зимой?

– В подарок, – ответила Рут.

– Какой это подарок, если мне приходится самой его таскать, – сказала Фрида, но Рут видела, что она довольна.

На нее произвело впечатление количество. Фрида была создана для переноски грузов. Она таскала и пыхтела, пока все фрукты не оказались в доме, и Рут пошла запереть машину. На переднем сиденье остался ананас. Она взяла его с особой осторожностью: из-за спины, не из-за ананаса.

Когда Рут вошла в дом, Фрида была в столовой. Она стояла у окна и издавала необычные звуки: низкое гортанное воркование, как у птиц. Выглянув в окно, Рут увидела сорóк. Наблюдая за ними, Фрида издавала тихие вибрирующие звуки. Когда Рут сказала: «Я решила продать машину», настала тишина.

Потом Фрида обернулась с улыбкой.

– Хорошо, – сказала она.

Когда она улыбалась, ее миловидное пухлое лицо становилось красивым. Протянув руки, она взяла ананас, как будто давно его ждала, заказала заранее. Рут положила ключи от машины на стол. Ее руки, теперь пустые, пахли мелочью.

– Мне действительно будет так спокойнее, – сказала она.

– Джордж даст вам хорошую цену, – сказала Фрида и на следующий день привела человека по имени Боб, который осмотрел машину – он упорно называл ее автомобилем – и предложил за нее тринадцать тысяч долларов.

Мысль о том, чтобы освободиться от машины, привела Рут в восторг, как и мысль о том, чтобы продать ее, не советуясь с детьми. Ее восторг увеличился, когда Боб вручил ей чек. К слову сказать, Рут заметила, что наряду с другими несчастьями – Фрида упомянула вероломную жену и камни в почках – Боб обладал необычной фамилией Фретвид. Он вернулся в тот же день с тощим помощником, который искусно провел автомобиль по подъездной дорожке. Рут услыхала особый звук знакомого мотора, который, как ей казалось, врезался ей в память сильнее других звуков, даже голоса Гарри. Но машина исчезла из виду, унося с собой знакомый звук. И Гарри отправился в последний путь по этой дорожке. Фрида в тиши дома тоже отозвалась на это событие. Когда их маленькое противостояние закончилось, она почувствовала облегчение и усталость, и это проявилось в приятных мелочах: был приготовлен чай, воцарился покой, исчезло соперничество за благосклонность кошек. Трава под машиной пожелтела и стала салатовой. Фрида прикрепила чек магнитом к холодильнику и сказала Рут, что утром в понедельник отнесет его в банк.

5

Фрида взяла на себя заботу о банковских операциях Рут. Она приносила ей выписки и письма из банка, но Рут царственным жестом как бы отмахивалась от них. Фрида обращалась с чековой книжкой Рут как со священным предметом: всегда спрашивала разрешения ею воспользоваться и торжественно возвращала на место в картотечный шкаф Гарри. Джеффри объяснил Рут, как пользоваться пластиковой картой, но та предпочитала надежность и удобство чековой книжки, ей нравилось, как просто было ею распоряжаться, как она легко помещалась в руке.

У Фриды не было желания возиться с пластиковыми карточками.

– Деньги не пластик, – говорила она, хотя на самом деле именно так и было.

Рут собиралась незаметно проверять все эти документы ночью. Она помнила наставления матери о том, как вести себя с прислугой: никогда не давай им повода подумать, что ты им не доверяешь. Но ночью дом не подходил для осуществления дневных планов, он подталкивал к другим решениям. С наступлением темноты зной в комнате настолько сгущался, что каждый звук напоминал о тропиках: шелестели пальмы, крылья насекомых шуршали в кронах деревьев, с которых капала влага. Весь дом потрескивал и жужжал. От жары у Рут чесалась голова. Она напряженно вслушивалась, не появится ли тигр, но все звуки производились травоядными и не сулили ничего плохого. Однажды ночью она проснулась от собачьего воя и подумала о диких собаках – наверное, вспомнила гиену из «Книги джунглей». Мать читала ей «Книгу джунглей», когда она была совсем маленькой, тогда из-за мучивших ее кошмаров ее кроватку отодвинули от окна. С подушки был виден зеленый комод со стеклянным ночником, бросавшим розоватый свет на картину в рамке, изображавшую Сиднейскую бухту (очевидно, она родилась в городе под названием Сидней). Значит, тогда ей было лет шесть-семь.

Теперь Рут лежала без сна, прислушиваясь к гиене, которая, без всякого сомнения, была собакой на берегу. Рядом с ней заволновались кошки, но снова заснули. Ощущение необычности происходящего было особенно сильным. Должно быть, когда она прислушивалась, не вернулся ли отец поздно ночью из клиники, ей было лет семь. Должно быть, ей было девятнадцать, когда она ждала, что в холле раздастся голос Ричарда; он приходил домой даже позже отца и так осторожно проходил мимо ее трепещущей двери, что она легко могла его не услышать. Что-то очень важное возникало из тех звуков, которые она слышала сейчас, и тех, которые она всего лишь помнила. Оно появлялось где-то между ними и там, найдя себе место, росло. Рут лежала, прислушиваясь, а потом устала ждать. Я слишком стара, подумала она, чтобы, как девочка, ждать важных звуков. Почему бы не выйти им навстречу, почему бы не подготовиться заранее? Она поднялась с постели, чтобы наполнить ванну, и, пока зеленоватая вода с шумом текла из крана, стала искать в кабинете Гарри старую адресную книгу. Если я найду ее прежде, чем наполнится ванна, подумала она, там будет адрес Ричарда. Она нашла ее прежде, чем ванна наполнилась наполовину, открыла, и на букву «П», Портер, был адрес Ричарда. Едва прочтя его, она ощутила неотложную потребность действовать.

Рут погрузилась в воду с помощью установленного Фридой поручня. В воде ее белые ноги увеличились, но складки на коже разгладились и исчезли, так что одна половина ее тела была старой и настоящей, а другая морской и молодой.

После ванны Рут сделалась счастливой и неуклюжей. Она надела новую ночную рубашку, светлую, без рукавов. Несмотря на то что рубашка была короткой, она показалась ей свадебной. Купив ее, Фрида привела в смятение Рут с ее рубашками в цветочек, подобающими почтенной женщине. Теперь, среди ночи, она светилась. Знойный воздух окутал прихожую, через окошко в форме веера над дверью проникал лунный свет. Он лежал на деревянном полу, словно колода карт, и Рут видела, что в прямом и длинном коридоре нет ни тигров, ни птиц, ни пальмовых деревьев. Она пересекла его с вытянутыми руками, потому что боялась упасть (мать Гарри, женщина отменного здоровья, упав в преклонном возрасте, так и не восстановилась), и, когда она открыла дверь в гостиную, свет из окон как будто прыгнул на нее. В комнате было относительно прохладно и тихо, но все равно в ней слышались отголоски знойного шума. Она искала этот шум.

Рут обнаружила в гостиной только неподвижную мебель, стоявшую в тени или покрытую узором кружевных занавесок, сквозь которые проникал лунный свет. Когда бы Рут ни смотрела на луну, та всегда казалась ей большой и полной, но сегодня она светила особенно ярко и как бы раздулась, чтобы показать, что в гостиной нет ничего необычного. Пространство перед домом освещалось полной луной, но за его пределами свет поглощался травой на подъездной дорожке. На этой дорожке могло скрываться что угодно, тигр или такси. Миновав столовую, Рут выглянула в сад. Со стороны моря все было выбелено лунным светом. Вся эта пустота казалась вырезанной из бумаги, и Рут захотелось выругаться. Ей нравились спрессованная громогласность ругательств, чувство аудитории. В них было что-то человечное. Стоя у полуоткрытой задней двери, она сказала: «Черт!» – и ей захотелось вернуться в уютные, жаркие, щелкающие и поющие джунгли, потревоженные тем, что она встала с кровати. На самом деле звук джунглей был не таким, как на Фиджи. Ночью на Фиджи слышался шум проезжавших машин, ее родители ходили по дому, в холле звонил телефон и отец шел смотреть пациента, ветви миртовых деревья бились в ее окно, из крана текла горячая вода, когда мать принимала ванну. Но, несмотря на это, этот звук напомнил ей о Фиджи, о комнате с ночником и изображением Сиднейской бухты. Звук джунглей был полным, а здесь все было пустым.

Рут вернулась в гостиную и некоторое время прислушивалась. Каждый услышанный ею звук был обычным, а прохладная комната тесной и душной. Рут лежала на диване, спиной к окну с кружевными занавесками, и ждала. Ей казалось важным, что кто-то может до нее дотронуться. Главное – не открывать глаза, чтобы посмотреть, кто это. Прекрасно, если это тигр, но это может быть все, что угодно. Птица, например, но не обязательно птица. Просто бабочка, просто ветвь, раскачивающаяся под желтым ветром. Лежа на диване с закрытыми глазами, Рут чувствовала, как возвращаются ее джунгли: желтый свет, тигр, тычущийся широким носом в спину. Или хотя бы вода, стучащая в трубах. Наутро ее разбудила Фрида. Перевернув ее на спину и глядя ей в лицо, она сказала: «Господи, я едва не умерла от страха. Мне показалось, вы умерли».

6

В то утро Фрида в мрачном расположении духа терла полы с особым усердием, шлепая голыми ногами по нанесенной грязи и оставляя серые следы независимо от того, как долго сушился пол. Но она не сдавалась, и в конце концов полы опять стали гладкими и блестящими. Тогда она сделалась щедрой и сердечной. Сидя в столовой, она великодушно глядела на море и ела сушеные абрикосы. Ее волосы были уложены в сложную тройную косу, а полы, без лишних слов, великолепны.

Рут, подсев к ней за стол, сказала:

– Джеффри предлагает мне пригласить его приятельницу.

Фрида жевала абрикосы.

– Хелен Симмондс. Она разумная женщина, они знакомы целую вечность. Потом она позвонит ему и все расскажет.

Фрида весело щелкнула по нёбу языком.

– Но я хочу пригласить одного мужчину.

Фрида присвистнула. Ее лицо просияло восторгом.

– Ну и ну! – сказала она. – А я-то думала, что хорошо вас знаю.

Довольная этим двусмысленным намеком, Рут тем не менее прервала ее легким движением руки.

– Кто он? – спросила Фрида. – Ваш бойфренд?

– Мы не виделись пятьдесят лет.

– Бывший бойфренд?

– Нет, что-то вроде.

– Ха! – торжествующе воскликнула Фрида. – Тихони вечно что-нибудь откалывают.

– Ах, Фрида, это было в пятидесятые годы! Тогда никто ничего не откалывал. Во всяком случае, никто из моих знакомых. Пятидесятые, а на Фиджи тогда вполне мог быть и тысяча девятьсот двенадцатый год.

Фрида фыркнула, как будто 1912 года вовсе не было.

– Я имела в виду Фиджи в пятидесятые, – поправилась Рут. – Только это, я не хотела сказать, что Фиджи отсталая страна.

– Да мне плевать, отсталая страна Фиджи или нет, – проговорила Фрида; абрикосы один за другим исчезали в ее доброжелательном рте.

Рут начала беспокоиться за пищеварительную систему Фриды, но решила не переживать. В свое время мать Фриды с одобрением говорила, что она здорова как бык. В детстве Рут боялась быков, у них были глаза навыкате, они ели верхушки сахарного тростника и сверкали боками на солнце, но теперь она поняла, что мать Фриды, делая эти комплименты, никогда не имела в виду настоящих быков.

– Его звали Ричард Портер, – сказала Рут.

– О да, – сказала Фрида, подняв выщипанную бровь, как будто давно ожидала появления Ричарда. Но такова была Фрида: удивить ее было невозможно. Она скорее умрет, чем покажет, что ее застали врасплох. Она сама это не раз говорила. Спрашивать Фриду, хочет ли она услышать что-нибудь о Ричарде, было бесполезно, потому что она лишь пожмет плечами, или вздохнет, или, на худой конец, скажет: «Как хотите». Так что лучше было сразу начинать.

– Он был врачом и приехал помогать моему отцу в клинике, – сказала Рут. – Мне было девятнадцать. Он был старше.

Казалось, Фрида при этом ухмыльнулась, как будто слушала непристойную историю. Трудно сказать, чтó она при этом чувствовала. Она сидела неподвижно и смотрела на залив, где пронзительный ветер, разогнавший дымку, поднял флаги над серф-клубом.

Ричард, объяснила Рут, приехал на Фиджи скорее как врач-филантроп, чем миссионер, хотя и согласился соблюдать некоторые религиозные формальности, чтобы получить место в клинике. После войны найти квалифицированного специалиста было трудно, поэтому отец Рут пошел на этот компромисс. Еще до приезда Ричарда родители Рут отзывались о нем как об «одаренном, но заблуждающемся молодом человеке» и готовили дом к его приезду: так он какое-то время поживет у них, пока не подыщет себе жилье. Он тоже был австралийцем. Родители Рут в молитвах благодарили Бога за то, что Он послал им Ричарда, и Рут молилась вместе с ними. Ей было интересно, красив ли он. Он прибыл в грозу. Рут стояла на боковой веранде и смотрела, как он бежит под ливнем из такси. У нее возникло отчетливое ощущение, что это судьба, потому что ей было девятнадцать и потому что ей казалось, что он ниспослан Богом: молодой австралиец, доктор, бегущий под дождем к ней в дом. Поэтому она обогнула угол, понимая, какое впечатление произведет – в девятнадцать лет она была хорошенькой светлой блондинкой, – готовая, сознательно готовая, к началу новой жизни. Но он промок и беспокоился о чемоданах, которые водитель нес под дождем. Ричард захотел ему помочь, но ему помешал ее отец, приготовивший приветственную речь, которую он произнес, держа его в отеческих объятиях. В суматохе Рут была забыта и представлена Ричарду только некоторое время спустя. Она удалилась в спальню, тоскливо вспоминая темные волосы и худощавую фигуру Ричарда.

Позже вечером волосы высохшего Ричарда оказались светлыми, а тело не таким худым. Его нельзя было назвать красавцем, но он был привлекателен – изящен, аккуратен, хорошо причесан, с прямым носом и бледными губами. Как будто он спрятал свою красоту – вежливо и бесповоротно, – чтобы она не мешала ему в жизни, но она все равно проявлялась в блеске волос и тонких чертах лица. Едва заметные морщинки на лбу говорили о серьезности. Рут все это понравилось. Она это одобрила. Порой она туго стягивала волосы на затылке, потому что распущенные серебристо-золотые пряди мешали ей и не имели ничего общего с созданием Божьим.

Они сидели вместе за обеденным столом – Рут, ее родители и Ричард, – и Рут видела столовую его глазами: какая она длинная и узкая, грязно-белая, с поцарапанным буфетом, в котором хранилось фамильное серебро (супница, перечница, чаша для пунша с шестью стеклянными бокалами, любовно привезенные из Сиднея, из прошлого, и редко употребляемые. Забавно, думала Рут, что некоторым предметам суждено пережить определенные события вроде морских путешествий и войны). Вверху крутился вентилятор. Мать Рут не верила в люстры, только в яркий антисептический свет, поэтому обеденный стол, как экватор в этой продольной комнате, был расположен так, как будто в любой момент на нем могли производиться неотложные операции. Теней не было. Все сверкало, словно под полуденным солнцем. По бокам от фотографии короля висели акварели. Когда Ричард склонил голову, чтобы ее отец прочел молитву, Рут заметила белую полоску кожи на проборе. Кончики его ушей были красными, а лоб коричневым и влажным. Его глаза были открыты, и длинное красивое лицо спокойно, но губы произнесли «аминь». Наверно, его можно обратить. Она смотрела на него слишком долго, и он это заметил.

Они все были необычайно поглощены едой, из-за неловкости и добрых намерений. Или это относилось только к Рут, ее матери и Ричарду, а отец был расслаблен и явно счастлив наконец-то оказаться в компании мужчины и врача, как будто он много месяцев плавал в разговорном море. Рут предположила, что так оно и было. Ее отец всецело завладел разговором, а она почти все время молчала. Она надеялась горячностью чувств передать ему тайное послание. Ричард отвечал на вопросы ее отца с вежливостью, означавшей, что он хранит свои истинные чувства при себе. Рут распознала и одобрила эту сдержанность. Решила, что он нравственный и тактичный человек. Добрый. Вероятно – как она призналась себе впоследствии, – он мог бы оказаться вовсе лишенным всяких принципов и чувств, и она все равно бы им восхищалась. Она твердо решила в него влюбиться.

После обеда они все сидели на веранде (про себя Рут называла ее террасой) и пили чай. Чай всегда был недостаточно горячим. Как будто они пили сгустившийся вокруг них воздух, как будто недавний дождь наконец перестал и повис в воздухе. Над головой плавали летучие мыши. Ричард закурил сигарету, и Рут представила, как дым входит и выходит у него из легких. Все вокруг казалось паром: чай, влажный воздух, дым – все, кроме Ричарда. Она почти не смотрела на него и почти не говорила, но старалась с особой грацией отмахиваться от москитов. Они редко ее кусали, но вились перед лицом. Наконец ее мать, устав, произнесла:

– Надеюсь, молодые люди найдут о чем поговорить.

И Рут заметила удивленное лицо отца, как будто мысль о том, что между Ричардом и Рут может быть что-то общее, пусть даже молодость, никогда не приходила ему в голову. Потом они ушли. Мать – потворствуя им, а отец – взбудораженный. Его прервали на середине монолога. Уход родителей был в высшей степени неловким, и Рут, помертвев, едва не убежала.

Ричард сидел и курил. Его окружала особая атмосфера: усталость, облегчение и вынужденная вежливость. Все это сказывалось на том, как он сидел и курил. Рут нравилось, что он твердо держал руку. Некоторые мужчины, на ее взгляд, курили, как женщины. Ей нравилось, что он курит по-другому. Он носил обручальное кольцо, но на другом пальце, гораздо позже она узнала, что это было кольцо его покойного отца. Рут, страшась недолгой тишины, задавала вопросы. Он сказал, что приехал на Фиджи, чтобы открыть амбулаторию для лечения индийских женщин.

– Для лечения… чего? – удивленно спросила Рут, так как ей показалось, что он имел в виду, что индийские женщины страдают какой-то особой болезнью, неизвестной австралийцам, фиджийцам и англичанам, и, хотя она подозревала, что это может вызвать неловкость, ей хотелось знать, что это такое.

– Индийских женщин, – повторил он.

Неужели он подумал, что она не знает о существовании индийских женщин? Это было плохим началом.

– О, – сказала Рут, – я думала, вы приехали сюда нам помогать. В нашей клинике.

– В вашей? – спросил он.

Рут показалось это грубым, и она охотно возмутилась. Но вместе с тем испытала стыд: все вокруг казалось таким убогим, таким очевидным: из кухни доносился звон тарелок, которые мыл мальчик-слуга, буйно разросшийся сад не содержался в должном порядке, а ее семья была одновременно и слишком привилегированной (они не относились к числу индийских женщин с их загадочными недугами), и привилегированной недостаточно (наверняка, развлекая молодого человека на террасе, ей не полагалось слышать, как в кухне моют посуду). Поэтому Рут, поправившись, сказала:

– В клинике.

Тогда он улыбнулся, и она невольно улыбнулась в ответ.

– На самом деле я хочу, – (подавшись вперед, где начинался дым, Рут могла окунуть в него голову), – открыть свою больницу. Для начала вести прием раз в месяц, а если будет интерес и средства, чаще. Здесь есть один человек, по фамилии Карсон. Вы знаете его?

– Да, – с сожалением ответила Рут.

Эндрю Карсон был довольно молодым человеком, работавшим в Южно-Тихоокеанской комиссии. Его подозревали, вполне беззлобно, в том, что он коммунист; в основном из-за того, что он не посещал церковь. Карсон с одобрением относился к отцу Рут, потому что тот мог заколачивать деньги в Сиднее – «серьезные деньги», как он говорил, как будто существуют какие-нибудь еще, – но приехал сюда лечить фиджийцев. Отцу Рут не нравилось это мирское одобрение. Мысль о том, что Ричард и Эндрю Карсон станут друзьями – и союзниками, – приводила Рут в отчаяние.

– Он полагает, что нашел для меня кое-какие средства. Я собираюсь ездить по деревням. Хочу купить грузовик.

– Грузовик, – торжественно повторила Рут, проникаясь планами Ричарда.

– А пока – да. Я здесь, чтобы помогать в вашей клинике.

– Я рада, – сказала она, – и тому и другому. Что вы будете помогать моему отцу и индийским женщинам. – Это было самое осмотрительное заявление, какое она когда-либо делала мужчине, не бывшему ее родственником, и она почувствовала, что уши у нее краснеют.

Ричард вознаградил ее еще одной улыбкой. Он был окутан дымом, который не опускался и не поднимался.

– Ваш отец любит поговорить, верно?

Рут остро реагировала на критику в адрес отца, смутно относя ее на свой счет, как дети, опасающиеся за авторитет своих родителей. Ее очень беспокоило, что подумают о нем чужие люди.

– Не всегда, – ответила она. – Ему приятно было с вами разговаривать.

– Мне он очень понравился, – сказал Ричард. – Я прочел все его работы о коклюше. – Она ждала, что он скажет: «Но вам это неинтересно», но он не сказал. Его сигарета обгорела до самых кончиков пальцев, и, выбросив ее, он потряс рукой. – Я всегда докуриваю до самого конца. Дурная армейская привычка.

– Где вы были?

– В основном на Новой Гвинее, а потом еще немного в Токио. – Он явно рассматривал возможность закурить еще сигарету, но решил воздержаться.

– А вы здесь на каникулах? Потом вернетесь в школу в Сиднее?

Рут встала:

– Вы, вероятно, устали.

– Знаете, я на самом деле устал, – сказал он, тоже вставая. – Вы встретили меня очень приветливо. Спасибо.

Он не протянул руки. Он стоял, держа свои сигареты и выпив только половину чая. Он не имел представления о цене хорошего чая в Суве. Квадрат кухонного окна стал катастрофически темным.

– Надеюсь, вам здесь понравится, – сказала Рут и слишком быстро пошла прочь с террасы. – Я уже окончила школу. Мне девятнадцать лет. Спокойной ночи.

Она поднялась по ступенькам, думая: идиотка, идиотка.

Теперь же она сказала Фриде:

– Я влюбилась в него в первый же день. Какая дура! Я совсем его не знала.

– Лучше не влюбляться, – сказала Фрида.

– Возможно, вы правы. Но Ричард был особенным.

– И вы не вышли за него замуж.

– Нет, – ответила Рут.

– Ну и глупо!

– Это от меня не зависело.

– Я имею в виду его, – уточнила Фрида.

– О, с ним все было в порядке. Он женился раньше меня. В пятьдесят четвертом году мы вместе вернулись в Сидней, и я на что-то надеялась. Но оказалось, что все время он был обручен. Никому не говорил об этом, даже моему отцу. Я была у него на свадьбе, и больше мы никогда не виделись.

– Правда? Никогда?

– Никогда. – Рут нравилась драматическая окончательность никогда, но ей пришлось признаться в получении поздравительных открыток на Рождество.

– Если хотите знать мое мнение, – сказала Фрида, редко дожидавшаяся, чтобы кто-то поинтересовался ее мнением, – это хорошо, что у вас ничего не вышло. Разве приличный человек станет скрывать, что он обручен?

– Девушка, на которой он женился, была японкой. Он познакомился с ней в Японии. – Защищая Ричарда, Рут поняла, что Фрида не считает это оправданием. – Война только что закончилась. Это была деликатная тема.

Фрида не глядя взяла еще один абрикос. Она задумалась. Она понимала, что такое деликатная тема. Пожевав абрикос, она спросила:

– А что случилось в конце?

Как будто жизнь – это период, в течение которого случаются разные вещи. Наверное, так оно и есть, подумала Рут, они случаются, а потом, в моем возрасте и в возрасте Ричарда, перестают случаться, и вопрос вполне правомерен.

– Его жена умерла за год или два до смерти Гарри. Она была старше – старше Ричарда.

Подняв руку к темным волосам, Фрида вздохнула так горько, так обреченно и вместе с тем так нежно, что Рут захотелось наклониться к ней и утешить. Фрида поднялась из-за стола.

– Вы действительно хотите его видеть? – Ее настроение поменялось, она предусмотрительно нахмурилась.

– Наверное, да, – ответила Рут. – Да, хочу.

– С ним будет много хлопот. – Фрида потянулась и вздохнула, словно хлопоты уже навалились на нее. – Мне бы не хотелось это говорить, Рут, но я не уверена, что это вам по силам. А сколько лет сейчас этому Ричарду? Восемьдесят? Девяносто? – Словно между этими цифрами не было никакой разницы.

– Ему, вероятно, за восемьдесят, – ответила Рут. Ричарду! За восемьдесят! Это казалось невероятным.

– Это можно называть безответственным. Приглашать такого человека. И ожидать, что сможешь ухаживать за ним, в его возрасте. – Бросив на Рут взгляд, говоривший: «И в вашем возрасте тоже», Фрида взяла со стола пакет с абрикосами.

– В прошлой рождественской открытке он писал, что он в прекрасной форме.

– В прекрасной для восьмидесяти, – фыркнула Фрида.

Рут видела, что Фрида полагает, будто ей известен один секрет: Рут с Ричардом невинны как младенцы, они очень стары, старее некуда, и если они еще способны на нежные чувства, любая физическая близость для них исключена. Что ж, возможно, так оно и есть. Рут в этом сомневалась. Она позволила себе надеяться и в то же время не уточнять на что.

– Джеффри с вами согласится, – сказала Рут с невинным выражением лица, заметив, что Фрида, прежде чем удалиться на кухню, рассмотрела эту неприятную возможность.

Рут сидела неподвижно, думая о Ричарде. Ее удивило, как сильно ей хотелось его видеть и как приятно было ощущать эту потребность. Он обязательно приедет, она решила пригласить его и все для этого устроить.

– Знаете что? – крикнула Фрида из кухни. Она часто сообщала хорошие новости – или проявляла щедрость – из другого помещения, громким голосом, чтобы избежать благодарности. – Я могла бы вам помочь. Могла бы приходить к вам на уик-энд. Конечно, не бесплатно. – Она ненадолго появилась в проеме между комнатами. – Но за разумную цену. Я могла бы готовить и приглядывать за хозяйством.

– В самом деле?

Фрида принялась греметь посудой на кухне, словно хотела сказать: «Да, но не думайте меня благодарить».

Кажется, Фрида полагала, что это решено. Рут пригласит Ричарда, а Фрида займется хозяйством. На этот раз она приготовила праздничную еду: что-то вроде карри с дольками ананаса и непонятным мясом. Оно казалось дальним родственником пищи, которую готовили на Фиджи.

– Как это называется? – спросила Рут, когда Фрида застегнула серое пальто и направилась к двери.

– Обед, – ответила Фрида.

Позже, лежа в постели с сомнительным мясом в желудке, Рут с волнением думала о Ричарде. Ей хотелось думать только о том, какой он красивый, как его любили девушки и как она нравилась ему больше всех. Как она прогуливалась с друзьями, а мимо проезжал его старый грузовик, его мобильная амбулатория, вздымая пыль и грохоча на ухабах, Ричард им сигналил или останавливался, чтобы поговорить, а иногда подбрасывал ее домой или сажал всех в грузовик и отвозил на пляж, где они плавали, а он всегда был поблизости, лежал рядом с ней на солнце, болтал об Эндрю Карсоне, набрасывал песок ей на ноги, спрашивал, как загладить бестактность, допущенную им по отношению к жене методистского священника, говорил, что Рут похожа на молочницу с жестяной коробки из-под печенья, и наконец, когда королева посетила Фиджи и в ее честь в отеле «Гран пасифик» был устроен бал, он, хотя не одобрял королев, пригласил туда Рут, потому что знал, что ей хочется пойти. И все ждали, что Рут с Ричардом – их имена так часто произносились вместе – станут влюбленной парой, даже когда Ричард заслужил неодобрение тем, что слишком заботился о здоровье индийских женщин, завязывал дружбу с неподходящими фиджийцами (отец Рут называл их «агитаторами»), зажился у родителей Рут («коплю на амбулаторию», говорил он; «он остался из-за меня», надеялась Рут) и отвергал церковь, даже не будучи коммунистом. Женщины Сувы надеялись, что Рут найдет свое счастье с этим «одаренным, но сбившимся с пути молодым человеком». Она оставила надежду его обратить. Она уже сама была не так уверена в существовании Бога. Ричард приходил домой поздно вечером, и она слышала его тихие шаги за дверью, но он никогда не останавливался. Нет, неправда. Один раз он остановился. Ее дверь была открыта. Он вошел, чтобы извиниться. Он поцеловал ее вчера на балу в честь королевы и обещал больше этого не делать. Люди начали думать, что с ним что-то не так. Не могли понять его заботы об индийских женщинах и дружбы с Эндрю Карсоном. Они даже помыслить не могли о японской невесте.

А как Рут защищала его перед всеми! Потому что она была его любимицей, его молочницей с коробки из-под печенья. Но отношения с ним были утомительны. К примеру, он, не спрашивая ее согласия, давал ей трудные книжки и хотел знать ее мнение. Когда в Суву приплывали океанские лайнеры, на борту которых были оркестры или театральные компании, он брал ее смотреть на представление. И если ему не нравилось то, что он видел, или читал, или слышал, он называл это «плохой пьесой» или «плохой книгой». «Плохой» в его устах было самым сильным прилагательным. Он всегда имел определенный взгляд на пьесу или симфонию и коротко озвучивал его, не распространяясь на этот счет. «Плохо», говорил он, или «непоправимо плохо», если считал вещь безнадежной. И когда он что-нибудь хвалил, то употреблял слова «важно», «великолепно» и «превосходно». В основном она скучала там, куда он ее брал, даже если получала удовольствие от представления, и чувствовала, что Ричард заметил, что она далека от его мира, возможно, по собственному выбору. Она видела, как он мрачно смотрит на ее притворно бурные аплодисменты, когда пьеса наконец кончалась.

Он был вежлив. Никогда не высказывал своего мнения, пока его не спрашивали. Ждал, пока она спросит: «Что ты думаешь?» А потом отвечал: «Очень плохо» или «Великолепно». Потом кратко объяснял, почему он так думает, и Рут изумлялась, как он придумал все эти вещи. Ее удивляла неисчерпаемость его мнений и то, что он способен их сформулировать. Он умнее меня, заключила она, и больше меня интересуется такими вещами. Но в глубине души она сомневалась в его способности с той же готовностью переводить свои чувства в слова.

После музыки у нее оставалось ощущение ее формы, а после пьесы догадки о невидимых связях между персонажами. Но она не понимала, как описать эту форму и эти связи. Ричард говорил что-нибудь, а после спрашивал: «Что ты об этом думаешь?» И она отвечала: «Я согласна» или «Мне это нравится». У нее не было мнений, если мнением считать то, что он говорил. Только предпочтения, и те нередко смутные. Она знала, что ее мнения существуют, что она с истинным наслаждением воспринимает вещи, которые ей нравятся, но ей никогда не хотелось их анализировать. Когда ее вынуждали обнаружить свои вкусы в литературе, изобразительном искусстве или музыке, ей казалось, что она обсуждает свои любимые цвета. Но она без труда делилась своими восторгами с Гарри, который также имел смутное представление о том, почему ему нравится та или иная вещь. Например, им обоим нравился «Мессия» Генделя, но они не испытывали потребности исследовать чувства, которые он пробуждал. С книгами было по-другому: они были ее личным делом. Никому не разрешалось читать их вместе с ней, демонстрируя свою реакцию и проверяя ее. Ричард пытался вызвать ее на разговор, но она боялась огорчить его тем, как мало он там нашел. По сравнению с этим непринужденность Гарри была утешением.

Рут надеялась, что со временем ее характер определится, пока наконец не обнаружила, что это ее больше не тревожит. Она перестала об этом беспокоиться, как о благополучно заброшенном хобби. Но скоро может приехать Ричард со своими плохими книгами и великолепными симфониями и вновь наполнить ее сомнениями. Она лежала в постели, сложив руки на выпуклом животе, и ворочалась, пока лежавшие рядом кошки не подняли голову и не уставились в темноту. Они к чему-то прислушивались, прислушалась и она, но не услышала ничего необычного. Ее сердце было онемевшим, но сильным. Только не сейчас, подумала она, обращаясь к тигру. Не сейчас, когда приезжает Ричард, и это означало, что она хочет, чтобы он приехал. Кот как-то странно заворчал или, вернее, издал звук, похожий на ворчание. Когда Рут постаралась его успокоить, он цапнул ее за пальцы, что всегда огорчало ее и смущало. Рут, расстроившись, заворочалась в постели, а кошки, спрыгнув с кровати, убежали.

– Ну и прекрасно! – крикнула она им вслед.

Она напишет письмо Ричарду. В ее жизни еще что-то происходит. Она оторвала спину от постели, подошла к туалетному столику и нашла бумагу с ручкой.

«Мой дорогой, – написала она, – возможно, это прозвучит как гром среди ясного неба, но если ты располагаешь временем и решишься на путешествие, то старая дама с удовольствием увидится с тобой. Я живу у моря, у меня здесь прекрасный вид (можно даже увидеть китов), а также чудесная женщина по имени Фрида. Ее брат Джордж таксист, он заберет тебя со станции и привезет сюда. Мы можем поговорить по-фиджийски, предаться воспоминаниям и просто подремать на солнышке. Приезжай когда захочешь. Киты мигрируют. Приезжай скорее».

Закончив письмо, Рут не стала его перечитывать, запечатала конверт и утром отослала его с помощью Фриды. Возможно, там были орфографические ошибки, и она беспокоилась о том, что в конце не написала «с любовью», но главное – письмо существовало и было отослано. Пять дней спустя пришел ответ от Ричарда. Его почерк был четок, как ветви зимой. Он был рад ее письму. Поверит ли она, но в последнее время он часто вспоминал о ней, и если она старая, то он еще старее. В ближайшее время он занят, но может приехать через месяц в пятницу.

7

За несколько дней до приезда Ричарда Рут позвонила Джеффри.

– Что случилось? – спросил он, как только она назвалась. В его деловом голосе звучала готовность к действию.

– Ничего, – ответила она. – В этот уик-энд я буду занята, поэтому я решила позвонить тебе сейчас.

– Чем занята?

– Ко мне приедет гость.

– Замечательно, ма! Кто-то, кого я знаю? Хелен Симмондс? Гейл? Барб?

– Нет.

– Тогда кто?

– Один старый друг.

– Если ты намеренно темнишь, то я не буду спрашивать.

Его неуместная деликатность напомнила ей Гарри, однако она полагала, что подобные вещи постоянно происходят между вдовами и их сыновьями, так что не стоило даже говорить об этом. Она потратила немало сил, чтобы убедить себя в том, что совершенно не похожа на своих родителей.

– Ничего я не темню, – возразила Рут. – Это один старый друг с Фиджи, его зовут Ричард Портер.

То же чувство она испытывала, когда говорила своим школьным подругам: «Я еду в Сидней на пароходе с Ричардом Портером». Тогда, в 1954 году, девочки кивали и обменивались улыбками. В атмосфере этих робких инсинуаций Рут расцветала. Ее любящее сердце наполнялось надеждой. На этот раз Джеффри сказал:

– Замечательно.

– Помнишь, мы получали от него рождественские открытки? И от его жены?

– Не очень.

– Он знал меня еще девочкой, он хорошо знал твоих дедушку и бабушку. Он необычный человек. Активист, как сказали бы сейчас.

– Спроси, нет ли у него старых фотографий.

– Конечно есть. Я помню, что, когда приезжала королева, у него был фотоаппарат.

Рут догадалась, что Джеффри воспринял слово «девочка» как «ребенок». Он представил себе Ричарда глубоким стариком, кем-то вроде доброго дядюшки, и говорил о нем в этом тоне. Он утверждал, что рад, что у нее будет компания, хотя в ближайшее время ей все же следовало бы пригласить к себе Хелен Симмондс. Он также беспокоился о лишних хлопотах, которые доставит гость (не Хелен Симмондс). Она ответила, что ей поможет Фрида, за небольшую плату – он уточнил сумму и одобрил ее, – и, вероятно, они будут только смотреть на китов и пить чай, и это создаст так мало «лишних хлопот», что ей даже неловко. Пока Рут говорила по телефону, Фрида мыла окна в столовой; услышав разговор о своем вознаграждении, она неодобрительно фыркнула. Джеффри, всегда интересовавшийся передвижениями других людей и тщательно разрабатывавший свои маршруты, спросил:

– А как этот Ричард до тебя доберется?

Ответ Рут оказался недостаточно подробным. Беседа продолжалась, и Рут подумала: что мне сказать, чтобы повесить трубку? И когда? Она всегда старалась уловить намек на то, что Джеффри готов закончить разговор, и при первой возможности резко прерывала беседу, как будто не могла терять ни секунды. Казалось, его совершенно не шокирует, что его мать собралась пригласить мужчину. Это было отрадно и вместе с тем обидно. Рут не намеревалась шокировать своих сыновей. Она не одобряла женщин такого сорта.

– Надеюсь, ты приятно проведешь время, – сказал Джеффри.

Рут скорчила телефону гримасу. Приятно проведешь время! Я девять месяцев носила тебя под сердцем, подумала она. Питала тебя своим телом. Я Божество. В голове промелькнуло: «сукин сын», но тогда она была бы сукой.

Когда Рут положила трубку, телефон тихонько звякнул, словно слегка прокашлялся, чтобы очистить горло от Джеффри. Она собралась нажать на кнопку, которая автоматически соединила бы ее с Филипом.

– Сколько сейчас времени в Гонконге?

Подняв бровь ниточкой, Фрида посмотрела на часы и принялась считать по пальцам.

– Еще слишком рано, чтобы звонить. – Она вздохнула, как бы сожалея о результате своих подсчетов, но вместе с тем переносила это с мужеством.

Звонить в Гонконг всегда было или слишком рано, или слишком поздно. Рут начала сомневаться в том, существует ли дневное время в этом отдаленном месте. В последний месяц, ожидая приезда Ричарда, Рут начала сомневаться в существовании всех остальных мест, кроме того, где она жила. Ей казалось невероятным, что ровно в это время Ричард может находиться где-нибудь еще, живя и ожидая встречи с ней.

Снова принимаясь за окна, Фрида сказала:

– Джефф доволен тем, сколько вы мне заплатите, да. – Это не было вопросом.

Когда она терла оконные стекла, плоть на ее руках тряслась, и оконные стекла тоже тряслись. Она так срослась с домом, что взаимная тряска казалась чем-то вроде разговора. Рут это успокаивало.

Теперь, после того как она сказала Джеффри, Ричард непременно приедет. Рут прислушалась к своему сердцу. Оно хотело выпрыгнуть из груди, но потом возвращалось на место. Трудности представились сами собой. В доме было нестерпимо жарко, ночью могли появиться птицы и почти наверняка несвойственные этому сезону насекомые. Кошки блевали на пол и кровати, а их мех, казалось, прорастал из всех углов. Впервые за много месяцев Рут обратила внимание на сад. Казалось, он уменьшился в размерах. Гарри много возился в саду, защищая его от песка и соли, карабкаясь по лестницам и ползая на коленях по траве в мягких зеленных наколенниках, делавших его похожим на престарелого роллера. Если бы он увидел сад сейчас, он бы ужаснулся. Посаженные им кусты и живая изгородь местами исчезли вовсе, напоминая Рут незаконченную раскраску. Гортензии выглядели так, словно их объели гигантские гусеницы. Обломанные ветви плюмерии валялись на траве, а вытертый дерн напоминал линялый бархат. Почва под поредевшей травой исчезла: ее просто сдуло ветром. Теперь там был песок, и песка было больше, чем газона. Несколько деревьев стояли в боевом порядке напротив моря, и единственными цветущими растениями были дикие травы, окружавшие дом с трех сторон.

– Он примет его таким, как есть, – сказала Фрида, заметив смятение, с которым Рут обозревала сад сквозь мыльные стекла столовой.

– Да, – согласилась Рут.

– Сад одичал. Вы сами говорили, что так вам больше нравится.

– Да, – сказала Рут.

– Зато внутри будет чистое золото.

Фрида с особой щепетильностью блюла репутацию дома. В конце концов, здесь была затронута ее собственная репутация. Поэтому в ожидании Ричарда она затеяла уборку в каждом углу. Прежде Рут никогда не наблюдала в ней такого рвения. Отвергнув любую помощь, Фрида отправила Рут в столовую, чтобы та «не вертелась под ногами».

Пока Фрида убиралась, Рут рассказывала ей о Ричарде. Говоря о нем, она меньше нервничала. Возможно, она рассказала каждую историю не один раз. Как он подарил ей на день рождения зеленое сари и как был смущен, когда она его надела. Тогда он впервые попробовал кумкват и гонялся за ней по всему дому, чтобы накормить и ее. На Рождество он сделал для нее кукольный театр из ящика для чая, потому что она была помощницей учительницы в классической школе для девочек. И еще был Королевский бал.

– Мне сшили бледно-голубое платье из китайского шелка, – сказала она между прочим, словно заказывать шелковые платья было для нее привычным делом.

Рут умолчала о том, что Ричард поцеловал ее на балу и что с тех пор она испытывает несокрушимую благодарность к королеве, чья темная царственная голова время от времени показывалась среди танцующих людей. Она была недавно коронована и не намного старше Рут. Королева! И Ричард! И все в одну ночь. Голубой шелк оттенял светлые волосы Рут. Танцевавший с ней Ричард спросил, не устала ли она, и, положив руку ей на талию, повел сквозь толпу, не объясняя куда. Он привел ее в коридор и целовал ее там среди стоявших в кадках пальм, пока их не спугнул Эндрю Карсон. Эндрю Карсон, потенциальный коммунист, убийца поцелуев! Поцелуй не был невинным. Рут сохранила платье для своих будущих дочерей и не имела представления, где оно сейчас.

Фрида поощряла эти воспоминания тем, что не высказывала возражений, но и не проявляла интереса. В этот четверг она задержалась с уборкой и готовкой, и в первый раз они обедали вместе. Фрида приготовила стир-фрай, положила на тарелку Рут горку риса и принялась за собственные овощи.

– По-прежнему на диете? – спросила Рут.

Фрида спокойно кивнула.

– Быть может, вы не обратили внимания, – сказала она, – но моя талия уменьшилась на дюйм.

Было непривычно сидеть за обеденным столом вместе с Фридой, занятой своей едой. Она немного съела, потом еще немного и поднялась, чтобы убрать со стола.

– Не торопитесь, – сказала она, собирая тарелки, но Рут отодвинула рис от себя:

– Не могу, я слишком нервничаю.

– С чего вам нервничать? – спросила Фрида, уже пустившая воду в раковину с посудой. Вода плескалась между кастрюлями, тарелками и руками Фриды.

– У меня есть повод для беспокойства, – сказала Рут.

– Какой?

– Меня волнуют гости.

– К нам приедет всего один гость.

– Почему у меня так чешется голова? – Рут протянула руку к волосам, но не решилась чесаться при Фриде. – Я просто с ума схожу.

Фрида стряхнула с рук мыльную пену и спросила:

– Когда вы мыли голову в последний раз?

Рут расплакалась. Раньше она никогда не плакала при Фриде, и это было ужасно. Но, несмотря на это, Рут продолжала плакать, отчасти потому, что испугалась, что забыла вымыть голову и, несмотря на зуд, не вспомнила. Ночью она испугалась, решив, что у нее завелись вши или другие паразиты или что она придумала себе этот зуд и сходит с ума. Она проснулась, не избавившись от этих страхов, и дергала себя за волосы, чтобы не чесаться, а теперь Фрида напомнила ей, что так бывает, когда волосы долго не моют. Фрида явно не одобряла слез Рут. Однако подобное неодобрение обычно предшествовало акту жертвенной помощи со стороны Фриды, и Рут утешала мысль об этом содействии.

– Хотите, я помою вам голову? – спросила Фрида.

И Рут ответила, глотая слезы:

– Я мою ее каждый вечер.

– Я знаю.

– Я очень внимательно к этому отношусь.

– Я бы поняла, если бы вы ее не мыли, любовь моя. От вас бы пахло, – сказала Фрида так доброжелательно, что Рут стыдливо закрыла лицо руками.

Ее скальп был в бешенстве. С тех пор как она в последний раз мыла голову, прошли недели. Фрида вынула пробку из раковины. Вытерла руки чайным полотенцем, засучила рукава рубашки и пригладила себе волосы.

– Не беспокойтесь, – сказала Фрида. – Мы ее вымоем. Вам будет приятно. Как в парикмахерской.

– Ох, дорогая, – сказала Рут, чувствуя, что погружается в приятную, хотя и несколько наигранную беспомощность. Ей не терпелось ощутить на себе всеобъемлющую заботу Фридиных милосердных рук. – Я не слишком многого хочу?

– Я здесь именно для этого.

Поначалу Фрида хотела вымыть Рут голову в раковине. Рут понравилась эта идея. Она объяснила, что именно так ей мыли голову в детстве. Она описала их ванную на Фиджи, с узкой и мелкой ванной (отец мог сидеть в ней только на корточках, поливая себе спину из маленького ведерка). Ее мать повесила на окна прозрачные зеленые занавески в качестве защиты от посторонних глаз, а также потому, что, как и большинство ее знакомых женщин, полагала, что зеленый цвет несет прохладу.

– Самый холодный цвет – голубой, – сказала Фрида. И голубой, как только это сказала Фрида, стал самым холодным. Просто взял и стал.

Но когда Рут попыталась подняться со стула, чтобы отправиться в ванную, ее спина воспротивилась. Фрида – скептичная, нетерпеливая Фрида, чья надежная спина обычно мешала ей проявлять сочувствие к состоянию поясницы Рут, – решила, что раковина – это слишком рискованно. Вместо этого она отвела Рут к реклайнеру в гостиной, к «хитроумному» реклайнеру, как назвала его однажды Рут, потому что не слишком одобряла реклайнеры, воплощавшие собой, на ее взгляд, чисто протестантское представление о креслах. Фрида наполнила водой большой таз и накрыла полотенцами кресло, пол и Рут. Потом так сильно наклонила спинку реклайнера назад, что Рут смогла увидеть у себя над животом кончики пальцев ног.

Фрида прекрасно мыла голову, что объяснялось, как предположила Рут, огромным опытом ухода за собственными роскошными волосами. Она провела всю процедуру очень тщательно, с авторитетным и индифферентным видом заправского парикмахера: смочила волосы, нанесла шампунь с кондиционером, смыла его и даже сделала массаж головы. Ее компетентность в этом вопросе была ожидаемой; удивительным было то, что, возясь с ее волосами, Фрида вдруг заговорила. Она начала с жалоб на бессонные ночи, головные боли на нервной почве и проблемы с пищеварением.

– Если бы вы могли потрогать мою шею и плечи, – сказала Фрида. – Они твердые как камень.

Похоже, проблема заключалась в ее брате. Вернее, в доме, которым они с Фридой владели сообща. Раньше дом принадлежал их матери, умершей четыре года назад и завещавшей свое имущество троим детям: Джорджу, Фриде и их сестре Шелли. Но Шелли вскоре тоже умерла, оставив Джорджа с Фридой совместно владеть этим домом.

– На самом деле это жалкая лачуга, – сказала Фрида. – Бывшее муниципальное жилье. Но это наш родной дом, и вид оттуда красивый. К тому же земля сегодня стоит хороших денег.

Дом находился в соседнем городке. Выяснилось, что Гарри и мать Фриды купили свои дома в один и тот же год. В то время город был тихим и еще не пришедшим в запустение, хотя в нем уже царила атмосфера неизбежной эвакуации: консервная фабрика, из-за которой он когда-то возник, закрылась десять лет назад. В те беззаботные дни отдыхавшие здесь Гарри и Рут приезжали в город с мальчиками только для того, чтобы купить продуктов и съесть на набережной жирноватое мороженое. Рут помнит ряды аккуратных домов из асбестоцемента. Они вполне могли быть муниципальными. В конце концов, рабочим консервной фабрики надо было где-то жить.

В этом непритязательном городе и рядом с ним купили дома Гарри и мать Фриды, а через несколько лет среди фруктовых лавок и газетных киосков на главной улице и в старых корпусах консервной фабрики начали открываться кафе и бутики. Была построена маленькая гостиница, потом еще одна, побольше. Стоянка для домов-фургонов сократилась до трети от первоначального размера, уступив место причалу для яхт. Гарри и мать Фриды непреднамеренно сделали блестящие вложения. Они оба, по словам Фриды, «открыли золотое дно». Рут вообразила, как они поздравляют друг друга. На этой картинке мать Фриды была цветущей полнотелой фиджийкой, обнимавшей высокого аристократичного Гарри. Гарри, более всего ценивший в себе проницательность, потрясал над головой бутылкой шампанского.

Но теперь этот дом – дом матери Фриды – превратился в источник неприятностей. Джордж оказался заядлым игроком.

– Он играет не по-крупному, – сказала Фрида. – Просто покерные автоматы и кено, когда он в клубе. Но вот что я вам скажу: с меня довольно.

Рут любила покерные автоматы, ей нравились огоньки и металлическая музыка, замысловатые кнопки и обещание удачи. Она не часто оказывалась рядом с ними, но, оказавшись, всегда играла и называла это «попытать счастья» – эти слова она всегда произносила с фальшивым акцентом кокни. Ей никогда не приходило в голову, что из-за любви к покерным автоматам кто-то может наделать долгов, но именно это случилось с Джорджем. Она жалела его и знала, что с Гарри такого не случилось бы, потому что Гарри был очень благоразумным, а иногда даже снобом. Рут подозревала, что и она была снобом в таких вещах, о которых даже не догадывалась, но чувствовала, что ее сострадательная впечатлительная душа возмещает этот недостаток.

Рут было жаль Джорджа, но еще больше Фриду. Джордж взял два кредита: первый, чтобы импортировать и упаковывать детали автотелефонов, а второй, чтобы основать свою таксомоторную компанию, когда первый бизнес провалился. К тому времени он перебрался в материнский дом, и вскоре за ним последовала Фрида.

– Чтобы защитить мое наследство, – объяснила она. – Не оказаться в полной жопе.

Рут не отреагировала на неожиданное сквернословие Фриды. Оно ей понравилось. Ей нравилось, как проворные руки Фриды движутся по ее волосам, не позволяя воде стекать на лицо. До нее уже давно никто не дотрагивался.

Поначалу таксомоторный бизнес Джорджа процветал. Он купил две лицензии у одного приятеля своего приятеля и к тому времени, когда город стал меняться, сумел получить франшизу. Почти на всех городских такси красовалась надпись: «Перевозки Янга». Однако, по словам Фриды, отсутствие делового чутья, неорганизованность, грубость и репутация ненадежного человека – «самодовольный мерзавец, помыкавший всеми без исключения: клиентами, служащими, водителями, не говоря уже о собственной сестре», – привели к тому, что бизнес бедняги Джорджа рухнул. По мере того как водители увольнялись, машины бились, а страховые выплаты запаздывали, он все сильнее увлекался азартными играми. Теперь у него осталось всего одно такси, которое он водит сам. Не далее как в прошлый уик-энд затянувшийся роман с его бывшей диспетчершей закончился потасовкой с ее мужем, и в результате Джордж провел ночь в больнице.

Короче, от Джорджа были одни неприятности. Фрида перепробовала все, но он отвергал любую помощь. Рут симпатизировала людям, отвергавшим любую помощь. Она чувствовала, что она одна из них, несмотря на нынешнюю покорность. Фрида беспокоилась за материнский дом, который она описала, как «дом, в котором она умерла». Рут одобрительно кивнула. Она никогда не была в доме, где умерла ее мать, в доме приходского священника в штате Виктория. Мать навещала друзей и умерла от удара ночью. Отец Рут умер в больнице. И еще был Гарри, умерший вообще под открытым небом.

Фрида отнесла таз в ванную, чтобы сменить воду. Рут заметила, что движения Фриды стали гораздо более быстрыми, чем всегда, но, пожалуй, менее точными. Она расплескала мыльную воду на свои великолепные полы.

– Не понимаю, зачем я вам все это рассказываю, – сказала она, вернувшись и неожиданно напустив на себя официальный вид.

Но, нанося кондиционер на волосы Рут, она снова расчувствовалась. Она держала ее волосы у корней, совсем не дергая, как когда-то ее мать в залитой зеленым светом ванной. Да, неприятности были нешуточными: две закладные на дом и задержка платежей. Потеря дома была бы не так страшна, не будь он домом, «в котором она умерла». В наши дни социальным работникам платят гроши.

– Вам мне не надо это объяснять, – сказала Фрида. – Вы же знаете, как нас недооценивают.

А Джордж слишком горд, чтобы просить о помощи. На самом деле они оба были слишком горды. Кое-кто из родственников мог бы протянуть им руку помощи, ради их покойной матери и Фриды, но гордость не позволяет ей просить.

– Ты покидаешь свой дом раз и навсегда, – сказала Фрида. – И возвращаешься с высоко поднятой головой или не возвращаешься вовсе.

Из этих слов Рут поняла, что Фрида порвала все связи с Фиджи, что ее уход был драматичным и что она надеется всей жизнью доказать, что поступила правильно. Рут кивнула, чтобы показать, что понимает ее, и Фрида придержала ей голову сильными пальцами.

– Я думала о том, чтобы взять еще одну работу, – продолжала Фрида.

Она сделала паузу, чтобы они обе могли оценить благородство такого шага, как вторая работа.

– А потом подумала: «Простите, я едва справляюсь с этой. Но я не зарабатываю миллионов. Знаете, как я довольна, что получила от вас эту дополнительную работу – готовить в уик-энд? Этим я заплачу за электричество. Джордж никогда не гасит света. Если бы не я, то каждую ночь наш дом сверкал бы, как рождественская елка. А сколько времени он проводит в душе?»

– Это очень расточительно, – заметила Рут.

– Что ж, кто из нас не любит хороший долгий душ? – отрывисто сказала Фрида, вытирая полотенцем голову Рут. – Ну, как теперь?

– Намного лучше. – Рут попробовала дотронуться до головы, отозвавшейся нестерпимым зудом.

– Что еще? Мы подготовим вас к визиту вашего гостя – вот что мы сделаем. – Рут попыталась услышать в этих словах намек на что-то неприличное, но ничего не обнаружила. – Давайте-ка посмотрим ваши ступни.

Довольно долго Рут вообще не вспоминала о своих ступнях. Она была слегка удивлена, найдя их целыми и невредимыми на конце своих ног. Она приподняла их, вытянув носки, и Фрида, само очарование, сняла с нее тапочки. Маленькие ступни Рут были усыпаны веснушками, а на длинных пальцах сидели обломанные ногти. Фриду ужаснула сухость ее пяток.

– Так не пойдет, – сказала Фрида и бросилась в ванную. Она вернулась еще с одним тазом горячей воды и серым кусочком пемзы. – Знаете, – сказала она, – я как-то слышала, что лучшее средство от потрескавшихся пяток, вы не поверите, детский крем от опрелостей!

Она усмехнулась и опустила ноги Рут в таз, над которым поднимался пар. Она скребла ее пятки пемзой, и вода в тазу стала молочно-белой, но кажется, Фриде не было противно.

Рут согнула одну ногу. В горячей воде она казалась тяжелой и бескостной.

– Вы слишком добры ко мне, – сказала она.

Фрида молчала. В тазу хлюпала вода.

– Так делал мой отец, – сказала она. – Раз в год он проводил церемонию омовения ног. Мыл ноги всем пациентам, потом служащим клиники, прислуге, мне и, наконец, моей матери.

– Зачем?

– Чтобы напомнить нам и себе, что он здесь для того, чтобы нам служить, а не наоборот.

Прекратив орудовать пемзой, Фрида с сомнением прищурила один глаз.

– И потому, что это было приятно, – добавила Рут. – Ему было приятно это делать.

Рут запомнились эти церемонии как залитые золотом дни, светлее обычного, но, несмотря на это, в них было что-то тревожное, ощущение надвигавшейся беды. Ее мать подготавливала всех: чистила и стригла ногти пациентам, откидывала простыни с ног и выстраивала в коридоре персонал. Санитарки-фиджийки хихикали, снимая мягкие белые туфли, которые заставлял их носить отец. Смотритель территории больницы, худой, веселый человек, мыл ноги под уличным краном, пока санитарки не отгоняли его криками.

– А вдруг он тебя увидит? Вдруг увидит? – волновались они.

В клинике лечились бедняки из Сувы. Они приходили сами – с болью, травмами, затрудненным дыханием, кровью в стуле, онемевшими конечностями, беременностями, мигренями, лихорадкой, – и отец Рут лечил их или направлял к другим врачам либо домой. Им не полагалось оставаться на ночь, но часто они оставались, когда в палатах для фиджийцев не было мест. Поэтому утром на церемонии омовения ног присутствовали больные, которые остались на ночь, их родственники, а также те, кто пришел этим утром, и прежде чем всех их осмотреть, отец Рут мыл им ноги.

Омовение ног происходило в Великую пятницу – этот торжественный и мирный день выделялся из череды других (хотя больных все равно приходилось лечить, полы мыть, а матери Рут с помощью мальчика-слуги готовить ланч). Сначала они шли в церковь, которая в это время года, прямо накануне Пасхи, была полна напряженного ожидания. Пелись благодарственные псалмы, а отрывки из Библии призывали к смирению. Вся служба выражала сдержанную скорбь. Потом семья направлялась из церкви в клинику. Отец Рут, в воскресном костюме, шел впереди. Он отличался бесконечным трудолюбием и легким веселым нравом. Его спина была широкой, как у каменщика или спортсмена, но голова небольшой, адамово яблоко выступающим, а волосы на макушке торчали мальчишескими вихрами. У него были прекрасные волосы и длинные ресницы, плотное, крепкое туловище, но изящные конечности: тонкие лодыжки и стройные ноги кенгуру, руки хирурга и аккуратная голова с филигранными волосами. Из-за этого он порой казался хрупким. Роженицы вздрагивали, увидев своих увесистых младенцев в его тонких руках. Когда в день омовения ног эти сухощавые руки скользили по мыльным ступням больных, персонала и членов семьи, они казались точными инструментами плотника. Рут помнила ощущение костяшек его пальцев на своем подъеме и две длинные руки, воздетые над ее ногами, словно для молитвы.

Он неуклюже ползал по полу перед персоналом и пациентами – слоненок на кафельном полу, – таская за собой ведро с водой. Солнечный свет сквозь листья пальм за окном падал полосами на смуглые ноги стоявших. После каждых четырех человек он вставал, чтобы принести в ведерке чистую воду. Все молча наблюдали за ним. Перед началом процедуры сестры боялись рассмеяться, но такого никогда не случалось. Они скромно стояли в ряд. Когда он приближался, они порой прятали свои улыбки, но во время омовения, когда он смиренно склонялся перед ними, их лица были серьезны и строги, и даже самые юные что-то бормотали, касаясь его головы. Иногда они плакали.

Если бы только в это время, думала Рут, он мог сохранять достоинство. Несколько раз он пукал, когда вставал, и у него хрустели коленки, особенно когда он постарел. Но в подростковом возрасте Рут начала смущать сама церемония. Ее терзали гордость, страх и раздражение, желание защитить. Среди персонала и пациентов она начала замечать некоторое сопротивление, но не знала, чем его объяснить: скукой, нежеланием или идейными разногласиями. Одни считали, что он теряет лицо. Другие были благодарны. Рут испытывала материнские чувства к отцу, когда он ползал на своих неуклюжих добродетельных коленях, она чувствовала себя выше его аллегорического, четко очерченного мира и со своей высоты болела за него душой, пока он старел и его голова усыхала.

Ричард отказался в этом участвовать. Он никому не станет мыть ноги и никому не позволит мыть свои. Это взбудоражило семью. Мать Рут выдвигала множество разумных предложений, отец был задумчив и мрачен. Рут мучилась в атмосфере этого тихого смятения, негодуя за отца и испытывая слабое, но растущее чувство протеста. Она стыдилась этой церемонии – с этим ничего не поделаешь, решила она, – и тем не менее восхищалась ею. Отец проводил ее с чистыми намерениями и от доброго сердца. Возможно, о ней судили превратно. Но Ричарда она бесила. Когда Рут спросила почему, он промолчал. Это было тоже благородно. Ей показалось, что он колебался, сомневаясь в ее лояльности. Когда же она пообещала не говорить отцу, он ответил: «Дело не в этом».

Вечером после церемонии они сидели вместе на террасе. Он молча курил, и дым отпугивал москитов. Весь день он где-то пропадал. Рут сидела рядом, терзаясь жгучим любопытством, преисполняясь восхищением. Ее волновало в нем все: крепкое плечо, нога, постукивающая о пол, спокойные глаза. Над их головами вился дым. Их руки не соприкасались, но Рут чувствовала, что они почти соприкасаются. Осознает ли он все это: их руки, лунный свет, дым сигареты? Залаяла собака. После омовения ног Рут и ее родители ели на обед пасхального ягненка, привезенного из Новой Зеландии. Место Ричарда за столом пустовало, и Рут, ковыряя вилкой в жестких серых волокнах, не могла не думать о том, где он обедает. Теперь она его спросила:

– Где вы сегодня обедали?

– У Эндрю Карсона, – ответил Ричард.

– Почему?

– Меня пригласили.

Немного подумав, Рут спросила:

– Чтобы осуждать моего отца?

– Нет. Нет, я и так повздорил с ними, даже не заикнувшись о вашем отце. Они все считают его святым. Наверно, так оно и есть.

– Из-за чего вы с ними повздорили?

– Ах, из-за политики. – Ричард помахал в воздухе сигаретой. – Из-за всех этих дел с репатриацией: избавиться от индийцев, избавиться от китайцев. Выслать их домой или на Маркизы, лишь бы подальше отсюда. Пусть они убивают друг друга где-нибудь еще и оставят Фиджи фиджийцам. – Немного помолчав, он добавил: – И еще англичанам.

– А вы не согласны с ними. – Рут знала, что он не согласен, они уже говорили об этом прежде. Теперь, рядом с ним, это волновало ее, как никогда.

– Сегодня я устал от споров, – проговорил он. – Мне лучше отправиться спать.

– Немного погодя, – сказала Рут, – после того, как вы мне объясните, почему мой отец не прав.

Ричард пристально смотрел на нее, и это потрясло ее до глубины души. Казалось, он ее оценивает. Тогда он еще не поцеловал ее на балу.

– Хорошо, – ответил он. – Хорошо, скажите мне вот что: когда-нибудь он позволяет мыть ноги ему? Неужели он считает себя их величайшим и благороднейшим слугой? Ох уж эта привилегия служения! Он называет себя слугой, и я понимаю, что он имеет в виду определенные идеи: уничижение, смирение, самопожертвование, служение Христа, всю эту христианскую модель служения, – я все понимаю, но неужели он не понимает, что он живет в стране, где люди каждый день служат ему? У вас есть мальчик-слуга. Он не моет ноги вашему отцу во время больших публичных шоу, он каждый вечер моет посуду, когда его никто не видит. Простите, но это меня бесит. Нет, черт возьми, я не стану просить прощения!

Никто не говорил так, как он. Никто не выходил из себя. Рут это поразило, и в своем восхищении она стала неловкой и восприимчивой. Ее не удивляло ничего из сказанного им. Многое уже приходило ей в голову. Но она никогда не слышала, чтобы уважаемый человек богохульствовал, и это произвело на нее сильнейшее впечатление. В этот момент она предала бы Церковь, свою семью и Фиджи и с торопливостью паломника умчалась бы с ним в любую избранную им землю – лишь бы только он ее попросил. Но он не попросил, поэтому она сохранила верность убеждениям и, следовательно, перешла к обороне. По этой же причине она стыдилась хруста в коленях своего отца.

– Вы здесь недавно и еще не успели разобраться в ситуации со слугами, – сказала она, но это звучало неубедительно (она много раз слышала, как люди говорили это приезжим), поэтому она продолжала: – А что еще ему остается делать? Совсем отказаться от омовения ног? Просто надеяться, что они сами поймут, что он не считает себя выше их?

Рут, придвинувшись, коснулась локтем руки Ричарда. Это не произвело на него никакого впечатления. Но ей ужасно хотелось, чтобы он накрыл ладонью ее руку и согласился с ней.

– Этим утром, – сказал он, – я ехал на своем поганом грузовике по этим поганым дорогам, потому что кто-то кому-то сказал, а тот передал мне, что в Насаву упала в обморок беременная женщина, а меня даже не пустили к ней, сказали, что она просто оступилась, что она пойдет в храм и все уладится. По дороге у меня лопнула шина, и я вернулся назад в Суву с этими погаными монархистами – фиджийцы все монархисты, – а грузовик остался там. Завтра мне придется опять туда ехать. Я уже сказал, что мне лучше отправиться спать. Мне на самом деле нужно поспать.

Он встал и поцеловал ее в макушку, но это не произвело на нее никакого впечатления. Когда она злилась на него, или смущалась, или особенно его любила, она была во всеоружии целомудрия, теперь же она испытывала все эти чувства одновременно. И еще она казалась себе очень юной.

– Мы можем поговорить об этом завтра, – сказал он. А потом по своей доброте добавил: – Наверное, вы абсолютно правы во всем, но сегодня я не могу отдать вам должное. Мне слишком грустно.

Это ее тоже удивило. Из-за чего Ричард может грустить?

Был еще один момент вроде этого, вспоминала Рут, не говоря об этом Фриде: на корабле, по пути в Сидней. Ричард возвращался в Сидней, чтобы занять должность во Всемирной организации здравоохранения. Рут «возвращалась домой», как выражались ее родители, чтобы подыскать себе работу. Всю дорогу она ужасно боялась, что между ней и Ричардом ничего не произойдет, что ничего не произойдет со всей ее жизнью. Она понимала, что по глупости надеялась всегда оставаться папиной и маминой дочкой, даже когда подумывала об университете или преподавании или о том, чтобы стать медсестрой. (Разве она не может быть медсестрой, как ее мать? Или вернуться на Фиджи, став учительницей? Она каждый день обдумывала эти возможности, не в силах ни на чем остановиться.) И вот путешествие закончилось, и сентябрьским утром она стояла рядом с Ричардом на палубе, где школьницы играли в паддл-теннис. Глядя на толпу в Сиднейской бухте, она сказала:

– Вероятно, мне придется кем-то стать.

– Это ужасно, – ответил Ричард, – становиться кем-то.

И Рут поразило, что человек, который, несомненно, кем-то стал – врачом, солдатом, спасителем индийских женщин, – так грустно об этом говорит. Но на корабле он дважды держал ее за руку – один раз, чтобы она не упала, когда сильно качало, а другой, три минуты, когда она по глупости расплакалась, покидая Фиджи. Он приносил ей напитки, а потом, когда по мере удаления от экватора становилось холоднее, набрасывал на колени плед. Они сидели на палубе, и потому что она была в перчатках, под которыми могло бы скрываться кольцо, один мужчина улыбнулся им, предположив – Рут была уверена, – что они женаты. И Ричард поцеловал ее на балу в честь королевы, хотя ей иногда казалось, не выдумала ли она это? Этого было недостаточно, но это было начало – путешествие подходило к концу, впереди Рут ждал Сидней, ее родной город, хотя она ничего о нем не знала. Ричард покажет ей Сидней, она будет любить его, а он в ответ ее.

Корабль вошел в бухту. Широкий светлый город поднимался над водой, не подходя к ней вплотную. Рут видела зеленые парки со множеством деревьев и порхавшими над ними попугаями. Попугаи удивили Рут: она ожидала, что Сидней будет гораздо больше похож на Англию, чем на Фиджи. И тогда Ричард перегнулся через перила и начал что-то говорить, и, хотя она не видела его лица, ветер доносил до нее каждое его слово, и вот что он сказал: он обручен и скоро женится.

– На ком? – спросила Рут, а Ричард повернулся к ней и попросил повторить вопрос.

– Ее зовут Киоко, – ответил он, а Рут послышалось «Коко», и она представила себе яркую блондинку с ослепительно-красивым лицом, которое светилось (лицо Рут, подобно луне, всего лишь отражало свет), и ее больше удивило то, что Ричард способен влюбиться в девушку по имени Коко, чем то, что он вообще в кого-то влюблен. В горле у нее пульсировал твердый комок.

– Поздравляю, – произнесла она с вымученной улыбкой.

Боясь не сдержаться, она не задавала вопросов. Их окружили школьницы, махавшие ракетками встречающим. Рут чувствовала себя гораздо старше их.

У Ричарда потекло из носа из-за ветра.

– Я познакомился с Киоко в Японии, – сказал он. – Она вдова. Японка.

– Это хорошо, – сказала она, сжав губы, но с чувством собственного достоинства, и это было для нее самым важным. Она задумалась.

– Она японка, – сказал он. – Вот почему я не говорил об этом. Я не знал… гм… что вы подумаете. Вы все.

Рут сделала вид, что не слышит. Она перегнулась через перила, но не собиралась плакать. Главное – выйти из положения, не обнаружив, как ей больно.

Теперь Ричард повернулся, чтобы посмотреть на нее – посмотреть по-настоящему.

– Простите, – сказал он.

– О, за что? – воскликнула Рут, слишком широко улыбаясь, и отступила от него на шаг: ей показалось, что он хочет дотронуться до ее руки. – Наверно, мне пора идти и… – Она не могла придумать, для чего ей нужно идти. Она не раз говорила ему, что ей не терпится увидеть бухту.

– Она будет меня встречать, – сказал Ричард. – Я бы хотел ей вас представить.

Так, значит, они с Киоко обменивались письмами, строили планы, договаривались. Я поплыву на этом корабле, с нетерпением жду встречи, со мной будет девочка, глупая девочка, которая ненавидит оперу, боюсь, мне придется вас познакомить. Перед глазами Рут встали нежные восхищенные лица подруг, которым она хвасталась, что отправится в Сидней вместе с Ричардом Портером. В тот момент эти лица казались хуже, чем лицо Ричарда. За кормой корабля качался серо-зеленый город.

– Это будет очень мило, – солгала Рут.

Ей захотелось спрыгнуть с корабля и пойти пешком по морю в Суву. Но она решила быть доброй и непоколебимой, эмиссаром своих родителей, свидетельством того, какую огромную работу проделал Ричард на Фиджи среди индийских женщин. Он не должен думать, что она не одобряет его женитьбы на японской вдове, что ей не все равно, что он поцеловал ее на балу, хотя все это время он был помолвлен. Возможно, ей удастся в суматохе покинуть корабль, встретить своего взволнованного дядю и взять багаж; наверняка она могла бы потерять Ричарда, равнодушно поискать его глазами – куда он мог запропаститься? – и в результате не встретиться с Киоко. Так оно и случилось. Ричард довольно легко потерялся, как будто сам боялся этой встречи. Задержавшись у своего багажа и в объятиях растроганной тетушки, Рут была почти уверена, что не видела Киоко. Среди встречающих была темноволосая женщина в желтом платье, но она не обязательно была японкой. Рут отправилась домой со своими родственниками на улицу, обсаженную огромными розовато-лиловыми джакарандами, в чужую спальню, согретую мягким солнцем, и плакала в подушку, от которой пахло чужими волосами.

То был мучительный час, и в середине этого часа она настолько овладела собой, что начала надеяться, что это научит ее смирению. Ее сердце действительно было разбито, но этого никто не замечал. Рут никогда не решалась обнаружить свои чувства (она поняла это позже и порой об этом сожалела). То, что никто не догадывался, как она страдает, было ее победой, но отчасти и причиной ее мучений. После ужасных двух-трех недель ее мучения стали вполне управляемыми. В некотором смысле она с облегчением начала выходить из тени мнений Ричарда, его неодобрения и кипучей деятельности. Она так и не смогла до конца понять, как ему удалось превратить ее в менее интересного человека? Возможно, она слишком нервничала? Или он утомлял ее? Через четыре месяца она посетила его свадьбу с бестрепетным сердцем. Темные волосы его будущей жены были уложены вокруг продолговатого лба. Каково это – идти между рядами к его возникающему перед ней лицу? Она отвергала все его попытки увидеться, ссылаясь на занятость. Она и впрямь была занята: работала секретарем в миссионерской общине, к которой принадлежали ее родители, снимала квартиру вместе с другими девушками и приняла решение быть точно такой же, как они, носить такие же туфли и читать их журналы, быть точно такой же, как все остальные девушки в огромном, чистом, сдержанном Сиднее. Порой ей казалось, что Ричард не одобрил бы этого, поэтому она старалась думать о нем поменьше, и в конце концов ей это удалось. Рут часто слышала, как мать утешала влюбленных медсестер. «На нем свет клином не сошелся», – говорила она, и в ее библейских устах это звучало мудро. Теперь Рут наивно сказала себе: «На мне свет клином не сошелся».

Полгода она носила правильные туфли, читала правильные журналы и общалась с правильными молодыми людьми. Потом на одной из рабочих встреч, где она отвечала за сэндвичи, она встретила Гарри. Он пришел со своими родителями, миссионерами с Соломоновых островов. Похоже, у него была страсть к сэндвичам. Он съел не меньше четырех, прежде чем решился попросить о встрече. Он был добр, красив, и с ним было легко. Они как будто выросли в одной стране, где прошло их миссионерское детство, и теперь вместе находили путь в реальный мир. Гарри любил повторять: «Разве не удивительно, что мы такие нормальные?» – и благодарное сердце Рут сжималось от счастья. Ей нравилось, когда ее подбадривали. Они встречались, целовались, и Ричард отступал все дальше. Они поженились, и Ричард не был приглашен на свадьбу. Хотя их родители были миссионерами, религия для нее и Гарри была частным делом. По сравнению с трудной открытой верой их родителей и энергией, с которой они ее исповедовали, их собственные усилия казались слабыми и менее очевидными. Они оба утратили привычку к вере. Им нравились одна и та же мебель и картины, одна и та же музыка, одна и та же пища, и потому им просто было создать домашний очаг. Когда Рут вспоминала начальный период своего замужества – а это случалось часто, – ей представлялось счастье, которое существует и только дожидается их.

Фрида откинулась назад.

– Вот, – сказала она с тем блаженным видом, с которым кончала мыть полы.

Она подняла ноги Рут из таза и тщательно вытерла полотенцем. Ее руки были скользкими и сильными. Рут положила голову на спинку реклайнера и закрыла глаза. Фрида что-то напевала, мир был совершенно безопасен, и завтра должен был приехать Ричард, в прекрасной форме для своих восьмидесяти лет.

8

Когда Рут накануне приезда Ричарда вышла из дому, ей показалось, что у нее в саду настала весна. В свежем сухом воздухе пахло зеленью. Дом сверкал чистотой, шкафы ломились от еды, а на столе в столовой стояла ваза с мимозой, испускавшей тонкий свет. Фрида срезала ее с дерева у дома своей матери. Ричарда ждали к вечеру.

Единственным изъяном в этой красоте было липкое пятно на одной из диванных подушек в гостиной, оставленное кошками и вдохновившее Фриду на краткую речь о желудочно-кишечной атаке кошек на дом (она была уверена, что эти действия направлены против нее). Однако в конце концов проблема была быстро решена. Фрида протерла подушку губкой, перевернула и, кажется, забыла о случившемся. Она была в нехарактерно хорошем расположении духа, серьезна, деловита и не пыталась командовать. Она по каждому поводу спрашивала мнения Рут, взбивала подушки и свои волосы, которые в тот день вились кудрями, и хлопотала в комнате Джеффри, предназначенной для Ричарда. Они с Рут вместе постелили постель, взяв лучшие, слегка пожелтевшие льняные простыни – Фрида выгладила их, расправила и подоткнула под матрас, – напоминавшие Рут густо намазанный маслом хлеб. Дом замер в ожидании, как если бы еда, глаженые простыни и чистые окна представляли собой тайну, которую он должен будет раскрыть каким-то восхитительным образом. Днем Фрида готовила еду, поэтому Рут смела песок с садовой дорожки. Она гордилась мягким солнечным светом, падавшим ей на волосы и плечи, знакомым изгибом моря и своим красивым домом на вершине холма. Спина болела. Рут собралась принять еще одну таблетку, но передумала, боясь тумана в голове, а в этот уик-энд ей хотелось ясности. Она переоделась в голубую юбку с поясом, который смогла затянуть на сносной для ее возраста талии, и села ждать в своем кресле. При данных обстоятельствах ждать было нелегко. В груди у Рут поднималось предчувствие чего-то важного, как будто там дул ветер.

Ричард не стал звонить в дверь, а просто постучал. Из-за того что Рут не слышала стука, она не сразу поняла, почему Фрида бросилась в прихожую. Пока Рут шла к двери, Фрида уже успела взять у него чемодан и куртку, а звук удалявшейся по дорожке машины был звуком такси Джорджа. Рут вышла в сад, где ее ждал Ричард. Он стал старше и был в очках, но он, несомненно, остался тем же Ричардом, и ее сердце забилось чаще, как тогда на Фиджи, когда она смотрела, как он бежит под проливным дождем; только сейчас она не волновалась, не боялась и решила быть храброй. Он протянул к ней руки, и она их взяла. Они поцеловались в щеку, как будто всегда так здоровались, и, когда Фрида исчезла в дверях с багажом, Ричард взял Рут за руку, чтобы войти вместе в дом. Они нежно и с огромной радостью говорили друг с другом: как приятно тебя видеть, как я рад здесь оказаться, боже мой, ты чудесно выглядишь, и ты тоже, как будто мы вчера расстались, не могу поверить своим глазам.

– Именно таким я представлял себе твой дом, – сказал Ричард.

Он без напряжения стоял в гостиной Рут, и Рут вместе с ним разглядывала картины с пасшимися на склонах холмов коровами, старинные гравюры в рамках над камином, фотографии детей и внуков, улыбавшихся из-за зеленой посуды. Она видела свидетельства комфорта, счастья и достойно прожитой жизни. Ричард казался таким неизбежным в этой комнате, таким желанным, что она еще раз обняла его, и он засмеялся в ответ. Они вместе смеялись и сидели, держась за руки, в гостиной. Фрида стучала кастрюлями на кухне.

– Дай мне получше тебя разглядеть, – сказал Ричард, и, вместо того чтобы спрятать лицо в ладони, как когда-то, Рут тоже посмотрела на него, затаив дыхание и вытянув шею.

Его волосы поредели и поседели, но по-прежнему были густыми, и, возможно, поэтому он их слегка отпустил, и они окружали его голову эктоплазменным облаком. Его лоб был таким же высоким, и Рут с облегчением заметила, что линия волос почти не поднялась. Когда-то они вместе были юными, а теперь состарились, и из-за того, что между этими полюсами ничего не было, сжавшееся время сдавило сердце Рут. Ее вновь тронуло, что его ноздри там, где они переходили в щеку, слегка расплющивались, тронул особый изгиб коротковатого подбородка и знакомый жест, каким он разглаживал ладонью брюки. Все это напомнило ей о ночи, когда он критиковал ее отца за омовение ног.

– Ты по-прежнему куришь? – спросила она.

– Нет, давно бросил.

– Правильно, – сказала она, заботясь о его легких, но одновременно испытав разочарование.

Ей хотелось снова увидеть, как он курит, казалось, что из этих жестов – из поднятой руки, стряхивающей пепел, – возникнет молодой Ричард. Потом Рут вспомнила, что его жена умерла от рака легких, и помертвела. Вспомнила, как рассказала об этом Гарри, а Гарри ответил, что курильщики в Японии почти не болеют раком легких, так что смерть Киоко Портер представлялась вдвойне достойной сожаления, страшным последствием того, что она покинула Японию. Рут сидела неподвижно, пока Ричард рассказывал ей о поездке: пробки в Сиднее, задержка поезда. Возможно, они поладят с Джеффри. Она забеспокоилась, что его рассказ никогда не кончится.

– Обед на столе, – объявила Фрида, и Ричард встал.

Рут заметила, что его рука непроизвольно потянулась застегнуть несуществующий пиджак.

– Ах, Ричард, это Фрида, моя дорогая Фрида, – сказала Рут. Ей хотелось продолжать, но она сдержалась. – Фрида Янг. Ричард Портер.

Ричард протянул руку Фриде, и та торжественно ее взяла. Давно привыкшая к этому Рут заметила удивление Ричарда. Они стояли, пожимая руки, как будто подписали важный международный договор, в котором Фрида заставила Ричарда пойти на уступки. Рут заметила, каким подтянутым был Ричард, пожимавший руку Фриде, и с облегчением вспомнила о своей талии – если бы только не торчавший под ней животик. Ричард предложил ей руку, она ее взяла, и они прошли в столовую.

За обедом Фрида бесшумно и уверенно ходила между кухней и столовой. Рут пригласила ее присоединиться к ним, но та в грациозной пантомиме замахала головой и руками. Нет, говорила ее улыбка в уголках рта, мягкая, как никогда, об этом даже речи быть не может. Возможно, она была из тех женщин, которые меняются в присутствии мужчин. Видела ли Рут когда-нибудь Фриду с мужчинами? Она вспомнила о Фреде Фретвиде, но тот был слишком вялым, чтобы считаться мужчиной. Вспомнила, как Фрида наклонилась к окну такси, чтобы посмеяться с Джорджем. Но Джордж был ее братом. Фрида поставила на стол бобы с подливкой и удалилась на кухню, где, напевая, вытирала и без того чистые шкафчики. Рут не одобряла этой бессмысленной деятельности. Трижды вымытый дом, на ее взгляд, выглядел так, как будто его вылизали кошки своими антисептическими языками.

Рут казалось странным обедать с Ричардом в столовой без ее родителей. Поскольку она решила не предаваться воспоминаниям – боясь показаться излишне сентиментальной, – она волновалась, что им не о чем будет говорить. К счастью, можно было обсуждать детей. Похоже, они оба вырастили вполне обыкновенных детей, и это было утешительно. Никто из них не был необыкновенным. Старшая дочь Ричарда была врачом.

– Порой она напоминает мне тебя, – сказал Ричард. – Такая же упрямая, в лучшем смысле этого слова. Мне всегда казалось, что из тебя получится хороший врач.

Фрида убрала тарелки, и Ричард, перегнувшись через пустой стол, дотронулся до руки Рут. Его кожа с возрастом не покрылась пятнами, как у нее. Она была чистой, смуглой и морщинистой. Фрида у него за спиной удивленно приподняла брови. По пути на кухню она покачала головой, словно в ответ на глупые детские шалости.

– А почему тебе казалось, что я буду хорошим врачом? – спросила Рут.

– Я видел, как ты помогаешь в клинике. Но не только из-за этого. У тебя подходящий характер, ты доброжелательна и ясно мыслишь.

– Теперь уже не ясно. – Рут потрясла головой, словно желая разогнать мутную жидкость.

Ричард рассмеялся:

– Порой мне кажется, что все во мне изменилось. Я чувствую себя неузнаваемым.

– Ах нет, – возразила Рут. – Ты все такой же.

– Правда? Приятно слышать.

Он все еще держал ее за руку, и это приводило Рут в восторг и в то же время смущало. Она отметила, что прежде, будучи молодым человеком, он никогда не дотрагивался до нее с такой охотой, как сейчас. Теперь ему было нужно от нее что-то еще или сильнее хотелось продемонстрировать эту нужду, или же он стал мягче и сентиментальнее. Но он оставался все тем же Ричардом. Рут предложила перейти в гостиную. Ричард уселся рядом с ней на диван. Он коснулся ногой ее ноги, и она отодвинулась. Глупо было скромничать, и она рассердилась на себя, но, кажется, ничего не могла с собой поделать. Она расспрашивала его о Сиднее, а он ее о доме, но больше до нее не дотрагивался.

Фрида зашла попрощаться. Она скромно стояла в дверях гостиной в своем сером пальто, и Рут подошла и коснулась ладонью ее щеки.

– Спасибо за все, моя милая, – сказала Рут, и Фрида кивнула.

Она казалась смущенной. Потом она вышла в прихожую и затворила за собой дверь.

– Тебе повезло, что ты ее нашла, – сказал Ричард.

– Как раз напротив, – возразила Рут, – это она меня нашла.

– Расскажи, как это случилось, – попросил Ричард.

Но Рут не хотелось рассказывать. Не хотелось вспоминать тот день, когда появилась Фрида, непонятно почему.

– Ах, видишь ли, ее прислало правительство. Разве это не чудо? Она просто появилась. Как дар небес.

– Deus ex machina[2].

– Да, да. – Рут не понравилась претенциозность, с которой Ричард произнес эту фразу. Фразу, которой он ее когда-то научил. – Но она на самом деле с Фиджи.

– С Фиджи? Какое удивительное совпадение. А что она там делала?

– Она родом с Фиджи, – сказала Рут. – Она фиджийка.

Ричард посмотрел на дверь, как будто Фрида могла в любой момент там появиться, чтобы продемонстрировать свои черты.

– Она не похожа на фиджийку, – заметил он.

– Ты думаешь?

– Я не знаю. Если бы ты спросила меня, откуда она, я бы затруднился с ответом.

– Мне никогда не хотелось быть человеком, который говорит: «Что я без нее бы делал?» Но, кажется, я им стала.

– Такие вещи подкрадываются незаметно, – сказал Ричард.

Интересно, что подкралось к нему, подумала Рут. Она напряглась – на минуту она почувствовала себя так, как на корабле в Сиднейской бухте, когда услышала о девушке по имени Коко, – и переменила тему.

– Знаешь, ты выбрал на редкость удачный месяц, – сказала она. – Самое время для китов.

В это время года горбатые киты Южного полушария устремляются к побережью. Они весело резвятся в прибрежных водах и часто заплывают в бухту. Когда Рут была моложе, а ее спина крепче, она спускалась по дюне к берегу, чувствуя, что участвует в торжественной церемонии их встречи. Казалось, киты понимают, что она высказывает им почтение. Однажды гостивший у них Филип отправился в море на каяке, чтобы рассмотреть их поближе. Гарри в отчаянии кричал ему с берега: «Слишком близко! Слишком близко!» Странные звуки, издаваемые китами, настойчивые и пронзительные, казались ночными криками потерпевших кораблекрушение.

Одним из главных удовольствий Рут было показывать гостям китов. Она любила выстроить гостей перед окном в столовой – при этом каждый глядел, прищурившись, на море – и вручала им пару полученных в наследство биноклей, которые в прежнее время подносили к глазам миссионеры на Тихом океане. Гости неизменно приходили в такое возбуждение, что под конец при любой погоде выскакивали из дома, пытаясь подобраться ближе к воде. Как только кит выпускал фонтан, все кричали, и Рут ощущала счастливую ответственность за царивший на берегу общинный дух, свойственный млекопитающим. В предвкушении момента, когда Ричард увидит китов, она с облегчением прислонилась к его плечу, когда они желали друг другу в коридоре спокойной ночи.

– Я очень рад, что я здесь, – сказал он.

Его приезд не был ошибкой, все будет хорошо. И даже еще лучше. Рут притворила дверь в гостиную и беззаботно уснула в своей постели.

Однако утром зарядил дождь, испортивший вид из окна. В тумане можно было разглядеть разволновавшееся море без китов. Но серфингисты на городском пляже никуда не делись, и Рут наблюдала за ними из окна с непривычной горечью.

– Дождь или солнце, они тут как тут, – сказала она, вглядываясь в расплывчатое море. Интересно, был ли среди них мальчик, продавший ей ананас? – Когда они работают?

При лучшей погоде и в лучшем настроении она одобряла их неустанный отдых.

Фрида убрала тарелки со стола.

– Спасибо, Фрида, – поблагодарил Ричард. – Давно я не ел такого вкусного и сытного завтрака.

Фрида довольно улыбнулась, но промолчала.

Они остались за обеденным столом. Рут села в кресло, а Ричард – на длинный диван у окна. Шел дождь, и в доме было тихо. Воздух был приятным и теплым. Чтобы прогнать дневной мрак, Фрида зажгла свет, принесла чай с песочным печеньем и принялась готовить ланч на кухне. Она была совсем не похожа на Фриду, сидевшую на диете и трущую полы. Обычная шатенка со скромной прической, половина волос распущена, а половина убрана наверх. Эта умиротворенная Фрида была, как всегда, деятельна, тиха, но постоянно на виду. Ее присутствие наполняло дом спокойствием, так что Рут забыла о китах и с удовольствием проводила день с Ричардом. Он был внимателен к ней и их общему прошлому, и Рут с наслаждением беседовала с человеком, который помнил ее в кругу семьи, знал ее родителей и видел их всех вместе на Фиджи. Больше ни у кого не было таких воспоминаний. Они говорили о ее отце, о его неусыпных заботах о клинике и всем мире, о том, с каким спокойствием и достоинством он, к сожалению, покинул оба этих места. Рут напомнила Ричарду о том, как он отказался участвовать в церемонии омовения ног, а он, рассмеявшись, сказал:

– Я был таким снобом.

– Ты был чудесным. По крайней мере, я так думала.

– Ты сама была чудесной, – сказал он. – Но очень молодой.

И как будто она по-прежнему была настолько молодой, чтобы обидеться на обвинение в молодости, она сказала:

– Теперь ты гораздо старше моего отца тогда. – (Ричард добродушно улыбнулся.) – Знаешь, я ругала тебя на хинди, – продолжала она. – Я думала, ты меня не понимаешь.

– Я понимал, – ответил Ричард. – Твоя мать тоже понимала. Она научилась хинди от слуг.

– О господи!

– Когда мы молодые, нас видно насквозь.

Рут ужаснулась за себя в молодости. Должно быть, Ричард все время знал, что она в него влюблена. Достаточно было посмотреть хотя бы раз на ее преданное лицо.

– Но ты перестала ругаться, когда я стал лучше говорить на хинди, – сказал Ричард. – Я помню день, когда ты поняла, что я знаю его лучше тебя. Ты услышала, как я говорил с пациентом.

Фрида принесла им чаю; на тусклое, неразличимое в тумане море падал дождь.

– Ты когда-нибудь была в Индии? – спросил он. – (Рут не была.) – Я был дважды и в первый раз попробовал говорить на том, что осталось от моего фиджийского хинди. Они понимали одно слово из пяти.

– С тех пор я так ни разу и не была на Фиджи, – сказала Рут.

Она знала, что Ричард там был, потому что лет через пять после того, как ее родители вернулись в Сидней, он прислал ей открытку, проштемпелеванную на Фиджи. Фотографию отеля «Гран пасифик», на которой было написано: «Я скучаю по моим фиджийцам – по твоим родителям и тебе». Она уже была замужней женщиной с детьми, но все еще была способна размышлять о том, имеет ли открытка с отелем какое-либо отношение к поцелую на балу. Ужасно разволновавшись, она спрятала открытку от Гарри.

– Почему?

– Сначала не было денег, – ответила Рут. – А потом, когда они у меня – у нас – появились, было столько разных мест, куда можно было поехать.

– В том, чтобы не возвращаться, есть смысл. Так прошлое лучше сохраняется в памяти.

– Тогда тебе не надо было приезжать, – засмеялась Рут. – Теперь я не сохранюсь в твоей памяти.

– Сохранишься, – заверил Ричард. – Я прекрасно помню тебя подростком и не смогу забыть.

– Что ты помнишь?

– Давай посмотрим. Я помню, что ты прочла «Улисса» быстрее, чем кто-либо еще в этом мире.

И тогда Рут вспомнила, как читала «Улисса», которого Ричард высоко ценил и привез с собой из Сиднея. Она была полна решимости его прочесть и никогда еще не трудилась так упорно. Она также вспомнила, как они с Ричардом обсуждали вопрос о том, есть ли Бог (она говорила «да», он «нет», хотя оба признались, что испытывают сомнения, тогда она впервые поняла, что сомневается). И еще она вспомнила, как в страстном стремлении оценить Баха полюбила Моцарта и годами стыдилась этого только из-за того, что Ричард не любил Моцарта, пока где-то не прочла, что Авраам Линкольн его любил. И она с наслаждением начала обнаруживать собственное мнение. Она прочла о Линкольне и Моцарте в купленной Гарри биографии Линкольна, которую он так и не прочел. Нет, это Джеффри купил ее для Гарри и подарил ему на Рождество. Еще был отрывок из Одена, который она любила, – песнь Калибана в длинной поэме, название которой она забыла, – и она заставила Ричарда прочесть его вслух, там была строка «беспомощно в тебя влюблен», после которой он сделал паузу. Она была охвачена надеждой. Несомненно, несомненно, думала она, когда он замолчал. Потом он продолжил чтение, и позже во время разговора, всего несколько дней спустя, Рут поняла, что он ничего не помнит, и разозлилась на то, что влюбляется в мелочи, не имеющие смысла. Где это все хранилось, пока она без малейших усилий старалась это забыть? Она сидела, трепеща от благодарности к своему мозгу, этому несговорчивому органу.

– Сейчас ты кажешься совершенно счастливой, – заметил Ричард.

Рут наклонила голову, но быстро подняла и посмотрела на него.

– Я счастлива, – призналась она. – Прости, утром я была не в настроении: меня расстроила погода.

– Погода превосходная, – сказал он.

Когда она в последний раз слышала от Ричарда слово «превосходный»? Он доверчиво смотрел на нее. Если бы в девятнадцать лет ей сказали, что, для того чтобы он так на нее смотрел, должно пройти больше пятидесяти лет, она была бы убита горем. Теперь она всего лишь испытала легкую печаль, и это было вполне терпимо и приятно. Она погладила Ричарда по руке.

Фрида затихла на кухне, – возможно, она подслушивала. Ричард вспоминал запах патоки у сахарных заводов, а Рут рассказала ему, как мать взяла ее с собой в сахарный город недалеко от Сулы, чтобы играть в бридж-контракт с женами сотрудников «Колониал шугар рефайнинг»[3]. Они сидели за маленькими столиками, пока их дети ели булочки с сосисками и ячменные лепешки, и потому что отец Рут не служил в компании – вообще не имел к ней отношения и даже не был государственным врачом, – некоторые из них не хотели с ней разговаривать. Это был единственный раз, когда ее мать играла в бридж.

– Моей матери это пришлось бы по нраву, – заметил Ричард. – Я думаю, она бы прекрасно себя чувствовала в одном из этих маленьких сахарных городков с их строгой иерархией. Она взяла бы его штурмом.

– Для этого надо быть безжалостным.

– Она и была безжалостной. Однажды школьный приятель моего брата пригласил его к себе на день рождения, но брат заболел и не мог пойти. Мне было тогда лет восемь, а ему лет десять. Мать решила выдать меня за брата, потому что ей хотелось ближе познакомиться с родителями мальчика, у которого был день рождения. Дело в том, что ей необходимо было получить приглашение к ним в дом и эта вечеринка была единственной возможностью туда попасть… Итак, мы прибыли туда, и другие дети, конечно, знали, что это я, а не мой брат, но мать упорно называла меня Джеймсом, и в конце концов они тоже начали меня так называть.

– Но почему она так поступила?

– Это были очень состоятельные люди со связями. У них был огромный дом. Я помню, что был вынужден подчиниться. Мать ужасно дорожила такими приглашениями. После этого она могла позвать их к себе.

Эта история огорчила Рут, и ей захотелось забыть о ней. Ей было неприятно, что Ричард сравнивает свое детство с ее. Его детство прошло в Сиднее, среди темно-коричневых кирпичных домов, паромов, собак на привязи, женщин, развешивающих выстиранное белье на натянутых квадратом веревках в квадратных садах.

Ричард наклонился вперед:

– Какое облегчение, что нам не надо больше беспокоиться о таких вещах! Моя жена обычно жаловалась на случайность всего происходящего, но я предпочитаю подобный ход вещей. А ты? В конце концов Киоко прекрасно поладила с моей матерью.

Рут не хотелось слышать, как он критикует жену, пускай и очень мягко. Она чувствовала, что в ответ должна пожаловаться на Гарри, но не могла. Как смешно, подумала она, сидеть здесь и беспокоиться о верности Гарри. И она положила руку на стол, так что ее маленькое белое запястье было повернуто к Ричарду. Если он посмотрит на него, подумала она, и прежде чем она решила, чтó это будет означать, он посмотрел.

– В Сиднее мы часто приглашали гостей, – сказала Рут, – но у меня это не слишком хорошо получалось. Утром я просыпалась и думала: «Черт возьми, зачем я снова это делаю?» Но Гарри любил гостей. Потом мы перебрались сюда, и приглашать стало некого.

– Сколько времени вы прожили здесь вместе?

– Всего год, – ответила Рут. Действительно, совсем немного. – Я собиралась быть одной из тех пожилых женщин, которые ни минуты не сидят без дела. Занимаются разными вещами, посещают курсы, готовят изысканные блюда, ходят в гости к друзьям. Я так и жила, в Сиднее. Я работала – нет, «работать» неподходящее слово, – я помогала в центре по приему беженцев. Преподавала красноречие, ты знаешь? У меня были частные уроки, и еще я ставила произношение беженцам в центре. А потом мы переехали сюда, потому что так решил Гарри. Он очень поздно ушел на пенсию – я всегда знала, что так получится, – и хотел отдохнуть у моря. Он сказал: «Я созрел для безделья, Рути». Но конечно, когда мы здесь поселились, Гарри с утра до вечера работал в саду, часами по утрам ходил пешком, приводил в порядок дом, мы ездили то к маяку, то к исторической тюрьме, на Рождество приезжали мальчики, и мы отправлялись в город. Он не мог сидеть без дела ни минуты. Но я не такая. Особенно без него. Я переехала сюда и как бы… остановилась.

– Это нехорошо, – сказал Ричард.

На минуту Рут почувствовала себя так, как будто он назвал ее плохой книжкой или плохой пьесой, но Ричард уже не был прежним. Он устал, подумала она, и поэтому стал мягче. Устал пытаться кем-то быть.

– Не знаю, – сказала Рут. – Все думали, что после смерти Гарри я вернусь в Сидней. Я так благоразумно вела себя во всех других отношениях, что все решили, что я и здесь проявлю здравый смысл. Им казалось, что я должна перебраться поближе к одному из мальчиков или мальчики должны вернуться домой. Но Фил прочно обосновался в Гонконге, а у Джеффри в Новой Зеландии серьезно болен тесть, и мне не хотелось быть им в тягость. И получилось, что это я хочу отдохнуть у моря.

Днем дождь прекратился. Рут с Ричардом стояли на дюне с биноклями, выискивая китов. Рут была в напряжении. Если мы увидим одного кита, решила она, то ничего между нами не будет. Если двух, то будет все. Она не знала толком, что такое это все. Киты не появились.

На обед Фрида приготовила свиную корейку с бататом. Она поставила блюдо на стол и отказалась разделить их трапезу, несмотря на уговоры Рут и Ричарда.

– Нет! Нет! – упорствовала Фрида и смеялась, как будто ее щекотали. Ее голос был обиженным и упрямым.

– Ну тогда, по крайней мере, оставьте посуду, – сказала Рут. – Мы разберемся с этим сами.

Фрида заупрямилась, но потом неохотно согласилась. Рут заметила, что Фрида старается не смотреть на Ричарда. Когда он с ней заговаривал, она смотрела куда-то левее его лица и приглаживала аккуратно причесанные волосы. Она сняла пальто с крючка на кухне, пробормотала «Bon appétit» и вышла в коридор. Входная дверь открылась и закрылась.

Теперь Рут была готова к тому, что могло случиться. Ее надежды были неопределенны. Ричард был в прекрасной форме. Он ел с завидным аппетитом и долго смеялся, рассказывая, как его дочь в первый и последний раз взяла его на занятия йогой. Он обещал приготовить Рут японскую еду. На дюне стемнело, и Рут задернула занавески в гостиной, а Ричард закрыл выходящие на море ставни. Никто из них не стал пытаться убрать посуду со стола. Они перешли в гостиную, и Рут пожалела о своем решении сесть в кресло, а не на диван рядом с Ричардом. В девятнадцать лет она бы допустила ту же самую ошибку.

– На днях я вспоминала о бале в честь приезда королевы, – сказала она.

– Я тоже, – отозвался Ричард.

Он сидел неподалеку, на конце дивана, сцепив неестественно неподвижные руки на коленях. Вот как он бросил курить, подумала Рут, заставил себя не шевелить руками. Вот как он это сделал.

– У меня где-то осталось меню, я его сохранила, – сказала она, хотя в ту же секунду поняла, что Фрида во время весенней уборки, когда она только приступила к работе, наверняка все выбросила.

– И что ты вспоминала? – спросил Ричард.

– Конечно, я вспоминала, как ты меня поцеловал. Мне это очень понравилось.

– Как мы там вместе оказались? Почему меня пригласили?

– Туда пригласили разных людей. Я помню, что кого-то это огорчило: что тебя пригласили, а моих родителей – нет. Думаешь, это их задело? Мне кажется, им было все равно.

– А я похитил их дочь и поцеловал. – Ричард тихо засмеялся. – Я считал себя ужасно старым и мудрым, а тебя ужасно молодой. Мне было ужасно совестно.

– Тебе и должно было быть совестно. С твоей тайной невестой и всем остальным.

– Ты дразнишь меня, – сказал Ричард. – И вероятно, я напился. Я пил?

– Там все пили, – ответила Рут. – В жизни не видела людей, которым бы так хотелось выпить за здоровье королевы. – Удовольствие смеяться вместе с ним опьяняло Рут. Было так приятно флиртовать. И она подумала, что флирт нельзя доверять слишком молодым. – Слушай, минуту назад я сказала тебе, что мне очень понравилось с тобой целоваться, а ты даже не сказал мне спасибо.

– Я должен был сказать, что мне очень понравилось тебя целовать. – Ричард вежливо поклонился. Это было смешно! И восхитительно. Двадцатилетний Ричард никогда бы такого не сказал. Когда это он растерял свою серьезность? Даже их поцелуй на балу он воспринял всерьез. Нам надо было переспать друг с другом, пока мы плыли в Сидней, и на этом успокоиться, так как было бы ошибкой выйти замуж за его плохие книжки и хорошие пьесы. Но теперь все было восхитительно.

– Почему ты это сделал? – спросила Рут.

– Прежде всего потому, что ты была очень хорошенькая. Как молочница, помнишь? И я подумал – ну, я, конечно, пил, но я при этом и думал, – как было бы хорошо и просто тебя любить. Ты даже была похожа на невесту в своем белом платье.

– Я была в светло-голубом, – поправила Рут. – А почему просто?

– Менее сложно, – ответил Ричард. Его руки пришли в движение, первый признак нервозности. – Это было ужасно давно, даже трудно себе представить. Семья Киоко отказалась от нее, а в том доме, где мы с ней стали жить, ну… соседи сговорились, вывесили в окнах австралийские флаги и отказались с нами общаться. Мы ожидали чего-то подобного, но все равно оказались не готовы. Если бы я женился на ком-то вроде тебя, они пришли бы к нам с пирогами и детьми.

– Значит, дело не только во мне, – сказала Рут. Он поцеловал ее, чтобы понять, каково это – чувствовать себя обыкновенным человеком, которому ничего не грозит. Почему это раньше не приходило ей в голову?

– Нет, только в тебе, – сказал он. В комнате было тихо. – Мне на самом деле было совестно.

– Мое сердце было разбито, – сказала Рут. Заметив его неподдельное изумление, она, улыбнувшись, воскликнула: – Давай выпьем! За нашу встречу. У меня еще осталось немного виски от Гарри.

– Хорошо, – согласился Ричард.

– Великолепный скотч.

– У юристов всегда великолепный скотч.

– А куда… – Рут встала, слегка нахмурившись, и направилась к шкафчику со спиртным, – куда это Фрида подевала стаканы? Она постоянно все переставляет.

– Ты прекрасно со всем этим справляешься, – заметил Ричард.

Рут была счастлива услышать это. Она плеснула виски в стаканы и уселась рядом с ним на диван. Кажется, события принимали благоприятный оборот. Выдержанный виски казался золотым.

– Ты кажешься мне достаточной, – сказал Ричард.

– Самодостаточной?

– Мне кажется, вы вместе с Фридой образуете маленький мирок, маленький земной шар.

– На самом деле это отдает клаустрофобией. – Рут прибавила к популяции этого мирка кошек. Они сидели у ног Ричарда, не касаясь его. Абсолютно неподвижно, как искусственные.

– На самом деле это замечательно. Мне нравится думать, что она заботится о тебе в любой час дня и ночи.

– Ну, вовсе не в любой, – возразила Рут. – Вечером она идет домой.

– В самом деле? Я думал, она здесь живет.

– Живет? Как будто речь идет о слугах!

– Значит, мне показалось, – мягко сказал Ричард.

– Поверь мне, Фрида не служанка. Она бывает здесь только в будни и только по утрам. После ланча она уходит, а на следующий день ее брат, этот мифический Джордж, привозит ее утром на золотистом такси «Перевозки Янга».

– Ты говоришь о водителе, который меня сюда привез?

– Да, конечно, это Джордж. Как он выглядит?

– Он брат Фриды? Что ж, он действительно похож на фиджийца. Он мне кажется… гм… очень сдержанным. Мало говорит. Так, значит, Фрида остается у тебя, только пока я здесь? У меня возникло впечатление, что она здесь прочно обосновалась.

– Она вообще у меня не остается, – сказала Рут. – Она уезжает каждый вечер перед чаем. Что навело тебя на эту мысль?

– Ее спальня.

Рут подняла голову, как насторожившаяся кошка. Ричард замер со стаканом у рта, как будто она услышала сигнал опасности, к которому он, глухой, но бдительный, до сих пор прислушивался.

– Я просто решил, что это ее спальня, – извиняющимся тоном сказал он.

– Где она?

– В конце коридора.

– В комнате Фила? – спросила Рут, но Ричард не знал комнат по именам ее сыновей, которых никогда не видел.

– В конце коридора, – повторил он.

В конце коридора Рут обнаружила Фриду, ту самую, которая недавно в сером пальто открыла входную дверь, а потом закрыла за собой. Фрида жила в комнате Филипа среди своих вещей. Комната явно была обитаемой, хотя незахламленной и чистой. Мебель была переставлена, к обнажившимся стенам пришпилены незнакомые почтовые открытки, а чемодан аккуратно пристроен вверху гардероба. Фрида сидела на незнакомом стуле с ногами, опущенными в таз с водой, и читала детектив. Тот факт, что у Фриды болят ноги и что она любит детективы, поразил Рут ничуть не меньше того, что она живет – как явственно следовало из увиденного – в ее доме.

– Что происходит? – спросила Рут.

Верхняя часть туловища Фриды осталась неподвижной, но она вынула ноги из таза, сначала одну, потом другую, и встала на расстеленное на полу полотенце. Она держалась невозмутимо, как будто всегда жила и будет жить в этой комнате, и, кажется, не собиралась прерывать молчание. Рут в тишине услышала, как Ричард возится на кухне, открывая краны и гремя посудой.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Рут, крепко сжимая дверную ручку.

– Как – что делаю? – отозвалась Фрида. – Отдыхаю после трудного дня.

– Но почему ты здесь?

– А почему бы мне здесь не быть?

– Я видела, как ты ушла, – сказала Рут.

– Как вы могли видеть, что я ушла, если я не ушла?

– Тогда я слышала, как ты ушла. Слышала, как хлопнула входная дверь. Ты вошла в пальто и пожелала нам спокойной ночи.

– Я выносила мусорные баки, – сказала Фрида. – Их сегодня забирают.

– В пальто?

– Ну да. – И потом: – На улице холодно.

– Я решила, ты уходишь.

– Очевидно, вы предположили, что я ухожу. Непонятно почему.

– Почему бы мне не предположить, что ты уходишь? Ведь ты здесь не живешь.

– О господи! – Фрида сошла с полотенца, оставив большие мокрые следы. – О господи! Вы же знали, что я останусь здесь, чтобы помочь вам с приездом Ричарда. Помните?

– Я знаю, что ты будешь приходить на уик-энд, – возразила Рут, – но не оставаться.

– А помните, мы говорили о Джордже, о моих неприятностях с Джорджем, и вы сказали, что я могу оставаться у вас столько, сколько захочу. И вот я здесь.

– Это неправда, Фрида, то, что ты мне говоришь, неправда. Я помню.

Рут не сомневалась в своих словах, но, несмотря на это, у нее возникло чувство недосказанности, неполноты. Ведь разговор о проблемах с Джорджем действительно имел место.

– Знаете, ваша память уже не та, что прежде.

– Нет, не знаю, – ответила Рут, но это прозвучало не как отрицание слов Фриды, а скорее как признание своей неосведомленности, допущение того, что Фрида права.

Фрида села на незнакомый стул и равнодушно посмотрела на Рут. Ее упорство было твердым как камень. Рут показалось, что если ей удастся отколоть от него кусочек чем-то острым, то это не нарушит его структуры. Однако ее уверенность в том, что Фрида лжет, была тверже алмаза. Ум Рут работал четко и ясно. Ее ясный призматический ум крутился и крутился вокруг того факта, что Фрида лжет. Осознавать нечто так явственно было отрадно, и если это правда, то другой просто не могло быть. В чем еще Рут могла быть уверена с такой безукоризненной непогрешимостью? Внезапно ей страстно захотелось получить несомненные факты того же рода. Всю жизнь она боялась поверить в нечто ложное. Ей постоянно грозила подобная опасность: например, возможность ложно поверить в то, что Христос умер за ее грехи. Рут с ужасом отворачивалась от невероятных вещей. Невероятно, чтобы Фрида лгала, чтобы Ричард после всех этих лет хотел Рут, чтобы дом наполнялся зноем и звуками джунглей и чтобы однажды туда забрел настоящий тигр. Кто в это поверит? Но это было правдой.

– Вы сами себя запутываете, – покорно сказала Фрида.

Ее неподвижное лицо ничего не выражало, в этом лице, казалось, не было Фриды. Рут захотелось, чтобы оно опять пришло в движение или исчезло.

– А теперь иди домой, – сказала Рут. – Позвони Джорджу, чтобы он тебя забрал. А когда ты вернешься завтра утром, мы обо все поговорим.

– Вы серьезно? – Глаза Фриды наконец-то приоткрылись чуть шире. – Вы что, в самом деле хотите вышвырнуть меня из дома среди ночи?

– Ты слышала, что я сказала. – Рут с ужасом услышала свой голос, с фальшивой бравадой произносивший «Ты слышала, что я сказала», как в кино, как будто долгие годы она не учила своих детей не произносить пустых слов.

– Подумайте хорошенько, – сказала Фрида.

Она наклонилась вперед, держа руки на коленях, и Рут вдруг поняла, что их глаза каким-то образом оказались на одном уровне, хотя Фрида сидела, а Рут стояла. Неужели я стала такой маленькой? А Фрида такой большой?

– Подумайте об этом очень хорошо, ваше величество, – сказала Фрида. – Потому что, если вы прогоните меня сейчас, я больше не вернусь.

Потом Фрида встала. Она была огромной. Казалось, она поднялась из океана, принесенная волнами, яростными и синими. Ей не было конца. Ее волосы, уступив силам хаоса, торчали спутанной гривой вокруг головы. И это тоже было новым во Фриде: распущенные непричесанные волосы. Они усиливали впечатление божественной ярости. Пальцы Рут крепко сжимали дверную ручку.

– Я не потерплю ультиматумов, Фрида, – сказала она, понимая, что голос ее звучит монотонно, как колокольчик у постели больного.

– Это вы мне велели убираться отсюда, – сказала Фрида, наклоняясь к лицу Рут. Потом она воздела руки к небу, приняв странную позу, с помощью которой всегда взывала к сочувствию иллюзорного слушателя, и ее лицо стало прежним. – Знаете что? Это очень поучительно: ты делаешь добро одной старой леди – заметьте, я не просила доплатить мне за то, что я осталась, – а эта старая карга вышвыривает тебя из своего драгоценного дома среди ночи. Чтобы миловаться со своим дружком. Вот настоящая причина, разве нет?

– Я не просила тебя остаться, а значит и не вышвыривала.

– Так, значит, он и вправду твой дружок?

– Ничего подобного.

– Выходит, это просто совпадение, что ты вышвыриваешь меня из дому, когда он здесь? Что он об этом подумает? И кто будет ухаживать за ним и за тобой завтра, а? Ты будешь для него готовить? И кстати, как ты собираешься меня вышвырнуть? Вынести на руках? И кого позовешь на помощь?

– Ты не посмеешь, – сказала Рут.

– Чего я не посмею?

Рут не знала. Она прислонилась к двери. Ей хотелось, чтобы Фрида просто тихо ушла. Вот что она сама хотела однажды сделать: тихо уйти.

– А теперь вот что я тебе скажу: убирайся из моей комнаты. – Фрида начала наступать на Рут. – Но этим дело не кончится, о нет. Возможно, завтра я уйду, а возможно, останусь. Но сегодня ты уберешься отсюда, и мы обе будем крепко спать – если только после этого мне удастся уснуть, – а завтра, уж ты мне поверь, мы поговорим начистоту. – Фрида продолжала приближаться к двери, так что Рут пришлось отступить. – Ясно? И хватит командовать: мое рабочее время кончилось. Сейчас здесь нет подчиненных и начальников. Поняла?

В сущности, Фрида ей не угрожала. Ее лицо перекосила странная испуганная улыбка. Потом Рут оказалась в коридоре за закрытой дверью. Она не помнила, как это случилось: она вышла в коридор и закрыла за собой дверь или Фрида сделала за нее и то и другое. Она постучала в дверь, но негромко, и Фрида не отозвалась. К двери с грохотом придвинули что-то тяжелое. Рут не решилась постучать или позвать Фриду еще раз. Нельзя поднимать шум, пока здесь Ричард.

Но похоже, Ричард прекрасно себя чувствовал на кухне, домывая посуду и засучив рукава над острыми локтями. От него исходила приятная напускная жизнерадостность, которую он, вероятно, освоил, будучи отцом дочерей-подростков. Он провел мокрыми руками по своим пышным волосам, открыв свои архитектурные уши. Когда они стали по-стариковски большими? Если бы он не был так безнадежно безмятежен, Рут расплакалась бы или по меньшей мере прибегла к его медицинской экспертизе. «Пожалуйста, Ричард, – сказала бы она, – как мне понять, что я теряю рассудок? Существуют ли явные признаки? Есть ли какие-нибудь тесты? Что ты сказал бы старой женщине, которая слышала ночью у себя в доме тигра, забыла про мытье головы и не заметила, что у нее поселился социальный работник? Однако все поведение Ричарда говорило о том, что он не усмотрел в поведении Фриды и в комнате для гостей ничего плохого, что он ценит достоинство Рут и не хочет влезать в их отношения. Поэтому она поблагодарила его за посуду, он отклонил ее благодарность, и, обменявшись парой шутливых замечаний и пожелав друг другу спокойной ночи, они разошлись по своим спальням.

Когда Рут уселась на кровати, кошки, зарывшиеся в одеяло, негодующе вскочили. Ей показалось, что на постели лежит бесформенная фигура Гарри: одна повернутая рука, дернувшаяся нога. Это было жутко и в то же время почему-то утешительно, но, вспомнив о Ричарде в комнате Джеффри, Рут смутилась. И еще о Фриде в комнате Филипа. Когда ее дом стал таким населенным? Рут, кошки, Фрида, Ричард. Ей пришло в голову, что Фрида и впрямь может осуществить свою угрозу: может уйти. Рут вытянула ноги – она сидела на кровати, и ноги не совсем касались пола – и сказала:

– Я это сделала своими собственными руками.

В зеркале на туалетном столике она увидела свою говорящую голову. Она часто делала вид, что она Гарри, который смотрит, как она движется и говорит. Рут отвернулась, у нее не было времени на себя. Неужели она действительно забыла, что Фрида живет в ее доме? Она же забыла, что надо мыть голову, а Фрида все исправила.

Итак, день окончен, Ричард уедет завтра днем. Уик-энд оказался таким же, как путешествие в Сидней: дни ожидания вместе с Ричардом, а в конце ничего. Теперь она его снова потеряет, из-за Фриды. И пока она лежала в постели и думала об этом и о Фриде, которая читала детектив, опустив ноги в таз с водой, и вспоминала, как Ричард печально и высокомерно признался ей, как трудно быть мужем японки, и потому ему было позволено целовать кого угодно, ее гнев обратился на него. Зачем он приехал? А если уж приехал, то почему он остается только на уик-энд, хотя теперь дни недели больше ничего не значат? Они с ним старики и выпали из времени. Рут лежала в постели, придавленная кошками, и все больше распалялась. Зачем он ей сказал, что Фрида у нее ночует? Теперь из-за него она потеряет Фриду. Потеряет его из-за Фриды, а Фриду из-за него. И вслед за этой мыслью, последней перед тем, как она погрузилась в сон, дом опустел.

9

Наутро Рут проснулась поздно. День был ясным, и когда она вышла на кухню, из окон столовой был виден городской маяк. Рут позвала Фриду, но откликнулся Ричард. Он явился из гостиной, похожий на Спенсера Трейси: с блестящими волосами и в прекрасном расположении духа, только выше ростом.

– Фрида утром ушла, – сказал он.

– Куда?

– Кое-что купить. За ней заехал на такси ее брат.

– Как она выглядела?

– Прекрасно, – ответил Ричард.

Он положил ей руки на плечи, пожелал доброго утра и расцеловал в обе щеки. Рут была слишком расстроена, чтобы получить удовольствие.

– Она всего лишь пошла за покупками, – сказала Рут. Этого достаточно, подумала она. Маленький мир. – Вчера случилось недоразумение. – Она боролась с искушением побежать в комнату Филипа и посмотреть, не исчезли ли вещи Фриды.

– Такое бывает, – отозвался Ричард.

Он приготовил для нее чашку чая и, пока она пила, сидел на диване у окна рядом с ее креслом. Он дотрагивался до ее руки и волос, пока они говорили о погоде и планах на день. Спина у Рут не болела, погода была отличной, и можно было погулять с биноклями по берегу и полюбоваться на китов. Или даже добраться до северной оконечности бухты. Джордж заедет за Ричардом только днем, так что у них в запасе еще несколько часов. Они обсуждали эти планы, но не делали попытки их осуществить. Рут не могла не думать о Фриде.

– Это было просто недоразумение, – повторила она. – Моя память уже не та, что прежде.

– У тебя прекрасная память. Ты очень много помнишь о Фиджи, о всех этих прошедших годах.

– Но так и бывает в старости, верно? Помнишь то, что случилось много лет назад, и не помнишь, что ел на завтрак. А иногда, представь себе, я выдумываю разные вещи.

– Ты не старая, – возразил Ричард. – Ты девочка с Фиджи, которая ждет приезда нового доктора.

Это было глупостью и ложью, но Рут не стала обращать на это внимание. Она наклонила голову туда, откуда шли эти приятные слова. Ричард смотрел на нее именно так, как ей хотелось тогда, когда она была той самой девочкой. Время и возраст лежали перед ней бескрайней пустыней, но именно они привели ее сюда, так быстро, к Ричарду. Однако ее смущало удовольствие, которое она испытывала, сама того не желая.

– Взгляни на птиц, – сказала она, и Ричард наконец оторвал от нее взгляд и посмотрел в окно. Черные и белые морские птицы собрались в определенных местах залива; казалось, они все разом опускаются к воде, а затем опять взмывают ввысь. – Там, где птицы, бывают киты – так их можно заметить. Ты видишь что-нибудь? Фонтан? Хвост?

– Нет, – ответил Ричард. – Но птицы красивые.

– Посмотри на людей на берегу. В выходные дни любители китов неподвижно стоят на берегу, и время от времени кто-то поднимает руку или начинает прыгать. Может, спустимся на берег?

– Похоже, будет дождь, – сказал Ричард. – Дождь, дождь и снова дождь. Лучше останемся здесь.

Рут со смешком отвела глаза и стала смотреть на людей на берегу, и когда они повернулись, указывая в одном направлении, она тоже посмотрела туда, надеясь заметить кита, но увидела лишь расходящиеся волны. Странно было наблюдать за этим из окна, не выходя на берег, без бинокля. Гарри этого бы не одобрил. Но Гарри здесь не было. Ричард наклонился и поцеловал ее, сначала где-то около щеки, а потом, когда она повернулась, в губы. Он был так аккуратен, его руки были такими сухими, и от него исходило такое одинокое тепло. С морем, окном и птицами над водой это и напоминало, и не напоминало ей мечты, посещавшие ее на Фиджи. Как будто ее юношеское стремление к этим мечтам было настолько робким, что только сейчас они принесли плоды. И разумеется, с тех пор ее тело износилось – секс, рождение детей, пятидесятилетние усилия, – и его реакция на Ричарда имела мало общего с девическим порывом. В ней поднялось сухое тепло. И хватит думать обо всех этих вещах, сказала она себе. Тебя целуют. Тебя целует Ричард, и разве не для того ты его пригласила? Ты добродетельная, тщеславная и сентиментальная старуха. Она замерла, и Ричард отпрянул, но она притянула его к себе, положив одну руку ему на плечо.

– Фрида? – спросил он.

– Мы услышим машину.

Теперь она знала, что делать. Была уверена в нем и в себе. Поднявшись, она сказала:

– Иди за мной.

Ричард взял ее за руку, и ей показалось, что это она подняла его с дивана. Они вошли к ней в спальню. Рут не хотелось видеть их отражения в зеркале, но она одернула себя. Смешно ужасаться этому благоразумному сексу. И некого спрашивать: можно? Позволено ли мне? Это напоминало ее сквернословие: что-то незначительное и личное, то, что она могла противопоставить ортодоксальности своей жизни. Ей не хотелось быть неблагодарной. Всю жизнь она постепенно отказывалась сначала от одного, потом от другого, пока наконец не осталось почти ничего, на что можно было дать согласие. Теперь она могла дать такое согласие.

Они оба научились быть практичными. Рут разложила подушки на кровати так, как, она по опыту знала, будет лучше для ее спины, а Ричард задернул занавески. Потом в фальшивых сумерках они приблизились друг к другу. Не было спешки, а значит и неловкости. Она позволила ему расстегнуть свою блузку, но лифчик сняла сама. Плотный лифчик телесного цвета, оставивший следы на ее плечах и теле, ее обнаженные груди были рыхлыми и белыми. Он провел руками по ее гофрированной коже, как будто старился вместе с ней и помнил, как с годами она теряла упругость. Потом, еще оставаясь в юбке, Рут сняла с него очки и помогла снять рубашку через голову, на какой-то миг он в ней запутался, и сквозь ткань проступило его лицо. Она поцеловала его в губы через хлопок. У Ричарда была приятная, покрытая пушистой растительностью грудь и сморщенная кожа на груди и животе. Казалось важным, чтобы они оба были голыми. После того как они разделись, Ричард встал так, как будто держал руки в карманах, а Рут устроилась на кровати. Потом он улегся на нее.

Не было ощущения, что Гарри где-то в комнате или в постели. Существовали только Рут и Ричард. Раздавались какие-то звуки, но Рут молчала. Ричард был нежен, предупредителен и осторожен. Возможно, полвека назад он был бы таким же, но теперь она находила особый смысл, близость и облегчение в том, что любит его только ретроспективно. Нечто похожее она испытывала во время секса с Гарри, когда они состарились: что от этого ничего не зависит, как прежде. Ричард был так спокоен, так изящен, несмотря на худобу и хриплое дыхание. И еще доброжелателен и терпелив. Не только он, но и она. Они не стремились ко многому, чтобы не испытать разочарования, а также потому, что им было нужно не так много, но Рут прикусила изнутри губу, почувствовав больше удовольствия, чем ожидала. За это Ричард поцеловал ее в плечо. Ричард! Возможно, кошки были здесь или где-нибудь еще, и Фрида, возможно, шла по дорожке и могла застать их врасплох. Но не застала.

Потом Ричард помог ей одеться. Они сидели на краю ее кровати. Он по-прежнему был без рубашки, и она заметила у него на пояснице родинки, о которых она ничего не знала.

– Жаль, что я не могу остаться, – сказал он.

– Почему не можешь?

Ричард натянул рубашку и засмеялся, а она покачала головой, как бы говоря: ну конечно нет.

– Завтра день рождения моей внучки, – объяснил он. Потом взял ее за руку и поцеловал. – Я не прошу тебя выйти за меня замуж. Наверное, это было бы несправедливо по отношению к нашим детям – осложнять вопрос о наследстве. Я хочу сказать, в нашем возрасте. Тебя не покоробила моя практичность?

– Нисколько, – ответила Рут. И это было правдой.

Потом он положил голову ей на колени. Она отвела его волосы назад, чтобы видеть изогнутую раковину уха.

– Что ты думаешь о том, чтобы переехать ко мне? – спросил он.

Рут увидела себя сидящей у постели Ричарда. Он умирал. Однажды Фрида сказала Рут о Гарри: «По крайней мере, вам не пришлось сидеть у его постели», и Рут была потрясена. Теперь голова Ричарда у нее на коленях была тяжелой и одновременно дорогой. Она пригладила волосы над плоским ухом и собиралась наклониться, чтобы поцеловать его в лоб, но он неожиданно сел и виновато сказал:

– Прости, я слишком тороплю события. – Потом он застегнул свою рубашку, и она заметила, что ногти у него на пальцах стали толстыми, а руки дрожат. – Но ты подумаешь об этом?

– Да, – пообещала Рут.

Она поднялась, осознавая, что случившееся не выбило ее из колеи и что она испытывает не столько удовольствие или радость по поводу того, что ей неимоверно повезло, сколько легкое изумление, как будто ей рассказали грустную и смешную историю. Спешить было некуда. Они ждали полвека, так почему им вести себя как подростки, которые не могут прожить друг без друга ни минуты? Но она об этом подумает.

Они оба уже оделись и причесали друг друга, смеясь, как когда-то, наверное, делали их матери. Они вместе прошли по дому, обсуждая виды на будущее. Через несколько недель Рут могла бы приехать в Сидней. Или Ричард сюда. Они могут говорить по телефону и писать. Если бы бухту захватила армада китов, они ее бы не заметили. На самом деле они старались не смотреть на море и сидели в гостиной, где белый послеполуденный свет проникал сквозь занавески. Ричард положил правую руку на левое колено Рут и сказал:

– Обещай мне об этом подумать.

Донесшийся с подъездной дорожки шум такси Джорджа застал их врасплох. Они ждали его через полчаса.

Фрида отсутствовала гораздо дольше, чем это требовалось для покупок, и Рут на секунду испугалась, что Джордж приехал только затем, чтобы забрать Ричарда, что это его последняя услуга, прежде чем он и его сестра исчезнут из жизни Рут навсегда. Однако в саду, а потом и возле наружной двери послышалось шуршание пластиковых пакетов и учащенное дыхание, и Фрида объявила, что Джордж взял пассажира и заедет за Ричардом в назначенное время.

– Ну, какие у вас новости? – Она была в сером пальто и выглядела необычайно оживленной.

Рут с Ричардом, улыбнувшись, пожали плечами.

Склонившись над покупками, взволнованная Фрида вдруг доверительно сообщила:

– А вот у меня есть новости. И очень важные. Акула напала на человека.

Ричард с Рут, до конца не пришедшие в себя, старались осознать услышанное.

– Акула! – первым нашелся Ричард.

– О господи, – проговорила Рут. И попросила Фриду рассказать все подробно.

Со времени последнего нападения прошли годы, и новости появятся во всех газетах. Это не местный парень (не тот, который продал ананас, подумала Рут), он регулярно приезжал сюда из города на серфинг. Он жив пока, но дела его плохи: потеря крови и нога, которую, скорее всего, придется ампутировать.

– Он проснется либо мертвым, либо без ноги, – с коротким смешком сообщила Фрида и поморщилась.

Итак, визит подходил к концу на фоне несчастья. Они все вышли в сад и увидели над заливом вертолет.

– Ищут, – сказала Фрида.

– Мальчика? – спросила Рут.

– Акулу.

Кучки наблюдавших за китами людей лихорадочно всматривались в море. Фрида спустилась к ним с дюны, Рут с Ричардом последовали за ней. На склоне Ричард галантно придерживал Рут за локоть.

Люди на берегу сочли естественным обратиться к Фриде, когда она появилась на песке:

– Это акула? Акула?

Они собрались вокруг нее, а она с радостной уверенностью отвечала на все их вопросы. Молодая девушка в мокром купальнике расплакалась, а остальные, вытащив свои мобильники, принялись фотографировать пустое море. Китов нигде не было. Лишь чешуйчатые послештормовые волны непрерывно накатывали на берег. Вертолет издавал жужжащий звук, который разносился над водой. Пока Ричард с Рут наблюдали за тем, как он, взмыв, направился прочь от залива, Ричард держал ее за руку. Потом группа на песке разошлась.

Ричард хотел помочь Рут взобраться на дюну, но Фрида взяла ее за руку с другой стороны и почти что унесла от него. Ричард брел за ними, он был похож на маленького мальчика, поглощенного мыслями о собственном ничтожестве. Ему оставалось только производить ненужный шум, а Фриде – намеренно игнорировать его, а Рут – ничего не замечать, взбираться на дюну в объятиях Фриды и думать только о дюне. Но все же она вспомнила о том, как он положил ей руку на колено и сказал: «Обещай мне об этом подумать».

Ричарда дожидалось такси. Рут даже удалось своими глазами увидеть впервые грузную фигуру таинственного Джорджа. Стекло в машине было опущено, и он сидел за рулем, в полумраке, а его согнутая мясистая рука розовела в лучах солнца. Фрида не сделала попытки с ним поговорить или его представить. Чемоданчик Ричарда ждал у наружной двери. Уик-энд закончился, Рут не успела заметить как. Она продолжала ждать, что случится что-нибудь еще. Конечно, кое-что уже случилось, но предчувствия ее не оставляли. Это Джордж все испортил, Джордж, который забирает людей. Из-за ждущего такси Ричарду пришлось вынести свой чемодан, а Рут – стоять вместе с Фридой на крыльце и улыбаться.

– Насчет прошлой ночи все в порядке, – сказала Фрида.

– Разумеется, в порядке, – ответила Рут.

– Я хочу сказать, что я тебя прощаю.

Рут с Фридой подняли руки, и Ричард помахал им сквозь окошко такси, которое, проехав задним ходом по дорожке, исчезло в желтой траве.

10

Рут заболела сразу после отъезда Ричарда. Она решила, что эти вещи связаны, во-первых, из-за времени – она не могла удержать в руках чашку чая, который Фрида дала ей, как только Ричард уехал, – а во-вторых, потому, что у ее болезни не было никаких особых симптомов. Возможно, на нее напала хандра. Слишком много волнений для ее старого сердца, подумала она. В менее сентиментальные моменты она ругала себя за то, что вела себя как школьница, но в глубине души была довольна доказательством своей неувядающей романтичности. И все же несколько дней она провела в постели, всегда испытывая усталость, редко голод, но никогда не страдая от жара и головной или любой другой боли, если не считать спины. Она принимала свои лекарства и уверяла Фриду, что не надо вызывать доктора и тревожить сыновей. Фрида предположила, что она просто перенапряглась с Ричардом, и Рут залилась краской, но Фрида не обратила на это внимания.

Фрида оказалась хорошей сиделкой. Она варила суп, убиралась и добросовестно следила за состоянием здоровья пациентки, проявляя беспристрастность и не веря на слово. Она не выражала своего сочувствия, но никогда не оставляла без внимания неясные недомогания Рут. Она поддерживала равновесие жидкостей в ее организме и, несмотря на то что в свое время скептически отнеслась к утверждению Ричарда о пользе рыбьего жира для старческого мозга, начала давать Рут большие капсулы, внутри которых смутно просвечивала золотистая жидкость. Единственным огорчением Рут было изгнание из спальни кошек. В доме воцарилась новая атмосфера спокойствия, он был прохладным, чистым и беззвучным по ночам. Фрида не говорила о Джордже, о неприятностях с деньгами или о том, почему она живет в комнате Филипа. Порой Рут охватывало беспокойство и ее мысли путались, когда она спала слишком мало или слишком много; она пыталась говорить о Ричарде, но Фрида, невозмутимая и прямодушная, лишь слегка качала головой. С ее лица не сходила улыбка Мадонны, всегда смотрящей поверх головки Сына, как бы раздумывая о том, что приготовить Иосифу на обед. Рассматривая возможность поездки к Ричарду, Рут говорила: «Вот возьму и поеду! Кто мне запретит?» – а в другое время утверждала: «Так или иначе, но я не из тех женщин, которые готовы посвятить жизнь мужчине». Порой ей казалось, что она должна принять какое-то важное решение, но пребывала в приятном недоумении относительно того, что именно следует решить. Фрида читала детективы и молчала. Солнце заглядывало в окно, оставляя на постели длинные полосы, в течение дня эти полосы перемещались, а потом снова становилось темно.

Это были безмятежные дни, хотя и вязкие, не остающиеся в памяти. Рут с легкостью отдалась заботам Фриды и даже, когда ей стало лучше, старалась казаться слабой и пить бульон крохотными глотками. Однажды утром она была застигнута на месте преступления: поднявшись с постели, она пыталась впустить в окно одну из изгнанных кошек. Затем последовал обмен взаимными упреками.

– Так вот что я получаю взамен на то, что вожусь с тобой как святая! – кричала Фрида. – С меня хватит! Поднимайся и живо в сад! Нечего валяться весь день в постели!

Фрида вела себя так, как если бы Рут не просто стало лучше, но так, как если бы она чувствовала себя наилучшим образом: была молодой, но ленивой. Она заставляла ее сидеть на солнце в саду и чистить серебро или отрезать хвостики у стручков фасоли.

– И не вздумай рассказывать мне старые семейные истории про это серебро, – предупредила Фрида.

Днем, вместо того чтобы вздремнуть в доме, Рут полагалось «дышать воздухом» в саду.

– Скоро мы начнем гулять по берегу, – объявила Фрида, как будто Рут была привычна к дневным пробежкам по песку. Когда же Рут пожаловалась на спину, Фрида, постучав ей по виску, сказала: – Ты никогда не задумывалась о том, что это все у тебя в голове? Как это называется? Джеффри наверняка знает.

– Психосоматика, – сказала Рут.

– Джеффри наверняка знает.

Как-то утром Фрида принесла из почтового ящика письмо в светло-голубом конверте. Она торжественно вручила его Рут и задержалась, чтобы посмотреть, как та его откроет. Рут не торопилась. Она посмотрела на обратный адрес: Ричард Портер, потом улица и номер дома в Сиднее, в котором она могла бы жить, если бы захотела. Фрида, фыркнув, вздохнула.

– Ты не могла бы принести мне нож для писем? – спросила Рут. – Он на письменном столе Гарри.

– Просто разорви конверт.

– Я хочу его разрезать. Чтобы сохранить адрес.

Фрида покачала головой, выкатила глаза и, скорчив несвойственную ей комическую гримасу, направилась в дом. Это дало Рут возможность обнюхать конверт. Проведя пальцами по клапану, она нащупала места, которых касались руки – а может быть, и язык – Ричарда. Рут надеялась получить от него в скором времени весточку, но точно не знала, сколько времени прошло с его отъезда.

Фрида вернулась с маленьким острым кухонным ножом.

В конверте лежала открытка, а в открытке лист тонкой бумаги, такой же, как в первом письме, где Ричард принимал ее приглашение. На фотографии залива – другого, не залива Рут, – небо было нелепо голубым. Рут трудно было вообразить себе Ричарда, выбирающего открытку. На открытке было написано: «Дорогим Рут и Фриде с благодарностью за незабываемый уик-энд».

Рут передала открытку Фриде, и та осторожно взяла ее, как будто там могли быть важные новости. Тем временем Рут читала письмо, предназначенное только ей: «Моя дорогая Рут, надеюсь, ты чувствуешь себя лучше. Я хотел бы услышать твой голос и знать, о чем ты думаешь. В моем саду пышно цветут розовые лилии, мне бы хотелось, чтобы ты их увидела. Дочь говорит, что ими можно будет любоваться еще недели три. Она унаследовала от нас „зеленые пальцы“, да и все остальные у нее на месте. Пожалуйста, позвони, как только лучше себя почувствуешь, или напиши, или что угодно! Или я приеду и увезу тебя».

Рут сомневалась, что ей понравится, если ее увезут.

Фрида наблюдала за ней.

– Можно мне взглянуть? – спросила она.

– Это личное письмо.

– Ах, личное. – Похоже, Фрида нашла это забавным и воздела руки к небу, как в кино, где человек в нелепом полосатом одеянии скомандовал: «Руки вверх!»

– А как он узнал, что я болела? – спросила Рут. – Он звонил?

– Звонил, – подтвердила Фрида.

– Когда?

– Когда ты болела. – Фрида заткнула открытку за пояс брюк.

– Я не помню.

– Хочешь, чтобы я записывала все подряд? Я не секретарь. – Фрида переминалась с ноги на ногу. – Он просто хотел сказать нам спасибо. Как в открытке. Не думаю, что ты пропустила что-то важное.

– Если хочешь знать, – надменно проговорила Рут, – он приглашает меня жить к себе.

Лишь на секунду лицо Фриды выразило изумление, но она быстро овладела собой. Прежде Рут никогда не видела Фриду застигнутой врасплох, в заметном движении ее мыслей было что-то тревожное.

– И?.. – спросила Фрида.

– Я еще не решила, – ответила Рут.

Она уже жалела о сказанном. Ей припомнилась фраза миссис Мейсон: «Попридержи язык, если он слишком разболтался».

Но больше Фрида ничего не сказала. По-видимому, у нее имелись еще вопросы, но она не опустилась до того, чтобы их задать. Щелкнув по открытке у себя за поясом, она удалилась в дом.

Вечером позвонил Джеффри.

– Мне только что звонила Фрида, – сказал он. – Ты ее беспокоишь.

Интересно, когда это Фрида успела позвонить? Кажется, она несколько часов красила в ванной волосы.

– Она попросила меня не говорить о нашем разговоре, – сказал Джеффри. – Хотя я не одобряю подобных уловок, у нее наверняка есть свои соображения.

– У нее они всегда есть.

– Да, насчет этого Ричарда… Сколько ему лет?

– Около восьмидесяти.

– Ах, ему восемьдесят, – произнес Джеффри, и Рут поняла, что их слушает его жена. – Тогда другое дело. Фрида представила дело так, как будто он охотник за деньгами.

– Гарри не охотник за деньгами.

– Ты хочешь сказать, Ричард.

– Конечно же Ричард. Я знаю его пятьдесят лет. Я нужна ему не ради денег.

– Но ты ему нужна? – спросил Джеффри.

– Наверное, да, я ему нужна, – ответила Рут. – С тобой все в порядке, дорогой?

– О ком мы с тобой говорим? О приятеле? Бойфренде? Муже?

В его голосе послышалась мальчишеская дрожь, но кажется, она была вызвана смущением, а не страхом. Прокашлявшись, он справился с ней.

– Мне кажется, по отношению к вам было бы несправедливо осложнять вопрос о наследстве, в моем возрасте, – сказала Рут.

– Что?

– Я не собираюсь выходить за него замуж.

– Я понимаю, тебе нужна компания. Я беспокоюсь о тебе, ты там предоставлена сама себе, по-настоящему беспокоюсь.

– У меня есть Фрида.

– И слава богу, – ответил Джеффри.

– Так, значит, Ричард получил твое разрешение на то, чтобы видеться со мной?

– Ты не нуждаешься в моем разрешении, ма. Дело в том, чего ты сама хочешь. Но прежде чем ты примешь какое-то решение, я бы хотел с ним увидеться.

– Лилии будут цвести недели три, – сказала Рут.

– О чем ты?

– Он хочет, чтобы я полюбовалась на лилии. Они розовые.

Джеффри кашлянул. Рут показалось, что она сказала что-то не то.

– Розовые лилии, хорошо. Где он живет?

– В Сиднее, как твой отец.

– Ты пригласишь его на Рождество? – спросил Джеффри. – Так мы могли бы встретиться. Ох… но где он будет спать? – Мелкие практические детали всегда беспокоили его, даже в детстве. Потом, осознав, что он задал вопрос более личного свойства, чем собирался, он добавил: – Я хочу сказать, когда мы все приедем.

– И еще Фрида в комнате Фила, – сказала Рут. – Или, может быть, ее не будет на Рождество.

– Что ты имеешь в виду?

– Что, вероятно, она захочет провести Рождество с Джорджем.

В дверях между кухней и коридором беззвучно появилась Фрида. Ее волосы были светло-каштановыми, завитыми и блестящими, как полированное яблоко, а лицо – пугающе белым.

– А почему Фрида в комнате Фила? – спросил Джеффри.

– Потому что она там живет, – раздраженно ответила Рут. Сколько раз это можно повторять?

– Она рядом? Позови ее к телефону.

Фрида уже протянула руку. Рут вручила ей трубку, как телицу Юноне. Когда Фрида сказала: «Джефф», ее голос звучал бодро, но тусклые глаза не отрывались от лица Рут.

– Да, Джефф, – сказала Фрида с благородной усталостью. – Да, это правда. Я думала, она вам сказала.

Голос Джеффа на другом конце провода был очень тихим – скорее просто звуком, чем словами, – и потому казалось, что спор уже закончен и Джефф проиграл. Пока голос Джеффа жужжал в трубке, Фрида стояла и ждала. Отведя руку в сторону, она перевела взгляд с лица Рут на собственные ногти.

– Послушайте, Джефф, решайте это с вашей матерью. К вашему сведению, она неважно себя чувствовала. Ей не хотелось вас беспокоить. Всего лишь переутомилась с Ричардом и всем остальным. Она уже не девочка. Мне хотелось быть под рукой. Мы обговорили это, правда, Рути?

Фрида не взглянула на Рут, которая удалилась в столовую, недовольная тем, что ее сын поднял весь этот шум. Это мой дом, думала она. Это не комната Фила, а моя комната. Если бы я захотела, я могла бы поселить тысячу Фрид в комнате Фила и тысячу Ричардов в комнате Джеффа, в моих комнатах. И Джеффри наплевать на лилии, к Рождеству они давно отцветут.

– Просто легкая усталость, потеря аппетита, ничего серьезного, – сказала Фрида в трубку. – Но сейчас нам гораздо лучше, верно, Рути?

– Да! – крикнула из столовой Рут.

– Делайте что хотите, Джефф, – сказала Фрида. – Но я не вижу в этом необходимости. Я дипломированная сиделка и готова тратить собственное время. Хорошо, прямо утром. Будем рады. Нисколько. В этом нет необходимости, Джефф, я с удовольствием это делаю. И ей со мной хорошо, моей умнице. Верно, Рути? Хорошо, сейчас.

Фрида повернулась и принесла Рут телефонную трубку на длинном проводе, которую та неохотно поднесла к уху.

– Ма, если ты болеешь, ты должна мне сказать. Я хочу, чтобы ты мне говорила. Хорошо? – В голосе Джеффри звучало отчаяние, как у мальчика, уставшего от взрослых игр, из которых он несправедливо исключен.

– На самом деле, – ответила она, – я ничего не обязана тебе говорить. Как ты думаешь?

И Рут повесила трубку – или попыталась повесить. Но она стояла так далеко от стены, с этим длинным проводом между ними, что трубка упала на пол. Она нелепо крутилась на полу, пока Фрида не схватила ее, глядя на трубку так, словно раньше ничего подобного не видела, а потом положила на рычаг.

– Благодарю, – сказала Рут.

Телефон зазвонил снова, но Фрида со своим большим непроницаемым лицом посмотрела на Рут, покачала головой и удалилась в комнату Фила. Телефон звонил и звонил, а Рут не отвечала, пока не услышала, как хлопнула дверь. Тогда она взяла трубку. Это был Джеффри, разумеется расстроенный.

– Ты бросила трубку? – потребовал он ответа, и гордая своим неповиновением Рут, раскаявшись, сказала:

– Я уронила телефон.

Тогда он ласково и снисходительно сказал:

– Мне кажется, кому-нибудь из нас нужно к тебе приехать и встретиться с этой женщиной, которая у тебя живет.

– Вы встретитесь на Рождество.

– Она называет тебя Рути.

– Нет, не называет, – ответила Рут.

– Сколько ты ей платишь?

– Я же сказала тебе, я не плачу ей ни цента.

Это была неправда. Они договорились о небольшом жалованье в обмен на дополнительные услуги Фриды. Сумма была достаточно скромной, но на этом настояла Фрида.

– До Рождества еще несколько недель, – сказал Джеффри. – Не возражаешь, если я ненадолго приеду?

– Замечательно, – ответила Рут.

Но так ли это было? Ей пришло в голову, что Джеффри, возможно, хочет ее навестить, чтобы помешать ее поездке к Ричарду. Приедет ли тогда Ричард, чтобы увезти ее, как он грозился?

Некоторое время – больше, чем обычно, – они провели, желая друг другу спокойной ночи, как влюбленные, которые не могут расстаться, пока кошки не подошли к ногам Рут, говоря: «В постель! В постель!» Она повесила трубку и посадила их на кровать. Они свернулись, ластились и умывались и наконец заснули. Рут прошла в ванную, умылась, стараясь производить как можно больше шума, потом с силой захлопнула дверь в гостиную, но из той части дома, где обитала Фрида, не доносилось ни звука.

11

Той ночью тигр вернулся. По крайней мере, шум от него или от того, кто этот шум производил. Рут лежала в постели, думая о Ричарде и о том, каково это будет – снова поселиться в городе. Ричард жил в солнечной холмистой части Сиднея, на северо-западе гавани, где деревья осенью обычно теряли листья, а вечером широкие дороги были забиты возвращавшимися домой машинами. В садах росли рододендроны и азалии, словно климат там был холодней и влажней, чем в других частях города, и Рут, плохо знавшая этот район, вспомнила массивный дом одного из своих учеников по красноречию, чьи родители пригласили ее на обед, а потом стали спорить друг с другом о цене уроков. Рут также думала о Джеффри: как по-мальчишески звучал его голос в телефоне и как он сказал: «Дело в том, чего ты сама хочешь». Неужели это возможно? С тех пор как умер Гарри, у нее почти не возникало желаний. Желания были у Фриды. Ей хотелось чистых полов, тонкой талии, другого цвета волос. Фрида наполняла мир своими желаниями. И это восхищало Рут. Почему бы ей не стать такой же?

Первыми услышали шум кошки. Рут уже почти заснула, но они уселись на кровати, словно сфинксы, с подобранными под себя лапами и прищуренными глазами. Они были похожи на маленьких императоров на тканях, которые в восемнадцатом веке везли кораблями из Китая в Англию. Они поводили ушами и били хвостом. Почувствовав их озабоченность, Рут повернула на подушке голову и прислушалась. Так оно и есть, что-то двигалось по гостиной, задевая за мебель, но легкие шаги были едва слышны. Затем последовал громкий выдох, как если бы домашняя кошка обнюхивала щель под безответственно закрытой дверью, только гораздо громче, и в этот миг кошки, утратив самообладание, сбежали.

Теперь Рут чувствовала необычный запах, проникший в комнату после бегства кошек. Особый, густой и грубый запах, совершенно непохожий на запах настоящих джунглей, хотя Рут помнила его с детства. Он вызвал в ее памяти встревоженные крики чаек в саду, когда кошки прятались в траве: не панические, а просто настороженные крики. Быть может, это запах чаек? Или, скорее, попугаев. Тигр тряхнул головой – движение сопровождалось новым выдохом – и мягко прошелся по гостиной. Рут напряженно вслушивалась. Она волновалась за себя, потому что теперь, когда у нее были Фрида и Ричард, тигру незачем было приходить. Он подготовил для них почву, и теперь в нем не было нужды. Она прислушивалась к модуляциям в голосе тигра и вскоре пришла к диким выводам: тигр в коридоре, там два тигра, насекомые едят мебель, и еще там может быть кабан. Запутавшись в этих предположениях, она уснула. В этом смысле Рут повезло: она всегда засыпала, несмотря на беспокойство, но ночью ее мучили причудливые сны. Проснувшись утром, с кошками, придавившими одеяло около ног, она заключила, что то, что она уснула, несмотря на опасность, доказывает отсутствие веры в тигра.

– В конце концов, – сказала она вслух, – никакого тигра нет.

Кошки уделили ей свое игривое внимание и стали умываться. Рут оделась. Причесалась. Никакого тигра не было, ни прошлой ночью, ни когда-либо еще. Сегодня она позвонит Ричарду – не для того, чтобы сказать, что она к нему приедет, еще нет – просто чтобы услышать его голос.

Однако в гостиной, когда Рут туда вошла, прежний порядок был нарушен. Кресло стояло ближе к лампе, чем обычно. Один угол ковра был отогнут. А кошачьи волосы, приставшие к ковру, были жестче, чем обычно, – и рыжее? Свет как ни в чем не бывало падал сквозь кружевные занавески. Несмотря на царившее в доме спокойствие, каждый предмет мебели, казалось, потерял устойчивость в этом плоском безжизненном свете, как бы пытаясь сделать вид, что ничего особенного не случилось. У Рут появилось ощущение, что дом ее обманывает. Как могло здесь пахнуть джунглями ночью, а теперь так сильно и свежо эвкалиптом? Потому что Фрида протирает полы. Наверняка она прячет доказательства, сознательно или нет. Знает ли она об этом?

– Фрида! – позвала она.

Явилась Фрида. Во всем величии валькирии, свойственном ей по утрам, когда ее настроение еще не успело затвердеть и любой пустяк мог сделать ее доброй или суровой. Непостоянная Фрида по утрам, полным нежности, могла съесть йогурт или отказаться от молочной пищи, могла помыть Рут голову или отодвинуть кошек ногой (никогда не пиная их), она несла в себе какую-то новую тайну, исходившую также и от комнаты – бывшей комнаты Филипа; Рут знала, что вход туда запрещен. Мокрые полы сверкали и отражали свет, и потому передвигавшаяся по ним Фрида казалась больше, чем обычно. Как такое может быть, рассуждала Рут, что Фрида, становясь стройнее (в результате диеты), занимает все больше места? Должно быть, это оптическая иллюзия, которая возникает из-за света, исходящего от безупречных полов.

– Ты уже встала, – добродушно сказала Фрида. – Я вызову врача.

– Зачем?

– Твой сын велел, вчера по телефону.

– Я не больна.

– Прекрасно, – сказала Фрида. – Врача не вызываем. – И повернулась, чтобы идти.

– Фрида! – крикнула Рут.

Фрида не любила, чтобы ее останавливали, когда она занята, и не любила, чтобы ее окликали по имени. Рут делала это только в особых случаях, дважды за одно утро было слишком.

– Что? – спросила Фрида, возвращаясь. Она казалась достаточно умиротворенной. Волосы цвета карамели делали ее милее.

– Ты не почувствовала сегодня утром странного запаха?

– Что значит «странного»?

– Какого-то звериного запаха.

– Ты хочешь сказать, что пахло кошками? От них одна вонь. Но с этим ничего не поделаешь.

– Нет, не кошками. Тот запах был сильнее. Неужели они действительно так плохо пахнут? Кошки – маленькие чистые животные, верно?

– Если они чистые, то я царица Савская.

Фрида, вероятно, и была царицей Савской. Она властно стояла в облаке света, совсем недавно покинув двор царя Соломона, где, со свойственной ей мудростью и великолепием, решила все проблемы: избавила царя от ненужных автомобилей, нереальных тигров и меланхолии. Теперь она пришла помочь Рут, которой выпала счастливая возможность.

– Это счастливая возможность, – сказала Рут.

Фрида покачала головой и стала удаляться на кухню.

– Фрида, погоди! – Нельзя было терять ни секунды. После того как Фрида покачала головой, надо было быстро все ей рассказать или не говорить совсем. – Как ты отнесешься к тому, что я скажу, что ночью здесь разгуливал тигр?

– Внутри или вокруг дома?

– Внутри, – сказала Рут.

– Каким он был?

– А какими бывают тигры?

– Большой тигр? Самец?

– Да.

– Взрослый или молодой? – спросила Фрида, не теряя рассудительности.

– Большой, но молодой.

– Сумчатый тигр или обычный?

– Обычный, – ответила Рут.

– А почему ты решила, что у нас тигр?

– Мне показалось, я его слышала.

– Но ты его не видела?

– И еще запах. Вот почему я спросила тебя о запахе.

Фрида принюхалась, долго и самозабвенно втягивая в себя воздух. Она наклонилась вперед, ее ноздри трепетали, глаза прищурились, она наклонилась еще ниже, словно под благоуханным ветром.

– Пахнет какой-то шерстью, да? Чем-то вроде грязного ковра.

– Джунглями, – сказала Рут. И тут же ей на ум пришла другая мысль. – Или зоопарком.

– Выходит, я надрываюсь каждый день, чтобы содержать дом в чистоте – с прибрежными домами это труднее всего, поверь мне, из-за песка и соли, – выходит, я что ни день выбиваюсь из сил, а ты мне говоришь, что в доме пахнет как в зоопарке?

– Ах, Фрида, нет! – воскликнула Рут. – Я чувствовала этот запах ночью, но теперь все опять великолепно.

– Тогда это кошки, помяни мое слово, – сказала Фрида.

Проблема была решена, и Фрида решительно повернулась на одной ноге.

– Конечно, – с облегчением согласилась Рут. – Или вообще ничего. Я это просто придумала. Спасибо.

Но Фрида снова повернулась к ней. Свет, струившийся вокруг нее, с полов и от моря, скрывал ее лицо.

– А чего этот тигр от тебя хотел? – спросила она.

Она никак не могла взять в толк, с чего это тигру понадобилось интересоваться Рут. Поставив швабру в угол, она подошла к реклайнеру и села. Ее лицо выражало веселую издевку. Она допустила возможность появления тигра.

– Ты думаешь, тигр пришел за тобой? – Она поудобней устроилась в кресле. – Быть может, ты убила его мамку в джунглях, где ты выросла, и он пришел сюда, чтобы с тобой расправиться?

– Я выросла не в джунглях, – возразила Рут. – Я выросла в городе. К тому же на Фиджи нет тигров.

– Там, где есть джунгли, есть и тигры.

– Нет. Тигры любят прохладу. Они живут в Индии и Китае. И кажется, в России.

– На Фиджи есть индийцы.

– Я думала, ты ничего не знаешь о Фиджи.

– Это все знают. Из новостей.

– То, что на Фиджи живут индийцы, не означает, что там есть индийские тигры. Я думаю, это знают все.

– Я точно знаю, что в Австралии тигров нет, – сказала Фрида. – И здесь на побережье нет никаких проклятых тигров. Если только они не приехали сюда на каникулы.

– Я знаю. Просто ночью был странный шум.

Фрида выпрямилась. От размышлений ее лицо стало неподвижным.

– Тогда это кошки, – сказала она.

– Да, кошки, – согласилась Рут.

Кошки, бесспорно, чего-то испугались.

– Я хочу сказать, что, если задуматься, в этом нет ничего удивительного. Каждую ночь ты оставляешь заднюю дверь открытой, чтобы кошки могли ходить туда-сюда. Таким путем твой тигр сюда и проник. Что, если Джеффри узнает об этом, а? Что, если я сообщу мистеру Фантастик, что ты оставила заднюю дверь открытой и в дом вошел тигр? Интересно, что он на это скажет.

Рут всегда казалось, что тигр, подобно призраку, просто появляется в гостиной и не нуждается в такой утилитарной вещи, как дверь. Теперь она увидела, как он идет по дороге и по аллее, в высокой траве; увидела, как он стремительно мчится по берегу и взбирается по дюне; увидела, как он шагает по темному саду к открытой двери. Однажды Гарри сказал ей совершенно фантастическую вещь о лунном свете над морем. Он ярче и голубее, сказал он, когда отражается в море. И Рут увидела тигра на берегу в ярко-голубом лунном свете, увидела свой дом на самой вершине дюны. Она бежала к дому рядом с тигром, и задняя дверь была распахнута для них обоих. Ее поразило, что детская выходка оставлять дверь открытой ночью может иметь такие страшные последствия.

– Тебе нечего сказать, верно? – спросила Фрида. Она качнулась на реклайнере назад, и ее высокомерный живот поднялся вверх. – Почему бы тебе не принести сюда телефон, и я позвоню твоему сыну. Чтобы он не оставался в стороне.

– Он уже знает о тигре, – с удовольствием сказала Рут. Как будто она предвосхитила этот момент и заранее позвонила Джеффри, чтобы теперь иметь готовый ответ для Фриды.

Фрида внимательно смотрела на нее с реклайнера. Ее поднятые согнутые ноги в расшнурованных пляжных туфлях были, бесспорно, стройными.

– Он уже знает, да? – Она хмыкнула. – Ты сказала ему до того, как сказать мне?

– Я сказала ему еще до того, как с тобой познакомилась.

– Погоди минутку. По-моему, ты сказала, что этот тигр впервые показался прошлой ночью?

Рут покраснела. Ее поймали на непреднамеренной лжи.

– Кажется, я уже слышала его однажды.

– И сказала Джеффри. А как насчет этого? Я не могу себе представить, чтобы мой сын, узнав, что у меня был тигр, бросил меня одну.

– Но ведь я не одна, – возразила Рут, но, когда тигр впервые появился, она была одна, и Джеффри не приехал. Он велел ей отправляться спать и шутил насчет утра.

– Родной сын оставил тебя наедине с проклятым тигром-людоедом. Тигром, поедающим женщин. Тебе еще повезло, что он не сожрал тебя в постели.

Рут нервно засмеялась. Она знала, что по этому смеху ее легко раскусить, но он вырвался у нее помимо воли. Она покраснела. Она увидела себя в постели, а над своим лицом горячую морду тигра.

– Это не тигр, – сказала она.

– Я видела одну передачу по телевизору. – Фрида откинула голову на мягкую спинку реклайнера. – Да, документальный фильм о тиграх-людоедах в Индии. Знаешь, что там сказали? Отведав человечины, тигр больше ничего другого не желает есть.

– Это только старые тигры со сломанными зубами, – сказала Рут, вспоминая документальный фильм, который когда-то смотрела. Возможно, это был один и тот же фильм. Он весь был залит ярко-желтым светом, как будто индийский зной ощущался даже в тени. – К тому же это не настоящий тигр.

– Так, значит, это был призрак тигра? – Фрида подалась вперед, выпрямляя реклайнер. – А я-то думала, тебя проведал настоящий тигр. А призрак тигра – совсем другое дело. В таком случае нам не о чем беспокоиться.

– Разумеется, никакого тигра нет, – сказала Рут. – Ты его не слышала. И не почувствовала никакого запаха.

– Нет, я почувствовала запах. Запах грязного ковра.

– Просто нужно помыть ковер. – Рут пнула его ногой.

– Не волнуйся из-за пустяков, – сказала Фрида. – Сегодня я его помою.

Она встала с реклайнера, и тот тревожно задрожал.

– Я просто глупая старуха, – засмеялась Рут, жеманно поднося руку к горлу. – Конечно же нет никакого тигра.

– Не знаю, Рути. – Фрида направилась на кухню к швабре. – В мире происходит много странного.

Она покачала головой и, проходя, посмотрела на море, из чего Рут заключила, что Фрида отнеслась к появлению тигра всерьез и широта ее взглядов стала еще шире. Фрида редко смотрела на море.

Рут внимательно осмотрела каждый уголок гостиной. Ей оставалось одно: найти клок рыжей шерсти, перо из хвоста попугая или любое другое доказательство того, что ее дом по ночам превращается в джунгли. Или, наоборот, при отсутствии подобных доказательств заключить, что этого не происходит. Она поправила отогнувшийся ковер ногой, подняла занавески и взяла на кухне веник, чтобы поискать под диваном. Фрида, невнятно что-то пробормотав, посторонилась. Рут припомнился тот период ее детства, когда ее беспокоило существование Бога. Лет в одиннадцать, когда ей постоянно напоминали о Божественной милости, у нее развился неподдельный страх перед тем, что ее посетит ангел и она получит непреложные доказательства того, что все остальное – вся эта ужасная благая весть – тоже правда. Как ей хотелось увидеть ангела и как она этого страшилась! Она лежала ночью без сна, боясь закрыть глаза и боясь уснуть. Ангел так и не явился.

Помимо слегка сдвинутой мебели, в гостиной не содержалось ни малейшего намека на джунгли, кроме убитого кошкой засохшего паука глубоко под диваном. Рут извлекла его с помощью веника.

Фрида сполоснула и выжала швабру и, оставив ее сушиться на день, вошла в комнату, молча скатала ковер и унесла его прочь, взвалив на правое плечо, словно труп. Без ковра гостиная казалась беззащитной и гораздо более просторной. Например, от окна до двери было очень далеко. Рут вымела дохлого паука – через всю гостиную и столовую на кухню, а оттуда в сад. Фрида повесила ковер на длинную ветку плюмерии и стала выколачивать его деревянной выбивалкой. Отведя руку назад и держа выбивалку, как теннисную ракетку, она обрушивала ее на ковер с такой силой, что пыль и волоски вздымались грязным облаком за ее содрогавшейся спиной.

Так как Фрида была в саду, а доказательств в гостиной не обнаружилось, Рут решила позвонить Ричарду. Она принесла телефонную трубку на конце длинного белого провода сначала в коридор, а потом в спальню, с удовольствием прислушиваясь, как его телефон звонит у нее в ухе и в его доме. Фрида продолжала выбивать ковер, производя при этом звук, похожий на тот, с каким бьется флаг на мачте под сильным ветром.

Телефон Ричарда прозвонил девять раз.

– Алло, – ответила молодая женщина.

Ее голос прозвучал нетерпеливо, и вслед за ним пришло осознание абсурдности дома в Сиднее, в котором Рут ни разу не была, дочерей и внуков, связанных кровными узами с Ричардом и Киоко, целой жизни, которая никогда не кончалась и никуда не делась, – жизни без воображаемых тигров, без Фриды, выбивающей ковер на ветке плюмерии, без Ричарда за восемьдесят и без нее самой, уже старой. И голос, на этот раз еще более нетерпеливый, как будто ему пришлось ждать вечно, твердый, вежливый и слегка обеспокоенный повторил:

– Алло!

Рут, сидя на кровати, где она недавно лежала и не без удовольствия, испытывая неловкость и оптимизм, переспала с мужчиной, которого не видела полвека, после очередного «алло» прикрыла трубку ладонью, чтобы больше ничего не слышать, быстро вернулась на кухню и положила трубку.

Фрида уже была на кухне и набирала воду в ведро.

– Все в порядке? – спросила она.

Рут кивнула. Они вместе вышли в сад – Фрида несла ведро с мыльной водой – и вместе помыли ковер. Рут нравилось короткое грубое прикосновение щетины под ногтями. Нравился тонкий слой пыли, покрывавшей землю под плюмерией, и серая мыльная вода, стекавшая с ковра и убегавшая в сад. Фрида разложила чистый ковер на куст гортензии для сушки, и остаток дня он шевелился на ветру, как будто кто-то сидевший под ним делал вялые попытки убежать. Потом она подмела и натерла пол в гостиной, то и дело испытующе принюхиваясь. В гостиной не ощущалось никакого запаха. Ничего не осталось от долгой, шерстистой, низкой ноты, которая, как подозревала Рут, исходила от тигра. В конце концов животный запах оказался запахом ковра. Рут, грязная, усталая, все еще слышавшая где-то внутри «Алло! Алло!», долго принимала ванну, во время которой она несколько раз прикусывала губу изнутри, чтобы избавиться от жалости к себе. Но когда она оделась – не в пижаму, не для того, чтобы отправиться ко сну, что было бы глупо, – она вспомнила этот странный кошачий запах в гостиной, появившийся накануне приезда Ричарда, и задумалась о нем.

К обеду Фрида приготовила бифштекс – невиданное дело – и, когда Рут спросила о причине, загадочно ответила: «Красное мясо придает силы». После еды она заварила крепкий чай, заставила Рут выпить две чашки и предложила вместе посидеть в гостиной. Раньше Фрида никогда не сидела в гостиной вечером. Если она никуда не уходила – иногда подъезжало такси Джорджа тыквенного цвета и увозило ее прочь, – она обычно оставалась за обеденным столом, читая газету или детективы, или шла в ванную попарить ноги и сделать новую прическу, или занимала ванную часами и красила, мыла и укладывала волосы. Но сегодня, сказала она, после ковра у нее болят руки, и ей хочется посидеть в гостиной, немного посмотреть телевизор и поговорить. Она заварила еще чаю и принесла сидевшей в реклайнере Рут.

– Три чашки! Я всю ночь глаз не сомкну, – возразила та.

– Вот и хорошо, – сказала Фрида.

– Почему?

– Хочу увидеть твоего тигра.

Рут, отхлебнув слишком горячего чая, по-девчоночьи хихикнула. Этот звук она терпеть не могла.

– Не бойся, Рути. Кстати, между нами… – Фрида согнула руку, показав выпуклые бицепсы, – твоя Фрида справится с любым старым тигром.

– Довольно, – сказала Рут. – Включи телевизор.

Фрида не сдвинулась с места. Ее лицо оживилось.

– Мы его приманим. Поймаем на наживку и – хлоп! Хотя это, наверное, не слишком удачная затея. Жаль предлагать ему тебя на закуску. – (Рут встала с реклайнера.) – Куда ты?

– Ели хочешь потешаться надо мной, я ухожу.

– Тигр на свободе, – сказала Фрида. – Не исключено, что он людоед. Надо будет посмотреть, нет ли новостей о бегстве из зоопарка.

– Не желаю, чтобы надо мной смеялись в моем собственном доме.

– Жаль, что ты не сказала мне об этом раньше, Рути. Ведь я могла наткнуться на него ночью по дороге в сортир. И он увидел бы меня растрепанной. – Фрида расхохоталась, и ее живот затрясся.

– Спокойной ночи, Фрида, – сказала Рут, и кошки, только что устроившиеся на диване, последовали за ней в спальню, где она приняла свои таблетки, прежде чем улечься на кровать и вспоминать голос в телефоне Ричарда, повторявший вновь и вновь: «Алло!»

Фрида включила телевизор, и его звук успокоил Рут, как и свет под дверью. Она лежала на кровати, не раздеваясь и даже не зажигая света. Ей хотелось, чтобы темнота охладила ее пылающее лицо. Телевизор работал допоздна, и время от времени из гостиной доносился смех Фриды.

Наутро Рут проснулась рано, не помня, как она заснула. Более того, не помня собственного тела. Казалось, его не было. Тем не менее она могла двигаться. Она поднялась с кровати медленно и осмотрительно, как учила ее Фрида: согнуть ноги, перевернуться на бок, не напрягая позвоночника, думая о нем как о стальном пруте, позволить силе тяжести сделать свое дело, оставаясь расслабленной, сесть, не поворачивая корпуса, думая о позвоночнике как о едином целом, отдохнуть, потянуться как можно сильнее, наклониться вперед и встать, выпрямив ноги, и вот ты уже стоишь, и Рут стояла, не совсем понимая, как ей удалось подняться на ноги. Она ничего не чувствовала. Возможно, это и есть настоящий груз лет, подумала она, не ощущая своей мысли. Она была невесомой, как и все в ней, но без легкости. Это могло быть приятным. Невесомость была самим отсутствием. У нее должна болеть спина и ноги должны дрожать. И еще ей хотелось, чтобы Ричард был рядом, но сердце не щемило. Потом в комнате раздался какой-то звук, и Рут узнала собственный голос – она не понимала, что говорил ее голос, но его существование и определенность звука вернули чувствительность спине и ногам. Кожа была отвратительно влажной. Потом она увидела себя в зеркале; кошки нашли ее и вертелись у двери, прося накормить их завтраком. Недавно рассвело, за окном виднелось море, его было слышно, как и ее ноги на полу, поэтому она позвала кошек, просто для того, чтобы снова услышать свой голос: «Кис-кис!» Язык прилип к гортани.

Фрида спала на диване в гостиной. Когда Рут вошла, она проснулась, поднесла руку к волосам и потерла свое заспанное лицо. Рут не могла придумать, что сказать. Ее тело к ней вернулось, но она по-прежнему не была уверена, что может его контролировать.

– Сколько времени? – спросила Фрида, но Рут не знала.

Они смотрели друг на друга: Фрида – с дивана, а Рут – стоя у окна, и через секунду Фрида тряхнула головой и встала. Легкость, с которой она это сделала, внушала трепет. Она была как волна. Но пряди ее волос прилипли к влажным щекам.

– Он не приходил, – сказала она, потянувшись, и направилась на кухню. Ее прямые волосы падали на спину. – Тигр.

Рут неодобрительно хмыкнула. Со стороны Фриды глупо было продолжать ее дразнить. Однако она, сама того не желая, увидела доказательства серьезности Фриды: растрепанные волосы, разбросанные диванные подушки, чашки чая. Фрида вернулась в гостиную с таблетками и стаканом воды. Рут взяла их, положила в рот, проглотила и почувствовала себя более уверенно из-за того, что смогла это сделать.

Рут хотела позвонить Ричарду, пока Фрида готовит завтрак, но было еще слишком рано. Поэтому она позвонила ему позже, пока Фрида принимала душ, и на этот раз ответил он.

– Рут! – радостно воскликнул он. – Рут, Рут, Рут!

Ей хотелось, чтобы его милый голос звучал спокойнее, в неторопливом размеренном темпе, но Ричард был взбудоражен ее звонком, слишком много и слишком быстро говорил: о саде, о местном совете, который днем пришлет рабочих, чтобы те спилили дерево, старый можжевельник, угрожающий соседской крыше, но приносящий ему столько радости, потому что какаду едят ягоды и падают пьяными в траву, о своей правнучке, которой дали роль в школьном спектакле, она будет играть пирата с деревянным попугаем, а ему поручили раздобыть черную повязку на глаз и шарф, украшенный золотыми монетами, и еще у него печальные новости: сын Эндрю Карсона – она помнит его? – умер на прошлой неделе, совершенно неожиданно, от удара, и завтра Ричард пойдет на похороны; конечно, сам Эндрю Карсон давно на том свете – эти слова «давно на том свете» повергли Рут в смятение, – но он передаст соболезнования Рут семье.

Рут слушала, задавала вопросы и издавала полагающиеся звуки. Она вспомнила прежнего Ричарда, который слишком много говорил после спектакля или фильма, но теперь он говорил о людях, событиях и предметах, а не об отвлеченных вещах, которые ее тогда пугали. Но Рут не могла сосредоточиться ни на них, ни на мужчине, ждавшем, чтобы она с ним о них поговорила, так как ничего не могла сказать ни о спектакле про пиратов, ни о можжевельнике, ни даже о сыне Эндрю Карсона, родившемся вскоре после поцелуя на балу и, следовательно, незадолго до ее отъезда с Фиджи. Неужели Ричард полагает, что она способна только на такую низкопробную болтовню? Или же ее угнетают и огорчают эти свидетельства насыщенной жизни Ричарда, которая ее не привлекает? И она закончила разговор, не сказав ничего из того, о чем хотела сказать: например, что она скучает и вспоминает каждый день о том утре в ее спальне. Только после того, как они попрощались, Ричард сказал: «Прости, я говорил без умолку, я нервничаю, когда говорю по телефону», и ей стало стыдно за него: Ричард – и нервничает! Рут обещала вскоре позвонить еще, но решила лучше написать письмо.

Вечером после обеда Фрида пришла к Рут в гостиную. Она принесла с собой два детектива и бросила один на колени Рут. Он назывался «Срок ее естественной смерти».

– Я слышала, ты когда-то много читала, – сказала Фрида перед тем, как расположиться на покинутом кошками диване и раскрыть свой детектив.

И Рут начала читать вместе с Фридой. Ей понравилась книга: действие разворачивалось в Австралии, и это привело Рут в восторг, как будто ей никогда не приходило в голову, что запутанные преступления могут совершаться и раскрываться в ее стране. Размышления отважных протагонистов нередко прерывались резкими криками местных птиц, и все времена года были на своих местах. Фрида молчала, но шуршание страниц и свет лампы создавали такую доверительную и уютную атмосферу, что Рут захотелось поговорить. Кашлянув, она спросила:

– Что ты делаешь на Рождество?

– На Рождество меня не будет, – ответила Фрида, не отрываясь от чтения.

– Как это «не будет»?

Фрида подняла голову. Она держала палец на том месте, где кончила читать.

– Возьму отпуск, вот как. Перестану тебе надоедать.

– Может, я сама возьму отпуск, – сказала Рут.

– Ах, Ричард.

– Да.

– Поздравляю. – Фрида склонилась над книгой, потом вновь подняла ее с глубокомысленным видом, как будто не могла сдержаться. – В таких вещах не стоит торопиться, хотя кто знает. Я всегда призываю к осторожности, посмотри на беднягу Джорджа. Зачем тебе эти мерзкие сюрпризы?

Рут молчала. Она не знала, какие мерзкие сюрпризы преподнес Джордж.

– Во-первых, для чего это приспособление? – спросила Фрида.

– Какое приспособление?

– С которым он спит. Маска на лице.

Рут уткнулась в книгу. Она не знала, что Ричард спит с маской на лице.

– Он и раньше преподносил вам сюрпризы. – Фрида сочувственно хмыкнула. – Японская девушка! Сначала надо убедиться, что у него нет кого-нибудь еще.

Грудь Рут сдавило так, что ребра уперлись в легкие. Она притворилась, что читает, чтобы Фрида замолчала, но не могла перевернуть страницу. Она вновь и вновь перечитывала одно и то же место: «Осторожно заглянув в сожженную машину, Джеки смахнул волокна ткани в маленький прозрачный мешочек». У нее в глазах стояли слезы, и она моргала, чтобы их прогнать.

– Слышишь? – спросила Фрида.

Сердце Рут заколотилось еще сильнее.

– Что?

Несколько долгих ударов Фрида не отвечала.

– Мне показалось, я слышала что-то в саду.

Фрида встала. Ее руки были обнажены, лицо раскраснелось. Она была в прекрасном настроении. Стоял холодный весенний вечер, но в доме – теперь Рут это заметила – было жарко, как в джунглях. Он идет сюда, невольно подумала она. Ей вспомнилось стихотворение, которое она давала декламировать своим ученикам: «И скачет тигр, скачет и скачет, и вот прискакал он к трактиру и встал у дверей»[4].

– Отправляйся в постель, – сказала Фрида и направилась в столовую.

Она стояла у окна, напряженно прислушиваясь, с обнаженными руками.

– Я не устала, – возразила Рут. Но она уже собирала свои вещи, чашку и книгу, готовясь встать.

Фрида замерла.

– Слышишь? – спросила она, поднимая голову. – Пойду посмотрю, что там.

Рут прислушалась.

– Никого нет, – сказала она.

Но Фрида уже вышла в сад и закрыла заднюю дверь. Рут наблюдала за ней из окна в столовой. Фрида стояла на траве в прямоугольнике света, падавшего из окна, ее нос был поднят, а голова двигалась из стороны в сторону. Весенняя луна освещала пустынный берег, белый и голый, каким бывает пляж ночью. Фрида замахала руками, чтобы Рут отошла от окна, а когда Рут осталась на месте, замахала снова. Кошки, принюхавшись, заворчали на закрытую дверь.

– Тихо! – скомандовала Рут. Она загнала их в спальню и включила лампу у кровати. – Она меня не испугает, – сказала она кошкам, уселась на кровати и различила среди привычных звуков шаги Фриды под окном в кустах.

В стекло трижды стукнули, и Рут, не зная, как ответить, включила и выключила лампу. Вернее – это была сенсорная лампа, подарок Джеффри, – она убавила яркость, пока свет совсем не погас, а потом увеличила, пока он не загорелся снова. Фрида двинулась вперед. Она ходила вокруг дома не меньше получаса и первые несколько кругов, проходя мимо окна, стучала. Рут отвечала с помощью лампы, воображая, что ее окно – это маяк над бухтой: вспыхнул и погас, вспыхнул и погас, предупреждая одновременно о безопасности и угрозе. Как будто она вновь была девочкой и пела псалмы со своими родителями. Как будто в те вечера пение ее семьи было направлено не к Богу, а против смерти, которая жалась к окнам, но понимала, что приглашения не последует. Чем ярче горел свет в доме, тем в большей безопасности они были, а пение удваивало и утраивало свет. Пение и присутствие ее родителей так ярко освещали дом, что он сверкал над садом, над городом, над островом, над всеми островами Фиджи, над целым Тихим океаном. Вот так, поняла она, в мире бывает светло. Фрида перестала стучать, но Рут продолжала включать и выключать лампу. После напряженного получасового ожидания Фрида вошла в дом и сказала:

– Хватит играть со светом. Иди спать.

– Разве я могу уснуть? – возмутилась Рут.

Она обложилась подушками и сидела в темноте, прислушиваясь к шагам Фриды за окном. Кошки свернулись под ее согнутыми руками и ногами. Она засыпала, просыпалась и снова засыпала, по-прежнему прислушиваясь к Фриде. Должно быть, прошел час или шесть, когда раздался крик – разве Фрида может кричать? – и хлопнула задняя дверь. Рут, коснувшись лампы, хотела посмотреть, не проснулся ли Гарри. Разумеется, нет. Никакого Гарри не было.

– Рут! Рути! – позвала Фрида, и, когда та влетела к ней в комнату, ее лицо было бледным, а тело содрогалось. – Слава богу, ты цела!

– В чем дело? Что случилось?

Фрида рухнула на кровать и на ноги Рут.

– Взгляни на это! – Она показала левую руку с тремя длинными царапинами, уже набухшими кровью.

– Что это? – Рут почувствовала скорее любопытство, чем тревогу, но заставила себя в ужасе поднести руки к губам.

– Похоже, он цапнул меня, но и ему не поздоровилось.

– Кому?

– А ты как думаешь? – огрызнулась Фрида.

Рут ничего не могла придумать. Джордж? Ричард? Она мяла простыню в руках.

– Не понимаю, как он сюда вошел, – сказала Фрида. – Но точно знаю, как он вышел. Я распахнула дверь, и он выскочил наружу. И ясное дело, сбил меня с ног. Я летела кувырком, хорошо еще, что осталась цела. Но мне здорово досталось. Подарочек на прощанье.

Рут по мере своих возможностей постаралась сесть и посмотрела на занавешенное окно. Она была почти готова услышать три удара по стеклу. Фрида навалилась ей на ноги, и ее сердце гулко и медленно билось.

– Там нет тигра, – сказала она.

– Выходит, я сама расцарапала себе руку?

– Он нереальный.

– Еще какой реальный! Но он удрал и не скоро к нам сунется. Я до смерти его напугала.

– А кошки? – слабым голосом спросила Рут.

– Хочешь знать, как я его прогнала? – Фрида оперлась на здоровую руку и скорчила страшную гримасу: обнажила верхние зубы и издала жуткий звук, нечто среднее между рычанием и шипением, а ее лицо оставалось таким человеческим, что Рут испугалась. – Он бросился наутек, поджав хвост. Ха! Ну и тигр! – Фрида снова улеглась на кровать и рассмеялась, как будто Рут имела обыкновение давать приют трусливым тиграм. – Но, – Фрида предупреждающе помахала раненой рукой, как жезлом, – это не означает, что опасность миновала.

– Дай мне взглянуть на твою руку, – сказала Рут.

Она попыталась высвободить ноги. Но Фрида тяжким камнем навалилась на нее:

– Не беспокойся о моей руке. Поверь мне. Я видела вещи и похуже, чем несколько когтей. Не дергайся!

Рут перестала дергаться. Фрида, окончательно приняв горизонтальное положение, уменьшилась в размерах: ее живот и грудь стали плоскими, тонкие щиколотки висели над полом. Волосы казались черными, как будто она специально выбрала этот цвет для ночной маскировки, и были собраны в лихой конский хвост. Сбросив свои пляжные туфли, она растопырила пальцы веером.

– Ты действительно видела его? – спросила Рут; ее ноги стали затекать. Она чувствовала, как пульсирует в них кровь.

Фрида не отвечала.

– Фрида?

Фрида улыбнулась. Закрыла глаза.

– Ах, Рути, – сказала она. – Что бы ты без меня делала?

Рут не знала.

12

На другое утро Фрида занялась устройством ловушек для тигра.

– Я думала, ты его прогнала, – сказала Рут.

– Пока прогнала, – ответила Фрида. – Тигры терпеливы. Они умеют затаиться и ждать.

Почти все утро она мастерила главную ловушку: яму в дюне, на неровной, заросшей травой тропинке, на полпути к пляжу. Когда яма показалась ей достаточно глубокой, она, собрав на берегу упавшие сосновые сучья, вернулась назад, чтобы ее заполнить. Царапины, оставленные прошлой ночью тигром, скрывала повязка на левой руке, и время от времени Фрида вытягивала руку, чтобы бросить на нее взгляд, как будто любовалась обручальным кольцом. Во всем остальном ее руки, когда она несла охапку ветвей с веселой хлопотливостью птицы, вьющей гнездо, были нормальными и ловкими.

– Не ходи сюда, – предупредила Фрида, указывая на яму.

Тигр никогда сюда не свалится, подумала Рут. Яма по краям уже начала осыпаться. Рут осталась в доме и принялась писать письмо Ричарду. Она решила, что это будет короткая изящная записка, написанная как бы между прочим, в которой она предложит для начала приехать к нему на уик-энд, чтобы как минимум посмотреть на лилии. «Как минимум лилии», – написала она, заметив, что ее почерк стал не таким, как прежде, слегка корявым и квадратным. Миссис Мейсон была бы разочарована.

К дому подъехало такси Джорджа. Рут наблюдала из гостиной, как Фрида, поболтав с ним через открытое окно, вытащила из кабины моток колючей проволоки. Джордж ловко выехал задним ходом по подъездной дорожке, и только после этого Рут вышла наружу.

– Ты сказала ему про тигра?

– За кого ты меня принимаешь? За идиотку? – беззлобно спросила Фрида. Добродушное возмущение было проявлением прекрасного расположения духа.

– А как он думает, зачем нам все это понадобилось? – спросила Рут, показав на проволоку.

– Я ему сказала, что это для того, чтобы остановить эрозию.

Фрида улыбнулась, словно дурачить Джорджа было одним из невинных удовольствий ее жизни. Она отнесла проволоку на дюну и принялась возиться с ней в высокой траве. Рут испугалась, что кошки поранятся о скрытые колючки, но Фрида развеяла ее страхи.

– Смотри, они наблюдают за каждым моим движением, – сказала она. – Они все понимают.

Кошки действительно застыли в напряженных позах, изредка нарушая их торопливым вылизыванием лап.

– Значит, тигр ждет подходящего момента? – спросила Рут.

Фрида кивнула. Она была в толстых садовых перчатках – когда-то принадлежавших Гарри, – которые, казалось, лишали подвижности руки и плечи. Только ее голова могла свободно двигаться.

– А как мы узнаем, что время настало?

– Мы не узнаем, – ответила Фрида. – Он просто придет.

– Как вор в ночи.

– Вот именно, – подтвердила Фрида. – Вот почему мы ставим ловушки. Я бы не отказалась от видеосистемы вроде тех, что есть в зоопарках. – Она объяснила Рут, что наблюдение – одно из излюбленных занятий Джорджа, и философски посмотрела на море. – Таксист не может быть слишком осмотрительным, понимаешь? Бедняга Джорджи.

Услышав ласковое имя, Рут ощутила укол ревности.

К началу дня Фрида справилась с установкой ловушек. Небо заволокло тучами.

– Это хорошо, – сказала Рут, выглядывая в сад из столовой. – Значит, ночь будет теплой.

Фрида покачала головой:

– Тигры, как и все, стараются укрыться от дождя.

Тигр теперь принадлежал Фриде. Не только он один, но и вся тигриная порода. Фрида гордилась им и своей рукой. Казалось, героизм прошлой ночи давал ей преимущество во всех домашних вопросах. Она налила себе в чай молока, выпила его перед зеркалом в спальне Рут – сказав, что предпочитает этот свет, когда причесывается, – и затворила дверь, так что Рут поняла, что ей не следует туда входить. Когда Фрида появилась снова, она была в сером пальто и с зеленым шарфиком на голове. Он оттенял изысканный темно-рыжий цвет ее волос.

– Сегодня холодно, – сказала она, кивая на распахнутую заднюю дверь, через которую в дом проникал свежий ветер. – Давай закроем дверь, а?

– Кошки еще не вернулись, – ответила Рут, она и сама слегка замерзла в тонком летнем платье.

Она сидела, придвинув кресло к обеденному столу, и читала «Срок ее естественной смерти». Письмо к Ричарду лежало возле ее локтя, удобно устроившись в конверте с надписанным адресом и дожидаясь марки.

Фрида тихонько кашлянула.

– У меня слабая грудь. – Грудь Фриды напоминала корпус корабля. Стоя у задней двери, она неуверенно позвала: – Кис-кис-кис! – Потом издала что-то вроде мяуканья.

– Ты напугаешь их, – сказала Рут.

– Ради бога, не носись ты со своими кошками. – Фрида стала собирать свою сумку. – Ведь они не овцы – верно? И вовсе не глупы. – Она сновала по кухне, собирая и собирая вещи. Потом схватила запасные ключи с холодильника. – У меня есть планы на день. Я У-ХО-ЖУ! – И после долгого «у» захлопнула дверь, заперла ее изнутри и заблокировала замок.

– Открой, пожалуйста, дверь, – сказала Рут.

– Я не могу оставить тебя здесь одну с открытой дверью и тигром, разгуливающим возле дома, – ответила Фрида. – Что это? Письмо сказочному принцу? Должна ли я его отправить, ваше величество? Да или нет? Отвечайте.

Схватив письмо быстрыми смуглыми пальцами, Фрида запихнула его себе за пазуху, поближе к сердцу и пышной груди.

– Отдай письмо и открой дверь.

С дорожки послышался автомобильный гудок. Фрида поправила зеленый шарф.

– Не дожидайся меня и ложись спать. Счастливо оставаться! – И она отвальсировала к наружной двери, пока Рут звала: «Фрида! Фрида!» Потом раздался ее веселый голос, приветствовавший Джорджа, хлопанье дверцы и шум отъезжавшего такси.

И Рут осталась в доме одна.

– Черт! – выругалась она.

Передняя и задняя двери были крепко заперты, а все ключи исчезли: связка из сумочки Рут, связка с холодильника и даже запасные ключи, ее последняя надежда, валявшиеся в одном из ящиков письменного стола Гарри. Рут не поленилась пойти за ними в кабинет, наклонилась и с онемевшей спиной выругалась снова, на этот раз с бóльшим удовольствием, как будто красота слова «черт!» зависела от приложенных в данном случае усилий. Проголодавшиеся кошки исступленно рвались в заднюю дверь.

– Тихо, цыплятки, – промурлыкала она, прижавшись к двери, но этим лишь умножила их страдания.

Они вопили, как голодные младенцы. Рут отошла от двери. Она разозлилась на Фриду за то, что она заперла ее внутри, а кошек снаружи, за то, что она потешалась над ней, выдумав всю эту чепуху про тигра, что забрала письмо, что вальсировала, дразнила ее и вела себя так, словно была здесь хозяйкой. Со злости Рут пнула стопку детективов в гостиной. Разлетевшиеся книжки приподняли угол ковра, как мог бы его приподнять, вообразила она, тигриный хвост. Будь он настоящим тигром, подумала Рут, он был бы длиной с ковер. Он мог бы, повернувшись у реклайнера, опрокинуть лампу. Рут опрокинула лампу, и та упала на пол. Он мог бы взмахнуть хвостом у кофейного столика, и телевизионные пульты взлетели бы в воздух. Они взлетели, и из одного выкатились батарейки. Обозрев устроенный ею беспорядок, Рут осталась довольна. Будь я тигром, подумала она, меня не испугала бы комната Фила. Или Фриды. Это открытие заставило ее тихо пройти по коридору.

Рут толкнула дверь Фриды. Она стояла в коридоре, прислушиваясь, не раздастся ли шум такси Джорджа, но слышала лишь слабый стук, который, казалось, исходил от самой комнаты, но на самом деле был тихим биением сердца у нее в ушах. Рут вдохнула новый запах комнаты – запах салона красоты. Фрида превратила верхнюю книжную полку, висевшую на уровне груди, в туалетный столик. На ней стояли баночки с кремом, пенкой, лаком для волос, расческами разных размеров и другими средствами ухода за ее роскошными волосами. Над этим изобилием, там, где раньше красовался постер с кометой Галлея, висело овальное зеркало. Рут не сразу решилась заглянуть в него, боясь, что оттуда, словно сказочная королева, на нее посмотрит Фрида. Но вместо Фриды Рут увидела собственное бледное лицо, а в глубине зеркальное отражение комнаты. Постель была застелена. Детские книжки Филипа по-прежнему стояли в ряд на полке.

Рут открыла гардероб и сбросила одежду Фриды с вешалок. Она ворохом упала к ее ногам. В основном она была белой или почти белой, различные части ее дневной формы, но были там и интригующие наряды: розовая блузка, темно-пурпурные брюки впечатляющего объема и черное платье с золотыми блестками на рукавах. Фрида с блестками! Рут улыбнулась и нырнула в висевшую на вешалках одежду, дергая за юбки и рукава, передвигаясь в слабом запахе эвкалипта. От прикосновения к ткани волоски́ у нее на руках встали дыбом, но она не сдавалась, пока последний из предметов одежды не оказался на дне гардероба или на полу. Она тщательно осмотрела ящики. Казалось, белье Фриды само вылетало у нее из-под рук. Прекрасной аэродинамикой отличались бюстгальтеры, с мягким стуком приземлявшиеся на пол. Вот что чувствует тигр, думала Рут, когда встречает на пути препятствия. Но я не тигр, напомнила себе Рут, я умею использовать орудия.

Рут принесла из кухни швабру, подсунула ее под Фридин чемодан, сиротливо стоявший на шкафу, как заброшенный домашний питомец. Она трясла его и колотила, пока он не свалился на пол со звуком, напоминавшим звук мараки. Раскрывшись от удара, чемодан изверг фейерверк разноцветных таблеток и капсул. Они хрустели под ногами, кроме тех, что застряли в одежде Фриды. Почти во всех Рут узнала свои лекарства. Их живописная россыпь привела ее в восторг: голубые рецептурные таблетки, сладкие бледно-желтые, толстые, цвета куркумы, и, конечно, золотистые ампулы рыбьего жира. По этим сверкающим ампулам было особенно приятно ходить. Когда Рут наступала на них, они сопротивлялись, потом пружинили и, наконец, с треском взрывались.

Снова взявшись за швабру, она принялась шарить под кроватью и выудила оттуда две коробки. Первая, официального вида, содержала выписки из банковских счетов в аккуратных бумажных папках. Все имена там были незнакомыми, кроме одного – Шелли, так звали умершую сестру Фриды. Но фамилия у Шелли была не Янг, должно быть, она вышла замуж, и мысль о Фриде на свадьбе – в качестве подружки невесты – заставила Рут почувствовать себя немного виноватой. И она ногой запихнула коробку под кровать.

Вторая коробка была старой, размером с обувную, из тусклого толстого картона. Нагнувшись, чтобы ее поднять, Рут испытала жгучую боль в спине, как будто колесо протащило по спине у нее под ребрами длинную горячую веревку. К горлу подступила тошнота, рот наполнился слюной, и она упала на Фридину кровать. Заметив суховатую кучку вроде той, что оставляли кошки, она сконфуженно улыбнулась. Прежде чем покинуть комнату с коробкой под мышкой, Рут совершила последний доблестный налет на валявшиеся на полу таблетки. Большинство из них были голубыми – она принимала их от спины, – и она проглотила парочку из них, не запив водой. А остальные рассовала по карманам платья.

Рут открыла коробку на обеденном столе. В ней лежали кусочки камней и бутылочки с песком. Из-под толстого слоя пыли посверкивали камешки и стекла. Каждый предмет был перевязан шпагатом и снабжен этикеткой для морских перевозок. На одном было написано: «Коралл». На другом: «Сера. Вулкан. 4000 футов». На третьем: «Раковина каури». Она вгляделась в этот предмет, вытерла пальцами, и на свет появилась пестрая раковина. Рут узнала блестящие пятнышки. Эти вещи и коробка были ей знакомы. Посмотрев на крышку, Рут вспомнила ее, вспомнила рекламу крема для обуви. Она вскрикнула, и ее руки задрожали. Это была коробка ее отца.

Рут полезла под мойку за тряпками и чистящими средствами. Спина раскалывалась от пульсирующей боли, но она не обращала на это внимания. Она представила себе, как маленькие голубые таблетки спускаются по длинной сухой гортани в жаждущий их желудок. Она вынула из коробки все, что там лежало, узнавая каждую вещь. В ее мозгу одна за другой сверкали маленькие вспышки. Рут мысленно представила себе все эти вещи на их местах, как будто смотрела по вечерним новостям на карту лесных пожаров. Ее вспыхнувшие воспоминания, удовольствие, которое она получала, оттирая эти вещи, каждый миг открытия – все это доставляло такое глубокое удовлетворение и наслаждение, что Рут принялась постукивать ногой, как бы в ритм музыке. Она протирала каждую вещь с целеустремленностью, которая, как ей казалось, осталась в прежней жизни. Она направляла свое внимание, глубокое и неослабевающее, словно лазер, на любой предмет из коробки и с наслаждением наблюдала, как он возникает из собственного праха. Каждый требовал особого отношения. Коралл превратился в пыль, когда Рут попыталась его отскрести, рассыпался у нее в руках. Легонько дунув на него, она растерла волокнистую пыль между пальцами. Какие они длинные, отметила она, и по-прежнему крепкие, как в молодости. Она принесла зубную щетку и кувшин воды, чтобы счистить грязь, глубоко въевшуюся в раковины. Они засверкали, и Рут подносила каждую к уху, чтобы услышать неизбывный шум моря. Вот оно здесь, исчезло и снова здесь. В ушах пульсировал отдаленный гул ее собственной крови.

На дне коробки, поблескивая сквозь грязь, валялись в беспорядке камешки и разбитые ракушки. Рут притащила в столовую корзинку для бумаг из кабинета Гарри, побросала туда грязные тряпки и бумагу и вытрясла коробку. Потом водрузила на место крышку, с которой счастливо улыбался темнокожий мальчик-чистильщик с несоразмерно большими зубами, и положила коробку рядом со своим креслом.

– Вот посмотри, – сказала Рут себе, ни к кому не обращаясь. Она забыла о Фриде и даже о кошках.

Все сверкало чистотой. Все было разложено аккуратно на столе и снабжено этикетками. Ни одна вещь не касалась другой. Бутылочки из бурого и синего стекла как будто только что были вытащены из моря. Внутри каждой притаилась таинственная субстанция. Раковины вновь стали розовыми и пурпурными, нескромного телесного цвета, свернувшимися внутри себя, словно ухо.

Рут захотелось поделиться всем этим с кем-нибудь. Она подумала, что раньше это был Гарри, и набрала номер Ричарда. После четырех гудков что-то щелкнуло и хлопнуло, раздался голос Ричарда, к которому примешивался механический хрип, как будто он по-прежнему курил. Сейчас я не могу подойти к телефону, сказал старческий голос, и наступило молчание.

– Ричард? – спросила она. – Это Рут.

И тут в трубке послышался голос, знакомый молодой женский голос, который говорил: «Алло! Рут!» И Рут была уверена, что в глубине раздался смех, тот смех, который она нечасто слышала: заливистый, нараставший медный перезвон, который ни с чем не спутаешь. Рут не сомневалась, что это смеялась Фрида. Что Фрида могла делать в доме Ричарда? Она в испуге повесила трубку. Телефон, конечно, снова зазвонил. Рут потеряла счет звонкам. Она сидела в кресле и смотрела на странный желтый туман перед глазами, как будто облако, проходя перед солнцем, наполовину обгорело в его свете. В этом тумане в такт телефонным звонкам пульсировали яркие круги. Рут видела их даже с закрытыми глазами. Казалось, они прилипли к векам, и, чтобы их прогнать, она приняла еще таблетку. Наконец телефон замолчал, и она, вероятно, уснула. Ее сон был пыльным и нескладным и перемежался с плывущим светом. В какой-то момент Рут увидела море, оно нахлынуло на берег и дюну, залив илом ковры, поднимаясь все выше, пока к ветвям и стенам не присосались странные существа в раковинах, не то пиявки, не то черви, выползшие из-под плинтуса. Потом не осталось ничего, кроме обломков и развалин. Она увидела себя и Фриду на плоту, сооруженном из задней двери. У Фриды в руках была метла, и она гребла, как венецианский гондольер, держа курс к победно развевавшимся флагам серф-клуба.

Этот туманный сон был прерван приходом Фриды. Рут услышала, как она входит в наружную дверь, и заметила на востоке последние отблески уходящего дня.

– Рути! – позвала Фрида, врываясь в столовую в великолепном расположении духа и срывая с головы зеленый шарф.

Она казалась смуглее, чем когда уходила, а ее волосы приобрели приятный бронзовый оттенок.

– Какой чудесный день! – пропела она.

Она рассмеялась, как девчонка, сказала, что прибавила два фунта, и по пути на кухню потрепала Рут по руке. Как будто ее не было недели три. В руках она несла охапку розовых лилий, завернутых в бумагу с рождественским орнаментом. Свалив их на столешницу, она полезла в холодильник за йогуртом, который съела прямо из баночки, опершись о стену и объяснив, что Джордж отвез ее на дальний пляж, «чтобы я могла погреться на солнышке, как лягушка на бревне». Иногда Фрида яростно распекала Джорджа, иногда он бывал неприкосновенен. Это был один из благостных дней.

– Так важно быть с семьей, – сказала Фрида, вычерпывая йогурт ложечкой. – Ты знаешь, я души в тебе не чаю, Рути, но это совсем другое. К тому же разлука дает тебе шанс подумать, чего ты хочешь от жизни. Поверь мне, нас ждут перемены.

– Какие красивые лилии, – сказала Рут. – Откуда они?

– Из маминого дома. Откуда этот мусор?

– Это не мусор. Это вещи моего отца.

– Они старинные? – От любопытства Фрида толкнула стол бедром, и синяя бутылочка покатилась по поверхности. Рут схватила ее кончиками пальцев. В голове у нее немного прояснилось, но все предметы казались необычайно яркими.

– Я полагаю, они просто старые. Они пережили войну и кораблекрушение, эти вещи. Ну, не кораблекрушение. Но они уцелели. Спаслись даже от моря, я говорю про раковины.

– Они дорогие?

– Ах, Фрида, ради бога! – У Рут вырвался смешок. На столешнице горели лилии. Было легче на них не смотреть. – Вряд ли они чего-то стоят. Но они мне дороги.

– Но можно показать их кому-нибудь – верно? – и выяснить. Джордж должен знать. Он разбирается в таких вещах.

– Я не продам вещи моего отца.

– Вот это, наверное, что-то ценное. – Фрида ткнула в блестящий камешек. – Похоже на серебро.

– Это всего лишь слюда, – сказала Рут. – Посмотри на ярлычок. Твоя мать разводила лилии?

– И потом, существует страховка. Подумай об этом! Что, если дом сгорит, а этот хлам может стоить миллионы!

Фрида коснулась пальцем изгиба раковины, и та издала дрожащий звук.

– Красиво, – сказала Рут. – Музыкальная раковина.

Фрида дотронулась до другой. Эта раковина была пятнистой, но Фриду привлекло не это, ей в голову пришло кое-что другое.

– Рути, – сказала она, – где ты все это взяла?

– Там были еще и другие раковины, большие. Как они называются? Как-то на «к». Ах да, каури.

– Каури не такие уж большие.

– У нас было несколько больших, на которых были вырезаны сцены из жизни острова. Они должны быть где-то здесь.

Фрида наклонилась к полу. Это движение казалось таким непринужденным, таким легким. Когда она снова выпрямилась, в руке у нее была коробка. Она потерла ее стенки большими пальцами и заглянула в пустые углы. По ее лицу было видно, что она ее узнала, как будто тоже помнила эту коробку с детства.

– Это коробка моего отца, – сказала Рут. – Моя коробка.

Фрида молчала. Она прижала коробку к подбородку, изучая. Потом повернулась и кинулась по коридору в свою комнату, и Рут начала припоминать, чтó Фрида там найдет.

– Ты меня заперла! – крикнула Рут.

Поднявшись с кресла, она бросилась к лилиям. После того как она проглотила кучу таблеток, подняться и броситься вперед не составило труда. Лилии были еще влажными. Рут сорвала оберточную бумагу, чтобы оказаться ближе к ним. Каждый лепесток был густо-розовым, но к середине выцветал до белого, а тычинки, затрепетавшие, когда Рут поднесла их к лицу, желтые от пыльцы. Фрида взвыла в своей комнате. Рут укрылась в лилиях. Они пахли чистотой и свежестью. Пахли садом, в котором нет соли.

Фрида тихо шла назад по коридору. По-прежнему с коробкой в руках она вошла на кухню, как на покосившийся пирс. Ее плечи были отведены назад, а грудь полна воздуха, как если бы она собралась перечислить дни недели, но она этого не сделала. Она даже не закричала. Посмотрев на Рут, прижимавшую к себе цветы, она сказала:

– Они не твои.

Рут крепче прижала к себе лилии.

– Они от Ричарда, – сказала она.

– Бедная глупышка. Отдай их мне.

– Я не глупышка.

– Ну, тогда ты просто спутала. Бедняжка Рути, как всегда, не очень хорошо соображает.

– Неправда, – сказала Рут, но признала, что выражение «не очень хорошо соображает» вполне адекватно описывает ее состояние после липкого яркого сна.

– Ну хорошо, – сказала Фрида. – Давай посмотрим. Сколько тебе лет?

– Семьдесят пять.

– Какого цвета у меня глаза?

– Карие.

– Назови столицу Фиджи.

– Сува.

– Неправильно.

– Нет, правильно, – сказала Рут. – Я там жила. Я знаю.

– Нет, не знаешь, – сказала Фрида. – Тебе это просто кажется. Вот я и говорю, что ты не очень хорошо соображаешь. А теперь, когда мы с этим покончили, ты, может быть, скажешь мне, что делала в моей комнате?

– Это моя комната. И лилии мои.

– Отдай их мне. Я поставлю их в воду.

– Нет.

Фрида приблизилась. Она протянула руку с коробкой, как будто это было лучшее хранилище для цветов, потом отвернулась и бросила ее в корзину для мусора, стоявшую возле кресла Рут.

Рут вздрогнула:

– Я знаю, ты была у Ричарда. Почему? И как моя коробка оказалась у тебя под кроватью?

– А что ты делала у меня под кроватью?

– Ты меня заперла.

– Я никого не запирала! – крикнула Фрида. Теперь она была на кухне, отдирая от своих сердитых пальцев прилипшую к ним мокрую бумагу от лилий. Она швырнула ее в мусорное ведро. – Я просто закрыла дверь, чтобы ты не гуляла по саду с этими ловушками в траве. Не запирала я этих проклятых дверей.

Но Рут пробовала их открыть. Пробовала.

– Чего ты хочешь? – спросила она, потому что ей пришло в голову, что Фрида чего-то хочет от нее, постоянно хочет, хочет, не признаваясь в этом.

– Я хочу, чтобы ты извинилась за то, что устроила погром в моей комнате, – сказала Фрида. – Испортила мои вещи и вторглась в мою личную жизнь. Я хочу, чтобы ты отдала мне эти лилии и признала, что Сува не столица Фиджи.

Рут покачала головой.

– Ну что ж… – сказала Фрида и с ничего не выражавшим лицом принялась сметать все предметы с обеденного стола.

Они с легким стуком перемещались по поверхности, сталкиваясь и цепляясь друг за друга, а бутылочки, упав, завертелись в разные стороны, но рука Фриды направила их на край стола, откуда все они свалились в корзину для бумаг. Ничего из стекла не разбилось, все вещи улеглись аккуратно и спокойно, словно вернулись на привычные места, и уютно устроились в корзине, как прежде в коробке. Это напоминало волшебный фокус. Потом Фрида подняла корзину, поставив себе на бедро, как неловкого ребенка, открыла дверь одним быстрым движением руки и по-прежнему степенно вышла в сад.

Рут не могла понять, каким образом открылась дверь, но, спрятавшись за лилии, она чувствовала себя в безопасности. Последовав за Фридой, она смотрела, как та вытряхивает содержимое корзины на вершину дюны. Некоторые раковины и кораллы, немного покачавшись на месте, в конце концов скатились вниз, а пыль и песок, поднявшись в воздух грязным облаком, мгновенно умчались с ветром, словно отбыв в заранее оговоренном направлении. Коробка, выпав из ведра, немного повисела в потоке прибрежного воздуха, но после краткого безнадежного полета упала в траву. Потом Фрида вытянула руки, и корзина для бумаг взлетела к небу на фоне заходящего солнца и покатилась к берегу.

Рут стояла рядом с Фридой на вершине дюны. Лилии у нее в руках наливались тяжестью. Внизу, на склоне, кораллы и раковины начали свое первобытное возвращение в море.

– Эти вещи принадлежат моей семье, – сказала Рут.

– Небольшой жизненный урок для тебя, Рути, – сказала Фрида. – Не привязывайся к вещам.

Рут попробовала ногой склон дюны. Фрида усмехалась под соленым ветром. Излучая безграничное здоровье, она подняла лицо к небу, как бы впервые за много месяцев ощутив на коже солнце. Фрида часто казалась большим животным, недавно пробудившимся от спячки. Большим бурым медведем, в котором дремлет угроза, сонным и одновременно настороженным. И Рут привыкла к этой неторопливой уверенности движений, но теперь Фрида проснулась.

– Ты страшная женщина, – сказала Рут. И Фрида загадочно фыркнула. Крупный песок скреб голые ноги Рут. – Дикая женщина. – (Фрида засмеялась громче, и зазвучал тот медный гонг, который Рут слышала по телефону.) – Принеси все назад, – сказала Рут, указывая лилиями на берег.

Стряхнув с рук пыль, Фрида вздохнула. Она часто так делала перед тем, как подняться с места.

– Хорошо, – сказала она. – Но, во-первых, ты должна передо мной извиниться, а во-вторых, сказать, что Сува не столица Фиджи. Тогда я все соберу. В противном случае тебе придется делать это самой.

Рут начала спускаться. Она по-прежнему прижимала к себе лилии. Хуже для ее спины ничего нельзя было придумать: спускаться по крутому склону, когда руки заняты. Она оступилась и еле удержалась на ногах, подняв облако песка.

Фрида сверху наблюдала за ней.

– Смотри под ноги, – сказала она.

Рут двинулась вперед и запуталась в траве. Ноги заскользили, и она уже лежала на земле среди рассыпавшихся лилий. Она сбросила их с себя. Кажется, она не ушиблась. К тому же это было не похоже на падение. Казалось, дюна, как ковшом, подхватила ее и уложила в узкую песчаную впадину.

– Ах, Рути, – донесся сверху голос Фриды.

– Что это? – спросила Рут из травы, уже понимая, что попалась в тигриную ловушку.

За последнее время она сильно обмелела и теперь приютила Рут. В воздухе стояло благоухание лилий. Рут закрыла глаза, открыла снова, и мир навалился на нее и отскочил. Она лежала на боку. По песку ползли муравьи, под каждым и над каждым комочком земли и в непосредственной близости от ее носа. Она увидела над собой край газона, вернее, то, что от него осталось. Потертый зеленый ковер. Здесь соглашался расти единственный сорт травы: жесткий, блестящий, с упорными корнями. Гарри она никогда не нравилась. Он считал ее недостаточно мягкой, и она слишком резко контрастировала с песком. Рут удалось перевернуться на спину, и появилось небо, темное, сплошь голубое. У нее заломило в глазах и закружилась голова.

– Ну как, кости целы? – спросила Фрида.

Рут проверила каждую косточку, и результат ее утешил. Но спина изнемогала от жгучей боли. В поисках опоры Рут ощупала песок вокруг и наткнулась на небольшой твердый выступ с привязанной к нему веревкой. Шуршание песка вверху заставило ее предположить, что Фрида начала спускаться с дюны.

– Не подходи ко мне! – крикнула Рут.

– Как хочешь. – Фрида опять вздохнула, и вздох был одновременно покорным и счастливым. Песок перестал шуршать. – Знаешь, я так и сказала Джеффу. Сказала, что опасно оставлять такую пожилую женщину, как ваша мать, в таких условиях. Она гуляет по саду – и что вы думаете? – поскальзывается и падает. Я видела, как падают люди, и каждый раз это происходит по-разному. Вот почему я здесь двадцать четыре часа в сутки. – Море шумело совсем близко, и в ухе Рут что-то затикало. – Но разве ваш сын хоть раз сказал мне спасибо? Хоть раз позвонил и сказал: «Ты молодец, Фрида!»

На голову Рут посыпался песок. Она не знала, что это: ветер или Фрида. Она попыталась сесть, но поняла, что не может.

– Я не могу подняться, – сказала она не Фриде, а себе.

– Конечно, при таком настрое.

– На самом деле не могу, – сказала Рут по-прежнему себе.

Ей хотелось увидеть облачко в небе. Веселое, пушистое и в некотором смысле утешительное. Если я увижу облако, подумала она, то, значит, я сумею подняться. Значит, мне не стало хуже.

– Возьми, к примеру, меня, – продолжала Фрида. – Если бы я все время повторяла: «Не могу, не могу», я ничего бы не добилась. Нужно мыслить позитивно. Скажи себе: «Я встану!» И сделай это.

Рут попробовала пошевелить одной ногой.

– Слишком много людей в этой стране преждевременно старятся, – вздохнула Фрида.

– Фрида! – Рут услышала панику в своем голосе. Ее тело не двигалось. – Меня парализовало.

Что-то вроде пучка сорванной травы легко коснулось ее лба. Она скинула его правой рукой.

– Не парализовало, – констатировала Фрида. – Знаешь, быть может, это даже хорошо. Ты пройдешь небольшое испытание, оставишь это «не могу, не могу» и осознаешь последствия своих действий. Я пойду в дом, Рути, приведу его в порядок после того, что ты там устроила. И когда-нибудь ты скажешь мне спасибо.

Фрида громко вздохнула, как будто наполняя легкие морем, и ушла. Из-под ног у нее взлетал песок и падал на другой песок. Задняя дверь открылась и закрылась.

Откуда-то – оттуда, где они прятались, – появились кошки. Они обнюхали щеки и плечи Рут. Одна из них свернулась рядом. Дюна сдвинулась, приноравливаясь к Рут, и было приятно думать – во всяком случае, не так страшно, – что в конце концов эта впадина, приняв очертания ее тела, даст отдых ее костям и спине. Тогда она заснет, как в детстве, когда все было податливым и новым и можно было совершенно не думать о теле, ночь за ночью, даже не догадываясь о том, какое это счастье. Что-то зашумело в траве над головой, какое-то насекомое, и Рут пришло в голову, что поблизости, быть может, бродит Фридин тигр. Он может появиться в сумерках и отыскать ее. Его может прислать Фрида. Она может превратить его в настоящего тигра с настоящими зубами. Эта перспектива встревожила Рут и призвала к действиям. Она должна вернуться домой, даже если у нее уйдет на это вся ночь, а потом сбежать. Она поедет к Ричарду. Найдет его адрес на конверте, который она сберегла, доедет на автобусе до города и сядет на поезд в Сидней. Пошарив руками вокруг себя, Рут ухватилась за траву. Когда она попыталась немного приподняться, трава оставила на ее ладонях длинные мелкие порезы. Лежавшая рядом кошка возмущенно отпрыгнула в сторону. Бедра Рут оказались ненадежной опорой, и она опять упала на песок.

Ее спина противилась этим упражнениям. Рут часто представляла себе свою спину в виде музыкального инструмента, и это позволяло ей определить, где разыгралась боль – в нижнем или верхнем регистре. Порой в ее спине звучала долгая низкая нота, порой пронзительная и резкая. Сейчас, когда она лежала на песке, одновременно звучали обе. Целый грохочущий и воющий ансамбль. Она крикнула, но ее никто не слышал. Спасатели в серф-клубе в своих башнях с флагами глядели на закат и на море, собираясь отправиться домой. Они не знали о том, что она тонет. Ветер свежел. Возможно, если она будет лежать тихо, ее прикроет песком.

Кошки смотрели на нее из травы. Казалось, они подбадривают ее своими неподвижными глазами. Вот что бывает, когда живешь не у дороги, а на берегу, подумала она. Это ошибка Гарри, потому что Гарри настоял на этой изоляции и этим убил их обоих. Она чувствовала, что может умереть здесь на дюне и что Фрида с самого начала пыталась подвести ее к этому концу: прислала тигра, устроила ловушки, а теперь намерена ее убить. К тому же Рут была уверена, что если бы Гарри остался в Сиднее и каждый день прогуливался вдоль залива, как он обычно делал, он до сих пор был бы жив. Его отвезли бы в современную больницу, где каждый день спасают жизнь глупых стариков. Она не осуждает молодую женщину, которая не дала ему умереть в канаве. Как ее звали? Эллен, фамилии она не помнит. Джеффри говорил ей, что Эллен держала голову Гарри, когда тот умирал. Старую, глупую, одинокую голову. А теперь Рут умирает в этой тигриной ловушке, и никого с ней рядом нет, даже Фриды.

Должно быть, она заплакала, и одна из кошек взобралась ей на грудь и принялась нежно скрести по ней когтями. Рут почувствовала, что ее тонкая кожа в опасности. Попытавшись стряхнуть кошку, она приподнялась на локтях, и это открыло новые возможности. Она смогла увидеть свои ноги и то, что тонкий серп впереди был краем моря. Если она упрется в песок ногами, по-прежнему опираясь на локти, она сможет медленно передвигаться от моря вверх по дюне. Испробовав эту тактику, Рут обнаружила, что ее спина не слишком возражает. Сначала это наполнило ее безудержной энергией. Она вспомнила о мрачной радости погребенного под слоем льда альпиниста, догадавшегося отрезать свою раздробленную руку. Преодолев один дюйм, она в изнеможении снова упала на землю и даже немного соскользнула к морю. Но не пала духом, потому что смирилась с мыслью, что путь займет несколько часов. Где-то в глубине души она даже приветствовала эту попытку, это было так аллегорично. Борьба за жизнь! Рут быстро огорчалась и быстро радовалась. И делала это намеренно. Этот механизм служил ей всю жизнь, и служил хорошо. Она приподнялась на локтях и начала свое медленное восхождение.

Все находилось в миллиметрах от нее, особенно море и заходящее солнце, но дом был неимоверно далеко. Во время остановок она соскальзывала вниз, теряя драгоценные миллиметры. Но если она не останавливалась, ее глаза наполнялись болью, которую причиняла спина, а руки теряли чувствительность. Тогда ей приходилось ложиться на спину, раскинув руки, словно крылья, или вытянув их вдоль тела, касаясь бедер. Нащупав вздутия на юбке, она пошарила в карманах и нашла таблетки. Еще одна не повредит, подумала она, и проглотила таблетку, подавившись собственной слюной с песком. Потом приподнялась и продолжала путь. Возможно, это повторялось не раз. Она научилась выворачивать ноги наружу, чтобы не скользить по песку, и держаться за траву, чтобы замедлить скольжение. Стала дольше отдыхать, и кошки утратили к ней интерес. Рут прекрасно осознавала свое положение: голодная, растерянная и поглощенная неуместным желанием помочиться. Она понимала, что выбралась из тигриной ловушки, потому что теперь у ее ног не было лилий.

Солнце зашло еще до того, как Рут достигла границы сада. Теперь она двигалась быстрее: трава здесь была гуще и Рут редко соскальзывала вниз. Она отдохнула, лежа наполовину на газоне, наполовину на дюне и размышляя о том, сумеет ли она, собрав все силы, одним великолепным рывком добраться до дому. Чтобы собраться с силами, требовалось время. На небе появилась яркая звезда, или это была Венера? Гарри умел распознавать созвездия. Он учил ее, глядя на Венеру, определять, где находится полюс. Или это было в Северном полушарии? Небо все еще было светлее моря, но в городе на той стороне залива уже зажглись огни, рассыпался по небу Млечный Путь, и вскоре под звездами той галактики, быть может, побежит по берегу Фридин тигр.

Пока небо не потемнело, в доме не заметно было признаков жизни. Потом зажглось одно окно, за ним другое, так что одна половина тела Рут лежала в тени, а другая – в желтом прямоугольнике света. Чья рука зажгла эти лампы? Рут не знала. Разумеется, рука Фриды, но возможно, Гарри или ее собственная. До сих пор она никогда не испытывала головокружения лежа. Ей показалось, что из дома донесся мужской голос, но это мог быть и телевизор. Кошки вертелись поблизости, выпрашивая ужин, но Рут не захотела присоединиться к их хору. Она ни за что не закричит. Она снова поднялась и теперь ползла вперед на локтях, таща ноги за собой, пока не оказалась у дома. Цепляясь за стену, она села у задней двери и, прислонившись к ней головой, перевела дух.

В саду было тихо. Он был таким далеким от всего. Казалось, вечер медлит и неохотно пускает темноту. Рут, опершись о стену, думала о том, что Фрида ждет ее в доме, но в то же время Рут была внутри, в своем кресле, вместе с Фридой, и та заботилась о ней. Она была и в доме, и в саду, она была без Фриды, но вместе с ней, она была голодна. Кошки снова принялись мяукать – какой шум могли поднять эти крохотные создания, – и наконец кто-то распахнул дверь и молча встал над Рут. Она видела только свет. Чьи-то руки попытались ее поднять, но она оказала сопротивление. Она вырывалась, цепляясь за траву, и в конце концов руки сдались. Дверь закрылась. Кто-то расхаживал по кухне, кормил кошек, напевал и готовил сосиски. От жирного запаха сосисок в голове у Рут прояснилось. Она вдруг вспомнила, что коробка досталась ей не от отца. Это коробка Гарри, она досталась им от его семьи, с Соломоновых островов, и Рут не имела к ней никакого отношения. Как можно было об этом забыть?

Если коробка не принадлежала ее отцу, а двери не были заперты, тогда, быть может, Сува не столица Фиджи? И разве это так важно? От Фиджи почти не осталось никаких воспоминаний. Только ощущение, которое, вероятно, есть у каждого, что ее детство было в определенном смысле необыкновенным. Но она действительно была на королевском балу. Рут видела маленькую фигурку – королеву на балу. Странно было наблюдать за тем, как королева стареет. Поэтому Рут казалось, что сама она совершенно не меняется. Но, конечно, они обе менялись. Как и следовало ожидать, у них прибавилось ответственности, это неизбежно. Рут размышляла над тем, должна ли королева помогать тебе замечать течение времени: каждый год ты видишь ее профиль на обратной стороне монет, который с возрастом становится мягче, но вместе с тем из-за нее ты вообще теряешь чувство времени в том смысле, что королева на своем далеком троне представляется чем-то неизменным и застывшим. Ее ночное появление на балу, на другой стороне планеты, было совершенно неправдоподобным. Но что-то было в том, что в один из дней 1953 года они одновременно оказались в одном и том же месте. Поэтому Рут почувствовала себя уязвленной, когда Филип завел речь о том, что королева вовсе не нужна, что она анахронизм, когда же Рут возразила ему, указав на достоинство и терпение королевы, Джеффри, как всегда, поспешил сказать: «Мы ничего не имеем против нее лично, ма». – «Верно, – согласился Филип, – я уверен, что она соль земли».

Но разве соль не убивает растения? Разве засоленные поля не бесплодны? Кто тогда захочет быть солью земли? И разве соль не приходит с моря? Выходит, соль земли – это песок. А Фрида ненавидит песок. Рут казалось, что, проснувшись однажды утром, она обнаружит, что Фрида смела весь песок в море. Она представляла себе ее с большой метлой, сметающей песок, и мысленно видела послушные волны, которые принимали все, что она в них бросала. Оголившийся пляж опустеет: камни и ископаемые, нескромные кости динозавров, огромных окаменелых морских чудовищ, пепелища древних пожаров. После Фриды все станет чистым, белым и мертвым. Она все промоет своим эвкалиптовым раствором и лишь тогда почувствует себя счастливой. Рут не могла сказать, хочет ли она, чтобы Фрида была счастливой. Раньше, еще совсем недавно, у нее было собственное мнение. Фрида, Фрида, Царица Савская, Королева. И там же, при королеве, исполнявшей свои обязанности, был Ричард, целующий Рут, но все время любивший другую. Мысль об этом – о Ричарде, любящем другую, любящем ее или, возможно, их обеих, или, возможно, это было одно и то же – утомила ее больше, чем подъем на дюну. Эта мысль превратилась в дерево можжевельника, внучек пиратов и в похороны, в то время как она, Рут, даже не была уверена, что ей удастся снова подняться на ноги.

Сзади раздался шум, скрипнула дверь, и чьи-то руки унесли Рут из сада. Она слишком ослабла и не могла сопротивляться. Никто не сказал ни слова, но двери открылись и закрылись, а потом она лежала в своей постели. Она выпила воды и проглотила несколько таблеток. После этого ее никто не беспокоил. Рут все лежала и лежала, она проголодалась и забеспокоилась, но так как к ней никто не подошел, она заснула. Утром спина не болела, и солнце приглашало погулять по травке. Рут почувствовала, что в доме не спит она одна: ни мужей, ни мальчиков – никого. Она скатилась с кровати и нашла свою сумку в кабинете Гарри. Кошелек лежал внутри. Рут понимала, что почему-то надо действовать быстро и бесшумно. Когда она закрыла за собой наружную дверь, та тихо скрипнула.

Трава на тенистой аллее была такой высокой! Это сулило хороший урожай. Этим путем по утрам ходил Гарри, сначала по подъездной дорожке, потом по дороге, поэтому Рут направилась к дороге и посмотрела вниз. Она с удивлением заметила людей на автобусной остановке. Они столпились вокруг, как будто там что-то случилось. Рут осторожно начала спускаться с холма. Внизу широко раскинулось море, которое стало еще красивее из-за тянувшейся вдоль берега дороги. Из-за стеклянного блеска водной глади морю не хватало цвета, но ближе к берегу оно становилось зеленым. Рут вспомнила, как объясняла детям, что блеск воды был отражением тысяч и тысяч солнц от волн, плескавшихся под разными углами; каждый отблеск был повторением солнца. Ей надо чаще сюда приходить.

Как оказалось, люди, стоявшие на остановке, собрались здесь не потому, что что-то случилось, а в ожидании автобуса. Они пришли с пляжа, небо над морем обещало дождь. Мысль о дожде огорчила Рут, но она чувствовала себя на редкость умиротворенно, оставив позади перипетии своей жизни и чувствуя себя причастной к счастливым судьбам окружавших ее людей, как будто все они стояли в очередь к вратам в Царство Божье. Приехал автобус. Она замешкалась с мелочью, но ей помогли. Водитель выбрал монетки с ее ладони, как птица, склевывающая червяков. Вежливый молодой человек уступил ей место. Она, расчувствовавшись, села, ощущая любовь и заботу, и стала наблюдать за тем, как молодой человек, лишившийся места, проходит вглубь автобуса. В заднем стекле, как на картине, появилась крепкая женщина, спускавшаяся с холма. Над морем нависли серые облака. Заднее стекло начало удаляться от женщины. «Ах, она не успеет!» – воскликнула Рут, хотя не испытала никакого сожаления. Мужчина, сидевший через проход, скептически посмотрел на нее, и Рут улыбнулась. Когда Фрида подбежала к остановке, автобус уже взобрался на вершину следующего холма.

13

Автобус высадил Рут на склоне холма, на улице, где вместо магазинов и вокзала она обнаружила одни дома. Их темно-оранжевые черепичные крыши выделялись на фоне моря, как будто предупреждая о приливе или наводнении. Горизонт располагался выше, чем обычно, и поэтому море так нависло над домами, что у Рут закружилась голова, и ей пришлось идти, держась рукой за низкие кирпичные стены. В конце концов она вспомнила эту улицу. Однажды она была здесь с Джеффри, когда тот был маленьким. Он уронил мелочь, та закатилась под машину, и Рут не пожалела своей спины, чтобы ее собрать. Джефф не плакал, просто стоял, крепко сжав кулачки, с выражением нестерпимой тревоги на лице. Когда она вернула ему мелочь, он в самых изысканных выражениях торжественно поблагодарил ее, словно маленький иностранец, которому турист оказал услугу. Через несколько минут он потратил эту мелочь на булку и снова стал счастливым непослушным ребенком. По улице прошла большая рыжая собака. Она внимательно поворачивала голову из стороны в сторону, как будто охотилась. Прижавшись к стене, Рут остановилась. Ей нравились аккуратные непритязательные дома, тенты над окнами с белыми рамами и кирпичные заборы, такие же рыжие, как собака. Один из этих домов, возможно, принадлежал Фридиной матери. Плечи у Рут болели, как будто она всю ночь таскала тяжести.

Свернув за угол, она оказалась на главной улице города. Магазины жались друг к другу опрятными рядами. Казалось, что сейчас Рождество, потому что поперек улицы тянулись гирлянды лампочек. Быть может, теперь всегда горят огни, чтобы придать покупкам праздничность. Рут вспомнила веселого мясника, который каждый год вывешивал грамоты, объявлявшие его Колбасным королем Южного побережья. Этот, несомненно, официальный титул он получал год за годом и ревностно отстаивал. По улице проехало такси, и Рут спряталась от него в дверном проеме мясной лавки. Своим маневром она заблокировала вход, поэтому ей, двери и женщине за дверью пришлось проделать несколько веселых па, и женщина, выйдя наружу, ее узнала.

– Миссис Филд! Рут! – воскликнула женщина.

Она была такой маленькой – «petite», как сказала бы мать Рут, – что Рут вспомнила о крошечной игрушке из дорогого рождественского календаря. Рут попыталась изобразить на своем лице гримасу узнавания, но, видимо, это ей не удалось, потому что женщина с надеждой произнесла:

– Я Эллен.

– Ах, Эллен! – воскликнула Рут и, произнеся имя вслух, вспомнила ее как Эллен Гибсон. – Как забавно! Вы тоже здесь живете?

– Да, да, конечно, – сказала Эллен. – Я собиралась вам позвонить. Как приятно снова вас видеть!

Рут просияла. Да, приятно – какое верное слово, красивое и недооцененное. Оно означало не только любезность, но и благородную попытку быть внимательным и добрым. Приятных людей в этом мире, подумала Рут, считают безропотными и слабыми. Ранимыми, подумала она. Но Рут ценила приятных людей, как и Эллен Гибсон. Это связывало их. Вот почему Эллен остановила свою машину, чтобы спросить пожилого человека с изысканными манерами, который странно дышал на краю дороги, как он себя чувствует.

– Как поживаете? – спросила Эллен.

– Очень хорошо, моя милая. И конечно, у меня есть Фрида. Она мне помогает. – В тот момент Рут думала о Фриде как о защите и опоре, которой она обладает. – Фрида убирается и все готовит. Она моя правая рука.

– Я очень рада, – сказала Эллен. – А что привело вас в город? Покупки?

Рут в точности не знала, что ее привело. Но ей казалось, что в конце концов она должна оказаться на вокзале.

– Хотите, я куда-нибудь вас подвезу? – спросила Эллен. – Я с удовольствием подброшу вас домой. Мне нравится ездить той дорогой.

Рут захотелось согласиться, потому что это порадовало бы Эллен. Как приятно радовать людей! Но это было невозможно.

– Я не хочу домой, – ответила она.

– Хорошо, – согласилась Эллен. Из-за сдвинутых на волосы солнцезащитных очков у нее на макушке поблескивали вспышки света. – Давайте я отвезу вас куда-нибудь еще.

– Мне нужно кое-что купить. – Рут заглянула в кошелек, надеясь обнаружить там список покупок. Она всегда брала с собой в город такой список, но сегодня его там не оказалось – такое часто случается. Но рядом была мясная лавка. – Сосиски, – проговорила она, и дверь в мясную лавку скрипнула, когда она ее открыла.

Внутри магазина стоял холодный запах крови. Эллен с удивленным лицом осталась на улице, но Рут не стала из-за этого расстраиваться. Колбасный король Южного побережья стоял за прилавком, болтая и лучезарно улыбаясь, а его придворные заказывали бараньи котлеты и бифштексы. К тому же он помнил, как ее зовут. Неужели ее имя помнят все?

– Миссис Филд! – воскликнул он.

Она почувствовала себя знаменитостью. Возможно, именно поэтому ему присуждалось это почетное звание год за годом; не за колбасу, а за память. Когда-то Рут знала, как зовут Колбасного короля. На Новый год, когда Рут с семьей приезжала на побережье, он всегда устраивал прием для «любимых клиентов». Она бывала у него дома. Он готовил барбекю с безудержной гордостью и заставлял гостей пробовать все подряд. Теперь он ей подмигнул, что на его языке означало: «Я не хочу обслуживать эту женщину, я хочу обслуживать вас и не могу дождаться этого момента», и улыбнулся. Рут ждала своей очереди. Они с Гарри часто подшучивали над веселыми заигрываниями Колбасного короля, не оскорблявшими никого из мужей. Она знала этого человека почти сорок лет.

– Миссис Филд, – сказал он, поворачиваясь к ней.

Он был высокий, веселый и подтянутый. Она вспомнила, что он был очень огорчен из-за сына, который не захотел стать мясником. Или, наоборот, захотел. Колбасный король был в полосатом фартуке, а его руки казались совершенно безволосыми. Руки были большими, розовыми и молодыми из-за возни со всем этим мясом.

– Давненько мы вас не видели в городе, – сказал он, подмигивая. – Скажите мне, где вы все время скрывались?

Это она тоже помнила. Он по-королевски всегда употреблял множественное число, как бы говоря от своего лица и от лица колбас. Но как же его зовут?

– Нигде, – робко ответила она. Он всегда вгонял ее в краску, и, вероятно, по этой причине она понимала, что его ухаживания вполне невинны. – У меня теперь есть помощница, которая делает покупки.

Фрида всегда покупала мясо в супермаркете, в пластиковой упаковке; Колбасный король этого не знал, но все же Рут, почувствовав свою вину, вновь покраснела.

– Очень рад вас видеть снова, – сказал он и повернулся к другим покупателям, которые были моложе Рут и Колбасного короля. – Миссис Филд – одна из моих старейших постоянных клиентов. Мы знали друг друга еще до того, как вы все родились.

Рут снова залилась краской. Никто из присутствующих не был настолько молод, – возможно, это она была так стара.

– Что вам сегодня предложить? – спросил он. – Баранина просто чудо. Молодая баранина.

– Ах да, баранина. Из Новой Зеландии.

– Австралийская баранина, миссис Филд! Всегда! Итак, для жаркого? Или отбивные?

– Даже не знаю, – сказала Рут.

Другие покупатели забеспокоились с вежливым раздражением. Многие из них пришли в магазин раньше верной миссис Филдс.

– Для котлет, – сказала она, чтобы не получить нагоняя от Фриды. Возвращаясь из супермаркета, Фрида долго рассуждала о дороговизне.

– Значит, отбивные. Сколько? Сколько? – пел Колбасный король. Его проворные розовые руки выбирали отбивные получше, сдвигая пластиковую петрушку. – Пять девяносто девять килограмм, для вас пять пятьдесят.

В ответ на щедрую любезность Колбасного короля покупатели покачали головой.

– Пять пятьдесят, – повторила Рут.

– Что-нибудь еще? – Он завернул баранину в белую вощеную бумагу.

Рут нравилась прохладная тяжесть пакетов с мясом – они напоминали ей детей.

– Это все, – сказала она, желая обрести уверенность в том, что это действительно все.

– А сосиски? Знаете что, я брошу вам парочку туда же, за счет заведения.

В магазине назревал мятеж. Дверь распахнулась, зазвонил колокольчик. Кто-то ушел. Колбасный король запеленал сосиски в белую бумагу. Рут заметила, что он подмигнул другой женщине, которую он будет обслуживать за ней.

– Итак, пять пятьдесят для миссис Филд.

Рут кивнула. Она открыла кошелек, но там не оказалось денег, только несколько монет, оставшихся после поездки на автобусе. И еще библиотечная карточка.

– О господи! – воскликнула она. – Я забыла кошелек. – (Колбасный король посмотрел на кошелек в ее руках.) – То есть я хотела сказать, что он пустой. Какая же я бестолочь!

Он держал наготове мягкие белые пакеты.

– Не волнуйтесь, не волнуйтесь, – успокоил он, но теперь он смотрел на других покупателей и усмехался.

Его усмешка говорила: «Безмозглая старушонка». «Старая, старая, старая» и «глупая, глупая, глупая», говорила она. Однажды, когда король был еще молодым, он подарил ее сыновьям шапки из вощеной бумаги, и они с восторгом носили их целый день.

– Даже не могу себе представить… – начала Рут, но женщина, которой он подмигивал, шагнула вперед и деловито, но доброжелательно и протянула Колбасному королю шесть долларов.

– Ну вот! – воскликнул он, как будто с молодой бараниной случилось истинное чудо.

Как он любил этот мир и как ему доверял! Это было написано у него на лице. Он потрепал женщину по руке. Она получит приглашение на новогоднее барбекю.

– О, спасибо, огромное спасибо, – сказала Рут, забирая свои пакеты с их мягким детским весом.

У нее промелькнула мысль о том, чтобы послать Фриду с шестью долларами к своей спасительнице, но женщина уже делала заказ, сложный заказ, рассчитанный на большую семью и потребовавший всей сноровки восхищенного мясника. Выражение его лица решительно не допускало никакого вмешательства или дальнейших благодарностей.

– До свиданья, миссис Филд! – воскликнул Колбасный король.

Рут помахала ему рукой, прижимая свертки и пустой кошелек к груди, а женщина распахнула перед ней дверь.

Дернулся колокольчик. Когда она выходила на улицу, покупатели засмеялись какой-то шутке мясника. Рут ненавидела его и его грубые заигрывания. Вот Гарри был по-настоящему добр, по-настоящему галантен. Он не устраивал из этого спектакля. Она скажет ему об этом, когда вернется домой, и еще спрячет это постыдное бесплатное мясо от Фриды, которая нередко возмущалась всякими нахлебниками, теми, кто пользовался бесплатной раздачей еды, а не зарабатывал себе на жизнь тяжелым честным трудом. Фрида никогда не узнает о пустом кошельке, об оскорбительно услужливой женщине и искушении, испытанном при виде свежей баранины, и не будет сердиться. Эти мысли пробудили у Рут потребность в действии. Куда пойти теперь? Вокруг было множество привлекательных мест. Рядом находилась аптека, через дорогу булочная, а дальше банк. Интересно, почему она не приезжала в город чаще? Где она оставила машину? Она никогда этого не помнила. В конце улицы был вокзал, с которого каждые три часа отправляются поезда в Сидней. Почему думать об этом так приятно? У нее по-прежнему болели руки.

Перед аптекой стояли в ожидании два мальчика с тем особым скучающим и возбужденным видом, какой бывает у мальчиков, которым за терпение обещана награда. Они с интересом рассматривали каждую проезжавшую машину. Когда улица пустела, их плечи уныло опускались. Они переминались с ноги на ногу, покачиваясь, как новорожденные жирафята. У них были мальчишеские лица, как у певчих в церковном хоре во время рождественского представления, и длинные светлые волосы, которые они отбрасывали с лица красивым движением головы. Должно быть, им было девять и одиннадцать лет. Старший мальчик был уверен в своих жестах, в движениях головы и ног, а младший ему подражал, поэтому их сходство казалось не столько генетическим, сколько результатом упорной тренировки. Сердце Рут преисполнилось горячей любовью к этим мальчикам, ждавшим около аптеки и изгладившим воспоминания о Колбасном короле. Они были в серо-голубой школьной форме. Они ждали, понурясь, в тени полосатого тента, и за проявленное ими терпение она купила бы каждому из них по молочному коктейлю или мороженому, если бы они захотели. Наверняка на это хватит мелочи.

Рут поспешила к ним, раскрыв объятия, ее кошелек упал прямо к их ногам, и старший мальчик поднял его и протянул ей. Он был с нее ростом и держал кошелек с робкой, почти женственной элегантностью, превратившей его лицо в любезную маску.

– Спасибо, мой дорогой! – воскликнула Рут и обняла его.

– Не за что, – быстро пробормотал он тем хриплым срывающимся голосом, который бывает у мальчиков в переходном возрасте, и она отпустила его неподатливые плечи.

– Вы так терпеливо ждете, какие вы хорошие мальчики. Как насчет молочного коктейля?

Рут протянула руку к младшему, который спрятался за спину старшего брата и посмотрел на нее так, словно она совершила ужасную бестактность прямо на улице. Но Рут знала, как мальчики ведут себя в определенном возрасте, она умела не обращать внимания на предательски сжавшееся горло и весело потрепала его по голове:

– Что скажешь? Молочный коктейль или, может быть, мороженое? Ты наверняка его заслужил.

– Мам, – озадаченно и, пожалуй, немного испуганно произнес он и посмотрел через ее плечо на женщину, выходившую из аптеки.

– Еще раз здравствуйте, – сказала женщина, оказавшаяся Эллен Гибсон. – Вы познакомились с моими мальчиками? Это Бретт, а это Джейми. Мальчики, это миссис Филд.

Мальчики кивнули светлыми головами и слегка присели. У них была та же застенчивая улыбка. Их звали Бретт и Джейми. Казалось, они решили скрыть возникшую неловкость от матери.

– Вы купили мясо, Рут? Можно мне теперь отвезти вас домой?

Рут посмотрела в сторону вокзала. Она не может заплатить за билет библиотечной карточкой. К тому же мясо испортится.

Мальчики уже пошли куда-то. Пошла и Эллен. Рут пришлось последовать за ними. Море отступило, как если бы его опустили с помощью лебедки, и в этом было что-то от капитуляции.

– Сюда. Моя машина красная. – Эллен улыбалась и кивала точно так же, как ее сыновья. – Сначала я отвезу мальчиков в школу, хорошо? Они сегодня были у дантиста и поэтому опаздывают.

Мальчики, уже пристегнутые на заднем сиденье, как по сигналу, шумно вздохнули, как будто им не понравилось, что их визит к врачу обсуждается публично. Рут почувствовала себя неловко. Наверное, ее место было обещано одному из них, а теперь она его захватила.

– О господи, – сказала Рут, которой никак не удавалось застегнуть свой ремень безопасности.

Эллен со щелчком вставила его в гнездо, пока Рут держала руки вверх, словно под дулом пистолета, по обе стороны от своего склоненного лица.

Школа была недалеко. Мальчики побежали к входу и, казалось, провалились в него. Рут изумило, как они вообще могли передвигаться на своих длиннющих ногах.

– Наверное, они будут очень высокими, да? – сказала она.

Эллен с улыбкой кивнула:

– Как их отец. – Она гордилась ими и провожала взглядом, пока они не скрылись из виду.

– Забавно смотреть, как растут дети.

– Это счастье, – сказала Эллен.

Рут критически рассмотрела эту возможность. Нет, подумала она, это печально и странно. Дети – это что-то очень временное. Когда родился Джеффри, Гарри, погладив сына по носу, сказал: «Поразительно, что это навсегда». Но это было не навсегда. Это не продолжалось и месяца. Через несколько недель Джеффри стал другим. Слепой, дрожащий, мокрый Джеффри исчез. Он стал розовым и пухлым. И тыкался в лицо, как кошки. Рут подумала, что скучает по своим детям, но не таким, какими они стали сейчас, когда у них появились собственные дети, а таким, какими они были в детстве. Она никогда их больше не увидит. Джеффри на берегу, когда они приезжали сюда только на каникулы. Тяжело дышавшего Филипа. Их маленькие ладошки. Ей безумно захотелось выругаться.

– А теперь я отвезу вас домой, – сказала Эллен.

– Вы знаете дорогу? – спросила Рут, так как ее одолели сомнения.

– Да. Но вы подскажете мне, где свернуть.

Рут попыталась представить себе поворот, но увидела только траву, высокую выцветшую траву, в которой разгуливал тигр. Она неопределенно улыбнулась. Ей было так удобно в машине, которую уверенно вела Эллен. Они проехали город, потом море. Угроза дождя исчезла, и бледное безоблачное небо побелело.

Эллен хотелось знать, чем занимается Рут, бывают ли у нее гости, гуляет ли она и получает ли от прогулок удовольствие?

– Как ваши сыновья? – спросила она.

И Рут ответила:

– Они вырастут очень высокими.

– Вы часто выбираетесь в город?

– Довольно редко. Знаете, как это бывает. Дела, дела, дела.

– О да, – подтвердила Эллен.

– Вам это знакомо. Вы мать.

– Вам кто-нибудь помогает?

– Обо мне очень хорошо заботятся, – сказала Рут. Машина ехала так легко. – Но это еще не все. Меня защищают.

– Защищают? От чего?

Рут уловила удивление в голосе Эллен – в последнее время она чутко улавливала малейшие изменения в реакции собеседника, они служили важным сигналом, предупреждая о том, что ей, возможно, следует пересмотреть свои предшествующие реплики, – поэтому она ответила:

– От превратностей судьбы.

– Беспощадной судьбы, – со смехом проговорила Эллен.

Рут была благодарна ей и также Фриде, которая, не жалея сил, неусыпно заботилась о доме, и о кошках, и о ней самой и к тому же прогнала тигра. Но у нее возникло опасение, что она вызвала неодобрение Фриды. Почему она ее боится? Страх пришел и ушел. Тогда она смутно вспомнила, что вчера устроила в доме разгром, разбросала таблетки по полу и цветы по дюне. Неудивительно, что Фрида сердилась.

Море, когда Рут ехала на большой скорости, было другим. Солнце сияло из каждой частицы неба и воды, отовсюду лился яркий свет. Закрыв глаза, Рут увидела яркий розовый цвет. Почувствовав, что машина едет в гору, она сказала: «Теперь направо». Потом, когда она открыла глаза, ей показалось, что она впервые подъезжает к дому. Она увидела траву и густой кустарник, от которого следовало расчистить подъездную дорожку, одичавший запущенный сад и посреди всего этого буйства аккуратный дом с чисто вымытыми окнами. От него исходили опрятность и покой, но вместе с тем он выглядел не совсем обычно. За ним поднимался легкий дымок, тускло-серый и почти невидимый на фоне моря. Эллен остановила машину.

Фрида сидела на нижней ступеньке перед входной дверью, безучастно глядя перед собой. Ее лицо выражало покорность судьбе, а руки безжизненно висели на коленях с вывернутыми наружу кистями, как бы в ожидании наручников. Но, заметив незнакомую машину, она поднялась со ступеней с медленной сосредоточенностью, заставлявшей вспомнить о ее мифическом тучном прошлом. Эллен, перегнувшись через Рут, распахнула дверцу, и Рут вдруг захотелось, чтобы дверца захлопнулась опять. Захотелось отгородиться от Фриды. Но было уже поздно: Эллен вышла из машины, а Фрида приближалась. Рут завертелась на сиденье, и ее ноги повисли в воздухе, как это бывает с детьми. Похоже, это подвигло Фриду на более решительные действия. Она протянула руки, раскрыв Рут объятия, и Рут подчинилась. Тело Фриды никогда не было так близко. От него исходило взволнованное тепло. Рут вспомнила это объятие. Так она обняла Джеффри в тот день, когда вернулась из больницы с его малюткой-братом. Возможно, Фрида совсем не сердится. Эллен отвела глаза и стала вглядываться в окутанный дымом дом.

– Господи, где ты пропадала? – воскликнула Фрида.

Но Рут, не забыв о манерах, отпрянула назад и повернулась к Эллен.

– Это Эллен, – сказала она. – Фрида, это Эллен.

– Здравствуйте, – сказала Эллен. – Вы сиделка Рут?

– Я социальный работник. – Фрида выпустила Рут из объятий.

– Фрида, позвольте мне спросить, что здесь происходит? – Эллен была лаконична и уверенна. Она напоминала детектива до тех пор, пока Фрида не сделала к ней страшного шага и разница в их размерах не стала пугающей.

– Что происходит? – огрызнулась Фрида, но потом, вероятно пересмотрев свою позицию, сбавила тон: – Я чуть с ума не сошла, когда Рути исчезла. Я ждала своего брата, чтобы он помог мне ее найти.

Тон был мягкий, но вместе с тем деловитый и независимый. Рут стояла у двери со своим кошельком и свертками с мясом, опасаясь, что встреча Эллен с Фридой плохо кончится. Она чувствовала горьковатый запах старого лесного пожара.

– Вы не знали, что она ушла из дома?

– Я хватилась ее, когда она уже была на полпути к остановке. Послушай, – сказала Фрида, обращаясь к Рут, – ну и номер ты отколола. – Сделав шаг назад, она притянула Рут к себе одной рукой. Эллен, загремев ключами, бросила взгляд на машину.

– Лучше поблагодари свою подругу, – сказала Фрида, – за то, что она доставила тебя домой в целости и сохранности.

И Рут, понимая, что в этом нет нужды, улыбнулась Эллен. А Эллен улыбнулась Рут. Между ними было взаимопонимание.

– И часто это случается? – спросила Эллен, глядя на Рут.

– Раньше такого не было, – ответила Фрида. – Но со старичками обычно так и бывает. Они воображают, что должны что-то сделать, и уходят.

– Если вам когда-нибудь захочется поехать в город, – Эллен по-прежнему обращалась к Рут, – позвоните мне. Я с удовольствием пообедаю с вами. У вас есть мой телефон, верно? – Она перевела взгляд на Фриду. – У нее есть мой номер телефона. Эллен Гибсон. Я та женщина, которая… помогала, когда…

Фрида деловито кивнула. Разумеется, ей известны подробности смерти Гарри, но это не означает, что она считает свой труд, ежедневную заботу о вдове, более скромным, чем блестящее участие Эллен в происходящем.

– Ну хорошо, – сказала Эллен и повернулась к машине.

Казалось, она чего-то ждет – возможно, заверений в том, что она действительно может идти. Фрида не сделала ни шагу ни к Эллен, ни к дому. Она как будто вросла в это место мягкими корнями и древесным стволом, твердо решив остаться здесь навсегда. И не выпускать из объятий Рут.

– Будьте осторожны на дороге, – сказала Фрида тоном, выдававшим ее веселое безразличие к судьбе Эллен.

– До свидания, Рут, – сказала Эллен, продолжая колебаться: одна ее нога была уже в машине, другая оставалась на земле. Но все-таки она уселась внутрь, стронулась с места и исчезла в высокой траве.

После отъезда Эллен показная храбрость Фриды улетучилась. Она расплакалась. Возможно ли это? Фрида плачет. Рут обняла ее – на самом деле ее обнимала Фрида, но она прильнула к ней – и стала наблюдать за ней точно так же, как Гарри наблюдал за костром, который он развел: с ощущением, что у него нет над ним реальной власти, но все же в случае чего он должен оставаться начеку.

– Я думала, что потеряла тебя, – всхлипывала Фрида. – Думала, ты исчезла навсегда. Давно ты решила убежать?

Она успела овладеть собой и ослабила объятия. Ее глаза были мокрыми, мутно-красными, а на распухшем лице появилось новое жалостливое выражение. Встряхнув Рут за плечи, она притянула ее к себе и снова сжала так крепко, что та не могла вздохнуть.

– Ну, – спросила она, – что ты задумала?

Задохнувшаяся Рут только покачала головой.

– Кого ты видела в городе, а? – Теперь Фрида вела ее к дому. – Ты хотела увидеться с Эллен? С кем ты еще общалась?

Когда они вошли, Фрида прислонила Рут к вешалке, заперла дверь и, тяжело дыша, прислонилась к ней. Ее грудь по-прежнему вздымалась до подбородка.

– Ни с кем, – сказала Рут.

Она стояла, уютно устроившись среди зимних пальто, которые весь год провисели в прихожей, издавая укоряющий затхлый запах. К нему примешивался еле уловимый запах Гарри, легкое дуновение, не больше. Рут пришло в голову, что после смерти она могла бы стоять между этими пальто, вдыхая этот запах.

– Только с Эллен, – произнесла Рут. – Я с ней столкнулась у аптеки. Разве это не удача?

– Удача, – подтвердила Фрида. – Еще какая!

Фрида взяла кошелек Рут и деловито обследовала его.

– Ах! И еще Колбасного короля, – добавила Рут, предъявляя белые пакеты. Она полагала, что ее ждет нагоняй за то, что она забыла о Колбасном короле, но Фрида только расправила плечи, как будто желая убедиться в собственном величии.

– А теперь слушай, – сказала она, – я хочу с этим покончить. Пока тебя не было, здесь кое-что произошло. Но не волнуйся, ничего не пострадало. Это на кухне.

Рут пошла за ней по коридору.

На кухне недавно был пожар. Вероятно, маленький, дымный и низкий, потому что кухня не сгорела. Казалось, она просто угасла, испустила последний вздох, но перед тем, как впасть в отчаяние, просто отказалась от некоторых вещей – прежнего достоинства, предполагаемой полезности. От плиты по стенам тянулись темные полосы, словно нарисованные дымной кистью, а в воздухе стоял резкий запах: утешительная духота домашнего пожара, смешанная с чем-то горьким и слегка соленым. Пол был залит водой с примесью сажи.

– Ох, – произнесла Рут.

– Мне очень жаль, – сказала Фрида. Казалось, она не столько просит прощения, сколько сообщает информацию. – Я чуть с ума не сошла, когда ты пропала. Я забыла масло на плите.

Рут разглядывала обгоревшую кухню:

– И что мне с этим делать?

– Что ты имеешь в виду?

– Как мне это исправить? – Рут полагала, что исправить – это ее обязанность.

– Тебе ничего не надо исправлять. Это сделаю я. Как всегда.

– Для этого ты и здесь, – сказала Рут.

– Верно, – согласилась Фрида. – А теперь садись. Просто не верится – взять и сбежать. Что мне с тобой делать?

Она принялась суетиться на кухне. Рут сидела в своем кресле, переполненная благодарностью к Фриде, которая все исправит. Как будто к ней на колени положили что-то тяжелое и теплое. Потом она неожиданно спросила:

– А что ты готовила?

– Ну что еще? – недовольно буркнула Фрида, как будто она стояла головой вниз, роясь в постельном белье в неудобном шкафу, хотя на самом деле она просто клала в холодильник пакеты с мясом.

– Что ты готовила, когда масло загорелось?

Фрида вздохнула и встала за дверцей холодильника.

– Рыбные палочки, – ответила она.

– А-а.

– Что, Шерлок, показать тебе коробку? Или содержимое мусорного ведра?

Рут улыбнулась:

– Мне просто было интересно.

Фрида побежала в столовую, села за стол и, к удивлению Рут и, похоже, к собственному удивлению, опять расплакалась. Какой ранимой Фрида была сегодня! Рут стало ее жаль.

– Сегодня мне здорово досталось. – Плач совсем не изменил голос Фриды, но Рут не могла видеть слез на ее лице, ее охватило отчаяние.

– Не надо! – воскликнула Рут. – Не плачь, дорогая. Все хорошо. Все прекрасно.

Потом Фрида опустила голову на стол. Ее прическа прекрасно подходила для этого маневра, и строгий пучок не растрепался. Рут удалось хорошо рассмотреть шею Фриды сзади. Она была гладкой, если не считать одной толстой складки, пересекавшей ее, как защитный ров. Ее кожа показалась Рут бледнее обычного, и это ее обеспокоило. Она тщательно осмотрела руки Фриды, которые тоже были бледными и землистыми. Потом она вспомнила, что скоро конец зимы. Зимой все бледнеют. Волосы Фриды были цвета лесного ореха, насыщенного рождественского цвета, который очень подходил к ее побледневшей коже. Какая она умная и предусмотрительная. Но рыбные палочки? В масле? С утра?

Фрида посмотрела на Рут из-под сложенных на столе пастельных рук:

– Ты слишком добра ко мне. Прошлой ночью…

– А теперь послушай, дорогая, – сказала Рут, которой показалось, что для подобных утверждений необходима мягкая строгость, – не надо плакать. В глубоком синем море много рыбы.

Рут легко было это говорить, сидя в безопасности в своем удобном кресле. Как будто она вспоминала язык, который давно забыла, и чувствовала, что еще не до конца понимает его смысл.

Фрида приподняла голову с влажного стола. Ее лицо было испачканным и мокрым, но она уже не плакала.

– Ты смешной божий одуванчик, – сказала она.

Рут было не смешно, но она улыбалась и улыбалась.

14

Позже в тот же день зазвонил телефон. Резкий звук испугал сидевшую в кресле Рут, которая сквозь дремоту смутно слышала, как Фрида убирается в кухне. Рут снился сон о трапеции и плавательном бассейне, она висела в воздухе на трапеции, а внизу мерцала хлорированная вода, почему-то представлявшая опасность.

На звонок ответила Фрида.

– Да, Джефф, – сказала она. – Да, небольшое приключение. Она в порядке, глупая пташка. Завтра она, возможно, уже обо всем забудет… И потом: – Нет, Джефф, не совсем так… – И наконец: – Конечно. Конечно, она здесь.

Фрида принесла телефон Рут и отправилась отскребать побуревшую кухню. Рут прижала трубку к уху.

– Ма? Мне только что звонила Эллен Гибсон. – Голос Джеффри почему-то доносился до Рут из-за угла, и это было подозрительно.

– Милая Эллен! – воскликнула Рут.

– Она сказала, что сегодня ты была в городе. Зачем?

– Мне просто захотелось, – ответила Рут. Она догадывалась, что с ней что-то не так, но не могла решить, что полагается чувствовать по этому поводу. – Ведь это не запрещено, верно?

Джеффри секунду молчал.

– Мне бы хотелось тебя навестить, посмотреть, как ты там. Что ты об этом думаешь?

– Звучит заманчиво, – сказала Рут. Однако она пока не решила, заманчиво это или нет.

– Не слышу в твоем голосе уверенности.

– Есть одна проблема… – Внезапно ее охватило беспокойство по поводу того, в чем эта проблема состоит.

– Вот именно! – Джеффри налетел на нее, как бы заманив в тайную ловушку.

– Вспомнила! Проблема в том, что я не могу добраться до вокзала.

– Меня не надо встречать на вокзале, ма. Я возьму такси.

– О, замечательно! Тем лучше. Ведь у меня нет папиной машины.

– Что ты имеешь в виду? Куда она подевалась?

– Ну разумеется, она никуда не подевалась. Я ее продала.

– Ты мне не говорила, что продаешь папину машину.

– Я ее не продаю, – сказала Рут. – Я ее продала.

– Когда?

– Все устроила Фрида.

– Так это она? Она все устроила? – Джеффри заговорил адвокатским голосом Гарри, обдумывая, умалчивая о чем-то, высчитывая тайные возможности, возникшие в его математическом мозгу. – Слушай, как насчет ближайшего уик-энда? Я посмотрю расписание, но если я прилечу в пятницу вечером, это тебя устроит?

– Да, конечно. Хорошо. – Потом ее встревожило, что пятница совсем близко. – В эту пятницу? Так скоро?

Фрида, перестав скрести, смотрела на нее через плечо.

– Чем скорее, тем лучше, – сказал Джеффри, и это решило дело. Да, чем скорее, тем лучше. – Значит, в пятницу. Ты не ждешь других таинственных гостей? Каких-нибудь бойфрендов? Мы чудно проведем время. Поиграем в скребл и посмотрим на китов.

Значит, Джеффри не беспокоит ее поездка в город в том смысле, в каком она беспокоит Фриду. Он ее добрый и великодушный сын, ее снисходительный сын. Добрый и отзывчивый. Таким когда-то был его отец. Непреклонным, но полным сочувствия. Он был блюстителем закона. Рут позвала Фриду, чтобы та повесила трубку. Бояться было нечего.

Но лицо Фриды напоминало утес в тучах.

– Что ожидается в пятницу? – спросила она, прислоняясь к стене, как будто ее только что выбросило на берег – не больше и не меньше. Все, что ее окружало, имело вид обломков с затонувшего корабля, но темные полосы на кухне после ее уборки выглядели вполне пристойно, даже старомодно.

– Джеффри приезжает, – ответила Рут.

– Зачем? Что ты ему сказала?

– Ничего, – ответила Рут. Она чувствовала, что вовлечена в течение событий, которыми она не управляет, но была спокойна.

– Сначала Эллен, потом Джефф. Эти двое всюду суют свой нос. – Фрида произнесла имя Эллен с особой злобой. Она отошла от стола к окну, потом вернулась к столу, когда же Фрида во второй раз очутилась у окна, то стала по нему постукивать расчетливой рукой. – Есть парочка вещей, о которых мы не скажем старине Джеффу.

– Каких вещей?

– Прежде всего мы не скажем о тигре. – Голос Фриды звучал почтительно и льстиво.

– Я думала, ты гордишься тигром.

Фриде не удавалось казаться гордой. Похоже, ей вообще не удавалось что-то важное. У Рут возникло впечатление, что она вот-вот упадет в обморок, что она держится только потому, что постукивает по стеклу.

– Если бы Джефф знал о тебе то, что знаю я, он поместил бы тебя в приют. Ты знаешь, чтó это означает: прощай, дом, прощай, вид на море, прощай, разборчивость в еде. Прощай, Фрида.

Рут обдумала эту возможность. В данный момент она представлялась ей вполне утешительной.

– И он никогда не позволит тебе поехать к Ричарду. Понимаешь? Никто тебе этого не позволит. Они скажут, что ты слишком стара и он слишком стар и вы не сможете заботиться друг о друге. Скажут, что это в твоих же интересах.

– Кто скажет? – испуганно спросила Рут не только из-за того, что ее остановят, но при звуке имени Ричарда, которое было важным для нее прошлой ночью или даже сегодня утром. Хотела ли она к нему поехать?

– Джефф, – ответила Фрида.

– Джеффри меня не остановить.

– Но если Джеффри захочет, тебя остановит закон. И правительство.

– Правительство – это ты.

– Что ж, я увольняюсь.

– Когда?

– Прямо сейчас, – сказала Фрида. – Но я могу тебе помочь, Рути, если ты поможешь мне.

Рут кивнула. Ей нужно было подумать. К тому же ей хотелось есть. Почему у нее до сих пор болят плечи?

– Решено. Тогда я воспользуюсь телефоном, – сказала Фрида. – Позвоню Джорджу.

– Быть может, Джордж наведет порядок в саду. – Рут беспокоило состояние сада. Джеффри это не понравится.

– Я позвоню ему из своей комнаты. Конфиденциально.

Рут снова кивнула. Кивать было приятно, и она продолжала это делать. «Да» говорила она кивком и снова «да» и «да». Как часы, подумала она. Она мудра и щедра. Фрида ушла, и Рут направилась в гостиную. Она искала Ричарда. Не потому, что ей казалось, что он там, а потому, что там могла найти его следы. Что-нибудь доказывающее, что он действительно положил ей руку на колено и сказал: «Пожалуйста, подумай об этом». Единственной необычной вещью в гостиной была вмятина на абажуре, Рут попыталась ее убрать, но только сделала глубже. Подняв руки к свету, она заметила смешные желтые пятна на руках.

Кошки, последовавшие за Фридой в комнату Фила, теперь, наверное, стояли у закрытой двери, тычась в нее своими отважными носами. Они тихо мяукали, и Рут их позвала. В то же самое время Фрида повысила голос. Должно быть, она кричала на Джорджа. Рут предположила, что тот не хочет приезжать и приводить в порядок сад. Ей пришла в голову новая мысль: это Джордж повредил абажур, а вовсе не кошки. Возможно, Джордж виноват во всем. Он напустил на себя зловещий и богоподобный вид. А Фрида взмахнула рукой или ногой, и что-то сломалось. Кошки вертелись у двери, щурили глаза и просились к Рут. Она впустила их в гостиную, и там они сначала потянулись, а потом свернулись в забавные клубочки.

– Не думаю, что хочу видеть у себя в доме злого мужчину, – сказала она кошкам, до конца не понимая, о каком мужчине идет речь. Быть может, о Джеффри? Но разве он злой? Тогда о Джордже. Ричард в их число не входил, он пригласил ее в свой дом. Голос Фриды зазвучал из спальни еще громче, но слов было не разобрать.

Рут сидела между кошками. Тычась в нее головой, они вонзали коготки ей в колени. Все окна и двери были распахнуты настежь из-за запаха гари. Но, несмотря на это, в доме было жарко, и запах только становился сильнее. Резкий запах пожара, который трудно не узнать, напомнил Рут ночные джунгли. У них был один и тот же цвет. Часы в гостиной пробили пять, и с каждым ударом кошки вздрагивали и снова успокаивались.

В дверном проеме появилась Фрида. Вид у нее был растерзанный. Прическа потеряла форму, тушь для ресниц растеклась по лицу, а белые брюки косметолога измазаны сажей.

– У меня плохие новости, – сказала она. – Это касается Джорджа.

– Что с ним?

– Все очень плохо.

– Ах, Фрида, – вздохнула Рут.

Она могла себе это представить. Она видела Джорджа мертвым на дороге, погребенным в своем такси. Видела его распростертым на траве – вероятно, сердечный приступ. Или на поверхности моря, с лопнувшими легкими. Вариантов было множество. Возможно, он курил в дюнах, один, и вдруг появился тигр. Да, Рут могла себе это представить: у ног его плещутся волны, у лица дымок от сигареты, оттуда, где он сидит, виден ее дом и еще дальше город, жесткий флаг над серф-клубом, а тигр с подветренной стороны крадется к несчастному Джорджу. Наверняка все было кончено в один момент, скажет она Фриде. Наверняка он не мучился. Жаль, что я не познакомилась с ним ближе, скажет она. Хотя у Рут не было ни малейшего желания познакомиться с ним ближе. Он устраивал ее в качестве тени на переднем сиденье такси.

– Прими мои соболезнования, – проговорила она.

– Что? – так быстро спросила Фрида, что Рут поняла, что ей лучше помолчать.

– Джордж украл все мои деньги, отнял дом и разорил меня. – Она бесстрастно перечислила все эти бедствия.

– Нет! – вскрикнула Рут. Ужас застрял в ее глотке носовым платком. – Но ведь ты только что с ним говорила! – Фрида только что говорила с Джорджем, значит он не мог погибнуть в такси или от зубов тигра. Не мог украсть все ее деньги.

– И узнала об этом, – сказала Фрида.

– Но как?

– Он сам мне сказал, вот как, – с нажимом проговорила Фрида, словно боясь, что Рут ей не поверит.

– Но как он мог украсть твои деньги? – Это признание по-настоящему озадачило Рут. Она никогда не помышляла о том, чтобы украсть чужие деньги, и не совсем понимала, как это можно сделать.

– Это связано с маминым домом.

– В котором она умерла, – сказала Рут.

– Да, да, – нетерпеливо повторила Фрида. – Я отдавала Джорджу свое жалованье, а он не выплачивал ссуду, и теперь они забирают дом.

– Кто они?

– Банк, – объяснила Фрида. – Если не заплатить им немедленно. И хуже всего, что дело тут не просто в ссуде: по закону половина дома принадлежит Джорджу. То есть мне придется выплатить всю ссуду и к тому же купить у Джорджа полдома. Иначе я потеряю дом.

– Но это несправедливо, – сказала Рут. – Продолжать давать Джорджу деньги. Это неправильно.

– Теперь это не имеет значения, потому что у меня нет денег.

– Я знаю, что мы сделаем, – сказала Рут, и Фрида, вскинув голову, пристально посмотрела на нее. – Мы посоветуемся с Гарри. Он знает, как это уладить.

– О господи! – простонала Фрида.

– Он очень хороший юрист.

Фрида опустилась на край дивана, не занятый кошками.

– Рути, – сказала она, – Гарри умер.

– Я знаю, – раздраженно ответила Рут, и она на самом деле это знала.

Знала уже тогда, когда предлагала обратиться к нему за помощью. И сердилась на него, потому что никто не может быть по-настоящему, в полном смысле слова, мертвым. Одно дело умереть – Рут держала голову Гарри, когда тот умирал, теперь она это помнила, она видела песок на асфальте автобусной остановки и дрожащую голову умирающего Гарри, – а совсем другое – оставаться мертвым. Это было эгоистично. Это было жестоко.

Фрида запустила руку в мягкий мех ближайшей кошки.

– У меня есть идея, – сказала она. – Мы можем помочь друг другу.

Кошка дернулась под ее пальцами, встала, зевнула и перебралась на колени к Рут.

– Ричард, – сказала Фрида. – Я помогу тебе с Ричардом, а ты поможешь мне с Джорджем.

– Разве мне нужна твоя помощь?

– Если ты хочешь получить согласие Джеффри, мне надо быть на твоей стороне. Сказать: «Если хотите знать мое профессиональное мнение, то ваша мать должна жить вместе с Ричардом».

– Я действительно должна?

– Вчера я ездила смотреть его дом. Хотела узнать, какая там обстановка, будет тебе там хорошо или нет.

– И что? – На Рут навалилась усталость, как будто кто-то внезапно натянул на нее одеяло. Или это сделала она сама.

– Там действительно очень мило. Все расположено на одном уровне, просторная кухня, даже джакузи. Оно для тебя слишком глубокое, даже он им не пользуется, но я могу установить поручни – и полный порядок!

– А сад?

– Чудесный. За садом присматривает дочь. Джакаранда, большой травяной сад, кирпичная терраса.

– А лилии?

– Он сорвал для тебя последние. И еще там есть большая толстая пальма, которая выглядит точь-в-точь как ананас.

– Кошкам там будет хорошо.

– Но есть и отрицательные стороны. У его дочери аллергия на кошек. Впрочем, это только для справки, я не хотела об этом говорить. Но ты их можешь запирать, когда она приходит. Это легко уладить. И еще: ночью он спит в маске, по совету врача, и шумно дышит.

Рут закрыла глаза и представила себе эти шумные ночи.

– Не могу поверить, что ты отправилась туда без меня, – сказала она из своей прикрытой веками темноты.

Она увидела сад: зеленый, с оградой, а за оградой другие зеленые сады. Она снова увидела ухо Ричарда, прижатое к его голове, его неподвижную голову, постель, на которой он лежит больной. И больше никакого моря.

– И если я помогу тебе с Ричардом, быть может, ты сумеешь помочь мне с Джорджем.

Рут открыла глаза:

– Где лилии, которые он для меня сорвал? – Она подумала, что, вероятно, сама знает, где они. Вероятно, это как-то связано с желтыми пятнами на коже. Но не могла вспомнить.

– Их больше нет, – сказала Фрида, и Рут снова закрыла глаза.

Она ждала ответа. Если лилий больше нет, сказала она себе, если их нет и я никогда их больше не увижу, что из этого следует? Кошка заерзала у нее на коленях, стараясь поудобнее устроиться, поэтому Рут приподняла колени, и кошка спрыгнула. В оттопыренных карманах Рут по-прежнему лежали вчерашние таблетки. Потом она вспомнила, куда делись лилии. Вспомнила, как угодила в тигриную ловушку. Она была в том же платье, в котором карабкалась по дюне. Потом она спала, потом была в городе, с перепачканными пыльцой руками и в грязных туфлях. И теперь ее пыльная серая кожа и песок в волосах говорят сами за себя. Неудивительно, что Эллен позвонила Джеффри.

– Я оказалась за бортом, – сказала Рут.

– Если не принять срочных мер, вскоре мы обе там окажемся, – сказала Фрида.

– Почему ты хочешь, чтобы я поехала к Ричарду?

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, – ответила Фрида. Рут показалось, что она говорит правду. – Ты не знаешь, что для меня значило жить здесь, с тобой, последние несколько месяцев. Ты мне напомнила мать, я…

– Нет, – сказала Рут.

– Что – нет?

– Я не поеду к Ричарду.

Это вышло само собой: раз лилий больше нет, она не поедет к Ричарду. Рут не на шутку разозлилась на себя за то, что едва не согласилась покинуть свой дом и под конец жизни поверить в то, что можно вычеркнуть из памяти разочарование пятидесятилетней давности и невестой вступить в дом Ричарда.

– Если он хочет, он может сам сюда приехать, – сказала она. – Надеюсь, он приедет. Я его приглашу.

– Но…

– Ты можешь остаться мне помогать. А можешь уйти, – сказала Рут. И это тоже вышло само собой. – Не думай обо мне, и я тебе помогу. Я одолжу тебе денег на дом твоей матери. У меня много денег. Я заплачу банку, скажи им это.

– Я не могу им этого сказать, – ответила Фрида. Она сидела очень тихо на своем краю дивана, но Рут видела, как бьется жилка у нее на виске.

– Почему?

– Это слишком большая сумма.

– Ты заботилась о моем доме. Ты заботилась о моем, а теперь я позабочусь о твоем. Звучит как стихи.

– О чем ты?

– Эти строки рифмуются, – назидательно проговорила Рут.

Фрида вздохнула:

– Ты знаешь, сколько это может быть? – Она покачала головой, чему-то удивляясь.

– У меня много денег, – сказала Рут. – Гарри продал наш сиднейский дом. Дом был большим.

– Даже не знаю, что сказать, – проговорила Фрида. Похоже, она испытала грустное облегчение, в которое не могла поверить.

– Но тебе придется уйти. Тебе нельзя здесь больше жить. Ты должна жить в доме своей матери и оставить меня одну.

– Я уйду, – сказала Фрида. – Я уже ухожу. Но я хочу, чтобы ты была счастлива, разве ты не понимаешь? Я не хочу оставлять тебя одну в этом ужасном доме.

– С домом все в порядке, – ответила Рут. – Меня тревожит одно… Это ужасно глупо. Меня тревожит тигр.

– В самом деле? Единственное, что тебя тревожит, – это тигр?

Рут смущенно кивнула.

– Так не пойдет, – сказала Фрида. – Предоставь тигра мне.

– Что ты с ним сделаешь? – спросила Рут, немного испугавшись.

– То, что надо. – Фрида выпрямилась. – Но как мне знать, что ты не забудешь об этом завтра?

– Да, верно, я могу забыть, – призналась Рут, разглаживая вздувшиеся карманы юбки. – Придумала. Я напишу себе записку. Так обычно поступают в подобных случаях.

Это побудило Фриду к действиям. Скатившись с дивана, она бросилась в столовую. Первым ей попался под руку детектив, который читала Рут. Раскрыв его на первой странице, она положила книгу на колени Рут.

– Пиши здесь, – сказала Фрида, протягивая ей ручку.

Рут почувствовала себя так, как будто подписывала книгу собственного сочинения. Проверив ручку росчерком пера в верхней части страницы, она вывела под заголовком: «ВЕРЬ ФРИДЕ».

– Какое сегодня число? – спросила она.

– Не знаю, – ответила Фрида. – Сегодня четверг.

И Рут написала в скобках: четверг.

– Как мы все это устроим? – спросила она, слегка подув на книгу. На дешевой бумаге чернила расплывались. – Пойдем в банк?

– Да, – ответила Фрида. – Но! Но! Нельзя просто явиться в банк и сказать, что ты покупаешь дом. Для этого нужен Джордж, нужен поверенный, нужна куча разных вещей. Я говорила ему, что мы не можем сделать это мгновенно.

Рут, зная, что Фрида что-нибудь придумает, молча ждала.

– А как тебе такой вариант? – спросила Фрида. – Ты переводишь деньги Джорджу, а я заключаю с ним письменное соглашение, детали обговорим позже. Главное – успеть до того, как заберут дом.

– Когда его заберут?

– В пятницу.

– Я выпишу чек, – сказала Рут. – Принеси мою чековую книжку. – Рут нравилось выписывать чеки. В такие моменты она казалась себе очень деловитой.

– Но деньги по чеку можно получить только через несколько дней.

– Нет, в наши дни все изменилось. – Рут вспомнила объяснения Гарри. – В наши дни это только три рабочих дня. – Она улыбнулась, потому что, после того как она трижды произнесла слово «день», ей показалось, что эти дни уже прошли.

Фрида зигзагами ходила по комнате. Так она ходила всегда, когда думала.

– Три дня – это очень долго, – сказала она. – Хорошо, хорошо. Вот что мы можем сделать. Если ты не возражаешь. – Она постучала себя по голове, словно уговаривая свои мозги. – Завтра мы поедем в город и пойдем в банк. Ведь тебя знают в банке, да?

– Некоторые, возможно, знают. Я давно не была в городе.

– Да, но не целую вечность. – Фрида тряхнула головой. – И там мы сможем купить срочный чек. А что нам делать с Джеффри?

– При чем тут Джеффри? – удивленно спросила Рут.

– Он приезжает в пятницу.

– Пусть приезжает! – воскликнула Рут. – Пусть приезжают все! Мы устроим вечеринку. Если приедет Джеффри и приедет Ричард, я приглашу Эллен.

– Разве Ричард приедет?

– Ну конечно. Я ведь говорила тебе о Ричарде, правда? Я познакомилась с ним на Фиджи. – (Фрида нетерпеливо подошла к окну гостиной.) – Он приедет на уик-энд. И на Рождество.

Фрида стояла у окна, и потому что свет был включен, а занавески распахнуты, Фрида стояла в окне и смотрела на Рут. Ее лицо было суровым. Наверное, она не одобряла Ричарда. Она была ужасная ханжа, в самом деле. Прогнала тех голых мальчишек с пляжа.

– Ты действительно боишься тигра? – спросила она.

Рут только улыбнулась.

– Ну конечно, Фил тоже должен приехать, если Джеффри приезжает. Я позвоню ему, да?

– Обязательно, – великодушно ответила Фрида. – Звони Филу, звони всем. Позвони королеве, любовь моя. Почему бы и нет?

– Я видела королеву, – сказала Рут, и они продолжили хором: – На Фиджи.

– О господи, Рути, – сказала Фрида в окно.

15

Той ночью Фрида сражалась с тигром. Он пришел раньше, чем в другие ночи. Фрида была в ванной, а Рут сидела в кровати с зажженной лампой. Ей хотелось позвонить Ричарду, но она не знала, что ему сказать. Что-то насчет приглашения на Рождество и что ей не нравится Сидней из-за плохого можжевельника и хороших пьес про пиратов. Чувствуя себя разбитой, она полагала, что может выставить себя в глупом свете. Поэтому она улеглась под одеяло и тут же услышала первые звуки, говорившие о присутствии тигра: его шаги в гостиной, движение ламп и стульев. Он пришел один, без джунглей, хотя Рут чувствовала, что они рядом, за окнами, как на Фиджи. Все было как в их просторном жарком доме рядом с больницей, где мотыльки бились в окна, а в темном саду с листьев капала влага. Свет вокруг ее кровати подрагивал, как москитная сетка, под которой она спала в детстве. Сначала тигр принюхивался и дышал так тихо, что Рут не замечала его присутствия, предположив, что он по-прежнему не смеет проникнуть в дом. Однако кошки насторожились и уставились в темноту – дурной знак, знак тигра, – и вскоре тигр еле слышно завыл, как будто он был голоден. И все сомнения рассеялись.

Фрида по-прежнему была в ванной. Дверь Рут была приоткрыта, и свет, проникавший из гостиной в коридор, означал, что дверь туда распахнута. И тигр был там, в этом свете! Что будет, если он покажется? Набросится ли он на нее? Джунгли подступили к самым окнам, сдержанно, не порываясь проникнуть внутрь.

Рут поднялась с кровати. В последнее время, в основном из-за спины, это было актом героизма. Но сегодня ее спина еще не успела одеревенеть во сне и сохранила ограниченную гибкость. Кошки смотрели на нее. Они не спешили покинуть постель. Рут, покачав головой, сказала: «Тихо!» – пересекла спальню и вышла в коридор. Там было пусто. И вдруг в конце коридора возникла Фрида и бросилась к ней.

– Ты слышала? – спросила Фрида.

– Быстро! – крикнула Рут и затащила Фриду в свою комнату. Та была в белом махровом халате, мягкая и бесформенная. – Закрой дверь!

Фрида закрыла.

– Ты слышала?

– Да, – ответила Рут. – Да, слышала.

Они обе затихли и прислушались. Рут не сомневалась, что он вышел в коридор. Должно быть, он услышал Фриду, или увидел, или почуял и теперь точно знает, что они здесь. Теперь он обнюхивал дверь.

Фрида прижалась к двери.

– Он там, – сказала она. – Думай.

Они обе стали думать. Но думать было не о чем. В голове у Рут был только тигр. Фрида навалилась на дверь. Наконец она сказала:

– Я выйду.

– Не смей! – крикнула Рут, но она не сомневалась, что Фрида выйдет. Другого выхода не было.

– Посмею и выйду. – Ее лицо над белым ворсом халата было полно решимости. Прислушиваясь, она прижала ухо к двери, но в коридоре было тихо.

Рут ждала, когда тигр снова взвоет от голода.

– Обещай мне не выходить, что бы ты ни услышала, – сказала Фрида. – И обещай, если что-нибудь случится, позвонить Джорджу и все ему рассказать.

– Фрида!

– Обещай.

– Как ему позвонить?

– Найди его в телефонной книге. Или его такси. «Перевозки Янга». Ты обещаешь это сделать?

Рут кивнула.

Потом Фрида повернулась лицом к двери. Она поправила халат, с шумом глубоко вдохнула воздух, распахнула дверь и исчезла в коридоре. Дверь захлопнулась. И все стало ясно: Фрида решила сразиться с тигром.

– Ты его видишь? – спросила Рут через дверь.

– Пока нет. Мне надо найти оружие.

– Возьми метлу.

– Хорошо, метлу, – сказала Фрида. – И быть может, нож.

Рут слышала, как Фрида побежала на кухню за метлой и за ножом, и вскоре в коридоре прозвучали тигриные шаги. Их звук напомнил Рут мягкий шум больничной тележки на Фиджи. Пока она дожидалась отца в приемной, тележку возили взад-вперед по коридору. Тигр крался за Фридой, он не спешил. Прижавшись к двери, Рут слышала деловитое дыхание охотящегося тигра, больничную тележку и грохот на кухне, означавший, что Фрида нашла метлу.

– Фрида! – крикнула Рут. – Он идет за тобой!

В шкафу, где была метла, стояли вперемешку швабры, метлы и ведра, и, когда Фрида взяла метлу, все это рухнуло на пол – Рут слышала шум из своей комнаты.

Кошки спрыгнули с кровати и возмущенно заметались у ног Рут. Они рвались наружу. На кухне Фрида изрыгала проклятья среди швабр и ведер, но, увидев тигра, замолчала и крикнула: «Ага!» Тигр в ответ раскатисто и гордо фыркнул. Потом он вспрыгнул на стол, Рут слышала, как стол заскрипел. Теперь Фрида рылась в ящике для ножей. Раздался звон металла. Фрида изрубит тигра на куски! Но он приготовился к прыжку.

В доме было жарко, как никогда. Рут прижала липкие руки к двери, как бы проверяя, нет ли в доме пожара. Ведь сегодня горела кухня! Фрида повернулась к тигру! Неужели еще сегодня утром она стояла с пустым кошельком у Колбасного короля? Неужели существовали такие вещи, как автобус, город, закладная на дом? Кошки царапали пол у ног Рут. Интересно, на чьей они стороне? Они обезумели от страха, и Рут не могла их узнать.

Фрида орудовала метлой, стараясь выгнать тигра в заднюю дверь. Но сегодня он не пожелал спасаться бегством. «Убирайся!» – кричала Фрида. Метла колотила по стенам и ставням, но тигр не отступал. Рут часто видела, как кошки охотятся на птиц в саду. Она знала, что тигр прижмет к полу неподвижную грудь цвета ржавчины, а его задние лапы будут подниматься, подниматься под бьющимся хвостом. А потом – стол еще раз резко сдвинулся – тигр набросился на Фриду. Метла, поднявшись в воздух, с треском опустилась на что-то твердое. Рут изумляло, что оба вели себя на редкость сдержанно. Время от времени Фрида произносила «Уф!», но не было слышно ни криков боли, ни тигриного воя. Только грохот передвигаемой мебели и иногда звон стекла. Рут зажмурилась. Тигр был сильнее Фриды, и это решало исход битвы.

Но Фрида не ведала страха. Она не сдавала позиций и не бросала оружия. И продолжала наносить удары! Тигр пронзительно взвизгнул. Вконец обезумевшие кошки бросились к двери, и Рут, не открывая глаз, мгновенно распахнула и захлопнула ее. Промчавшись по кухне, через Фриду с тигром, кошки выскочили вон. Это отвлекло тигра, и Фрида нанесла еще один удар. И тигр обратился в бегство. Он мчался через всю больницу, через дом и коридор, через клинику, и пока он мчался, пациенты садились в своих кроватях, даже те, кто не мог сидеть, словно прозвучали трубы Воскресения и их души восстали после долгой спячки. Кто-то ударил в колокол, созывавший пожарную команду, колокол разбудил доктора с умелыми легкими руками, и тот поспешил на операцию. Проснулся целый город, целый остров. В ожидании бегущего тигра замерло море. Он ворвался в комнату Филипа, выскочил из нее, и повсюду его преследовала Фрида со своей метлой, ножом и воинственным кличем. К колокольному звону прибавился новый звук – лязг крышек от компостных баков, плывущих по песку. Дети убежали с пляжа. Дети в больничных палатах начали кричать, но не от страха. Они звали: «Фрида, Фрида!» Во всех комнатах зажегся свет. Звонил колокол. Свет погас и снова зажегся в каждой комнате. Тигр, как слепой, натыкался на мебель, его когти скользили по полу.

– Не смей! – крикнула Фрида, и вместе с ней крикнули Рут и все остальные: – Не смей!

Тигр заметался в коридоре. Рут прижалась к двери, ее сердце бешено стучало. Он был здесь, и здесь же были его рычание и ярость его дыхания. В саду вопили кошки. Теперь зарычала Фрида. Она была великолепна. Тигр зарычал в ответ, и его рык был камнем, летящим над водой. Но Фрида нанесла удар. Ее разящая рука двигалась с такой скоростью, что в доме поднялся ветер. От неожиданности тигр взвизгнул – испуганно и по-домашнему, – но потом он снова был в джунглях или из джунглей, и в ярости. На секунду Рут показалось, что она точно знает, что говорит тигр своим рычанием. Его не волновала безопасность, его волновало собственное достоинство. Он ощущал вопиющую несправедливость, которую не мог до конца понять. Фриду следует принимать всерьез, подумала Рут. Она почувствовала жалость к тигру. Он сражался за свою территорию, но Фрида решила его прикончить. Потом он снова зарычал, издал воинственный клич, и Рут перестала за него бояться. За Фриду она и не боялась.

В дверь врезалось что-то тяжелое. То ли тигр, то ли Фрида. Должно быть, удар нанес тигр, потому что Фрида вскрикнула от ярости и боли. Она нанесла ответный удар. Для Фриды и тигра не было начала, а теперь не будет конца. Они оба рычали и скалили зубы. Фрида выкрикивала странные звуки военного алфавита. Ее голос звучал все громче, но тигр начал уставать. Он по-прежнему рычал, но его рычанье доносилось сквозь помехи, как будто из телевизора. Оно то затихало, то становилось громче. Стучала метла Фриды. Колокол умолк, и все огни погасли. Исчезла больница и дом, остались только Фрида с тигром. Рут в ужасе прижалась к двери.

Внезапно и одновременно возникли джунгли: гул насекомых в деревьях и щебет невидимых птиц. Ветер замер в листве и превратился в горячий влажный кляп. В недвижном воздухе висело что-то мокрое. Фрида, оттеснив тигра к вешалке, продолжала наступать. Наверное, его уши были прижаты к голове, а хвост двигался из стороны в сторону. Его когти царапали деревянный пол.

– Фрида! – крикнула Рут, и вслед за этим раздался грохот падающих тел, крики, удары метлой по стене, но это была всего лишь потасовка, заключительная схватка, завершившаяся истошным визгом – словно кто-то наступил коту на хвост.

В коридоре настала тишина. Затем в щель под дверью спальни просочился свет.

– Фрида! – позвала Рут; Фрида застонала. – Ты ранена? – (Фрида постучала в дверь концом метлы.) – Можно я выйду? С тобой все в порядке?

– Оставайся на месте, – приказала Фрида, с трудом выговаривая слова. Свет погас. – Открой дверь, – сказала она. – Не смотри в коридор.

Рут открыла дверь. Мокрый запах тигра был повсюду. Фрида вошла с метлой, но без ножа.

– Все кончено, – проговорила она и заключила Рут в объятия. Ее белый халат и лицо были в крови. В крови тигра.

16

На другой день Рут поднялась чуть свет. Она прокралась мимо двери Фриды, стараясь идти на цыпочках, насколько позволяла спина. В доме был полный разгром. Пол был усыпан песком, лежавшим крошечными холмиками или завихрениями. Рут решила его подмести, но оказалось, что внизу он липкий, как бы пропитанный какой-то жидкостью – у каждой песчаной горки была длинная влажная нога моллюска, – и грязь только липла к щетке. Спина болела. Ее перевернутое кресло лежало на песчаном полу. Рут ощутила под ногами твердые предметы, поначалу принятые ею за зубы и когти тигра, однако при ближайшем рассмотрении оказавшиеся кусочками гравия. Вокруг валялись осколки стекла, разбитого Фридиной метлой или тигриным хвостом, а лампа наклонилась, словно пьяная. Но трупа тигра нигде не было видно.

Фрида накрыла участок перед наружной дверью брезентом, прижав его к полу ведрами с водой. Вода пахла ржавчиной и, когда Рут окунула в нее палец, оказалась цвета ржавчины. Она не могла поднять ведра, чтобы заглянуть под брезент, но, открыв наружную дверь, увидела что-то большое, лежавшее в траве на краю подъездной дорожки. Вокруг была грязь. Должно быть, ночью Фрида несколько часов подряд наполняла ведра водой и выливала их на дорожку, проделанную телом тигра. Она не позволила Рут выйти из комнаты.

Когда появилась Фрида – в белой форме, с туго стянутыми в пучок волосами она еще больше напоминала косметолога, – Рут, в ночной рубашке, дремала в своем реклайнере.

– Вставай, лежебока, – сказала Фрида. – В десять пятнадцать автобус.

– Какой автобус? – Рут, прищурившись, недоверчиво смотрела на нее.

– Чтобы ехать в город. В банк.

– А разве Джордж за нами не заедет?

– Я же сказала тебе, дорогуша, что Джордж сбежал. А теперь поторапливайся, или мы опоздаем.

– Мы пойдем в банк?

Фрида помахала книгой перед лицом Рут. На книге было написано: ВЕРЬ ФРИДЕ.

– Знаю, знаю, – немного раздраженно проговорила Рут.

– Раз, два! – крикнула Фрида, хлопнув в ладоши.

Она вытащила Рут из реклайнера, отвела в спальню и занялась ее одеждой. Рут молча сидела на краю кровати. Прическа Фриды была такой аккуратной, а форма такой белоснежной, что невозможно было представить себе окровавленную Фриду прошлой ночи, не считая синяков на руках.

Фрида возилась в открытом гардеробе Рут.

– Что-нибудь строгое, что-нибудь строгое… Попробуй вот это. – Она протянула элегантный серый костюм с юбкой.

– Он слишком официальный, – сказала Рут.

– Просто примерь его. Справишься? – Фрида приблизилась к Рут и стала стягивать с нее ночную рубашку.

– Я сама! – Мысль о том, чтобы стоять нагишом перед Фридой, была ужасной. Перед гордой, решительной Фридой с налаченными волосами, которая убила тигра.

Фрида подняла руки вверх:

– Тогда поторопись. – Она отвернулась, но осталась в комнате.

Рут сражалась с юбкой. Когда она надевала этот костюм в последний раз? Несколько лет назад, и он был немного велик. Когда ей удалось застегнуть юбку, она осталась настолько довольна собой, что отважилась спросить:

– Фрида, а где тигр?

– Теперь тебе не о чем беспокоиться, – ответила Фрида.

– Мне просто хочется узнать, где он. Мне показалось, что можно было бы что-нибудь устроить… какую-то церемонию. Вроде похорон.

– Я убила его ради тебя, а ты хочешь устроить похороны? – спросила Фрида своим самым недоверчивым тоном. – А теперь пошевеливайся. Уже без пяти десять.

– Мне нужны чулки, – сказала Рут.

Фрида повернулась, оценивая ситуацию. Рут ненавидела толстые телесные чулки, которые она видела на других пожилых женщинах. В официальных случаях, требующих костюма, она предпочитала тонкие черные чулки.

– Они в верхнем ящике, – добавила Рут.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказала Фрида. – Надень туфли. Быстрее, быстрее! Не то мы опоздаем на автобус.

– Мы можем вызвать такси, – сказала Рут, отчаявшись, но Фрида загородила ей путь к комоду и постучала себе по кисти, как будто там были часы.

– Сколько раз тебе повторять? – спросила она, подталкивая Рут к двери. – Джордж сбежал.

– В огромном мире много других такси.

В коридоре Фрида протянула ей стакан воды и таблетки, и Рут умело их проглотила. Потом сняла с вешалки висевшую там сумочку.

– Осторожно, там ведра, – предупредила Фрида. – Не споткнись.

Она торопливо повела Рут в сад перед домом и к подъездной дорожке, где Рут задержалась, пытаясь обнаружить свидетельства расправы с тигром. Когда она вышла на дорогу, Фрида уже преодолела половину спуска и ждала ее внизу.

– Что мне с тобой прикажешь делать? Посадить на закорки? – крикнула она. Рут не отвечала; Фрида снова пустилась в путь. – Инвалидное кресло – вот что тебе нужно! – крикнула она.

Мысль об инвалидном кресле не радовала Рут. Она сделала несколько быстрых шажков, чтобы догнать Фриду. Если бы только Фрида не шла так быстро, если бы только юбка не сковывала движений. Как показательно, подумала она, для меня и вообще для пожилых людей – бояться инвалидного кресла. Хотя, в сущности, что плохого в том, что тебя возят? В данный момент она не возражала бы против того, чтобы ее понесли на закорках. У нее даже мелькнула безнадежная мысль, что, может быть, Фрида еще раз предложит свои услуги.

– Инвалидное кресло нужно людям, у которых отказали ноги, – сказала Рут.

– И спина! – крикнула Фрида. – Людям с больной спиной!

На автобусной остановке было пусто. Она внезапно возникла перед ними, непостижимо знакомая. В такой сырой и пасмурный день никто не стал бы тратить силы на то, чтобы приехать на этот участок пляжа. В такую погоду берег выглядел опасным и грязным. Море – неприветливым, а небо – бесцветным и низким. На автобусной остановке Фрида заволновалась, как будто кто-то над ними подшутил, никакой автобус не придет и они будут ждать здесь вечно. Ее всегда ужасно злило, что ее могут оставить в дураках. Рут уселась на лавку, которая показалась ей прочнее, чем остальные твердые предметы, попадавшиеся раньше. Машина притормозила и снова продолжила путь. Рут не хотелось сидеть спиной к морю или к дороге, поэтому она хранила нервное молчание, словно то, что она надежно затаилась, могло спасти ее от засады. Фрида тоже молчала. На самом деле они могли бы вообще никогда не встретиться или случайно встретиться на этой остановке, и во время посадки Фрида могла бы из вежливости пропустить Рут вперед и даже улыбнуться ей, и их отношения на этом бы закончились. Потом у них была бы другая, более рискованная жизнь, в которой они никогда бы не узнали друг о друге.

– Автобус едет, – объявила Рут, хотя это было совершенно очевидно.

Фрида прошла в автобус первой и заплатила за обеих. Рут узнала водителя. У него были длинные пышные, как у юноши, волосы, но абсолютно седые. Он улыбнулся ей и сказал:

– Снова туда и обратно, да?

От улыбки его лоб наморщился, а брови полезли вверх, к юношеским волосам.

Фрида взяла Рут за руку.

– Пошли, Рути, – сказала она.

Ладонь Фриды напоминала бифштекс, завернутый в бумагу.

Сегодня в автобусе было не так людно. Несколько пассажиров сидели в нарочитой тишине, как будто столь мрачная погода препятствовала общительности. Фрида матросской походкой двинулась вперед по проходу, таща за собой Рут.

– Как мило! – сказала Рут, устраиваясь рядом с Фридой, и женщина приблизительно возраста Рут, через два сиденья впереди, с остатками волос, повязанных шелковым шарфом, неодобрительно покосилась на нее, как будто она заговорила во время киносеанса.

Фрида молчала. Спина Рут раскалывалась от каждого толчка. На сиденье рядом с Фридой оставалось так мало места, что при любом намеке на левый поворот Рут приходилось крепко держаться за перекладину впереди, чтобы не вылететь в проход. Она попыталась устроиться поудобнее, но Фрида прошептала:

– Перестань на меня наваливаться!

Сегодня город казался другим: более серым и пустынным. Дождь еще не шел, но дома и сады съежились в ожидании ненастья. Автобус задержался у знака «Стоп», и Рут из окна увидела женщину, которая снимала с бельевой веревки полотенца и то и дело оглядывалась на не внушавшее надежды небо. Веревка раскачивалась под порывами ветра, и охапка полотенец в руках у женщины росла. Ей некому было стирать, у нее не было Фриды. Рут испытала жгучее презрение к этой испуганной женщине с ее бельем. О, если бы в ту же секунду разверзлись небеса и Рут смогла бы наблюдать за метаниями этой женщины и полотенец! Но автобус тронулся с места, и на стекло не упало ни единой капли.

– Вот наша остановка, – сказала Фрида и начала вставать, поэтому поднялась и Рут.

Автобус затормозил и дернулся, и Рут чуть не упала. Подхватив ее, Фрида громко вздохнула, а другие пассажиры, кроме суровой женщины в шарфе, приподнялись со своих сидений, чтобы ей помочь.

– Не ломай комедию, – сказала Фрида, ведя Рут по проходу, потом они оказались на главной улице города, а остальные пассажиры толпой выходили за ними из автобуса.

– Пропустите! Пропустите! – выкрикивала Фрида, таща Рут к тротуару.

Рут крепко прижимала к себе сумочку. Ее жакет немного сдвинулся вправо. Фрида шагала вперед, а Рут, поправляя костюм, следовала за ней.

– Не могу понять, – сказала Фрида, – как ты жила одна.

Дорогу, запруженную машинами, переходили рабочие со стройки. У них были широкие счастливые лица, и Рут со страхом наблюдала за ними, потому что они подвергались опасности. Женщина с ярко-рыжими волосами остановилась и, улыбнувшись Рут, заговорила с ней. Рут понимала, что должна ее узнать, но не могла.

– Мы идем в банк, – сказала Рут, показав на Фриду, ждавшую под навесом Колбасного короля.

– Тогда не стану вас задерживать! – воскликнула женщина и зашагала дальше.

– Ты что, знакома здесь со всеми? – раздраженно спросила Фрида, и Рут опустила голову.

Догнав стоявшую под навесом Фриду, она отвернулась от витрины мясника, открыла кошелек и проверила его. Деньги и визитные карточки были на месте. Возможно, они были там и вчера, под бдительным взглядом Колбасного короля. Фрида перебирала бумаги, которые вынула из сумки, разглаживала их и проглядывала. Ее сумка была открыта, и там зачем-то лежала книжка, на которой Рут сделала надпись.

Рут с интересом отметила, что на фоне дверей, машин и почтовых ящиков большого мира Фрида уменьшилась в размерах. Но все равно оставалась самой заметной фигурой на улице. На кого еще там стоило смотреть? В тусклом свете хмурого дня ее волосы сияли, а плечи были такими же широкими, как у рабочих со стройки.

– Ты готова, Рути? – Фрида едва не дала ей руку, а Рут едва ее не взяла.

– Мне хотелось бы увидеть тигра, – сказала Рут, понимая, как льстиво звучит ее голос.

– Это невозможно, – ответила Фрида. – Он в море.

– А как он туда попал? – спросила Рут.

Люди обходили их, чтобы зайти в мясную лавку, и колокольчик нежно звенел. Рут подошла вплотную к Фриде.

– Сначала я волокла его по земле, потом погрузила на тачку. Он был обезображен, Рути. Ты вряд ли захотела бы на него смотреть.

– Как обезображен?

При ближайшем рассмотрении Фрида казалась изможденной. Ее лицо с убранными назад волосами выглядело старше и грустнее, а круги под глазами темнее. Она не спала почти всю ночь, волоча тигра к морю.

– Я вспорола ему живот, – сказала она. – Тебе действительно хочется знать? Кишки вывалились наружу. А потом, чтобы его прикончить, я перерезала ему глотку. Было много крови.

– Я не боюсь крови. Я практически выросла в больнице.

– Как и все. – Фрида застегнула молнию на сумке и расправила квадратные плечи. – Ты готова пойти в банк?

– Но как он оказался в открытом море? Его не выбросит на берег?

– Я уложила его на тачку, – продолжала Фрида бесцветным голосом. – Хвост, лапы и сверху голову.

– Он был тяжелый?

– Ужасно тяжелый. Потом я повезла его на тачке к морю, и это, по правде говоря, было нелегко. Был отлив. Солнце еще не взошло. И я толкала тачку вперед, в океан, пока тигр не всплыл.

– В халате?

– Я его сняла. – Фрида кашлянула.

И Рут увидела Фриду в светлеющем море, обнаженную, толкавшую тачку; увидела, как вода поднимает тигра и уносит прочь. Мокрый, со вспоротым животом, он казался меньше и темнее, но все же оставался тигром.

Фрида положила ладонь на руку Рут и сжала ее:

– Мы сделаем это, Рути? Спасем мой дом?

– В котором она умерла, – сказала Рут.

Банк был безопасным и надежным местом, но Рут не слишком одобряла банки на берегу. Она давно жила около моря, но крики чаек и пальмы среди сосен до сих пор казались ей чем-то праздничным. Банк, расположенный в подобном месте, должен был выдавать деньги на покупку мороженого и пляжных полотенец и плохо вязался с церемониалом ипотеки. Гарри с Рут брали ипотеку, чтобы купить этот загородный дом. Гарри говорил об ипотеке как о престарелом родственнике, который выздоравливает медленно, но, безусловно, идет на поправку. Когда они ее выплатили, они приехали сюда на уик-энд – мальчики уже выросли, – и Гарри сказал: «Наверное, мы переедем сюда, когда я выйду на пенсию». – «Ах нет, – мгновенно ответила Рут. – Что мы здесь будем делать?»

Гарри ушел на пенсию, они переехали сюда, и весь день они были вдвоем, Гарри и Рут.

– Иди вперед, – сказала Фрида.

Автоматические двери открылись и закрылись, немного резко, без всякого усилия со стороны клиентов, и несколько кусков бумаги и пленки, валявшихся на тротуаре, влетели внутрь и снова вылетели наружу. Фрида слегка подтолкнула Рут в спину.

– Улыбайся, – сказала она.

Рут улыбнулась. Ей захотелось взять Фриду за руку. Женщина в красном костюме пропела:

– Доброе утро!

И Рут пропела в ответ:

– Доброе утро!

Как будто они были в церкви. Что теперь скажет женщина? И что должна ответить Рут?

– Чем мы можем вам помочь? – спросила женщина.

Она была хорошенькая, молодая, с блокнотом в руках. Рут не знала, чем эта женщина могла бы ей помочь, хотя к самой идее помощи отнеслась положительно.

– Спасибо, у нас все в порядке, – ответила Фрида, увлекая Рут к очереди, в которой стояли молодые хорошенькие женщины, многие из них с детьми.

– Если вы скажете мне, зачем сюда пришли, возможно, я смогу ускорить ваше обслуживание, – сказала женщина, следуя за ними на высоких каблуках. Ее волосы застыли платиновыми волнами, а на груди был бейджик: ДЖЕННИ КОННЕЛ. АССИСТЕНТ ПО ОБСЛУЖИВАНИЮ КЛИЕНТОВ.

– Ваши двери сошли с ума, – сказала Рут.

– Сошли с ума? – Дженни Коннел улыбнулась. – Мне это нравится. Они всегда барахлят, когда ветер. Я очень сожалею.

Она ничуть не сожалела, и Рут оценила это. Двери открылись, и бумага с пластиком влетела внутрь и опустилась, когда двери закрылись. Двери открылись опять, и бумага улетела. Как прилив и отлив.

Фрида прижалась к спине Рут, как когда-то маленький Филип.

– Итак, чем мы можем вам помочь? – спросила Дженни. Но теперь она смотрела на Фриду.

– Мы здесь, чтобы спасти дом, – сказала Рут.

Дженни улыбнулась еще шире, продолжая смотреть на Фриду.

– Мы здесь, чтобы перевести деньги, – сказала Фрида.

– Превосходно! – воскликнула Дженни, и Рут ощутила восторг. – Вам известно, что вы можете проделать эту операцию из собственного дома при помощи интернет-банкинга?

– Речь идет о солидной сумме, – сказала Фрида.

Дженни понимающе кивнула.

– Наш онлайн-лимит – пять тысяч долларов в день, – сообщила она.

– Больше, – сказала Фрида.

Женщина, стоявшая перед ними в очереди, обернулась, чтобы посмотреть, и Фрида, в своих белых туфлях, заерзала на месте.

– Гораздо больше, – сказала Рут.

Дженни продолжала кивать.

– Тогда вы пришли куда надо, – сказала она. – В нашем отделении трансферный лимит – двадцать тысяч долларов в день.

– У нас есть чек, – сказала Фрида.

– Тогда это не трансфер, – с облегчением сказала Дженни. – Все операции с чеками там. – Она любезно указала на стену.

– Мне сказали, что миссис Филд должна лично подтвердить подлинность чека, – сказала Фрида, даже не взглянув на стену, и вяло повторила: – Это большая сумма.

Двери банка открылись и закрылись, впуская бумагу, ветер и новых клиентов. Дженни жадно посмотрела на новичков, как будто ее потянули за рукав.

– Проходите и вставайте в очередь, – сказала она. – Кто-нибудь вами займется.

Фрида закатила глаза.

– У нас есть чек? – спросила Рут.

Фрида громко вздохнула.

– Нет, – сказала она.

– А почему ты сказала, что есть?

– Мы должны его купить.

– У меня есть чеки дома, – сказала Рут.

– Нам нужен особый чек. Помнишь? Срочный. Не беспокойся об этом, Рути. У меня все под контролем.

Фрида не выглядела так, будто у нее все было под контролем. Казалось, она с трудом сдерживает переполнявшую ее ярость. Очередь была длинной, и ветер, врывавшийся в двери, холодным для ноября. Дети плакали, матери шикали на них, дети все равно продолжали плакать, но беззвучно. Рут прислонилась к Фриде, потому что ей тяжело было стоять. Женщина перед ними снова обернулась и сказала: «У окна есть стулья», но они обе, Рут и Фрида, посмотрели на нее без улыбки, как будто она говорила на незнакомом языке. «Если вы устали», – добавила она, но Рут лишь сильнее навалилась на Фриду и кивнула. Женщина покачивала ребенка на бедре. Пожав плечами, она отвернулась, но ребенок продолжал смотреть на Рут, пока Рут не скорчила ему гримасу. Он утомленно посмотрел на нее и спрятал свою круглую головку за мать.

Когда их очередь почти подошла, Фрида усилила бдительность. Крепко сжав сумку, она напряженно ждала светового сигнала и, как только мигающий золотой номер зажегся под веселый перезвон, так стремительно рванулась вперед, что опиравшаяся на нее Рут едва удержалась на ногах. Фрида остановилась и взяла ее за руку, не грубо, но нетерпеливо. Она повела Рут к стойке с мигающим номером и как бы в качестве доказательства представила сидевшей там женщине.

Эта женщина, тоже в красном костюме, была не похожа на Дженни Коннел. Она была постарше, широкоплечая, словно созданная для того, чтобы быстро перемещаться в воде, с молодежной стрижкой. Она носила обручальное кольцо, но грызла ногти. На бейджике красовалось ее имя, Гейл, а дальше что-то сложное и греческое.

– Доброе утро, – сказала Гейл из-за стекла. Ее голос звучал из маленького микрофона, как будто ему требовалась помощь, чтобы долететь так далеко.

– Это миссис Филд, – сказала Фрида и начала вытаскивать бумаги из сумки: банковскую книжку Рут, какие-то документы и лист бумаги с написанными на нем цифрами.

– Доброе утро, – сказала Рут.

– Я социальный работник, я пришла с миссис Филд, чтобы помочь ей заполнить чек.

– У меня нет чека, – доверительно сообщила Рут.

– Нам нужно купить срочный чек, – объяснила Фрида.

Пока говорили то Рут, то Фрида, Гейл смотрела куда-то между ними, и ее лицо оставалось спокойным и бесстрастным.

– Это ведь очень быстро, да? – спросила Рут. – Срочный чек? – Ей нравилось слово «срочный», в нем звучали значительность и риск.

– Но не мгновенно, – пояснила Гейл. – Это займет один рабочий день.

– Один день, Фрида! – воскликнула Рут. – Обычно бывает три.

– Комиссия одиннадцать долларов, – сказала Гейл.

Фрида с ловкостью фокусника извлекла из сумки одиннадцать долларов.

– Спасибо, – сказала Гейл.

Какая вежливая женщина! Она изучила банковскую книжку Рут, потом посмотрела в компьютер, быстро печатая обгрызенными пальцами, но остальные ее движения были неторопливы. Фрида вцепилась в свою сумку, как будто хотела перемахнуть через стойку и сделать все сама.

– Вы хотели бы заполнить чек прямо сейчас, миссис Филд? – спросила Гейл.

– О да, – ответила Рут.

Чек переместился к стеклу, как будто жил своей собственной жизнью, и только Гейл могла его сдержать. Потом скользнул в щель между стойкой и стеклом, и Гейл подтолкнула его концом ручки. Теперь все смотрели на Рут.

– Хочешь, я помогу тебе, Рути? – спросила Фрида.

Рут всмотрелась в чек. На нем уже было напечатано ее имя, затем шел ряд цифр, в которых она узнала свой банковский счет. У нее была хорошая память на цифры.

– Это для Джорджа, – сказала Рут.

– Для Джорджа Янга, – уточнила Фрида. – Это надо написать в этой строчке. – Она ткнула пальцем в чек.

– Перевозки Янга, – сказала Рут.

– Джордж Янг. Напиши это здесь. – Фрида снова посмотрела на Гейл. – Я ее социальный работник.

Гейл кивнула:

– Ваши данные должны быть указаны в счете. Технически вы могли бы сами подписать чек.

– Но не такую сумму, – огорченно заметила Фрида. – Мне сказали, что миссис Филд должна сделать это сама.

Рут написала в строке: Джордж Янг. Ее удивило, почему в ее счете указана фамилия Фриды.

– Простите, я на минутку отлучусь, – сказала Гейл.

Звонил телефон, теперь Рут поняла, что он звонил уже некоторое время, и Гейл пошла ответить на звонок. Она оказалась выше, чем ожидала Рут.

– Сосредоточься, – прошипела Фрида. – Вот здесь. – Она взяла ручку у Рут и вывела элегантным курсивом: семьсот тысяч долларов.

– Как красиво! – воскликнула Рут.

Но когда Фрида написала сумму цифрами – как только все эти нули уместились в одну графу, – ее прыгающий неровный почерк напомнил Рут каракули школьниц.

– Теперь подпиши, – сказала Фрида.

Она дала ручку Рут, а когда та заколебалась, глядя на кривые нули в битком набитом цифрами чеке, Фрида мгновенно открыла сумку и вытащила оттуда книгу.

– Смотри! Смотри! – сказала она, раскрыв ее на титульном листе, но книга так сильно тряслась, что Рут не могла ничего прочесть. С чего это Фрида так разволновалась?

Гейл вернулась на место за стеклом. Над другими стойками мигали золотые огоньки, очередь стала длиннее, и Дженни Коннел приветствовала каждого прибывшего с новым порывом ветра.

– В наше время банки такие дружелюбные, – сказала Рут и улыбнулась Гейл, но та в ответ не улыбнулась.

– Мы задерживаем людей, – сказала Фрида, убирая книгу.

Рут подписала чек. Из Фриды как будто выпустили воздух. Она слегка осела, как будто раньше стояла на цыпочках, и затаила дыхание. Рут подсунула чек под стекло. Она ждала реакции Гейл на сумму, гордясь, что может подписать такой чек. Но Гейл никак не отреагировала на щедрость Рут. Ну что это за банк? Можно подумать, что сюда каждый день забредают миллионеры, поручая умопомрачительные чеки попечению безразличной Гейл?

– У вас есть какой-нибудь документ, удостоверяющий личность, миссис Филд? – спросила Гейл, и Фрида нетерпеливо фыркнула.

– Сейчас посмотрю. – Рут принялась рыться в сумочке. – Какой документ?

– Например, водительские права.

Рут вспомнила, что ее права хранились в бардачке машины Гарри. Она снова услышала шум машины, отправившейся в последний путь по подъездной дорожке.

– Или паспорт, – сказала Гейл.

– Чек – это чек, – сказала Фрида.

Она наклонилась к отверстию в стекле, и от ее дыхания его край запотел.

– Мой паспорт остался дома, – сказала Рут.

– Она действительно та, за кого себя выдает, – сказала Фрида. – У вас есть ее банковская книжка.

– Для снятия крупной суммы со счета требуется фотография, – сказала Гейл, безупречно чистая за фридонепроницаемым стеклом.

– Мы вернемся завтра, – сказала Рут. – Я точно знаю, где лежит мой паспорт. Он в верхнем ящике стола Гарри.

– У нас нет времени, – сказала Фрида.

– Или сегодня днем! – продолжала Рут. – Мы сядем на автобус.

– А как насчет дисконтной карты для пожилых, миссис Филд? – Казалось, Гейл с самого начала приберегала эту возможность, а теперь радостно ее предложила.

Фрида взяла кошелек из рук Рут и начала перебирать карточки.

– Она должна быть там. – Рут посмотрела на Гейл, ища поддержки, но Гейл смотрела на руки Фриды.

Ворвавшийся ветер закружился вокруг костюма Рут. Вспомнив, что на ней нет чулок, она смутилась. Фрида передала Гейл карточку, та, проверив ее, кивнула и что-то напечатала. Дженни Коннел приветствовала нового посетителя. «Добрый день!» – пропела она. Рут сжала колени. Она посмотрела на часы – было ровно двенадцать.

17

Фрида взяла такси, чтобы доехать до дому, и сама заплатила за него. Водитель знал Фриду. Он шумно вспоминал былые дни, изображая Джорджа на работе и на отдыхе, откуда Рут заключила, что он когда-то работал в злополучных «Перевозках Янга». Фрида сидела, плотно сжав губы. Она, несомненно, оберегала свое достоинство, не выдавая Джорджа, но Рут не терпелось рассказать водителю обо всех его отвратительных поступках.

Состояние дома удивило Рут. Он был замусоренным, пыльным и пропах соленой грязью, как будто сквозь него прошел прилив. Рут вспомнила, что это проделки тигра, и почувствовала усталость. Ей захотелось прилечь, чтобы дать отдых спине. Фрида была учтивой, она сняла с Рут туфли и жакет и предложила принести воды или чаю.

– Я просто полежу немного сверху, – сказала Рут. – Не буду раздеваться. Мне нужно быть готовой.

– К чему?

– К приезду Ричарда. Разве я не говорила тебе, что пригласила его на Рождество?

Фрида подняла ноги Рут, помогая ей лечь.

– У меня замерзли ноги, – сказала Рут.

Фрида накрыла их жакетом. Положив руку на жакет, она сказала:

– Если тебе будет что-нибудь нужно, позови меня.

И ушла, затворив за собой дверь.

Рут не спала. В спальне было светло. Фрида возилась в коридоре, убирая ведра и брезент, и тихо напевала. Зазвонил телефон, и Фрида подошла. Одну-две минуты Рут слушала, как та говорит, и думала, не взять ли ей трубку, лежавшую рядом с кроватью, но решила, что это потребует слишком больших усилий. Разговор прекратился. В доме стало так тихо, что можно было расслышать, как кто-то на берегу свистит собаке. Фрида вышла в сад, как будто намеревалась разобраться с этим свистом, но тут же вернулась. Было ветрено, высокие волны громко бились о берег. Рут почувствовала, что выздоравливает, как в детстве. Она долго лежала в постели, но, когда она села, оказалось, что прошло всего два часа.

– Фрида! – позвала она и постаралась облегчить боль в спине с помощью дыхательных упражнений, которым ее научила Фрида. И когда она встала с кровати, наградой ей было отсутствие боли. – Фрида! – позвала она.

В коридоре было пусто. Фрида вымыла пол перед наружной дверью, и он светился древесным темно-красным цветом. Ее не было ни в спальне, ни в гостиной, ни в ванной, но нигде не осталось и следа от ужасной тигриной грязи. В коридоре еще валялось несколько кусочков битого стекла, составлявших крошечный архипелаг, напоминавший Фиджи.

Фрида на кухне мыла в раковине овощи. Увидев Рут, она вытерла руки и ласково сказала:

– Добрый день, Спящая красавица. – Потом, шагнув вперед, поцеловала Рут в макушку.

– Что ты надумала? – спросила Рут.

– Подготовить тебя.

– К чему?

– К приезду твоих гостей, – ответила Фрида. – Ричарда на Рождество и Джеффа в пятницу. Мы тебя причешем.

– Опять помоем голову?

– Даже больше. Мы примем душ.

Фрида потянула вниз юбку Рут, и та соскользнула с бедер. Рут переступила через нее. Она подняла руки, и Фрида сняла с нее блузку через голову, не расстегнув ни единой пуговицы. Лифчик Рут сняла сама. Она гордилась этим маленьким успехом.

– Не включай душ, – сказала Фрида, направляясь в коридор.

Рут вошла в душевую кабину, держась за поручни. Ей не удалось снять трусики, но она решила не расстраиваться из-за пустяков. Она села на табурет под душем и стала ждать Фриду. Та вернулась с расческой и бутылочкой, которую энергично трясла. Фрида напевала. Набросив полотенце на плечи Рут, она велела ей закрыть глаза, и Рут ощутила на коже головы прохладную жидкость.

– Что это?

– Тише, – сказала Фрида. – Закрой глаза.

Затем возник резкий запах, проникавший под веки. Фрида расчесывала, массировала и смачивала волосы Рут; ужасный едкий запах теперь воспринимался как что-то эффективное, как некая защита. Рут вспомнила, что так пахли волосы Фриды сразу после окраски.

Открыв глаза, Рут заметила на коже, там, куда попала краска, темно-коричневые пятна.

– Какая темная!

– Не беспокойся, – сказала Фрида. – Я наложила светло-пепельный, очень утонченный цвет. Когда приедет Ричард, ты будешь невероятно хорошенькой. Можешь так немного посидеть?

Рут решила, что может. Со своего табурета в душе она слышала, как Фрида ходит по дому. Из комнаты Филипа донесся шум. Значит, Фрида собирает вещи. Она уезжает. Это из-за меня, это я ей сказала, подумала Рут, и испугалась того, что натворила. Она находилась внутри раскачивающегося колокола. Над головой возвышался его купол, а под ногами разверзлась темнота, в которой не было никого, никого. Рут охватил страх. Он накатывал на нее волнами, и каждый раз, когда он приходил, он оставлял частицу себя, и все эти остатки страха скопились под куполом колокола. Рут никогда так не боялась тигра и даже человека в телефоне, который сказал, что Гарри умер. Она вспомнила, как он сказал: «Приезжайте в больницу взглянуть на вашего мертвого мужа», но, конечно, он не мог так сказать. Рут выплыла из темноты, держась за что-то – за Ричарда? Это мог быть Ричард, – и не сгинула, но страх лишь усилился, и тогда появилась Фрида.

– Не плачь, – сказала Фрида, и Рут поняла, что плачет. Душевая кабина усиливала звук. – Что случилось?

– Мне очень страшно, – сказала Рут. Она вытянула руки, как будто собиралась что-то увидеть на ладонях. – Смотри, как я дрожу. – Но она не дрожала.

– Чего ты боишься? Тигра я убила. Тигр мертв.

– Да здравствует тигр!

– Нет, глупышка, – сказала Фрида. – Смерть тиграм, помнишь?

– Смерть тиграм, – повторила Рут Фриде, убийце тигров, и страх, отступивший ненадолго, вернулся снова, и теперь она знала почему. Потому что Фрида уезжала. Вся безопасность, на которую она рассчитывала, улетела от нее, исчезла из-под ног, промчалась над садом и над морем. Вот что она чувствовала.

Фрида включила душ, и нежная вода побежала темными струйками по бледной коже Рут.

– Закрой глаза, – приказала Фрида. – И рот. – Но она сказала это ласково.

Рут закрыла глаза и рот, но откуда-то по-прежнему доносился ужасный шум, возможно из ее собственной глотки.

– Я хотела высушить тебе волосы феном, – проворчала печальная, ласковая Фрида. – Но ты спишь на ходу.

Вода стала чистой, и Рут уже не сидела под душем. Она была в спальне, и Фрида надевала на нее ночную рубашку. Рут сказала, что у нее горит лицо, и Фрида вышла и вернулась с влажной тканью, чтобы его протереть.

– Не понимаю, из-за чего весь этот шум, – сказала Фрида, и Рут, сочтя это жестоким, заплакала еще сильнее. Ее грудь вздымалась, набирала воздух и опадала, и Фрида похлопала ее по лицу:

– Перестань, Рути. Ты приняла таблетки. Все будет хорошо. Ты хотела, чтобы я ушла, а Джеффри приехал в пятницу.

Фрида уложила Рут в постель, оглядела комнату и ушла, прикрыв за собой дверь. Всхлипывания Рут перешли в глубокие вздохи. Она поняла, что засыпает, потому что хорошо помнила, как в детстве засыпала в слезах, не веря, что у нее получится.

Рут проснулась ночью от голода и посмотрела на часы. Было всего одиннадцать. Она позвала Фриду, но никто не ответил. В животе у нее урчало, и она уселась на кровати и встала. Спина не болела. Она давно не была такой податливой. Увидев себя в зеркале, Рут помахала рукой; в темноте она казалась сероватым, расплывчатым пятном. Ее волосы сзади были влажными, но в других местах сухими. Она не побоялась выйти в коридор. Дом был прохладным и спокойным. В холодильнике Фрида оставила тарелку с жареными бараньими котлетами, а на фруктовом блюде лежали яблоки с бугристой шкуркой, напомнившие ей зеленые мандарины, которые она ела в детстве. Рут стояла у кухонной стойки, ела руками холодные скользкие котлеты и смотрела на залив сквозь щель в ставнях. Ни городских огней, ни лампочки на много миль кругом, ни кораблей в море. Не было даже луны. Фольга, закрывавшая котлеты, была самым светлым и самым шумным предметом на свете. Кошки не пришли на кухню, даже на запах мяса. Рут чувствовала себя как в былые дни, когда ее ноги крепче стояли на полу, а дети и муж спали. Словно вернувшись по старому адресу, она недоумевала, почему так долго отсутствовала. Даже вкус пищи был моложе. Задняя дверь была закрыта, в доме было прохладно, а тигр мертв. Из головы ушло все лишнее.

– Что за истерика! – выбранила она себя.

Рут знала, что спальня Фриды окажется пустой, но все равно заглянула туда, чтобы подтвердить свою догадку. Тем не менее ее удивило, что там все было так же, как до Фриды. Как будто семнадцатилетний Филип только что покинул свою комнату в поисках лучшей судьбы. Фрида поменяла постель и подмела раскрошенные таблетки. Убрала зеркало и всю свою косметику, а комета Галлея вернулась на небо беззеркальной стены.

Рут старалась обнаружить следы Фриды в других частях дома, но их не было, если не считать ее долговременного наследства: призрачного блеска полов и нового порядка книг на полке над телевизором. Иначе можно было подумать, что она вообще не появлялась. Часы тикали громче. Без тигра, птиц или Фриды из мебели ушла жизнь, то есть она вернулась к прежней функции привычного удобства. Кружевные занавески на окнах казались серыми, Рут подошла к ним, выглянула в сад и с изумлением увидела, что на пороге кто-то сидит. Это была Фрида. Она сидела совершенно неподвижно, пристально глядя в темноту. Словно каменное изваяние, пробудившееся к жизни. Рядом стоял чемодан, она кого-то ждала. Вероятно, Джорджа. Кого еще ей ждать? Но Джордж украл деньги и дом, в котором умерла ее мать. Зачем ей ждать Джорджа?

Рут не утратила спокойствия. У нее не возникло желания позвать ее, или постучать в окно, или открыть наружную дверь. Она знала, что Фрида ее покидает, но не потому, что Рут ей об этом сказала, в конце концов, она говорила об этом и прежде, но безрезультатно. Фрида делала только то, что хочет. Рут понимала это так же хорошо, как и то, что Фрида была с ней нечестна и обманула в чем-то важном. Часы затикали громче. Рут вернулась в спальню, не потрудившись взглянуть на свое отражение в зеркале. В зеркале никого не было: ни Фриды, ни Гарри, ни даже Ричарда. Кошки последовали за ней на своих пружинистых лапах и остаток ночи спали так же, как она: без движения, без снов, молча. Наутро, проснувшись, Рут вернулась в гостиную и выглянула в окно. Фрида по-прежнему сидела на пороге.

18

Утро было спокойным и ясным. Ярко светило солнце, до горизонта простиралось матовое море, и ветер не качал траву. Весна еще не кончилась, был только ноябрь. Рут постучала по стеклу, отодвинув кружевную занавеску, и стучала до тех пор, пока Фрида не обернулась. Сидевшая на пороге Фрида казалась очень молодой, как будто ночь, проведенная на воздухе, стерла с ее лица все лишнее, что успело на нем скопиться, осталась только усталость и что-то детское. Она была свежа, как привозное молоко. Потом она отвернулась, и, хотя Рут опять постучала и позвала через стекло «Фрида!», сложив ладони рупором и округлив губы, как будто это могло усилить звук, Фрида просидела на пороге еще минут двадцать и только потом вошла в дом.

– Мне нужно позвонить по телефону, – угрюмо проговорила она, угрюмо прошла на кухню и там уставилась на телефон, словно тот был переодетым врагом. – Позвольте мне сделать один звонок, офицер, – сказала она и рассмеялась.

Оставшаяся в гостиной Рут снова выглянула в окно. Чемодан Фриды по-прежнему стоял на засыпанной песком траве. Он вполне мог сойти за огромный серо-белый плод.

– Твой чемодан, Фрида! – крикнула Рут, но Фрида не отозвалась.

Она расхаживала взад-вперед по кухне, прижав к себе телефон и наматывая на руку провод, пока в конце концов не прикрутила себя к стене и уже не могла ходить. Она, прислушиваясь, ждала. Потом, повесив трубку, набрала другой номер. На другом конце линии раздался голос, но даже отсюда – Рут опиралась на край обеденного стола, чтобы было легче стоять, – было ясно, что это запись. Рут направилась на кухню. Фрида, глубоко вздохнув, положила трубку на место и прижалась головой к стене.

Потом она обернулась и посмотрела на Рут.

– Джордж исчез, – сказала она.

– Я знаю, – ответила Рут.

– Да, но в этот раз он исчез на самом деле. По-настоящему. И прихватил с собой все мои деньги, а значит и твои, моя милая. Он забрал с собой все.

Но разве это было важно? Совсем не важно.

– Он сделал это, – сказала Фрида, опершись на диван. Она была настолько изумлена, что казалась почти счастливой. – Он в самом деле исчез вместе с деньгами.

Смысл случившего начал проясняться. Фрида утратила контроль над ситуацией. Она была напугана. Она победила тигра, но теперь, побледнев, опиралась на диван, потому что не доверяла своим ногам.

Как он мог забрать с собой все? Все осталось здесь: дом, кошки, море, Рут и Фрида.

– Он оставил нас в дураках, – сказала Фрида, все еще с оттенком удивления в голосе. – Этот мерзавец все погубил, – теперь ее голос звучал громче, – а я так тяжело трудилась. Посмотри! – Она вытянула руки. – Я мыла эти полы тысячу раз или больше, готовила и убирала, я поселилась здесь, потому что он сказал, что так мы сэкономим на квартплате и нам будет легче завоевать доверие… Я жила этим домом и тобой, Рути, тобой! Месяцами! А он всего лишь говорил: «Ты этого достойна, немного погоди, ты это заслужила» – и разъезжал на своем проклятом такси. И вот теперь он прикарманил все.

Фрида смотрела на Рут, как будто та могла исправить что-то или хотя бы посочувствовать ее несчастью. Рут робко улыбнулась. Она хотела сказать, что все будет хорошо, но ей стало трудно дышать. Вероятно, какая-то часть ее существа возмутилась, но какая? Ей полагалось рассердиться на Джорджа, и она рассердилась.

– Я говорила ему, что надо выбрать мужчину! – яростно проговорила Фрида и встала. – С женщинами лучше не связываться. Я говорила ему, что это гораздо сложнее. Женщин все опекают. К тому же у нее есть сыновья. Они всегда поднимают шум. Но нет, нельзя терять ни минуты, вот эта женщина, Фрида, вот она! Мне надо было… – она повернулась, чтобы посмотреть на телефон, словно он каким-то мистическим образом связывал ее с Джорджем, – мне надо было заставить его все это сделать, а самой сбежать, и где бы тогда он был?

– Ах, Фрида, я не могла поселить мужчину в доме. Что подумали бы люди?

– Вот именно! – крикнула Фрида. – Вы с ним давно бы поженились, любовь моя. Да, поженились бы. Не прикидывайся овечкой! И Джордж прогнал бы Ричарда палкой.

– Но я даже не знаю Джорджа, – возразила Рут.

– Зато я знаю, – сказала Фрида. – Господи боже, я знаю его как облупленного. Он трахнул бы золотую рыбку, если бы у той были деньги.

Она подошла к окну, хлопнула по нему ладонью, так что стекло и море затряслись, и топнула ногой, как будто ее приковали к столу. Потом она ненадолго затихла, и Рут попыталась решить, плачет Фрида или нет. Резко повернувшись, Фрида крикнула:

– И что теперь? Что теперь? – Ее глаза были сухими, но лицо исступленным и потерянным. Внезапно она согнулась пополам, как от боли. Закрыв лицо руками, она сказала уже мягче: – Что мне теперь делать?

– Выпрямись, – сказала Рут. – Мне трудно наклоняться. – Но она все же попыталась наклониться, и Фрида протянула руку, чтобы ее остановить.

– Не надо, – сказала Фрида и выпрямилась, а потом прижала Рут к себе, приподняв над полом. На ее лице застыло тихое отчаяние, тело дрожало. – Он бросил меня, Рути, – сказала она. – Я осталась ни с чем. Что мне делать?

– Опусти меня, – сказала Рут, хотя не была уверена, что хочет этого, и Фрида поставила ее на ноги.

– Мне снился сон, что море поднялось и пришло к нам сюда, на наш холм. – Фрида глядела из окна на воду, и на ее покрасневшем лице вновь появилось удивленное выражение. – И на волнах качались все эти корабли, знаешь, старые корабли, какие показывают по телевизору: с парусами, с клубами дыма из широких труб. Они плыли прямо к нашему холму, и люди на борту махали нам как сумасшедшие. Трудно сказать, зачем они махали: приветствовали или просили уйти с дороги.

– И что ты сделала? – спросила Рут.

Это зрелище показалось ей приятным, вроде кораблей, стоявших в Суве, на одном из них была королева. И королева плыла на корабле вместе с Ричардом до самого Сиднея.

– Я проснулась, – ответила Фрида.

– Вероятно, это самое лучшее, – разочарованно проговорила Рут.

Фрида направилась к задней двери. Она была в пляжных туфлях и пальто, но под пальто были коричневые брюки. Рут никогда не видела Фриду в коричневом. Должно быть, она переоделась ночью.

– Что нам делать, Рути? – озабоченно спросила Фрида. – Потому что мы можем делать что угодно. Понимаешь? Пойти в сад. Или спуститься к морю. Нет, подождем. Есть более важные вещи. Какие? Какие? – Фрида говорила сама с собой. Она вернулась на кухню. – Какой сегодня день? – спросила она себя. – Четверг? Сегодня четверг! Ты понимаешь, Рути, что Джордж меня бросил и украл все наши деньги?

И, выйдя из кухни, она направилась к наружной двери.

Так, значит, Джордж украл деньги у всех. Рут хлопнула в ладоши – раз, два. Так она делала, когда дрались кошки или дети плохо себя вели. Резкий звук успокоил ее. Спина не болела, и это было замечательно. Но все же: все наши деньги! Вспомнив пустой кошелек в мясной лавке и лицо Колбасного короля, она подумала: когда же Джордж успел это сделать? Они боялись тигра, тогда как реальной опасностью был Джордж. Рут пожалела, что с ней нет Гарри, потому что он был достойным и предусмотрительным и не позволил бы ей ночью оставлять дверь открытой. Это смутило бы и огорчило Гарри, будь он здесь. Но где же он был? Все наши деньги! Фрида вернулась с чемоданом:

– Я хочу тебе сказать, что, если бы мне пришлось выбирать между тобой и Джорджем, я выбрала бы тебя. Я хочу, чтобы ты об этом знала. – Фрида была очень серьезной. Поставив чемодан на обеденный стол, она отперла его и стала вынимать оттуда разные вещи: из стекла, золота и серебра, которые показались Рут знакомыми. – Если бы я знала, как все обернется, – пояснила Фрида, – если бы я знала, каким подонком он окажется.

Рут разглядывала вещи на столе.

– Посмотри на меня, – сказала Фрида, и Рут посмотрела, а потом опять на стол и опять на Фриду, потому что Фрида взяла ее за подбородок и деваться было некуда. – Скажи мне, что знаешь, что я бы выбрала тебя. – На лице Фриды не было ни любви, ни ненависти, была убежденность.

– Что это? – спросила Рут, отворачиваясь.

– Подарки.

– Мне?

– Они предназначались мне, – сказала Фрида, – но теперь ты можешь забрать их себе. Я не против.

Одна вещица была похожа на обручальное кольцо матери Рут. Рут протянула руку, и Фрида дала ей кольцо. Золотое, с россыпью бриллиантов. Обручальное кольцо ее матери.

– Красивое, правда? – сказала Фрида.

Насколько помнила Рут, Фрида никогда не употребляла слова «красивый», и Рут преисполнилась гордости. Она надела кольцо на палец, где плотно сидели другие кольца.

– Велико, – вздохнула Фрида. Потом она взяла Рут за руку, постучала по кольцам Рут, подаренным ей на помолвку и на свадьбу, и сказала: – Я сказала ему, что не возьму эти кольца. Они навсегда твои.

Рут сжала кисть в кулак:

– Они действительно мои. Мне подарил их Гарри.

– Так я ему и сказала. А теперь я тебе кое-что покажу.

– Ты не торопишься?

– Сегодня только четверг.

Фрида пошла в кабинет. Она вернулась с письмом на тонкой голубой бумаге и помахала им в воздухе, словно тонким голубым флагом.

– Теперь тебе можно это показать, – заявила она. – Какая разница? – Она осторожно передала листок Рут.

Письмо от Ричарда.

– Это последнее, – сказала Фрида. – Но есть и другие. После своего отъезда он писал тебе почти каждый день. Если хочешь, я дам тебе все.

– О! – Внутри у Рут что-то сжалось, очень сильно, но потом отпустило. Она посмотрела на письмо. «Моя драгоценная Рут…» – начиналось оно, но дальше читать она не смогла.

– Ты доверяла мне, – сказала Фрида. Это прозвучало не как вопрос.

– Никогда нельзя поручиться… – сказала Рут. Ей казалось вероятным, что она не доверяла Фриде. Но тогда она не доверяла самой себе.

– Вот именно. – Фрида что-то написала на листе бумаги и прикрепила его к телефону.

– Это номер Джеффа, прямо здесь, на телефоне.

– Чтобы позвонить Джеффу, нажимаешь звездочку, а после единицу.

– Забудь об этом. Я давно это стерла. Тебе нужно звонить по этому номеру, видишь его на телефоне? Ты помнишь, как работает телефон? Да, еще… Я убавила звонок, чтобы ты его не слышала.

– Зачем?

– Чтобы ты ни с кем не разговаривала. Хотя Джеффа я не могла остановить. Такие люди, как Джефф, всегда поднимают шум. Ты любишь меня, Рути?

– Да, – не размышляя, ответила Рут. И это означало, что она говорит правду.

– Я знаю, – сказала Фрида и взяла Рут на руки, как ребенка.

В руках Рут все еще держала письмо.

– Куда мы идем?

– Просто в сад.

– Ты знаешь, что ты будешь делать?

Фрида покачала головой:

– Не имею ни малейшего представления.

Рут не поверила. Когда они вышли из дому, Рут увидела в окнах столовой свое отражение: на руках у Фриды, с другими волосами.

Фрида отнесла Рут в тенистую часть сада и поставила в неровную траву. Спиной Рут слегка оперлась на ветку плюмерии.

– Я сейчас, – сказала Фрида.

Рут смотрела, как Фрида входит в дом. В ней что-то изменилось, но что? У нее были те же темные прямые волосы, она по-прежнему была высокой и плотной. По-прежнему была Фридой. Из-за того что в руках у Рут было письмо Ричарда, она посмотрела на него опять. «Моя драгоценная Рут, Фрида говорит мне, что ты идешь на поправку. Такие хорошие новости следует отметить». И ниже на странице: «Тебя не смутит, если я скажу, что ты самое очаровательное существо на свете?» Она вспомнила его почерк. Когда-то она хранила все его образцы, какие только могла найти. Ей нравились длинные t, h и l с уверенным наклоном. Он целовал ее на балу и потом, в спальне. Был ли он хорошим мужем? Или это был кто-то другой? Мужем был Гарри, но его больше нет.

– Гарри! – позвала она, и ветер подхватил ее зов. Где он? Возможно, в саду. Она прислушалась. – Гарри! Дорогой!

Сад был пуст. Там не было ни кошек, ни растений. Он был голым и дочиста отмытым. Листьев на деревьях тоже не было, как будто кто-то ободрал каждую ветвь. Солнца не было тоже. Только дюна, сероватая, и небо, сероватое, и вдали бело-черное море.

– Я здесь! – крикнула Фрида.

Она вышла в сад с креслом Рут и поставила его на плоскую площадку рядом с плюмерией. Потом подошла к Рут и обняла, как тогда, когда Рут вернулась из города с Эллен.

– А я здесь! – сказала Рут.

Она по-прежнему оглядывалась, ища Гарри. Наверное, он стоит на коленях у какой-нибудь клумбы, вероятно рядом с гортензией. Цветы гортензии не опадают. Они становятся бурыми – ведь так? – но остаются на кусте. Лучше бы они осыпáлись. Раньше Гарри приходилось их срезать. Возможно, она могла бы ему помочь, есть такие черви, которые едят головки цветов. Рут потопала ногами, чтобы вызвать червей из-под земли. Этот звук проник в дюну, и к нему присоединились другие звуки: рост корней, беготня крабов, шум насекомых, роющих ходы в песке. Фрида обняла ее крепче, успокаивая.

– Ну-ну, что случилось? – спросила Фрида и тихо запела колыбельную.

Рут узнала мелодию, но слова были незнакомые, не совсем английские. Но потом она узнала и их, не понимая. Это была фиджийская песня. Она и Фрида покачивались на дюне, слова кружились вокруг, и колыбельная поселилась где-то внутри у Рут вместе с другими вещами: изгибом губ ее матери и мертвой собакой, которую она видела на улицах Сувы. Они все собрались у нее внутри. Рут следила за ними, и за едва заметными движениями большого тела Фриды, и за движением воздуха около ее рук, когда они двигались. Сиделки в клинике пели иногда во время работы. Матери пели своим новорожденным детям. Ее мать с отцом пели псалмы. Отец читал им вечером, пока мальчик-слуга пел на кухне. «Посмотрите на полевые лилии, как они растут, – читал им отец, и Рут старалась их себе представить, – ни трудятся, ни прядут»[5]. Я тоже не тружусь и не пряду, думала Рут. Прижавшись к животу Фриды, она чувствовала себя облаченной в славу.

Для чего эта песня? Чтобы дети уснули. Филип спал урывками в своей кроватке. Какое красивое слово «плеврит». Рядом с его кроваткой «Кот в шляпе», «Я кролик», «Беги, пес, беги!»[6]. Рут лежала и пела. Сгиб Фридиной руки был влажным, и волосы Рут прилипли к щеке. Она вспомнила, что Гарри умер. Я помню это, помню, подумала она, слава богу, это трудно забыть. Она хотела воздать ему должное. Каждая последующая минута заявляла о себе, долгая и без Гарри. А потом вся ее жизнь, ее прошлое, соединились в этой последней минуте, целиком ее заполнив, она кончилась так быстро. Она настойчиво требовала чего-то, чего Рут не могла назвать, чего-то связанного со счастьем. Как грустно не быть счастливой, подумала Рут, в любой момент, когда ты на это рассчитываешь. Она могла бы быть счастливой здесь и теперь, но на это мало надежды.

Фрида, с Рут на руках, опустилась на колени. Она по-прежнему пела, но без слов. Фрида, ставшая теперь мелодией, теплым дыханием, опустила Рут на траву. Трава была гладкой и жесткой. Поцеловав Рут в лоб, Фрида подняла руку, чтобы заслонить глаза Рут от солнца. Прервав на секунду пение, она сказала: «Нет, так не годится» – и передвинула Рут немного дальше, в тень или под толстое серое кружево плюмерии с редкими листьями, еще не расцветшей в начале ноября. На верхушке дерева сидела чайка, она не бодрствовала и не спала, всего лишь простая чайка.

– Ну как тебе, удобно? – спросила Фрида, приподняв голову Рут и подложив под нее что-то мягкое.

– Спина не болит, – ответила Рут, как будто передавая прогноз погоды. – Это замечательно.

– Молодец, – сказала Фрида.

Та стояла над ней, уже без пальто, держа в руках стакан воды, который протягивала Рут. Она дала Рут голубую таблетку, потом еще одну, а потом, поколебавшись, еще. Фрида помогла Рут проглотить каждую из них.

– Теперь тебе будет хорошо, – сказала она. – Полежи здесь немного, а когда отдохнешь, немедленно позвони Джеффри и расскажи ему про Джорджа. Договорились? Ты мне обещаешь?

– Обещаю, – ответила Рут. Земля оказалась более упругой, чем она ожидала.

– Что ты про него скажешь?

– Перевозки Янга.

– Правильно, это такси, – терпеливо сказала Фрида. – Но что он сделал? Что он сделал плохого?

– Джордж сбежал со всеми нашими деньгами.

– Молодец. Скажи Джеффу, что я оставила бумаги на столе, чтобы предъявить их полиции. Хорошо?

– Фрида, – сказала Рут, улыбаясь, – я не могу позвонить отсюда Джеффу.

– Я знаю. Тебе надо будет зайти в дом. Как тогда, когда ты жила одна и делала все сама. На этот раз спина не заболит: я дала тебе таблетки и поставила рядом стул, чтобы легче было вставать. Просто обопрись о стул, и все получится. Сейчас я уйду, а потом, когда ты отдохнешь, поднимайся, иди к телефону и срочно звони Джеффу. Но сначала дай мне немного времени. Поняла?

– Но для чего тебе время?

– Пока не знаю.

Рут по-прежнему улыбалась. Фрида стояла рядом на коленях в розовой футболке. В розовой! Все ее лицо было залито этим цветом.

– Задняя дверь открыта, – сказала Фрида, погладив Рут по щеке, – а кошки у тебя в спальне. У них есть вода и корм. Просто зайди туда, когда захочешь их видеть. Ни о чем не беспокойся, хорошо?

– Хорошо, – сказала Рут. Фрида стояла на месте, глядя на нее. – Хорошо, – повторила Рут и, заметив, что Фрида держит ее руку, стиснула ей пальцы.

Но за этим ничего не последовало, Рут не ощутила ответного пожатия и не поняла, ответила ли Фрида. Вот Гарри всегда отвечал. Одно, два, три пожатия означали «Я тебя люблю». В другой руке Рут держала письмо от Ричарда.

– Я ухожу, – повторила Фрида, но по-прежнему не двигалась. Ее лицо было страшным – спокойным, но страшным, – полным решимости и терпения. Песок и трава могли испортить ее красивые брюки.

– Тебе надо чаще носить розовый, – сказала Рут, и Фрида, отпустив руку Рут, выпрямилась. Теперь ее лица совсем не было видно.

Она немного постояла – Рут видела ее ноги, брюки немного запачкались на коленях, но пятен не осталось. На лодыжке виднелись волоски́ и маленькая родинка. Фрида повернулась и пошла к дому. Чайка все еще сидела на плюмерии.

19

Пустой сад погрузился в тишину. Все стихло: ветер, шум моря, и даже свет слегка померк, словно на солнце набежало облако. Рут опустила голову на подушку, которую дала ей Фрида, и некоторое время лежала, собираясь с силами, которые помогут ей добраться до телефона. Лежа в саду, она думала о Гарри, потому что знала, что он умер, и знала, что она об этом забыла. Ей казалось, что забыть о том, что он умер, равносильно тому, чтобы забыть, что он жил. В основном она вспоминала его лицо в постели рядом с ее лицом. Думая о Гарри, Рут стиснула руки. Терла ноги одну о другую, как делают довольные младенцы, но не чувствовала их. Как будто на них накинули что-то мягкое, тяжелое и теплое, но не одеяло. Некоторое время она размышляла о том, что бы это могло быть, и в конце концов решила – не в силах поднять голову с подушки, – что Фрида накрыла ей ноги тигриной шкурой. Потом она увидела себя под деревом под шкурой тигра, и что на это сказал бы Гарри? Он сказал бы: «Джордж, Джордж, Джордж. Янг Джордж украл все деньги на перевозку». Рут не могла сказать, перестала ли она сучить ногами. Она подумала, что Фриде следовало бы принести телефон сюда, раз уж ей так хочется, чтобы она позвонила Джорджу. Подумала, что Фриде многое следовало бы делать по-другому. Стискивая руки, она чувствовала, что в пальцы что-то врезается, и через некоторое время поняла, что это обручальное кольцо ее матери.

Скоро ей надо возвращаться в дом, чтобы отыскать там телефон. На белом проводе. Рут не чувствовала своих ног, но локти, кажется, чувствовала. Она попыталась приподняться на локтях, как тогда, когда угодила в ловушку для тигра. Но у нее ничего не получилось, как она ни пыталась. Когда она лежала в тигриной ловушке, над ней было бескрайнее небо, а здесь зеленый косой луч солнца в плюмерии. Рут знала размер этого солнца и все его свойства. Теперь оно двигалось вниз по позвоночнику, сжигая одно и притупляя другое. Его жар перемещался почти незаметно. Ее позвоночник казался ей стволом, корявым и потертым, как затонувшее бревно. Необходимо было найти то место, где этот ствол защемило под водой. Рут, обхватив его руками, дернула, и дерево всплыло на поверхность. Рут вышла из моря. Почувствовав соль на губах, она поняла, что это было море. Она не помнила, как туда попала. К тому же в руках у нее был обломок отсыревшего дерева, который с легкостью швырнула вверх; он пролетел над песком, взмыл над дюнами и умчался с далеким ветром. Прежде чем покинуть остатки розоватого заката за спиной, ветер пронзительно свистнул. Небо слегка побагровело – в море упала крошечная капля крови, – погода была очень странной. Должно быть, надвигался шторм или, быть может, уходил, или, быть может, это был его эпицентр. Он стучал в оконные рамы, как герольд, и как будто говорил: «Готовьтесь! Готовьтесь!» Надо занести стул в дом, чтобы он не сломался. Никто не мог согнать чайку с плюмерии, но, возможно, с первыми каплями дождя она улетит. Когда нет шторма, голоса китов звучат глуше, и мальчик в лодке сумеет подплыть к ним поближе. А потом Гарри, этот незаменимый человек, будет звать с берега: «Готовьтесь! Готовьтесь!» Он слишком занят, чтобы занести стул в дом, к стулу надо привязать белый провод и тянуть, как тянут древесину со дна моря. Гарри бегал по берегу и звал, а лодка казалась узкой желтой щепкой в заливе. Волны поднимались, и брызги летели на дюны. Брызги упали на плюмерию, но чайка осталась на месте. И лишь скосила один любопытный глаз. Провод был слишком тяжелым, его нельзя было поднять, стул сотрясался, но стоял на месте. Солнце исчезло, оно больше не называлось солнцем. Для него не было имени, потому что оно никогда не появится снова. Откуда-то упала голубая тонкая, как бумага, тень и метнулась внутрь дерева. Это было не так уж важно. Стул остался стоять снаружи, и человек под дюнами кого-то звал внизу. Окна стучали и стучали, а внутри не осталось никого и ничего.

Шум бури в верхушках деревьев. Только звук, без дождя. Сначала птицы, протестуя, как будто среди ночи наступило утро, потом и насекомые. Ударил колокол, чтобы разбудить врача. «Не в такое ненастье», – сказала женщина, мать, но отец все равно вышел в шум. Он спустился на берег, к людям с биноклями, и бродил там в толпе, словно бог, старый пасторальный бог, пасущий овец. Кольцо матери соскользнуло с пальца. Она тоже потеряла мужа и была безутешна. Она сказала: «Браки не совершаются на небесах». Джунгли наступали, но не так, как надо: только обезьяны, попугаи и какие-то ненужные вещи, огромные распускавшиеся лилии, от которых пахло дождем. Невыносимо громкий стрекот насекомых. И в побледневшем море какой-то желтый предмет, но не лодка. Он был длинным и выходил из воды. Он задержался, оглядывая берег, озираясь на каждый далекий крик. Он стоял в косматом прибое, потом приблизился, и Рут его узнала. В воде стоял тигр. С неперерезанной глоткой и в собственной опаленной шкуре. Тигры терпеливы, они умеют ждать.

Он был стремителен, он приближался. Он знал: его не остановить. Он уже вышел из воды и стоял на песке, он уже достиг подножья дюны, где была ловушка. Его дыхание перекрывало щебет птиц, уши были прижаты к голове, а когти с грохотом камнепада скребли песок. Тигр был цвета заходящего солнца. И он пел! Он бежал и тихо пел псалом, вырывавшийся вместе с его дыханием поверх свесившегося языка. Он пел и взбирался по дюне, а за ним летели с криком все птицы, кроме чайки на плюмерии. Дерево то выплывало из зеленого света, то погружалось в него. К нему был привязан неподъемный длинный белый шнур, а из кроны непрерывно звучал звонок. Откуда только взялся этот шум после этой тишины? Тигр уже стоял в траве. Его тяжелая голова была такой знакомой, и он по-прежнему пел тихим знакомым голосом. Он заполнил собой огромное золотое пространство на границе сада. Его морда становилась все шире, и каждая черная линия убегала назад, и он, казалось, удалялся даже тогда, когда стоял на месте. И он был цел и невредим. Кто-то солгал ей о тигре. Женщина, такая же большая, как и он, и такая же реальная, солгала. Когда он двинулся вперед по газону, гортензии затрепетали и дикая трава отпрянула от зеленой травы. Он остановился у стула, потянулся всем телом и принялся точить когти о деревянную ножку. Потом отступил назад, немного помедлил и вспрыгнул на стул. Стул наклонился влево. Тигр больше не пел, но его дыхание было мелодичным. Он сидел выпрямившись, сложив лапы вместе, как в цирке. И начал вылизывать то правый, то левый бок.

– Ну же! – сказала Рут. Ее звали Рут. Это имя было ей обещано и осталось верным. – Скорее! – крикнула она, но тигр не двигался.

Она заметила, что поднимается, потому что уже не лежала на земле. Разве все эти танкеры не высоко в море? Ее деревянный позвоночник сгорел дотла, и теперь она могла стоять. Ей даже не пришлось держаться за белый провод, и это было к лучшему: кто знает, куда бы он ее привел? Теперь, когда она встала, она была ростом с тигра. Он не смотрел на нее, только тщательно вылизывался. Рут протянула к нему руки. Она пересекла ровный пыльный газон, который с каждым шагом куда-то исчезал. Вся трава улетела к подножью дюны, и обнажился только грязно-белый грунт.

– Скорее, – сказала Рут тигру, но тот, лениво повернув голову, лизнул другой бок. Полосы на шкуре стали более отчетливыми. Он пригладил их языком.

Рут подошла еще ближе.

– Кис-кис-кис! – позвала она.

Вытянув руки, она обняла его за плечи, покрытые густым теплым мехом. Птица, сидевшая на дереве, впервые запела. Она пела: «Готовьтесь! Готовьтесь!» Но бояться кроткого тигра не было причин. От него пахло грязной водой. И Рут прижалась головой к его мягкой груди, где билось большое сердце.

20

Кошек приютила Эллен Гибсон. Она узнала об их бедственном положении от сестры, работавшей в приемной ветеринарной клиники. Джеффри позвонил туда, чтобы узнать адрес ближайшего приюта для кошек. Он говорил извиняющимся тоном, сообщила сестра Эллен, сослался на собак, международные перелеты и аллергию, и голос у него был виноватым и вместе с тем готовым дать отпор. Эллен знала, что Джеффри позвонил в клинику сразу после того, как вернулся из банка. Несколько человек, клиенты банка, стали свидетелями того, с какой яростью он набросился на управляющего и на Гейл Талитсикас; и в эти прохладные тревожные дни все только об этом и говорили. Куда бы Эллен ни пошла, она узнавала все новые подробности – например, что фамилия Фриды не Янг и власти никогда ее не присылали.

Подъехав на маленькой красной машине к вершине холма, Эллен оставила ее на дороге и направилась к дому пешком. Она не собиралась устраивать скандал или кого-то осуждать, хотя ей пришлось продираться через бурно разросшийся кустарник. Низкие чахлые деревца цеплялись за ноги и за волосы, а с дикой травы сыпались семена, от которых Эллен расчихалась. Джеффри поджидал ее у дома.

– Похоже на зачарованный замок, верно? – спросил он. Он был в старой одежде, должно быть еще отцовской, и в садовых наколенниках.

– Немного. – Эллен чихнула и смущенно рассмеялась. Она чувствовала себя незваным гостем и то же время была уверена в своей правоте. Словом, чувствовала себя глупо.

– Не надо было выходить из машины, – сказал Джеффри. – Просто едешь вперед, сметая все на пути.

Эллен подумала о том, что, помимо всего прочего, Джеффри должен стыдиться того, что участок его матери пришел в такое состояние. Но она также помнила, что всего неделю назад состояние дороги не показалось ей почти непроходимым. Как будто сад намеренно разросся, чтобы спрятать дом. Она быстро и неловко пожала руку Джеффри, а тот легонько похлопал ее по плечу, как будто говоря: «Успокойтесь!»

– Вы ангел-хранитель нашей семьи, – сказал он.

Ангел смерти, подумала Эллен. Ей уже приходило это в голову. Она была дурным предзнаменованием, птицей, кружившей над головой с вопросом: «У вас все в порядке?» – в то время как никакого порядка здесь никогда не было.

– Мне очень жаль, что так случилось, – сказала Эллен, и ее слова прозвучали как извинение, хотя на самом деле извиняться было не за что.

Одна часть Эллен, полагавшая, что Джеффри следовало бы прервать ее извинения и взять вину на себя, умолкла под влиянием другой, более сострадательной части. Джефф был худее, чем на похоронах отца, как будто эта смерть настолько поразила его, что он начал заботиться о сердце и сосудах. И он прижимал руку к пояснице, стараясь выпрямиться, как будто унаследовал больную спину Рут, но это обнаружилось только сейчас. Возможно, семейные проблемы всегда с нами и с каждой смертью просто переходят от одного к другому. Как глупо, ведь это генетика, верно?

– Мы очень вам признательны.

– Не стоит благодарности. Мне хотелось бы сделать больше. – На самом деле ей хотелось бы сделать меньше.

– Нам всем хотелось бы сделать больше, – заметил Джеффри, который был невыносим.

На минуту Эллен позволила себе, чтобы откуда-то из глубин ее души поднялось безграничное отвращение к Джеффри. Будь Рут моей матерью, подумала она, как не раз думала прежде. Но потом склонила голову в сочувственном кивке. Было трудно подобрать слова. У Джеффри был вид человека, еще не оправившегося от какой-то неизвестной болезни. Он двигался как будто под водой. Направившись к лежавшей возле дома тачке, он приподнял ее и снова бросил. Он страдал, и Эллен поняла, что именно этого от него ждала, и испугалась, что расплачется.

Из дома вышел Филип.

– Эллен! – крикнул он.

Он был похож на мать: те же легкие волосы, та же молочная округлость щек и широкая улыбка. Младший в семье, он так до конца и не покончил с недостойной защищенностью своего положения. При данных обстоятельствах его обязанность быть ласковым и веселым оказалась для него тяжкой ношей. Он обнял Эллен и не сразу ослабил объятия. От него пахло свежим бельем. Когда он ее отпустил, то улыбался – но грустно и приятно. Он протянул ей руку. Простить Филипа было гораздо легче, чем брата.

– Мне кажется, вы член нашей семьи, – сказал он, когда Джеффри ушел за дом. – Как будто вы наша сестра.

Эллен предпочитала эту роль роли ангела. Она пожала ему руку.

– Не могу себе представить… – начала она и замолчала, потому что могла себе представить.

Они зашли в дом посмотреть, там ли кошки.

В доме было чисто, но некоторые вещи исчезли: длинный диван в гостиной и плита на кухне. Потемневшая стена за ней потрескалась, как после пожара. Со стен исчезли картины и фотографии, гостиная была полна похоронными цветами. Эллен послала свои в похоронное бюро и теперь пожалела об этом. Любимое кресло Рут теперь стояло там, где раньше стоял диван. Оно казалось потрепанным и выцветшим, как будто долго простояло на улице в жару. Обеденный стол был завален бумагами. Филип обвел их рукой и сказал:

– Полиция все это не взяла. Хотите чаю?

Эллен видела через окно, как Джеффри возится в саду. Он не без труда выпалывал сорняки из травы или, возможно, саму траву. Море у него за спиной было мокро-зеленым.

– Вы продаете дом?

– Конечно. – Затем, чтобы смягчить бесповоротность приговора, Филип прибавил: – Да. – Он позвал кошек по именам, но без уверенности в голосе, и они не пришли.

На кухне он казался совершенно растерянным. Открывал и снова закрывал шкафчики, медленно хлопая дверцами, искал чашки, чай и сахар. Эллен села за обеденный стол, стараясь не смотреть на лежавшие там бумаги. Когда чайник закипел, она сказала:

– Я слышала, брата Фриды нашли. Это хорошие новости.

– Он был ее любовником, – уточнил Филип, возясь с молоком.

– Ох, я почему-то думала, что братом. Тогда все ясно.

– В каком смысле?

– Ну, почему она так просто… согласилась. Она не выглядела злодейкой.

Эллен показалось, что она напрасно упомянула имя Фриды, прозвучавшее как заклинание в этом пустеющем доме.

Но Филипа это, кажется, не покоробило.

– Вы ведь видели ее, верно?

– Один раз, – ответила Эллен.

Она вспомнила, как Рут и Фрида стояли рядом, словно влюбленные, и как эта близость смутила, а потом обеспокоила ее. Казалось, с того дня, когда она встретила Рут в городе, прошла целая вечность.

Филип поставил кружки на стол и локтем отодвинул бумаги в сторону. Потом выглянул в окно, выискивая глазами брата.

– Я прилетел только вчера, – сказал он. Потом, подойдя к двери, крикнул: – Джефф! Чай!

Джеффри выпрямился, поднес руку ко лбу и всем телом дал понять, что не придет. В руке у него был моток колючей проволоки.

Филип повернулся к Эллен, послушно пившей чай:

– Я вылетел из Гонконга первым же рейсом. А Джефф здесь с пятницы.

– Жаль, что я не знала. Я бы принесла ему поесть.

Филип сел:

– Знаете, что мы нашли среди этих бумаг? – Он указал на стол. – Письма от мужчины, которого она знала на Фиджи. Любовные письма, совсем недавние, большинство из них не распечатаны. Вы знали, что она жила на Фиджи? Наверное, поэтому она покрасила волосы. Джефф позвонил ему, он будет на похоронах. Вы придете, да? Его зовут Ричард. Он к ней приезжал и, конечно, видел Фриду. Все ее видели, кроме нас. – Он подул на чай. – Как она выглядит?

– Я видела ее совсем недолго, – сказала Эллен. – Очень высокая.

– С нами через полицию связалась ее мать. Похоже, она англичанка. Отец из Новой Зеландии, наполовину маори. Он умер несколько лет назад, ее сестра тоже умерла, от рака. Но мать – это нечто. Она хочет прийти на похороны.

– О господи, – сказала Эллен. – Она местная?

– Она живет в Перте, но уже вылетела сюда. Так что придется решать и эту проблему.

– Я говорила с ней всего несколько минут, – сказала Эллен. – Но мне показалось, что она по-настоящему любит вашу маму.

Некоторое время Филип молчал. Потом сказал:

– Знаете, она была уборщицей в доме для престарелых. В Сивинде? Сикресте?

– В Сикрес-Корте.

– Мы предположили, что там она и узнала о маме. Джефф звонил им в этом году, когда мама начала сдавать, звонила среди ночи из-за страшных снов и разных других вещей. В полиции думают, что Фрида с Джорджем ждали подходящей возможности, и она появилась.

Филип произнес эти слова так спокойно, что Эллен заподозрила, что он не из тех, кого терзают угрызения совести. Вместо этого его переполняло тупое горе, заслонявшее собой все. Он тер пальцем край чайной кружки, а его брат выдергивал сорняки. Все знали, что Джеффри нашел Рут в саду под деревом, но Эллен сомневалась, что его усердие объяснялось этим. Просто он хотел подготовить дом к продаже. Среди жителей города одни осуждали эту спешку, другие одобряли.

Конечно, все эти новости, события, страхи и слухи переполошили город. Одни утверждали, что поздно ночью или рано утром они видели такси Джорджа Янга в конце подъездной дорожки Филдов, другие вспоминали, как Фрида спорила по поводу чеков в супермаркете. Все звонили своим пожилым родителям или навещали их в домах для престарелых. После того как Рут нашли в саду, Эллен, как и все остальные, проверяла, хорошо ли заперты двери и окна, как будто кто-то мог прокрасться ночью в дом. А днем в воскресенье рыбак обнаружил тело Фриды, выброшенное на скалы у маяка, и горожане испытали некоторое разочарование: им хотелось бы, чтобы ее судили. Из-за того что тело было слишком тяжелым, одному человеку было не под силу его вытащить, и, когда приехала «скорая помощь», на берегу уже собралась толпа. Два дня все разыскивали эту женщину, а теперь ее вытащили из моря. Казалось, опасность миновала, но флаг над серф-клубом так и оставался приспущенным.

Пришедшие из сада кошки медлили у двери, не желая входить. Эллен наклонилась, причмокнув губами, и они осторожно подошли.

– Вы и вправду спасительница, – сказал Филип, и Эллен смутилась, потому что – по крайней мере, с кошками – это, наверное, было правдой.

Кошки с глупым выражением на мордах, суеверно ступая след в след, привели в порядок свои аккуратные коготки и со сдержанным любопытством принюхались к протянутым пальцам Эллен. Филип сообщил, что они ничего не едят.

– Если говорить начистоту, – прибавил он, – то котика рвет каждый день.

Полосатый котик безучастно смотрел на Эллен. Он позволил поместить себя в переноску, специально купленную Эллен; пестрая кошечка была столь же покорна. Под густым мехом они казались хрупкими комочками. Пока их несли к машине и помещали на заднее сиденье, они хранили молчание, но, как только машина спустилась с холма, разразились заунывными криками отчаяния. Миновав автобусную остановку, Эллен увидела стаю чаек, поднявшихся над морем. Они облаком взметнулись к небу и снова опустились вниз.

Благодарности

Хотелось бы поблагодарить мою семью – Лина, Иэна, Катрину, Эвана и Бониту Макфарлейн. Также я вспоминаю моих бабушек, Хильду Мэй Дэвис и Уинифред Элси Мэри Макфарлейн. Вдобавок хочу сказать спасибо всем моим учителям, особенно Элизабет Маккракен, Стиву Хэрригану, Алану Гёрганусу и Марго Лайвси. Я благодарна Стефани Кабо, Крису Пэррис-Лэмбу, Анне Уоррэлл, Ребекке Гарднер, Уиллу Робертсу и всем остальным в литературном агентстве Gernert Company, а также моим редакторам Митци Энджел, Бену Боллу, Мередит Роуз и Кэрол Уэлч. Щедрую помощь в написании данной книги оказали Австралийский совет, Центр изящных искусств в Провинстауне, Колледж Святого Иоанна в Кембридже, Академия Филлипса в Эксетере и центр для писателей имени Джеймса Миченера; хотелось бы поблагодарить следующих людей, связанных с этими замечательными организациями: Сальваторе Скибона, Роджер Скиллингс, Чарльз Прэтт, Марла Экин, Дебби Дьюс, Майкл Адамс и Джим Магнусон. Наконец, я должна сказать спасибо моим подругам – Мими Чабб, Кейт Финлинсон, Вирджинии Ривс и, особенно, Эмме Джонс.

Сноски

1

Кресло, у которого откидывается спинка и выдвигается подставка под ноги. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Бог из машины (лат.). Развязка ситуации вследствие вмешательства непредвиденных обстоятельств.

3

Крупнейшая австралийская компания по производству и очистке сахара.

4

Искаженная строка из баллады А. Нойеса «Разбойник».

5

Мф. 6: 28.

6

Популярные детские книги конца 1950-х – начала 1960-х гг.

Content

Фиона Макфарлейн
Ночной гость

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Благодарности

Сноски