Александра Созонова

…Либо с мечтой о смерти

Глава 1 ОБЪЯВЛЕНИЕ

Мартовское утро с томительным, болезненно блестящим, назойливо сочащимся сквозь щели в жалюзи солнцем обещало день столь же бессмысленный и полый, что и все предыдущие.

Ничего обнадеживающего или хотя бы нового я не ждал, когда с привычным автоматизмом вытряхнул из почтового ящика дневной улов: пара рекламных проспектов, счета за газ и электричество, бесплатная еженедельная газета.

Писем не было. Дурная привычка, от которой не могу себя отучить: перебирать ежедневный почтовый мусор с тайным, запрятанным от самого себя нетерпением. А ну как выглянет белый или оливковый конверт, легкий, узкий, целомудренно-матовый на фоне кричащего глянца проспектов. Она ведь знает, что Интернет у меня отключен за неуплату. А к телефонам и мобильникам питает с детства иррациональную неприязнь.

Любое письмо, пусть в полстраницы. Содержимое его, маленькая душа, непрочно хранимая бумажными стенками, значения не имеет. Главное — зримый факт, осязаемое доказательство, что хоть в какой-то степени я ей еще нужен.

Писем не было, как и всегда.

Глянцевый мусор вместе со счетами улетел в бумажный ворох в углу, дожидающийся своей очереди стать каминной растопкой. Уже отходя, задел взглядом газетный лист, оказавшийся сверху. Одно из объявлений было помечено галочкой — ярко-синей, размашистой, какую мог оставить фломастер, либо дамсќкий карандаш для век. Недоумевая, кому понадобилось просматривать и помечать мою корреспонденцию, я наклонился и поднял газету.

Манящая галочка была напечатана типографской краской.

Рекламный прием всего лишь.

ЕСЛИ ВАМ ЧАСТЕНЬКО ПРИХОДИТ В ГОЛОВУ МЫСЛЬ О ТОМ, ЧТО ЖИЗНЬ — ВСЕГО ЛИШЬ БОРЬБА СО СМЕРТЬЮ, ЛИБО С МЕЧТОЙ О СМЕРТИ, ЕСЛИ МЕЧТА ЭТА СТАНОВИТСЯ ЧРЕЗМЕРНО НАВЯЗЧИВОЙ, ПРИОБРЕТАЕТ ПОСТОЯНСТВО ДЫХАНИЯ, МЫ — ИМЕННО ТЕ, КТО ВАМ НУЖЕН.

Лаконично-загадочный текст заставил перечесть себя трижды. Не только трюком с небесного цвета галочкой, но и содержанием он заметно выделялся на фоне однообразно-бодрых и убого-наглых призывов купить, обменять, отремонтировать, ублажить, исцелить и развлечь. Объявление звучало афористично. Его мог бы сочинить поэт, печальный и настоящий. Но главное, газетное послание обращалось непосредственно ко мне. Именно мне и именно частенько приходили в голову сходные мысли и мечты.

Приходили, периодически навещали лет с семнадцати. Приобрели «постоянство дыхания» три года назад.

(Тогда она исчезла в очередной раз, пропала — не то на пять дней, не то на неделю. Пора бы и привыкнуть к таким выходкам: уже полгода, с рокового рубежа полового созревания, она то и дело сбегала из дома. Но привыкнуть не получалось. И в тот день ритуал был обычный: обзвон приятелей и подружек (никто, как водится, ни слухом ни духом), ночные обходы любимых злачных местечек, растущая тяжелая ненависть к онемевшему телефону. Попалась в руки записная книжка, которую она обычно таскает с собой, но в тот раз забыла. Обрадовавшись массе новых возможностей, стал перелистывать и наткнулся на список на последней странице: «1. Влад (+++), 2. Сержи-мл (+-), 3. Джим (урод) (-), 4. Драго (+), 5. Джим (из леса) (++), 6. Лысый (-+), 7. Хуг (крыша) (- ++)…» Всего было девятнадцать пунктов. Что это означает, понял не сразу. Минуты через три.)

Я не тотчас бросился к телефону. Постарался настроить себя на то, что слова под синенькой галочкой не более чем уловка начинающего психоаналитика, либо свеженькой тоталитарной секты. Лишь после этого набрал указанный в газете номер.

— Частная клиника «Оттаявшая Гиперборея», — отозвался вежливо-безликий женский голос.

— Привет! Мне попалось на глаза ваше объявление в газете. Хотелось бы узнать, что за услуги оказывает ваша фирма, — я старался говорить как можно беспечней.

— К сожалению, подобной информации по телефону мы не даем.

— Ну, я не настолько тяжел на подъем, что не смог бы подъехать…

— В этом нет необходимости. Сообщите номер вашего факса, и вам тут же будет выслана тест-анкета. На основании ее результатов будет сделан вывод, являетесь ли вы потенциальным клиентом нашего учреждения.

— Но позвольте… — Я даже растерялся. — Прежде чем отвечать на ваши анкеты и тесты, должен же я узнать, чем вы занимаетесь, черт побери! Я слишком дорожу своим временем, чтобы тратить его неизвестно на что. Быть может, специфика вашей Гипербореи не имеет ничего общего с моими нуждами и интересами.

(Насчет времени, положим, беззастенчивое вранье: мне девать его некуда. Я давлюсь им, тону в нем, словно в каше из детской сказки, перехлестнувшей через край волшебного горшочка. Но нагловатой фирме с претенциозным названием знать об этом необязательно.)

— К сожалению, только ознакомившись с результатами тестирования, мы сможем решить, являетесь ли вы нашим клиентом, — голос заученно-вежлив и отполирован, словно у автоответчика: ни единой живой ноты, придыхания или смешка. — Если вас не устраивают наши условия, нет смысла продолжать разговор. Тем более, — голос усмехнулся едва уловимо, — что отсутствие свободного времени является косвенным признаком того, что вы набрали телефонный номер из праздного любопытства.

Зубы у вежливой стервы наверняка безукоризненно белые, дежурная улыбка благоухает «диролом». Помада? Темно-бордовая, с оттенком свернувшейся крови, а лак на ногтях — пронзительно-алый. Или черный.

Сплюнув в сердцах, назвал требуемое. Гиперборейская секретарша бесила, но и вызывала едкое восхищение: изумительный симбиоз казенной вежливости и природного хамства.

Не прошло и получаса, как из щели факса выползло нечто длинное и испещренное. Увидев количество вопросов, на которые предстояло ответить, дрогнул: что-то около 666-ти.

Будь я нормальным человеком, мало-мальски закованным в броню здравого смысла, непроглядный ворох пополнил бы каминную растопку. Но я не таков, отсюда и все проблемы. К тому же обилие тянучего, обволакивающего времени заставляло приветствовать любую возможность хоть как-то его избыть.

Львиная доля из 666-ти сильно смахивала на типичные опросники для душевнобольных. (Доводилось пару раз заполнять подобные, пока не выветрились надежды на могучую силу психиатрии.)

«Часто ли вам приходит в голову мысль, что бытие, в сущности, совсем не стоит усилий, затрачиваемых на его поддержание?» Еще бы! Правильнее будет сказать, что эта мысль не просто приходит, но поселилась в моей голове, свив себе уютное гнездышко под теменной костью.

«Если вы можете отождествить себя с каким-либо кулинарным блюдом, то с каким именно?» Несъедобным, это точно. Что-то вроде манной каши, обильно приправленной жгучим красным перцем.

«Наиболее часто одолевающие вас эмоции (нужное подчеркнуть): тоска, безотчетная тревога, паника, воодушевление, беспричинная радость, апатия, озабоченность, тяга ко сну?» Подчеркнем-ка мы первое, четвертое и восьмое — пусть покрутятся, интерпретируя.

«Боитесь ли вы лечебных пиявок?» «Снятся ли вам сны, в которых вы выступаете в роли убийцы, насильника или кровосмесителя?» «Сколько раз в день вы причесываетесь?» «Думаете ли вы о вероятности третьей мировой войны с облегчением?»

Нет. Нет. Один. Конечно. Только больше надежд внушают повальные эпидемии типа СПИДа или атипичной пневмонии, либо глобальная экологическая катастрофа. Про экологическую катастрофу, впрочем, имелся отдельный вопрос.

Когда-то меня зацепила фраза в одной книжке — за точность не ручаюсь, но смысл такой: еще можно понять, отчего в сотворенном Всевышним мире есть зло, боль, ненависть. Но почему в нем существует дерьмо?

(Я еще могу дышать, видеть, жить в мире, где она периодически убегает из дома, без звонка, без записки, напрочь забыв обо мне. Это тяжко, но выносимо. Но в мире, где существует «список»?..)

Впрочем, вопросов на эту или подобную тему в анкете не оказалось.

Около двух часов понадобилось для удовлетворения любопытства неведомой клиники с завлекательно-ледяным названием. Послав отработанные листки, обнаружил, что дожидаюсь ответа с нетерпением. Странное для меня нынешнего, напрочь позабытое состояние.

Газетная галочка цвета неба — слабая трещина в могильной плите, светлая цель, фонарик в ядовитом тумане…

Долгожданный ответ пришел на следующее утро. Тот же официальный голосок с убийственным ароматом «дирола» сообщил, что результаты тестирования дают мне радостный шанс влиться в число пациентов частной клиники «Оттаявшая Гиперборея». Как видно, с потенциальными клиентами полагалось разговаривать любезнее, чем с неведомыми читателями объявлений, поэтому голосок звенел на полтона теплее и доверительнее.

Офис «гиперборейцев» находился за городом, в сорока минутах быстрой езды. Двухэтажное новенькое здание из мраморной плитки, заросшее до карниза плющом, словно лицо, строгое и ухоженное, лохматыми бакенбардами, изнутри смахивало на представительство фирмы, пасущейся на сочной ниве нью-эйдж: звенящие буддийские безделушки, ковры с нежно-зеленым ворсом, тонкие ароматы сандала и эвкалипта.

Встретившая у входа секретарша (судя по голосу, не та хамовато-вышколенная стервозина, что отвечала по телефону), сверившись с бумагами, пригласила в полутемную комнатку без окон. Молодой человек в светло-голубом халате, облепив мою голову и запястья датчиками, принялся задавать вопросы, частично совпадающие с теми, что были в анкете. К счастью, их количество оказалось на порядок меньше, и вся процедура заняла не более двадцати минут. Проверка на детекторе лжи, не иначе.

Убедившись в моей искренности, меня вежливо препроводили в просторный кабинет, выдержанный, от паласа до электрических розеток, в тех же медитативно-успокоительных тонах, что и холл.

— Доктор Трейфул, — представился, приподняв верхнюю часть туловища над столом, господин средних лет в добротном сером костюме, с зачесанными назад редкими волосами.

Свеже-розовые щеки и приподнятые уголки губ излучали радушие. Светлые глаза смотрели проникновенно, выдавая принадлежность к проклятой Богом породе профессиональных целителей душ.

— Мы удовлетворены результатами вашей тест-анкеты, мистер Норди, — начал он, лишь только я плюхнулся в мягко-обволакивающее кресло напротив. — Вы — наш человек, если можно так выразиться. — Он пошуршал разложенными на столе бумагами и впился зрачками в одну из них. — Шизоидный тип личности, многолетний стресс, вызванный крахом карьерных амбиций, чередой неудач в личной жизни, потерей смыслообразующей составляющей бытия… реактивная депрессия на почве отсутствия взаимопонимания с единственной дочерью, перешедшая в последние несколько лет в стадию хронической… упорные суицидальные наклонности…

Доктор поднял на меня глаза, словно проверяя, согласен ли я быть носителем столь долгого и удручающего списка психиатрических ярлыков. Взгляд был липким и прочным, как скотч.

Не дождавшись с моей стороны ни возражения, ни кивка или задумчивого междометия, Трейфул заключил торжествующе:

— Мы рады сообщить вам, мистер Норди, что вы с полным правом можете влиться в число пациентов духовно-восстановительной клиники «Оттаявшая Гиперборея»!

— Весьма счастлив, — я благодарно пошевелился (медузообразное кресло чмокнуло подо мной, отвечая на это движение). — Вот уже вторые сутки меня безмерно интригует это название. Неужели я наконец-то получу возможность утолить свое любопытство?

Проклятое кресло вело себя, как живое. Оно слабо колыхалось, словно теплое желе.

— Именно к утолению вашего законного любопытства я и собираюсь сейчас приступить! Простите, что мы томили вас целые сутки. Прошу понять: специфика нашей клиники такова, что мы вынуждены держать в тайне сферу предоставляемых нами услуг от всех, кто не является нашими пациентами.

— Но, видите ли… — Я помялся. — Не могу сказать с уверенностью, что пополню собой счастливые ряды ваших пациентов.

— По результатам тестирования вы стопроцентно наш! — успокоительно замахал он на меня руками.

— Но есть еще материальный фактор, — не сдавался я. — Если стоимость ваших услуг (пока мне неведомых) превышает определенную сумму — а она почти наверняка ее превышает, судя по добротному виду вашего офиса — я, к сожалению, не смогу влиться и присоединиться…

Доктор Трейфул вновь замахал руками, издав жизнерадостный смешок.

— И думать не думайте об этом, любезный мистер Норди! Вас нисколько не должен смущать материальный фактор. Одно из немаловажных преимуществ нашей клиники — то, что пациентом её может стать человек с любым достатком, от миллионера до рабочего на ферме. И даже вовсе безработный, каким, судя по анкете, являетесь вы на данный момент.

Это заявление меня озадачило.

— Не хотите же вы сказать, что не берете денег за ваши услуги?

— Именно так! Вернее, мы берем деньги, но ровно столько, сколько способен заплатить наш клиент. Ни центом больше. Но позвольте же мне, наконец, подробно ввести вас в курс дела! — Доктор набрал дыхание для длинной речи. — Духовно-восстановительная клиника «Оттаявшая Гиперборея» начала свою деятельность около девяти месяцев назад. Ее отец-основатель, профессор Майер — личность, поистине, рождающаяся раз в столетие. Вы что-нибудь слышали о нём?

Я отрицательно повел головой.

— Я так и знал! Это неудивительно. Истинно великие люди вершат свой путь в тени истории, такова печальная закономерность. К тому же, что немаловажно, специфика основанной им клиники не располагает к публичности, к журналистским охам и ахам. Альберт Швейцер — вот имя, которое приходит на ум первым, когда задумываешься о предшественниках и братьях по духу этого удивительного человека, положившего свою жизнь на ниву спасения страждущих. Подавляющее большинство пациентов профессора Майера — люди с тяжелой формой депрессии и склонностью к суициду, — Трейфул сменил тон с пафосного на доверительный и бросил на меня короткий, полный сочувственного значения взгляд. — Многолетнее общение с несчастными и горячее желание облегчить их участь и послужили толчком, катализатором его замечательного начинания. Углубимся немного, с вашего разрешения, в метафизику вопроса. Что есть смерть, как вы считаете?

Я пожал плечами. Кресло подо мной сыто вздохнуло.

— Для кого как. Для атеиста — переход в ничто и нигде, полное исчезновение. Для христианина — волнующий момент встречи с Всевышним Судией, который определит его участь на всю последующую вечность. Для индуиста или буддиста…

— Бог с ними со всеми, с буддистами и атеистами! Я спрашиваю, чем является смерть для вас, вас лично, мистера Норди, тридцати семи лет от роду, неженатого, образование гуманитарное, психотип астенический! Как вы определяете ее для себя, к чему готовитесь, чего ждете от этого таинственного момента?

Я ответил, не задумываясь: слишком исхожена, истоптана за пару десятков лет заповедная ментальная полянка.

— Мне, пожалуй, ближе всего теософский подход. Хотя и не полностью: их благостный оптимизм представляется недостаточно обоснованным. Атеизмом переболел в юности. В рамки христианства не мог заставить себя вписаться, как ни пытался: слишком они тесны и жестки.

— Прекрасно! Поскольку вам близко теософское мироописание, буду говорить на языке теософии, то есть учения, претендующего на синтез религии и позитивного знания. Будь вы христианином, я перешел бы на язык Нового Завета, а носи вы чалму, пригодилось бы знание Корана. — Трейфул согрел меня взглядом, столь вдумчивым и глубоким, что сомнений не оставалось: и Библию, и Коран вкупе с Алмазной Сутрой и оккультным косноязычием, он постиг до самых основ и сможет при надобности поговорить на равных хоть с ректором иезуитского колледжа, хоть с ламой, хоть с Элифасом Леви-младшим. — Итак, интересующий нас предмет, то есть смерть, является переходом в тонкоматериальный мир, сопровождаемый лишением физического тела. Вы согласны? — Я кивнул. — В каком-то смысле смерть эквивалентна рождению, но рождение — более трудный и энергоемкий процесс, так как душа вынуждена переходить из тонкого мира в грубый, в смерти же происходит обратное, — Трейфул выдержал паузу, демонстрируя повадки опытного лектора. — И в буддийской, и в мусульманской, и в христианской традициях, не говоря уже о теософии, придаётся огромное значение моменту перехода, точнее, душевному состоянию человека в момент прощания с физическим телом. Если вы помните, умирающий христианин обязательно причащается и исповедуется, просит прощения и прощает сам, и лишь после этого, очищенный и умиротворенный, переступает заветную черту, приподымает таинственный полог из черного, расшитого звездами бархата…

— Я всё это знаю, — не слишком тактично прервал я доктора, все более впадавшего в экзальтацию. — Нет нужды расписывать эти реалии так подробно.

— Не сомневаюсь в ваших познаниях, — Трейфул перевел дыхание. Глаза его повлажнели и были уже не липкими, но туманными, погруженными в потустороннюю синь. — Если б вы не были интеллектуальным и широко образованным человеком, что выявил опросник, я не стал бы вести разговор на таком уровне. Прошу всё же запастись крохой терпения и не прерывать меня, покуда я не окончу. В тибетском буддизме — несомненно, и это вы знаете не хуже меня — к моменту выхода души из тела относятся ещё серьёзнее. На протяжении многих часов, сидя у изголовья умирающего и только что умершего человека, монах читает вслух «Бардо Тедол», или «Книгу мёртвых», своеобразную инструкцию для души, оказавшейся в новых и непривычных для нее условиях. Подробные наставления, что и как следует делать, чтобы не испугаться, не растеряться и не обречь себя на долгое заточение в одном из мрачных миров. Удивительно гуманная религия! Додуматься до путеводителя в вечность!.. На эту же тему позволю привести буддийскую притчу. Некий монах, в течение десятилетий практиковавший медитацию и воздержание и достигший в этом больших высот, окончил свои земные дни. В последнее мгновение жизни он подумал о своей жеребой кобыле, беспокоясь, кто станет о ней заботиться после его ухода. И тут же — о ужас, о досада! — родился вновь — в теле крохотного жеребенка…

— Печальная история, — содрогнулся я.

— Весьма и весьма, — кивнул доктор и вытер со лба испарину. — Впрочем, это притча, легенда. В действительности монах, конечно, перевоплотился в человека. Долгие годы праведной жизни кое-что значат, иначе зачем бы нужна аскеза и всё такое прочее? Да и жеребые кобылы монахам ни к чему. Но важен, видите ли, тот акцент, который делается на последнюю секунду жизни. На самую-самую последнюю секундочку! В Древнем Египте подготовка к этой секунде начиналась с детских лет. В этом же ряду и слова Иисуса Христа, сказанные им разбойнику, распятому на соседнем кресте, человеку с изрядно отягощенной кармой: «Нынче же будешь со мною в раю». Разбойник перед путешествием в вечность очистился от всех грехов благоговением!.. Но, кажется, я несколько притомил вас?

Я промолчал, не найдя повода для возражений.

— Перехожу непосредственно к профессору Майеру! Долгая клиническая практика привела его к определенным выводам, повлекшим за собой практические шаги. Профессор разделил всех пациентов, склонных к суициду, на две категории: «острые» и «хронические». «Острые» покидают наш мир в приступе сильной душевной боли. Они, как правило, не хотят умирать, но не могут жить — в данную конкретную минуту, час или день. Подобных приступов может быть несколько, но, если вовремя подоспевшая медицина возвращает страдальца в наш мир, большую часть жизни он ощущает себя вполне благополучным и даже счастливым. И умирает на одре, «пресыщенный днями», в окружении почтительных внуков и резвых правнуков. Каждого «острого» можно спасти: нужно лишь, чтобы в роковой день рядом с ним оказался любящий человек, не спускающий с него глаз (как нельзя спускать глаз, к примеру, с годовалого малыша, с бесстрашием камикадзе исследующего мир). Вычислить роковые дни поможет знание астрологии, так как приступы душевной боли, толкающие к необратимому шагу, точно зафиксированы в индивидуальном гороскопе. Но о первой категории хватит. Как вы, наверное, уже поняли, «Оттаявшая Гиперборея» не для них. Она для «хроников». Увы, вы тоже принадлежите к этому печальному племени! Увы, увы, увы…

Трейфул горестно сморщился. Покопавшись в разложенных на столе бумагах, достал листок с гороскопом и вгляделся в него, покусывая губу. Лицо отогрелось улыбкой, с какой взирают на расшалившегося ребенка.

— Уран! Ну конечно, это твои штучки. Напряженный, и потому злобненький, бушующий, сумасшедший. Не удивительно ли, что одна и та же планета отвечает и за безудержную тягу к свободе, и за настойчивое стремление к саморазрушению? — Не дождавшись моего отклика, доктор наставительно ответил сам себе: — Нет, скорее закономерно. Ибо смерть — для обыденного сознания — и есть свобода. Предельная, последняя свобода. Шальная планета, кружащаяся не как все, а лёжа на боку, знает, что творит. Впрочем, к чему забивать вам голову астрологическими выкладками? Сейчас важнее другое: для вас, именно для вас, мистер Норди, и для таких, как вы, профессор Майер основал свою клинику!

Голос доктора исходил таким воодушевлением, что я счел себя не вправе хранить и дальше индифферентную мину и разродился неопределенной улыбкой. Трейфул же неожиданно помрачнел.

— «Хронические», милый мой мистер Норди, это те, над кем дамоклов меч самоубийства нависает на протяжении всей жизни, с юности, а порою и с детства. Те, чья жизненная зебра, чьи чередующиеся полоски не черно-белые, а черно-серые. Чей маятник раскачивается не от «плохо» к «хорошо», а от «нестерпимо плохо» до «плохо, но терпимо». Страдальцы из этой категории не всегда уходят добровольно. Многие доживают до старости, до естественного угасания. Но что толку? Что толку от жизни, в которой доминируют помыслы о небытии, в которой неспособный перерезать себе вены или броситься под автомобиль мучительно завидует сумевшему это сделать?.. — Голос Трейфула задрожал. Справившись с душевной болью, он светло улыбнулся. — Профессор Майер, ведомый сострадательным сердцем и пытливым рассудком ученого, пришел к закономерному выводу, что люди, тяготящиеся жизнью, испытывающие годами одну лишь муку и ничего более, имеют полное право на прекращение своих страданий. Но совершить самоубийство способен далеко не каждый мечтающий об этом шаге. — Доктор скользнул по моему лицу сочувственным взглядом, словно извиняясь за причисление к сонму подобных нерешительных лиц. — Одной душевной боли недостаточно, необходим определенный склад натуры и, в первую очередь, изрядно ослабленный инстинкт самосохранения. Но это лишь одна сторона вопроса. Другая связана с религиозной сферой. Практически все религии грозят душе самоубийцы страшными карами. (За исключением ритуальных самоубийств: самосожжение вдов в Индии и самурайское харакири — но это совсем иная тема.) Вспомните Данте с его лесом самоубийц, со стоном созерцающих свои развешанные по веткам бренные оболочки. Наше цивилизованное время, разумеется, отличается от мрачного средневековья, когда тела добровольно умерших протаскивали вниз лицом по улицам, а затем закапывали на перекрестке дорог с вбитым в сердце деревянным колом, либо сжигали вместе с падалью. Но ведь и до просвещенных времен Древней Греции ему далеко, согласитесь! До тех дивных времен, когда во многих городах Эллады хранился запас сильнодействующего яда — цикуты, заготовленной за счет государства, и любой пожелавший мог воспользоваться ею, если только мотивы его поступка одобрит совет старейшин. Не правда ли, разумное устроение?

Я кивнул.

— А в Египте, в Египте времен Марка Антония было и того замечательнее! Там существовала целая академия — си-на-по-фи-ме-нон, — доктор с воодушевлением продекламировал по слогам трудное название, — члены которой в порядке очередности добровольно покидали сей мир, а на своих заседаниях обсуждали наиболее легкие и приятные способы совершения этого. Кстати, насчет самого легкого и приятного — парадоксальный факт! Легче всего совершить переход в иной мир, переохладив организм, то есть попросту заснув в сильный мороз где-нибудь в безлюдном месте. Никаких болевых ощущений, никаких материальных затрат — ни на яд, ни на оружие, ни на веревку. И что же? Способ этот мы встречаем в виде редкого исключения, даже в странах с суровым климатом: России, Норвегии, Канаде. Что же касается столь мучительного и неэстетичного способа, как самоповешение, то напротив…

Я поерзал в кресле, стараясь, чтобы оно издало достаточно внятные звуки. Трейфул осекся.

— Впрочем, меня занесло. Любимый конек, ничего не попишешь! Как понесет, закусив удила, трудно справиться, вы уж простите. Вернемся непосредственно к нашей теме. Надеюсь, вы согласны, что каждый человек имеет неотъемлемое священное право распоряжаться собственной жизнью? Уверен, что согласны, иначе не сидели бы сейчас передо мной. Каждый может оценить с позиции художника и творца свою жизнь как своё главное произведение и решить, удалась она или нет. И сделать выбор! Право гончара — разбить корявый горшок, право живописца — разорвать неудачный холст. Но что прикажете делать с инстинктом самосохранения, с одной стороны, и общественным и религиозным порицанием самоубийц, с другой? И с третьей, с третьей и самой важной — что делать с той последней секундочкой? В чем выход? — Трейфул вперил в меня требовательный взор.

— Может быть, в том, что называется эвтаназией? — предположил я.

— Именно! — обрадовался моей сообразительности доктор и указательным пальцем начертал в воздухе восклицательный знак. — Именно к эвтаназии пришел профессор Майер в своих размышлениях. Но он не был бы гением, если бы мысль его не устремилась дальше. А что если не просто награждать страдальцев безболезненным уходом, но — вы только вчувствуйтесь в грандиозность замысла! — одаривать их при этом неплохим посмертием? А? Надеюсь, вы улавливаете, куда я клоню? — Трейфул потирал руки и искрил глазами. Подыграв ему, я принял изумленный вид. — Именно! Вижу, вы догадались. Ничего иного от вас не ждал, учитывая коэффициент вашего интеллекта. Да-да, она самая, последняя секундочка перед переходом, определяющая столь многое! Подарить человеку легкую кончину проще простого: пара кубиков недорогого лекарства внутривенно. Но вот сделать так, чтобы последние мгновения жизни были светлы и блаженны, это, скажу я вам, намного более сложная задача. Но и неизмеримо более благородная, не так ли? От блистательной идеи до её воплощения прошло всего несколько месяцев, и вот — духовно-восстановительная клиника «Оттаявшая Гиперборея» распахнула свои двери для всех отчаявшихся и уставших от жизни. Воистину, появилось на земле место, где стали реальностью сказанные когда-то Уолтом Уитменом знаменательные слова: «Умереть — это вовсе не то, что ты думал, но лучше!»

— И каким же способом, позвольте узнать, обеспечиваются в вашей клинике блаженные последние минуты? — воспользовавшись паузой, задал я вопрос.

Интерес в моем голосе был не наигранным.

— О, это целый комплекс самых разнообразных мер! — разулыбался доктор. — Прежде всего, само место, где расположена клиника, его удаленность от цивилизации, дикая, не исковерканная человеком природа — действуют на психику наших пациентов исключительно благотворно. Майер построил клинику на купленном им крохотном островке в двухстах милях к востоку от Гренландии. Отчего выбран север, можете вы спросить? Приполярная природа наилучшим образом воздействует на депрессивный склад личности. Летом — светлый песок дюн, шаловливая пена прибоя, карликовые березки. Весной и осенью — курлыкающие стаи перелетных птиц. Зимой — нетронутая белизна до самого горизонта, вечные звезды над головой, чудеса северного сияния. Немаловажен и веселый огонь в камине, горячий глинтвейн с мороза…

— Вы так вкусно всё это описываете, что меня неудержимо потянуло в ваши северные широты, — признался я с непритворным вздохом.

— О, вы там окажетесь очень скоро, и вы не пожалеете, клянусь вам! — горячо заверил раскрасневшийся Трейфул. — И вы оцените, насколько мудр был профессор Майер, предпочтя высокие широты. Южная роскошь и экзотика утомляют и отупляют. Жаркие пляжи и колыхание пальм будят низменные инстинкты, погружают в дурно пахнущий омут страстей. Север же, холодный и целомудренный, по-настоящему исцеляет и возвышает. Помимо слияния с первозданной природой, пациенты общаются между собой, но лишь с приятными и интересными собеседниками, что достигается согласованием гороскопов. Меню разнообразное и здоровое. Широкий выбор развлечений: видео, медитации, сауна. Регулярные беседы с психоаналитиком. Не забыта и химиотерапия, но таблетки принимаются в ограниченных дозах, дабы не замутить ясность рассудка. Помимо этого масса уникальных эзотерических техник: «комната вечности», «болевая нирвана», инсуффляция.

— Инсуф… что?

— Подсознательное внушение определенного состояния путем согласования ритмов дыхания. Эта техника входит в комплекс тайных знаний суфиев и тантристов и практически неизвестна западному человеку. Прекрасно воздействует на людей с неуравновешенной психикой, не поддающихся гипнозу.

Заметив нечто в выражении моего лица, Трейфул поспешно добавил:

— Но, конечно же, подобные методики применяются только с согласия пациента! Пусть это вас не беспокоит. Кстати, можно поинтересоваться, каков ваш спусковой крючок, мистер Норди?

— Простите, что?..

— Она же последняя капля, или соломинка, перевесившая чашу весов. Спусковым крючком называют не причину, но конкретный повод, приведший к решению о самоубийстве.

— Ах, вот вы о чем. Это список.

— Список?.. А если чуть поподробнее?

— В другой раз.

— Что ж, — он покладисто кивнул. — В другой раз будет уже не со мной, а со штатным психоаналитиком на Гиперборее, но он прекрасный толковый специалист. Со спусковыми крючками также ведется определенная плодотворная работа. И еще вопросик: вы случайно не рисуете, мистер Норди? Не пишете музыку или стихи?

— Немного пишу. Стихи, дневник. Правда, в последние годы практически забросил это занятие.

— Прекрасно! На острове вы обязательно возобновите свои литературные опыты. Не только из-за чудесного климата, питающего вдохновение. Вам будет рекомендована терапия творчеством. Что-нибудь слышали о таком?

Я отрицательно повел головой.

— По выражению одного остроумца: «Образ литературного (и прочего) творчества: изгнание бесов из человека и вселение их в свиней». Под свиньями имеется в виду читатель, на которого ушатами выливаются неврозы, детские страхи, комплексы и подавленные перверзии авторов! Бедняга тонет в чужих депрессиях и психологических тупиках, задыхается во внутренних пустынях постороннего дяденьки (или тетеньки), наделенного литературным даром, помогающим ему не сойти с ума и не потянуться к веревке. Ведь осознать свой недуг, воплотить в слово, издать энным тиражом и выплеснуть на читателя — и означает в значительной мере исцелиться. Вспомните того же Набокова или Кафку… Или нет, лучше не вспоминайте, иначе это заведет нас невесть куда! — Трейфул побарабанил по столу пальцами, остывая. — На острове читателей нет, как вы понимаете. И терапия творчеством никому не приносит вреда. Пациенты рисуют картины, пишут стихи и рассказы. Замечено, что наибольший эффект дает написание небольшой повести. (Роман, как вы понимаете, не потянуть в силу временных ограничений.) По методу Германа Гессе, пациент выпускает на бумагу своих «внутренних людей», наделяет их внешностью, именами и ролями, играется с ними, как с шахматными фигурками, и в конце концов находит выход. Обретает источник света во мраке.

— Находит? — переспросил я. — Вы в этом уверены?

— Абсолютно! И вообще, мой дорогой мистер Норди, подытоживая сказанное: остров «Оттаявшая Гиперборея» вполне оправдывает свое название. Умиротворенное и светлое состояние духа обретают там даже самые безнадежные хроники, годами не вылезавшие из депрессии.

— Всё это чрезвычайно заманчиво. Но меня смущает одно: почему пациентом вашей клиники может стать любой, независимо от достатка? Ведь все эти удовольствия — вояж на север, здоровое меню, беседы с психоаналитиком — стоят бешеных денег. Или вы что-то от меня утаиваете, и дело это не вполне чистое, или же…

— Ну что вы, что вы! — Трейфул укоризненно покачал головой. — Ничего нечистого, сомнительного, идущего вразрез с законами! Оплатить дорогу на остров и проживание на нем может каждый. За неимением средств наш пациент зарабатывает себе рай, земной и небесный, своим трудом, только и всего. Он может стать уборщиком помещений, строителем, посудомоем, да мало ли кем ещё. Рабочий день — шесть-семь часов, времени на прогулки, медитации и беседы с психоаналитиком предостаточно. Те, кто работают, оказываются даже в более выгодном положении, чем оплатившие курс сразу: здоровый труд на свежем воздухе — отличное средство от депрессии!

— И сколько времени это продолжается? Ну… здоровый труд и всё сопутствующее?

— По-разному. В среднем от полутора до трех месяцев.

— Три месяца райской жизни на свежем воздухе, а потом? Безболезненный укол? Удар током? Цианистый калий в утреннем кофе?..

Трейфул внимательно посмотрел на меня. Глаза, утратив рекламное воодушевление, опять обрели липкость скотча.

— Способ, каким мы помогаем нашим клиентам покинуть эту юдоль скорби, я раскрывать не вправе: врачебная тайна. Повторюсь лишь, что процесс совершенно безболезнен.

— А… не бывает так, что пациенты меняют свое решение? Излечиваются от депрессии и передумывают покидать этот мир. Ведь это вполне естественно. Что предпринимается в подобных случаях?

— Каждый наш клиент подписывает договор, в котором указывается, что он ясно отдает отчет в своих целях и желаниях. Но человек не биологический автомат, разумеется. Свобода воли — неотъемлемое его свойство как создания Божьего. Случаи, о которых вы говорите, бывали. Думаю, они будут периодически случаться и впредь. Ничего страшного! Если вы передумали, вы переходите из разряда пациентов в штат сотрудников клиники, только и всего. Правда, вы лишаетесь права покидать остров. Даже на короткий срок, даже в отпуск. Но ведь и смысла уезжать нет, согласитесь: именно на Гиперборее вы избавились от депрессии, так зачем же покидать место, вернувшее вкус к жизни, рискуя вновь погрузиться в ад? К тому же в любой момент передумавший может передумать в обратную сторону и возвратиться в число пациентов. Так что, милейший мистер Норди, пусть вас не беспокоит этот нюанс. Если вам расхочется уходить в мир иной, вы в него не уйдете. Раньше естественного срока, разумеется. Больше того, все оставшиеся годы жизни проведете в чудеснейшем месте на земле.

— А бывает так, что кто-то передумал, но уже поздно? Ну… ваше снадобье уже начало действовать, клиент приговорён, и тут он понимает, что не хочет?

Трейфул укоризненно улыбнулся и погрозил мне пальцем.

— Ох, и въедливый вы, мистер Норди! Ох, и липучий!.. Нет, не бывает. Наше, как вы выражаетесь, снадобье действует быстро. Нет нужды вводить его в организм заранее. Тот, кто имел счастье — или несчастье — передумать, остается жить. Кстати, обслуживающий персонал клиники — горничные, повара, уборщики — в значительной мере состоит именно из них, из передумавших. Надо сказать, они отлично справляются со своими обязанностями. Но к чему подобные вопросы, мистер Норди? — Взгляд Трейфула стал суше, а голос на два градуса холоднее. — Вы как будто прощупываете пути к возможному отступлению. Полноте, были ли вы предельно искренни, отвечая на вопросы анкеты? Конечно, обмануть детектор лжи практически невозможно, но не произошло ли в вашем случае досадного исключения? Если так, нам следует закончить наше лишенное перспективы общение и…

— Нет-нет! — испуганно прервал я его. — Анкета сработала как надо. Мои вопросы — просто дань любопытству, которое в значительной степени уже удовлетворено.

Доктор недоверчиво покачал головой.

— Что ж, если так…

Открыв верхний ящик стола, он порылся в нем и выбросил передо мной пару ярких буклетов.

— Чтобы у вас не было повода считать меня голословным, взгляните на это. Снимки сделаны в разные времена года, в разное время суток, чтобы дать исчерпывающее представление о месте. Погода, сами можете убедиться, не всегда солнечная.

Я привстал, чтобы взять буклеты. Кресло ухнуло, а затем приняло меня назад с удвоенной прожорливой лаской.

Дюны. Длинные гребни волн, холодных даже на фотографии. Камни с фресками сизых и голубых лишайников. Домики из янтарно-желтых брёвен, вырастающие из скал естественно и органично, словно грибы или кусты. Ярко-зеленый мох на скошенных, одним краем упирающихся в землю, крышах…

Да, это был с его стороны сильный ход: подсунуть мне фотографии. Пока Трейфул лишь разливался соловьем, я пребывал в сомнениях, склонный, как всякий разумный человек, не доверять слишком расхваливаемому товару. Но, увидев само место — песок, вереск, смазанные черточки чаек в небесах, скрип ракушек под ногами, запах преющих водорослей (фотографии были столь качественные, что воистину слышался скрип и ощущался запах), я попался. Созерцать эти серые, чистые и холодные камни, исцелованные волнами коряги, руны птичьих следов… Только это, да еще море, да нахмуренные небеса отражать в зрачках перед самым уходом… Можно ли желать большего?

(Я перестану там думать о ней. Через неделю-другую. Перестану держать в уме список — методичный перечень постельных партнеров тринадцатилетней девчонки. Перестану видеть ее в живых картинках безжалостной памяти. Лживые глаза, глаза-топи. Вытравлю, как кислотой, хмурым небом, вереском, хриплыми воплями чаек…)

— Мы можем подписать договор прямо сейчас, — вклинился в мои грезы голос доктора. — Вам нужно просто поставить свою подпись, вот тут, — он выхватил из-под локтя лист бумаги и сунул мне под нос. — А вот здесь проставлена сумма, которую необходимо уплатить, чтобы стать пациентом клиники. Вам следует выписать чек на эту сумму, либо же указать, какие из перечисленных ниже видов работ вы обязуетесь выполнять во время проживания на острове: официант, строитель, уборщик мусора, санитар, каменотес, садовник…

Глава 2 ОСТРОВ ГИПЕРБОРЕЯ

Смерзшиеся крупицы песка потрескивали под подошвами.

Была середина мая, море только-только освободилось от зеленоватого панциря льда. Задувал пронизывающий норд-норд-вест. Мне нравилось покачиваться под его ударами, натянув на брови капюшон и засунув руки в глубокие, словно трубы, карманы куртки.

Сладкоголосый Трейфул не соврал: гуманист и мечтатель, рождающийся раз в столетие, профессор психиатрии Майер выбрал неплохое место для последней пристани всех отчаявшихся и уставших. Несмотря на холод и ветер, на свинцовые слои туч, здесь легко дышалось. И отрадно было стоять на берегу окоченелой статуей, обегая глазами взбаламученные, разбуженные теплом океанские просторы.

Целительный остров оказался совсем небольшим, меньше, чем я ожидал: километра три в поперечнике. Холмистый, лохматый от неброской северной растительности, изрезанный глубоко вдающимися в сушу бухтами. Освоили лишь малую часть на восточном побережье: пристань, вертолетная площадка, два каменных одноэтажных здания из белоснежного известняка, одно из которых обнесено прочным забором, деревянные постройки, жилые и хозяйственные, разбросанные по склонам холмов и в ложбинах.

Работать я попросился на пилораму. Семь часов в день под моими руками в жестких, как консервная жесть, рукавицах звенели и прогибались душистые доски сосен и лиственниц. Несмотря на вонь бензина и надрывные вопли пилы, труд был не в тягость, и ежевечерняя усталость накатывала хмелящей, теплой волной.

Мой напарник, широкий, глыбистый ирландец лет сорока пяти, трудился упрямо и размеренно, и кроме самых необходимых рабочих фраз из него невозможно было вытянуть ни звука. Он приехал с тем же заездом, что и я, и нас поселили вместе в новенькую избушку на двоих. (К моей радости точно такие же, как на буклетах, травка и карликовые березки покрывали скошенную крышу с толстым, отлично удерживавшим тепло слоем земли.) Не знаю, брались ли в расчет данные наших гороскопов. Если да, интерпретировались они весьма своеобразно.

Поутру, когда мы готовили в общей гостиной на крохотной плитке завтрак, каждый для себя, едва не касаясь друг друга локтями и лопатками, общались не больше, чем в течение рабочего дня. Ланч и обед, к счастью, приносили в наш домик в готовом виде. Вечером каждый уединялся в своей спальне, где кроме постели, тумбочки и пушистого коврика на полу ничего не было.

Я пытался догадаться, какая жизненная напасть привела молчаливого и цельного, как базальтовый уступ, трудягу на остров Гиперборея, в объятия радушного Майера. Несчастная любовь? Разорение? Вдовство? Неизлечимый недуг с мучительными симптомами?.. Ни одна из версий не казалась весомее остальных. Моя же персона, как видно, не вызывала в напарнике ни малейшего интереса. (Что, впрочем, нисколько не обескураживало и не обижало.) Не получив ответа на пару отвлеченных вопросов, я замолчал, погрузившись в симметричную ему интроверсию.

В сущности, общался я здесь пока с одним-единственным человеком — старшим распорядителем Лаггом. В его обязанности входило встречать новоприбывших «трудящихся» пациентов, обустраивать и обеспечивать работой. На вид ему было около пятидесяти. Сухая физиономия хранила серьезное, сосредоточенное выражение, весьма далекое от умиротворенности или блаженства. (Впрочем, он ведь не являлся пациентом клиники и не обязан был выращивать в себе соответствующие состояния духа.) Меня подмывало спросить, не является ли он «передумавшим», но лаконизм и малая эмоциональность ответов не располагали к доверительности. Длинный нос придавал лицу нечто лисье, но ни хитрости, ни подвохов, ни любопытства не замечалось. (Либо искусно скрывалось.) Тип, которого бы не выбрал ни в друзья, ни в исповедники, даже останься мы вдвоем на необитаемом острове.

Все мои попытки выудить у Лагга подробности здешней жизни, сплетни, яркие истории, оказывались тщетными. Старший распорядитель, скучный и чопорный, как престарелая гувернантка, ограничивался выдачей лишь самой общей информации.

Профессора Майера в данное время на острове нет. Где он сейчас? Возможно, на своей вилле на Сейшелах, возможно, в Париже, возможно, еще где-нибудь. Дело здесь настолько хорошо налажено, что его заместители отлично справляются и в отсутствие шефа.

Согласно внутреннему распорядку клиники пациентам не рекомендуется заводить самостоятельные знакомства. Отчего? А разве вас не проконсультировал перед выездом доктор Трейфул? Во избежание негативных эмоций и дисгармонии, могущих возникнуть между собеседниками, не прошедшими астрологического согласования.

Велик ли остров? По периметру побережье не превышает пятнадцати миль. Но он не рекомендовал бы отходить от жилой части. Нет, заблудиться здесь невозможно: со всех сторон море. Хищных зверей не водится, как и ядовитых змей. Но далекие прогулки также не предусматрены уставом клиники.

Он был гением занудства, старший распорядитель Лагг. И я от него отстал, в конце концов. Соблюдать внутренний распорядок клиники, конечно, не собирался и каждый вечер после работы совершал долгие прогулки вдоль кромки прибоя.

Одиночество нисколько не тяготило, напротив. Ещё меньше заботили пронизывающий ветер, громоздкие тучи, толпившиеся на небосводе, словно стадо надувных носорогов, хрустящий под подошвами лед. Несмотря на усталость после возни с досками, мог бродить допоздна. Пару раз даже обошел остров по периметру и возвращался в свою избушку глубоко заполночь.

Времени на прогулки хватало: из всех многочисленных процедур клиники за первую неделю удостоился лишь двух коротких бесед со специалистом. Сухонький пожилой мужчина, похожий на легконогого паучка (длинные растопыренные пальцы, круглые, странно недвижные глаза), представился доктором психиатрии и магистром психоанализа Роу. Он задал несколько вопросов, дублирующих те, что были в тест-анкете, со скучающим видом предложил поучаствовать в групповых медитациях.

Я отказался, объяснив, что в первые дни хочу попытаться достичь нужного состояния духа посредством одиноких блужданий, тет-а-тет с первозданным простором. Психоаналитик не стал настаивать. Спустя три дня позвал меня снова и, уже не задавая пустых вопросов, повторил свое предложение, добавив к нему таинственную «комнату вечности». Но я и тут остался верен своим прогулкам, ставшим уже почти ритуальными, не желая менять их на нечто сомнительное, могущее разрушить мой зыбкий покой.

У доктора-паучка была забавная привычка: в начале беседы и в ее завершении протирать ладошки с длинными палцами бумажными салфетками, по типу тех, что раздают в сапмолете. При этом в воздухе расплывался слабый аромат розовой воды.

В зоне разрешенного гуляния, в обжитой части острова то и дело попадались такие же одинокие фигуры. Оказываясь вблизи, мы сдержанно кивали друг другу, но не останавливались, дабы обменяться фразами о плохой погоде или отличном свежем воздухе. Реже встречались пары. Трех или более человек, собравшихся вместе, не замечал ни разу.

В обитателей Гипербореи я вглядывался с неподдельным интересом. Возраст большинства колебался от тридцати до пятидесяти. Женщин меньше, намного. Социальный статус определялся с трудом, так как практически все облачались в добротную, но не броскую одежду, главное назначение которой — защитить от хлесткого ветра. Среди женщин попадались ухоженные и недурные собой. Стариков и старух не было, за исключением одного — высокого, нарядного и величественного пожилого джентльмена. Инвалидов — хромых, слепых, колясочников — также не замечалось.

Меня, впрочем, занимал не столько внешний вид, сколько выражение лиц «гиперборейцев». Попадались и хмурые, и сосредоточенные, и отрешенные. Кое-кто медитировал, замерев у самой воды. Другие напевали под нос или что-то негромко декламировали. Некоторые с увлечением выискивали вдоль берега ракушки и разноцветную гальку.

Похоже, настырно-липкий вербовщик отчаявшихся душ Трейфул и в главном не обманул: многие обитатели острова пребывали не в самом плохом настроении. С виду, по крайней мере. Впрочем, подобный вывод я мог сделать, и не оглядываясь по сторонам: стоило лишь прислушаться к самому себе. И это при том, что пока лишен большинства здешних радостей: медитаций под китайскую музыку, общения с тщательно подобранными по звездам собратьями. Не говоря уже о таинственной инсуффляции. Впрочем, возможно, именно отсутствие бесед с себе подобными и всяческих заумных техник и привносит в мою душу такой покой?

Песок поскрипывал под толстыми подошвами непромокаемых ботинок. Взбаламученный океан глухо ворочался и шумел, и шум его был подобен шелесту крови в ушах. Еще немного, и они сольются, станут одним целым — кровь, обитающая во мне, тепленькая, ропчущая и тоскливая, и океан, холодный, вечный, самодостаточный.

Вспомнилась фраза из книги русского автора, прочитанной не так давно: «Я никогда не понимал, зачем Богу было являться сюда в безобразном человеческом теле. По-моему, гораздо более подходящей формой была бы совершенная мелодия — такая, которую можно было бы слушать и слушать, без конца».

Смешной русский! Бог ведь и приходит в виде мелодии. Ежечасно, ежеминутно. Вот как сейчас. Немножко хмурая и грозная, но просторная до озноба мелодия, музыка прозрачной живой воды, жадных чаек, толпящихся туч.

Бог-мелодия, надо же… Положительно, остров Гиперборея действует благотворно на мою психику — еще одно тому подтверждение. Всегда был склонен к совсем иным дефинициям Всевышнего. В виде антропоморфном ощущал Его неким существом, кто меня ненавидит, причем активно, страстно и действенно. Абстрагируясь же от личных качеств — некая направленная на меня извне разрушительная сила.

Когда-то я сравнительно легко преодолел пропасть между ментальной установкой «Бога нет» (следствие юношеского материализма, противостоявшего родительскому воспитанию) и «Бог есть». Но вот между последней максимой и пресловутым утверждением «Бог есть любовь» пропасть оказалась бездонной, непреодолимой никакими силами. Во всяком случае, для меня.

Мои высокие размышления прервали звуки чужого присутствия. Я оглянулся, досадуя.

Метрах в двадцати, у самого берега, в профиль ко мне стояла девушка. Чуть пританцовывая, увязая сапожками в мокром песке, подставив лицо и короткие волосы грубой ласке ветра.

Совсем юная, тинэйджер — она-то какого дьявола здесь? Неужели «хроническая»? Насколько я понял из болтовни Трейфула, молодые редко бывают «хрониками», точнее, им труднее поставить с уверенностью роковой диагноз, причислить к сонму обреченных.

Ждет своего безболезненного укола и кайфует…

Я быстро пошел прочь от берега, не оглядываясь.

Львиная доля ужаса заключалась в том, что девушка напомнила мне её — мою шестнадцатилетнюю дочь, беспутную, безбашенную и бессердечную. Схожая фигурка: невысокая, с широкими и острыми мальчишечьими плечами и округлыми женственными бедрами, короткая растрепанная стрижка, обтягивающие джинсы с дырами на коленках.

Напомнила? А разве я забывал? Никогда. Лишь в редкие минуты отстраненности и покоя отдыхал от мучительного образа, переставая держать в сознании.

С кем она сейчас? Кувыркается в чужих постелях (на лужайках, сиденьях авто, телефонных будках, крышах), наращивает список (надеюсь, она добилась того, чтобы число плюсиков перевешивало минусы), ищет приключений на свой обтянутый джинсами соблазнительный задок, курит без перерыва в компании немытых бродяг, с умным видом изрекает по-детски глубокомысленные глупости, танцует на асфальте, плещется в фонтанах, хохочет… Не подхватила ли, будучи беспримесной пофигисткой, гонорею или ВИЧ? Не удивлюсь, коли так — удивлюсь, если до сих пор хранима своим ангелом за правым плечом, угловатым, мальчишечьим. Он большой оригинал, ее ангел-хранитель, любитель распущенных лживых девчонок, плюющих на всё и вся. Должно быть, белая ворона, террибль анфант, в прилежной ангельской стае…

Чтобы не захлебнуться в привычных адских хлябях, едких и жгучих, всегда одних и тех же, перевел мысли — как стрелочник ржавую неподъемную стрелку, на другое. Вернулся к девчушке, юному «хронику», флиртующей с норд-вестом на берегу, потряхивая гривкой. Представил ладную фигурку в светлых джинсах и желтой ветровке. Зачем она здесь, что потеряла на острове — резвая, свежая, с крепким спортивным телом?..

Меня встряхнула мысль, скорее даже озарение с неприятно отрезвляющим привкусом. А ведь он вовсе не бессребреник и не Дон Кихот, этот самый профессор Майер! Еще меньше похож он на младшего брата Альберта Швейцера. «Оттаявшая Гиперборея» приносит прибыль, и немалую. Иначе он вряд ли загорал сейчас на Сейшелах, под отупляющим и взращивающим низменные инстинкты южным солнцем.

Островок этот в северном море, эта овечка — не с вересковым, но с золотым руном. Будь у меня побольше пядей во лбу, догадался бы еще в кабинете Трейфула. Ну, конечно! Поскольку среди пациентов клиники немало молодых и физически здоровых, можно делать отличный бизнес, продавая для трансплантации молодые и здоровые органы. Вот почему им не особенно важно, нищий их клиент или миллионер. (У нищих стариков и старух, должно быть, вот у кого оказаться на райском острове шансов маловато.)

Надо думать, таинственное снадобье или сладкий укол, с помощью которого здесь принято переправлять в лучший мир, не портит отдельные детали организма. (Быть может, и не укол это вовсе, а хорошо рассчитанный удар по черепу?) Понятно теперь, отчего истекал елеем и медом Трейфул, заманивая меня сюда. Они неплохо подзаработают на мне, эти предприимчивые ребята — Майер, Трейфул, Роу и иже с ними, прикупят виллу-другую на пальмовых островах. Очень даже неплохо: в свои тридцать семь не успел еще заработать ни одной серьезной болезни, кроме вялотекущего отчаянья.

Не заметил, как вновь очутился на берегу. Девушки видно не было: отмахал километра два, не меньше, миновав пару бухточек и далеко уйдя за границу разрешенной территории.

Прозрачные щупальца волн коснулись ботинок — так близко придвинулся к ледяному дышащему простору. Студеные брызги впивались в лицо. Бакланы и чайки носились взад-вперед, и их резкие тела свистели так низко, что я невольно пригибал голову. Одна из чаек ринулась вниз с энергией и отчаянностью самоубийцы. Но не убилась, а, подхватив блестящую рыбину, унеслась с нею прочь, под взбаламученные небеса.

Волна гадливости схлынула неожиданно быстро и почти бесследно. Вспомнился символ из старой книжки по мифологии: кольцо из двух змеек, темной и светлой, кусающих друг друга за хвосты. Свет и тьма, добро и зло, логос и хаос, органично сцепленные друг с другом, неслиянно-нераздельные.

Даже если одного из пяти здешних клиентов профессор Майер переправит на тот свет в наиболее пригодном для этого состоянии духа — он делает благое дело. Даже если остальные четверо не успевают добрести до блаженства, либо теряют его от страха в момент перехода. Он делает благое дело, старина Майер, извлекая попутно баснословные прибыли и прожигая свою бренную оболочку на знойных роскошных пляжах.

Белая змейка, кусающая за хвост черную подружку.

Мне не жалко, профессор, наживайтесь вволю на моем здоровом сердце, на печенке, почках, семенниках и глазных яблоках. (Вот только мозг свой, отравленный тоской, не посоветую никому пересаживать — но, кажется, до этого медицина еще не дошла?) Мне не жалко. Если вы переведете меня на ту сторону легко и не больно, если поможете сбросить натерший холку груз бытия, если я научусь здесь думать о ней, проклятой и единственной, отстраненно, с высоты птичьего полета — хвала вам и почет. Я только рад буду, что сохранил для вас свою плотскую одежонку в приличном состоянии.

Глава 3 ТЕКСТ

На шестой день работы на пилораме я серьезно повредил себе кисть руки. Пальцы, слава богу, не оторвало, но порез получился глубоким. По тому, как озаботил этот факт Лагга, я понял, что перспектива кормить и исцелять меня даром поставила его в тупик. Сжалившись над беднягой, предложил ему выход, вызвавшись поработать, покуда не заживет рука, уборщиком нежилых помещений.

Работа была не престижной и пыльной, зато занимала от силы четыре часа в день, предоставляя оставшееся время для столь полюбившихся мне прогулок. К тому же, странствуя с пылесосом и пушистой метелочкой, я совершил немало открытий. Скажем, побывал в «комнате вечности», о которой вскользь упомянул Трейфул, расписывая здешний рай.

В первый момент, переступив порог заветного помещения, испытал разочарование. Просторная зала в форме полусферы. В центре на четырех канатах, спускающихся с вогнутого потолка, висит прозрачная эллипсоидная капсула. И ничего больше. При чем тут вечность?

Но стоило в процессе борьбы с пылью рассмотреть залу повнимательней, пощелкать тумблерами переключателей на пульте у входа, как замысел прояснился. «Комната вечности» представляла собой нечто вроде планетария, но лампочки-звезды зажигались не только на потолке, но и на полу. В капсулу, очевидно, наливалась теплая вода или иная жидкость. Погруженный в нее человек, лишенный тяжести тела, в мерцании искусственных созвездий и галактик, должно быть, ощущал себя парящим в космической пустоте. Такое вот нехитрое приобщение к Абсолюту.

Еще меня заинтересовало помещение, над входом в которое сияло медью загадочное слово «Бхогу». Точнее, то был комплекс помещений, соединенных галереями и переходами. Их убранство заставляло вспомнить термы римских патрициев и опочивальни восточных владык: бассейн с изумрудной водой, фонтаны (днем, когда я убирался, они не работали, но, судя по кисловатому запаху, извергалась из них не вода, но шампанское), груды подушек на полу, ароматные свечи.

Вечером этого дня я не поленился зайти в библиотеку и отыскать в толстенной «Энциклопедии мистических терминов» слово «бхогу». В переводе с санскрита — наслаждение, чувственное удовольствие. Индусские тантристы называли этим словом путь духовного освобождения, основанный на вкушении всех радостей плотской жизни. Энциклопедия сообщала, что, «следуя по этому пути, человек постигает единство материального и духовного и осознает Божественное в себе самом». Понятно. Самый приятный путь к небесам. Можно себе представить, что вытворяют пациенты клиники среди парчовых подушек и винных фонтанов. (Дальше представлений мне, увы, пойти не суждено: «трудящиеся» обитатели Гипербореи отлучены от столь сильных методик — во всяком случае, мой психоаналитик не предлагал ничего подобного.)

По соседству с плотским раем находилась комната, вызывавшая прямо противоположные ощущения: голые пол и стены, свисающие с потолка зловещие крючья на толстых веревках, блестящие металлические инструменты — то ли медицинские, то ли пыточные. Неприятно было смывать бурые пятна крови на полу и стенах. Неужто здесь наказывают провинившихся пациентов? Прямиком из земного ада, из средневековых пыток, отправляют в ад потусторонний?.. Брр. От спазмов леденящего ужаса спасла хорошая память: вспомнил, как Трейфул упоминал что-то о технике «болевой нирваны». Видимо, оно самое и есть. Непонятно, но любопытно — хотя опробовать на собственной шкуре не вдохновило.

На третий день работы уборщиком Лагг попросил пропылесосить одну из комнат, рядом с библиотекой и залом для групповых медитаций. Обычно нежилые помещения не закрывались, но эта была под замком. Отперев дверь, он пропустил меня внутрь, выразив пожелание разделаться с уборкой поскорее.

Прежде чем начать пылесосить оливковый палас, я огляделся. Бросилось в глаза обилие картин на стенах: масло, акварель, пастель, графика. Жутковатый сюр с растянутыми, как бледная жвачка, перекрученными фигурами с конусовидной макушкой и плевочками вместо глаз… Натюрморты с фруктами и цветами, рассыпанными на морском песке, вперемешку с костями, птичьим пометом и оторванными клешнями крабов… Фиолетово-сизая акварель, отдаленно напоминающая марево океана… Ряд портретов, из которых несколько узнаваемы: ласковый Трейфул, озабоченный Лагг, тонкопалый паучок Роу. Сходство впечатляющее, но все как один смотрятся душевнобольными: мрачными шизоидами, голубоглазыми олигофренами, пенногубыми параноиками…

Особенно привлек внимание цикл картин, исполненных достаточно необычно: ряд босых мужчин, женщин и детей, чьи ноги прорисованы на редкость подробно, особенно ступни и лодыжки, до блеска на ногтях и мозолей, торсы и руки — намного небрежнее и схематичнее, а головы только намечены и мало отличаются от облаков на низком сером небе. Вспомнилось, что в раннем детстве, в три-пять лет, она рисовала похоже: начинала картинку с туфелек или сапожек, причем запечатлевала всякие бантики-пуговки-пряжки, затем шел подол платья, туловище с руками (уже без деталей), и в заключение схематичная, в несколько желтых штрихов какая-нибудь корона на столь же эскизно сделанной голове. Но она не вкладывала, разумеется, никакого особого смысла в этот прием: думаю, просто надоедало возиться с прописыванием мелочей и деталей…

Из созерцания меня вывел негромкий звук — междометие корректного недоумения. Лагг выразительно переводил взгляд с моей физиономии на брошенный пылесос. По-видимому, он явился принять работу. Подмышкой главный распорядитель держал толстенный талмуд.

— О, простите! Загляделся на картины и начисто позабыл обо всем. По-видимому, это плоды той самой «терапии творчеством», о которой мне рассказывал доктор Трейфул. Странно, почему мой лечащий врач не предложил мне заняться чем-то подобным?

Поджав губы, Лагг кивнул, принимая мои извинения, и с неохотой ответил:

— Возможно, он счел, что и без этого ваше состояние прогрессирует быстрыми темпами. Либо ещё из каких-то соображений, мне неизвестных.

Я заметил, что кроме картин в помещении находились иные предметы. На полу толпились статуэтки из глины и дерева. По стенам были развешаны гобелены и плетеные коврики (многие незаконченные). А одинокая книжная полка хранила стопку машинописных текстов.

— Здесь немало красивых и по-настоящему талантливых вещиц. Почему бы не отправить их на большую землю и не устроить выставку?

— Это исключено, — сухо отозвался Лагг.

— Многие можно было бы продать с аукциона, а деньги раздать наследникам.

Лагг отрицательно повел головой. Вид его определенно указывал, что вдаваться в объяснение причин он не будет.

— А что вы читаете? — Чтобы разговорить сухаря и вызвать его доверие, изобразил интерес, кивнув на талмуд. — Сейчас редко встретишь любителей бумажных книг.

Лагг нахмурился и убрал книгу за спину. Я успел заметить на корешке тисненное золотом: «Библия». Забавно. Вот какое чтение встречается на острове самоубийц…

— Почему, по крайней мере, это помещение заперто, и пациенты лишены возможности любоваться работами своих предшественников?

— Потому что далеко не всё здесь несет заряд светлой и бодрой энергии. Любоваться произведениями людей, еще не преодолевших депрессию, неблагоприятно для психики.

Несмотря на пространность ответа, интонация давала понять, что кротость и терпение старшего распорядителя на исходе.

Я схватился за пылесос и принялся усердно утюжить палас. Но стоило моему надсмотрщику выйти, как, не выключая агрегат, дабы гул его доносился сквозь полуоткрытую дверь, шагнул к книжной полке и заглянул в один из листков, лежащих сверху. Стихи.

ЖИЗНЬ — всего лишь борьба со смертью, либо с мечтой о смерти.

КРОВЬ — плененное море, грезящее о воле и счастье.

СМЫСЛ — затыкающий ране глотку слащавый пластырь.

БОГ! В каком сотворил ты все это смешливом гневе?

БОГ — всего лишь прореха в небе — от наших криков.

КРИК — последние руки души, утопающей в боли.

СМЕХ — сошедший с ума бубенец во просторном поле.

МАТЬ! Зачем родила нас беспечно для сих молитв?

МАТЬ — себе на покой, уют и отраду нас рожала.

ГНЕВ — он высветит взрывом, вызолотит полмира.

ДОЛГ — овчарки сдохшей прикус, что челюсти не разжала.

ЖИЗНЬ — ты словно слепцов всё ведешь нас куда-то. Мимо!

Любительский текст, инициированный фразой из рекламного объявления клиники. А может, наоборот: клиника в качестве ударного слогана позаимствовала строку своего пациента?

Я положил листок на место и взялся за коричневую кожаную папку. Раскрыл наугад и пробежал глазами по фразе, с которой начиналась страница:

«…Почему существует болезнь «мука», «депрессия» и нет болезни по имени «радость»? Почему не нападает на меня внезапно беспричинное болезненное веселье, а только боль, одна боль, доводящая до животного крика, до истошного кромешного содрогания? Только боль, которая каждый раз кажется невыносимой и с каждым новым разом делается еще невыносимей?..»

Пролистнул несколько страниц.

«То же самое — с ней. С ее мозговой машинкой, будь она неладна. Как нравилось ей всегда оставаться победителем в любом споре. С каким удовольствием находила она уязвимые места в высокоумных построениях философов, в теоретических столпах мировых религий… И постепенно, за двадцать лет интенсивного ментального разбоя разум её, растворив все стереотипы, вербальные шаблоны, философские и религиозные догмы, завис в полной тьме и бездействии. Поплатился за своё высокомерие. Разбился о свою неуемность.

Сейчас, здесь, в земляной яме это стало ясно как никогда.

Тому, кто способен лишь растворять и проникать, конечно же, не справиться с задачей, которую она попыталась на себя взвалить…»

Я взглянул на титульный лист: имя автора отсутствовало. Как и название. Лишь пометка карандашом: «Последнее и единственное». Понятно, что последнее. Как там объяснял Трейфул: выплескивают из себя внутренних персонажей, объективируют их, играют, чтобы в конце концов обнаружить слабый просвет.

«…Грязные слова и сальные взгляды — которых хватало в самые первые дни — к ней не прилипали. Она перешла ту грань, за которой грязь перестает быть грязью, а становится просто землей и водой. Землей и водой…»

Черт побери, как похоже. Почти теми же словами пытался я мысленно оправдать ее поначалу, когда… Впрочем, на острове Гиперборея не должно быть места мучительным воспоминаниям. Прочь! Отчего Бог сотворил дерьмо?.. Риторический вопрос.

Я взглянул на последнюю страницу. Она также хранила анонимность: ни даты написания, ни подписи. Заключительная 22-я глава была не напечатана, а написана шариковой ручкой. Порядковый номер, название и дальше тройной ряд точек, заканчивающийся парой музыкальных нот. «Си» и «ля», долгие, без вертикальных палочек. Такая вот лаконичная главка. То ли у автора отобрали клавиатуру и пришлось дописывать от руки, то ли последнюю главу сотворил один из читателей. Впрочем, откуда здесь взяться читателю?

Выхваченные наугад фразы толкнули в сердце, заставили его ускорить свое биение. Чем? Не сразу нашел нужное определение: созвучностью (и со-красочностью) моей внутренней атмосфере. Словно сам написал это месяц или год назад под воздействием некоего наркотика, пробуждающего вдохновение и блокирующего, впоследствии, память о сделанном.

Понимая, что вряд ли удастся договориться по-хорошему с Лаггом, я принялся сворачивать текст в трубочку — благо бумага была тонкой, почти папиросной, — чтобы засунуть в карман куртки.

За этим занятием и был застукан старшим распорядителем. Не дожидаясь, пока удивление на сухом лице не перерастет в негодование, аккуратно положил текст на место и, не подымая глаз, вернулся к пылесосу.

Оставшиеся минуты уборки прошли в присутствии молчаливого соглядатая, каменно застывшего в дверях.

Глава 4 ДЖЕКОБ

Он заговорил со мной первым.

— Привет! Ух, и ветрище! Знал бы, прихватил сюда дельтаплан, да пару ветряных мельниц.

Бодрый хрипловатый голос вывел меня из задумчивости.

Пристроившись на узкой некрашеной лавочке у берега, откуда открывался просторный вид на извивы волн и ровное постоянство горизонта, я размышлял о вчерашнем таинственном тексте. На что больше смахивает его потеря: на вырванный у голодного из губ кусок хот-дога или на обидное бегство соблазнительной женщины сразу после начала любовной прелюдии?

Он бросил крупное тело рядом, не спрашивая разрешения. Хлипкая лавочка хрустнула.

— Яков. Или Джекоб — если так привычнее для вашего уха. Я русский.

Ниже среднего роста, кряжистый, мужиковатый. Кажется, про таких говорят «дубок». Растрепанная рыжеватая борода веником, лицо кирпичного цвета — то ли от полнокровия, то ли своеобразный загар. На вид сорок с хвостиком. Акцент еле заметен: видимо, покинул родные просторы в давние времена.

— Норди.

— Это имя? — уточнил он.

— Фамилия. Но мне привычнее, когда меня зовут так.

— Океюшки, — Джекоб широко улыбнулся и почесал переносицу.

— Что вы сказали?

— Очень приятно. Рад встретить здесь умного собеседника.

Интересно, с чего он сделал такой вывод? Прочел по лицу коэффициент моего ай-кю? Ах да, гороскопы.

— Видимо, вас направил ко мне доктор Роу после предварительного согласования наших натальных карт?

— Что-что?.. — Джекоб непонимающе наморщил лоб, а затем несдержанно расхохотался.

Смех был громким и хриплым и выдавал заядлого курильщика. Надо признать, хронического суицидника мой новый знакомый напоминал весьма отдаленно.

— Ах, вот вы о чем! Неужели вы думаете, что я стану прислушиваться к их дурацким рекомендациям? Был грех, послушался один разок — вскоре после прибытия в сей райский уголок. Роу посоветовал пообщаться с некой миссис: ее солнце в соитии с моей луной и прочее в том же духе. Беспробудно скис уже на третьей минуте разговора. «Ах, вы только подумайте, — пропищал он, передразнивая собеседницу, — оказывается, корни моей многолетней депрессии в том, что в прошлой жизни я была деспотичным отцом семейства и не попросила у детей, племянников и внуков прощения на смертном одре. А в чем ваша кармическая завязка, позвольте полюбопытствовать?»…

Он энергично и далеко сплюнул.

— По-моему, более чем естественная для здешних мест тема, — заметил я сухо.

Длить общение не хотелось: никогда не нравились панибратство и нарочитая мужиковатость. (Русский — значит, обязательно самовар, валенки и повадки бурого мишки на поводочке?) Но хорошо бы, он догадался об этом сам, без моих намеков.

В маленьких карих глазках промелькнуло раздражение. Но тут же затерянные в бороде губы раздвинула добродушная усмешка.

— Совсем не учел, что вы здесь без году неделя. Еще не освоились, не принюхались, не прощупали что к чему. Вы ведь прибыли последним этапом? Ох, простите — последним лайнером?

Я кивнул.

— А вы здесь давно, по всей видимости?

— О да. Я здесь с самых истоков. Девятый месяц пошел!

— Девятый? — Я не поверил. — Шутите? Как такое может быть? Разве не три месяца — предельный срок нахождения на Гиперборее?

— Узнаю старину Трейфула! — Джекоб хлопнул ладонями по ляжкам, обтянутым брезентовой тканью рабочих штанов. Звук получился звонким, как гонг. — Он и вам наплел, что в клинике держат минимум полтора, а максимум — три месяца? Ох, и жук… Он и мне болтал что-то в этом роде. Неужели вы так доверчивы? Неужели с первых же минут общения со слащавым вербовщиком не унюхали, что все здесь построено на лжи и ложью пропитано и пропахло?

— Признаться, нет.

— Я смекнул, что дело нечисто, знаете, когда? Когда Трейфул заголосил о благотворном воздействии заполярной природы на психику. Мол, дюны, белые ночи, курлыкающие стаи крачек. А как вам черные ночи длиной в пять месяцев? А переполненные психушки и клиники неврозов где-нибудь в Норильске или Хатанге?.. Нашел лопуха!

Я почувствовал острый стыд. Названия «Норильск» и «Хатанга» ни о чем не сказали, но все прочее звучало убедительно.

— Действительно, нашел. Вы правы. Мне ведь и в голову не пришло усомниться в его словах. Еще, признаться, впечатлили глянцевые буклеты. Но они ведь не обманули? — Я повел рукой в сторону вереска и разноцветья мхов.

— Буклеты не обманули, — согласился Джекоб. Прищурившись, он последовал глазами за моей ладонью, словно обозревая остров впервые. — Здесь и впрямь дикая, не испоганенная человеком глушь. Когда соблазняли меня, буклетов еще не было. Мощная рекламная компания — дело последних дней. Да, природа — единственно подлинное, что здесь есть. Но вот все остальное…

— Выходит, здесь живут больше трех месяцев? Признаться, не вижу целесообразности в столь долгом сроке: кормить, обхаживать, развлекать, беседовать, и все это с гарантированными смертниками?

— Кто-то живет неограниченное число месяцев, а кто-то считанные дни. Зависит от категории, в которую тебя определят местные спецы: «запчасти», «мушки» или «мартышки». — Усмехнувшись моему недоумению, русский снисходительно пояснил: — Термины мои, самопальные, но суть передают точно. «Запчасти» идут прямиком в операционные залы. Вон туда, — он кивнул в сторону одноэтажного строения вблизи вертолетной площадки, чистенького и белоснежного, обнесенного чугунной решеткой. — Клиника с новейшим оборудованием, где богатенькие пациенты могут заменить износившийся орган: сердце, печень, селезенку, костный мозг.

— О боже! — вырвалось у меня. — То-то со вчерашнего утра не вижу своего напарника и соседа. Думал, переселили в другой домик, а получается — разобрали на «запчасти»?

— Может, и переселили. Но скорее второе. Был ли ваш парень интеллектуалом, чудаком или каким-нибудь художником в рваных джинсах?

— Вроде нет. Он все время молчал, а выглядел как шахтер или лесоруб. Мы вместе работали на пилораме, пока я не повредил руку.

— «Запчасти», на все сто, — уверенно заключил мой собеседник.

Бодрость его голоса покоробила.

Я промолчал.

— Горюете?

— Как вам сказать… Вообще-то, я догадался почти сразу, что органы уходящих на тот свет клиентов идут на запчасти. Потому здесь практически нет стариков и физически больных. И это естественно — не пропадать же добру. Гуманисту Майеру и иже с ним нужно же что-то кушать и где-то отдыхать.

— Гуманисту Майеру!.. — русский презрительно фыркнул.

— Факт утилизации органов меня не задевает никоим образом, разве что в первый момент, чуть-чуть. Но неужели они обманули в главном? Слова о райском состоянии духа, достигаемом с помощью всевозможных техник и медитаций, ничего не стоят? Пациента могут отправить на тот свет уже через пару дней?

— Смотря какого. С теми, кто хорошо заплатил, они возятся какое-то время — недели две-три. Медитации, музыка, терапия творчеством и прочая хрень. Некоторым счастливчикам даже устраивают «сопровождение отлетевшей души».

— Сопровождение души? Что это?

— Это не их ноу-хау — такая штука практикуется в некоторых буддийских странах, например, в Таиланде. Добровольцы-волонтеры, не получающие, заметьте! — ни копейки, занимается весьма странным, на взгляд белого человека, делом: помогает полиции и врачам собирать и увозить с места происшествия тела людей, разбившихся в автокатастрофах. Каждый день в одной столице таких несколько. Руки заняты неприглядной кровавой работой, а сознание в медитации беседует с душой погибшего. Успокаивает, советует, направляет в нужную сторону: ведь неожиданная смерть — это шок. Душа испугана и растеряна, и крайне нуждается в дружеской поддержке.

— Здорово! — я искренне восхитился. — Молодцы таиландцы. Как я понимаю, эта практика — производная от буддийского обряда, когда умирающему и только что умершему читают «Книгу мертвых». Такая, знаете, своеобразная инструкция, чтобы душа не растерялась, покинув тело, не заблудилась, не поддалась страхам и не канула в темные миры.

Я тактично умолчал, что почерпнул данные сведения от Трейфула. Пусть собеседник сразу поймет, что имеет дело с разносторонне образованной личностью.

— Еще бы мне не знать! — Джекоб кивнул. И горделиво добавил: — Мой креатив, между прочим, это самое «сопровождение». Скромный вклад в регламент клиники. С детства неровно дышу к буддизму.

— В самом деле?

— Вот те крест! — Он комически перекрестился. — И не только внедрил, даже сопроводил парочку. Но мне это занятие быстро надоело: муторно. Плюс ответственность: а вдруг болтнешь что-нибудь не то, и бедная душа отправится в неправильную сторону, к каким-нибудь голодным демонам. И ничего не исправить! Нет уж, пусть этим занимаются святые или фанатики своего дела. Так вот, возвращаясь к нашим овечкам: еще дольше, до нескольких месяцев, здесь возятся с заинтересовавшими их экземплярами — материалом для статеек в психологические издания и сайты.

— А я? Сколько будут возиться со мной?

— Вы не «запчасти», нет. — Джекоб оглядел меня, прищурившись. — Это сразу видно. Так что можете не переживать и выкинуть с души булыжник сомнений. Одно из двух: «мушка» или «мартышка». «Мушки» живут от месяца до трех — пока из них не выжмут всё, что сумеют, в экспериментах. Я дал этой категории такое название в честь многострадальных мушек-дрозофилл, любимиц живодеров-натуралистов. Проходили, наверное, в школе, на биологии? Сколько ученых влетели в историю на разноцветных крылышках этих козявочек… «Мартышка» умна и образована, с ней наиболее интересно проводить опыты и обсуждать результаты. Некоторые генерируют идеи, предлагают что-то свое. Поэтому срок жизни четко не установлен. Нередко его назначает сама «мартышка», устав от научных игрищ и попросившись на покой, обещанный в контракте.

— Вы, разумеется, «мартышка».

— Ошибаетесь. Я «примат», или «человекообразное», — он кивнул с самодовольной улыбкой, словно представляясь.

— Черт! Есть еще и такие?

— Их можно пересчитать по пальцам. Пчеломатке понравились мои мозги, знаете ли! Она их весьма ценит.

— Пчеломатке?..

— Забыл, что вы свежачок. Ничего, если я промолчу? Узнаете в ближайшее время, пусть это будет сюрпризом. Сейчас же вам лучше переключить внимание на собственную особу.

— Признаюсь: моя особа в полном недоумении.

— Это естественно, — русский с фамильярным сочувствием потрепал мне плечо. Лапища была квадратная и шершавая, что чувствовалось даже сквозь ткань куртки.

Я отстранился. Терпеть не могу телесных контактов с незнакомцами. Обратил внимание на пальцы бесцеремонного собеседника: короткие, расплющенные на подушечках. Руки мастерового или плотника, речь интеллектуала — забавное сочетание.

— Ну-ну, не стройте из себя тонкокожую неженку, Норди! Будьте проще, берите пример с этих вот скал и деревьев. Кто вы, согласно моей классификации, определить пока не берусь: слишком мало знакомы. Надеюсь, это выяснится в самое ближайшее время.

Он помолчал, щурясь на солнце и почесывая переносицу. Растрепанная борода, нос картошкой, добродушная мина — вылитый гном из диснеевских мультиков.

Значит, мой молчаливый сосед-ирландец уже переправлен на ту сторону. Без инсуффляций, без групповых игрищ, без бхогу. Разобрали на запчасти, просто и без затей, и распихали по животам и грудным клеткам богатеньких пациентов, прикативших с материка за исцелением. А мне повезло: выпала честь быть «мушкой», с которой вволю поиграют, поизучают со всех сторон, а потом уже превратят в холодную, но бесценную тушку на операционном столе. А вдруг — о удача, о благосклонность судьбы! — я «мартышка»?

— Зачем же вы в таком случае… — От нахлынувшего некстати волнения запершило в горле. Сглотнув, я продолжил: — Зачем вы подписали этот чертов договор у Трейфула? Если вы такой умный и сразу поняли, что он врет и здесь не всё чисто?

— Помилуйте, здесь всё чисто. — Джекоб поглядел на меня со странной улыбкой, прохладной и удивленной. — Сюда приезжают жаждущие выхода и получают этот самый выход. Знаете русский анекдот с бородой о попугае? Эмигранту, бегущему из России на Запад с любимым попкой, объясняют на таможне, что редкую птицу можно вывезти из страны только в виде чучела или тушки. Пока бедняга колеблется, попугай наклоняется к его уху и громко, на весь аэропорт, кричит: «Что тут думать?! Хоть чучелом, хоть тушкой — валить надо!»

Я улыбнулся: иноземный анекдот с бородой для меня оказался свежим. Бедные славяне: видно, совсем загибаются, раз сочиняют такие анекдоты.

— Смешно? Представьте, и я когда-то валил таким же образом. Не с попугаем, правда, со старым котом.

— И кот убеждал вас: хоть чучелом?..

— Коту повезло: хватило бумажек от ветеринара. Мой Мурзень стоически молчал, предчувствуя скорую кончину в чужой земле: не вынес разлуки с родной тульщиной. Впрочем, ему было почти двадцать — патриарх по кошачьим меркам. Но я не о том. Валить, валить! — но не в чужую страну, а гораздо дальше. Я был дураком, юным тупицей, надеясь, что, сбежав в сытенькую и аккуратненькую Данию, выберусь из тьмы на свет, из хаоса в логос. Свою тьму мы носим с собой. Хоть чучелом, хоть тушкой, хоть «запчастями» на пятый день приезда — но валить, валить!..

Мужиковатое лицо побагровело еще больше, низкий голос набрал силу, заглушив шум прибоя. Подумалось: русский бедняга мог бы стать неплохим проповедником. При такой-то харизме и умело подвешенном языке.

— А каков все же критерий? Разницу между «запчастями» и «мушками» я уловил, а вот в чем специфика «мартышек», помимо образованности?

Джекоб смерил меня взглядом с головы до ног, бегло и бесцеремонно.

— Так я вроде уже сказал. Как минимум, «мартышки» с увлечением и бурной отдачей принимают участие в экспериментах.

— А как максимум?

— Генерируют идеи, предлагают своё. Неплохо также владеть устной и письменной речью, быть книгочеем и эрудитом. И ни от чего не отказываться, даже если предложенное противоречит вашим моральным нормам.

— О! — издал я горестный возглас. — А я-то уже дважды успел отказаться от групповых медитаций…

— Это было ошибкой. Откажетесь еще пару раз, и — милости просим на запчасти!

— Да я и не прочь, собственно. Я уже сказал, что про запчасти догадался на второй день: не такой уж тупица, как вам бы хотелось меня представлять.

— С чего вы взяли? Стал бы я тут сидеть и травить байки с тупицей?.. — Он подмигнул. — Мое время — золото. Во всяком случае, столь лестное мнение успела мне внушить Пчеломатка. А что вас натолкнуло на инсайт об органах, если не секрет?

— Не секрет. Моментом истины явилось лицезрение одной девушки: совсем юной и свежей, с крепкой спортивной фигуркой.

— Думаю, вы говорите о Юдит из Бельгии.

— Очень может быть, вам виднее. Подобные ей здесь редки. Но и у мужичков под сорок, вроде меня, тоже могут оказаться вполне приличные шестеренки и винтики.

— О да, — он покивал, соглашаясь.

— Скажите, вы считаете, что «мушки» и «мартышки» уходят на тот свет в гораздо более светлом состоянии духа, чем рядовые пациенты, и потому надо стремиться изо всех сил попасть в их ряды?

— Вовсе не обязательно. И «мушек», и «мартышек» могут замучить исследованиями так, что жизнь до острова покажется им раем, — Джекоб усмехнулся и потер ладони, шурша задубелой кожей. — Но для меня, к примеру, суть не в этом. Мне самому безумно интересны их опыты. Майер и Пчеломатка почти вылечили меня от депрессии, а это не кот чихнул! Тут у них интересно, не заскучаешь. Заставляют котелок кипеть, а мозги дымиться. Отличные задачи ставят эти ребятки передо мной!..

— Вот как. И какие именно?

— Это что-то вроде экспериментальной теологии, понимаете? То, чем занимаются здешние спецы, начиная с гуманиста Майера и кончая желторотым лаборантом. Экспериментальная теология. Эксперименты на живых душах, дошедших до ручки и оттого согласных на всё. И клиника, как я смекаю, построена именно для этого. Наличие бесплатного изобилия биологических запчастей — всего лишь побочный коммерческий эффект. Но никак не цель.

— Гуманист, рождающийся раз в тысячелетие, — пробормотал я с усмешкой. — Собрат Швейцера.

— Дерзновенный ум, рождающийся раз в сотни лет! Острейший интеллект, метафизическая отвага, абсолютная целеустремленность и безжалостность.

— Вы о Майере? — удивился я. — Не слишком ли много пафоса?

— Не слишком. И не о Майере — а о том, кто совершает все открытия под этим именем. Впрочем, я и без того слишком нагрузил вас сегодня. Не стоит вываливать все тайны острова Гиперборея в один день, да еще на столь неподготовленную голову и столь тонкокожую психику. Потерпите, скоро все узнаете. И не валяйте дурака! — говорю как человек, искренне к вам расположенный. Соглашайтесь на все их эксперименты. Такого вы не встретите больше нигде — ни на земле, ни в потусторонних кущах. Локти будете кусать, если откажетесь, можете мне поверить. Не упрямьтесь, иначе через пару дней будете лежать на операционном столе, с которого разбежитесь по десятку богатеньких и безмозглых организмов, так и не поняв ни черта о сути нашего дурацкого бытия и законах мироздания.

— А вы, «примат» с многомесячным опытом, видимо, разобрались в них досконально?

Джекоб покосился на меня, открыв рот для язвительного ответа, но промолчал и медленно захлопнул губы. Поднялся — отчего хлипкая лавочка опять скрипнула и содрогнулась, и шумно отряхнул брезентовые штаны на заднице.

— Советую вам для начала «внушаемый трип» — сочетание гипноза с психоделиками, эксклюзивное изобретение здешних умов. Весьма познавательная штучка! Не пожалеете. Еще — регрессивная терапия. Здесь она проводится остро, шоково, но результат того стоит. Бхогу не советую: преподносит неприятные сюрпризы, упражнение не для изнеженных людей.

— А «болевая нирвана»?

— Это вы про подвешивание на крюках? Не знаю, не пробовал. И вряд ли возникнет такое желание. Хотя это модно в наше время: шрамирование, клеймение, вздергивание на крюки и прочие членовредительства. Скажу честно, у меня нет однозначного мнения по этому поводу. Преодоление боли и страха воспитывает силу духа. Само подвешивание, вживание в образ свиной туши в мясной лавке, по словам его переживших, вызывает исключительно хорошие эмоции — от медитативного расслабления до эйфории и даже оргазма. Так что, рискните! Потом поделитесь впечатлениями.

— Не уверен, что это мой путь.

— Резонно. Впрочем, вы сами очень скоро во всем разберетесь, не мальчик. Полезный штрих: когда здешние вершители судеб решают перевести кого-то в разряд «мартышек», освобождают от работы, насовсем. Так что в день, когда не погонят с утра махать веником или визжать пилой, сможете себя поздравить. Всех благ! Приятно было поболтать.

Он развернулся и пошел прочь широким энергичным шагом, взметая ступнями в огромных резиновых сапогах песок и мерзлые камушки.

Размышляя о новом знакомом и вываленной им ошеломительной информации, поймал себя на мысли: ни разу за все время беседы не подумал о ней. Ни разу!

Добрый знак.

Глава 5 НИЦ. ПОПОЛНЕНИЕ МУЗЕЯ

Поистине, этот день выдался переломным: мое одиночество закончилось. Резко и, по всей видимости, навсегда.

Стоило энергичному русскому умнику, похожему на болтливого гнома (самого старшего из семерки гномов — не хватало лишь красного колпака и топора за поясом), очистить лавочку, как спустя несколько минут возник новый собеседник. Он, правда, спросил разрешения, прежде чем водрузиться рядом.

— Ничего, если я потревожу ваше уединение?

Я бесцеремонно разглядывал его несколько секунд, прежде чем кивнуть.

Сухопарый высокий субъект за семьдесят. Приметил его еще в первый день: такого не пропустишь. Тот самый единственный старик на острове. Белые с голубоватым отливом волосы двумя волнистыми крыльями обрамляют голову, падают на виски, оставляя открытым купол лба. Вылитый аристократ из позапрошлого века: смокинг, сапфировые запонки, манжеты, узкий галстук. И это на острове, где все ходят в свитерах, прорезиненных куртках и громоздких сапогах. Кто, интересно, крахмалит ему тут рубашки? Большие глаза с тяжелыми веками, как у русского поэта-гея Кузьмина. Только не темные, а светло-голубые. Крупный породистый нос. Скульптурные морщины. Стар, но не дряхл. Еще не наказан, но, если откажется от своего намерения и примкнет к передумавшим, наказание не за горами.

Наказанием, или Божьей карой с определенного времени стал называть период жизни, следующий за осмысленной и активной порой угасания. Старики могут быть красивы (кое-кто, проживший достойно и без крупных трагедий, становится даже более выразительным и интересным внешне, чем в молодости и зрелости), глубокие старики — никогда. У старости есть смысл, и вполне прозрачный: чтобы не жаль было уходить из жизни, физическая оболочка понемногу ветшает. С красивым и здоровым телом расставаться труднее и горше, чем с морщинистым, болимым и слабым. Старость — осень с ее умиротворением и тихой грустью, листопадом и первыми заморозками. Тихая подготовка к главному событию жизни — переступанию порога. А вот долгожительство, ведущее к дряхлости — студеная зима. Божья кара.

У евреев в ходу дежурное пожелание: «Живите до ста двадцати!» Если подумать: изощренное проклятие. Неужто и впрямь кто-то желает близким все те прелести, что несет с собой возрастная зима? Массу болячек, некрасивых и унизительных — как склероз и Альцгеймер, потерю слуха и зрения, вплоть до самой тяжелой участи — паралича. Усталость родных, а то и откровенное раздражение и нетерпение: «Когда, наконец, он перестанет цепляться за жизнь, в которой уже не осталось ни пользы, ни радости, ни красоты?!» Суровое наказание, более чем. Интересно, за какие такие грехи?..

— Можете звать меня Ниц, — вежливо, дав мне время на разглядывание, представился красивый старик. — Это местное прозвище, оно мне лестно, и потому я охотнее откликаюсь на него, чем на имя, данное при рождении.

— Ниц — от словосочетания «падать ниц»?

— Нет, это сокращенное от Ницше. Поскольку привык цитировать выдающегося мыслителя к месту и не к месту.

Я покивал, принимая к сведению.

— А я Норди. Цитирую крайне редко.

— Будем знакомы. Как славно вы тут устроились, в одиночестве, под шум прибоя, под шелест вечной листвы… «О, одиночество! Отчизна моя, одиночество!» — провозгласил он с пафосом, видимо, не желая показаться голословным. — Сегодня ветрено.

— Как и почти всегда, полагаю?

— О да. Моей варяжской крови здесь хорошо.

— Вы родом из Скандинавии? — Не то чтобы мне был интересен ответ на этот вопрос (как и на все иные), но приличие требовало как-то поддерживать светскую беседу.

— Моя кровь оттуда. Я — нет.

— Вы, по всей видимости, «мартышка»?

— Как-как? — Он поперхнулся. — Простите?..

— О, вы меня простите — если невольно оскорбил. Мне показалось, эта классификация в ходу у всех стареньких. А вы ведь старенький, так?

— Разумеется. Я здесь уже третий месяц. Догадываюсь, с кем вы имели счастье беседовать до меня, — важно изрек Ниц.

— С господином из России по имени Джекоб. Он любезно познакомил меня с классификацией здешних обитателей собственного изготовления: «запчасти», «мушки», «мартышки». Еще таинственные «приматы», число которых крайне ограничено. Выходит, она в ходу не у всех?

— «Запчасти», «мушки», «мартышки»… — повторил Ниц, словно пробуя каждое словечко на вкус. — Разумеется, я знаком с классификацией господина Джекоба. Она чересчур поверхностна, на мой взгляд. И грубовата: кто-то может и обидеться. У меня в ходу другая: «верблюд», «лев», «ребенок».

— Тоже Ницше? Понимаю. «Верблюд» — тупая покорность судьбе и служение, «лев» — отвага и попытки вступить с судьбой в состязание, «ребенок» — игра и любопытство. В таком случае, говоря вашим языком, вы — «ребенок»?

— «Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, — пробормотал старик. — А чтобы завоевать себе свободу и священное Нет даже перед долгом — для этого, братья мои, нужно стать львом». О нет! — Он улыбнулся смущенно-горделиво. — «Ребенок» — ваш Яков. Большой и нелепый. А львы — те, кто основали клинику. Я же — вне каких-либо классификаций.

— Значит, вы из передумавших?

— Ну, что вы. Как можно передумать? «Во все времена моей жизни я испытывал неимоверный излишек страдания». Неимоверный… Полагаю, вы тоже, милый юноша, раз вы здесь. «Я страдаю всем существом и от всего существующего». Буквально, от всего! Видите, чайка выхватила из воды блестящую рыбку? Ужас этой серебряной рыбки в предчувствии неминуемой гибели, ее боль от птичьих когтей, впившихся в нежные бока — пронзают меня. Мне тоже до жути страшно и нестерпимо больно, поверите ли? — Ниц бормотал негромко и мечтательно, уставив большие, без блеска, глаза на океанские волны. — Еще мне больно от вашей толстокожести, Норди. Она царапает меня, как наждак, даже когда вы молчите. — Он покосился в мою сторону, но ответить я не успел. — Впрочем, я не жалуюсь, любезный мой друг, никоим образом не жалуюсь! «Сорвать лучший плод бытия значит: жить гибельно!» А вы знаете, что это такое — жить гибельно, упиваться смертельным отчаяньем, внечеловеческой мукой?! — Голос старика возвысился, глаза сверкнули в экзальтации. — Но иначе нельзя. Иначе не жизнь, а жалкое прозябание. Ведь «только великая боль приводит дух к последней свободе, только она позволяет нам достигнуть последних глубин нашего существа». Поэтому, благодарю тебя, боль! Слава тебе, отчаянье!..

Ниц вскочил с лавочки и шагнул к берегу. Последние слова он адресовал не мне, а стихии. Норд-ост красиво заиграл серебристыми прядями, открывая впалые виски и узкие уши с длинными мочками. Поэт-бунтарь и равная ему по масштабу страстей и порывов океанская бездна, да и только! Интересно, он уже приехал сюда с изрядно съехавшей — на почве любви к немецкому безумцу, крышей, или она соскользнула здесь — как следствие инсуффляций, бхогу и внушенных трипов?

Захотелось уйти: в присутствии душевнобольных ощущаю себя неуютно, даже с тихими. (Старик же вполне мог оказаться и буйным, судя по прелюдии и засверкавшим очам.) Ничего не могу с собой поделать: как бы ни сочувствовал, отторжение сильнее. Примерно так же, думаю, действовало бы общение с инопланетянами. Сумасшедший — пришелец из другого мира, где все законы, и этические, и эстетические, иные, мотивы чужды и стремления невнятны.

Я поднялся с лавочки, стараясь сделать это бесшумно. Но Ниц услышал и обернулся. Порывисто подавшись ко мне, ухватил за рукав.

— «Так никто еще не творил, не чувствовал, не страдал: так может страдать только Бог, только Дионис!» Мы все здесь боги, понимаете вы это? Тот, кто дошел до предела отчаянья, до последней черты — становится Богом. Я — Бог, и вы — Бог, так откуда тогда зависть, соперничество, непонимание? Откуда наша вражда?

— Позвольте, — я расцепил его пальцы. — С моей стороны никакой вражды. Напротив, крайне рад был познакомиться и пообщаться с вами. Но мне пора.

— Нет, вы не убегайте, не проявляйте трусость и малодушие, вы ответьте!

— Абсолютно согласен с вами относительно непонимания и вражды. Но я спешу, простите великодушно!

Я боялся, что он будет продолжать цепляться и патетически завывать и процедура прощания растянется. Но старик покорно опустил руки. Лицо его окаменело, светлые глаза погасли. Зрачки ушли в сторону и застыли.

— «Отчизна моя, одиночество…» — пробормотал он сам себе. — К чему я спешу покинуть ее? Зачем совершаю тягостные и жалкие попытки быть услышанным? «Я пресытился своей мудростью, как пчела, собравшая слишком много меду; мне нужны руки, простертые ко мне». Но где они, эти жадные руки, эти чуткие души?..

Отойдя шагов на двадцать, я обернулся. На берегу застыла живая статуя. Крайне живописная, учитывая развеваемое ветром серебро волос и эстетский наряд, и в то же время убогая в своей нелепости.

Бедный старик. Придумал себе эффектную броню, сверкающие доспехи из фраз знаменитого безумца и считает, что хорошо защитился. Но при этом паническая неуверенность в себе, страх и оголтелая тоска вопиют из всех щелей блистающего одеяния. Знает ли он, как смешон? Как бесконечно жалок? Впрочем, не более чем я сам, взявший на себя роль иронического соглядатая.

Вечером, подводя итоги дню, признал его плодотворным: мой внутренний музей пополнился сразу двумя экспонатами. Неплохо.

Еще в юности у меня появился и был культивирован определенный взгляд на окружающих людей — как на произведения искусства. Разумеется, данный угол зрения не исчерпывает всего богатства отношений и взаимодействий. Но греет и вдохновляет, расцвечивает людской мир новыми красками. А также немало поддерживает в жизненных передрягах, пусть и на уровне самовнушения: произведением искусства можно восхищаться или отвращаться, но оно не предает, не разочаровывает, не наносит мучительных ран.

Если провести аналогию с гигантским музеем, то все картины в нем в той или иной мере интересны и неповторимы, но мимо девяти из десяти проходишь, не останавливаясь, отмечая лишь сюжет или колорит. У малой части притормаживаешь, распахнув глаза: встретив самобытное, ни на что не похожее. Порой же замираешь надолго, впав в столбняк, как возле Джорджоне или Ван Гога, Врубеля или Рембрандта. Шедевр всегда потрясает до самых основ, неважно — восхищением, удивлением или ужасом.

Мне грех жаловаться: жизненный путь изобиловал самобытными личностями во все его периоды. А шедевры, редкие, поразительные и непостижимые, встречались даже в самом узком, самом близком родстве.

И кто же они, интересно, эта новая парочка — Джекоб и Ниц? Несомненно, единственны в своем роде. Произведения мастера, а не штамповка с конвейера. Но тянут ли колоритные островные находки на шедевры?

Время определит: диагноз «шедевральности» можно поставить лишь при близком знакомстве. Пока же мне кажется, что мужиковатый русский чудак к этому ближе, чем аристократический безумец. Ниц экстравагантен, он отрада для глаз и он же пугает, но первый, сдается мне, глубже.

Глава 6 КИСЛОТНЫЕ СТРАНСТВИЯ

На следующее утро вместо работы я был вызван на очередную беседу с психоаналитиком. Роу возился с бумажками в своем кабинете. Когда я вошел, не оставил своего занятия, лишь поднял на меня отрешенный взор и вяло поинтересовался, не созрел ли я еще для групповых медитаций. Скука и апатия испарилась без следа, стоило мне бодро заявить, что созрел, но, если у меня есть право выбора, медитациям предпочел бы внушенное ЛСД-путешествие.

— Видимо, пообщались с кем-то из стареньких. Это вы зря, зря, — осуждающе, но с улыбкой пробормотал паучок, протерев, по обычаю, влажной салфеткой тончайшие пальцы и принявшись перебирать и зачем-то ощупывать разбросанные по столу таблицы и графики. — Вас ведь, кажется, предупреждали о недопустимости нерегламентированного общения на Гиперборее. — Найдя нужную бумажку, изрисованную синим и красным фломастером, замолчал, изучая. Затем удовлетворенно хмыкнул. — Что ж. Обычно внушенный трип мы проводим после ряда других, более простых техник. Но в вашем случае, Норди, это может быть оправдано. Трип так трип! Отправимся в странствие, раз уж вам так хочется. И прямо сейчас, к чему тянуть? — Он оглядел меня со значением и замедлил речь. — Итак, методика проводится в два этапа. Под гипнозом вам будет задана цель путешествия, а также установка запомнить всё увиденное как можно четче. Затем вы получите дозу кислоты. И то и другое будет происходить в «комнате вечности». Знаете, что это?

— Знаком! Исследовал ее с пылесосом, — бодро откликнулся я. — Там еще такие веселенькие лампочки со всех сторон.

— Прекрасно. Путешествие продлится около шести часов. Выйдя из него, вы хорошенько всё вспомните и запишете, как можно подробнее, до малейших деталей. А на следующий день, а именно завтра после полудня, последует второй этап: вы расскажете о ваших впечатлениях на группе.

— Почему на группе, а не тет-а-тет?

— Группа будет состоять из новеньких, как вы, и стареньких, уже не раз проанализировавших свой ЛСД-опыт. Их рассказы, расспросы, уточнения помогут вам нарисовать наиболее исчерпывающую картину увиденного и испытанного.

— А это ничего, что я не поддаюсь гипнозу?

— Ничего. Это не простой гипноз, он сочетается с определенными техниками проникновения в подсознание кружным путем, и ему поддаются все без исключения. Методика уникальная, ноу-хау! — горделиво отметил он. — Создана и впервые опробована здесь, на острове.

— Майером? — уточнил я.

Роу поколебался пару секунд.

— Почти. Итак, приступим?

— А можно поинтересоваться, что именно будет внушаться и вводится в подсознание кружным путем?

— Вы узнаете это задним числом. Уже в процессе обсуждения на группе. — Роу поднялся из-за стола и приглашающим жестом указал на дверь. — К чему тянуть время? Приступим.

Он чуть было не забыл протереть ладошки. Но вспомнил в последний момент и вернулся к столу.

Прежде я никогда не баловался ЛСД. Как, впрочем, и грибами, и синтетическими поделками. Травку, правда, курил в студенческих компаниях. Ну, а кто не дымил в юности? Это не в счет.

Не имея личного опыта, но, будучи начитанным в сфере нью-эйдж, знакомым с трудами Лилли и Грофа, примерно представлял, что меня ждет. Самое главное, что уяснил из прочитанных текстов: кислота может выбросить как в «райские» пространства, так и в «адские». Хотелось надеяться, что внушение Роу задаст направление в «рай» или, по крайней мере, в некие нейтральные лужайки и пажити (что будет только справедливо: в аду пребываю множество лет безо всякой химии), но уверенности, разумеется, не было.

Потому, укладываясь в капсулу с теплой водой, дающую ощущение невесомости, вперяя взор в искусственный Млечный Путь и кладя под язык кусочек сахара, пропитанный желтоватой отравой — билетом в подсознание, ощущал вполне понятное волнение и опаску.

И мои опасения, конечно же, подтвердились: паучок-экспериментатор, этот хладнокровный ученый подонок направил меня в преисподнюю!

Сам момент внушения вылетел из головы, не запомнились ни слова, ни интонации гипнотизера, даже не знаю, был ли то Роу или кто другой, но вот преисподняя запечатлелась в памяти во всем великолепии, во всех своих запахах и красках, во всем средневековом мракобесном кошмаре.

Начиналось всё довольно безобидно и мило. Теплая вода создавала ощущение парения и нежила, лампочки звезд старательно имитировали космическую беспредельность. Через пару минут в ушах у меня зашумело, негромко, приятно, словно ласковый океанский прибой. Голова закружилась. Я уставился на самую яркую звездочку на вогнутом потолке (Сириус? Вега?) Один из ее лучей замерцал сильнее других, вытянулся и достиг моего тела. Я пошевелился, меняя положение, чтобы кончик луча упирался в сердце, в чакру анахату. Мысленно попросил: раскрой ее, звездочка, распусти как цветок, зажги во мне огонь непривязанной любви. Представил, как происходит это зажигание и распускание… Но луч упирался в манипуру, в солнечное сплетение, и мне никак не удавалось принять правильную позу. После нескольких попыток расслабился: черт с ним, с лучом.

Планеты, кометы, туманности, повинуясь волшебной палочке кислоты, мерцали всё ярче, а потом задвигались, закружилось, принялись разбегаться в разные стороны с нарастающей скоростью. Я несся в пространстве, озирая светящиеся просторы, и было это жутковато, но весьма адреналинно и увлекательно.

Затем окружающее пространство видоизменилось: вместо звезд и туманностей замигали зеленоватые сигналы двоичного кода, сосем как в заставке фильма «Матрица». Вселенная как единое информационное поле, ноосфера, сверх-разум? Ясненько, мессидж принят. А я в этой системе, как видно, представляю единицу информации, несущуюся в общем потоке. Маленький бит. И куда же, интересно, я несусь, точнее, меня несет с неистовой силой?..

Зеленые сигналы сменились образами: лица, фигуры, картинки, пейзажи, улицы. Иные знакомые и даже родные, но большинство никого не напоминали. Зверюшки… реальные и ирреальные. Жаль, я не художник-сюрреалист: можно было бы нарисовать хотя бы ёжиков-куниц (реальный ёж модифицировался в куницу, вместо шерсти у которой были иголки, а затем в такую же птицу — то ли ёже-голубя, то ли ёже-куропатку), или мокриц-многоножек с человеческими лицами — усмехающимися, задумчивыми, страдающими, или гигантского хохочущего кальмара. Впрочем, ни в лицах, ни в мордах, ни в пейзажах ничего особо примечательного или пугающего не замечалось. Примечательна была разве что скорость, с которой одна картинка сменяла другую.

Всё сильнее кружилось голова и звенело в висках… И вдруг всё исчезло, резко, неожиданно: ни лиц, ни картинок, ни двоичного кода, ни коловращения звезд и комет. Меня объяла полнейшая тьма и тишина.

Стало страшно. Страх перерастал в панику. И тут плечо пронзила резкая боль. Повернувшись, увидел, что в мою плоть вцепилось кривыми когтями отвратительное существо: лохматое, гнилозубое, красноглазое. Классическая нечисть, воплощенный детский кошмар после слушания страшилок на ночь.

Я попытался стряхнуть адскую тварь, но она лишь вцепилась крепче, глумливо расхохотавшись и застучав зубами. Клыки и резцы, ударяясь друг о друга, высекали искры.

Я заорал от ужаса, боли и отвращения. Мой вопль, разносясь по космосу, рождал множество маленьких отголосков, словно звуковые волны отталкивались от невидимых теперь звезд, достигая их со сверхсветовой скоростью, высекая эхо. На крик пожираемой жертвы слетелось еще несколько отвратительных созданий. Они отличались друг от друга, но несущественно — размерами, количеством зубов и когтей, тембром хохота, — и все смахивали на средневековых чертей.

И начался пир… Пиршественным блюдом служило мое бедное тело, которое расчленяли, кромсали и рвали, а затем пожирали, жадно чавкая, сладострастно захлебываясь, икая, отрыгивая и хохоча.

И длилось это целую вечность.

* * *

Как добирался из «комнаты вечности» в свою избушку, напрочь выпало из памяти. Сознание вернулось лишь утром следующего дня.

Меня никто не будил, проснулся сам около полудня. Этот факт — два нерабочих дня кряду — наполнил глупым воодушевлением: неужто мою особу определили в «мартышки»? (Классификация Джекоба, несмотря на цинизм, нравилась мне больше ницевской, и я решил пользоваться, для своих внутренних нужд, ею.) Да здравствует мой царь-интеллект, вкупе с любознательностью и харизмой!

Через пять секунд рассмеялся, уже с горечью, над собственным идиотическим энтузиазмом: ну, «мартышка», ну, повышение по карьерной лестнице. Но ведь это только отодвинет по времени мою цель. Мою заветную цель.

Обнаружив на столе в гостиной стопку бумаги и гелевую ручку, явно возникшие не случайно, принялся, прихлебывая кофе, прилежно записывать все детали адского трипа. Каждая оживала в памяти свежо и выпукло, вновь наполняя ужасом и омерзением…

После ланча посыльный, молчаливый юнец с незапоминающимся лицом, пригласил меня на группу, в медитационный зал.

Группа оказалась небольшой: вместе со мной шестеро. Все восседали кружком прямо на мягком паласе салатного цвета. В центре блестел круглыми очами и тряс тончайшими пальцами над диктофоном доктор Роу. Несколько скомканных салфеток говорили, что число гигиенических процедур пропорционально числу находящихся в помещении.

— А вот, наконец, и Норди! — обрадовался он мне. — Последний из избранных. Можно начинать.

Трое из пятерых оказались знакомыми: русский чудак Джекоб, аристократический безумец Ниц и юная Юдит, похожая (к счастью, лишь издали) на мою дочь. Увидев последнюю, ощутил отчего-то приятное волнение.

Неточно прочтя мою лицевую мимику, Роу радушно возгласил:

— Вижу, вы рады, Норди, увидеть здесь знакомые лица. Я пригласил Джекоба и Ница специально, чтобы новые члены группы чувствовали себя раскованнее. Эти господа не раз уже обсуждали свои трипы и являются большими специалистами данного вида глубоких странствий. Еще один старенький и многоопытный член нашего сообщества — Кристофер, — последовал кивок в сторону румяного полноватого блондина не старше тридцати. — Новичков кроме вас двое. Очаровательная Юдит, — церемонный кивок в сторону девушки, — и Хью.

Насупленный юнец в расстегнутой до середины груди клетчатой рубахе и рваных на ляжках джинсах поднял на меня взгляд глубоко посаженных глаз и тут же отвел их, не выказав даже фальшивого интереса.

— Итак, — Роу мягко прокашлялся. — Приступим. Вы спрашивали меня, Юдит и Норди (а вы, Хью, верно, хотели спросить, но постеснялись), какое именно гипнотическое внушение будет вложено в ваше подсознание перед началом трипа. В какие миры намереваемся мы вас послать, отважных пионеров-исследователей, какие неизведанные сферы изведать. Сейчас ваше законное любопытство будет удовлетворено. Небольшая вводная лекция, с вашего позволения, — Роу оглядел всех по кругу и еще раз негромко откашлялся. — Как вы думаете, кто находится на вершине пищевой цепочки нашей планеты? Растения питаются водой и солнцем, травоядные животные — растениями, хищники — травоядными. Человек питается растениями, травоядными и хищниками. Как будто бы на вершине он, гомо сапиенс, так? — Он опять обвел нас глазами. Юдит отрицательно повела головой, Хью поморщился. Джекоб зевнул, словно на скучной лекции. — Не тут-то было! Человек — не вершина, но тоже звено, всего лишь одно из звеньев длинной и извилистой цепочки. И речь тут не идет об отдельных случаях каннибализма, и я вовсе не имел в виду вшей, глистов, клещей и прочих мелких паразитов. Нет-нет! Человек питает иные существа, высшие по отношению к нему, существа иной материальности. Но не плотью своей, не кровью и не костным мозгом. Чем, как вы думаете?

Знающие правильный ответ Джекоб и Кристофер синхронно усмехнулись. Ниц издал сдавленный горловой звук, словно хотел ответить, но вовремя опомнился.

— Злобными мыслями! — буркнул Хью.

— Чувствами и страстями? — предположила Юдит.

— Молодчина! Умница! — обрадовался Роу. — Существа, находящиеся на более тонком по сравнению с физическим миром плане, восполняют свою энергию за счет испускаемых людьми чувств, страстей и вожделений. Об этом много писал в своем трактате гениальный русский мистик и провидец середины прошлого века Даниил Андреев, — Роу повернулся к Джекобу и уважительно осклабился, словно причастие по крови к гению давало нашему русскому собрату дополнительный бонус. — Об этом же пишут и говорят многие ченнелингеры и контактеры. Причем, темными страстями питаются сущности злобные, нехорошие — они же бесы, согласно христианской терминологии. А светлыми и добрыми, соответственно, высокие и светлые существа.

— Ангелы? — уточнил Хью.

— Да, можно назвать и так.

— Ангелы, питающиеся людьми? Как паразиты? — Юдит насмешливо хмыкнула. — Как мило!

— Паразиты отнимают нужное: кровь, плоть, энергию, — терпеливо объяснил Роу. — Если вы нюхаете прекрасный цветок, наслаждаясь ароматом, можно ли назвать вас паразитом цветка? Нет, так как запах, испускаемый розой или лилией, существует именно для того, чтобы его обоняли. Паразитирует на цветке гусеница, объедающая его листья.

— То есть бесы? — снова спросил вредный хмурый юнец.

— Нет, — Роу кротко вздохнул. — Бесы тоже не паразитируют. Поскольку не лишают человека жизненно необходимых веществ. Бесов можно сравнить с садовниками и огородниками: они выращивают свою пищу, подпитывают «удобрениями», стараясь вызвать у своих кормильцев-людей нужную им эмоцию. Кто-то предпочитает «гавахх», кто-то «хохху».

— Что-что? — удивилась Юдит.

— Это условные названия, которые дал упомянутый мной Даниил Андреев. «Гавахх» — истечение страданий, боли, ужаса. «Хохху» — эманации похоти, не просветленной чувством любви.

— А просветленной, как я понимаю, питаются ангелы? — язвительно выгнул бровь Хью.

Джекоб хохотнул. Ниц нахмурился и печально покачал головой.

— Я уже говорил: «питается» — не совсем адекватное слово по отношению к светлым духам. — Голос и улыбка психоаналитика были само терпение, но глаза поскучнели. — Но давайте не будем сейчас о них — о свете, о рае. Поскольку целью трипа было исследование тьмы, а именно, существ, что питаются негативными людскими страстями. Возможно, вы это заметили.

— О да! — саркастически откликнулся я. — Так надеялся попасть в лучезарный или хотя бы увлекательный мир, но, увы.

— Лучезарный будет в следующий раз! — обнадежил меня Роу. — Первое блюдо горькое, второе острое, но вот зато десерт…

— Если доживу до десерта.

— Итак, — не отреагировав на мою реплику, Роу возвысил голос, — приступим. Под гипнозом вам были заданы три установки: в определенный момент времени испытать сильную негативную эмоцию — страх, ярость, отвращение; хорошенько рассмотреть набросившиеся на вас сущности и всё запомнить, чтобы впоследствии подробно описать. Кстати, если кто владеет карандашом или масляными красками, хорошо бы еще и нарисовать этих обитателей ада, со всеми деталями и ужимками.

— Я нарисовал! — оживился Ниц. — Разве вы не помните? Со всеми ужимками!

— Помню, — успокоил его психоаналитик. — Получилось весьма выразительно. Но сейчас, дорогой Ниц, я обращался к новеньким участникам эксперимента.

У меня встала перед глазами комнатка, где хранились плоды «терапии творчеством» и где я обнаружил странно-близкий мне текст. Пожалуй, многие из развешенных по стенам рисунков могут оказаться иллюстрациями к сегодняшней теме.

— Это там, где у людей вместо лиц жвачка или перламутровые плевочки? — доброжелательно спросил я у старца.

Но тот отчего-то оскорбился и только высокомерно поморщился, оставив вопрос без ответа.

— Итак, — продолжил доктор, — начнем, если никто не возражает, с единственной в нашей компании дамы. Будьте добры, Юдит, расскажите как можно подробнее о своих впечатлениях. Можно заглядывать в бумажку, на которой вы всё описали.

Юдит растерянно оглядела нас всех. Подула, выпятив нижнюю губу, отгоняя с глаз косую длинную челку.

Получив повод рассмотреть ее в упор, я тут же им воспользовался. Сходство с дочкой, хвала аллаху, мимолетное: цвет волос, короткая неухоженная стрижка, фигура. Остальное иное: узкие прищуренные глаза, мальчишеский хохолок на макушке, острый нос, тонкие язвительные губы. Должно быть, умненькая, амбициозная и недобрая малышка.

— Я не знаю, получится ли. Бумажка не поможет: там коротко и сумбурно. У меня первый опыт такого рода, и я не уверена, смогу ли быть подробной и точной.

— Не надо ля-ля! — усмехнулся Хью, покосившись на девушку. — Первый опыт, надо же. А то мы не знаем, что творится в современных тинейджерских тусовках.

— Первый опыт соединения внушения с химией, — не глядя на наглеца, холодно уточнила Юдит. — К тому же к тинейджерам, в силу возраста, отношения давно не имею.

— Значит, усиленно молодитесь, — съязвил юнец.

— Прошу вас не пререкаться и не отвлекаться от темы. Хью, вам замечание. Милая Юдит, не вы одна, не беспокойтесь! — успокоительно махнул ей тонкой лапкой психоаналитик. — Трое из здесь присутствующих испытали подобное в первый раз, и, естественно, это сопровождалось шоком.

— У меня шока не было, — возразил Хью. — На фильмах ужасов, знаете, всегда тянет в дрему.

— До вас дойдет очередь, и вы расскажете со всеми подробностями. Итак, Юдит…

Девушка вздохнула. По симпатичному остроносому личику пробежала рябь: видно, в переживании заново случившегося на трипе приятного было мало.

— Пиявки. Огромные пиявки — черные, серые, коричневые, желтоватые, как глинистая грязь. Они облепили мое тело, сплошь… — Юдит передернуло, гримаса отвращения скривила губы. — Кажется, не осталось ни сантиметра свободной кожи. Даже веки… даже к векам присосалось по твари, и потому я не могла открыть глаз и только чувствовала.

— И что же вы чувствовали? — живо поинтересовался Роу, поскольку девушка замолчала.

— Страх и отвращение. Если по порядку, всё было так. Сначала я висела в пустоте, где мерцали точечки-звезды и было очень тихо. И хорошо. Так хорошо, отстраненно и покойно, как не бывает в жизни. Состояние знакомое, если честно: похожее испытываешь под парами эфира. Но я отчего-то знала, что это ненадолго. Чувствовала что-то зловещее в неосвещенных звездами клочках темноты. И тут появились эти твари. Они подползали ко мне… не подлетали, хотя висели, как и я, в пустом пространстве, а именно подползали. Я ощутила страх — дикий, пронизывающий. И тут же они ринулись на меня, как комары или пираньи. Не все — только черные и лиловые. Облепили кожу, словно я была намазана медом или патокой. Я ждала, что будет боль — от множества их укусов, такая нечеловеческая боль, что тут же скончаюсь. Помню, обрадовалась этой мысли: быстро откину копыта, и всё. Никаких проблем. Но боль не появлялась. Только щипало и щекотало. Они ползали по моей коже, видимо, выбирая наиболее вкусные участки. И меня захлестнула волна отвращения. Отвращение было сильнее страха, оно затрясло, как при эпилепсии, и затопило меня всю. По горлышко. И тут же ринулись остальные пиявки — светло-коричневые, желтые, оливковые. Я смогла их увидеть, когда сползла, насытившись, пиявка с левого века — но лучше бы не открывала глаз. Новые пиявки расталкивали первых и жадно впивались в кожу…

— И? — выждав паузу, подал голос Роу. — Что было дальше?

— Ничего. Дальше была вечность.

— Что ж, — психоаналитик удовлетворенно хмыкнул. — В целом неплохо. Особенно для первого раза. Огромные разноцветные пиявки… Скажите, а каких-либо мелких деталей вы не заметили? Скажем, их морды, зубы, челюсти? Быть может, они издавали специфические звуки — подвывали, скрипели, чавкали?.. Или ощущался запах?..

Юдит прикусила губу, вспоминая.

— Они издавали звуки, да. Всё, как вы говорите: чавкали, подвывали. Правда, негромко. Запахов не помню. В морды не вглядывалась, потому о форме зубов и челюстей сказать ничего не могу.

— Что ж, — Роу потер лапки. — Благодарю вас, Юдит. Рассказ лаконичен, к сожалению, но вполне ярок. Надеюсь, вы выберете время, чтобы подкрепить его рисунками.

— Я не умею рисовать, — сухо ответила девушка.

— Жаль, жаль. Но все же попробуйте. Даже неуклюжие и неумелые зарисовки для нас важны. А теперь, молодой человек, — он повернулся к Хью, — наконец-то, и ваша очередь.

— Буду еще лаконичней, — буркнул тот. — Кто-то вокруг меня роился, и этот кто-то морды имел преотвратные. Но я не вглядывался: крепко закрыл гляделки и ждал. Просто ждал, пока весь этот джаз не закончится.

— И всё? — огорчился психоаналитик. — Судя по вашим репликам, мы имели все основания надеяться на подробный и красочный рассказ.

— И всё.

«Бедняга, — подумалось мне. — Догадывается ли он, что прямо сейчас может быть переправлен из категории «мартышек» в «мушки»? А там и до «запчастей» недалеко». Стало жаль недогадливого парнишку, и я предложил, послав ему короткий выразительный взгляд:

— А может, молодой человек выскажется последним? Уверен, он разглядел своих монстров, но мог подзабыть детали. Когда о своем опыте расскажут остальные четверо, возможно, он что-то вспомнит, узнав отдельные подробности или схожие ощущения.

— Детали и ощущения исключительно субъективны. Но мысль здравая, — согласился со мной Роу. — Может статься, рассказы остальных подстегнут самолюбие Хью, а оно, в свою очередь, подстегнет память, и нас удостоят более обстоятельным рассказом.

— Память или воображение, — вставил я.

Это замечание было встречено с меньшим энтузиазмом.

— Воображение — прекрасное качество, но выход ему мы даем в терапии творчеством. Здесь же требуется предельная ясность и честность, — строго заметил психоаналитик. — Ваша очередь, Норди.

Я приготовился быть предельно ясным и честным. В конце концов, опыт оказался любопытным, хоть и жутким, и я не жалел, что принял в нем участие.

— Мои бесы были разнообразными. Но все, в той или иной степени, походили на классических чертей, какими их малевали в древности на фресках и стенах храмов.

— Так, так, так, — заинтересованно пробормотал Роу. — Говорите, самые традиционные черти? Хвост, рога, копыта, аромат серы?..

— Ароматов не было, никаких. Все остальное присутствовало в полной мере.

— А может, заложило нос? — предположил Джекоб. — Банальный насморк.

Я выразительно втянул носом воздух, демонстрируя его работоспособность.

— Да, сера была бы к месту, — заметил психоаналитик. — Для полного комплекта.

— Увы. Мог бы соврать, но вы сами предупредили насчет воображения.

— Нет-нет, врать не надо! А как насчет испытываемых эмоций?

— Дикая злость. Ярость. Эти твари разрушили тот прекрасный настрой, что подарила кислота вкупе с ванной: покой, парение, чувство вечности. Я ненавидел их, как личных врагов.

— А если описать ваших чертей поподробнее? Можете свериться с бумажкой.

— Легко. Я все утро посвятил их описанию. — Вытащив из кармана куртки исписанный листок, бодро продекламировал: — «Клыки, зубы, челюсти — первое, что бросалось в глаза. Их было множество, со всех сторон. Чрезмерно много, как слепней в жару, как москитов в джунглях. За зубами не так бросались в глаза остальные части морд. Длинные и прямые, как кинжалы, изогнутые, как турецкие ятаганы. Белые, желтые, коричневые, гнилые и здоровые, разрушенные и целые. Они рвали мое тело в клочья. Отчего моя ярость удесятерялась…»

— Вас можно понять, — вставил Роу.

— Было очень больно? — сочувственно подал голос Ниц.

— Как ни странно, нет. Боль вначале показалась резкой, а затем стала терпимой. Я злился не от боли, а оттого, что мое тело — стройное, соразмерное, родное — превращалось в клочки, в ошметки. — Я снова прибегнул к помощи листка: — «Помимо зубов выделялись глаза — крохотные, но яркие, горящие, как уголья в печи или лампочки на рождественской елке. Глаза и зубы, зубы и глаза. Когти… пожалуй, еще они, острые и цепкие. Я отбивался, как мог. Орал на всю вселенную. Громко читал молитвы, что помнил с детства. Размахивал руками, и они тут же превращались в клочья, от плеч до запястий, напарываясь на зубы и рога. Да, у них были рога, как у настоящих чертей. Короткие, почти невидимые в шерсти, но острые, словно шило. Или гвозди».

— Копыта, видимо, тоже были острые? — полюбопытствовал Джекоб.

— О да, более чем. Копытами, раздвоенными, как у овец, а может, растроенными, они истоптали мои ступни, превратили их в месиво. «Кровоточащее месиво, клочья. В конце концов от моего туловища остались лишь крохотные лохматые частицы, а потом и они пропали. Я решил, что теперь твари отстанут — ведь я стал точкой чистого сознания, светимой пылинкой в пустоте. Но не тут-то было. Они продолжали грызть, издавая звуки столь же мерзкие, что и они сами. Торжествующее рычание, злорадный хохот, чавканье, отрыжка, вой…»

— И что же они топтали и жевали, когда осталась одна точка сознания? — с саркастической улыбкой поинтересовался Хью.

— Ее и топтали. Точку сознания. Не оставляя в покое, выдавливая из нее, словно масло из семечка, бесконечную, бессмысленную и безысходную ярость.

— Для них она не была бессмысленной, — заметил Джекоб. — То было их любимое блюдо.

— Да-да! — кивнул Роу с возбуждением. — Они пировали, они устроили роскошное пиршество, вкушая вашу злость и прихлебывая пенно-кипящую ярость. Пир духа, поистине то был пир духа!

— Пир духов, — поправил я увлекшегося исследователя. — Пир мерзких, злобных духов.

— Да-да, я именно это и имел в виду. И чем же всё закончилось?

— Ничем. Это длилось вечность, а потом я очнулся в капсуле с остывшей водой.

— Вода подогревается автоматически, был лишь понижен градус, чтобы вы быстрее пришли в сознание. Вечность, вечность, вечность, — повторил Роу с мечтательной улыбкой. — Слово «вечность» встречается практически в каждом отчете, что показательно.

— Раз уж заговорили о чертях, у меня совершенно идиотский вопрос, — обратился ко всем присутствующим Хью. — Имеет ли хвост у христианского бяки какие-либо смыслы, кроме отсылки к животной, низшей природе демонического, и есть ли он что-то еще, кроме фаллического символа? Насколько мне известно, средневековые теологи предавали этой части бесовского тела еще и некую функцию Древа жизни в отрицательном смысле. То есть своеобразный вектор направления в нижние темные сферы, что-то вроде веревки, по которой можно спуститься на инфернальное дно.

Роу вздохнул.

— Мы бесконечно ценим вашу эрудицию и красноречие, Хью, но куда все это девается, когда необходимо описать собственный неповторимый опыт?

Вопрос был риторическим, и юнец только пожал плечами. Да еще вытянул ноги в рваных джинсах в самую середину круга, образованного нашими телами, и пошевелил ступнями в несвежих носках.

— Благодарю вас, Норди, за подробный и красочный рассказ, — повернулся ко мне доктор. — Вы хорошо потрудились.

— Возьмите с полки пирожок с гвоздями, — буркнул Джекоб.

— Что вы сказали? — Джекоб не ответил, и доктор вперил приветливые глаза в его соседа. — А теперь о своих впечатлениях нам поведает Ниц. Понимаю, вам изрядно надоело повторять одно и то же в третий раз…

— В четвертый, — поправил Ниц.

— Даже в четвертый! Но это делается для блага новеньких: ваши рассказы могут оживить в их памяти упущенные детали. Особенно это касается нашего юного эрудита, столь огорчившего всех чрезмерной лаконичностью своего отчета. Итак, Ниц?

— Итак, — Ниц повел очами под тяжелыми веками, набрал воздуха и заговорил очень быстро, почти затараторил, с удовольствием и воодушевлением: — Я прекрасно себя чувствовал в открытом космосе, не испытывал никаких негативных эмоций, я наслаждался бескрайней свободой, я ликовал, я парил. И тут откуда ни возьмись взялись эти твари и плотно облепили меня со всех четырех сторон. Нет, с шести сторон — ведь были еще ступни и макушка! Помнится, я тут же подумал, что это естественно: «Больше же всего ненавидят парящего!» Они смахивали на гигантских насекомых: богомолов, кузнечиков, стрекоз. Я не знаток этих неприятных созданий природы, но явно не жуки и не сороконожки — потому что сухие и длинные. Их отвратительные тела застили свет звезд. Их жестокие насекомые мордочки вызывали отвращение. Они были похожи на старинных бракованных роботов. Не живые, но механистичные, и при этом абсолютно безжалостные, глухие к воплям и мольбам. Таким образом, я испытывал целую гамму самых разнообразных чувств: восхищение вечностью и бесконечностью, ликование от сияющего простора без границ, тоску от сознания, что мироздание рождает подобных тварей, глубокое отвращение от тесного контакта с ними. Словно по команде все твари вытянули свои губы, превратив их в тонкие соломинки или трубочки, воткнули их в разные части моего тела и принялись тянуть мое внутреннее содержание. То есть пить, всасывать, смаковать, словно коктейль!

— Коктейль из четырех компонентов: восхищение, ликование, тоска и отвращение, — вставил Роу. — Что за сложный и дивный вкус, должно быть!

— О да: дивный, острый, пряный, ни на что не похожий. Оттого они так и присосались ко мне! Я мысленно представил себя баром, точнее, барной стойкой, уставленной бокалами с эксклюзивными коктейлями. «Только у нас и нигде больше вы сможете вкусить такое!» Поверите ли, я даже принялся сверкать глазами, имитируя неоновую подсветку, и клацать зубами в ритме хард-рока.

Юдит рассмеялась, по-детски запрокинув голову.

— Круть! — одобрительно бросил Хью.

— Думаю, бесы были в полном восторге, — заметил Джекоб.

— Надеюсь. — Ниц скромно потупил голову.

— И не только бесы: не меньше ликовали ангелы, — добавил юнец. — Ведь вы испускали и светлые чувства типа восторга, и они, я думаю, не замедлили тоже воткнуть в вас свои соломинки.

— Ничего светлого, говоря по правде, любезный друг, вокруг себя я не замечал. Кроме тех же звездочек, бесстрастных и вечных. Впрочем, я солгу, если скажу, что был угнетен или испуган: ведь «мера опасности, которой живет человек — единственная мера его величия».

— Значит, ангелы были невидимы.

— Об ангелах мы поговорим в другой раз. Не забывайте о теме сегодняшнего обсуждения, — вмешался в их диалог психоаналитик. — Продолжайте, Ниц. Мы ничуть не сомневаемся в вашем величии, но лучше бы не отвлекаться от основного сюжета.

— Забавы ради — а также ради исследовательского интереса, я порой заставлял себя подавлять негативные чувства. Принимался смеяться и радоваться: ах, что за Млечный Путь! Как искрятся и веют хвосты комет!.. Творил коктейль из одного ликования и позитива. Реакция была однозначной: твари тут же вытаскивали из меня соломинки, отплевываясь и негодуя. Они шипели и вращали фасеточными глазами величиной с яблоко, и от столь мерзопакостного зрелища долго пребывать в радостном состоянии не получалось. По контрасту я соскальзывал в самую глубокую тоску, без малейшего проблеска, в самое кромешное отвращение. Они тут же, визжа и отталкивая друг друга, втыкали свои соломинки, млели, урчали от удовольствия и тянули с утроенной силой. И длилось это… да, вечность. Не буду оригинальничать: вечность.

— Благодарю вас, Ниц, — Роу важно кивнул и побарабанил спицами пальчиков по колену. — Правда, с каждым разом ваш рассказ теряет в деталях, становится все лаконичнее, ну да ничего не попишешь. Скучно, как я уже говорил, повторять одно и то же.

— И заметьте, всего две цитаты на протяжении рассказа! — усмехнулся Джекоб.

Ниц покраснел, словно его уличили в чем-то постыдном.

— Позвольте, я…

— Не позволю, — шутливо перебил его Роу. — Препирательства уведут нас далеко от темы. На мой скромный взгляд, отсутствие цитат только украсило рассказ, сделав его более точным и объективным. Так что ваша ирония, Джекоб, мимо цели.

— Грешен. Не сдержался.

— Теперь ваша очередь немножко поскучать, — кивнул ему психоаналитик.

— Что ж, — Джекоб вздохнул с нарочитым смирением. — Тоже буду краток. В пятый-шестой раз, думаю, это простительно. Меня рвали на клочки звери. Кусали, терзали — совсем как Норди его черти. То были самые разные представители фауны: медведи, шакалы, крысы, зайцы…

— Зайцы? — удивилась Юдит.

— Зайцы или кролики — плохо их различаю: с ушами, длинные нечищеные резцы. Икры обвивали змеи, макушки клевали грифы, сойки и зимородки. В общем, мерзость.

— Что ж тут мерзкого: милые земные зверюшки, — пожал плечами Хью.

— Вы забыли упомянуть испытываемые эмоции, — напомнил Роу.

— Да какие могут быть эмоции в подобном окружении? Зверская боль, да бессильная злость. Порой, правда, охватывал хохот, близкий к истерическому: когда вглядывался в усердно жующие мордочки кроликов, в суетливые телодвижения мышек и землероек. Подумать только: венец творения поедаем сворой мелких вонючих тварей!

— Вы говорили: были медведи, — вставил я.

— Медведи отчего-то не так бросались в глаза, как крысы и землеройки.

— Надеюсь, этот опыт помог вам визуально подтвердить ту истину, что человек — вовсе никакой не венец. Ни даже верхнее звено пищевой цепочки, — наставительно произнес Роу.

— Да уж, эту невеселую истину я уразумел! — Джекоб поник нечесаной головой. — Пренеприятнейший опыт, честно сказать. Повторения бы не хотелось.

— Повторения не будет, — успокоил его, да и всех присутствующих, психоаналитик. — Мы постоянно придумываем здесь что-то новенькое, как вы сами могли бы заметить за прошедшие восемь месяцев.

— Я заметил. И даже поучаствовал в этом процессе. Рискую напугать новеньких, но — среди последующих экспериментов случались и пострашнее.

Роу бросил на него укоризненный взгляд, но промолчал и повернулся к молчавшему все это время Кристоферу.

— Вот, наконец, и ваша очередь, Кристофер. Слушаем вас очень внимательно.

Тот потер в раздумье розовую щеку, взъерошил волосы. Он напоминал младенца с рекламы памперсов: мутно-голубые глаза, ямочки на щеках, пухлые запястья. Младенец явно пребывал в тупике. Видимо, возвращение к пережитому опыту давалось тяжко.

— Хорошо мне не было, — заговорил он отрывисто, глядя в одну точку в углу комнаты. — Было пусто и одиноко, сразу. Россыпь звезд только увеличивали тотальное одиночество и холод. Пока я не увидел Линду. Сначала зыбкий далекий силуэт, черт не различить, но я сразу понял, что это она. Я узнал бы ее и в полной темноте. Я стал звать, кричать. Она приближалась. Я уже видел ее лицо, она улыбалась мне, счастливо моргала ресницами, морщила нос… Она протянула навстречу руки… И тут ее заслонил кто-то. Она растаяла, а он остался, обретя отвратительную четкость и выпуклость. Он повернулся ко мне лицом, и я узнал его. Убийца. Я хорошо разглядел его на суде. Ему даже не дали пожизненного — каких-то двенадцать лет. Всего двенадцать лет, словно он замучил и убил не человека, не женщину, прекрасную и добрую, но дворняжку или кролика. Я кинулся к нему, чтобы разодрать его лицо ногтями. Но он стал раздваиваться, растраиваться, расчетверяться… множиться, со страшной скоростью. Его копии или клоны заполонили все вокруг. Они теснили меня, они заслонили все звезды и все галактики. Повсюду, куда ни глянь — одно ухмыляющееся лицо. ЕГО лицо. Это было непередаваемо. Я понял, что такое христианский ад с его муками. Это было сильнее и хуже ада. Это… это…

Голос упал до хриплого шепота. Розовые щеки стали серыми.

— Хорошо-хорошо, хватит, — сжалился над ним Роу. — Мы поняли ваш мессидж. Переведите дыхание, расслабьтесь. Думаю, все здесь благодарны вам за рассказ, потребовавший таких волевых усилий.

— Спасибо, друг, — проникновенно откликнулся романтик Ниц.

— Я бы не смогла… о таком, — пробормотала Юдит в пространство.

— Итак, — психоаналитик вперил очи в Хью. — Вернемся к вам, наш молодой друг. Возможно, рассказы товарищей освежили вам память, и вы тоже поведаете что-нибудь интересное.

— Интересненькое, — вставил с усмешкой Джекоб.

Хью беззвучно помотал головой.

— Так-таки ничего? — не отставал Роу. — Совсем ничего?..

Юнец с неохотой разжал губы, словно делая всем великое одолжение.

— Ну… попервоначалу я испытывал блаженство. Такое, знаете, сравнимое с блаженством младенца-дауна, которому впервые позволили попрыгать на батуте. А потом картина переменилась. Я узрел собственные удивленные продолговатые внутренности, кем-то аккуратно извлеченные из туловища, размотанные и развешенные по ветвям окрестных печальных дерев. Как украшения на детский праздник. Кто-то зыбкий и лиловатый принялся наигрывать на них, как на арфе. Но мелодия не вдохновляла.

Роу вздохнул и пристально поглядел на рассказчика.

— Хью, это не ваш опыт. Вы пересказываете трип одного из ваших предшественников. Давно, между прочим, ушедшего с физического плана. Не представляю, где вы могли с ним познакомиться.

— Во сне. В кошмаре, если точнее.

— Может, прописать вам транквилизаторы? Мы очень хотим, мы просто жаждем услышать ваши, понимаете — ваши! — впечатления и переживания. Ну же, Хью!

Юнец не ответил. Взгляд глубоко посаженных глаз обдавал всю нашу компанию скопом хмурым презрением.

— Ну что ж, падать на колени и умолять разжать губы и родить пару связных словес я не стану, — Роу обиженно подергал бровями. — Лишь скажу, что вы непременно пожалеете о своем молчании. И совсем скоро! Но исправить ничего уже будет нельзя. Мне искренне жаль вас, юноша. — Выждав паузу, он встрепенулся и выпрямился. — Итак, подведем итоги! Опыт получился плодотворным, на мой взгляд. Ничего принципиально нового мы не обрели, обманывать не стану, но все наши труды и все ваши неприятные переживания в процессе эксперимента были не зря. Общими усилиями мы подтвердили известное ранее принципиальное и важное положение: тонкий мир, расположенный непосредственно над миром физическим, во многих своих аспектах субъективен. Те, кого мы встречаем там, их физический облик, манеры, поведение, во многом зависят от нашего воспитания, наших установок, предпочтений и мировоззрения. Так, Джекоб?

— Именно, — лениво откликнулся русский. Он снова зевнул, не сочтя нужным даже прикрыть зевок ладонью.

— Не хотите логически завершить мою мысль и подвести итоги?

— Почему бы нет? — Джекоб нагнулся вперед и почесал подбородок, прошуршав бородой. — Я никогда, признаюсь честно, не любил особо наших меньших родственников: всяких там кошек, хомячков и сусликов. Потому голодная нечисть в моем трипе привиделась мне в виде земной фауны.

— А как же кот? — спросил я. — Как же Мурзень, готовый валить даже тушкой?

Джекоб покосился в мою сторону.

— Мурзень — исключение. В нем было больше от человека, доброго старого кореша, чем от кота. И — если уж вам это так принципиально — я не заводил кота: он достался мне от сбежавшей жены вместе с остальным хламом.

— Понял, спасибо.

— Вы не любите животных, а Ниц терпеть не может насекомых! — радостно догадалась Юдит.

— Я много чего не могу терпеть, — торжественно возгласил Ниц. — И в первую очередь людей. «Поистине, человек — это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым». А я еще не вырос до размеров моря. «Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас еще осталось от червя».

— О да! — поддакнул Джекоб. — Особенно пищеварительная система.

— «Некогда были вы обезьяной, и даже теперь…»

— А я-то порадовался, что нас сегодня почти не грузят гениальными словесами! — посетовал, усмехаясь, неугомонный русский.

«…И даже теперь еще человек больше обезьяна, чем иная из обезьян», — невозмутимо продолжил Ниц. — Но насекомые тоже достаточно омерзительны. По крайней мере, смотреть на них неприятнее, чем на мышей или медведей.

— Тогда почему Ницу не привиделись люди? — задал я резонный вопрос.

— Да, Ниц, почему? — переадресовал вопрос психоаналитик.

— Люди — это банально. Они окружают меня в физическом мире, и их появление не смогло бы меня существенно огорчить или шокировать.

— Логично, — согласился Роу.

— А для меня, получается, самые омерзительные — пиявки? — спросила Юдит.

— А есть что-то, что пугает и отвращает вас больше? — поинтересовался Джекоб.

— Как и Ница: люди.

— На людей, как мудро отметил Ниц, вы вполне нагляделись в нашем мире.

— А мои христианские черти? Как быть с ними? — вставил я в общий хор свой тенорок.

— А вас не воспитывали в детстве в христианской вере? — спросил русский.

— Ну, наверное, как многих. Родители были лютеранами, и до четырнадцати лет я ходил в воскресную школу.

— Вот видите!

— Но с четырнадцати наступила пора сомнений, а с семнадцати — полоса атеизма.

— Это неважно, — объяснил Роу. — Детские установки самые крепкие. Они прочнее всего впечатываются в подсознание.

— А я? — жалобно спросил розовый Кристофер. — Что со мной?

— Вы же сами знаете, — улыбнулся Роу.

— Да, но для новеньких…

— Для новеньких, конечно, мы повторим. Дежкоб?

— Элементарно, — откликнулся тот. — Крису показали самого ненавистного человека на свете, размножили в бесчисленных экземплярах — чтобы в той же мере усилить ужас, ненависть и душевную боль. Думаю, жратва у наших бесплотных друзей получилась на редкость питательной, а напитки крепкими.

— Крепкими, как русская водка! — подмигнул ему Роу.

— Нет, как ямайский ром, — парировал Джекоб.

— Неразбавленная спиртяга, — меланхолично протянул юнец в рваных джинсах.

— Что ж, всем спасибо. — Роу оглядел каждого члена группы по очереди, ласково и благодарно. — Особенное спасибо вам, Норди, вашей хорошей памяти и художественному языку. Ну а вам, Хью, спасибо худосочное, я бы сказал, символическое. Лишь за компанию со всеми.

Хью, судя по невозмутимой физиономии, нисколько не расстроила символичность благодарности. Он первым поднялся с паласа и зашагал к дверям. Я — следом.

Снаружи юнец припустил очень быстро, и я едва нагнал его.

— Послушайте! — Я придержал нелюдимого парня за плечо, и он обернулся с тем же язвительно-отчужденным выражением, что и на группе. — Вы это напрасно. Лучше было бы рассказать подробно.

— Лучше для кого? — усмешка дернула губы.

— Отказываясь участвовать в опытах или проявляя малую активность, вы рискуете перейти в категорию «запчастей». Или «верблюдов» — здесь по-разному это называют.

Усмешка стала жестче.

— А с чего вы взяли, что «запчастью» быть хуже, чем лабораторной крысой? По крайней мере, «запчасти» уходят хорошо — по отношению к ним клиника выполняет свои обещания.

— Вам известно, как они уходят? Откуда?

— Какая разница?

— Просто интересно.

— Вы не являетесь для меня персоной ближнего круга, и вообще достаточно весомой социальной единицей. Поэтому отвечать нет никакого желания. Но так уж и быть. Могли бы догадаться сами, что делают обычно перед операцией. Вводят наркоз — веселящий газ, и «запчасти» засыпают в самом прекрасном расположении духа. А вот «крысы» и «мушки» могут быть замучены до предела, до потери человеческого облика. О, вы еще не знаете, каковы фантазии здешних пытливых умов! Мой вам совет: поменьше общайтесь с фанатиками и болванами вроде Джекоба, не умеющими или не желающими сдерживать свои ментальные кровоизлияния и рвотные мыслепотоки.

Хью отстранился и зашагал прочь, оставив меня переваривать сказанное.

Глава 7 ПРОГУЛКИ НА ВЫСОТЕ

Став «мартышкой», я получил дополнительное свободное время, которое использовал для излюбленных прогулок. Вскоре практически весь остров Гиперборея стал освоен, словно собственный садовый участок. Появились особо любимые, заветные местечки, которые посещал чаще других и даже наделил именами. Скажем, маленькое живописное болото с пахучим болиголовом, голубыми метелками вереска и золотистой осокой назвал Зачарованной Заводью, а узкую песчаную косу, далеко вдававшуюся в океан (как славно было бы здесь купаться, будь температура воздуха градусов на двадцать повыше!) — Сыпучее Лезвие.

Больше всех запал в душу Лиловый Пик — самая высокая точка острова. Лиловый оттенок придавали скалам облепившие их лишайники. До этого места нужно было долго карабкаться по крутому склону, поросшему карликовыми соснами и можжевельником. Физические усилия стоили того: с Пика открывался вид на Гиперборею и все четыре стороны водного пространства на десятки километров, точнее, морских миль.

Помню, забравшись туда впервые, надолго застыл очарованным изваянием. Если повернуться лицом на север или северо-запад, где во всей округе не видно ни домика, ни тропинки, ни пенька, возникало странное и сильное ощущение первозданности. Океан… То взбаламученный, подвижно горбатый, то подернутый мелкой рябью, то шелковый. Лохматые сосны и лиственницы, разноцветные заплаты мхов на оголенных ветром скалах… Белые росчерки чаек… И ни единого следа человека.

Словно меня перебросило во времени назад, в светлый вечер пятого дня творения или в раннее утро шестого. И Господь Иегова медлит, рассматривая свежесотворенный океан и густые мхи, золотистый песок и серо-лиловые скалы, плещущихся рыб и пикирующих чаек. «И увидел Бог, что это хорошо». И задумался: может, хватит? Остановиться на достигнутом? Не будет ли дальше хуже?

Да, это хорошо, просто замечательно. Изумительно, черт возьми! И лучше уже не будет. Стой! — хочется крикнуть на сотню миллионов лет назад. Оставь все как есть, не трогай! Твое творение совершенно — ни убавить, ни прибавить. Прекрасно всё: и крохотная серебристая рыбка, и чайка, что с жадным криком выхватила ее из воды. И узорный папоротник, и блестящая слюда, и медлительная улитка. Даже в комаре, если вглядеться, есть своя прелесть: он грациозен и легок, он так тонко, так нежно звенит.

Остановись, заклинаю!..

Нет, он не услышит мой слабый крик из будущего. Не остановится. Творец, что б его. В этом всё дело. Что-то, видно, свербило у него внутри, не давало покоя. Невоплощенные замыслы томили и звали.

Подумал, полюбовался, почесал бороду. Потер натруженные ладони, нарыл красной глины на обрывистом берегу речки и… принялся лепить.

Жаль, что не остановился вовремя.

Для чего он был сотворен, «венец»? Чтобы изгадить и изломать всё то, что так любовно сочинялось, лепилось и красилось в предыдущие пять дней? Неужели Всевышний не знал наперед, не догадывался, что сделает его последнее творение — самое сложное, самое высокоумное — с придуманным до него? Испачкает моря и реки, отстреляет диких зверей, вырубит леса и джунгли, обезобразит грудами пластика и пивных банок белоснежные горные пики.

Воистину загадочна логика Творца. Вершина замысла, самый заветный труд — мелкий пачкун, жадный и злой разрушитель. Или это просчет, ошибка? Демиурги, верно, тоже ошибаются. А исправить нельзя: творчество на столь высоком уровне необратимо, всё придуманное схватывается навечно. Он не всезнающ, Господь, раз не сумел предвидеть. И не всемогущ — раз не смог исправить неудавшееся творение или остановить его тотальное разрушительное торжество…

Из абстрактных размышлений вывел шорох осыпающихся камней и негромкие женские голоса. Я обернулся, досадуя, что кому-то вздумалось потревожить мое уединение. И не лень было карабкаться на такую высоту…

На соседний утес, метрах в двадцати от моего пика и пониже метров на пять, поднимались две всадницы. (А я и не знал, признаться, что на Гиперборее есть кони и практикуют верховые прогулки!) Одну — крупную, полную, черноволосую, видел впервые. Она восседала на огромном вороном красавце, облаченная в кожаные полусапожки со шпорами и бриджи в обтяжку. На фоне смоляного бока коня звездочки шпор блестели остро и ярко. Несмотря на жокейское облачение, посадка, грузная, сутулая, выдавала неумелого наездника. Вторая всадница была стройной и смотрелась не в пример симпатичнее, хотя чересчур короткие поводья и неуверенная осанка говорили о столь же малом опыте верховой езды. Гнедая кобылка рядом с жеребцом казалась изящной и хрупкой, она не стояла на месте, нервно перебирая ногами и крутя головой, отчего всаднице приходилось то и дело натягивать поводья.

Я без труда узнал Юдит: желтая ветровка, короткие волосы, потертые джинсы. Интересно, с кем это она выехала на романтический променад? Будь это юнец вроде хмурого Хью, я бы не удивился. Но зрелая грузная дама… Ну и парочка!

Старшая всадница подъехала к самому краю утеса и горделиво выпрямилась. Красивыми — за исключением коня — были еще ее волосы: черные, как конская шкура, волнистые пряди трепетали на ветру. Юдит, горбясь над холкой кобылы и вцепившись левой рукой в гриву, осторожно приблизилась к ней. Чернокудрая дама что-то говорила, поводя рукой, словно радушная хозяйка, показывающая свои владения. Юдит ежилась — то ли от неуверенности в седле, то ли от страха высоты, но улыбалась.

Повернувшись влево, дама увидела меня. Что-то сказала спутнице, и та, взглянув в мою сторону, кивнула. Взяв висевший на шее полевой бинокль, дама бесцеремонно уставила на меня окуляры. Разозлившись, я показал ей язык и отвернулся. Ветер донес слабые всполохи женского смеха.

К счастью, рассматривали меня недолго: в виду незначительности объекта. Спустя пару минут донеслись звуки осыпающегося под копытами щебня: амазонки спускались вниз. Вскоре я разглядел их на тропинке метрах в тридцати подо мной. На ровном месте они пустились рысью. У «хозяйки острова» грузно тряслась тяжелая грудь под обтягивающим свитером. Юдит панически теребила поводья, поджав колени, боясь сверзиться с лошадиной спины. Бедняжка. Определенно, прогулка вынужденная: надавили, убедили, заставили.

Кто бы это мог быть, интересно? Явно не из пациентов и не обслуга. Быть может, таинственная Пчеломатка, о которой как-то вскользь упомянул Джекоб?

Глава 8 БОЛЬ

Занятия на группе следовали теперь каждый день, с утра и до ланча. Одни проходили напряженно и интересно, другие тянулись занудливо, как скучная лекция. Справедливости ради стоит сказать, что преобладали первые.

Занятие, случившееся через три дня после кислотного трипа, потрясло меня, и весьма ощутимо. Оно было посвящено физической боли.

Накануне, вызвав для беседы, Роу поинтересовался, не хочу ли я попробовать «болевую нирвану».

— Вы имеете в виду подвешивание на крюках?

— Не только. Хотя подвешивание, по уверениям тех, кто его пережил, доставляет наиболее сильные впечатления.

— Тех, кто его пережил? Следовательно, своего опыта у вас нет?

Доктор улыбнулся и, по обыкновению, побарабанил тонкими пальчиками, предварительно очищенными розовой водой, по столу.

— Думаете, поддели? Но я ведь не являюсь пациентом Гипербореи, не страдаю от депрессий и неврозов. Ну, так как?

Я ответил не задумываясь. Так же, как в свое время Джекобу:

— Пожалуй, это не мой путь.

— Что ж, хорошо, — кажется, мой ответ его разочаровал. — Но я надеюсь, обсудить эту тему на группе вы не откажетесь?

— Разумеется.

— Тогда ждем в вас в том же месте и в той же компании.

Да, компания была всё та же: Джекоб, Ниц, Юдит, Хью и Кристофер. И Роу, суетливый дирижер, направляющий мыслепотоки в нужную сторону.

Юдит имела вид бледный и измученный. На шее ворот рубашки открывал кусочек бинта. Несомненно, вкусила предложенные ей истязания. Что за дурочка! Подростковая жажда выпендриться и самоутвердиться — как же это знакомо…

— Сначала поговорим немного о болевом пороге, — поздоровавшись с каждым, начал психоаналитик. И затянул тоном профессионального лектора: — Существует четыре категории людей, отличающихся по их отношению к боли. Есть даже специальный прибор — альгезиметр. Он определяет два параметра: болевой порог и степень болевой переносимости. Их сочетание и составляет один из четырех типов. Слушайте внимательно, друзья мои, и прикидывайте на себя: кто к какому относится. Номер первый: «принцесса на горошине». Самый низкий порог и интервал болевой переносимости. Думаю, у каждого имеется парочка подобных знакомых. «Принцессы» крайне обостренно воспринимают любую боль и не способны ее терпеть. Кабинет стоматолога или гинеколога для них равнозначен камере пыток. Женщины этого типа из страха перед родами прибегают к кесареву сечению или отказываются от детей вообще. Такие индивиды могут скончаться от болевого шока даже при достаточно глубоком порезе.

— Вот же наказал Господь! — вздохнул Джекоб.

— Вы правы, подобную чувствительность вполне можно счесть божьим наказанием, — согласился с ним доктор. — Номер два: «русалочка». Низкий порог чувствительности, но высокий интервал болевой переносимости, позволяющий стойко переносить страдания. Героиня Андерсена — хрестоматийный пример. Ради того чтобы быть рядом с любимым человеком, она ходила босиком по лезвиям, сохраняя на лице улыбку.

— Моя любимая сказка в детстве, — заметила Юдит.

— Проповедь мазохизма! — презрительно фыркнул Хью.

— О, мой юный друг, как же вы неправы! — возразил ему меланхоличный сегодня Ниц.

— Обсуждать будем после, — прервал их Роу. — Номер третий: «спящая красавица». Высокий болевой порог позволяет не замечать слабую боль — при порезах, ушибах уколах. Но и запаса терпения у данной категории нет. Стоит только боли стать сильнее — воспаление зубного нерва, к примеру, или роды, как следует бурная реакция.

— Спящая-то красавица тут при чем? — удивился Джекоб. — Никаких бурных реакций, как мне помнится, по версии Шарля Пьеро она не проявляла. Уколола пальчик и придавила подушку на сотню лет.

— «Стойкий оловянный солдатик» — последняя категория, — проигнорировав реплику русского, продолжил доктор. — Высокий порог и не меньший интервал болевой переносимости позволяют этим счастливцам игнорировать боль и легко переносить физические страдания, вплоть до операций без наркоза. Из них получаются отличные воины и спортсмены, но вот врачи и психологи никакие: органически не способны сопереживать пациенту, не зная, что такое боль из своего опыта. Могу вас заверить, — Роу оглядел нас с широкой улыбкой, — на Гиперборее подобных «специалистов», в кавычках, нет и не будет.

— Надо надеяться! А еще в эту категорию входят многие уголовники, — заметил Джекоб. — Знавал я таких ребят: чтобы не работать на зоне, так как вору в законе это «западло», способны нанести себе страшенную рану, проглотить ложку, отрубить палец.

— Японские самураи, — лаконично добавил Ниц.

— О да, несомненно, — покивал Роу. — У преступников самый высокий болевой порог. Среди самураев же встречаются представители разных категорий.

— Вы думаете? — вскинулся русский. — Обыкновенный человек, даже не «принцесса», воткнув меч в область солнечного сплетения, мгновенно умрет от болевого шока. А они не только втыкают, а еще делают два-три разреза, по вертикали и диагонали. Вот так, — он показал на себе, проведя ребром ладони вверх-вниз по животу, обтянутому старым свитером.

Юдит болезненно поморщилась.

— А потом наблюдают, как красиво вываливаются на лощеный паркет сизые и перламутровые внутренности, — мечтательно протянул Хью.

— Внутренности — это ваша тема, понимаю, но в реальности самурай этой красоты увидеть не успевает, — парировал Джекоб. — Поскольку стоящий за его спиной офицер, из ближних друзей, срубает ему мечом голову.

— А зря. Яркая и креативная была бы картинка напоследок.

— Легендарный римский воин Муций Сцевола, — снова вступил в разговор Ниц, — сжег на огне руку, дабы продемонстрировать врагам свою стойкость.

— И кем же он был, интересно? — спросил я. — «Солдатиком» или «русалочкой»? Как проверить?

— Проверить можно, зная общие закономерности, — ответил Роу. — Скажем, женщины переносят боль лучше мужчин. Общеизвестный факт.

— Ну да, иначе бы не рожали, — кивнул русский.

— И не делали бы аборты, — добавил Хью.

— Не ходили бы на высоченных каблуках, не затягивались в корсеты, не делали эпиляцию, — фыркнула Юдит.

— Что касается и мужчин, и женщин, — невозмутимо продолжил доктор, — то болевой порог повышается в гневе и ярости (в пылу битвы воины часто не ощущают ран) и понижается в состояниях тревоги и страха.

— А жаль, — протянула Юдит.

— Чего именно? — повернулся к ней доктор.

— Лучше бы порог в битвах и побоищах понижался. Меньше войн было бы на земле.

— Не будь на земле войн, планета загнулась бы от перенаселения, — возразил Хью. — Слава Марсу! Самый полезный из богов.

— Вопрос спорный, — хмыкнул Роу. — Но не будем отклоняться от темы. Определить, к какому типу относишься, можно и без прибора: по опыту посещения стоматолога, поведению при родах, травмах и тому подобному. Кто-то из присутствующих уже определился?

Он обвел всех глазами, поощрительно улыбаясь.

Я вызвался ответить первым:

— У стоматолога веду себя, как «русалочка», но если брать не физическую боль, а душевную, то, несомненно, «принцесса».

— Отлично! — похвалил меня доктор.

— «Русалочка», — лаконично ответил Ниц.

— То же, что и Норди, — откликнулся молчавший до сих пор Кристофер.

— Скажите, в какое изысканное и благородное общество я попал! — хмыкнул Джекоб. — Ну, а я нечто среднее между «спящей красавицей» и «солдатиком». Хотя ни роды, ни операций без наркоза не испытывал, врать не стану.

— А наши юные друзья? — Роу посмотрел на Юдит. — В особенности не терпится услышать мнение единственной среди нас дамы. В особенности потому, что милая Юдит — опять-таки единственная из всех! — отважилась испытать себя в «болевой нирване». Как впечатления?

Юдит пожала плечами. И тут же сморщилась: видно, движение разбередило незажившие раны на спине.

— «Солдатик», кто же еще! — с усмешкой бросил Хью. — Сами же сказали, что у женщин порог выше.

— Не порог, а терпение, — поправил юнца Джекоб. — Юдит, что ж вы молчите? Нам страшно интересно, что вы испытывали, качаясь на крючьях?

— Как свиная или говяжья туша в средневековой мясной лавке, — снова не удержался Хью.

— Да ничего особенного, — наконец подала голос девушка. — Слышала, что кто-то испытывает эйфорию, блаженное расслабление, как при медитации. А иные даже получают оргазм. А мне было просто больно. И страшно: боялась, когда втыкали крючья, что заору. А потом боялась, что кожа вот-вот порвется, и я грохнусь с высоты четырех метров. Еще голова кружилась. И подташнивало. Спасибо, предупредили, что завтракать перед подвешиванием не стоит.

— Что ж, спасибо за честный отчет. А как насчет категории? — спросил Роу.

— Понятия не имею. Не «принцесса» и не «солдатик» точно, значит, вторая или третья.

— Юдит пишет стихи, — подал голос Ниц. — Значит, она «русалочка». Тонкая чувствительная натура с исключительной силой воли.

— Ничего это не значит! — возразил Джекоб. — Была у нас в России великая поэтесса, может, кто слышал: Анна Ахматова. Казалось бы, поэт, тонкая и чувствительная натура, должна быть «принцессой», но эта дама явно принадлежала к четвертому типу. Как-то ей предстояла операция, и подруга спросила, каким будет наркоз. Анна Андреевна ответила, что ее это не интересует, хотя бы и совсем без наркоза. Однажды ее знакомый мельком упомянул при ней, что боится удалять зуб без обезболивания, и она тут же перестала его уважать.

— Относительно уважения — она зря, эта ваша поэтесса, — укоризненно произнес Роу. — Человек не выбирает тип, к которому относится.

— Да, но можно выработать силу воли, — парировал Джекоб.

— А вот о силе воли я и хотел с вами поговорить. С классификацией покончено, так? — Доктор оглядел присутствующих.

— Я, видимо, столь незаметная величина, червь ползающий, личинка безгласная, что и разглядеть меня затруднительно, — язвительно пропел Хью.

— Ах, простите, Хью! — встрепенулся Роу. — Не обижайтесь. Мы вас очень внимательно слушаем.

— Было бы на кого обижаться! — высокомерный юнец закатал рукава свитера и показал присутствующим руки. От запястий и до локтей их покрывали шрамы и круглые пятна ожогов. — Видите? В юные годы проверял, как долго могу терпеть боль. На крючьях тоже успел покачаться, в свои пятнадцать. Если уместен стриптиз, могу показать шрамы на лопатках.

— Нет-нет, мы вам верим! — замахал руками доктор.

— Тот, кто знает, что такое настоящее отчаянье, смеется над физической болью. Это несопоставимые вещи, знаете ли.

— Да, — согласилась Юдит. — Могу подтвердить: это так.

— Вот видите, единственная в нашей компании дама со мной солидарна. Больше того, тот, кто не побоялся проникнуть в суть боли, в самую ее глубину, осознал, что она выше и экзистенциальнее наслаждения. Она пронизывает, сотрясает и преображает все семь тел. Оргазм по сравнению с острой и сильной болью выглядит щекоткой.

Хью все-таки решил частично разоблачиться. Стянув свитер, он показал причудливый узор ожогов на щуплой груди.

— Боль от огня и от кислоты самая действенная, — пояснил он, натягивая одежду.

— О, какая глубокая мысль, юноша! — обрадовался Ниц. — Очевидно, по этой причине так любят истязать себя религиозные фанатики. — Он запнулся, видимо, подбирая в уме подходящую цитату. Не нашел и продолжил своими словами: — Пожалуй, только в одной мировой религии — мудром буддизме, призывающем к золотой середине, не возникло моды на самоистязание. Добровольное самораспятие на Пасху в Латинской Америке, самобичевание и ходьба по ножам, протыкание щек и губ спицами у мусульман и индуистов…

— Вряд ли религиозные фанатики обретают в истязаниях столь глубокое сатори, как наш Хью, — возразил Джекоб. — Для них это просто дар Божеству. Такой же, как пост или непрерывные молитвы.

— Брр! — поежилась Юдит — Из каких соображений следует дарить Богу, который есть любовь, гармония и милосердие, собственную кровь и боль? Не лучшим ли подарком было бы сотворить что-нибудь красивое или хотя бы полезное?

— Вопрос риторический, — хмыкнул Роу. — И не по теме. Итак, Хью, вы единственный, кто не еще не определился. «Русалочка»? «Солдатик»?..

— К какой категории я отношусь, мне глубоко индифферентно, — отозвался юнец и прикрыл веки, словно от скуки. — Можете решить этот вопрос без моего участия.

— Наш Хью, как истинно незаурядная личность, вне категорий, — объявил с доброй ухмылкой Джекоб.

— Именно, — Хью одобрительно осклабился, чуть приоткрыв один глаз. — Я и в клеточки соционики не вписываюсь.

— Назовем его «влюбленный в боль», — предложил Ниц. — Пятая категория.

— Пятое колесо в телеге, — вставил русский.

— Благодарю вас, Хью, за интересные дополнения, — произнес резюмирующим тоном доктор. — О боли как одном из способов достижения сатори мы обязательно поговорим, но в другой раз. Не сегодня. Что же касается воли, — Роу повернулся к Юдит, — то методика подвешивания на крюках, столь разочаровавшая вас (поскольку вы не получили ни эйфории, ни оргазма), имеет непосредственное отношение к выработке этой самой воли.

— А зачем ее вырабатывать? — спросила девушка с вызовом.

— Резонный вопрос. Есть хорошее стихотворение у Киплинга, называется «Заповедь». Оно о воле, — Доктор продекламировал, забавно и важно жестикулируя:

Умей принудить сердце, нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже все пусто, все сгорело,

И только воля говорит: иди!

— Помню-помню! — отозвался со смешком Джекоб. — Одно из любимых в подростковом возрасте. А когда чуть подрос, захотелось возразить автору: зачем и куда идти, если все сгорело?

— И я бы задала этот вопрос! — прозвенел голосок Юдит.

— Не знаю, что имел в виду Редьяр Киплинг, но вместо слова «воля» здесь уместнее «дух», — важно изрек Ниц. — Дух, Божья искра, монада — вот то, что несгораемо, неуничтожимо. То, что заставляет идти, когда все прочее в душе выжжено. «Ибо только великая боль приводит дух к последней свободе».

— Не могу не согласиться с вами, — кивнул Ницу психоаналитик. — Но, как бы ни называть: воля, дух или монада — техника подвешивания на крюках имеет самое непосредственное отношение к этим вещам. Поэтому предлагаю всем кроме Юдит и Хью — нашей отважной бескомпромиссной молодежи, еще раз подумать относительно нее. Теперь последнее, о чем хотелось бы поговорить. О существенной разнице в отношении к боли в нашем цивилизованном обществе, сытом и расслабленном, и в племенах, сохранивших первобытную культуру. Думаю, все вы знаете, что такое инициация подростков?

— Слыхали, — с усмешкой кивнул Джекоб.

— И даже кино смотрели, — поддакнул Ниц.

— Вот-вот, и я о кино! — оживился Роу. — Крайне впечатляющий документальный фильм был снят пару лет назад, к сожалению, подзабыл название. Несмотря на 21-й век, этот жестокий обряд практикуется во множестве племен в разных частях света. Как правило, мучают мальчиков, но где-то достается и девочкам. С разной степенью изуверства и опасности для жизни, с разным количеством искалеченных тел и летальных исходов. Одно из наиболее безжалостных в этом отношении племен обитает в Папуа Новой Гвинее. Идею подсказали кишащие здесь крокодилы: чтобы мальчик стал мужчиной, нужно покрыть его спину тысячью шрамов, уподобляя зубастой рептилии. Процедура длится несколько часов без перерыва и, как вы сами догадываетесь, без анестезии, даже самой простенькой.

— Племя «стойких солдатиков», — процедил Хью с одобрением.

— Но самая изуверская фантазия, по сравнению с которой папуасы выглядят мягкосердечными гуманистами, у индейцев, живущих на одном из притоков Амазонки.

— Индейцы? Так я и знал! — захохотал Джекоб. — Это вообще особый народец, что северные, что южные. Стоит вспомнить ацтеков и майя с их гекатомбами человеческих жертв, без которых, видите ли, солнце упадет с неба, или ирокезов, считавших, что чем более уважаем враг, тем дольше следует его пытать. Бледнолицему пленнику хватало пары часов, а вот вождя соседнего племени, проявляя бескрайнее уважение, терзали, отрывая плоть по кусочкам и посыпая раны солью, сутками.

— О господи, — Юдит поежилась.

— В этом есть определенная логика, — заметил Хью.

— Несомненно, — Роу перехватил инициативу. — Так вот. Подростки и юноши в течение десяти минут носят рукавицы, полные огненных муравьев, непрерывно их кусающих. А надо сказать, что укус одного муравья приравнивается к тридцати пчелиным, боль же от него — к огнестрельной ране. Мало этого: ритуал нечеловеческой боли следует повторить двадцать раз. Время не ограничено: кто-то растягивает удовольствие на недели и месяцы, а кто-то на годы. До его окончания молодой человек не вправе охотиться, ловить рыбу и жениться.

— Круто, — пробормотал Хью. — Хотел бы я попробовать пару-тройку укусов. Чтобы сравнить, больнее ли это прижигания сигаретой или соляной кислоты.

— Думаю, что больнее, — ответил доктор. — От болевого шока вполне можно умереть или сойти с ума. И такие случаи не редкость.

— А я бы не стал ни жениться, ни ловить рыбу такой ценой! — усмехнулся Джекоб. — Эка невидаль! Мало ли бывает холостяков и паразитов?

— Думаю, Джекоб — и вы сами это отлично знаете, что в подобных сообществах холостяков и паразитов не бывает, — наставительно протянул Роу. — Общественное порицание страшнее любой боли.

— Можно вопрос? — Меня не на шутку взволновала эта информация. — А что испытывают отцы и матери этих мальчиков в течение процедуры? Это ведь документальный фильм, вы сказали. Съемочная группа не брала интервью у родителей?

— Как мне помнится, нет. Что испытывают? Да ничего особенного. Сперва, наверное, тревогу: справится ли дитя достойным образом, не даст ли слабину, затем законную гордость. Будь это не так, зверский ритуал прекратил бы свое существование.

— Не забывайте, Норди, что это совсем другой мир, чем тот, где живем мы с вами, — наставительно произнес русский. — В отличие от цивилизованного общества, где отдельная человеческая жизнь представляет высшую ценность, в примитивных сообществах ценна группа — племя, род — а не индивидуумы, его составляющие. Племя в целом должно быть стойким и мужественным, и несколько погибших в процессе инициации юнцов — небольшая плата за это. С другой стороны, — он ободряюще подмигнул мне, — прошедшему испытание пареньку впредь не страшны не только зубы хищников и пираний, но, попади он в цивилизованный мир, любые пытки белого человека: в застенках, в криминальных разборках, в пекле войны.

— Не знаю, как другие папаши, а моему бы понравилась жизнь в этом племени! — заявил Хью. — Думаю, он убедил бы вождя провести со мной такой опыт не двадцать, а сорок раз. У него всегда были ко мне повышенные требования. Помню, когда мне стукнуло шесть, он завел небольшого питбульчика, якобы в подарок малышу. На самом деле, чтобы нас стравливать, наблюдая, кто будет победителем в битвах.

— И кто же побеждал? — поинтересовался Джекоб.

— Как правило, собачка. Вот, — Хью опять закатал рукав. — Здесь немало следов от зубок. Впрочем, среди моих ран их разглядеть сложно. А когда я подрос настолько, что мог давать собачке отпор, ее неожиданно усыпили. Видимо, папочка потерял интерес к нашим битвам.

— Боже, — меланхолично выдохнул Ниц.

— Не подумайте, что я осуждаю папахена. Я его вполне понимаю: не смог одолеть в шесть лет питбуля, значит, быть тебе по жизни лузером. Так и произошло.

— Это абсурд, — жестко сказала Юдит. — Не смогший одолеть питбуля может стать художником, или учителем, или поэтом.

— Это мне напомнило древнюю Спарту, — вставил всезнайка-Джекоб. — Там выкидывали в пропасть слабеньких новорожденных, и потому в обществе не было ни философов, ни поэтов.

— Это не абсурд, — возразил Хью. — А поэты в амазонских джунглях без надобности. А вообще, все попахивающее абсурдом мне крайне нравится. Абсурд правит миром. Это единственное абстрактное понятие, не имеющее антонима.

Он продолжал что-то вещать про абсурд, несчастный юнец, затравленный питбулем, нелюбимый родителями, но я полностью отключился и не воспринимал уже ничего. На мысли об амазонских матерях и отцах забуксовал. Да так, что едва не спятил. Не слышал ни Хью, ни доктора, ни прочих членов группы.

К счастью, как и обещал Роу, тема была последней, и через десять минут все были благополучно отпущены, а наш руководитель, облегченно вздохнув, принялся протирать пальцы.

Я понесся прочь чуть ли не бегом: не хотелось ни с кем разговаривать. Ни с Ницем — выслушивать патетические восклицания и бесконечную автоматную очередь цитат, ни с циничным умницей Джекобом. По взглядам, которые посылал мне и тот и другой, они были не прочь утешить и поучить жизни одинокого неврастеника.

Брел, не видя куда, на ходу убеждая себя, что в обряде инициации нет ничего ужасного или неестественного и в целом он полезен для выживания племени, Джекоб прав. Но стоило представить себя на месте отца подростка, истязаемого огненными муравьями (западные пытки электрическим током или примитивные иголки, загоняемые под ногти, в сравнении с этим смотрятся детскими шалостями), сходил с ума, превращался в один недоумевающий ярый вопль.

Какой мукой был для меня даже визит к детскому стоматологу: пока она сидела в кресле, где добрый дяденька-доктор развлекал прибаутками, нежно колол обезболивающие укольчики — я корчился от душевной боли в приемной, и полчаса процедуры заделывания дупла в детском зубике растягивались в вечность, проведенную в аду.

Ну, так кто же из нас выродок, генетический мусор, отброс человечества — я или отец-индеец? Судя по всему, я.

Нельзя любить своего ребенка с такой силой. Не полезно это. Нерационально. Естественный финал подобной любви — набор запчастей на операционном столе. Хоть какая-то польза для человечества…

Глава 9 РАЗБУЖЕННАЯ ПАМЯТЬ

Вечер выдался неожиданно теплый. Ветер угас. Море не шумело утробно, не гневалось, но тихо лизало прибрежную гальку и подгнивающие водоросли. Даже бакланы и чайки, птичьи грубияны и варвары, кажется, стали орать на полтона тише.

Я вздрогнул, расслышав шаги за спиной: место, куда добрел в почти невменяемом состоянии, выбрал укромное — Сыпучее Лезвие, песчаная коса вдали от построек, дорожек и вырубок.

— Простите, если помешала.

Юдит. В своей яркой цыплячьей курточке и крошечных сапожках, похожих на кукольные. (Видимо, очень маленькая ступня, догадался я.)

— Нисколько вы мне не помешали! Очень рад вашему обществу.

Я подвинулся, освобождая место рядом с собой на сухой и удобной для сидения коряге, выброшенной прибоем. Не лгал: шок, вызванный рассказом об огненных муравьях, почти прошел. Осталась только ноющая недоуменная боль, но общению она не мешала.

Юдит присела и немного поерзала, шурша джинсами, устраиваясь с наибольшим в этих скудных условиях комфортом.

— Вам одиноко? — спросила, вглядываясь в притихшую океанскую гладь. — Я вижу, вас расстроило занятие. Хотите поговорить, или лучше помолчим на пару?

— Вы говорите совсем как психолог, — я невольно рассмеялся. — Наверное, учитесь на душеведа?

— Училась. Целых два курса. Потом поняла, что всё это чушь собачья. По крайней мере, не то, что мне нужно.

Я покивал понимающе.

— Я заметила, Норди, что вы смотрите на меня по-особому, не как на всех. Потому и подошла.

— Вы правы. Но это не совсем то, о чем вы подумали.

— Откуда вам известно, о чем я подумала?

— Просто предполагаю. Вот забавно: я и впрямь вспоминал вас, когда вы подошли.

— И что именно?

— Думал, что за необычную спутницу для верховых прогулок вы выбрали. — Я немного покривил душой. Но мысль эта, если и не сейчас, то недавно меня посещала. — Кто та интересная властная брюнетка, что рассматривала меня в бинокль?

— А, это! — она дернула ртом. — На эту тему мне говорить неинтересно. Скоро сами всё узнаете. Лучше скажите, что вы имели в виду под словами «не совсем то, что вы подумали»?

— Ну, — я немного смутился, — вы очень привлекательны, и любой мужчина будет любоваться вашим лицом и фигурой. Но я смотрю на вас по-особому, потому что вы напоминаете мне дочку.

— У вас есть дочка? — удивилась она. — Странно. Вы производите впечатления одинокого во всех смыслах человека.

— Впечатление верное.

— Правильно я отказалась от идеи стать психологом: слишком мало мозгов для этого занятия. Ведь о вашей проблеме можно было бы догадаться по тому вопросу, что вы задали на группе: о родителях, спокойно наблюдающих муки своих детей. У вас одна дочь?

— Да, к сожалению.

— Почему к сожалению? Если ребенок один, можно отдать ему больше времени и больше любви.

— Если ребенок один, и он тебя методично убивает, то некем утешиться, не на ком исцелить душу или хотя бы отдышаться.

Юдит повернулась ко мне. В глазах было сочувствие. Искреннее, до боли. Оно странно не сочеталось с резкими чертами лица и недобрыми тонкими губами. Мало кто способен испытывать боль, заражаясь ею от практически незнакомого человека.

— Расскажите о своей дочке. Если это не тяжело.

— Тяжело? Не знаю, не пробовал.

— Так попробуйте.

— Уговорили. А с чего начать: с рождения? С младенчества? Или с того момента, когда начала меня убивать?

— С рождения — времени ведь у нас много. Можно сидеть и сидеть: здесь тепло и красиво, а солнце сядет нескоро. Еще хорошо беседовать на ходу, но, говоря по правде, моей израненной шкуре лучше бы побыть в покое.

— На редкость тепло, — согласился я. — По-видимому, наступает местное лето. Вашу самоотверженную шкуру, конечно, стоит поберечь: вы и так забрели слишком далеко. Что ж, начну с начала. Только большая просьба: как только вам наскучит, зевните, пожалуйста, и я тут же заткнусь. Обещаете?

— Обещаю, — она коротко рассмеялась, тряхнув косой челкой.

— Когда она родилась, я сразу понял, что это старая душа. Стоило заглянуть в глаза новорожденного человечка, огромные, серо-синие, с выражением старчески-мудрым и горьким, чтобы понять: за этими горестными зрачками немалый опыт…

— У одного духовного учителя как-то прочла: если душа воплощается в тело перед рождением, глаза у ребенка взрослые и недовольные. А если вскоре после зачатия — младенчески-мутные, поскольку успела привыкнуть к физическому бытию. То есть дело вовсе не в возрасте. Ничего, что я вас перебила?

— Ничего. Даже хорошо: это означает, что вы слушаете. Глаза были больше, чем взрослые, и больше, чем недовольные. Незадолго перед этим я прочел статью в нью-эйджевском журнале: пара американцев родила дочь и тут же поняла, что к ним пришел Учитель. Памперсы, молочные кашки, колыбельные причудливо перемежались поклонением, благоговейным вниманием и учебой. Конечно, до подобного идиотизма мне было далеко, но статья вспоминалась в первые годы ее младенчества частенько. Есть фото дочки, трехлетней, на коленях у матери. Те же огромные серьезные глаза под неровно подстриженной челкой. Лицо без возраста. Дорисовать мысленно девичью фигуру, волосы откинуть со лба и распустить по плечами — девушка, познавшая боль неразделенной любви. Оставить только глаза — мудрая и грустная женщина. И каким же контрастом смотрится рядом мать: накрашенная кукла двадцати двух лет отроду, пустой взор, безвольно приоткрытые губы. Юная душа рядом со зрелой, облаченной в трехлетнюю одеженку, с трогательно сложенными на коленях лодочкой ручками, в какой-то нелепой куцей кофточке на два размера больше… Младенец с матерью — только наоборот. Моя жена была крайне незрелой душой, и по этой причине, в числе прочего, между нами пролегала пропасть. Впрочем, мы недолго мучились вместе: она ушла от меня к любовнику, когда дочке исполнился год.

— У меня тоже была возрастная пропасть, пропасть непонимания, между мной и родителями. Мама — шестилетняя девочка, отец — двенадцатилетний подросток, вздорный и агрессивный. Тяжело. Так нередко бывает между кровными родственниками. А вот в друзья обычно выбирают ровесников. Но я опять перебила.

— И правильно сделали. Мои родители тоже были младше: отец — неудачник и игрок, разорившийся к сорока годам, мать — домохозяйка, холодная, неумная и поверхностная, считавшая себя при этом образованной и утонченной. Но родителей не выбирают, а жену я выбрал и связал с ней судьбу добровольно. Она постоянно изменяла мне, начиная с третьего месяца после свадьбы, не считая нужным скрывать. Но я любил ее, несмотря ни на что, вопреки ее несусветной глупости, пошлости, похотливости… и не сошел с ума после разрыва лишь потому, что она разрешала видеться с дочкой в любое время. А когда той стукнуло три — сразу после того снимка — выскочила замуж, найдя еще большего простеца, чем я, и дочка стала жить со мной. Это было счастье — жаркое, нереальное счастье.

Я помолчал. Юдит тоже не издала ни звука, тактично ожидая продолжения.

— Сейчас я понимаю, что видел в дочке единственный в моей жизни источник любви. Родник в пустыне. Мать меня не любила: ей было важно, чтобы я был обут, одет, образован, но до души моей не было никакого дела. А после совершеннолетия и сыновнее туловище перестало особо ее занимать. Знаете, как у животных: детеныш вырос и стал чужим. Отец в детстве интенсивно занимался моим воспитанием, требуя безукоризненного послушания и отличной учебы. Ни того, ни другого не дождался, на жесткость и агрессию получал отпор, и со временем разочарование в единственном отпрыске перешло в раздражение и досаду. Впрочем, он умер, когда мне еще не исполнилось двадцати. Жена… о ней я уже сказал. Оставалась только дочка, единственное существо во вселенной, от которого я надеялся получать ту же любовь, что отдавал ей. Ну, или немногим меньше.

— Это вы зря, — негромко заметила девушка. — Нельзя ставить все на одну карту.

— Но других карт у меня не было, о том и речь. С двух лет я разговаривал с ней, как со взрослой. Слушал ее сказки и песенки, вглядывался в рисунки. Когда спросил однажды, знает ли она, зачем пришла в этот мир, она с забавной важностью ответила: «Чтобы любить всех больше всех». А однажды, когда речь зашла о смерти — мы читали сказку «Синяя борода», где в чулане хранились, как сброшенная одежда, мертвые жены, выдала глубокомысленно: «Кто боится смерти, тот боится счастья».

— Потрясающе.

— Каждую ночь, по ее словам, она улетала в волшебную страну, где училась магии («Гарри Потера» я ей не читал: терпеть не могу эту дешевую муру, и тяга к магии появилась то ли от волшебных сказок, то от мифов и легенд). Училась управлять погодой, исцелять драгоценными камнями и ароматными цветами, взглядом передвигать предметы и вышивать. Как жаль, что столь ценные знания и навыки исчезали из памяти, стоило ей открыть утром глаза. «Да-да, — говорила она со вздохом, хитро прикрыв глазищи ресницами, — все знания — лишь для того мира, не для нашего, не для земли». Помимо учебы там проводились еще «борки» со львами, пантерами и барсами. Нечто вроде гладиаторских боев на арене, но с существенным отличием: нужно было победить льва, положив его на обе лопатки, но при этом не причинив ни малейшего вреда. Я внимал завороженно ее рассказам о волшебной стране, вслушивался украдкой в сказки, что она бормотала куклам, укладывая их спать. Словно пытался отыскать в младенческом лепете некое откровение, запредельную глубину. Понимаю: это смешно звучит…

— Нет-нет, не смешно нисколько. Я бы тоже прислушивалась к такому ребенку.

— Спасибо. Помню одну из ее сказок — ей было тогда лет восемь или девять. По моей просьбе она рассказывала ее вслух, а я записывал на диктофон. Речь шла о синем олене, волшебном звере с нехарактерным для копытных длинным пушистым хвостом. Олень путешествовал с планеты на планету, благодаря чему сказка не кончалась. Предыстория зверя была не совсем обычной. «В одной деревушке, — цитирую по памяти, — люди были озлоблены на правительство и поклялись не жениться, чтобы не продолжать род. А тех, кто нарушит запрет, убивать. Там жили девушка и юноша, которые полюбили друг друга. У девушки был кот, черный, с зелеными глазами, а самыми любимыми ее животными были олени. Юноше безумно нравился космос, а любимым его цветом был синий. Они решили сбежать, чтобы соединиться, но об этом прознали соседи и погнались за ними. Догнали и хотели убить, но Бог решил пощадить их, потому что они были добрыми, и превратил их в синего оленя. Но тут влез кот. У оленя был маленький хвостик, но когда кот прыгнул в него, хвост стал увеличиваться, стал большим и пушистым. Олень улетел на небо. Его призывали в трудные моменты на разные планеты, и он помогал».

— Да уж. Я бы призадумалась над такой сказкой, — пробормотала Юдит с тихой улыбкой. — Интересный момент: могут ли сливаться души? Мне иногда кажется, что две любящие половинки рано или поздно сливаются и рождается совершенный человек, андрогин, имеющий волшебные свойства. История Платона наоборот. А тут сразу трое — совсем круто. Словно три крохотных ртутных шарика слились в одну большую сверкающую каплю. А вдруг такое и впрямь возможно?

— Я тоже так думал: а вдруг? Вдруг ей ведомо что-то такое, о чем не догадываюсь ни я, ни умные ученые мужи? Восторженный дурак, погрязший в обожании. Я трясся над ее рисунками: она необычно малевала, снизу вверх — начиная с башмаков и кончая прической, над пластилиновыми существами, прототипов которых не существовало в природе. Эти монстрики были героями ее сказок и валялись по всей квартире, и когда она теряла к ним интерес, я заливал фигурки прозрачным клеем, для сохранности, и прятал в свой стол. Конечно, не все в нашей жизни было идиллично. Это теперь, по контрасту с последующим то время видится мне раем. Характер у нее был еще тот! Упрямая, как танк или трилобит…

Юдит фыркнула.

— Что в этом смешного?

— Откуда вам известно об упрямстве трилобитов? Они ведь давно вымерли.

— Возможно, я путаю их с троглодитами? Но не суть. Она вечно билась за собственную свободу, по любому поводу. А тут еще денежные проблемы. На приличную работу я устроиться не мог, поскольку органически не способен по восемь часов в день заниматься тем, что мне неинтересно. Моя писанина не кормила: издательства возвращали назад рассказы и повести, а киностудии — сценарии. Предлагали, правда, издаваться, но только за свой счет. Зарабатывал редактурой и корректурой, которую брал на дом. Надомная работа позволяла больше времени проводить с ней, но платили, естественно, гроши. Обращаться за помощью к бывшей жене, ставшей вполне респектабельной дамой, не позволяла гордость: она вспоминала о дочке два раза в год, присылая открытки и плюшевых уродцев кислотных расцветок в день рождения и на Рождество.

— А она не скучала по маме? Не спрашивала о ней?

— И скучала, и спрашивала. Сначала я отговаривался, что мама уехала по работе, а когда ей исполнилось шесть, выложил всё как есть. Без скидок на возраст. Мама нас бросила, чужой мужик с активной второй чакрой ей дороже дочки.

— В шесть лет о чакре? Напрасно.

— Я объяснил ей примерно, что имею в виду.

— Напрасно не это: развенчивать для маленького ребенка образ матери.

— Слышу голос психолога, хоть и недоучившегося. Можно, вы уберете из нашей беседы эту свою субличность?

— Простите.

— О чем я?.. Ах, да. Денежное напряжение в отношениях возникло позже, когда она стала превращаться в подростка. А в ее десять лет в доме поселился полтергейст.

— Правда? — улыбнулась Юдит.

— Ей-богу, не вру. Он развлекал нас милыми мелочами: сверлил крохотные отверстия в коллекции самоцветных камушков, разбивал банки, швырял зубные щетки на пол в ванной. Мы дали ему имя Шубыч: мягкая игрушка, сшитая из рукава старой шубки, с глазами-пуговицами, служила показателем, что он сейчас с нами — меняя, без нашего участия, свое место. Я прочел уйму литературы по этому вопросу. Узнал, что существует штук двадцать гипотез, касающихся полтергейста. Самых распространенных две: шутки детей в период полового созревания и шалости существ из параллельных миров (возможно, тоже детей). В нашем случае, как я понял впоследствии, был некий синтез того и другого. Однажды я пригласил к нам в дом исследователя аномальных явлений, которого отыскал в сети. Серьезный молодой человек осмотрел под лупой просверленные камушки (казалось, кто-то решил сделать бусы, но бросил это занятие на полдороге) и заметил, что следов резьбы нет и дырки сделаны непонятно чем. Изучил надписи мелом на стенах и фломастером на шкафах (крупными печатными буквами, как пишет пятилетний ребенок, с вывернутой не в ту сторону буквой R). А потом долго объяснял, что полтергейст — сущность, имеющая, как и человек, эфирное, астральное и ментальное тела. Но нет физического тела — поэтому его нельзя увидеть или, скажем, пожать ему руку. А главное, нет души, бессмертной искры Божьей. Короче, нечто элементарное, с чем не имеет смысла вступать в контакт: ничего нового либо умного он не расскажет. Никогда не забуду, что началось, когда молодой исследователь ушел. Это было нечто! Надписи стали появляться везде: на двери, на обоях, на телефонной трубке. Одни были горделиво-паническими: «Я хороший!», «Я лев!», другие жалобными. Одно послание меня просто потрясло: на светлом шнуре от бра тоненькими пластилиновыми колбасками было выведено: «Помоги мне!!!» Еще один вопль о помощи был выложен аппликациями из бумажек на ручке дивана. Казалось, возмущенный чудовищным оскорблением Шубыч (как это нет души?!) принялся изо всех силенок доказывать наличие этой самой бессмертной субстанции.

— А вы? Где были вы, когда появлялись эти надписи?

— В квартире. Конечно, я отлучался то и дело — в ванную, на кухню (вскипятить чай, засунуть еду в микроволновку), но отлучки длились не более трех минут. А чтобы выложить пластилиновую надпись на проводе мне, скажем, потребовалось бы минут сорок.

— И что же это было, в конечном счете?

— Не знаю. Она творила эти чудеса в измененном состоянии сознания. Не представляю, кто был ближе к безумию в тот вечер: я или она. Наверное, все же она. Потом она лежала в своей кроватке, с лихорадочно блестящими глазами и горящими щеками, и долго не могла уснуть. А я никак не мог ее успокоить, даже самой любимой музыкальной сказкой… Всего эпопея с Шубычем длилась около двух лет. Под конец он стал кем-то вроде Санта Клауса, дарящего подарки чуть ли не каждый день: кассеты с шумами природы (как раз для меня: успокаивать нервы), электронные часы, сувениры. Не сразу, но я догадался сопоставить появление подарков с пропажей из карманов денег. Суммы были небольшими, но при моей хронической бедности ударяли по бюджету. Пришлось сурово поговорить. И после этого Шубыч испарился бесследно.

— Жалко.

— Мне тоже было безумно жаль: словно уехал навсегда близкий родственник — веселый, непредсказуемый, склонный к сюрпризам. Года через четыре я попытался выяснить, для чего она мистифицировала меня, с какой целью? Она ответила лишь, что при всех своих многочисленных способностях не сумела бы просверлить сердолики и агаты: зубы для этого недостаточно прочны и остры.

— Я читала, что полтергейсты бывают в семьях с детьми, у которых проявляются впоследствии экстрасенсорные способности. А она, ваша дочка, не научилась потом считывать события по фото или исцелять руками?

— Нет. Даже исцелять драгоценными камнями — как ее учили в младенчестве в волшебной стране. Зато научилась убивать. Медленно и со вкусом. Это началось не сразу. Лет до тринадцати было весело и не скучно. Потом… Началось, пожалуй, с того, что я прочел ее дневник. Не удержался — очень уж хотелось знать, чем она дышит. Хоть мы и болтали часами каждый день, но что-то важное о себе она не открывала, я это чувствовал.

— Это вы зря.

— Да. То есть прочел не зря — зря рассказал ей об этом. Чудовищная ошибка. Кретин, бревно, тупое животное — такими словами честил себя задним числом бессчетное число раз, а толку? Прочел не зря: из дневника понял, что над ней издеваются в школе. Дразнят, травят. На каждой странице было выведено по многу раз: «НЕНАВИЖУ», «ГРЯЗНЫЕ ТВАРИ», «ТУПЫЕ УРОДЫ». И это писала девочка, которая в два года говорила, что пришла в этот мир, чтобы «любить всех больше всех».

— Как мне это знакомо… Я тоже была белой вороной, не как все. И меня тоже травили в школе.

— И вы тоже молчали и не рассказывали родителям?

— Родители не обратили бы внимания. Школа престижная, дорогая — остальное не важно.

— Да, вы говорили: возрастная пропасть. Но у меня-то с ней пропасти не было: она была самым нужным, самым любимым существом на свете. И при этом смела не рассказывать о своей боли, о своей драме. Такого я простить ей не мог: предательство, хуже предательства. И никогда не смогу, даже на том свете. Помимо ненависти и «тварей» она писала, что не может ударить человека. Не важно, парень это или девчонка, что слабее ее и ниже ростом — глумящаяся тупая девчонка… Да, она была белой вороной, как и вы. Но не только. Она плохо одевалась: в секнод-хэндовские тряпки. У меня ведь всю жизнь хронически туго с деньгами. Но я и представить не мог, что эти тряпки так ее унижают и жгут. Точнее, за эти бедные тряпки так ее унижают. Судил по себе: мне всегда было по фигу, что носить: лишь бы на пачкалось быстро, не жало и не натирало.

— Вы мужчина, — заметила Юдит с упреком. — А она вырастала в маленькую женщину.

— Да, я это понял. К сожалению, задним числом. Помимо тряпок, у нее был неправильный прикус, а я не удосужился сводить ее к дантисту. Она ведь и без того казалась мне хорошенькой. Больше, чем хорошенькой: очаровательной, прелестной. Но для маленьких бессердечных зверят-одноклассников она была дурнушкой и чудачкой в старых тряпках. И они травили ее изо всех своих звериных силенок… Конечно, я поменял школу, сразу же. И накупил кучу новых тряпок (для чего пришлось продать треть библиотеки). И обещал поставить скобку на зубы — самую красивую и дорогую. Но я совершил непоправимую ошибку: рассказал ей о дневнике. Болван! Как же она кричала… А потом убежала в свою комнату и закрылась. И полночи я слушал ее плач. Она не притронулась к новым тряпкам. Несколько дней просидела взаперти, как больной зверек в норе, а потом ушла из дому. Это случилось впервые. Ей было тринадцать с половиной. Потом уходы стали регулярными: на пять-семь дней, а то и больше. Без единого звонка или смс-ки. Следовало бы привыкнуть, но я не сумел. Каждый раз как впервые. Наверное, на этом следует закончить невеселую исповедь?

— Почему?

— Не хочется продуцировать негативные эмоции. Заражать своим отчаяньем, своей тоской. У вас ведь и без меня хватает душевной боли, собственной. К чему лишняя? Мораль моего рассказа ясна. Я слишком любил ее. Воображал необыкновенной, единственной в мире. А она оказалась всего лишь маленькой бессердечной шлюшкой. «Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец».

— Сказочке не конец, — возразила Юдит. — И вашим отношениям не конец.

— Учитывая, что я никогда не вернусь с Гипербореи, даже если передумаю уплывать в лодочке Харона? Смешно. Вы говорите так, потому что слишком добрая.

— Я не добрая. Правда, и не злая — вращаюсь вокруг другой оси. Прощу вас, продолжайте! Рассказывайте по-прежнему подробно, не думая, заражаете вы меня или нет.

— Хорошо, — я вздохнул, но втайне обрадовался: когда говоришь о мучительном, объективируешь застарелую боль, ловишь слабенький кайф, зыбкую анестезию. — Буду вести унылое и скучное повествование с подробностями. Она уходила, и я умирал, потом возвращалась. Лгала мне, что посещает школу. Забавно: лет в пять у нее была песенка с таким рефреном: «Не лги мне, не лги мне!» Детский припев стал моим лейтмотивом на несколько лет: она лгала постоянно. Как дышала, как напевала, как причесывалась. Когда-то я радовался, что родившаяся малышка не похожа ни на меня, ни на жену. Гены брали свое, конечно, и она смахивала на мать жены, с которой я не имел счастье быть знаком: она умерла к тому времени. В ней было на четверть цыганской крови, на четверть итальянской и наполовину польской. Такой вот коктейль. Я радовался, что она не в меня (значит, ни неврастении, ни рефлексии) и не в жену (воплощенная ложь, фальшь и похоть), но радость оказалась преждевременной. Душой она пошла в мою недолгую супругу, только проявилось это не сразу, а с тринадцати лет. Она лгала, что ходит в школу, а потом звонили учителя, сообщая, что уже не помнят, как выглядит моя девочка. Она лгала, что от нее несет никотином, потому что рядом курят приятели и подружки, но на самом деле дымила с тех же тринадцати. Но самое страшное не это. Не это.

Я перевел дух. Юдит взглянула на меня с испугом и тут же отвела глаза.

— Она говорила, что родилась, чтобы любить всех. Но лет с шести внесла коррективы: одного намеревалась любить больше всех. Своего суженого, половинку (жутко не терплю этот замыленный образ, но другого еще не придумали). Мы часто говорили с ней о будущем женихе. Я старомодный человек, меня воспитывали в строгом христианском духе, поэтому внушал ей, что без любви целоваться нельзя, и что единственного своего мужчину хорошо бы дождаться, оставаясь девушкой. Смешно до колик, понимаю. В наше циничное время, когда стыдно быть девушкой уже в двадцать лет…

— Вы немножко отстали от жизни, — улыбнулась Юдит. — Девственность снова в моде.

— Возможно. Значит, она тоже отстала, несмотря на юный возраст. Я утешал себя, что девственность она потеряла по любви. Безумно влюбилась в обаятельного хлыща, разумеется, не взаимно. Он и не заметил ее дара, поставив очередную галочку в своей коллекции. Его я не знал, но имел счастье шапочного знакомства со вторым: сопливым отморозком с внешностью сантехника. Тоже влюбилась, и с тем же результатом: через неделю он бросил ее ради ее подружки — плосколицей, как блин, с двумя извилинами и крохотными поросячьими глазками. Она страдала так, словно разбилась любовь всей жизни. Компания тусовалась у нас во дворе, я отыскал ублюдка и со всего маху залепил оплеуху. Он был то ли пьян, то ли укурен и не выказал ни боли, ни гнева. Только слабо удивился. А приятели, такие же укуренные, вяло расхохотались. (Вот интересно: рука, разбитая о скулу выродка, ничуть не болела, а когда однажды залепил пощечину ей, сорвавшись, не помня себя — кисть долго потом саднила и ныла.)

Юдит быстро взглянула на меня, словно усмотрев в последней фразе нечто особенное. Но ничего не сказала.

— То было в первый и последний раз, когда я ударил по лицу человека.

— Значит, она уродилась в вас.

— Потому что не могла ударить своих обидчиков? Но от жены она унаследовала больше, гораздо больше. Как-то нашел ее записную книжку: в очередной раз она сбежала из дома, и я разыскивал телефоны приятелей. На последней странице наткнулся на список кобелей с плюсиками и минусами: оценка качества перепихона. О, она далеко переплюнула мою жену! В свои пятнадцать мужчин у нее было больше, чем у той к своим тридцати пяти. Она падала, неслась вниз со страшной скоростью, а я не мог ничем задержать ее в этом падении. Она барахталась в зловонной грязи, а у меня не было ни сил, ни умения ее вытащить. Девочка, с младенчества мечтавшая о единственной большой любви. Как я ее ненавидел. Бывали минуты, когда искренне желал ей смерти — от СПИДА, от передозы, от рук маньяка. Я осознал тогда, что самое невыносимое чувство на свете — не страх, не отчаянье, но любовь-ненависть в одном флаконе.

— Ненависть, как производное любви… Я это знаю. Но мне никогда не хотелось убить его, всегда — себя.

— Поскольку мы познакомились с вами не где-нибудь, а в этом самом месте, мне, в конечном счете, тоже. Однажды послал ей смс-ку. Глупейшую: «Хочу ли я, чтобы ты вернулась? Нет. Хочу ли я, чтобы ты умерла? Нет. Хочу ли я умереть? Да». Это было недавно: дней за восемь до объявления с голубенькой галочкой. Естественно, она не ответила.

— Ещё бы.

— Годом раньше одно время писал ей письма. Множество писем. Вроде таких: «Помнишь, я рассказывал тебе историю об Учителе ананда-марги? Он ехал в машине с учениками по дикой местности Индии. У обочины стоял носорог. Учитель попросил остановить машину и вышел, хотя его отговаривали: носороги очень опасны и могут убить. Подойдя к зверю, Учитель ласково погладил его и что-то негромко сказал. Потом вернулся в машину, и они поехали дальше. Носорог глядел им вслед, и на его морде блестели слезы. «Он был моим другом, — объяснил Учитель. — В прошлой жизни. Он совершил большую ошибку, и потому сейчас здесь, в этом теле». Славная история, верно? Я представляю сходную ситуацию из будущей нашей с тобой жизни. В следующей жизни я приму рождение в Индии или в Тибете. Буду йогом или йогиней, в белоснежных одеждах (или оранжевом сари) бродить по горам и джунглям. И однажды встречу корову. В Индии множество коров, которых никто не доит и не ест, но что-то толкнет меня подойти именно к этой. Я поглажу ее по морде, грустной морде с большими зеркальными глазами и длиннющими ресницами. Корова вывернется, упрямо мотнув головой, и промычит отрывисто: «Всё! Достал!», развернется и уйдет, шлепнув мне под ноги щедрую дымящуюся лепешку…»

Юдит тихо рассмеялась.

— Славные истории. Ваша лучше.

— Может быть. Я писал и другие письма — глупо-нежные, пафосно-поэтические: «Я знаю тебя очень давно. Я люблю тебя долго. От этого никуда не денешься. И в следующей жизни мы встретимся, как озеро и туман над озером. А еще через одну — как две звезды в одном созвездии…» И прочую чушь. Еще так: «Какая жалость, что мне выпало быть тебе отцом. Лучше бы родился братом, честное слово! Я бы накачал мышцы, чтобы разбивать морды всем встречающимся тебе на пути кобелям и уродам. А шлюх, узкоглазых и плосколицых, как коровьи лепешки, как химеры, я бы… не бил, конечно, но они уносились бы прочь, со свистом, поджав хвосты, от одного моего скупого рыка. В следующей жизни я постараюсь быть твоим старшим братом. А если не получится — вообще откажусь рождаться на этой проклятой, проклятой, проклятой земле…»

— Странно.

— Что именно?

— Раньше я думала, что так любить могут только матери. Знаете притчу о материнской любви?

— Ту, где молодой человек полюбил девушку, а она оказалась жестокой и заявила, что выйдет за него, только если он убьет свою мать и принесет в доказательство ее сердце?

— Да. Молодой человек так и сделал. Он очень спешил к возлюбленной с вырванным сердцем в руках, споткнулся на бегу и упал. И материнское сердце спросило…

— «Ты не ушибся, сынок?» Прежде эта история меня возмущала, отторгала. Но не теперь. Да, вы правы: так любят матери. Но я и был ей матерью — как и отцом, братом, подружкой. Как-то она заметила с легким недоумением и обидой, что я никогда не называю ее «дочка», «доченька». Но это объясняется просто: она намного больше, чем дочь. Она — душа моя, суть. Я и по имени-то называл ее редко. Чаще домашними прозвищами, менявшимися год от года. Она словно проходила различные стадии, начиная с рождения. В младенчестве была Рыбой, Рыбкой. Неведомое существо с мудрыми и горькими глазами, приплывшее на мой зов, таящее знания о таинственных подводных глубинах. Когда уставал от ее ночных воплей и прожорливости, называл Личинкой Короеда. От года до трех, когда глубоководная таинственность пропала, наступила банальная и слащавая стадия Заи, Заюшки: трогательная припухлость щек, тепло дыхания, розовое, чуть оттопыренное ушко. В шесть мы прочли Толкина, и родилось новое прозвище: Помесь Эльфа и Орка. То было следствие стремительно развившегося упрямства и повышенной любви к свободе во всех ее проявлениях. Это прозвище ей не нравилось, но задержалось надолго, пока на тринадцатом году она не стала превращаться в девушку. Покрасила волосы в медно-рыжий цвет, и я стал звать ее Суламифью. Юная Суламифь в ожидании своего Соломона. Эта стадия была самой короткой. Суламифь превратилась в искательницу эротических приключений, в веселую и милую шлюшку. Стала Исчадьем — не для всех, разумеется, лишь для меня. Чем-то жгучим и темным, что вытягивает силы, энергию, радость жизни, что крепко вцепилось в душу и тащит ее прямиком в ад.

— Она удивительная девочка.

— Да. Удивительная. Единственная в своем роде. Соответственно с проходимыми стадиями и прозвищами, у нее менялся цвет глаз. Голубые в младенчестве, затем серые, потом прибавилось зелени и охры. У Суламифи были светло-карие, как и полагается. А потом ушли в прозрачную желтизну: как светлое пиво, как виски. Как чифирь.

— Чифирь темно-коричневый.

— Вы пробовали? Возможно, но дело не столько в цвете — они такие же горькие. И хмельные. Два желтых омута, два провала в Суффетх.

— Куда?

— Самый нижний мир, согласно мистику Даниилу Андрееву, которого так любит цитировать наш доктор Роу. Кладбище грешных душ.

— Вы слишком суровы. Вовсе не такие тяжкие у нее грехи. Не убийца, не растлитель, не воровка.

— Не тяжкие? Мне кажется, самый страшный грех — не убить человека, а погрузить его в такое отчаянье, где он непрерывно, и днем и ночью молит Бога послать ему смерть. Знаете, наряду с ненавистью и бешенством, порой я испытывал к ней пронзительную жалость. Если законы кармы и впрямь работают, ее следующая жизнь будет воистину ужасной. Разве нет?

Юдит неопределенно пожала плечами. Лицо ее было грустным и растерянным.

— Я уже говорил, она уходила из дома каждые полтора-два месяца. Отчаянье охватывало на третий день. Обычно я медленно напивался — но хмель меня не брал, глядел на огонь свечи и разговаривал с ней. «Пожалуйста, дай мне знать, что ты жива. Позвони, напиши. Приди. Если не жива — тоже дай знать! Приди, намекни, я не испугаюсь — в каком бы ты ни была виде. Но разве я не почувствую, случись с тобой что-то страшное? Конечно, да. Конечно, нет: я бревно, тупая толстокожая скотина. Я хочу, чтобы ты вернулась. А если ты там, я тоже хочу туда. Возьми двадцать лет моей жизни, только приди сейчас… Тебе суждены жуткие, нечеловеческие страдания — за то, что вытворяешь со мной теперь. Ради себя самой, вернись!.. Разве бывает такое полное, нечеловеческое одиночество? Если бы в тонком мире было хоть одно сострадательное существо, ночью у меня остановилось бы сердце. Но оно не остановится. Я проснусь с сознанием: тебя нет».

Юдит прерывисто вздохнула и потерла плечи, словно ее знобило. Отвернулась. Неужто плачет? Что же я наделал…

— Что я наделал, Юдит! Простите великодушно. Мы договаривались, что вы зевнете, когда мой рассказа наскучит, но, кажется, вышло еще хуже.

— Нет-нет, рассказывайте! Вы не можете сейчас все прервать, вы просто обязаны досказать до конца.

— Слава богу, конец близко. В сущности, я все уже рассказал. Разве что пара моментов. Унижение, которое никогда не забуду: в жалкой попытке подружиться с ней, стать таким же своим, как ее тусовка, написал несколько текстов для песенок доморощенной рок-группе, с которой она поддерживала самые тесные отношения (спала, развлекала, работала на подтанцовке и даже — при полном отсутствии слуха и голоса — на подпевках). Темы самые те, как мне казалось: свобода, секс, буйство порывов (жуткая пошлость, сейчас трудно представить, как такое из меня вылилось). Отдал ей — она пробежала глазами с презрительной миной и назавтра вернула с уничижительными комментариями своих авторитетов, самым мягким из которых было «дешевая лажа». И второй момент, светлый. В эти кромешные три года у меня случилось полтора месяца передышки, душевного оазиса, блаженства: когда в своих грязных странствиях, на рок-тусовках и сквотах она подхватила гепатит. Сорок дней покоя. Просыпаешься утром с мыслью: она в больнице. И хочется плакать от счастья. В больнице, значит — ни унижений, ни грязи, ни опасностей. Мирно и чисто. Белые потолки, стерильные уколы, безвкусная еда. С ней все в порядке, ее окружают не ублюдки и трахальщики, а врачи и медсестры, ее лечат и о ней заботятся. Вот до чего довела меня единственная любимая доченька… Навещал ее каждый день, читал, как в детстве, любимые сказки — Толкина и Льюиса. Носил апельсины и виноград: ведь гепатит такая милая болезнь, при которой лечатся сладким и вкусным. Счастливый блаженный папаша… верно, в глазах медсестер и врачей смотрелся клиническим идиотом. А потом она выздоровела. Я надеялся, что и для нее больница благо — возможность притормозить, задуматься. Раскрыть парашют в падении, повод прикинуть: туда ли она идет? Но она вышла совершенно той же и тут же пустилась в бега. Страха в ней нет и не было. Заразиться СПИДом, потерять здоровье в оргиях и пьянках? А зачем жить долго? Отвянь от меня со своим старомодным занудством, папа. И вот тут-то…

— И вот тут вам попалось объявление о клинике «Гиперборея»?

— Да. Объявление в рекламной газете, помеченное голубой галочкой, показалось спасательным кругом. Позвонил, прошел тест, поговорил с Трейфулом. Боялся: вдруг она вернется до моего отъезда на остров, и я передумаю. Но получилось крайне удачно: ее отлучка на этот раз оказалась долгой. Уходя, оставил записку на кухонном столе: «Я искренне рад за тебя, моя родная и единственная: отныне никто не будет тебя доставать и зудеть. Ты вернешься в пустую, очищенную от меня квартиру. Правда, славно? Поистине, больше я тебе ничего не должен».

— Господи, господи, — пробормотала Юдит еле слышно.

— Что-то не так, Юдит?

— Всё не так. И прежде всего записка. Разве такие слова на прощанье говорят единственной дочери?

— А какие? Не забывайте: я написал ей множество писем с самыми разными словами. Ни на одно она не ответила.

— Воспринимала, как зудение и занудство: более чем естественно в пятнадцать лет!

— Уже шестнадцать. Конечно, вам виднее: этот возраст совсем недалеко и память свежа.

— Этот возраст отстоит от моего нынешнего на тринадцать лет. Только прошу, не изображайте удивление: поверьте, обидно слышать, что выглядишь, как семнадцатилетняя девочка, имея за душой то, что не снилось многим пятидесятилетним. Знаете, мне очень горько было вас слушать. Что вы здесь делаете? Что? Вам здесь не место.

Я растерялся от такого напора.

— А где мне место? И что, в таком случае, делаете здесь вы?

— Что делаю я, если интересно, расскажу. Попозже. А вы приехали сюда по недомыслию, по самой досадной глупости. Вы не одиноки, у вас замечательная дочка, которая очень вас любит.

— Господи. Вы опять нацепили маску психолога. Прекратите!

— Я отвечаю за свои слова. И говорю не с целью утешить. В тринадцать-шестнадцать лет все взрослые достают и зудят. И страшно занудничают. Вы называете ее шлюшкой? Вы даете ей оплеухи за распутный образ жизни? Как же это глупо! Ее донжуанский список, ее романы и романчики — компенсация за унижения и травлю в школе, это же понятно и ежу!

— Спасибо, что поставили меня по лестнице Ламарка ниже насекомоядных. Оплеуха, к слову, была одна.

— Не обижайтесь — в данный момент это не умно и непродуктивно. В школе ей давали понять, что она никчемная дурнушка в поношенных тряпках, теперь она доказывает — прежде всего себе — что обаятельна, женственна и желанна. Ее одолевает не «блудный бес», если говорить в христианских терминах, но «бес свободы», или, точнее, «бес своеволия». И пусть! И дайте вы ей эту свободу! И ее ложь — тоже аспект свободы. Это так понятно! Солгать, чтобы тебя не держали, отпустили. Не думая о последствиях — вольная птаха живет настоящей минутой, не заморачиваясь моралью, поскольку это цепи и путы. Я тоже безудержно лгала в свои четырнадцать. К восемнадцати она успокоится, наиграется, угомонится. И будет жить с одним-единственным, поставив в списке жирную точку.

— Вы меня плохо слушали, Юдит. Я не могу дать или не дать ей свободу — она берет ее сама. И пользуется вволю. Да, рано или поздно она угомонится: с набором венерических заболеваний, а то и с ВИЧом, истасканная, выглядящая на десяток лет старше своего возраста. Слава богу, я не увижу ее такой.

— Вы говорите, как нудный и скучный взрослый. Вы забыли собственную юность — так бывает в девяноста случаев из ста. Но попробуйте вспомнить! Попробуйте посмотреть на жизнь вашей дочки как на дивный танец.

— Что же в нем дивного? — усмехнулся я с горечью.

— Всё: раскованность, свобода, радости секса, буйство фантазии. Представьте, что это танцует не девушка, а богиня Кали. Смотрите — только не снизу, не сбоку, а с вершины горы. Да-да, с вершины высокой горы! На этот великолепный танец вседозволенности, свободы, распущенности, любви. Пусть даже танец саморазрушения и самой смерти. Это красиво, это захватывает. Вы ведь не можете танцевать вместе с ней? Не можете — значит, не вправе пытаться остановить его или видоизменить, превратить в чинный менуэт или старомодный вальс. Любую помеху она снесет со своего пути, как смерч, как танк. Вы же сами сравнивали ее с танком! Как богиня Кали, гремящая ожерельем из мужских черепов. Просто смотрите с вершины горы!

— Дело за небольшим: вскарабкаться на эту самую гору.

— Да, это нелегко. Но попробуйте! На свое унижение, боль, отчаянье — тоже смотрите с вершины горы. На свою ярость и ненависть. Попробуйте, у вас получится!

— Глядеть с вершины горы на ее пляску и на свою тряску… На ее цветение и свой распад… На ее свободу и на свою смертельную, унизительную зависимость…

— Да, поскольку что еще остается? Не можешь плясать сам — смотри, как танцуют другие. Не можешь гореть сам — любуйся чужим огнем.

— Неплохо сказано. Что ж, будем считать, что остров Гиперборея и есть моя вершина горы. Недаром он расположен в высоких широтах.

— Нет. Это неправильно! Вы совершили большую ошибку. Отсюда вы ее не увидите.

— Значит, увижу через несколько дней или недель. Оттуда.

— И оттуда вы ничего не увидите.

Последнюю фразу Юдит произнесла еле слышно. Воодушевление схлынуло. Казалось, горячая речь отняла все силы.

— Простите, Юдит. Все-таки я расстроил вас своей ненужной исповедью.

Она не ответила. Смотрела на океанскую гладь. Лицо было усталым и немолодым. Какие семнадцать? И даже не двадцать девять: казалось, она жила долго, очень долго и очень трудно.

Наконец, когда стал ощущать себя совсем неловко, Юдит заговорила.

— Зря вы приехали сюда. Вам бы потерпеть еще годик-два, и дочка угомонится. Выйдет замуж, станет подбрасывать внуков на выходные, и снова начнутся сказки, песенки и проделки полтергейста. А то и приведет мужа в дом — какого-нибудь волосатого бродягу или музыканта. И вы его накормите, отмоете и обогреете. Возвращайтесь!

— С острова Гиперборея не возвращаются. Даже передумавшие умирать.

— Ах, да. Я забыла.

Она снова ушла в себя.

— Юдит, — позвал я после долгой паузы, — объясните мне, ради бога, к чему ваша горячая речь? Будь вы на большой земле, иное дело. Но ведь вы сами выбрали добровольный уход, как и я. Отчего же вы меня отговариваете от этого шага? Как вас понять?..

— Очень просто: всё это вам говорила моя внешняя субличность: умненькая и социальная, сострадательная и сопливая. Отучившаяся два года на психолога, пока не поняла, что всё это лажа и хрень. А моя суть, моя основная натура говорит сейчас: всё правильно. Вы сделали единственно верный шаг. Я вас понимаю и поддерживаю.

Я был ошарашен и не сразу смог выдавить ответную реплику.

— Юдит, может, вы теперь расскажете о себе? Будет только справедливо — ведь я практически вывернулся перед вами наизнанку.

— Почему нет? — Она пожала плечами. — Как-нибудь расскажу.

Глава 10 ВИЗИТ ДАМЫ

Сегодня вечером после групповой медитации испытал шок. Не простой, а с эротической окраской. Вот уж чего совсем не ожидал от жизни на Гиперборее!

Я принимал душ у себя в домике, когда без стука или голосового предупреждения в ванную комнату зашла дама. (Ни домики, ни помещения в них не запираются — черт бы побрал местные порядки, схожие с порядками психиатрических клиник!)

Увидев ее, застыл по-дурацки. Полотенце было неблизко — рукой не достать. Меня прикрывали лишь теплые струи. Облачение незваной гостьи было немногим серьезнее: лиловый полупрозрачный пеньюар. (Верхнюю одежду, как видно, сбросила при входе.) Копна черных волос, ярко накрашенные губы. Узнал тут же: незнакомка, что гарцевала на вороном жеребце в компании с Юдит.

Гостья рассмеялась, негромко и гортанно (представляю, какое уморительное зрелище являл я собой: голый, мокрый и ошарашенный), и шагнула ко мне под душ. Вода облепила одеяние вокруг тела, обнаружив в подробностях большую грудь, тяжелые низкие бедра. От ужаса я потерял дар речи, а, обретя его, стал заикаться:

— П-попрошу вас в-выйти!..

Дама усмехнулась плотоядно и провела кончиками пальцев по моей намыленной спине.

— Ух-ходите н-немедленно!!!

Она ласкающе коснулась моей ключицы. Намокший шелк пеньюара приобрел оттенок перламутра. Моллюск. Большая влажная устрица — пришла и влезла в мою душевую, в мое крохотное интимное пространство.

Я выключил воду, шагнул в сторону и, дотянувшись до полотенца, обернул им бедра. Женские пальцы вспорхнули, но тут же опустились на шею, проползли к ямке за ухом. Влажные иудейские очи не просили — требовали. Горячие и хмельные, как свежий глинтвейн, непроглядные, как ночь новолуния. Властная женщина. Привыкла добиваться своего.

— Не удивляйтесь, — заговорила она. Наконец-то! Голос был низким, обволакивающим, но с жесткой осью, словно бархатная ткань, прошитая тонкой проволокой. Классический инструмент соблазна. — Ваше имя Норди, я не ошиблась? Я слышала ваши беседы с Роу и выступления на группе. Мне понравился ваш мозг: живой, несдержанный, в меру циничный. Именно то, что нужно.

— Что?! — Я не верил своим ушам.

Горячие пальцы пробежались вдоль позвоночника, нажимая на позвонки, как на кнопки аккордеона. Какую музыку она надеялась выдавить? Понятно, какую. Но не на того нарвалась, бедная несытая самочка…

Резким движением я смахнул ее руку. Натянул на влажное тело рубашку.

— Вы не могли бы выйти? Хотелось бы одеться в одиночестве.

— Одетый вы нравитесь мне меньше. Люблю обнаженность во всем: в мыслях, в чувствах, в телесности. Да и чего вам стесняться? Отлично сложены для ваших лет. Мускулы вяловаты, да, но вы ведь не мачо, а интеллектуал. Мачо мне скучны, если честно: не люблю порывистые куски мяса, застывшие на уровне эфирных тел.

Грубо оттолкнув с дороги навязчивую визитершу, я выскочил из душевой, прихватив брюки. Она вышла следом и бесцеремонно уселась на диван. Вальяжная лиловая устрица. Склизкий перламутровый моллюск с властными иудейскими очами. (Где-то я читал, или кто-то мне рассказывал, что самые эротичные животные на земле — моллюски. Их соития тянутся часами, а то и стуками.)

— Что вам нужно?!

Глупейший вопрос: свою цель дама выказала предельно ясно. Эротическая гостья укоризненно усмехнулась и пошевелила пальцами левой ноги с ярким серебряным педикюром.

Я принялся неуклюже натягивать брюки, скача на одной ноге. Она заполнила своим телом почти все пространство крохотной гостиной, и пару раз пришлось задеть ее пяткой. От моих прикосновений устрица сыто жмурилась.

Одевшись, почувствовал себя увереннее. Уселся в кресло и принялся рассматривать бесцеремонную гостью. Немного за сорок. Бесстыжие яркие глаза, окруженные сухими коричневыми веками. Крупный иудейский нос (кажется, сами евреи называют его румпелем) с низкой горбинкой, жадные сочные губы, подчеркнутые блестящей помадой оттенка венозной крови. Тяжелый подбородок, нарушающий соразмерность черт, подвижные ноздри в форме продолговатых зерен. Очень подвижные — как у иных встречаются пребывающие в постоянном движении пальцы или уголки губ. Буйные волосы, едва сдерживаемые парой черепаховых заколок, при близком рассмотрении оказались двуцветными: иссиня-черные по всей длине, но с рыжими кончиками, будто опаленные.

Еще от незнакомки исходил сильный аромат горьковато-пряных духов, отсылающих к Индии или Персии.

Вдоволь насладившись моим замешательством, она соизволила подать голос:

— Я пришла поговорить о вашей будущей работе в группе, о некоторых идеях, над которыми хотела бы предложить вам подумать.

— Сейчас?.. Здесь?!

— Здесь и сейчас. Но вижу, вы смущены и речь ваша бессвязна. Боюсь, как и мышление. Видимо, стоит перенести разговор на другое время, когда вы придете во вменяемое состояние.

Она поднялась и неторопливо вышла, задев меня по ногам мокрой полой пеньюара и прихватив с вешалки свой плащ. На диване осталась влажная вмятина, на которую я таращился, как ушибленный, секунд тридцать.

Ну и порядочки здесь… Понятно, что секс в любом виде приветствуется на райском острове, но все же настолько свободных нравов я не ожидал. Кто бы это мог быть? Распутная докторша? Кто-то из персонала высшего звена? Скучающий суккуб? Вряд ли неработающая богатенькая пациентка, судя по фразе о моих беседах с Роу. Передумавшая? Исследовательница из «приматов»? Неужто им не возбраняется заходить в чужие обиталища и чувствовать себя там, как дома? Нет, не похоже. Слишком властно себя ведет. Эти жадные глаза, горящие, как у хищника, низкий насмешливый голос, трепещущие ноздри… Дама явно не привыкла, чтобы ей хоть в чем-то отказывали.

Пряный аромат витал в комнате еще долго. И я вдыхал его не без удовольствия, говоря по правде.

Любопытство удалось удовлетворить очень скоро. Зная, что Джекоб не прочь подышать воздухом перед сном, отыскал его на лавочке вблизи пристани — там, где мы когда-то разговорились впервые. Русский курил сигару и потягивал баночное пиво.

— А, познакомились? — расхохотался он, выслушав мой возмущенный рассказ. — Что ж, раз она решила выйти для вас из подполья, не буду больше скрывать. Это жена Майера. Пчеломатка.

— Кто-кто?

— Генератор идей. Ее холят, как пчеломатку или муравьиную царицу. Пожилой вакханке и нимфоманке позволено всё. Она же Кали.

— Кали?

— Прозвище, данное ей себе самой. Воображает, что вылитая восьмирукая богиня, глава индуистского пантеона. Великая Мать, так ее растак. Такая, знаете, плясунья с синим языком и черепами на шее.

— Кто такая Кали, я в курсе.

— Ну вот, значит объяснять не надо. А вообще ее зовут Мара. Полное имя Дагмара, но так ее никто не прозывает. Мара и Майер — звучит, правда? «М» и «М», дружно взявшиеся за руки. Самая мрачно-мистическая буква, кстати.

— Она нимфоманка, говорите?

— Не без того. Но не это, братец мой, в ней самое интересное.

— А что же? Кроме гипертрофированного либидо разглядеть в этой даме что-то еще непросто.

— Скоро поймете, — русский фамильярно потрепал меня по плечу. Я поморщился, но промолчал: добрые отношения со столь ценным источником информации важнее аристократических привычек. — Не буду портить вам сюрприз. Он случится скоро, а покуда помедитируйте-ка над прозвищем Пчеломатка. Надеюсь, вы догадываетесь, что так называют ее за глаза, но никак не при ней и, особенно, не при ее супруге?

— Спасибо, буду знать.

— На здоровье. Кстати, советую не уклоняться от ее жарких объятий.

— Вы в своем уме?! — Я отшатнулся в возмущении. — Даме за сорок, и она совершенно не в моем вкусе. Да будь и в моем, не для плотских радостей я приехал сюда, если вы забыли!

— Даме за пятьдесят — она следит за собой.

— Тем более! Вы искренне удивляете меня, Джекоб.

— Предупреждаю: если не ответите на ее приставания, заработаете себе врага. Да еще какого! У вас еще две-три попытки, не глупите.

— Не смешите меня, Джекоб, — я махнул рукой с натужной улыбкой. — Что она может мне сделать, эта пожилая нимфоманочка? Наябедничать Майеру, чтобы он уготовил мне не райскую кончину, а что-то попроще?

— Зачем ей ябедничать? — усмехнулся русский. — Майер — пешка по сравнению с ней. Достаточно повеления или даже намека, отданного вскользь. Нет, она скорее всего накажет сама и как-нибудь экзотично. Фантазия Пчеломатки не знает пределов.

Я невольно поежился: угрозы всезнающего собеседника возымели действие.

— И это… никак нельзя исправить?

— Да говорю же вам, что можно! — Он добродушно хохотнул. — Ответьте на ее вожделение, да и дело с концом. Вы не ее тип, она любит погрубее и погорячее, поэтому долго мучить не будет. Два-три свидания, и найдет себе другую жертву.

Да уж, вожделение… Я представил горящие иудейские очи и трепещущие ноздри. Вожделение, жадное и ярое, исходит от этой дамы тугой волной, как жар от печки с распахнутой дверцей.

— Вряд ли я это осилю. Хотя подумаю.

— Не трусьте! — подбодрил меня русский. — Самому мне не удалось попробовать, врать не стану: моей неуклюжей оболочкой Мара не соблазнилась, увы! Но те, кому посчастливилось, говорят, что на ложе страсти она раскована и вдохновенна. Талант, знаете ли, везде прорвется. В любые щели.

Слово «щели» звучало двусмысленно, и я поморщился.

— И все-таки, зная себя, вряд ли я это осилю.

— Ну и дурень! — добродушно выругал меня Джекоб. — Вы даже не представляете, против кого решили бороться. Этот остров — ее идея, как и многое другое. Майер выполняет все ее капризы. Она — душа, мозг, энергетический центр всего, — Джекоб повел рукой вокруг. — Одно слово: Пчеломатка.

— А Майер, Роу и иже с ними — трутни? — усмехнулся я.

— Трутни. А мы с вами — рабочие пчелки. Прилежно жужжим и вырабатываем медок. Я рад, говоря откровенно, что мои мозги пришлись по душе Пчеломатке! — Он самодовольно ухмыльнулся и пощипал бороду. — Долго уговаривать меня не потребовалось. Заболтала, убедила, что слинять на тот свет всегда успею, а вот хорошо поработать мозгами — истинный кайф, а не каторга. Рожать идеи не мучительно, а приятно. Скажете, нет?

Он воззрился на меня, ожидая ответа.

Я пожал плечами. Мои идеи практически все черного цвета, и рожать их — как и лелеять, и нянчить — большого удовольствия не доставляет.

— Мара отбирает себе «приматов» согласно коэффициенту ай-кю? — решил я сменить тему.

Джекоб шумно фыркнул.

— Господь с вами! Я даже не знаю, какой он у меня, этот самый коэффициент — как-то не удосужился. Это на Западе принято, в России пока еще не свихнулись до такой степени. Не путайте, Норди: человек умный и человек мыслящий не есть синонимы. Второе — динамика, желание разобраться, понять. Знаю человечка, чей ай-кю где-то на границе с олигофренией, но при этом он мыслит, активно и напряженно, об абстрактных вещах, и выражает свои мысли в творчестве: пишет неплохие хокку. Обратная ситуация встречается чаще, поскольку умных, окультуренных, но не движущихся внутренне, догматичных, зависящих от чужого мнения — на порядок больше. А уж если говорить о хомо креативикус, о генерировании идей, то это и подавно не имеет отношения к пресловутому коэффициенту. Не глупите, Норди, не майтесь дурью: ведь это так интересно!

— Что именно?

— Всё. И генерировать идеи, и участвовать в безумных экспериментах. И кувыркаться со страстной и умелой дамой. Берите всё от последних мгновений бытия. Уходите, как здесь принято, в хорошем и бодром настроении.

— А вы, как видно, уходить передумали?

— Отчего же? Вовсе нет. Уйду, когда стану рассыпаться. Не физически: артриты, инсульты и прочая хрень, а возрастные изменения в мозгу. Склероз, провалы логики, замедление скорости мышления. Прозвенит самый первый звоночек, и тут же подмигну Майеру: «Я неплохо на вас поработал, верно? Поработайте-ка теперь вы на меня. Тем более что работа разовая и не потребует чрезмерных усилий».

— Рад за вас, Джекоб: бытие для вас увлекательно и любопытно. Отчего тогда возникло намерение покончить с собой?

— Хроническая депрессия, — ответил он коротко.

— И всё?

— Этого мало?! — Он сверкнул глазами в гневном удивлении.

— Но ведь существует уйма всяких антидепрессантов. И все время появляются новые…

— А вы пробовали эти таблетки?

— Да. Мне они не помогли, но причины моей душевной боли другие, более глубокие.

— А мои, выходит, мелкие? Ладно, молчите о том, в чем вы ни черта не понимаете.

— Мне всегда казалось, что депрессия — если она не отягощена жизненными трагедиями, излечима.

— Мне тоже так казалось. Первые пять-десять лет. С психоаналитиками наобщался, будь здоров. С болтунами-психотерапевтами всех видов.

— Неужели никто не помог?

— Ни одна сволочь. Но и не мог помочь. К счастью, осознал это не слишком поздно — всего-то через десяток лет, и жадные болтуны не успели выкачать всё до последнего цента — хватило на билет до Гипербореи. Запомните на будущее, Норди… ах, впрочем, какое у вас здесь будущее?! Просто запомните, уясните — так, для общего развития: психотерапевт может помочь только в том случае, если масштаб его личности не меньше — Слышите? Не меньше! — личности его пациента. И ни в каком ином. В противном случае будет просто беканье и меканье и апеллирование к дутым авторитетом вроде австрийского шарлатана.

— Но можно ведь было обратиться к разным врачам и найти, в конце концов, — заметил я, не слишком, впрочем, уверенно.

— Найти кого?

— Психиатра равного масштаба. Который впору.

Джекоб взглянул на меня сочувственно и почмокал губами. Шумно, как кит, выдохнул.

— А я-то, дурак, думал, что общаюсь с адекватным собеседником. Очередной облом. Что ж, разрешите откланяться: пора баиньки!

И неуклюжий русский уковылял от меня быстрыми шагами, загребая подошвами мерзлый песок.

А я остался в некоторой оглушенности. Скорее, впрочем, приятной: люблю экстраординарных людей. Этакий простой славянский мужичок-медвежонок с виду. Который на самом деле совсем не прост. Слишком шумен и пассионарен, от долгого общения с ним начинает гудеть голова. Но оно того стоит.

Новенький шедевр моей галереи? Почему бы и нет.

Глава 11 УЙТИ ОКОНЧАТЕЛЬНО

Со времени нашей исповедальной беседы с Юдит прошло три дня, а я никак не мог улучить время и место для ее продолжения. Не терпелось узнать ее историю, ее драму, но на прогулках мы с девушкой не пересекались, а заходить к ней в домик казалось неудобным.

Наконец, выдался удачный момент: в групповой медитации мы оказались рядом, и сразу после ее окончания я не дал ей ускользнуть, придержав за локоть.

— Юдит, за вами должок. Помните? Рассказ о себе.

— Вы уверены, что хотите его слышать?

Она выглядела хмурой и неприветливой, впрочем, как почти всегда.

— Более чем. И сейчас, мне кажется, самое удобное время.

— Что ж, ладно. Только не упрекайте меня потом, если ваши ожидания не оправдаются или моя исповедь заведет совсем не в ту сторону, куда бы вам хотелось.

— Обещаю! Ожидания мои самые простенькие: узнать человека, который интересен и приятен, как можно лучше.

— Только давайте не сидеть, а ходить, ладно?

— Ничего не имею против.

Мы медленно двинулись вдоль берега по направлению к песчаной косе, где сидели в прошлый раз.

— Скажите, — начала Юдит, — вы уверены, вы совершенно уверены, что не встретитесь с вашей дочкой в следующей жизни и не начнется прежняя тягомотина? Пусть в ином качестве: не отец и дочь, но брат и сестра, муж и жена, ученик и учитель?

— Не уверен. Больше того, почти уверен в обратном. Я ведь говорил, что и в прошлой жизни мы были вместе, и в будущем будем связаны не менее тесно и мучительно.

— Будет та же нервотрепка и кровавые слезы и сопли.

Юдит переменилась с нашего прошлого разговора. Сейчас в ней почти не осталось ничего женственного, ничего девичьего: интонации, слова, прищур глаз — всё жестко и сухо.

— Скорее всего.

— Тогда к чему это всё? — Она кивнула на океанский пейзаж с ровно натянутой леской горизонта. — Вас переправят здесь на тот свет со всеми удобствами, чтобы, немного отдышавшись, посмотрев цветные сны из обрывков прожитой жизни, вновь втиснуться в плоть. Вернуться назад, в родимую преисподнюю. И снова мучиться от ненависти-любви и грезить о суициде. Покончить с собой — самому или с чьей-то гуманной помощью, и опять всё по новой. Опять и опять…

— Это называется дурной бесконечностью. Тоже не раз размышлял на сей счет.

— И к чему вы пришли? — живо спросила она.

— Ни к чему. А вы?

— По-моему, ответ очевиден. — Она насмешливо присвистнула. — Надо умереть окончательно. И больше не возвращаться.

Девушка говорила так безапелляционно и уверено, совсем как подросток с туповатым взрослым, что я усмехнулся.

— И ничего смешного, — холодно бросила Юдит.

— Простите. Но вы говорите так, словно знаете, как это можно осуществить.

— Я - не знаю. Но знает Майер. Потому я и здесь.

На мой вопросительный взор она снизошла до более обстоятельного ответа:

— О клинике Гиперборея я узнала от моего психотерапевта. Я общалась с ней около шести месяцев, два раза в неделю. Ординарная женщина, продукт толпы, отговаривала меня от суицида, приводя все новые и новые бессмысленные доводы «за жизнь». А потом сдалась: оказалась, к счастью, не полной дурочкой и что-то живое в ней всё же брезжило. А может, действительно желала мне добра, кто знает? Бывают, хоть и редко, и такие врачи. Она сказала, на пятьдесят пятом визите, что знает единственное место на земле, где мне могли бы помочь осуществить мою мечту: умереть окончательно. И дала телефон клиники Гиперборея.

— И что? — в волнении я остановился и подался к ней. — Майер обещал помочь? Интересно, каким способом?

— Мне самой безумно интересно! — На миг зубы ее блеснули в улыбке. Она отстранилась, заставив меня смутиться. — Пока не знаю. Майера ведь на острове сейчас нет. Жду не дождусь его прибытия. Но что вы застыли? На ходу говорится лучше.

— Вы уверены, что Майер это сможет? — Я не скрывал скепсиса.

— Не уверена. Но, если не сможет Майер, не сможет никто. Мой психотерапевт сказала, под большим секретом, что Майер не один год проводит такие опыты: по просьбе отдельных пациентов уничтожает их душу. Аннигилирует. Стирает из мироздания без следа, словно рисунок мелом на школьной доске.

По спине у меня пробежал холодок.

— Юдит, умоляю, скажите, что вы шутите. Нет?

Она промолчала.

— Уверен, вы не найдете здесь себе компании.

— В этом вы правы. Мне казалось, Хью такое решение вопроса окажется близко. Поговорила с ним, но он меня не поддержал, к сожалению.

— Здравый молодой человек, что отрадно. Несмотря на все закидоны.

— Нет. Сама идея у него не нашла возражений. Но он заявил, что не верит им: Маре-Майеру. Не верит никому из здешних вершителей судеб.

— И правильно делает. — Я еще раз попробовал ее переубедить. — Юдит, попытайтесь воспринимать свою жизнь как фильм. Вам достался жанр ужасов.

— Постмодернистский фильм ужасов, — уточнила она. — С изрядной примесью абсурда и жутким финалом.

— Финал вовсе не жуткий, если иметь в виду наш островок, — возразил я. — И это только сейчас. А потом…

— Потом будет мелодрама, или вестерн, или глупая комедия с Вуди Алленом? Бросьте, Норди. В прошлой нашей беседе вы пару раз упрекнули меня, что я выступаю в роли психолога. Отзеркаливаю этот упрек.

Никудышный из меня психолог. Да и могу ли я ее переубедить, если ощущаю Всевышнего как ненавидящую меня разрушительную силу? Если пропасть между «Бог существует» и «Бог есть любовь» для меня непреодолима? Но заткнуться в тряпочку и скорбно выкинуть белый флаг отчего-то не мог.

— Неужели вам не страшно? Аннигиляция… Полное и окончательное ничто.

Она взглянула на меня, словно увидев впервые. В прищуренных серых глазах читалось презрение.

— Страшно? Мне не страшно — мне странно. Странно, что вы и вам подобные — все, кто собрались здесь, надеетесь на какое-то лучшее воплощение, рай на земле, существование без боли и страха. Всё мироздание построено на боли и страхе, всё, а не только наш физический мир! Неужели вы этого не понимаете? А ведь показались мне поначалу тонким и умным человеком!

— Простите, что разочаровал. Но вправе ли вы с такой уверенностью и таким апломбом говорить обо всем мироздании?

— Да, вправе. Потому что все религии и все духовные учения лгут. Лгут из сострадания, из жалости к убогому человечеству, но ложь от этого не перестает быть ложью. Бесконечные муки ада и столь же бесконечные наслаждения рая — ложь явная, лезущая в глаза, которую не желают замечать лишь одурманенные своими догмами христиане, и то не все, а лишь самые мракобесные и оголтелые. Кармическая справедливость, бредни нео-индуизма и нью-эйдж — ложь скрытая. Стоит лишь немного подумать — самостоятельно подумать, не опираясь на авторитеты и догмы, как станет ясно, что закон кармы не работает. Если бы он работал, наш мир с каждым поколением становился бы лучше и лучше. Ведь подлецы наказываются, рождаются в худших условиях, праведники же награждаются, наделяются в следующих воплощениях деньгами и властью. Но мир не становится лучше, напротив. Он все больше растлевается и гниет.

— Пожалуй, в этом вы правы, — согласился я. — Тоже об этом задумывался. Законы кармы, разумеется, работают не в лоб.

— Я ненавижу всё мироздание, от и до, от фундамента и до высот! В моей жизни чересчур много плохого и мерзкого, перебор, излишек — а я ведь не была в прошлом ни Мессалиной, ни Лукрецией Борджиа. За что так сурово наказывать? В чем эта обещанная высшая справедливость?.. Но, будь у меня самая благополучная, самая слащаво-розовая судьба — с мужем-бизнесменом, уютным коттеджем с садиком и бассейном, тремя смеющимися малышами, я ненавидела бы мироздание с его законами не меньше. Если у меня все прекрасно и сладко, а у соседки попал под машину единственный ребенок, или сын-подросток умер от передозы, или мужу дали пожизненное за преступление, которого он не совершал — что мне в моем благополучии?! В целом мир остается мерзким и жестоким. Мир, где органы любви соседствуют напрямую с органами выделения, недвусмысленно символизируя, что любовь есть грязь. Где трижды в день организм поглощает в себя красивое и аппетитное, а извергает зловонное, в чем тоже можно увидеть глубокий символ. Где уродливы новорожденные и отвратительны старики. Я ненавижу этот мир! Я не хочу быть в нем никем, даже бабочкой, даже камнем!..

Голос ее звенел, глаза и щеки горели. Юдит разволновалась еще больше, чем в прошлый раз, когда призывала меня наблюдать за плясками с вершины горы. Я и не подозревал в этой тихоне такой вулкан страстей и столь взрослый, горький и презрительный ум.

— Знаете, Юдит, когда-то давно я вычитал у одного эзотерика-астролога такую фразу: «Когда ко мне приходит человек с очень пораженным гороскопом и спрашивает: отчего? За что? — я отвечаю: ваша душа вам доверяет и потому взяла на себя очень большие задачи». Насколько эта фраза легче ложится на душу, чем жестокое теософское объяснение: плохая судьба? Сам виноват — в прошлой жизни был подонком. Насколько больше она объясняет, чем туманное и алогичное христианское: чем сильнее тебя возлюбил Господь, тем сильнее испытывает. Она дает надежду.

— Моя душа мне доверяет?! — Юдит яростно сверкнула глазами. — О, спасибо ей, большое спасибо моей душе за доверие! Я бы еще поверила в это очередное сладенькое утешение, если б моя душа подбрасывала мне любовные трагедии, разрывы с друзьями, болезни… да что угодно, что мучает, но не унижает. Но мутноглазых зверей-насильников, что подстерегают ночью, как голодные вонючие вампиры? (Если вам интересно, Норди, меня насиловали дважды, и во второй раз тварей было трое.) Но собственного отца, который в детстве загубил мою психику, а в зрелом возрасте дважды пытался убить? Не понарошку, не испугать, а убить. В первый раз, он принялся душить меня, оттого что я без спросу взялась переклеивать обои на кухне, а он мучился тяжким похмельем. Я едва вырвалась и убежала ночевать к подруге. Во второй ударил молотком по голове, в качестве аргумента в споре, и меня выхаживали две недели в больнице. А знаете, Норди, как прореагировала моя мать?

Они требовательно уставилась мне в глаза, ожидая ответа.

— Попробую догадаться… Поссорилась с ним? Заговорила о разводе?

Юдит саркастически расхохоталась.

— Если бы!.. Ни в первый, ни во второй раз ее не было дома. Когда я рассказала о попытке задушить, была громогласна названа лгуньей. Следы на шее объявили несдержанностью моего любовника (которого на тот момент просто не было). Второй эпизод был связан с больницей и вызовом полиции, и объявить его моей выдумкой оказалось трудновато. И знаете, что она сказала врачам, а потом следователю? Я сама, злобная бесстыжая тварь, довела измученного нервного пожилого человека до удара. Сама вложила ему в ладонь молоток и подставила голову! Это вам как?.. Это всё — признаки безмерного доверия моей души? Да будь она проклята, моя душа, в таком случае, как прокляты все на свете садисты и изуверы!

— Юдит, пожалуйста…

— Мы все здесь жертвы! Мы — рестораны, бары, забегаловки, закусочные для бесов. О, как он был показателен, тот внушенный трип, помните? Вас грызли черти, Джекоба дикие звери, а Ница пили насекомые. Милая картинка, пир темных духов!.. Ни для кого нет гарантий: сегодняшний жизнелюб и весельчак завтра попадет под машину или заразится СПИДом, а если он спокойно испустит дух на одре в девяносто лет, не факт, что в следующий раз не родится помойной крысой. Законы кармы не действуют в лоб, вы сами сказали. Мы все изначально прокляты и извергнуты из высших уст, реально или потенциально. Мы все — жратва!

Она резко остановилась и повернулась — на выдохе, на последнем слове. И неожиданно, даже не кивнув на прощанье, понеслась назад. Спотыкаясь о крупную гальку, маша руками, как птица при взлете. И так же неожиданно затормозила и взглянула на меня через плечо.

— Я нисколько не похожа на вашу дочь — и потому не надо на меня глазеть. Не смейте! Ваша дочь влюблена в жизнь, она пьет ее взахлеб, а я ее ненавижу. Ваша дочь — единственная на свете, а таких, как я — тьмы и тьмы. Я песчинка, ничтожество, грубая пища для бесов самого низкого ранга, которые жрут, что попало, не разбирая, давясь и чавкая!..

Не успел я переварить и этот выкрик, как она обернулась еще раз, уже на бегу и прокричала, воздев три пальца:

— Три минуты! Подождите чуток!..

Через полторы минуты вернулась, запыхавшись, и протянула несколько распечатанных листков.

— Вот, почитайте. На бумаге легче высказать, чем устно. Пресловутая терапия творчеством: Роу настоял, чтобы описала, как смогла, свое самое заветное желание. Может, после этого вам станет понятнее. Только ничего не говорите потом. И вообще — ничего не говорите мне больше и никогда не подходите. Слышите: никогда!..

В руках у меня оказалось что-то вроде эссе или письма. Под названием «Прозрачная стена прочнее всего на свете».

Глава 12 ЖИВОТНЫЕ ВОПЛОЩЕНИЯ

Хотя рука моя давно зажила, с пилорамой я окончательно распрощался. Как и с работой вообще. Все дни теперь были насыщены групповыми занятиями, экспериментами, медитациями и писанием многостраничных отчетов. Был ли я еще «мушкой» или уже «мартышкой»? Хотелось надеяться на второе. Мой литературный язык вкупе с фантазией, что не дотягивали до высоких критериев издательств, здесь пришлись в самый раз. Каждый свой отчет я старался превратить в нескучное и интригующее повествование. Роу не мог на меня нахвалиться и не раз ставил в пример другим подопытным, особенно хмурому интровертному Хью.

Вчерашнее занятие на группе прошло достаточно необычно.

Начать с того, что в зале для медитаций, где мы собираемся, был поставлен длинный стол, на котором красовалась клетка с чайкой. Рядом возлежала на мягкой подстилке крупная кошка — дымчатый перс с апатичной квадратной мордой. А к ножке стола был привязан собачий поводок, но вместо собаки ошейник украшал небольшую чистенькую свинку.

— Скотный двор, блин! — шумно отреагировал на новшества Джекоб.

Юдит, присев перед свинкой, потрепало розовое ухо.

— Какое мягкое и шершавое! — умилилась она.

Чайка с недовольным клекотом пыталась расшатать клювом и когтями прутья клетки. Кошка протянула к ней лапу и, получив крепкий удар клювом, с обиженным шипением отскочила на другой край стола.

— Осторожнее, Василиса, — Роу, восседавший за столом, погладил расстроенное животное по пушистому загривку. Не забыв сразу после этого протереть салфеткой пальцы. — Вы в разных весовых категориях. — Он улыбнулся присутствующим. — Прошу вас, друзья, рассаживайтесь в кружок, как обычно. Все в сборе? Никто не опаздывает? Тогда начнем.

— Не все, — возразил я, оглядев вошедших. — Хью еще не пришел.

— Хью не будет, — лаконично бросил психоаналитик. — Сегодня мы собрались, чтобы сообща обсудить очень интересный вопрос. Могут ли человеческие души реинкарнировать в тела животных? Мнения по этому вопросу неоднозначны.

— Ах вот почему здесь устроили скотный двор! — хохотнул Джекоб. — Глядя на этих зверюшек, нам будет легче представить себя в их шкурах?

— Именно, — кивнул Роу. — Животные выбраны не просто так. Чайка глупа и жадна, живет по преимуществу инстинктами. Свинья по интеллекту приближается к обезьянам и дельфинам, что подтвердит любой работающий с ней дрессировщик. Ай-кю выше, чем у лошадей и собак.

— И кое-кого из людей, — вставил Джекоб.

— Несомненно. Кошка — где-то посередине. То есть градация достаточно широка.

— Неправда ваша, — возразила Юдит. — Я о котах. У меня был умнейший кот! Мысли мои читал, желания предугадывал.

— Не буду спорить. Тем паче, что не имел опыта общения ни с котами, ни со свиньями. Сведенья получены исключительно из статей по зоопсихологии.

— И мой Мурзень был далеко не глупец, — подал голос Джекоб. — Настроение чувствовал не хуже любящей жены. В периоды моей особо острой хандры предпочитал голодать, но не беспокоить меня своим хныканьем.

— Хорошо-хорошо. Для нашей проблемы не принципиально, чье ай-кю выше: кошачьих или парнокопытных. Смотрите на того представителя фауны, кто вам милее, и попробуйте найти ответ на заданный вопрос.

Я послушно уставился на свинью: маленькие глазки и лукавое выражение морды показались более интеллектуальными, чем у изнеженного клубка шерсти. Не говоря уже о птице, чьи круглые зрачки были столь же холодны, что у змеи или ящерицы, а голос на редкость отвратен. Но отдаться проблеме мешал засевший занозой в сознании вопрос: отчего нет Хью? Его просто не позвали из соображений чрезмерной язвительности и малой активности, либо его… ушли?

— Вы, Норди, хотите что-то сказать? — обратился ко мне Роу. — Вижу, в ваших глазах нетерпение и оживление.

— Хочу спросить. Правда, не по теме: почему отсутствует Хью?

— А сами вы не можете догадаться?

— Могу. Это то, что я думаю? Он… ушел?

— Да. В отношении Хью было выполнено соглашение, прописанное в контракте. Есть еще вопросы?

— Нет, спасибо.

— Хью уже там, как вы сами могли бы догадаться, — склонившись к моему уху, шепнул русский. — Здесь не принято громко радоваться за осуществивших свою мечту, так что пожелайте ему доброго пути про себя.

Я, разумеется, пожелал. Не принято радоваться? Что за ханжество. И уж сообщать о конкретных случаях, если дело касается знакомых и коллег, только естественно.

— Не будем отвлекаться от темы, — продолжил Роу. — Итак, друзья, представьте себя в этих телах: птичьем, кошачьем или свинском. И как вам в них? Уютно? Комфортно?..

— Несколько тесновато, — буркнул Джекоб.

— И даже не несколько, а весьма и весьма, — желчно проворчал Ниц. Физиономия у старца была расстроенной и обиженной. — Никто не убедит меня, что человеческая душа может быть втиснута в туловище свиньи. Какие бы грехи ни совершил ее носитель! И даже в туловище обезьяны, что наиболее близка человеку по объему мозга. «Что такое обезьяна в отношении человека? Посмешище или мучительный позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором»!

— Я много читал на эту тему, — заговорил обычно молчащий Кристофер. — И размышлял самостоятельно. Человеческая душа целиком, разумеется, не может вместиться в мозг свиньи или, тем более, птицы. Но часть психики остается не воплощенной в физическое и астральное тела, хранится на уровне каузального тела как некий потенциальный, не актуализированный в данном воплощении багаж. Это просто.

— Проще некуда! — фыркнул русский.

— Да уж! — язвительно кивнул живописной головой Ниц.

Тема была интересна, и хотелось тоже активно подключиться к ней. Но мешал Хью. Точнее, пустота на его обычном месте. Уже не заноза, целый гвоздь впился в мозги, раздражая и воспаляя. Ушел. Ушел. Ушел… Уже двое моих знакомых переправлены на тот свет: сосед-ирландец и задиристый юнец. Кто следом? Джекоб? Юдит? Я?.. Почему меня это так волнует? Как сказал Роу, было выполнено соглашение, прописанное в контракте. И только.

Я сделал над собой усилие, чтобы не выпасть окончательно из окружающего, и напряг слух.

— …В древнейших религиях — индуизме и буддизме, это положение бесспорно, — бубнил Кристофер. На розовом лице с белесыми (совсем как у привязанной к столу свинки) ресницам не читалось ни малейшего оживления или интереса к произносимым им истинам. — Если кто из вас смотрел фильм «Семь лет в Тибете», возможно, вспомнит эпизод: тибетцы отказываются рыть котлован, так как могут при этом умертвить дождевых червей…

— Точно! — весело перебила его Юдит. — «А вдруг это моя мама?..»

— Страшно представить, что вытворяла мамочка, если сын всерьез опасается, что она опустилась до червя, — ухмыльнулся Джекоб.

— «Вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас еще осталось от червя», — назидательно процитировал Ниц. — Мама могла заботиться лишь о плотском и насущном, ни разу за жизнь не подняв взор к звездам.

— Но вы же только что утверждали, что в свинью человеческая душа вселиться не может! — русский звонко хлопнул себя по ляжкам. — А в червя, выходит, пожалуйста?..

— Джекоб, не смущайте нашего друга: вдохновение часто не в ладах с логикой, — упрекнул его психоаналитик.

— С вашего разрешения я продолжу. Пифагор, по легенде, в ластящейся к нему собаке признал старого друга, — казалось, Кристофер читает лекцию по бумажке, монотонно и занудливо. — А основатель ананда-марги — современное ответвление индуизма — как-то увидел любимого ученика, совершившего большую ошибку на духовном пути, во встретившемся ему на дороге гиппопотаме.

— В носороге, — поправила его Юдит и, повернувшись ко мне, подмигнула.

— Возможно. В теософии, агни-йоге, многих современных учениях нью-эйдж иное мнение: человек воплощается и развивается лишь в человеческом теле. В этом есть резон, который несколько сумбурно, но по сути верно озвучил уважаемый Ниц. К чему помещать живую душу в растение или животное, если совершенствование человека происходит только в человеческом теле, наиболее к этому пригодном, наиболее сложно устроенном?

— Вот именно: к чему? — поддакнул Ниц.

— Я думаю, решающее слово за практиками. За теми, кто непосредственно имеет дело с прошлыми воплощениями: регрессивными гипнотизерами и терапевтами.

— И что говорят практики? — живо поинтересовался Джекоб.

— Увы, разное. Но большинство признают, что порой сталкиваются с воспоминаниями их клиентов о жизни в телах собак, кошек, голубей, ящериц. Один из ветеранов этого вида психотерапии, кстати, ваш соотечественник, Джекоб, утверждает в своей книге, что из приходящих к нему на прием не меньше половины вспоминают себя животными, дикими или домашними.

Джекоб присвистнул.

— Ну, это он загнул! Хоть и соотечественник, а веры ему маловато.

— Отчего же? — не согласился Роу. — Данного специалиста, видимо, особо интересуют подобные воплощения, это его конек, оттого к нему и притягивается подходящий контингент. Продолжайте, Кристофер, ваша информация крайне полезна.

— В опыте других специалистов таких воплощений меньше, но тоже встречаются, — послушно забубнил Кристофер. — Самое интересное, по словам практиков, зооморфные воплощения: тело животного, психика человеческая. Кто-то вспоминал себя домашней кошкой, чье основное занятие — часами сидеть на подоконнике с видом на улицу, где проезжали телеги и тарантасы и играли в пыли оборванные мальчишки. Кто-то был ящерицей и хорошо запомнил тепло и запах нагретых на солнце камней, и страх, вечный страх быть съеденным птицей. Явно эти души были наказаны — опусканием вниз на несколько ступенек эволюционной лестницы. Интересно, за что?

— Да уж, и впрямь интересно! — громко и саркастически возгласил Ниц. — Бывшие каннибалы, должно быть.

— Упомянутый мной гипнотизер, — бесстрастно продолжал лектор, — считал, что в чередования человеческих и нечеловеческих воплощений лежит не принцип воздаяния, но скорее фактор эмоциональной напряжённости, тяжести прожитого воплощения, после которого следует относительно спокойная и гармоничная жизнь в нечеловеческом теле.

— Ничего себе спокойная и гармоничная! — возмутился Джекоб. — То есть это, может, и верно для домашних кошечек-собачек, чью шерсть ежедневно расчесывают, а ушки моют шампунем. Но для зайца, чья недолгая жизнь — вечный страх и стремление спрятаться? Для упомянутой ящерицы?.. Для ежика, несчастнейшего из всех зверюшек, который не может даже почесаться, немилосердно кусаемый блохами?

Упоминание ежика заставило Юдит и меня улыбнуться. Ниц же скорбно покачал головой, как видно, представив ежечасные мучения невинной твари.

— О собаках и крысках Павлова и говорить нечего! — все больше горячился русский. — Главное же — утверждение вашего гипнотизера напрочь отвергает закон кармы, логическую целесообразность того или иного воплощения. Бред, бред полнейший и несусветный!

— И какова эта логика, как вы думаете? — спросил Роу, обведя взглядом группу. — За что?

— Можно пофантазировать, — подключился я к обсуждению, становившемуся все более оживленным и страстным. — Быть может, в ворон, обладающих острым интеллектом, чувством юмора, стремлением озорничать и хулиганить — воплощаются озорники и юмористы, любившие пострелять этих птичек на досуге. В собак, кошек и крыс Павлова — те, кто с увлечением ставил над беспомощными животными эксперименты: чтобы побыть в их шкуре и понять нечто важное уже на своем опыте. А в злющих-презлющих сторожевых и бойцовых псов — тратящие столь ценное человеческое бытие на злобу, месть, черную зависть.

— Прекрасно, Норди, — похвалил меня психоаналитик. — И остроумно, и убедительно.

— А знаете, среди моих знакомых, пожалуй, есть парочка, кто почти наверняка в следующий раз облекутся шерстью, — заявил Джекоб, усмехаясь задумчиво.

— Очень интересно! — откликнулся Роу. — А поподробнее? Надеюсь, это не кто-то из здесь присутствующих?

— Упаси Боже! — русский замахал руками. — На Гиперборее собралась исключительно соль земли. Нет. Это две дамы. Одну знал почти 30 лет, с большим перерывом, другую полтора года. Общее в них — стремительное падение, разрушение личности. Изначально одаренные, поцелованные Богом — первая была известным искусствоведом, много ездила по миру, вторая писала неплохие акварели, — они превратили всю многогранность и яркость личности в одну-единственную страсть. Первая — в жадность и скупость, патологическую: Гобсек отдыхает. Вторая — в ненависть, столь же патологическую, что вытеснила из души всё человеческое, превратив личность в злобную карикатуру. Такая вот деградация. Думаю, животное воплощение — расплата именно за такое: за падение с изначальных стартовых высот.

— У кого-то из прозаиков было выражение: «великая душа, легшая ничком», — заметила Юдит. — Пожалуй, соглашусь с вами, Джекоб: родившийся носорогом или землеройкой наказан не за чудовищные грехи, а за перепад высот, за скорость деградации.

— Именно! — кивнул ей Джекоб и щелкнул пальцами. — Инерция падения задает самый естественный в такой ситуации итог: воплощение, соответствующее состоянию сознания в момент перехода, скачок вниз, с совсем крохотными, по сравнению с первоначальными задатками, возможностями. Кошка, ворона, лягушка, крыса, овца…

— Бедные дамы, — скорбно заметил Ниц, понурив голову.

— Заслужили, — безжалостно отрезал Джекоб.

— Пожалуй, и я знаю такую душу, — веско произнес я. — Наделенная при рождении сверх меры: ум, красота, дар сказочника и поэта. И… быстрое и страшное нисхождение в пучины греха, темные и смрадные.

Юдит быстро взглянула на меня. Губы ее гневно дрогнули.

— Какого именно греха? — уточнил Джекоб.

— Похоть. Грубый разврат.

— Ну, страшным грехом я бы это не назвал, — протянул русский.

— А я бы назвал. Впрочем, вы незнакомы с данной особой и вряд ли вправе судить о ней.

— Я не сужу. Упаси боже! Пусть воплощается хоть гусеницей, мне-то что.

— Да, именно гусеницей, — я жестко усмехнулся. — Жадной, похотливой, безмозглой…

— Да прекратите же! — звонко крикнула Юдит.

Роу удивленно перевел глаза с нее на меня и обратно.

— Прошу прощения, меня немного занесло, — буркнул я.

— Бывает, — добродушно бросил русский.

— И не немного, — заметила Юдит, продолжая негодовать.

— А знаете, меня осенила свежая мысль. Инсайт! — перевел я общее внимание на другое.

— Какая именно? — с интересом вопросил психоаналитик.

— Строго логическое доказательство существования животных воплощений. Пару лет назад, когда в прессе шла большая кампания против научных экспериментов на животных, наверное, слышали? — зеленые то и дело поднимают эту тему, — я прочел интервью с женщиной-биологом. Ученая дама рассказывала, что изучает болевой шок, на кошках. Разбивает животному молотком лапу, следит за его состоянием. Когда кошка выздоравливает, наступает очередь… нет, не второй кошки, а второй лапы.

— Брр!.. — поежилась Юдит.

— У меня практически нет сомнений, что в следующей жизни тетенька, хоть и воодушевленная светлой целью оздоровления людей, станет точно такой же лабораторной кошечкой, — уверенно заявил Джекоб.

— Возможно. Но речь сейчас не о ней, а о животном. Ни одно животное не способно совершить нечто настолько страшное, что заслуживало бы такой кары. Убить мышь ради игры — да. Напасть на человека (от голода, от страха) — да. Но не пытать, не поджаривать на огне, не загонять под ногти иголки. Ни один зверь не достигает в жестокости «венца творения», даже отдаленно. Отсюда логичный вывод: кошка, наказываемая столь страшно, в прошлой жизни была человеком. Безжалостным садистом. Разве нет? Ведь иначе весь мудрый закон кармы следует выкинуть на свалку.

— Свинья может съесть младенца, к вашему сведенью, — с важностью произнес Ниц, кивнув на привязанную к столу свинку.

— Только не эта! — вступилась в защиту розовой симпатяги Юдит.

— Съевшая младенца свинья в следующей жизни пойдет на ростбиф тому же младенцу, — парировал Джекоб. — Всё логично: око за око. Пожалуй, ваше доказательство, Норди, убеждает. Меня, во всяком случае.

— И меня, — поддержал Роу. — У меня есть знакомый зооастролог — весьма прибыльная профессия, кстати, так вот он утверждает, что гороскопы животных работают с той же точностью, что и у людей. Даже точнее, поскольку люди, на определенной ступени развития, начинают освобождаться от власти звезд. Гороскоп — зримое воплощение кармы, ее чертеж. Следовательно, животные, как и мы, подвержены ее законам.

— Ну да, — кивнул Джекоб. — О карме животных писал и столь уважаемый здесь Даниил Андреев: если кошка съедает мышь или птицу от голода, вины на ней нет. Но сытая, домашняя, мучающая до смерти другую живую тварь ради игры — получит по заслугам.

— Интересно, а никто не помнит себя в каком-либо из воплощений животным? — спросил, оглядывая всех, Кристофер.

— Я пробовала вспомнить, не была ли в одной из прошлых жизней псом, или осликом, или лягушкой, — откликнулась Юдит. — Но в голову ничего не приходит. Да и животных повадок за собой как-то не замечаю. Но это ни о чем не говорит: и из людских воплощений помню, весьма смутно, лишь последнее.

— Насчет повадок вы не правы: жалите, как оса, бодаетесь, как барашек, — шутливо поддел ее Джекоб.

— В таком случае, — парировала девушка, — вы были…

— Медведем, кем же еще! — закончил я за нее.

— Медведь — это банально, — протянул скептически русский.

— А если говорить о будущем, то с удовольствием перевоплотилась бы, разок, в дельфина, — мечтательно поделилась Юдит. — Чтобы сполна прочувствовать бескрайнюю волю, ласку воды и солнца, дружелюбие сородичей, беспечные игры и кувыркания…

— Беспечные забавы любви… — в тон ей подпел русский с лукавой улыбкой.

— О да: дельфины, как и некоторые высшие обезьяны, занимаются любовью для удовольствия, а не только с сугубо практической целью продолжения рода, — с умным видом заметил Роу.

— Но это надо еще заслужить! — Джекоб наставительно воздел указательный перст.

Все, кроме Ница и Кристофера, рассмеялись.

Перед тем как покинуть зал по окончании занятия, Юдит снова подошла к свинке и почесала ноготком щетинистую холку. Та заливисто хрюкнула.

— Ну что за умница! Заметьте, хотя свиней называют грязными, она терпела целых три часа, не позволяя себе нагадить в помещении.

— Да, не то что ее соседка! — Джекоб кивнул на клетку с чайкой, заляпанную известковыми нашлепками.

— Надеюсь, это ручной поросенок? — спросила девушка у Роу. — Не из тех, что раскармливают здесь для обедов и ужинов?

— И да, и нет, — ответил тот. — На данный момент поросенок ручной. Он даже вымыт шампунем и немного дрессирован. Но…

— Но? — нахмурилась Юдит.

— Но как только прискучит своей нынешней хозяйке, будет тотчас же отправлен в общий загон к своим собратьям — потенциальным обедам и ужинам.

— Хозяйку случайно зовут не Мара? — встрял я в их диалог.

Роу смерил меня взглядом, вздернув бровь, но ничего не ответил.

Глава 13 ЗАПИСКА

Выйдя наружу, я попытался нагнать Юдит, уходившую прочь быстрыми шагами. Она обернулась и предостерегающе воздела ладонь.

— Не приближайтесь ко мне, Норди! Я не шутила, когда просила никогда — повторяю для плохо слышащих: НИ-КО-ГДА больше не разговаривать со мной. Ни на какие темы!

Я остановился, обескураженный и расстроенный. За что она меня так? А как же взгляды, что бросает на меня на группе, как же дружеское подмигивание? Когда она играет и лицемерит, тогда или сейчас?..

Внушительный шлепок по спине заставил пошатнуться. Черт бы побрал хамоватого сибирского медведя…

— Что, хотели приударить за нашей малышкой и получили отпор?

Я с досадой повернулся к ухмыляющемуся русскому.

— Не смешно, Джекоб. Отстали бы вы, а?

— Сей момент. Испаряюсь! — Он послушно развернулся в другую сторону.

— Нет, постойте! — передумал я. — Извините меня. Если можно, хотелось бы посоветоваться. Вы, Джекоб, единственный человек здесь, у кого хочется порой попросить совета.

— Валяйте, просите! — Он кивнул.

— Юдит… Вы не то подумали. Она немного напоминает мне дочку. Поэтому не совсем безразлично, что с ней творится.

— И что же с ней творится?

— Вы разговаривали с ней откровенно? Или, может, читали ее эссе о прозрачной стене?

— Не имел счастья. А эссе, как поведал мне Роу, будет предметом обсуждения на следующей группе.

— Как можно?! Все равно, что препарировать оголенную душу. Постараюсь этого не позволить.

— Бросьте, Норди. Девочка вовсе не против коллективного обсуждения. Если вы о ее смешном стремлении умереть окончательно, то я в курсе. И Роу, и Майер, и Мара — все давно в курсе. Вы последний.

— Вы так спокойно об этом говорите…

— Потому что это неисполнимо, — он пожал плечами. — Только и всего. Юдит умненькая, и даже очень. (Кстати, в ней одна восьмая русской крови: прабабушка осталась в Европе, куда ее угнали в войну из южной России. По эссе это очень заметно: русская кровушка сильнее бельгийской, сытой и расслабленной.) Умнее всех здесь, за исключением, конечно, меня. Но в чем-то железобетонная идиотка. Может, присядем? — Он кивнул на лавочку из распиленного пополам бревна. Когда мы уселись, продолжил с задумчивой интонацией: — Мечты, мечты. У каждого они свои. И практически у всех неисполнимы. Заметили, что наш Крис, всегда молчаливый, весь в себе, сегодня оказался столь разговорчивым? И столь многознающим.

— Да. Признаться удивило — и многословие, и энциклопедические познания по части заявленной темы.

— Причина банальна: страх.

— Чего же он боится?

— По-моему, это бросается в глаза: что его любимая жена, убитая маньяком, возродится в пушистом теле кошечки или собачки.

— А к этому есть основания? — удивился я.

— Не имел счастье быть знакомым с миссис Кристофер. Но однажды, в первые дни по приезде сюда он показал мне ее фото. Такое, знаете, маленькое, цветное, зацелованное, хранимое в бумажнике. Судя по нему, да: изнеженная кошечка, из тех, что целые дни проводят на диване или на подоконнике, ленясь лишний раз вылизать свою шубку. Ноль интеллекта, ноль целых и одна тысячная духовных порывов.

— Но ведь мы только что выяснили групповыми мозговыми усилиями, что в животное воплощаются души, совершившие резкую деградацию.

— Не скромничайте, Норди: при чем тут групповые усилия? То была исключительно ваша идея. Но только идея, а не твердокаменное доказательство, согласитесь. Крис вовсе не обязан принимать ее в качестве последней истины. Знаете, какие трипы проводил с ним по его просьбе наш доктор?

— Попробую догадаться. Пытались выйти на связь с его женой?

— Что-то вроде того.

— И как результаты?

— У Дины медиумические способности. Во всяком случае, здесь принято так считать…

— Простите, что за Дина?

— Еще не пересекались? Ничего, вскоре познакомитесь — одна из смышленых местных обезьянок. То бишь, «примат». Так вот, считается, что она может разговаривать с духами умерших, — ироническая гримаса дала понять, что сам Джекоб придерживается иного мнения. — Держа Криса за левую руку и закатив свои выразительные разнонаправленные глазки, она пыталась нащупать астральную связь с его супругой. И ей явился образ. Кого бы вы думали?

— Ангорской кошечки на атласной подушке? Тонконогой левретки ростом с паучка?..

— Рыбы, — торжественно произнес русский. — Аквариумной рыбы с вихлястыми плавниками, что печально и тупо тычется мордой о стекло.

Я хмыкнул.

— Злая она, ваша Дина.

— С тех пор Крис с ней не разговаривает. Вообще. А всех остальных достал с этой темой. Я ему посоветовал, чтобы увеличить шансы встретиться с женой, которую, несмотря на Дину, он продолжает упорно представлять в виде кошечки, вести себя настоящим котом.

— То есть?

— Не говорить, а мяукать или подвывать, писать, где захочется, тереться людям о брюки, выпрашивая подачку. В общем, понаблюдать, как ведут себя коты на острове, и точно копировать.

— Наверное, он очень обиделся и перестал с вами разговаривать? Как с Диной?

— Отнюдь. Вздохнул и с глубокой горечью заметил, что уже не успеть, как бы ни вел себя, так глубоко пасть.

Я рассмеялся. Но тут же иное направление мыслей погасило смех.

— Джекоб, вы смеетесь и шутите, и словно забыли о Хью. Неужели нисколько не огорчил его уход?

Русский воззрился на меня в удивлении.

— Почему я должен быть огорчен? Юноша осуществил свое желание, руководство клиники выполнило условия контракта. Никаких поводов для огорчения или возмущения не вижу.

— Неужто вы действительно такой циник, а не притворяетесь им?

— Если под цинизмом иметь в виду отсутствие лицемерия и трезвый взгляд на вещи, то да, циник. Еще какой.

— Разве вы не почувствовали, что Хью не сам ушел, но его «ушли»? Он вполне мог стать передумавшим и войти в штат исследователей. Умный, креативный молодой человек — большая ценность для опытов и теоретических обобщений. Но он раздражал своей независимостью и подростковым хамством Роу. (Признаться, и меня порой тоже.) Наш доктор попросту отомстил. Сразу за всё. По-моему, это подло.

— Бросьте фантазировать, Норди. Никто никому не мстил. Мальчик искренне хотел на тот свет. И получил то, что хотел. То, за чем приехал сюда, за что заплатил последние деньги. Снял и продал последние приличные джинсы со своей тощей задницы. Мне кстати, тоже будет нехватать его злобненькой физиономии, но я же не ною.

— А вам-то с какой стати?

— Парнишка был не глуп. Помните, как на занятии, посвященном боли, этот укушенный птибулем мальчик заявил, что абсурд — единственное понятие, не имеющее антонима, и что он правит миром? Я ломал мозги и так и этак. И впрямь, не имеет. Логика? Нет, не то, слишком узко. Мироздание построено на полярностях: верх-низ, тепло-холод. Абсурд — нечто разъедающее стройную архитектонику космоса, как ржа железо. И если на расстоянии его можно воспринимать как нечто забавное, то при близком соприкосновении едет крыша. Ведь крыша — мини-вселенная, и построена по тем же законам.

— Несчастный юнец, как я понимаю, ловил кайф от езды своей крыши. Иных радостей у него, видимо, не имелось.

— Видимо, так. А знаете, какие два вопроса задал он мне через пару дней после занятия групповой болтовней? Подошел и спросил с всегдашним своим ядовитым прищуром: «Вы ведь самый умный здесь, Джекоб, так?» Я не стал отказываться: «Так. И не только здесь. А в чем загвоздка?» «В том, что меня мучают два неразрешимых вопроса. Если вы ответите на них, я признаю вас самым крутым мудрецом всех времен и народов и уйду, повторяя ваше имя, как правоверные индусы уходят с именем Шивы или Шакти на устах». Я конечно был заинтригован. И…

— И? К чему ваши театральные паузы, Джекоб?

— И он задал мне те самые два вопроса, которые я безуспешно задаю себе в течение последних двух десятилетий. Первый: как сочетаются пресловутся свобода воли с предопределением. С тем самым даром Божества человеку и тем, что все волосинки у него на голове пересчитаны, и ни один не упадет без воли Творца. Плюс астрология, хитрология и прочая хрень.

— Да, вопросик, по меньшей мере… — но русский не дал мне закончить свою умную мысль.

— А второй: если мироздание устроено по принципу полярности, то есть без тьмы не будет света, без холода — жары, а без безобразия — красоты, то почему нужно обязетельно двигаться путем добра? Ведь зло — такая же равновеликая и равноправная сила, столь же необходимая для крепости мироздания, как и добро. Он отзеркалил меня. Я понял, что юный мизантроп и неврастеник и я — одно.

— И вы предложили ему, как я полагаю, не спешить на тот свет, а подумать над неразрешимыми вопросами вместе?

— Я предложил емук катиться на все четыре стороны, потому что устал и хочу спать. Меня, видите ли, испугало наше тождество. Он почувствовал это и расхохотался.

— И укатился.

— Да. Дальше, чем мне бы хотелось.

Джекоб сделал движение, чтобы встать, но я удержал его.

— Постойте! Чуть не забыл.

Помедлив — не мог отойти сразу от периятной темы, — вытащил из кармана куртки мятый листочек и протянул ему.

— Вот это ждало меня в душевой комнате. К счастью, было принесено в мое отсутствие.

— Любовное послание! — оживился Джекоб. — Ну-ка, ну-ка. «Я привыкла ставить себе невыполнимые цели. Выполнимые мне неинтересны. Будьте сегодня у себя в домике в одиннадцать вечера. Примите душ и поменяйте постельное белье». Надеюсь, на этот раз вы не сглупите?

— Вы мне советуете послушаться?

— Обязательно! Боже мой, Норди, вы ведь смотритесь человеком с мозгами. Ай-кю у вас, как уверяет Роу, лишь немногим меньше моего, при этом вы еще порой и мыслите. Переспите вы с ней разок! Будьте предельно послушны и апатичны, как та персидская кошка. Выполнимые задачи ей скучны, значит, вы ей тут же наскучите. Ведь признайтесь, Норди, только без обид — сужу по вашей конституции и снулой мимике — ведь любовник вы не ахти?

— Не ахти. Но я и не позиционирую себя таковым.

— Ну вот, значит, она отстанет после первого-второго раза. Не тупите, Норди. Иначе заработаете себе врага. Да какого!

— Мы уже обсуждали эту тему, Джекоб. Мое отношение к ней не поменялось.

(«Не тупи» — выражение из ее лексикона. Царапнуло когтистой лапкой по сердцу.)

— Тогда готовьтесь к нехорошим сюрпризам. Впрочем, может, и обойдется. Тем более что вы у нее сейчас не один: погналась за другим миражем, другой сладкой приманкой.

— И за кем же, интересно?

— А вы разве не заметили?

— Признаться, не слежу за ней — есть более интересные занятия. Да и видимся мы не так часто: нет общих точек соприкосновения.

— Если только в душевой комнате! — хохотнул русский. — Ах да, я и забыл, что вы еще не «примат», а только «мартышка». «Приматы» имеют счастье лицезреть ее достаточно часто, в процессе опытов и их обсуждений.

— К великой моей скорби, до «примата» не дорос.

— Не расстраивайтесь, это вопрос ближайшего будущего. Но все же, будь вы повнимательней, могли бы заметить: грозная Кали увлеклась нашей малышкой.

— Юдит?!

— Именно. Неужели вы ни разу не видели их вместе?

— Видел — на конной прогулке. Но этого не может быть! Скажите, что вы пошутили.

— Отнюдь. А почему вы так встопорщились?

— Юдит совсем молоденькая, почти дитя. Невинная и неискушенная. К тому же Мара не лесбиянка — я это очень хорошо почувствовал на собственной шкуре.

— На собственной мокрой шкуре… Не лесбиянка, да, но бисексуалка. Надеюсь, вы о таковых слыхали? Да и Юдит вовсе не такая юная и невинная, как вам кажется. Просто выглядит младше своих лет.

— Ладно, сменим тему, — попросил я его. — Мне-то какое дело до их игрищ?

Никакого дела. Но отчего-то опечалило и чуть подташнивало.

— Сменим, — покладисто кивнул русский. Но не сдержал обещания. — Жуткая баба! Зато гениальная! — Он зажмурился и прищелкнул языком. — И каков напор страстей! Думаю, ей грозит участь Ницше: сойдет с ума. Определенно!

— Дай-то бог.

— Майер сделал себе имя на её инсайтах. Поэтому разрешает любые причуды: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы генерировало идеи! — Он засмеялся своей шутке. — Говорит, как манерная девочка, голосок томный, капризный. Закрыть глаза — не пятидесятилетняя дама, а избалованный вусмерть ребенок. Ни воли, ни выдержки, ни тормозов. Только ярое «хочу!» Весь мир провались, а моё мне дайте. И как довесок к этому прелестному набору — гениальная голова.

— Джекоб, вы же обещали сменить тему!

— Мара — доминанта в моем мозгу, признаю, — он хохотнул виновато. — Разве часто вы встречаете нос к носу живых гениев? И ее самоназвание — Кали, кстати, вполне оправдано. Четыре руки богини благословляют и одаряют, четыре — карают и разрушают. Так и она! Я наблюдал, как она боролась с отчаяньем чем-то зацепившего ее бедолаги: сутками, не отпуская во мрак, отдавая нервы и душу, исчерпывая себе до дна. Еле живая, подурневшая, с погасшими глазами, она все-таки исцелила его, не позволила отпустить в плохом состоянии. И при мне же она велела застрелить лошадь — прекрасного арабского скакуна, лишь за то, что не удержалась на нем, когда горячий жеребец взмыл на дыбы, и крепко ушиблась.

— Да, всадница она никакая, — пробормотал я.

— Зато в генерации идей ей нет равных! И сочетание внушенного трипа с кислотой, и гипноз до уровня казуального тела, и техники защиты от голодных демонов, и выделение чистых, беспримесных эмоций, и работа над сознательной реинкарнацией — это всё она, Мара. Ведьма, ученый, медиум, интуит, стерва. Леди Восьмирукая! — Джекоб перевел дыхание и помолчал. Отвел глаза: казалось, его смутили собственные дифирамбы. Вновь заговорил уже совсем другим тоном: — Но меня всерьез беспокоит ваша участь, Норди. Месть будет, это несомненно, но вот какой силы? Пчеломатка непредсказуема, как всякий крупный творец — при том, что у меня было время узнать эту яркую даму досконально. Наилучший вариант — если слегка укусит и больше не тронет. Она ведь вспыхивает как порох и столь же быстро остывает. Ее мстительномый ответ будет равен влечению к вам, не больше не меньше. Отвесила звонкую пощечину — и забыла. Но, увы, я видел, как она живьем снимала шкурку с некоего самонадеянного глупца.

— Вы не о Хью случайно?

— Нет, это было до Хью. И до вас, — русский нахмурился. — Сделала все, чтобы переправить наглеца на ту сторону в самом мерзком состоянии духа. Наговорила с три короба гадостей, унизила, растоптала самолюбие. Она и с Хью пыталась проделать то же, но не на того напала: он наговорил ей в три раза больше гадостей, отчего пришел в отличное расположение духа. Она землю грызла от бессильной злости. Но вы не Хью.

— Чему весьма рад. Но постойте, вы же только что говорили на примере того же Хью, что условия контракта здесь выполняют, с этим всё в порядке?

— Не будьте наивным, Норди, это даже не умиляет. Какой к черту контракт? То есть формально он выполняется: медитации, беседы, бхогу — всё это в избытке, как вы могли заметить. Но бочку меда всегда можно испортить ложкой дерьма, особенно если оно плавает верхним слоем. Да, пару минут назад я говорил несколько иное: не хотелось вас расстраивать. Да и испытывать негатив в отношении руководства клиники для вас было бы непродуктивно. Покривил душой, простите.

— Слава богу, вы не циник. Но, если вы не преувеличиваете, то… Просто слов нет.

— Скорее преуменьшаю. Так что, очень советую вам, Норди, не рисковать. И ответить на чувства. Не дразните гюрзу, тем более что она не только ядовита и зла, но и обольстительна.

— Порой я завидую вам, Джекоб.

— Вот как! Моему уму? Креативности? Успеху у дам?

— Вашей раскованности, вашей свободе. Вам ничего не стоит переспать с пожилой дамой, если она соблазнительна, даже если это чья-то жена.

— И даже не чья-то, а основателя и хозяина Гипербореи!

— Тем более.

— Вы сейчас произнесли, Норди, не заметив того, слово, которое определяет меня от макушки и до ступней, с потрохами. Свобода! Я свободен, братец мой. Конечно, не в той степени, как бы мне хотелось, но намного больше, если сравнить с вами и остальными двуногими без перьев. И надеюсь в будущем, то бишь в следующей жизни, стать еще свободнее.

— Положим, свобода как философская категория столь сложна и противоречива, что…

— Упаси боже от философских диспутов, Норди! То есть я вовсе не против таковых, но не на эту тему, которая исхожена мной вдоль и поперек. Возможно, вы считаете меня бахвалом, но, сказать вам, кем я был до приезда на остров?

— Эмигрантом, программистом. Разве нет?

— Программистом я работал первые полтора года, пока не надоело. Бросил к черту свой офис и стал фриганом. Знаете, кто это?

— Слово, конечно, слышал, но представление имею смутное. Кажется, бродяги?..

— Не совсем, но близко. Относительно новое веяние на Западе. Люди, вполне себе нормальные и устроенные, не бездомные и не бомжи, питаются тем, что находят на помойках. Фриганизм есть сочетание слов «free» (свободный) и «vegan» (вегетарианец). Хотя на самом деле вегетарианцы далеко не все — некоторые выуживают из помойных баков и мясо, и даже угощают им своих гостей. Правда, я к таковым не отношусь.

— Признаться, вы меня шокировали, Джекоб.

— Какой ужас! — передразнил писклявым голосом русский. — Питаться с помоек! Ведь это антисанитария!!!

— В общем-то, да.

— Ничего подобного. Зажравшиеся обыватели выкидывают абсолютно съедобную пищу: день-два сверх даты на упаковке, и привет, помойка! Это не пофигизм, знаете, и не вызов, а особая идеология: фриганы берут на себя ответственность за то, что около четверти всех продуктов сытенький «золотой миллиард» выбрасывает нахрен, тогда как каждый шестой человек в мире голодает. Эти люди не хотят быть соучастниками эксплуатации и прочих мерзостей, творимых обществом потребления. Живя отходами, они не поддерживают эти мерзости и не отягощают свою совесть, только и всего.

— И все-таки мне трудно представить вас, Джекоб, роющимся на помойке.

— Уточню: на западной помойке. Которая не идет ни в какое сравнение с российскими. Не знаю, как сейчас, но в годы перед моей эмиграцией на российских помойках кормились не только бомжи, но зачастую и пенсионеры с их нищенскими подачками от государства. До российских мусорных бачков я вряд ли бы опустился. И потом, фриганы выходят обычно на поиски еды с наступлением темноты — чтобы не шокировать обывателей. Большинство, и я в том числе, помимо питания, носит выброшенную одежду, подбирает на свалке мебель, бытовую технику, компьютеры. Кто-то при этом работает, но наиболее последовательные выходят из социума полностью и занимаются только тем, что по душе: творят, путешествуют, помогают ближним. Поистине free!

Он одобряюще подмигнул мне и поднялся с лавочки, собираясь ретироваться. Но тема еще не отпустила своми тиски, еще не была — для него исчерпана.

— Благослованная Древняя Греция! Сейчас мы только ощупью подбираемся к каким-то вещам, что были в ней нормой. Вы любите Диогена, Норди?

Я неопределенно пожал плечами.

— Меньше, чем Платона и Канта.

— А вот я неровно к нему дышу. Как известно, этот чудак любил прогуляться по столице в ясный день с фонарем, громко взывая: «Ищу человека!» А, выходя из бани, на вопрос встречного, много ли в ней народа, мог ответить: «Народу много, людей — ни одного». Кого же он искал? Какого именно человека ему не хватало? Догадываетесь. Норди?

— Достойного собеседника?

— Ну, что вы! 4-й век до нашей эры, Эллада — не самое худшее время и место. Вокруг философы, скульпторы, политики — бросишь камень, непременно попадаешь в гения. С вашим любимым Платоном, скажем, любил поспорить: в ответ на его известное определение «Человек — двуногое без перьев» (куда как умно!) принес ему ощипанного петуха, на что Платон был вынужден добавить к определению «плоские ногти» (зашибись, как круто) И этого мало? Что же он вкладывал в понятие «человек»?

— Похожих на себя?

— Именно! — восторженно возопил фриган. — Он искал подобных себе: внутренне свободных. Сам Диоген в этом качестве не знал себе равных. Чего стоит знаменитый ответ Александру на вопрос, нет ли у обитателя бочки каких-либо желаний: «Отойди в сторону, царь — ты заслоняешь мне солнце». Пожалуй, он даже перебарщивал с внутренней свободой и полным пренебрежением социальных условностей, снимая сексуальное напряжение на глазах у прохожих. Зато ему не надо было рыться на помойках, как мне: благодарные афиняне сами приносили к его бочке все необходимое, гордясь быть современниками и согражданами такого человека.

— А может быть, Джекоб, вы были Диогеном в одном из своих прошлых воплощениий?

— Дельная мысль. Почему бы и нет? Надо будет напрячь Мару и провести особенно глубокий трип, может, что и вспомнится.

Иронию моего вопроса он проигнорировал напрочь. Восхитительное самомнение.

Джекоб подмигнул на прощанье. А, отойдя на пять метров, обернулся и прокричал:

— Не забудьте, что я сказал насчет Восьмирукой!..

Несмотря на предостережения самовлюбленного русского, я не послушался Мары и в этот раз. Признавал всю правоту Джекоба, всю безукоризненность его логики, но пересилить себя не сумел. Не смог.

Ушел из домика в десять вечера, а вернулся после двух. Электричество давно не горело, за исключением пары фонарей — у служебного здания и на пристани, и я едва не сломал себе ногу, оступившись на каменистой тропе.

В моем обиталище было пусто. Лишь зеркало безобразила длинная звезда из трещин. Интересно, чем в него запустили? Все остальные предметы пребывали целехоньки. Верно, булыжником. Вышла наружу, подобрала подходящий камушек, от души звезданула ни в чем не повинную мебель. Потом положила камень на место. Зеркало, конечно же, выбрано не случайно: согласно примете меня ждут ужасные несчастья.

Укладываясь в кровать, я опасливо прогладил простыню, заглянул под подушку. А вдруг там таится какой-нибудь сюрприз вроде жабы или змеи? Но сюрпризов не оказалось: видно, для отдушины хватило одного взмаха булыжником.

Глава 14 ПРОЗРАЧНАЯ СТЕНА ПРОЧНЕЕ ВСЕГО НА СВЕТЕ

Как и сказал Джекоб, на следующий день занятие группы было посвящено чтению эссе Юдит.

Текст был мне хорошо знаком: имел время изучить его досконально, и потому не вслушивался, а всматривался — в лицо негромко и бесстрастно читавшей девушки. Пытался понять, постигнуть глубины этой души, впавшей в столь сокрушительное отчаянье. И не мог. Казалось бы, она вывернулась наизнанку в своем исповедальном послании, не оставив ни единого потайного уголка души. И все равно не получалось. Разум пасовал, сердце горестно и бессильно билось о ребра, словно пытаясь выбраться из опостылевшей клетки тела.

«Прозрачная стена прочнее всего на свете разделяет два мира — райский и адский. Люди по обе ее стороны могут видеть друг друга, касаться ладонями, разговаривать и даже жениться и заводить общих детей.

Стена податливо-гибкая. Она кажется проницаемой для очень многого. Но прочнее ее ничего нет.

Помню свое юное неприятие, яростно-возмущенное, одного из главных положений кальвинизма: каждому человеку изначально, с момента рождения предопределено Господом, куда попадет он в итоге — в свет или тьму, в обитель Отца, либо душные объятия Люцифера. Но прозрачная стена — если долго пытаться пробить ее, и понять всю тщетность, и устать — она намекнет, что Кальвин был проницательнее, чем казалось с молодого наскока, и уж во всяком случае отдавал отчет в том, что с такой убежденностью заявлял. Иначе бы откуда ей, стене, взяться? И откуда такая немыслимая, неподкупная, неиссякаемая прочность ее?

Господи Боже мой, мне двадцать девять лет. Пятнадцать из них напряженно оглядывается вокруг рассудок, задает вопросы и, спустя срок, порой находит ответы. Шесть из них наполнены верой в Бога, точнее, знанием. Я знаю, что Он есть, поскольку были даны столь сильные доказательства, что убедили бы самого дотошного естествоиспытателя, самого упертого материалиста.

Двадцать девять — по насыщенности бурями, внутренними и внешними, по объему и разнообразию боли — равные семидесяти девяти. Три сотни стихотворений. Две толстенные стопки дневников и писем (сожженных безжалостно месяц назад, перед отплытием в клинику). Четыре раза разбитое сердце. Изъезженная и исхоженная Европа и половина Азии. Дно и грязь. Несколько приближений к самому краешку. Навязчивый, как многолетний поклонник, призрак самоубийства. Чтение умных книжек. Общение с мудрыми и «продвинутыми» людьми. Маленький сын.

И всё это зря. Потому что нет ни малейшего сдвига в ту сторону, ни крохотного просвета, ни на миллиметр расшатанной решетки тюрьмы. Все изменения, что произошли за долгую и бурную жизнь, касались лишь мировоззрения, картины мира, услужливо рисуемой рассудком каждый раз заново, и ничего больше.

Есть ли что-то безысходнее и разрушительнее для души бесплодной муки? Коридора пыток, который кончается тупиком. Каменным мешком с осклизлыми стенами.

А моя Джун? Самая близкая подруга, вечная девочка сорока восьми лет, поэтесса, любимица друзей, раба любви? Мы познакомились в кризисном центре — одна палата на двоих, перебинтованные запястья, затравленный, как у подопытной обезьянки, взгляд. Она старше меня на двадцать лет, но эта разница никогда не ощущалась. С огромными детскими карими глазами, полуседой челкой, беззащитностью перед многолетней пыткой. Стихи — единственное, чем пыталась она защититься, что протягивала на вытянутых руках садистски изощренной судьбе: и хрупкий щит, и дар (или взятка — чтоб пощадили, чтоб меньше мучили?). Они были неловки, безыскусны и свежи, как дикие ромашки.

Даже просто перечислять, чем ее пытали, долго. В юности в этнографической экспедиции в Иране ее укусил скорпион. В шею, возле сонной артерии, после чего она ни дня не чувствовала себя здоровой. Там же она едва не утонула в горной речке. А в заштатном городишке на краю пустыни однажды ночью досталась на растерзание мутноглазой местной шпане, человек в восемь. Два месяца простой клиники и месяц психушки. Тело ее всё в шрамах, душа же — открытая рана. Было очень больно, что стихи не печатали (два-три в провинциальных журналах за всю жизнь) — слишком не похожи на всё пишущееся и печатающееся. После каждого отказа из издательств она проваливалась в депрессию.

Но главная мука — любовь длиной в семнадцать лет к человеку, оставившему ее после трехлетнего романа, к усталой пресытившейся знаменитости, мастеру по выпечке бестселлеров в жанре фэнтези. Ему посвящались стихи, и само желание быть изданной и прославиться питалось мечтой стать с ним, известным и маститым, вровень. Он был сердцевиной всех снов, то болезненных, то фантастических, и движущей силой большинства дневных поступков, и темой почти всех разговоров.

Она не видела его после разрыва долгих тринадцать лет. Ее письма и телефонные звонки оставались без ответа. И вдруг встретила на какой-то выставке в галерее. Бросилась к нему в счастливой надежде, но он… не узнал. Или притворился? Она шла за ним, что-то лепеча, плача, а он брезгливо отмахивался. А потом, потеряв терпение, остановился и грязно выругался. Она вернулась домой и в течение ближайших двух дней сошла с ума.

Сам момент перехода из порядка в хаос, из кристаллической решетки рассудка в бесформенное месиво паники, боли и ужаса совершился на моих глазах. (Нет, конечно, прочным ее рассудок не был и до того, Джун периодически ложилась в клинику неврозов, но неврастения и депрессия — совсем не то, что психоз.) В гостях у нее сидел знакомый юный бард из Испании (у нее была масса друзей и все значительно моложе), он угощал сухим вином и пел под гитару, и все было славно, но когда бард ушел, ее стало мутить, и она сказала, что тот подсыпал ей в бокал яд. Мы, оставшиеся, смеялись и шутили, но попрощались вскоре после барда и с неприятным осадком. На следующий день она вызвала меня к себе, срочно, и принялась уверять, что испанец отравил ее по заданию секретных служб, и ее любимого заставили порвать с ней секретные службы, так как когда-то он работал на них, а потом попытался порвать, но они не отпускают. А дальше — понеслось еще страшнее и немыслимее…

В ее возрасте, сказал психиатр, такие вещи необратимы.

Сын, бездушный балбес и наркоман, отправил ее в психушку для бедных, не пожелав тратиться. (Надо сказать, отношения у них были ужасные — еще одна пытка судьбы.) А там во время очередной истерики ей вкололи чересчур сильное средство, отчего отказали почки, и она умерла. Отмучалась. В сорок восемь лет.

За что? — нелепый вопрос, так как задать его некому.

Но все-таки! — что она делала такого страшного в прошлой жизни? Расчленяла живьем маленьких детей и кормила ими аквариумных рыбок?.. Но ведь тогда сейчас, в этой жизни, у нее были бы иные глаза. Иные стихи.

А мой первый бой-френд, мой Джеки Лири? Мне было семнадцать, и я писала о нем в дневнике: «Это Лири, это чудо лесное, болотное, полное светло-зеленого смеха…», будучи влюбленной до сумасшествия, заполненной им по самые брови. Уличный музыкант, хиппи, сказочник. Его песенки были прозрачно-цветными, как стеклышки калейдоскопа, легкими и удивительными, и сам он был удивительный, рассыпчатый, легкий, словно птичьи кости, созданные для полета.

От него я впервые услышала: «Бог есть. Стоит открыть любой учебник биологии, чтобы убедиться: Бог есть. Стоит внимательно рассмотреть бабочку или улитку». И он действительно любил их рассматривать: бабочек, улиток, маленьких крабов — внимательно и чутко, и что-то ласково рассказывал им при этом.

Джеки Лири, сказочник и балабол, жуир с соломенными волосами, душа тусовки… Ему было двадцать два, когда какие-то подонки избили его бейсбольными битами. Просто так: не понравилась песенка или внешний вид. Сломали ребра, отбили почки, проломили голову. Он выжил, но стал «овощем»: мутные глаза, слюнка из уголка рта, мычание. Уже не поет и не рассматривает бабочек. Кому помешали — из тех, вышестоящих, вершащих судьбы — его песенки, его сказки?..

«Жила-была корова, которая смеется. Всё время смеется!» — такую сказочку как-то наболтал он мне, когда я валялась в тоске и ангине, особенно мучительными в пору поздней весны.

«- А это почему, почем-м-м-у-у-у? — спрашивали у нее другие коровы.

— Но зачему, зачем-м-му-у-у?! — спрашивали быки.

— Ха-ха-ха! — смеялась в ответ корова. — И-ха-ха-ха-ха!

— Зачэ-э-э-эм? — спрашивали хором бараны.

— Захрюмпапа? — спрашивали свиньи на своем особом языке. — Это нехрюмпо! Это рох, рох, рох!..

— И-ха-ха-ха-ха! — смеялась корова, прислонясь к забору.

Просто все были такими смешными-смешными-смешными! И другие коровы, и быки, и бараны, и даже свиньи!

Посмотришь на них — и сразу начинаешь смеяться».

Среди моих хороших знакомых четверо самоубийц. Все почему-то женщины. Одна отравилась, одна повесилась, двое выбросились из окна.

Сойти с ума безвозвратно, либо покончить с собой, в сущности, одно и то же. И то и другое — капитуляция души, только во втором случае она уводит за собой и тело. И то и другое случается, когда недостает больше сил биться о прозрачную стену. Когда понимаешь окончательно, что прочность ее беспредельна.

— Бог никому не дает сверх сил, — убеждала меня, уговаривая креститься, моя воцерковленная подруга. Кажется, цитируя кого-то из апостолов.

— А как же самоубийцы?

— Они отвернулись от Бога. Они не молились ему.

— Откуда ты знаешь?!

Откуда вы знаете, праведные и пропахшие ладанам, о чем думает и кому молится человек за пару минут до последнего шага? (Правильная моя подруга ушла в монахини и стала настоятельницей монастыря в Португалии, и с ней теперь не поспоришь. Но и прежде спорить с ней было бессмысленно.) Вы же не можете оказаться внутри его вселенной, увидеть то, что видит он: полную тьму вокруг, без просвета, — ощутить, в окончательный раз, преграду, которую не сломать, не умолить, не расплавить.

Почему одна женщина, теряя единственного сына, пройдя через боль и слезы, находит утешение в группе таких же родителей, либо у алтаря? А другая, точно так же теряя такого же единственного ребенка, сходит с ума, либо долго, многие годы умирает с проклятием на губах. «А что, если Бог существует? — Тогда он садист» (цитата из фильма на эту тему). В чем разница между ними? Вторая любит свое дитя больше? Или первая больше угодна Богу, поскольку молилась и доверяла Ему?..

Спросите статистику: верующие и атеисты, романтики и люди земные — сходят с ума, кончают с собой с одинаковой частотой.

Почему один человек, отсидев в тюрьме по ложному обвинению четверть века, сохраняет на старости лет способность радоваться хорошей погоде, смешному зверьку, улыбке ребенка? А другой, внешне благополучный, талантливый, признанный, любимый друзьями и женщинами, разбивает голову об асфальт, ибо больше не может, не может.

Рок — иное название для той же стены.

Царь Эдип, чью историю мы знаем со школы, выколол себе глаза пряжкой от плаща, не столько ужаснувшись содеянному, сколько не захотев больше глядеть на мир, в котором совсем нет свободы и очень много издевки.

«Рок — не вмещенный Бог», — сказала мне старая мудрая женщина, проводящая дни в молитвах и медитациях. Пусть так. Тогда это еще и невозможность вместить Бога. Это та меловая черта, которой Бог отделил себя от чужих, нечистых, прОклятых.

Впрочем, что я! Конечно же, не Он провел эту черту, а его антипод: черное крыло, белые зрачки. Он лишь попустил. Как сочетается бесконечное милосердие с попущением злу, вопрос риторический. Попустил, поскольку счел нужным. Господь всемилостив, конечно же, а рок, меловая черта, камера пыток без права амнистии — это не к Нему.

Если допустить к себе мысль, что Бог не всемилостив, зачем и чем тогда жить? Если Он не всемилостив, нужно совершить единственное — убить себя. (Возродиться вновь в следующем воплощении, ступенью ниже, и опять убить, как можно сильнее, уничтожить, растереть в прах… и опять возродиться, и снова убить, еще и еще, и еще… пока не спустишься к самому низу эволюционной громады, не станешь бесчувственным камнем.) Если Бог не всемилостив, это может вынести только камень.

Ни один великий писатель, знаменитый философ, продвинутый гуру не ответит мне, что должен сделать человек, осознавший себя за меловой чертой. За стеной. Не посоветует, каким образом — пробить, прорвать, вырваться.

Все советы, все учения, все мудрые светлые книги написаны для тех, кто с той стороны черты. Кто не проклят.

Один из героев русского классика Достоевского кричал в упоении: «Мира этого не приемлю! Возвращаю свой билет Творцу!» Русская же гениальная поэтесса вторила ему: «Пора, пора, пора вернуть Творцу билет». И вернула — как ей казалось — с помощью петли из грубой веревки и мыла.

Но это иллюзия: вернуть билет невозможно. Его не сбыть с рук, не перепродать, не разорвать — прикован к существованию, как Сизиф, Тантал, нереиды к своим камням и кувшинам, приговорен к меловой черте, к прозрачной стене, и сколько ни убивай себя — всё бесполезно. «Шоу должно продолжаться!» (Если только не покончить с собой тысячу раз и не превратиться в камень. Но ведь уже на стадии зверя потеряешь нить мысли, сюжет отчаянья, уже на стадии собаки разучишься убивать себя (дельфины и киты — те еще могут), разучишься приводить приговор в исполнение, и тогда что — снова медленно ползти вверх, жмурясь от вечного солнца, морщась от вгрызающихся в плоть паразитов?..)

Похоже на то, что кармические концлагеря устроены по типу советских исправительно-трудовых колоний: за несерьезный грех юности человек получает срок, во время которого ему ломают тело и душу, и, выйдя — озлобленным, разуверившимся — он грешит гораздо сильнее, и снова получает срок, более долгий и суровый, в колонии строгого режима, и снова выходит…

Дурная бесконечность нисхождения в ад.

Несчетное число угрюмых песен, словно едкая пена, бьются о подножье стены. Пытаются подточить, расшатать по невидимым камушкам, разъесть своим ядом и горечью.

«Меч сотрет железо ножен, и душа источит грудь…»

«И нет в творении Творца, и смысла нет в мольбе…»

Несчетное число философских концепций пытаются сокрушить ее мягкими лезвиями интеллекта.

Прожечь огнем веры.

Кто-то из мыслителей и творцов, ощутив себя за стеной, надеются, что стена преодолима, что она всего лишь их внутренний изъян, непроработка, надеются порой до предпоследнего вздоха. Не каждый день, но в периоды передышек они находят в себе силы благодарить Творца, ибо велика милость Его.

Другие же, изначально чувствуя себя отринутыми, извергнутыми из Уст, пишут на все лады о своем проклятии, живописуют кандалы, решетки и клейма. «Мы плененные звери, голосим, как умеем. Глухо заперты двери, мы открыть их не смеем».

Особняком от всех — Ницше. Остро и глубоко чувствуя свою проклятость, он пытался найти в ней экстаз. Воспарить — в глубину бездны. Упиться — отверженностью и мукой. Воцариться — на самой высокой вершине боли. Накал его тоски и отваги достоин восхищения. Бросив вызов силам, в миллион раз могущественнее его, он, разумеется, проиграл. И так красиво, отчаянно, ослепительно он проигрывал, что заворожил этим блеском несколько поколений. (Наш общий друг, славный Ниц тому живым примером.)

И хотя я не поклонница этого поэта, хотелось бы — хотя бы в мыслях — поговорить с ним за полчаса до окончательного помрачения рассудка. Не попытаться спасти — таких, как он, не отмолить, не выкупить, не выхватить рывком — просто сказать, что он не один. Несмотря на сокрушительное свое одиночество.

* * *

Одно время я пыталась выразить свое понимание мироустройства — мирокошмара — на бумаге. Но писать бессмысленно. Как и читать.

Писать бессмысленно: все хорошие книги пишутся для тех, кто за стеной. Все священные писания обращены к ним. Моим же братьям-сокамерникам не поможет ни одна книга, ни одно учение. Если б я сумела написать инструкцию, краткую и сухую инструкцию, как сделать подкоп под стену. Как выцарапать в ней ступеньки. Как выбраться. (Умолить Бога? Рассмешить Люцифера?) Но это невозможно. Писать же другое бессмысленно (живописуя оттенки тьмы), или подло (убеждать, что стена — фикция, и Господь никому не дает сверх сил).

«Кто-то прочтет это и скажет: неправда.

Я отвечу: правда.

Никто из нас не будет неправ — правда у тех, кто по разные стороны стены, разная. (Ах, эта стена, она разделяет людей так глубоко, что даже неделимая, казалось бы, истина и та оказывается разрезанной на две половинки.)

Стена — прочнее и тверже всего на свете: режет алмаз, режет истину, рассекает световой поток.

Никто не может пройти за меловую черту. Если быть точным в метафорах, она вовсе не ровная и не прямая, стена. Она делает бесчисленное количество изгибов, окружая каждого — каждого проклятого, отъединяя от остальных таких же.

Вот почему братья-узники на самом деле никакие не братья.

Братство, понимание, единение духа — для тех, иных.

Узники — одиночки. Их россыпь под крепкими прозрачными куполами — словно гигантская гроздь виноградин с черными косточками отверделой тоски. Словно мириады икринок, из которых никто никогда не выведется.

Должно быть, они красиво смотрятся со стороны — откуда-то из галактического далека.

Меня слишком часто предавали в жизни. Сильнее и больнее всех — люди, в чьих глазах я любовалась отражением неба.

В какой-то момент пришло понимание, что они не виноваты. Ведь на мне клеймо, татуировка. Можно свихнуться на доселе неизвестной науке психиатрии почве: когда подводит или предает близкий, я говорю себе: он предал не потому, что плох и жесток, нет, это на мне проказа, начертанное на лбу приказание: «Брось в нее камень!», ослушаться которого не может и самый благородный, и самый добрый.

Можно свихнуться, поскольку от подобного образа мыслей мир искривляется, теряешь способность судить о ком-то здраво, с легкостью оправдываешь подлеца.

Впрочем, он ведь и так искривлен, мир, для каждого, кто обведен меловой чертой. Давление рока прогибает параллельные плоскости, вяжет узлы на параллельных прямых.

И если падает сверху кирпич, он летит не по линии отвеса, как полагалось бы по законам физики, — он искривляет свою вертикальную траекторию, чтобы попасть именно на тот затылок, ради которого пустился в полет.

Мой сын еще совсем маленький, он не может толком сделать больно, и тем более предать. Я не хочу дожить до времени, когда он вырастет.

Хватит.

Я заранее очень благодарна вам, профессор Майер».

Юдит закончила чтение и отложила листки.

Все молчали.

— Что ж, — выждав минуту, заговорил Роу, — спасибо, Юдит. Текст эмоциональный, насквозь поэтичный, и слушать его мне, например, доставляло эстетическое наслаждение. У вас явный литературный дар.

— Спасибо, — буркнула девушка. — Можно, я добавлю еще пару слов?

— Конечно.

— Это было написано месяц назад, в первые дни пребывания на острове. Терапия творчеством, дабы лучшее осознать в процессе вербализации свои проблемы. Но за время жизни здесь мое мировоззрение поменялось. Не в первый раз, но, думаю, наконец-то в последний.

— Вот как? — оживился психоаналитик. — Весьма интересно!

— Нет никакой прозрачной стены, меловой черты и прочей сопливой лирики. Прокляты все. Без исключения. Просто момент, когда приходит понимание, у всех разный: не в этой жизни, так в следующей, не в следующей, так через одну. Мы все — плененные звери. И вы, Роу, и вы, Ниц и Джекоб. Даже всесильный профессор Майер такой же воющий зверь.

Роу помолчал, пожевал губами, поморгал.

— Что ж. Не буду оспаривать. Наше следующее занятие, друзья мои, будет посвящено… нет, не обсуждению эссе, как вы могли бы подумать.

— Да уж, обсуждать тут нечего! — угрюмо заметил Джекоб.

— Не согласен! — пылко возразил Ниц. — Я со многим бы здесь поспорил. Скажем, с оценкой великого философа…

— Нет, Ниц, — осадил его психоаналитик. — Ни оценку философа, ни что-либо еще мы обсуждать не будем. Будем решать сообща поставленную Юдит проблему методом мозгового штурма.

— Какую проблему? — удивился Кристофер. — Разве в тексте задан вопрос?

— А вы не заметили? — упрекнул его Роу. — Юдит мечтает избавиться от бытия вообще. Не от данного конкретного воплощения, но абсолютно. Именно с этой целью она приехала на остров. В эссе дано обоснование мотива, чересчур эмоционально и поэтично, на мой взгляд, но достаточно убедительно.

Глава 15 ТЕРАПИЯ ТВОРЧЕСТВОМ

После мрачнейшего, но художественно яркого эссе Юдит меня потянуло тоже что-нибудь написать. Тем более, Роу то и дело напоминал о целительной силе творчества и мягко удивлялся, что столь креативный субъект, как я, до сих пор еще не проявил себя в этом качестве, не внес свой вклад в таинственную комнатку, набитую рукописями, рисунками и статуэтками. (И в их числе тем самым текстом, что так неожиданно, резко и сильно срезонировал с моим душевным настроем.)

Но, хоть и пребывая в достаточно бодром и воодушевленном состоянии — спасибо дикой природе и общению с неординарными личностями, — ничего нового выжать из себя не смог. И тогда стал вспоминать стихи, сочиненные о дочке или вместе с дочкой. До ее рокового тринадцатилетия мы нередко развлекались, придумывая смешные двустишия, гекзаметры и хокку.

В девять лет я повез ее на Кипр. Денег практически не было, как и всегда, и мы чуть ли не голодали, и поднимали с дороги вблизи рынка пыльные огурцы и финики, и рвали растущие за низкими заборами чужие абрикосы, и выбирали самые дешевые забегаловки, а в них самую простую еду, вроде козьего сыра или вареной кукурузы. Но до чего же было нам хорошо…

Бледно-зеленая дева

печально сидит над обрывом,

последний жуя огурец…

Вышла из пены морской посинелая влажная дева,

дробно зубами стуча…

А не фиг купаться по часу!

Прекрасней закатного моря

только закат,

отраженный в любимых глазах.

Желтеньких…

Голодно комарам побережья:

до рыб не добраться,

а люди жестоки.

В будущей жизни вернешься

медузкой с каймой фиолетовой.

Что за блаженство…

Подошел к Океану.

С ним слиться

мешает лишь мысль о тебе.

Потом вспомнились прогулки по кладбищам — старинным, поэтичным, полным ностальгии по прежним векам и ласковой меланхолии. Люблю такие места…

На старинном кладбИще

не говорить люблю, но внимать.

Старше меня мои собеседники,

знают больше — о мире за стенкой аквариума,

о моей глубине.

Гулял уже без нее, разумеется: маленькую брать в места, связанные со смертью и увяданием, не хотелось (несмотря на ее потрясающий афоризм о смерти и счастье), а как подросла, стало уже не до совместных со мной прогулок.

В один из недолгих периодов душевной тишины подумалось, что, сумей я каким-то чудом вернуть детскую веру в доброго Бога — не в абсолютный разум, не в безличного Брахмана — мог бы сказать ему так:

Всё отнято у меня.

Восстановил по памяти два стихотворения, написанные к ее пятнадцатилетию. Она валялась тогда в больнице с гепатитом, а я наслаждался покоем, поскуливал от счастья и облегчения. И упрашивал, устно и в письмах, притормозить саморазрушение, не умирать в шестнадцать лет — о чем ей нравилось то и дело заявлять мне с вызовом.

Не умирай в шестнадцать лет. Не надо.

Умрешь — опять ведь придется по новой.

Но город может быть хуже — глухой и грязный.

А в семье — мать будет пить беспробудно.

Не срывайся, не падай в короткий отдых,

не начинай сначала.

Ну да, я опять приду, чтобы быть возле.

Буду братом, буду качком, чтоб твоим кобелям

разделывать морды.

Но о чем с этим бешеным грубым парнем

будешь ты говорить вечерами?

Город может быть грязным, а время тусклым.

Послезимье (ядерное) или горстка вынесших

экологическую катастрофу.

Уже не нырнешь в озеро, не заблудишься в густых дебрях

И верхом не проскачешь по влажной траве, по тропинке,

вьющейся в поле…

Но главное: кто-то будет тебя постоянно мучить.

(В отместку кармическую за то, что нынче со мной вытворяешь.)

Сумасшедший дед будет яро лупить палкой,

Или соседский пес — кусать и облаивать.

Нравится картинка? Забей и из головы выброси.

Смерть хороша вовремя. Тогда она как невеста:

вся в белом и тихо тебе улыбается.

Не поминай ее имени всуе. Лучше прислушайся,

ухо к земле прижав: рокот копыт, зов, шепот…

Рокот корпыт коня, на котором спешит к ней суженый, которого она так ждала, начиная с шести лет.

Господи, как же я ее любил. И как ненавидел…

Ты — звереныш, хищница, рысь с глазами, словно чифирь.

Словно два горьких омута, провала в Агр, чья пыль

натирает мои глазницы, в горле першит, слепит…

Если сумеешь — отрежь меня! Отъедини, отсеки!

Если сумеешь… Мы — два сиамских, сросшихся, но не близнеца.

Моя правая кисть разбита о скулу твоего подлеца.

Унижая тебя, меня вынуждают бить, подыхать, гореть.

Ты ж остаешься нетронутой, томной, как девушка-смерть.

Давай, отсекай! Но знаешь ли, чем резать астральную плоть?

Даже если, твоими молитвами, меня призовет Господь,

не радуйся прежде времени, не празднуй приход весны.

Интересно, что ты придумаешь, чтобы отсечь свои сны?

Упорно, занудно, в туманно-прозрачном, как водится,

приду и буду зудеть:

«Убери за собой и у крыс…», «С подонком не спи…»,

«Не забудь надеть…»

Глуши таблетками мозг, чтобы спасть в химической тьме и тиши,

как бревно.

Не поможет. Прорвусь и запоры сомну, как бумажные —

все равно.

Что ты знаешь — детеныш, вздорный птенец — о свободе, о смерти

и о любви?

Эта жизнь зачтется мне за три. Да нет, какое там три —

восемь жизней, как минимум! Восемь смертей, восемь адских кругов.

Пальцы твои точеные, мертвенно-синий лак на ногтях…

Дальше — молча. Без слов.

Будь я проклят, что засел за творчество, позавидовав эссе Юдит! Прошлое ожило с дикой силой. Отчаянье, которое приглушила размеренная жизнь на Гиперборее, охватило с утроенной яростью. Будь я трижды проклят. Не могу…

В моей жизни периодически, хоть и не часто, встречались люди, перед которыми я становился в тупик, не мог понять, охватить сознанием. Как правило, то были шедевры моего доморощенного музея. Но не только. Не понимать кого-то или что-то для меня мучительно, поэтому кое-как, с изрядным мыслительным напряжением укладывал, упаковывал невероятных персонажей в душе, находя объяснение их странным поступкам или противоестественным взглядам.

Но это существо, самое любимое и ненавидимое, понять и охватить не могу. Она просторней, пространственней, амбивалентней их всех вместе взятых.

Помню, влюбившись впервые взаимно, лет в пятнадцать, она посвятила бой-френду трогательный стишок, где были строки: «Я так люблю, что все с тобой бывшие, стали мне близкой родней, поверь…» И меня нередко охватывало схожее ощущение: начинал любить, тупо, иррационально — всех, к кому она проявляла симпатию или приязнь. Даже мимолетные.

Помнится, тому пареньку она дала кличку Черный Лис. И очень быстро бросила, разлюбила, переключившись на другого — бритого накаченного самца. А он, пытаясь ее вернуть, разбил витрину, чтобы подарить ей выставленное там жемчужное колье, и был схвачен, и попал за решетку. Как же было его жалко… Первые два месяца я даже посылал в тюрьму передачи и ободряющие записки. (В отличие от нее, почти сразу о нем забывшей.) И нашел толкового адвоката.

Все, кого согревают, хоть мельком, лучи твоих глаз —

медовых, болотных, чифирных, губительных, глухонемых —

становятся близкими мне.

Больше, чем близкими.

Ты уж и забыла, ты дальше помчалась, а мне —

горевать, сокрушаться над сломанной лапкой лисенка,

воровавшего кур, над черною шкуркой его, пробитою пулей.

Ты дальше несешься: губить,

танцевать на поверженных голых телах,

громыхать черепами на шее,

восемь рук извивать, темно-синим дразнить языком…

Вот, неожиданно написался новый стищок. Почему мне захотелось отождествить ее с Кали? Внешне ничего общего. И на Мару, что спит и видит себя индуистской богиней, она совсем не похожа.

Ах да, Юдит. Это она говорила что-то о танце восьмирукой, на который я должен взирать с завистью, поскольку сам танцевать и греметь черепами не способен…

Исписанные листки отнес Роу. С тайной надеждой: когда он, по обыкновению, похвалит меня за прилежание и креативность, вытянуть из него разрешение прочесть тот текст, столь меня заинтриговавший. Повесть, что кончается не фразой и не словом, но двумя нотами: «ля» и «си».

Роу отнесся к моей просьбе благосклонно и обещал выполнить. Только сперва он сам должен хотя бы бегло пробежать текст глазами. Мало ли что! Он уделит этому время, обязательно, в течение ближайших же дней.

Глава 16 МАЙЕР

Роу, принимая мой креатив, предупредил о мозговом штурме, что случится через два дня.

— Это очень важное мероприятие, Норди. Проводить будет сам профессор Майер.

— Он разве на острове?

— Прилетел вчера поздно вечером и тут же включился в работу. Постарайтесь как следует подготовиться.

— Как именно я должен готовиться?

— Отдыхайте, расслабляйтесь, копите силы. Не изнуряйте себя ни физической, ни интеллектуальной работой.

Насчет физической он пошутил: не мог не знать, что я давно забыл и визг пилорамы, и аромат свежих досок, и гул пылесоса. От интеллектуальной же меня, как и прочих членов группы, освободили: объявили, что никаких экспериментов до штурма проводиться не будет, а высвобожденное время уместнее всего провести в чтении любимых книг, просмотре любимых фильмов и прогулках.

Чем я, собственно, и занялся.

За день до знаменательного мероприятия был вызван на беседу с Майером.

Признаться, ждал свидания с трепетом. Мысленно вылепил образ: смесь Мефистофеля (пронизывающий взор), Фрейда (добродушные банальности психоанализа, волны морщин на широком лбу) и генератора безумных идей (скороговорка заумных слов, нервный перестук пальцев). Хотя Джекоб уверял, что профессор лишь претворяет в жизнь инсайты жены, гениальной вакханки Мары, поверить в это окончательно что-то мешало. (Возможно, подсознательные установки мужского шовинизма.)

Как выяснилось, промахнулся по всем пунктам. Майер оказался пухловатым старичком (так и тянуло сказать «дедушкой») в домашней фланелевой рубахе и просторных мятых штанах, в которых было вольготно складкам объемистого живота. Седая бородка, неухоженная и растущая во все стороны, достигала ключиц. Светло-карие глаза в мешках красноватых век смотрели с добродушным любопытством. Большие пухлые руки, как два холма с травяной порослью, лежали на столе спокойно, не дергаясь, не суетясь, не барабаня подушечками пальцами.

Представил рядом с ним Мару — роскошную, пряную. Абсолютно не гармоничная парочка. Интересно, есть ли в их супружестве постельные радости, либо это исключительно деловое партнерство? Если есть, то сладострастной женщине, верно, в такие моменты смертельно скучно. Впрочем, какое, собственно, мне до этого дело…

— Рад, очень рад нашему знакомству, мистер Норди! — поприветствовал он меня, едва я, войдя, поздоровался. — Может, обойдемся без «мистер»? Просто Норди? Много наслышан о вас.

— Вот как? И в каком качестве?

— Самом похвальном. Даже восторженном. И я разделил этот восторг, почитав ваши хокку и гекзаметры.

— Ну что вы, — я смутился. — Любительщина. Графомания чистой воды.

— Не прибедняйтесь, не прибедняйтесь! — Он погрозил толстым пальцем, не отрывая его от стола. — Также и ваши отчеты — написаны литературным языком, богатым и образным. Впрочем, — он погасил улыбку, — я позвал вас не ради дифирамбов, но с более серьезной целью. Вы уже больше месяца на Гиперборее, так?

— Так. Если точнее, тридцать восемь дней.

— Отлично! Месяц с лишком — достаточный срок, чтобы оглядеться, присмотреться, определиться. Вы определились, надеюсь?

— Вполне.

— И каковы ваши планы на сегодняшний день, если не секрет?

— Не секрет. Как и на вчерашний, и позавчерашний. Моя подпись стоит в контракте.

— Что ж, — Майер важно кивнул. Пухлый указательный палец трижды ударил по столу со значением — словно посохом о дубовый пол. — Это говорит о серьезности ваших изначальных намерений и не может не вызывать уважения. Роу мне сообщил, что истоком вашей хронической депрессии являются плохие отношения с родителями, и прежде всего с отцом, проявлявшим по отношению к вам деспотизм, эмоциональную сухость, властолюбие. Это так?

Я пожал плечами.

— Возможно.

— Неудовлетворенный эдипов комплекс. Понятно.

— При чем тут эдипов комплекс? — вскинулся я.

— Что вы так волнуетесь? Понятие об эдиповом комплексе ввел великий Зигмунд Фрейд, и это свойственно абсолютно всем, без исключения.

— Великий? Великий шарлатан и обманщик, ваш Фрейд. Великий гипнотизер и факир. Генитальный гуру!

— Генитальный гуру? — Профессор рассмеялся. — Забавное определение. Но я вижу, с этим именем у вас связано что-то личное, глубоко интимное.

— Ничего личного. Кроме разве тошноты, испытанной в мои семнадцать, когда впервые обратился за помощью к психотерапевту и был подвергнут унизительному допросу: не наблюдал ли в раннем детстве секса родителей, не вожделел ли к родной тете, и прочее в том же духе.

— Ничего унизительного в этих вопросах нет.

— Как для кого. Но меня затошнило. Еще большую тошноту испытал, когда для полноты картины прочел один трактат «светила», про толкование сновидений.

— Всего один? — укоризненно заметил Майер. — И уже делаете выводы?

— Мне хватило, чтобы сделать главный вывод: то, что вызывает рвотный рефлекс, и ничего кроме, не может быть истиной. Уже значительно позже узнал, каким образом, на каком статистическом материале создавал венский фантазер свои замечательные теории. И на скольких пациентах (если вам интересно — на шести, всего лишь шести! — истеричках) построил свои заключения, и последние вопросы отпали.

— Будь вы специалистом-психологом, Норди, пожалуй, я бы вступил с вами в дискуссию, но так… уж извините.

— Бросьте. На эту тему и диспутировать смешно. С полгода назад в журнальной статье встретил афоризмы вашего идола. Практически на каждое захотелось возразить. «В тот момент, когда человек начинает задумываться о смысле и ценности жизни, можно начинать считать его больным». А я бы сказал: можно начинать считать его человеком. До этого он пребывал на животной стадии. «Анатомия — это судьба!» Что вы, Зигмунд. А как же Стивен Хокинг? «Человеку свойственно превыше всего ценить и желать того, чего он достичь не может». Не обобщайте, пожалуйста. Эта максима применима далеко не ко всем, и я знаю как минимум дюжину особей, чьи заветные мечты сбылись.

— Хватит, хватит! — остановил меня профессор. — Вижу, вы обладаете ценным качеством: не прогибаетесь перед признанными авторитетами, имеете смелось выражать свое мнение. Прекрасные качества, и они очень пригодятся при нашей групповой исследовательской работе. Хочу только, возвращаясь к первоначальной теме беседы, задать вопрос: наверное, не имеет смысла предлагать вам перейти в штат обслуживающего персонала, а контракт переписать?

— Вы правы: никакого смысла.

— Что ж. — Майер внушительно нахмурился. — Тогда у меня к вам только один вопрос. Прошу отвечать предельно серьезно и столь же откровенно. Вы хотите умереть, так?

Я кивнул.

— Вы хотите уйти из этой конкретной жизни или покинуть бытие совсем? Позвольте, я расшифрую свой вопрос…

Я перебил его:

— Не стоит трудиться. Мне известно, что вы имеете в виду. Это ведь тема мозгового штурма, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. Итак, вы ставили перед собой эту дилемму?

— Не то чтобы перед собой. Но я активно обсуждал ее и даже… — Я вовремя прикусил язык: а вдруг Юдит не полагалось распространяться об этих вещах помимо группы, и я ее заложу?

— Вижу, вы имели откровенную беседу с кем-то из пациентов. Я даже догадываюсь, с кем именно. Что ж, это избавляет меня от долгих объяснений. Итак? Вам опротивело ваше конкретное бытие или бытие вообще?

— А вы умеете убивать окончательно? — задал я встречный вопрос.

— Я отвечу вам, но только во вторую очередь. И только если вы скажете, что выбрали второй вариант.

Я помолчал с полминуты.

— Пожалуй, еще колеблюсь.

То была кристальная ложь: нисколько не колебался — мысль об окончательной аннигиляции приводила к дрожи в мозжечке. Но очень уж хотелось узнать, каким способом они это проделывают.

Профессор тоже помолчал, словно передразнивая меня.

— Я подробно объясню вам всё по окончании ваших колебаний. Пока лишь могу сказать, что методика на стадии эксперимента. Идет опробование, проверка, нарабатывание статистики. Поэтому существует большой риск. Да, не могу не предупредить откровенно: риск велик.

— Риск, что ничего не получится и продолжится суетливый круговорот белки в колесе сансары?

Майер кивнул.

— Скажите, а вас не смущает, что то, чем вы занимаетесь, находится за пределами, как бы это сказать…

— Моральных догм? Социальных установок?..

Я кивнул.

— Нет, не смущает. — Ученый снисходительно улыбнулся. — Гении, видите ли, вне догм. Точнее, гении выше догм. Помните знаменитый вопрос Гамлета «Ту бы о нот ту би?» Он ведь о самоубийстве. Совершать или не совершать? (Как тут не вспомнить мысль Камю, что этот вопрос — единственно значимый для философа.) При этом, заметьте! — ни слова об ужасных загробных муках за самый страшный — после хулы на Духа Святого — грех, согласно христианским догматам. Об аде и вечной каре не размышляют и другие герои великого драматурга, не просто болтающие, как датский принц, но вершащие этот акт: Ромео, Джульетта, Отелло и прочие. И это в то время, когда в Англии неудавшегося самоубийцу прилюдно вешали (этот варварский обычай сохранился до конца 19-го века), а тело удавшегося волокли по улицам за ноги и хоронили у перекрестка дорог. Что для Шекспира земные кары и адские муки? Гений ломает догмы, как сильный зверь выламывает прутья клетки, в которую заперт.

— Согласен с вашим ярким примером. Но есть догмы и догмы. Неужто всякие можно и нужно ломать?

— Безусловно! — уверенно воскликнул профессор. — Пожалуй, это одна из самых характерных черт гения: быть выше религиозных — как и светских, установок и догм. Тут и Гете с его Фаустом, и Булгаков с Воландом. И Ницше. И Гессе. Пожалуй, лишь Данте придерживался, в общем и целом, христианских канонов. Но ведь то был 13 век, Возрождение едва брезжило. Если же гениальность входила в противоречие с намерением быть примерным христианином — случай русского гения Гоголя — исход, как правило, был плачевен.

Я молчал, не находя убедительных доводов против. Профессор начитан и образован и за словом в карман не лезет, несмотря на внешнюю простоватость. Что есть, то есть. Впррочем, все они тут исключительно культурные и начитанные, начиная с красноречивого вербовщика Трейфула. Тоже, помнится, болтал что-то про Англию и ее жестокость к самоубийцам.

— Итак, вернувшись к нашей теме, прошу вас учесть, Норди, что этот путь — путь самых отчаянных, самых отважных. Поэтому подумайте хорошенько, всё взвесьте и сорок раз отмерьте, прежде чем вынести окончательный вердикт своей измучавшейся, но все-таки родной душе.

Он улыбнулся доброй прощальной улыбкой, и я поднялся.

— Рад нашему знакомству.

— Взаимно. Прощаюсь, но ненадолго: сдается мне, мы будем периодически встречаться и беседовать, как на группе, так и тет-а-тетно.

Мне была подана пухлая кисть для рукопожатия.

Гений выше догм? Забавно, что он с такой горячностью втолковывал мне сей постулат, словно сам принадлежал к этому племени. А не его женушка. Или гениальность Мары все-таки миф, розыгрыш для новичков?..

Глава 17 МОЗГОВОЙ ШТУРМ

Гуляя в преддверье штурма, как мне предписывалось, я то и дело озирался, вытягивая шею: высматривал Юдит. После памятного чтения ее эссе мы ни разу не сталкивались, даже случайно. То ли меня тщательно избегали, то ли так получалось непреднамеренно, но отыскать ее я не мог. Оставалась одна надежда: после важного мероприятия, на котором она не может не присутствовать, вцепиться в нее мертвой хваткой и не выпустить, пока не поговорим по душам. Очень уж хотелось отговорить глупую девочку от жуткой идеи «умереть окончательно».

Но когда, наконец, назначенный день настал, меня поджидало разочарование. Юдит среди «штурмовиков» не оказалось! Вот уж нелогично: обсуждать проблему без того, кто ее задал. Впрочем, Роу и его шефу Майеру виднее.

На этот раз все сидели не на полу, а на расставленных по кругу стульях. За исключением Майера: профессор восседал в удобном плетеном кресле в центре.

Еще раз подивился его невзрачности и неухоженности, растрепанной бородке, мятых просторных штанах. Но гений ведь и не обязан быть стильным и обольстительным? Гораздо чаще бывает наоборот. Впрочем, гений не он, а его супруга, как принято здесь считать. А уж она-то в толпе не затеряется.

Помимо Юдит, отсутствовали Ниц и Кристофер. Их заменяла незнакомая дама лет сорока в строгой жакетке и длинной юбке, представленная Диной. Та самая Дина, очевидно, что имела наглость увидеть любимую жену Криса в образе аквариумной рыбки. Довольно непримечательная — если и встречал ее среди обитателей острова, то не запомнил: худая, с удлиненными и сухими чертами лица, напряженная и неулыбчивая. Типичный ученый сухарь с повышенным ай-кю и обескровленной эмоциональной сферой.

— Только не попадайтесь впросак, как в прошлый раз с Хью, — наклонившись ко мне, прошептал сидящий рядом Джекоб. — Не спрашивайте, где Ниц и Крис, здесь это не принято.

— И Ница, и Кристофера больше нет? — Я был ошеломлен. — Сразу оба?..

— Меня умиляет ваше удивление! Интересно, чего вы ждали от этого места? Крис ушел, да, по собственной просьбе: слишком расстроило эссе нашей малышки. Сказал, что после этого искреннего выплеска уже не может воспринимать наш мир как нечто хоть немного светлое и доброе. Да и соскучился по жене со страшной силой, это ведь было заметно. А Ница просто не пригласили: недостаточно креативен, по мнению душеведа Роу.

Я с облегчением выдохнул: было бы жаль прощаться с седовласым чудаком. А Кристофер… мы ни разу не перекинулись с ним и словом. Наиболее естественно в данной ситуации — порадоваться за него. Очень вероятно, он уже встретил самое обожаемое существо на свете. Если, конечно, она не поспешила воплотиться бессловесной тварью, пушистой или чешуйчатой. Будем надеяться, злючка-Дина ошиблось. Или солгала: не внушающая симпатии сухая физиономия допускала такую возможность.

— Итак, друзья, — бодро начал Майер, — мы собрались здесь впятером, чтобы попытаться решить сообща одну задачу. Задача крайне трудная и потому требует коллективных усилий. Что такое мозговой штурм, надеюсь, все знают. Как он проводится, думаю, тоже известно: задается проблема, и каждый интенсивно думает над ее решением. Высказываются вслух абсолютно все пришедшие по ее поводу идеи. Главное условие: полностью отключить в себе контроль, убить логика и критика. Критикой вашей идеи будут заниматься остальные члены группы. Чем идея безумнее и нелепее, тем лучше. Все высказывания записываются на диктофон. Расшифровывать и отбирать зерна от плевел будете уже не вы.

— Можно поинтересоваться, кто? — спросил Джекоб.

— В первую очередь доктор Роу и ваш покорный слуга, — добродушно осклабился профессор. — А также другие наши сотрудники. При желании вы можете делать то же самое с результатами мозговых штурмов других групп. Сегодня вы генератор идей, завтра критик. И наоборот.

Джекоб хмыкнул, но воздержался от реплики.

— Возможно, кому-то из вас потребуются стимуляторы, — продолжил Майер. — Это не возбраняется. Здесь широкий выбор средств, могущих подстегнуть мысль и возбудить фантазию. — Он показал на столик у стены, на котором красовались в изобилии пачки сигарет, бутылки, трубки и даже небольшой изящный кальян. — Пиво, вино, виски. Сигареты разных сортов, даже «травка» — ведь не всех это зелье отупляет и вызывает беспричинный хохот, не так ли? — Профессор лукаво усмехнулся. — Правда, каждый должен знать свою меру и не переступать через нее. Переступивших же, увы, мы будем вынуждены попросить покинуть наше благородное собрание. И еще. — Голос его затвердел, лицо стало строже. — То, что будет здесь сказано и услышано, должно остаться в этих стенах. Категорически запрещается разговаривать на эти темы с кем-либо, помимо участников группы. Всем ясно?

Он вперил в каждого по очереди серьезный взор.

— Ясно, ясно! — откликнулся Джекоб. — Но когда же, наконец, будет озвучена в деталях та самая, безумно нас интригующая проблема? Общую тему мы представляем, прослушав творение Юдит. Но вот конкретика?

— А вот сейчас и будет озвучена. — Глаза Майера потеплели, но голос остался тверд. — Среди находящихся в клинике Гиперборея пациентов большая часть хочет избавиться от нынешней жизни, которую они ощущают чрезмерно тяжелой и мучительной. (Речь, разумеется, не идет об атеистах, которых здесь тоже немало: для них нынешняя жизнь одна-единственная.) Но есть и такие — их меньшинство, небольшой процент от общего числа, кому опротивело бытие вообще, кто хочет умереть полностью и безвозвратно, и телом, и душой. Перед этими людьми я чувствую огромную ответственность: ведь они, разумеется, имеют полное право удовлетворить свое заветное желание. Но методики, стопроцентно гарантирующей уничтожение души, у нас пока нет. Вот та проблема, над которой я призываю вас сообща подумать.

Так вот почему они не позвали Юдит! Бедной девочке наплели, что Майер владеет методикой полной аннигиляции души и обязательно одарит ее окончательным уходом, а оказывается, метода нет и в помине. Лгуны и шарлатаны.

Но я не высказал своего возмущения вслух и постарался, чтобы соответствующие эмоции не всплыли на моей физиономии, крайне подвижной и лишенной защитного панциря. Лицемеры и лжецы, да, но портить отношения с руководством клиники сейчас, по меньшей мере, непродуктивно.

Следующая мысль обрадовала. Черта с два они придумают эту методику! Даже впятером. Даже при моем активном участии. И отчаявшаяся глупышка не превратится в кошку, потом в амебу, а потом в бесчувственный камень.

Джекоб поднялся, кряхтя, со стула и первым подошел к столику со стимуляторами. За ним — Дина. Он налил себе полный стакан виски и осушил крупными глотками. Женщина набила и закурила трубку. Чопорное сухое личико и огромная трубка в зубах сочетались забавно. По залу растекся приятный аромат «золотого руна».

Я хотел присоединиться к ним, чтобы покурить на халяву «травку». Она действовала на меня вполне банально: легкое головокружение, беспричинный хохот — но почему бы не покайфовать? Тем более что совсем не жаждал решить заявленную проблему, напротив, отдал бы руку или ногу, чтобы она никогда не была решена. Но, поразмыслив, подавил порыв ринуться к столу с подарками от Санта Клауса. К черту кайф. Голова должна быть ясной, а мысли четкими: если не хочу решения проблемы, должен уводить групповой мозг в сторону, а также пудрить сей орган и усиленно вешать лапшу на групповые уши.

— Можно мне? — Я поднял руку, как школьник.

— Конечно! — обрадовался Майер. — Не нужно спрашивать, просто говорите всё, что придет в голову.

— В голову мне пришел простой алгоритм. — Вообще-то, он пришел в голову Юдит, но я решил беззастенчиво присвоить ее идею, поскольку она была стопроцентно провальной. — Если человек кончает собой, то следующее воплощение достается еще более тяжким, и он опять уходит на тот свет самовольно. Или перебарывает себя. Так? Если задать под гипнозом четкую программу: убивай себя, убивай себя, как только достигнешь семнадцати (к примеру) лет, то субъект будет становиться все греховнее и греховнее, его карма — все тяжелее и тяжелее. И на какой-то стадии, ступени, или спице сансары умрет совсем и больше никогда не переродится.

— Прекрасно, прекрасно! — закричал в воодушевлении профессор.

Но явно с целью подстегнуть остальных членов группы, так как в бегло брошенном на меня взгляде читалось разочарование. Видимо, также не забыл эссе Юдит и без труда почуял плагиат.

Роу откровенно поморщился.

— Из животных, насколько мне не изменяет память, изредка кончают с собой только дельфины и киты. Причем, без видимых причин. Ну, еще преданные собаки на могиле хозяина. Как быть, когда наш субъект минует эти стадии и родится, скажем, хорьком?

Джекоб задал этот вопрос, налив второй стакан и уже не выхлебывая стимулятор, а смакуя, словно коньяк.

— А с чего вы взяли, что человек может реинкарнировать в животное? — Дина блеснула серыми и узкими, похожими на стрелки, показывающие в разные стороны, глазами. (Оказывается, ко всему своему невзрачию она еще и косит.) — Это заблуждение двух древних религий — буддизма и индуизма, давно преодолено.

— Кем преодолено, позвольте спросить? — Джекоб повернулся к ней всем телом, едва не выплеснув половину стакана.

— Поначалу теософией, а затем выросшим на ее фундаменте мощным зданием нью-эйдж, — гордо отпарировала Дина.

— Ваш нью-эйдж с его доморощенными смешными гуру мне не указчик!

— Замечательная дискуссия! Но позвольте мне вклиниться, — вступил до сих пор молчавший Роу. — Вопрос о том, реинкарнируется ли человек в животные и растения, либо колесо сансары крутится лишь в пределах вида гомо сапиенс, окончательно не решен. Но для себя мы его решили. Ведь так, Джекоб? Одно из занятий на группе, на котором вас, Дина, не было, посвящалось обсуждению этой проблемы.

— Меня не было, потому что меня не соизволили позвать, — надменно бросила ученая дама.

— Это было большой ошибкой! — заверил ее психоаналитик, помахав тонкопалой лапкой. — И я попытаюсь ее исправить. Если коротко, то все мы дружно согласились в том, что последнее слово за практиками. Часть практиков, то есть специалистов по реинкарнационному гипнозу, основываясь на собственном опыте, утверждают, что животные воплощения возможны: пациенты рассказывали, как ползали ящерицей, ласкались кошкой или порхали мотыльком. Но другая часть резко возражает первым: человеческая личность настолько сложна и многогранна, что не может быть вмещена мозгом животного. А уж о дереве и говорить нечего.

— В животном мозгу она обитает не со всей полнотой, но лишь частично, — буркнул Джекоб. Он уставился на опустошенный стакан, наморщив лоб и, видимо, прикидывая, стоит ли наполнить его в третий раз или хватит. — Впрочем, то, что одни говорят одно, а другие прямо противоположное, свидетельствует, что все они шарлатаны, и истины не знает никто. И мы тут занимаемся таким же шарлатанством.

Роу обиженно поджал губы, а Майер укоризненно затряс бородкой.

— Мне показалось, Джекоб, что ваши доводы, как и умозаключение Норди, склонили всех к положению, что животные воплощения реальны, — заметил психоаналитик.

— Что ж, господа шарлатаны, позвольте и мне вставить словечко, — вступил Майер. Все тут же послушно смолкли. — Предложенное решение проблемы имеет ряд недостатков. Первое и основное: оно слишком растянуто во времени. Потребуется целый ряд жизней, в общей сложности несколько сотен лет, для достижения цели. Второе: нужен гипнотизер экстра-класса, имеющий дело уже не с астральным и ментальным телами, но с телом каузальным, что сохраняется из жизни в жизнь. Третье, как мы только что выяснили: сохраняется определенная опасность реинкарнировать в тела животных и даже растений. И если известны случаи, когда собаки кончали с собой, отказываясь от еды, а киты выбрасывались на берег, то ни о чем подобном у ящериц, рыб или орешника нам слышать не доводилось. Поэтому, Норди, — он стрельнул в меня глазами из-под припухших век, — ваше предложение не может быть принято.

Я скорчил расстроенную мину, хотя больше тянуло присвистнуть от удивления. Никак не ожидал, что мое одиозное предложение будет подвергнуто столь серьезной и обстоятельной критике. А не дуб ли он, знаменитое светило Майер? Как бы то ни было, вам не удастся уничтожить Юдит, напыщенные болваны! Был уверен на все сто: остальные предложения окажутся не менее нелепыми.

— Выскажу-ка я свою идею, — Джекоб отвел от стола со стимуляторами помутневшие от виски зрачки. Похоже, он не знал своей меры, либо сознательно превысил ее из чувства стихийного протеста, свойственного его нации. — Суицид, конечно, большой грех, но далеко не самый большой. Есть преступления на порядок страшнее. Если вы помните, у русского мистика и визионера Даниила Андреева грешники после смерти падают вниз — в миры чистилищ и миры возмездия, и чем тяжелее их грехи, тем глубже уготованный им мир и ужаснее наказание.

Джекоб замолчал. Все с интересом ждали продолжения.

— Ну? — не выдержала Дина. — Не молчите, телитесь.

— Для меня ясно, что он хочет сказать, — подал я голос. — Субъект, желающий умереть насовсем, должен совершить тяжкое преступление. Такое, чтобы пролететь до самого последнего из миров возмездия, до дна планетарной системы. Кажется, у Андреева он носит название Суффетх. Там он умрет окончательно и больше уже никогда не родится.

— Интересно, каково должно быть это преступление? — язвительно поинтересовалась Дина.

— Отличное предложение! — покивал Майер. — Джекоб, вы молодец.

— Рад стараться!

Кривляясь, сибирский фриган отдал честь, приставив ладонь к виску. Наклонившись к столику, налил себе еще виски и вернулся на свой стул, крепко обхватив стакан ладонями.

— Джекоб, вы заслужили награду, но лучше бы выбрали что-то иное. Как вам кальян? — забеспокоился психоаналитик.

— Терпеть не могу курить кальян, — буркнул Джекоб, отпивая первый глоток.

— Если вы будете продолжать в том же духе, боюсь, нам придется с вами расстаться, — строго предупредил Майер.

— Мавр сделал свое дело — мавр может уйти, — бросила Дина с усмешкой.

— Мавр может уйти хоть сейчас! — обиженный Джекоб резко поднялся со стула, но, не справившись с координацией движений, рухнул назад.

Стул жалобно скрипнул.

— Не ломайте мебель, очень вас прошу, — поморщился Роу.

— Ломайте! Как раз-таки ломайте! — Майер широко повел пухлой ладонью. — Крушите, бейте — и мебель, и окна, и светильники! Если это поможет вам генерировать идеи. Единственное, что я прошу не трогать — черепа и кости ваших сотоварищей.

— Черепа с бесценными мозгами! — хохотнул Джекоб и хищно покосился на сидящую рядом Дину.

Та опасливо взглянула на буйного соседа и перешла вместе со стулом на противоположную от Джекоба сторону.

— Помимо черепов есть еще и достоинство, — сухо прокомментировала она свой переезд.

Русский медведь повел в ее сторону налившимся розовой мутью глазом, но ответной репликой не удостоил.

— Джекоб, мы ни в коем случае не хотим выпустить вас из своих рядов! — объявил Майер. — Ведь мы еще не обсудили ваше интересное предложение. Остался открытым главный вопрос: какое именно преступление нужно совершить, чтобы отправиться прямиком на дно, на кладбище душ?

Джекоб молчал, набычившись.

— Серия убийств, сопровождаемых пытками? — предположила Дина.

— Мелко, — отмахнулся Майер.

— Не только пытками, но также расчленением, кровосмешением и каннибализмом? — внес свою лепту Роу.

Я расхохотался, излишне громко.

— Что в этом смешного, Норди? — повернулся ко мне профессор, хмурясь.

Я не мог поведать ему, что представил Юдит, хрупкую умненькую девочку, занимающуюся расчленением, растлением и кровосмешением с терпеливо выстроившейся очередью жертв. К тому же, не мог уяснить: Джекоб смеется над всеми, это ясно, но неужели Майер и Роу этого не чувствуют и обсуждают его бред столь же серьезно, как и мой?

— Простите. Воображение разыгралось.

— Разыгравшееся воображение — это чудно. Думаю, оно подсказало вам вид преступления. Озвучьте его, очень прощу! — умоляюще воззрился на меня профессор.

— Ну… Я читал Андреева несколько лет назад, и, если мне не изменяет память, на дно у него отправлялись виновники трагедий целых поколений: Гитлер, Сталин, Пол Пот и иже с ними. Садисты и маньяки всех мастей до дна не дотягивают: немного помучавшись, возрождаются снова. Поэтому мне не близко предложение Джекоба в принципе.

— Что ж, резонно. — Майер подумал над моим доводом. — Не у каждого получится стать новым Пол Потом.

— О да! И не только Пол Потом. Скажем, юной и слабой девушке вряд ли окажется по силам совершить череду злодейских убийств.

— Юная и слабая девушка в следующей жизни может родиться пареньком в уголовной среде, — заметил Джекоб.

— Я согласен с Норди, — Майер бросил на меня понимающий взгляд, сопроводив его добродушной усмешкой. — Бывает, что желание умереть окончательно охватывает и совсем юных и по-детски невинных созданий.

— Неужели же мы — пятеро первоклассных креативных мозгов, фонтанирующих идеями, не способны придумать такое зловещее преступление, которое осилила бы даже юная леди? — задорно и звонко спросила Дина.

Она уже не выглядела сухой, как пергамент, но разрумянилась. Видно, сложность задачи пробудила азарт. Ученая дама искрила глазами-стрелками и залихватски выпускала клубы дыма, как настоящий моряк.

— Пусть она отравит водопроводную систему какого-нибудь городка с населением не менее десяти тысяч, — предложил Джекоб. — Думаю, это потянет на дно.

— А нас с вами, как вдохновителей, за такой вариант потянут на пожизненное, — весело отпарировал Майер.

— И за меньшие преступления нам будет грозить внушительный срок, как вдохновителям, — педантично вставил Роу.

— А вот этого допускать нельзя. Никак нельзя, друзья мои! Поэтому, — профессор обвел всех поощряющим взглядом, — в очередной раз поднатужимся, напряжем наши бесценные мозги. На штурм! Крепость должна быть взята.

— Боюсь, эту крепость нам не взять, — заметил я веско. — Предложение Джекоба так же неосуществимо, как и мое. К тому же вы не учли одно маленькое обстоятельство. В системе мистика Андреева упавшая на дно планеты душа (он называет ее «шельт») умирает, но монада, или божья искра, дух — нет. Монада отправляется в другую галактику и начинает там новое восхождение — с нуля, с минерала.

— Но она ничего не помнит о своем прошлом. Разве это не эквивалентно смерти? — спросила Дина.

— Нет, это не смерть, но лишь уничтожение памяти вместе с астральным и ментальным телами. Это не есть полная аннигиляция, о которой мечтает часть пациентов клиники.

Я говорил негромко, но твердо и скорбно.

— Пожалуй, — согласился Майер. — Но мы честно предупредим клиентов об этом нюансе, и у них будет выбор.

— Дело за малым: придумать преступление! — фыркнула Дина. — Впрочем, у меня предложение. Позвольте и мне внести свой скромный вклад. Зачем доводить дело до монады? Не проще ли остановиться на стадии дерева? Дерево не страдает, его не мучают страсти, оно не задается вопросами о смысле бытия. Среди деревьев не бывает ни суицидников, ни неврастеников…

— Ха-ха-ха, — громко продекламировал хмельной Джекоб. На обращенные к нему взоры пояснил: — Это ведь юмор. Я на него реагирую.

— Среди деревьев нет неврастеников, да, — кивнул Майер. — И случаев суицида дубов или вязов наука не зафиксировала. Впрочем, это с нашей, с человеческой точки зрения. А как с древесной — мы не знаем. Но развейте же вашу идею, Дина.

— Охотно. Но попросила бы впредь не перебивать — особенно лиц, чьи ментальные способности притуплены неумеренным возлиянием. — Дина выстрелила взглядом в русского и пыхнула трубкой. — Чтобы дойти до стадии дерева, вовсе не обязательно совершать леденящие преступления. Нужно просто вести растительную жизнь: есть, пить, спать, совокупляться. Не думать, не творить, не любить, не стремиться к чему-то. Да, этот путь тоже растянутый по времени: потребуется несколько тупых человеческих воплощений, чтобы дойти до стадии ольхи или осины. Но результат, я думаю, стоит затраченных усилий.

— И это говорит тот, кто в принципе отрицает даже животные воплощения! — с пафосом возопил Джекоб.

— Я просто приняла ваши правила игры! — парировала ученая дама.

— Что ж, если окончательно уничтожить дух невозможно, давайте спустим его назад, до последней ступеньки, — произнес я. — Сбросим с лестницы эволюции.

— До амебы? — уточнил Роу.

— До минерала. Пусть станет камушком и подождет сотню-другую миллионов лет, прежде чем начать новое восхождение.

— И все опять по новой? — фыркнул Джекоб.

— И каков же процесс сбрасывания с лестницы? — спросил Майер. — Мы вернулись к тому, на чем застопорились. Думайте, друзья, думайте! Штурмуйте неприступный пик проблемы. Для этого мы все тут и собрались.

Я представил Юдит в виде минерала. На драгоценный камушек, сапфир или алмаз, она, пожалуй, не тянула. Самоцвет! Сердитый сердолик или колючий горный хрусталь.

— Помимо того, что потребуется несколько жизней, мы опять упираемся в проблему супер-гипнотизера, — подал голос психоаналитик, не дождавшись новых идей. — Который заложил бы в пациента программу, работающую из жизни в жизнь: ешь, пей, спи и ни в коем случае не думай. Где мы возьмем такового?

— Да, где? — подхватил Майер. Он коротко заглянул в глаза каждому из нас, словно надеясь, что кто-то из присутствующих и есть тот самый супер-гипнотизер, не желающий отчего-то раскрывать свое инкогнито.

— Где, где — у Бога в бороде, — буркнул Джекоб.

То ли он был действительно не на шутку пьян, то ли притворялся таковым, непонятно, с какими целями.

— Попрошу не кощунствовать, — строго заметила Дина.

— Будем искать, будем искать! — оптимистично заключил Майер. — А пока… В нашем маленьком сообществе присутствует только одна прекрасная дама. Она уже внесла свой вклад, развив идею Джекоба. Но что-то мне подсказывает, что она способна на нечто большее и ее совокупный вклад будет наиболее весомым, а ее идея — самой сногсшибательной.

Дина зарделась, как старшеклассница. Хотя, с ее коэффициентом ай-кю могла бы догадаться, что определение «прекрасная дама» применимо к ней лишь в ироническом плане. Да и взор профессора был откровенно насмешлив.

— Не знаю, как насчет сногсшибания… — Волнуясь, она провела ладонями по коленям, разглаживая юбку, и без того идеальную, и вынула изо рта трубку. — Но идея у меня, конечно же, есть. Она проста. С нашей проблемой справится не психолог, не гипнотизер, не эзотерик, а физик.

— Физик? — удивился Майер.

— Да. А что вас так удивляет? По-моему, это очевидно.

— Ну-ка, ну-ка, поподробнее! — оживился профессор.

— Я гуманитарий, а не технарь, поэтому заранее прошу простить за неточность терминов. После укола, дарующего спасительную смерть, пациента — еще живого! — помещают в специальную камеру, в которой создаются условия, невозможные не только для жизни тела, но и для жизни души.

— Какие именно? — спросил Роу.

— Ну, не знаю… Абсолютный ноль, например. Или полный вакуум. Душа ведь представляет собой некий энерго-информационный сгусток. Вибрацию. В абсолютном вакууме вибрировать нечему и нечем. При абсолютном нуле любая вибрация прекращает свои колебания, стихает. Анти-вещество, темная материя — повторяю, я профан в физике, потому конкретных условий сформулировать не могу. Нужно обратиться к специалисту, — Дина запнулась и тут же радостно воскликнула: — Придумала! Душа окружается непроницаемой оболочкой. Она погаснет сама без связи с Абсолютом. Как гаснет свеча без доступа кислорода. Вопрос, из чего сделать эту оболочку?

— Да уж, вопросик, — пробормотал Джекоб. — Из материи? Но дух сильнее, он проницает всё, даже титановый сплав.

— Из духа более высокого порядка, — предложил я. — А лучше из множества подобных духов. Ангелов или серафимов.

— Да-да! — воодушевилась Дина. — Цепь сильных духов, которые держат крепко, не пропускают. Не дают дышать.

— Вы уверены, что ангелы и серафимы согласятся на такую работку? — спросил русский.

— А если йоги? Мудрецы-риши? — предложил я. — Впрочем, и они вряд ли согласятся исполнять роль убийц-палачей.

(Господи, боже мой, подумал я с ужасом, в то время как язык выплескивал этот бред. И чем я только тут занимаюсь?..)

Поток предложений иссяк. Взоры всех обратились к Майеру. Он пока молчал, но молчал необычно: прикрыв глаза и неровно, рывками, дыша.

— Гениально! — возгласил, наконец, профессор, распахнув веки. — Просто и гениально.

— Вы иронизируете? — Обидевшись, Дина нервно повела плечами и сжала зубами давно погасшую трубку.

— Ни в коей мере!

Майер шумно поднялся с кресла, бросился к женщине и обхватил ее плечи ладонями. Затем оторвал от пола вместе со стулом и покружил. Дина испуганно пискнула, вцепившись в развевающуюся юбку.

— Все-таки насколько женщины мудрее нас, мужчин! — Профессор, отдуваясь, поставил стул на место, и Дина принялась оглаживать юбку и поправлять прическу. — Физика! Срочно физика!

— Физик! Ау-у-у! — прокричал Джекоб, приставив рупором ладони ко рту. — Где ты-ы-ы?..

— Итак, подведем итоги. — Вернувшись к своему начальственному креслу, раскрасневшийся Майер не сел, но, вцепившись в спинку, три раза громко постучал ножками об пол. — Мозговой штурм в общем и целом можно назвать удавшимся. Не зря я собрал вас, мои умные и креативные друзья! Было высказано четыре идеи, на одну больше числа участников (если не считать нас с Роу), — он кивнул Дине с наигранным восхищением: — Перманентный суицид, страшное преступление, воплощение деревом и аннигиляция с помощью современных методов физики. Первые три не выдержали коллективной критики, четвертая представляется — мне, по крайней мере — плодотворной. Вывод: в штат «Гипербореи» срочно требуется молодой гениальный физик!

— Почему не старый и гениальный? — поинтересовался я.

— Потому что наши исследования устремлены в будущее. Чем моложе ученый, тем полноценнее может он служить нашим светлым целям. По-моему, это очевидно. С завтрашнего дня, нет, с сегодняшнего — полностью погружаюсь в мир современной физики. Поначалу с помощью интернета, затем наступит время поездок и личных контактов. Итак, всем спасибо, друзья! Большое и сердечное спасибо. Самое большое и наиболее сердечное, конечно же, вам, Дина.

Дина расцвела розой, очаровательно засмущавшись. Словно засушенный цветок на миг обрел былую жизнь и прелесть.

— Не стоит! Я тоже получила море позитива, участвуя в штурме.

И я получил море позитива. Юдит останется жива еще как минимум несколько месяцев. Пока Майер будет прощупывать всемирную паутину, а затем рыскать по свету в поисках молодого сумасшедшего физика, пока будет его вербовать, закупать необходимую технику, оборудовать лабораторию — пройдет уйма времени. Да и найдет ли он гения, сдвинутого на идее абсолютной аннигиляции души? Да и получится ли у них? Вздорная девчонка успеет не один раз передумать и отказаться от своей жуткой мечты.

Начальство поднялось с кресла, а Роу и рядовые члены группы со стульев, потягиваясь и разминая затекшие конечности.

— Подождите! — прервал общую эйфорию голос Джекоба.

Он стоял прямо, не шатаясь, и лицо имел абсолютно трезвое.

— Да, Джекоб? — повернулся к нему довольный расслабившийся профессор. — Вас озарило еще одной идеей?

— Озарило. Точнее, я знал это изначально, но решил пошутить малость. И был бескрайне удивлен, что к моей шутке отнеслись серьезно.

— Я тоже, — поддакнул я.

— Мы просто подыграли вашей шутке, — добродушно улыбнулся Майер. — А сейчас вы решили родить что-то серьезное?

— Да. Метод уничтожения души существует. Он знаком алхимикам. Не тем сказочным чудакам, что выпаривают в колбах золото из мышиного помета, но настоящим. Они могут отделить монаду от шельта и последнее пустить в переработку, для своих целей. Но это знание эзотерическое, и технологию процесса вам никто не расскажет.

— Эзотерическое, говорите? — переспросил профессор.

— Именно. Сейчас это слово в моде, им называют что попало: туфту из дешевых книжек, бред лже-учителей и доморощенных гуру. Первоначальное значение давно фальсифицировано. Эзотерика — это тайнознание, да будет вам известно. Передающееся только посвященным, от учителя к ученику.

— А вы, как видно, посвященный? — с иронией поинтересовалась Дина.

— Отнюдь.

— Откуда же вам известен способ алхимического уничтожения шельта? — строго спросил Майер.

— Да как-то болтал с одним алхимиком. Настоящим, — Джекоб выделил это слово. — Много интересного порассказал. Разумеется, не вдаваясь в детали и не раскрывая технологий.

— И что же этот болтливый алхимик поведал относительно аннигиляции души? Без деталей, хотя бы в общих чертах?

— Ничего. Ведь я не был его учеником. Мне еще раз объяснить значение слова «эзотерика»?

— Спасибо, мы поняли, — профессор сухо кивнул. — Что ж, примем вашу информацию к сведению.

— Будем искать и физика, и алхимика! — бодро заявила Дина.

— Только учтите, алхимики не сидят в сети, — вставил и я свою лепту.

— Мы пойдем другим путем, — торжественно объявил Майер. — Вырастим алхимика в собственной среде.

— Круто! — присвистнул русский. — И самонадеянно.

— Нисколько. Я знаю возможности мозга, который имею в виду. Уверяю вас, он нисколько не слабее мозгов вашего алхимика.

— Сильнее, на порядок сильнее! — угодливо поддакнул Роу, доставая из кармана всегдашние салфетки и отдуваясь, как после тяжкого физического труда.

Глава 18 ПРОСЬБА

Сразу после штурма в самом приподнятом настроении я бросился разыскивать Юдит. Я не забыл строгое предупреждение Майера о неразглашении обсуждаемых страшных тайн, но оно нимало не тревожило. Помимо Юдит, не собирался разглашать секретные сведения никому, а девушка никак не напоминала доносчицу или болтунью. Тем более, тема штурма касалась ее самым прямым образом.

Но даже если до Майера каким-то образом дойдет весть о моем прегрешении, что он сможет мне сделать? Не убьет же, в конце концов. То есть убьет, как я надеюсь, согласно договору, но в качестве наказания может выбрать не лучший момент для ухода, или укол может оказаться болезненным. Но это сущая ерунда, на этих смешных деталях не стоит и заморачиваться.

Отыскать девушку оказалось нелегкой задачей. После нашей исповедальной беседы видел ее лишь пару раз, мельком. На мои теплые приветствия она отвечала кратко и сухо, показывая, что продолжать общение не желает. Но теперь я надеялся, что, узнав предмет разговора, она вряд ли откажется его обсудить.

Днем мои поиски не увенчались успехом. Но, зная, что Юдит обычно посещает вечерние сеансы расслабления, я поймал ее у выхода из зала в нужное время.

— Привет!

— Привет.

Она кивнула и хотела, по обыкновению, проскользнуть мимо. Но я перекрыл ей путь.

— Очень нужно поговорить, Юдит!

— Нужно — вам? — уточнила она.

— Нужно мне и нужно вам, и вам в большей степени. Стоит вам услышать тему разговора, вы тут же согласитесь со мной, уверен.

— И что же это за тема?

Я огляделся и понизил голос.

— Сегодня утром был мозговой штурм, в котором я принимал участие. Сообща решали проблему: как убить человека окончательно, аннигилировав его душу.

— Вот как? — К моему разочарованию, интереса в ее голосе не услышал. — Что ж, давайте поговорим, раз вам не терпится похвастаться плодами коллективных мозговых усилий.

— Только не делайте вид, что оказываете мне большую услугу. Это ваша заветная тема, а не моя.

— Но я и впрямь оказываю вам услугу. Поскольку для себя всё давно решила, а сама техника несущественна. Лишь бы она имелась в наличии.

Я не стал длить бессмысленный спор.

Мы отыскали лавочку поукромнее, где нас не побеспокоили бы праздно бродящие гиперборейцы, и я пересказал, лаконично, но выразительно, всё случившееся и говорившееся на штурме.

— И всё? — спросила Юдит с усмешкой, когда я замолк.

— А разве этого мало?

— Да, я ждала большего, признаться. Первый вариант — это то, что было в моем эссе, не так ли?

— Да, это плагиат, — я улыбнулся лукаво и виновато. — Не отрицаю. Я озвучил его на группе именно потому, что он нереален. Я ведь не хочу, чтобы сбылась ваша жутковатая мечта.

— Вариант со страшными преступлениями мы обсуждали на самой первой беседе с Роу. Уверяю вас, мы находили гораздо более экзотические и жуткие преступления, и от души веселились, придумывая новые и новые ужасы. Роу достаточно умен, и, разумеется, он знал изначально, что я не способна убить даже лягушонка, и все это было чистейшей психотерапией — чтобы поднять мне настроение. И он его поднял, надо признать.

— О, черт! Но тогда зачем…

— Вариант с деревом, — не дала она мне договорить, — лишь разновидность первого метода и не стоит обсуждения вообще. Как вы можете догадаться, «не думать», но только есть, спать и совокупляться мне не менее трудно, чем убить и расчленить. Наконец, физика. Этот вариант наиболее серьезен, и мы подробно обсуждали его с Роу на следующей беседе, уже не глумясь и не хихикая. А затем еще подробнее обсудили с Майером, лишь только он прибыл на остров.

— Черт, черт. Будь они прокляты!.. Выходит, они просто развлекались и забавлялись, а мы, трое остолопов, прилежно напрягали мозги, лезли на штурм неприступной вершины! Бедная Дина. Майер так благодарил ее, так превозносил ее интеллект и креативность.

— Почему бедная? Думаю, ей было приятно.

— Они с Роу выставили нас на посмешище!

— Ну, почему обязательно на посмешище? Думаю, они искренне ожидали услышать что-нибудь новенькое и плодотворное. Создали все условия, предложили виски и травку. Нового они не услышали, но это никак не говорит о слабости ваших мозгов. Это говорит о том, что проблема имеет одно-единственное решение. И оно лежит в области физики.

— Дело за небольшим: отыскать этого самого физика, — усмехнулся я.

— Можете себе представить, — Юдит повернула ко мне оживившееся лицо, — на всей Гиперборее нет ни одного физика! Был, правда, школьный учитель, но это не в счет. Ни одного физика-теоретика, серьезного ученого. Больше того! — она досадливо рассмеялась. — Оказывается, согласно статистике, физики — и вообще технари — гораздо реже кончают с собой по сравнению с гуманитариями.

— Это я знаю. А из гуманитариев на первом месте литераторы, а из литераторов — поэты.

— Поэтов тут пруд пруди, — вздохнула она. — Жаль, что из трех поэтов нельзя слепить одного физика. Знаете, где пропадал Майер весь последний месяц?

— На своей вилле на Сейшелах?

— Бросьте, не бывает он на этой вилле. Там живут его дети и дети детей. Майер ездил на европейскую конференцию астрофизиков. А потом посетил несколько крупных научных центров в Англии и Франции. К сожалению, улов небольшой: на Гиперборею не удалось заманить ни одного, но парочка обещала консультировать по переписке. Задача-то интересная, и они загорелись не на шутку. Правда, эти ребята не из первой плеяды, не самые головастые в своей области. Какая же я дура, что пошла в свое время учиться на психолога! Очень недальновидно.

— Как же я забыл! — Я хлопнул себя по темени. — Совсем вылетело из головы. Есть еще один вариант, предложенный Джекобом: найти алхимика.

— Алхимика? — удивилась она.

— Да. Он уверял, что алхимики — настоящие, а не мифические существа, обуреваемые жаждой золота, могут проделывать такие штуки. Но знание это эзотерическое и передается лишь посвященным.

— Увы, — Юдит вздохнула. — Очень сомневаюсь, что на острове найдется хоть один посвященный. Нет, Норди, это нереально.

— Майер намекнул, что для его гениальной женушки овладеть алхимическими техниками ничего не стоит.

— Он ее переоценивает.

— Правда? Как бы то ни было, меня радует существующее положение дел, — я послал ей самую дружелюбную из своих улыбок.

— И что же питает эту радость? — нахмурилась девушка.

— Пока эти ребята придумают что-нибудь дельное, пока на остров привезут соответствующую аппаратуру, пока построят лабораторию (думаю, это потянет не на один миллион), пока проведут серию предварительных экспериментов, пройдет несколько месяцев, а то и лет. За это время вы успеете сто раз передумать.

— И войти в штат горничных, уборщиков и посудомоев? Или стать послушной пожизненной «мушкой»? Хорошее же будущее вы мне желаете.

— Можно еще стать «приматом», исследователем. С вашим ясным и острым умом это вполне реально.

— Еще можно стать чьей-нибудь любовницей. А по совместительству — инкубатором. Поверьте, мне это предлагали! — Юдит встряхнула челкой с презрительной гримаской.

— Инкубатором?

— Ах, вы еще не в курсе? Тогда промолчу: не буду прежде времени раскрывать все секреты чудесного острова Гиперборея.

— Как вам угодно. Что касается любовницы, предложение более чем естественное. Уверен, что…

Но она не дала мне излиться потоком банальных комплиментов, решительно поднявшись с лавочки.

— Прошу простить, но мне крайне некогда. По вечерам мне разрешено выходить на час-полтора в интернет, и это время для меня очень ценно. Не хотелось бы терять ни минуты.

— Разыскиваете в сети новейшие теории в физике? Вступаете в переписку с наиболее креативными учеными? Это — да, это поистине грандиозно и важно. Не смею вам мешать.

Не отреагировав ни на мою плоскую иронию, ни на горькую обиду, Юдит понеслась быстрыми шагами, чуть ли не вприпрыжку, по направлению к белому кубику офиса. Но вдруг притормозила.

— Норди, — она повернулась ко мне. Во взгляде сквозила нерешительность.

Обрадованный, я подошел к ней.

— Да, Юдит? Что-то хотите спросить?

— Скорее попросить. Видите ли, Роу предложил мне сеанс реинкарнационного гипноза. Он считает, что корни моих нынешних проблем в прошлой жизни. Да и я, собственно, так считаю, это более чем естественно. Но я не поддаюсь гипнозу, вот в чем фишка. Даже в сочетании с кислотой.

— Но ведь внушенный трип с голодными бесами у вас получился?

— С бесами получилось. А вот заглянуть в прошлую жизнь не удалось: что-то не пускает. Провели уже два сеанса с одинаковым нулевым результатом. Роу предложил ввести в сеанс третьего человека. Постороннего, но которому я доверяю. Кому хотелось бы рассказать о себе, о своих глубинных драмах и трагедиях. Возможно, такой человек окажется неким ключом к моему подсознанию, и дверца откроется. Вам, Норди, я однажды уже исповедалась, и потому…

— Что ж, — я не дал ей договорить, — буду весьма рад оказаться полезным.

— Спасибо.

— Не стоит. Если сеанс окажется продуктивным, я, пожалуй, тоже рискну заглянуть в свою прошлую жизнь. С вашей помощью. Не возражаете?

— Бартер? — улыбнулась она.

— Дружеская взаимопомощь.

— Что ж, договорились.

Глава 19 БЕРЕМЕННЫЕ

Из всех проводимых со мной опытов больше всего пришлись по душе внушенные трипы. К капсуле с водой я привык и полюбил ее, словно младенец свою колыбельку. После «адского» путешествия последовало еще три. Сначала Роу послал меня во внутриутробное пространство, и я покайфовал там, расслабившись в теплых околоплодных водах. Правда, полного расслабления не получилось: несколько раз охватывала непонятная тревога, а однажды — настоящий ужас и паника. Ужас сопровождался глухими звуками, доносившимися снаружи. При этом ровный, как метроном, стук сердца матери, который я переставал замечать уже через несколько минут, как не замечают тиканья ходиков, резко участился.

Когда мы обсуждали мой опыт с доктором, тот поинтересовался, не было ли напряжения и ссор между моими родителями в пору, когда мать вынашивала меня. Я напрягся, вспоминая семейные предания.

— Мои родители не любили друг друга. И меня не любили. Но понял я это поздно, после восемнадцати. Возможно, они ссорились и скандалили во время беременности матери, но с точностью утверждать не берусь. Время, начиная с которого идут мои первые воспоминания, не связаны с воплями и криками. Было спокойно… но сухо и холодно, пожалуй. Да, мое детство прошло в тишине, прохладе и сухости.

— Судя по степени ужаса, который вы испытали в опыте, то был не просто скандал. Думаю, отец попытался убить вашу мать. Оттого она испугалась с такой силой. А та тишина и спокойствие, о которой вы говорите, возможно, были следствием шантажа. Мать могла угрожать отцу полицией, если он хоть раз еще поднимет на нее руку. Страх и неприязнь с обеих сторон. Впрочем, это только предположение. Могла быть и автокатастрофа, в которой ваша мать чудом осталась жива, но испытала сильное потрясение. А отчего умерли ваши родители?

— От рака. С разницей в два года. Отец первый — я тогда учился на втором курсе колледжа.

— Понимаю, — Роу важно покивал головой, словно все сложности и трагедии моей семьи лежали у него на ладошке. Чистенькой белой ладошке с подвижными паучьими пальцами, всегда благоухающей розовой водой. — Им можно позавидовать.

— Позавидовать? — Меня поразил его цинизм. Захотелось тут же встать и уйти.

— Не кипятитесь, Норди. Лучше подумайте. Рак — болезнь истинно христианская. Врачи установили, что раковые клетки есть у каждого человека и их развитие лишь дело времени. Тот, кто умирает от инфаркта-инсульта, просто не успевает дожить до «своей» онкологии. А некоторые доживают, но не догадываются об этом: в старости ведь масса всяких болячек, к тому же многие пожилые люди банально бояться провериться и услышать приговор.

— И что из этого следует? Инсульт или инфаркт — кара Божья, а растущая опухоль, чей рост сопровождается дикими болями, милость?

— Вы говорите сейчас, как обыватель. Конечно, для человека толпы идеально покинуть этот мир во сне (незаметно) или от инфаркта (быстро), но для тех, кто живет осознанно, лучше всего медленная болезнь. Дабы успеть завершить все дела, попрощаться и попросить прощения, помириться с обидчиками, смирить все бури и страсти. И в этом отношении нет ничего лучше рака. Правда, с существенной оговоркой: если больной не беден и у него хватает средств на обезболивание. Для тех, кому хорошее обезболивание не по карману, последние дни превращаются в настоящий ад. Но ведь ваши родители, как я очень надеюсь, ушли на тот свет цивилизованно?

— Боль снимали уколами, да. Но панический страх смерти, в особенности у отца, приглушить не удавалось ничем.

— Мне показалось, они были христианами. Разве нет?

— И что из того?

— Ладно, закроем тему, раз она для вас так болезненна, — милостиво улыбнулся мне доктор. — Поговорите как-нибудь на досуге с Диной — вот у кого совершенно правильное отношение к этой болезни.

— У Дины онкология?!

Роу кивнул.

— Но как же тогда… — Я чуть было не спросил про ее запчасти, испорченные болезнью, но вовремя прикусил язык.

Доктор понимающе усмехнулся, но ничего не сказал.

Следующие два трипа были, по моей просьбе, связаны с прошлыми воплощениями. К сожалению, оба оказались сумбурными: мелькали отдельные сцены, детали домов, одежд, оружия, но связного сюжета не выстраивалось.

Я предложил включить в сеанс третьего человека, Юдит, вспомнив наш уговор. Немного подумав, Роу согласился. Правда, счел целесообразным первый сеанс в присутствии «исповедника» провести с ней.

Свободное время я уже давно проводил не в одиночестве, а общаясь с собратьями-подопытными, с «мартышками» и «приматами». Чаще всего с Джекобом. (По-видимому, это предусматривалось исследовательской программой, иначе он не попадался бы мне на каждом шагу.) У нас даже выработались маршруты прогулок, удобные для обоих. Обычно мы шли от центрального здания к пристани, оттуда по тропинке к Песчаному Лезвию. Там садились на облюбованную мной корягу, либо, исходя из обоюдных желаний, брели дальше.

В тот вечер мы немного задержались на пристани.

— И что бы это значило? — Джекоб кивнул на длинную фигуру в брезентовой куртке и сапогах с отворотами.

Мужчина с серебряными волосами, выбивавшимися из-под вязаной шапочки, помогал матросу копаться в моторе катера, о чем-то оживленно беседуя с ним с широкой, чуть заискивающей улыбкой.

— Не узнаете? — рассмеялся я. — Наш гордый варяжский гений во всей красе.

— И где же смокинг и накрахмаленные рубашки?

— Наконец-то нормально одет. И физическая работа на свежем воздухе старцу не помешает: даст бог, проветрит мозги. Надеюсь, работяге сейчас не цитируют немецкого гения. Иначе мне крайне жаль парня.

— Не жалейте! Этот парень — не мы, живо отошьет, не выбирая выражений, если старик ему наскучит. — Джекоб прищурился, вглядываясь. — Святая Мадонна! Он и впрямь помогает. Протирает замасленные железки, не боясь испачкать аристократические пальчики. Хотел бы я знать, что за переворот свершился в мозгах нашего чудака!

— И мне это интересно. Поделитесь, если найдете разгадку? Вчера застал его также за не совсем привычным занятием: ловил на удочку рыбу на пару с этим же молодцом, как видно, своим новым товарищем.

— Матерь Божья! А мне он говорил, что терпеть не может это занятие. Не в силах, видите ли, всаживать крючок в живую извивающуюся плоть червя. И не из брезгливости, а из жалости. Точно так же он, видите ли, ощущает боль рыбы, когда ее вытаскивают на берег и крючок рвет ей губу. С чего бы это старик изменил своим принципам?

— Мне он тоже что-то вещал с пафосом о боли и ужасе серебристой рыбки, которые пронзают его до судорог. Его кумир, помнится, сошел с ума, когда на его глазах кучер безжалостно хлестал лошадь. Поэтому с крючком и червем все понятно. А вот почему такая резкая перемена… Но, как бы то ни было, Ницу это на пользу. Посвежел, порозовел, помолодел. Варяжская кровь взбодрилась. Глядишь, и ненависть к Творцу мало-помалу исчезнет.

— Это вряд ли. Ниц ненавидит Создателя слишком сильно. Пожалуй, основное топливо его внутренней жизни — ярая ненависть. В сочетании с изысканной вежливостью и манерами наследного лорда это смотрится забавно.

— Не сказал бы. Романтик и поэт не может питаться одной ненавистью.

— Ладно, убедили. Но я имел счастье наблюдать его на таком накале ненависти, что ого-го! Голос подымался до визга, до ультразвука: «Бог умер!!!», «Он сдох от ужаса и стыда, осознав собственное ничтожество как творца и мыслителя!»

— И при этом столь потрясающая деликатность к людям, собеседникам, особенно к женщинам. Эти вечные «друг мой», «милая леди». Но я надеюсь на перемены в его мировоззрении. Разве не тот же Ницше сказал, что настоящий философ вынашивает и изнашивает свои убеждения?

— Сказал. Вроде как.

— Ну вот! Он передумает, и возвращать билет не захочется.

— Вернуть билет придется, — хмуро возразил Джекоб.

— Почему вы так думаете?

— Да просто он не нужен Пчеломатке. Мозги его она считает ординарными, и в этом есть резон, согласитесь: старик может лишь цитировать своего божка, но ничего нового, оригинального родить не способен. Будь он помоложе лет на пятнадцать, она, возможно, приспособила бы его для эротических утех. Но в нынешнем виде, с его состоянием здоровья — некачественный товар.

Меня покоробил его цинизм. Стало обидно за Ница: прекрасный аристократический старик — некачественный товар? «А сам-то ты кто? — чуть было не буркнул в ответ. — Грузный, краснолицый, нос репой, борода лопатой…» Впрочем, Мара отмечает в первую очередь мозги, а мозгами этих двух не сравнить: разные весовые категории. Тут мне крыть нечем, при всей моей симпатии к Ницу. Джекоб прав.

Но разве только умом и талантом ценна личность? Ниц и впрямь изменился в лучшую сторону, отчего было обидно вдвойне. Физическая работа и рыбная ловля сделали его оживленным, разговорчивым, энергичным. Морщины разгладились, в обычно скорбных стоячих глазах затеплились огоньки. Крайне жаль, если Джекоб не ошибся (а русский очень редко ошибается, черт его побери) и вскоре его безболезненно переправят на ту сторону, согласно контракту. Да, мозги его Пчеломатка не ценит. А на прочие нюансы типа золотого сердца и утонченного достоинства ей наплевать.

Может, замолвить за славного чудака словечко перед Майером? Все-таки мой креативный вклад, как меня уверяют, имеет здесь вес. Только вот как мотивировать просьбу? Пожалуй, скажу-ка я шефу (а он, соответственно, передаст жене), что беседы с оживившимся Ницем стимулируют мое воображение и мозговую активность. Пусть сам старик не способен рождать новые идеи, но его энтузиазм и юношеская пылкость, и постоянное упоминание величайшего мыслителя нашей эпохи играют для меня роль эмоциональной подпитки и ментального катализатора. И не для меня одного, как я мог заметить.

Я тихонько рассмеялся, радуясь собственной выдумке. И дал себе зарок поговорить с профессором в ближайшее же время.

Мы миновали косу с корягой и, не сговариваясь, побрели дальше, вглубь острова.

— Давайте поиграем в пророков? — предложил Джекоб. — Спрогнозируем будущее обитателей Гипербореи. А потом сравним, кто оказался точнее.

— Давайте. Хотя в том, что удастся сравнить, не уверен. Для этого ведь следует пережить всех.

— А вдруг? Начнем с главной фигуры, с королевы на шахматной доске.

— С Мары? Думаю, она сломается под гнетом своих страстей и сойдет с ума.

— Это нечестно, Норди: то, что она сойдет с ума, я сам вам сказал когда-то!

— Значит, мы мыслим солидарно. Огонь гордыни обрушит хрупкие перегородки разума. Беснование, бред. Умоляет прикончить себя в короткие промежутки прояснений, но никто ей не внемлет. Майер поспешно бросит ее и укатит к себе на Сейшелы.

— Я бы сказал, что не просто сойдет, но глубоко и необратимо. Участь бедняги Ницше. Тяжелое помрачение, идиотизм, при котором не говорят, а мычат и ходят под себя, размазывая испражнения по стенам.

— Вы жестоки к ней, Джекоб.

— Заслужила!

— Не так давно вы говорили о ней с восхищением. Впрочем, не буду спорить. Ну, а Ниц?

— Ниц скончается, но как-нибудь красиво, эффектно. Романтик, что поделать!

— А я думаю, мирно умрет здесь от старости. Юдит?

Джекоб вздохнул и задумался.

— Хотелось бы сочинить для малышки хоть что-то хорошее напоследок. Думаю, она поумнеет, откажется от своей нелепой идеи и научится вышивать. И уйдет, как и обещают глянцевые проспекты, в самом светлом и умиротворенном состоянии, собирая букет из ромашек и асмоделей.

— Хм. Вашими бы устами, Джекоб. Но мне в такую идиллию не верится. И ромашки здесь не растут.

— Пусть будут рододендроны.

— Ладно. А я лучше промолчу, чтобы не навредить девушке: вдруг мои слова материализуются.

— Не слишком ли самоуверенно? Но пусть. А моя персона?

— Вы сядете в позу Будды под деревом Боддхи и станете бесстрастны. Будете предсказывать, бормотать не глядя. Глаза выцветут. Этакий пустой сосуд, канал Божьего гласа.

Русский добродушно рассмеялся.

— Спасибо, вы на редкость добры ко мне. К сожалению, все будет прозаичнее: просто перережу себе горло.

— Надеюсь, вы шутите?

— Конечно, шучу. А что будет с вами?

— Не знаю, сказать по правде. А вы как думаете?

— Вы получите ответы на все свои вопросы и успокоитесь.

— Хорошо бы. У меня их не так много.

— Первый и главный: отчего судьба к вам столь несправедлива?

— Вовсе нет. Впрочем, это долгая тема…

За разговором мы вышли на укромную полянку. Прежде я ни разу на ней не бывал: проносило мимо. Дни устоялись теплые и солнечные: начало июля даже для северных широт — лето, и здесь, в тишине и безветрии, было особенно хорошо. В траве проглядывали мелкие звездочки белых и синих цветов, в кронах сосен и лиственниц перекликались птицы — не сварливые и грубые бакланы и чайки, а милые певуньи типа зябликов и синиц.

Выбирая место, где бы пристроиться с наибольшим комфортом, мы вспугнули девушку, которую поначалу не заметили — столь укромное место она нашла. Девушка читала книгу в тени можжевельника, подстелив на мох коврик для медитаций.

— Сидите-сидите! — махнул рукой Джекоб, когда она встрепенулась при виде нас.

Но девушка, прихватив коврик и низко опустив голову, промчалась мимо с видом вспугнутой косули. Меня поразило, что незнакомка беременна: просторная фланелевая рубашка не скрывала живот. Месяцев семь, не меньше.

— Ну, дела! — повернулся я к спутнику. — Неужели у них хватает совести приглашать сюда беременных?

— Положим, речь о совести в подобных случаях применима в большей степени к женщинам, — откликнулся русский. — Ведь это их решение, их выбор. Но думаю, все проще: она забеременела уже здесь. И не по своей воле.

— В смысле?

— Девушка, по всей видимости, из передумавших. А с ними особо не церемонятся. Видимо, ей уготовили роль «инкубатора».

— Очередная циничная классификация? Только вчера слышал это словечко от Юдит. Правда, объяснить его смысл она не удосужилась. Может, растолкуете, для чего на острове нужны новорожденные младенцы? Надеюсь, не для «запчастей»?

— Охотно объясню. Всё не так зловеще. Но вы же сообразительный человек, Норди (по крайней мере, производите таковое впечатление). Отчего бы вам самому не догадаться?

Выбрав солнечную проплешину в белых и голубых цветочках, Джекоб расстелил на траве куртку и жестом пригласил устроиться рядом.

— Задача нетрудная. — Усевшись, я вытянул ноги и прикрыл глаза, подставив лицо нечастым гостям здесь — теплым солнечным лучам. — Наверное, они пробуют вселить души умерших на острове в тела новорожденных? Что-то вроде контролируемой реинкарнации. Беременные выступают в роли своеобразных ловушек. В момент родов намеченный пациент безболезненно избавляется от своего физического тела. Возможно, это делается в соседней с роженицей комнате, чтобы максимально сблизить оба события в пространстве. Так?

— Умница! — порадовался за меня Джекоб.

— Но как можно заставить душу вселиться в конкретного младенца? Как такое сотворить, не будучи богами или, на крайний случай, их помощниками?

Русский пожал плечом в веселенькой клетчатой рубахе с закатанными рукавами.

— Задайте вопросик полегче. Возможно, перед самыми родами они гипнотизируют пациента. Показывают будущую маму и дают задание сразу после вылета из опостылевшего тела вселиться в данного конкретного малыша. Знаете, в чем еще трудность? До сих пор в религии и эзотерике нет однозначного мнения, когда происходит соединение души с эмбрионом. В христианстве это момент зачатия. Посвященный мудрец Пифагор считал, что в момент рождения. По другим источникам от третьего до шестого внутриутробного месяца. Заинтересовавшись этим вопросом, я справился у всезнающего Гугла, когда у человеческого зародыша появляются линии на ладони. Оказалось, что линия жизни — на 50-й день, головы — на 55-й, сердца — на 80-й. В дальнейшем линии меняются, и потому, наверное, нельзя с уверенностью считать появление первой признаком присутствия души. Но это четкий и красивый критерий, и, будь моя воля, после этого срока, то бишь 50-ти дней, я бы разрешил аборты лишь по медицинским показаниям.

— И все-таки как заставить душу вселиться в зародыш, будь то на 50-й день или на 85-й?

— Думайте, Норди, думайте! Что бы вы предприняли в данном случае?

Меня передернуло.

— Ни при каких обстоятельствах я не смог бы очутиться в таких случаях и решать подобные проблемы. Эксперименты с живой душой — это, знаете, не моё. Мне казалось, вы имели время, чтобы достаточно узнать меня, Джекоб.

— Жаль, — он вздохнул. — Но вы могли бы принять это как абстрактную задачу и попытаться пошевелить мозгами. Проблема-то интереснейшая, вы же не будете отрицать. Знаете, какая категория островитян следующая после «мартышек»?

— Помнится, вы говорили: «приматы».

— «Приматы» — переходный этап, своего рода стажеры. Думаю, вам понятно их отличие от прочих макак. А следующая и последняя категория?

— Не знаю, но попробую догадаться. — Джекоб раззадорил меня намеками на мой интеллект и сообразительность, и не хотелось упасть в грязь лицом. Совсем по-мальчишечьи. — Коллеги, должно быть? Те, кто переходят из пациентов в штат исследователей, благодаря активному сотрудничеству и генерации идей.

Джекоб заулыбался довольно.

— Здесь их называют «дваждырожденные».

— Как в буддизме? Забавно.

— Любой передумавший умирать словно рождается заново. Плюс акцент на насыщенную жизнь мозга, бытие в новом качестве. Вы, кстати, прямой кандидат в таковые. Если, конечно, не будете валять дурака.

— А вы, как я понимаю, уже пополнили собой когорту бескорыстных пытливых умов?

— О да. — Он прямо-таки лоснился от удовольствия. — И это знаменательное событие случилось вчера. Роу рекомендовал мои мозги Майеру, и тот, побывав на «мозговом штурме», не стал возражать. Хотя последнее словно, конечно, осталось за Пчеломаткой. Можете меня поздравить! Теперь я не тоскливый суицидник, а исследователь.

— Поздравляю, — буркнул я без особого воодушевления. — Значит, покидать опостылевший мир передумали?

— Ничего это не значит. Я ведь вам объяснял, когда совершу этот акт. Когда мозги забарахлят и работать им станет неинтересно. Будете стараться, Норди, и у меня появится повод вас поздравить.

— Благодарю покорно! Меня устраивает роль активного и сообразительного «примата» и в награду безболезненная кончина через месяц-полтора.

— Воля ваша. Кстати, если вернуться к теме беременных, в одной из этих очаровательных фемин зреет и мой ребенок. Не в той милашке на сносях, что мы вспугнули, нет — моей кровиночке всего пара недель.

— Мне кажется, заводить детей в подобных условиях, обрекая их изначально, с момента зачатия на роль «мушек», преступно и низко.

— Заводить детей преступно и низко в любой точнее нашей недоброй планеты, — парировал он. — Обрекая безвинные души на перманентный ад. Здесь же это низко в наименьшей степени. Начав с «мушек», рожденные на Гиперборее детишки станут учеными.

— Или пациентами.

— Или пациентами, — согласился он. — Тоже не самая плохая судьба. Но, по сути, тупик — что там, что там. «Господа! Если к правде святой мир дорогу найти не сумеет, честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой». Верные слова! — он вздохнул. — Только почему безумец? Навевали сны человечеству умнейшие его сыны. И благороднейшие. Разве не умен был Христос? А Будда? Ум и сострадание — вот что движет основателями мировых религий, творцами золотых снов.

— Как-то вы резко поменяли тему. От «инкубаторских» детишек к великим Учителям.

— Со мной такое бывает. Дух веет, где хочет.

— Тогда еще скажите: «Религия — опиум для народа». Кажется, эту цитату любили твердить вожди вашей несчастной страны, — хмыкнул я, не соглашаясь.

— Наши вожди ее перевирали. Полностью высказывание Маркса звучит так: «Опиум народа, душа бездушного мира». Красиво сказано, как бы ни относиться к теоретику коммунизма. А главное, верно.

— Если вам хочется считать лгунами Будду, Заратустру и Христа, ваше право. Я же лучшего мнения о божьих посланцах.

— Потому что вы еще не настрадались как следует, — буркнул русский.

— Я?! — Меня захлестнуло возмущением. Правда, тут же сообразил, что спорить и сравнивать, чьи раны глубже, чьи язвы болезненней, нелепо и смешно до колик.

— Или потому что глупы, — подбил итог безжалостный Джекоб. — Ладно, не обижайтесь. Приятно было побеседовать! — Он поднялся и потянул за рукав куртки. Пришлось тоже встать. — Хорошо здесь, на солнышке, среди пташек и лилий, но через десять минут у меня важный трип. Вы уж простите.

— Понимаю. Догадываюсь, что и наша беседа, судя по теме, тоже была не праздной болтовней, но профессиональной обязанностью. И именно эта полянка была выбрана не случайно.

— Ваша проницательность уже не удивляет: привык! — хохотнул он, очищая брюки от травинок. — Да, прогуливаясь с вами сегодня, я не только отдыхал, но и работал, выполняя порученное непосредственным начальством: дать вам необходимую информацию для выбора. У вас широкий выбор, Норди! Всякий бы здесь позавидовал. Вы можете отказаться от идеи добровольной смерти и перейти в штат исследователей. Это раз. Конечно, нужно будет согласие Мары, но для вас, и именно сейчас, это не доставит большого труда. Точнее, некий труд потребуется, но труд приятный, я бы сказал, сладостный. — Он подмигнул глумливо. — Можете, оставаясь «приматом», принять участие в проекте «целенаправленной реинкарнации». Причем, в двух качествах. Во-первых, как отец будущего ребенка. Уверяю вас, вам будет предоставлен выбор из нескольких женщин, и это никоим образом не будет выглядеть, как случка породистых собак. Больше того! — можно продолжать интимные отношения и после зачатия, это не только не возбраняется, но даже поощряется. Мне правда, хватило трех свиданий после зачатия, хотя будущая мамочка прехорошенькая, но я — особ статья: мне мало тела, хочется еще и мозга. Хочется поговорить — и до, и после, и даже в процессе.

— Вы будете смеяться, Джекоб, но я тоже. В противном случае мог бы удовольствоваться куклой из секс-шопа.

— Вы тоже? — казалось, мое признание его удивило. — Что ж, значит, вы меня понимаете. Параллельно с осеменением, если можно так выразиться, проделал немалую исследовательскую работу относительно сравнения двух видов энергий: сексуальной и творческой. На собственном опыте. Весьма результативно! — Джекоб забыл, что спешит на важный трип, увлекшись новой темой и слегка покачиваясь от интеллектуального возбуждения. — Бывали дни здесь, когда буйным цветом цвели обе, но чаще одна, творческая. В один из таких дней и поддался на уговоры стать экспериментальным отцом, — а вы, верно, решили, что к этому меня подтолкнуло буйство энергии первого рода, напор либидо? Нетушки! Вы никогда, Норди, не проводили сравнительного анализа? У них много общего: и той и другой наделены все, но в разной степени (за исключением полных бездарей и бедняг асексуалов), и та и другая направлены на созидание, поток и напор обеих меняется во времени в зависимости от самых разных причин. Но одна при этом имеет дело с плотным миром и универсальна, другая же — с тонким и бесконечно разнообразна. Очень важный момент: эти энергии параллельны, не связаны друг с другом. Дедушка Фрейд со своей сублимацией ошибся, как и во многом другом. Не догадался подумать на примере реальных гениев, сравнить супер-сексуального Пушкина с беднягой Гоголем, полового гиганта Толстого с девственником Андерсеном, и так далее. Знавал я в своей жизни и креативных асексуалов, и не менее креативных бабников…

Заметив, наконец, что тема не находит во мне горячего отклика (видимо, по складу натуры я ближе к Андерсену, чем к Толстому), русский вернулся к деловому разговору:

— Я немного увлекся, но, надеюсь, вы поняли главное: эти эксперименты крайне интересны, со многих сторон. Вы можете также стать тем, кто реинкарнируется. Опять-таки, учитываются пожелания относительно будущих родителей. Вы можете стать моим сыном, Норди, — ха-ха! (Впрочем, если я для вас не вышел личиком или коэффициентом ай-кю, нисколько не обижусь.) Думайте, решайте!

— А как же свобода? Ваш излюбленный пунктик.

— А что не так с моей свободой? Я делаю то, что мне нравится. Исключительно добровольно. И убеждать вас в данную минуту, Норди, не валять дурака мне тоже нравится. Поскольку вы мне симпатичны, даже несмотря на некоторую ммм… ментальную заторможенность. Так что моя свобода в порядке.

— Просто вы делаете хорошую мину при плохой игре. Уверен, работать «осеменителем» вас вынудили. Что бы вы тут не пели.

— Хорошо, пусть будет так: я свободен и несвободен в одно и то же время.

— Это как?

— Ну, если в терминах физики, то свободен как волна и несвободен как частица.

— Увольте меня, Джекоб, я профан в физике. А если то же, но в гуманитарной парадигме?

— А я профан в педагогике! — рявкнул он, рассердившись непонятно на что. — Терпеть не могу разжевывать и растолковывать. Но мне и впрямь пора. Надеюсь, пение пташек и аромат цветочков простимулируют ваши мозги в нужном направлении. Адьё!

Дружелюбно ухмыльнувшись на прощанье (сменив гнев на милость), Джекоб бодро зашагал по направлению к побережью. Метров через двадцать остановился, обернулся и прокричал, согнав мощью голоса стайку птичек с куста:

— А не хотите стать моим сыном, Норди? Отличная идея, подумайте! Они же все равно поймают вас в ловушку, они не дадут вам вырваться. Они посягают на законы кармы!

Глава 20 ТАНЕЦ КАЛИ

Когда после разговора с Джекобом я вернулся в свой домик, меня поджидал сюрприз. Точнее, не совсем сюрприз, поскольку повторное явление Мары было ожидаемо: со страхом и — к чему врать себе самому? — с нетерпением. Сюрпризом оказалось открывшееся мне действо.

Супруга Майера танцевала. В одиночестве, под восточную музыку, тихо льющуюся из плеера, на крохотном пятачке между столом, диваном и креслом. Увидев меня, лукаво улыбнулась и чуть кивнула, но не остановилась.

Я уселся в кресло и принялся рассматривать ее, внимательно и бесцеремонно. В первый визит шок и смущение застили глаза, теперь же если сердце и билось чаще обычного, то ненамного.

Гостья была облачена в полупрозрачную черную блузку с кружевами и такую же юбку, что соблазнительно обвивалась в танце вокруг бедер и ляжек. На круто выступающей груди лежало ожерелье из крупных неграненых аметистов, перемежаемых пластинами лабрадора. Камни постукивали друг о друга, отсылая мыслями к любимой богине: у Кали в ее священной пляске грохочут на шее черепа мужчин, а вместо юбки ноги и бедра обвивают снятые скальпы. И как ей не тяжело таскать на нежной полной шее такой груз?

Снова отметил ноздри, очень подвижные — самая живая часть лица и, пожалуй, всего тела. Казалось, они постоянно говорили: манили, убеждали, доказывали, на своем собственном языке, столь же непонятном, грациозном и притягивающим взор, как язык глухонемых. Интересно, есть ли связь с обонянием? Тоньше ли чувствует запахи эта женщина?

Полные руки с ямочками у локтей плавно, но темпераментно рассекали воздух. Почти каждый палец нагружал перстень с крупным камнем. Особенно выделялся один, на указательном персте правой руки: черно-блестящий, похожий на обсидиан. Темные иудейские очи искрили, манили, звали, тяжелые бедра колыхались беззвучным колоколом. Будь она помоложе и постройнее — вылитая Саломея, за чью страстную пляску не жаль отдать ничего.

Знойный танец гипнотизировал, брал в плен. Мне уже нравилось представлять, что это и впрямь богиня: спустилась с высот, посетила жалкого смертного, и на шее звонкие черепа, а ноги обвивает не шелк, а длинные черные лохмы скальпов. И руки… их не две, а восемь. Четверо левых карают: хлещут плетью, грозят, пронзают насквозь лезвием, разрывают с садистским сладострастием кровоточащую рану. Четверо правых благословляют: лаская, угощая, исцеляя прикосновением боль, сбрасывая одежду.

Вспомнились индуистские картинки с изображением вечной игры, вечного танца Шивы и Шакти — двух космических первоначал, мужского и женского. Мужчина темно-синий или черный, что символизирует Пустоту — Ничто, в котором заключено всё. Чистый Дух. Женщина светлая — она олицетворяет энергию, свет, движение и изменчивость, стремление сиять и нести жизнь. Интересно, что в китайской философии всё наоборот: инь — темное, женское, материальное, ян — светлое, мужское, духовное. Отчего так?

Впрочем, в данном конкретном случае верна индуистская модель: танцует воплощенная энергия, креативность, плодоносящая сила. Бедная Мара: Шакти без своего Шивы. Найдет ли она его, свою космическую пару? Если да, вместе они совершат невозможное. Даже, быть сможет, придумают способ аннигиляции души.

От богини и в этот раз исходил сильный сладко-пряный аромат. Смешавшись с потом, он стал еще пронзительнее. Сандал? Пачули?.. Оказывается, я соскучился на острове по приятным запахам. Пожалуй, это сильный ход с ее стороны, как и страстный танец. Под натиском совокупной услады для обоняния, глаз и слуха, могу ведь и сдаться… Почему бы и нет? Всего один разок. Этого хватит: она разочаруется, остынет к покоренной добыче и полностью переключится на Юдит, оставив меня в покое.

С последним аккордом восточной тягучей музыки Мара застыла возле меня. Молча нагнулась — тяжелые теплые камушки легли мне на грудь, разгоряченное от пляски дыхание щекотало шею. Я протянул руки, чтобы ее обнять — обреченно и жадно, тоскливо и горячо… но соблазнительница неожиданно отстранилась.

— Нет-нет, вы ошиблись в моих намерениях, — с придыханием проворковала она. — Я пришла поговорить.

Я перевел дыхание, постаравшись не показать, что раздосадован и разочарован.

— И о чем же?

Мара важно опустилась на диван, разгладила юбку. Поправила аметисты на шее.

— Вам известно, кто я?

— Жена профессора Майера.

— Больше, чем жена. Мозг профессора Майера, творческий дар, креатив, энергия. Остров Гиперборея — моя идея.

— Да, я слышал об этом. И еще — вторая снизу чакра профессора. Свадхистхана.

Она улыбнулась.

— Думаете, поддели? Для любой женщины это звучало бы комплиментом. Но не для меня: у меня раскрыты и активно функционируют все чакры, все семь. Вам понятно?

Я пожал плечами, промолчав. Безудержная самовлюбленность, на мой вкус, не лучшее человеческое качество.

— И вот еще что, уразумейте и запомните: Божья любовь воплотилась в Иисусе, божья мысль — во мне.

— Как-как? — я опешил.

— Повторить? Проблемы со слухом?

— Не слишком ли самодовольное утверждение?

— Нисколько. Известно ли вам, что Бог не может воплотиться в одном человеке полностью, но лишь частями, отдельными качествами или ипостасями? Целиком не вместит никто. Божий художественный дар — в Леонардо да Винчи. Дар креативный — во мне.

Интересно, к чему это она? Какова цель? Чтобы трепетал, благоговел, вожделел — пусть не как к женщине, но к гению? Смешно.

— Чему вы усмехаетесь?

— Так, забавная мысль промелькнула. Но, право, лучше бы вы продолжали танцевать. У вас это получается не в пример гармоничнее.

Она нахмурилась.

— Знаете, вам не удастся меня оскорбить. Не та силовая категория, не тот масштаб личностей. И я, пожалуй, пойду: что-то я заскучала тут с вами.

— Не смею задерживать.

Мара поднялась и разгладила кружева на юбке. И опять выдала то, чего я не ожидал (видно, ей нравилась простенькая игра под названием «А ну-ка, удивлю»): резко прильнула ко мне, обхватила обеими руками затылок и впилась поцелуем в губы. Первым порывом было откликнуться, податься навстречу, но, наученный недавним опытом, я не сделал ни единого движения. Просто пережидал.

Поцелуй длился долго — она явно переигрывала. Наконец, меня отпустили. Без единого слова или кивка воплощенная креативность Бога скрылась за дверью.

Обидно или лестно ощущать себя чужой игрушкой? Ни то, ни другое. Поначалу любопытно, но быстро надоедает. Мара интересна мне — как мозг, как гений (я уже смирился с таким определением, слыша его со всех сторон), как яркая амбивалентная личность. Но вот как женщина — стоило лишь остыть, отойти от знойного танца — нисколько.

Скорей бы супруга Майера охладела ко мне. Переключилась на другого мужчинку (дичинку), либо полностью посвятила себя умненькой отчаявшейся Юдит. Быть может, ее страстные пляски и ласки отвлекут девчонку от ее намерения. Обратят лицом в сторону бытия, а не абсолютной тьмы.

Глава 21 СЕАНС ГЛУБОКОГО ПОГРУЖЕНИЯ

Давно ожидал с нетерпением сеанса реинкарнационного гипноза Юдит: верилось, что знание о прошлых ошибках и трагедиях поможет девушке справиться с нынешней болью, и она передумает уходить насовсем. Хотелось оказаться полезным на пути выздоровления, хоть в чем-то. Подстегивал и собственный шкурный интерес: мне была обещана такая же помощь.

Мало чего так хочу в этой жизни (в оставшемся мне крохотном кусочке, кончике хвоста жизни), как узнать свое прошлое воплощение. Поскольку именно там корни нынешних мук и неврозов, истоки мучительных отношений с дочкой, да и вообще ответ на вопрос, не дающий покоя лет с семнадцати: Боже, за что?

В назначенный день и час явился в «комнату вечности», взволнованный и торжественный, словно на важный экзамен. Юдит уже лежала в капсуле с водой в синем в полоску купальнике, строго рассматривая искусственные созвездия над головой. Роу колдовал у диктофона.

— Я не опоздал, надеюсь?

— Вы — нет, — откликнулся доктор. — Опаздывает главный участник действа. Можно сказать, дирижер.

— Если и опаздывает, то не более чем на тридцать секунд, — раздался знакомый голос. — Вы же знаете, Роу, мою пунктуальность. Грех жаловаться.

Роу услужливо поцеловал протянутую руку Мары. Я сухо поздоровался.

Пчеломатка преобразилась: строгий медицинский халат салатного цвета, стянутые заколками волосы, минимум косметики. В голосе ни томности, ни кокетства. Она удостоила меня лишь беглого взгляда и сразу заговорила с доктором, обсуждая детали трипа.

Так вот кто тот таинственный гипнотизер, что посылал меня то на растерзание астральным демонам, то в теплые околоплодные воды, то к непробиваемой перегородке между двумя воплощениями…

Роу протянул Юдит кубик кислоты, и она проглотила его с улыбкой, по-детски облизнувшись, словно сладкое лакомство. Затем я был поставлен у капсулы справа от ее головы.

— Инструкции самые простые, Норди, — сказал психоаналитик. — Внимательно слушаете, что говорит Юдит, и поддерживаете с ней самую тесную коммуникативную связь: переспрашиваете, уточняете, задаете вопросы, если что непонятно, ободряете, если она чего-то пугается, утешаете, если горюет. Все ясно?

Я молча кивнул. Волнение мое возросло.

Мара встала в изголовье Юдит, в локте от меня, строгим голосом велела девушке закрыть глаза и расслабиться. Роу щелкнул, включая диктофон.

И сеанс глубокого погружения начался…

Ничего странного или необычного Мара не говорила: всё, как полагается в таких случаях. Юдит идет по зеленой травке, греясь на солнышке, под журчание ручейка… видит пещеру в скале, заходит, бредет все глубже и глубже, вниз и во мрак… а вот и дверь: старая, дубовая, обитая медью. Она открывает ее, и…

Но меня совершенно зачаровал ее голос. Бархатный, низкий, томный и властный, мощный и обволакивающий. Такой откроет любую дверь, хоть в тонкий мир, хоть в подсознание, хоть в саму преисподнюю. Странно, что до сих пор ни с Юдит, ни со мной у нее не получалось.

Меня так убаюкали интонации гипнотизера, что не заметил, как Юдит, войдя в свое прошлое воплощение, принялась что-то описывать. Спохватился лишь когда Мара замолчала, и в наступившей тишине девушка звучно окликнула кого-то по имени. Кажется, она крикнула: «Энрико!», или «Гирко!» К сожалению, обычно четкая речь Юдит стала сумбурной и малоразборчивой.

Пристыженный, я активно включился в процесс: задавал вопросы, поддакивал, ахал и охал. Попутно отмечая в сознании ошеломительные открытия, словно древний клад с золотыми монетами, проступивший из-под слоя дерна. Мужчина средних лет, за сорок. Судя по звучавшим именам, грек, серб или албанец. Умелый охотник, строгий глава большой семьи. Немногословен, суров, уважаем всеми вокруг… И это она? Умненькая малышка Юдит с острым носиком?

Первый визит в прошлую жизнь, как правило, охватывает несколько дней или часов, предшествующих кончине. Так и здесь: Юдит очутилась за несколько дней до своего выхода из физического тела. Предшествовали этому обстоятельства не просто тяжелые, но трагические.

В самом процессе я воспринимал их лишь на уровне эмоций: логика и ясное сознание буксовали. Кажется, что-то кричал, кого-то умолял, уговаривал, слишком глубоко погрузившись в ситуацию. Помню, что и Роу и Мара поглядывали на меня с беспокойством.

Когда все кончилось и Юдит открыла глаза, выйдя из транса, долго не мог отдышаться.

— Выпейте воды, — Роу протянул мне стакан. — И подите прогуляйтесь часок. Подышите воздухом, успокойте нервишки. Наша милая Юдит за это время тоже придет в себя. А потом приходите, и мы сообща попробуем нарисовать ясную и четкую картину. Сдается мне, опыт удался.

— Более чем, — бросила Мара.

Она смотрелась изможденной: видно, вложилась в эксперимент не меньше меня.

Вернулся, как и было велено, ровно через час. Нервы успокоились, но лишь на внешнем уровне. На глубине снова и снова переживал потрясение.

Мы собрались уже не в «комнате вечности», а в кабинете Роу. Мара отсутствовала. Юдит куталась в плед, словно ее трясла лихорадка, и пила горячий глинтвейн. Один раз я даже расслышал стук зубов о край бокала.

— Что ж, — начал доктор, придвинув к себе диктофон. — Надеюсь, оба участника эксперимента пришли в себя? Да, Юдит?

Девушка кивнула.

— Как я и предупреждал, выйдя из гипнотического транса, вы не будете помнить увиденное и пережитое. Разве что самое сильное ощущение непосредственно перед пробуждением. Но ничего страшного: сеанс записан на диктофон, и вы услышите свой собственный рассказ. И восстановите в деталях произошедшее, с нашей с Норди помощью. Для начала скажите, как вы себя чувствуете?

— От… — девушка запнулась и закашлялась. Она отпила глоток из бокала и произнесла, хрипло, но внятно: — Отвратно.

— Чудно! — подхватил доктор. — То есть не то чудно, что отвратно, а то, что помните свои последние ощущения. Итак, давайте поподробнее. Ваше состояние в момент пробуждения?

Юдит заговорила, медленно и четко проговаривая каждое слово:

— Пробуждение было безрадостным. Ломило виски, давило в темени, едко щипало в уголках глаз, во рту залег тяжелый привкус чего-то металлического. Последнее ощущение, о котором вы меня предупредили, было на редкость мерзким: адская смесь ярости, ужаса и отчаянья. И еще я кого-то проклинал. Ко всему прочему, сильно болела левая сторона груди.

— А сейчас? — быстро спросил доктор.

— И сейчас еще болит. Ноет, — Юдит потерла грудь под пушистым пледом и поморщилась.

Роу пощелкал кнопками диктофона и что-то отметил в своем блокнотике.

— Прошу прощения, — бросил он девушке. — Очень уж интересные результаты, хочется зафиксировать по свежим следам. И какие же у вас ощущения сейчас, спустя час после сеанса? По-прежнему тяжко? Сеанс получился на редкость сильным, и вы, конечно же, нуждаетесь в немедленной вербализации пережитого и психологической поддержке.

— Благодарю вас. Ломота в висках и тяжесть в темени стали слабее, но совсем не улетучились. Дышать стало легче, мысли потекли более связно. Но адская смесь эмоций не желает рассасываться. И в мозгу будто продолжает стучать кувалдой: «Будь ты проклят! Сучье семя, выродок, будь ты четырежды проклят!..» Ну и грудь, как я уже сказала, скулит и ноет, словно старая рана в непогоду.

— Пре-красно! — Роу вновь склонился к блокноту.

— Что ж тут прекрасного? — не согласился я. Но был проигнорирован обоими.

— Доктор, скажите честно: я покончила с собой? Точнее, покончил — ведь я был мужчиной, это я знаю точно. И всегда знала, с детства.

— Почему у вас сложилось такое впечатление?

— Ну как же? Последнее ощущение: предельное отчаянье и дикая ярость. Именно в таком состоянии отбрасывают ногой табурет или посылают пулю в рот.

— В рот? — заинтересовался психоаналитик. — У вас было ощущение выстрела рот? Осталось соответствующее болевое ощущение?..

— Нет, я же уже сказала, и даже дважды, что болит грудь. Левая сторона.

— Тогда при чем тут рот? Грудь — это ближе к истине.

— Значит, я выстрелил в сердце. Не так надежно, как в рот или висок, но романтичнее, — она грустно улыбнулась. — Знаете, я всегда подозревала, что в прошлый раз ушла добровольно. Ваш сеанс не открыл мне ничего принципиально нового. Видимо, мне повезло: имелось огнестрельное оружие. Охотничье ружье, как мне смутно помнится.

— А основания? — оживленно перебил ее Роу. — Основания для таких подозрений?..

— Дамоклов меч суицида висел надо мной, сколько себя помню. Висит, — поправилась она. — С чего бы иначе мне оказаться на Гиперборее? Такое ощущение, что это врожденное. Да и по логике кармы похоже: следующее воплощение у самоубийц обычно еще тяжелее, чем было. Задачи те же, условия хуже. Разве не так?

— Что ж, ощущение верное, — психоаналитик удовлетворенно потер ладошки. — Почти. Действительно, эмоции, испытываемые в последний миг перед смертью, окрашивают всю последующую жизнь. Это установленный факт. Но вы немного ошиблись. Вы не кончали с собой в прошлой жизни. Случилось нечто более тяжкое.

— Неужели бывает что-то тяжелее самоубийства? Шутите?

— Отнюдь. Бывает нечто потяжелее, и это именно ваш случай, милая Юдит. К сожалению. Но напрягите же фантазию, попробуйте догадаться сами. Норди, а вы догадались?

— Да. Кажется.

— Неудивительно: со стороны проще. Итак? — Роу воззрился на нее с выжидательной улыбкой.

Но Юдит не оправдала его ожиданий.

— Напрягаю изо всех сил. Но тщетно. Впрочем, вот: долгая мучительная казнь. Четвертование, котел с кипящим маслом, протыкающий насквозь кол…

— А ваши проклятия, значит, обращены к палачу?

— При чем тут палач? Он простой исполнитель. Видимо, я проклинал того, кто меня оклеветал или предал, тем самым отправив на казнь.

— Версия интересная. Но ваша прошлая жизнь, к счастью, протекала в те времена, когда подобных зверств уже не было. А главное: вы бы тогда запомнили сильнейшие телесные муки. А не только душевные.

— Вы правы. Из телесных мук только боль в груди, но это, конечно же, не тянет ни на колесование, ни на кипящее масло. Значит, самоубийство — как квинтэссенция душевных мук. Ничего другого в голову не приходит. Предел душевных мучений — в этом меня никто не поколеблет — то, что испытываешь, перед тем как казнить самого себя.

— Скажите, Юдит, вы совсем не помните, к кому были обращены ваши проклятия?

— Увы, нет. Вероятно, того, кто довел меня до выстрела в сердце. То были мои последние слова, как я понимаю.

— Обычно, если кого и проклинают в момент добровольного ухода, то Творца или злую судьбу, в случае атеиста. А ваше проклятие, как я понимаю, относилось к вполне конкретному человеку.

Я начал терять терпение.

— Роу, может, хватит издеваться над девушкой? Юдит сказала, да и мы с вами слышали, что там присутствовали слова «сучье семя». Вряд ли это определение подходит к Всевышнему. Прошу, не тяните кота за хвост! Он не резиновый, не дай бог, оборвется. Вы видите, что Юдит не может вспомнить — к чему ваш садизм? Включите диктофон, и она как-нибудь сама разберется, кого и за что осыпала проклятиями. Если нет, я ей подскажу.

— Ваш эмоциональный выплеск, Норди, вряд ли поможет Юдит или поддержит ее психологически, — сухо отчитал меня доктор. — Диктофон мы обязательно включим. И совсем скоро. И совместно проанализируем, от и до, всю запись. Но мне все-таки хочется, чтобы вы, Юдит, догадались сами. Чтобы вас, так сказать, озарило. Тряхануло инсайтом! Это важно — потом вы поймете, почему. Что может вызвать у человека, вполне выдержанного и мужественного, не труса — могу вас заверить: слюнтяем и бабой в прошлом воплощении вы не были — такое отчаянье и такую ярость? И ужас. Ведь был и ужас, признайтесь?

— Был.

И тут ее озарило, судя по выражению лица. Сверкнула черная молния, высветив внутренность подсознания мертвым светом.

— Меня убил любимый человек?

Роу захлопал в ладоши.

— Браво! Я верил в вас, и не ошибся.

— «Сучье семя»… Вряд ли это любимая женщина или преданный друг. Скорее так говорят о детях. Меня убил… мой сын?

Роу кивнул, уже без улыбки. Складки у губ сложились в гримасу сочувствия. Глаза, правда, продолжали взирать с бесстрастным любопытством.

— Да. Младший сын. Самый любимый.

— Бог мой… Но за что?

— Мы включим сейчас диктофон и сообща разберемся.

Разбирались мы долго, часа четыре, по многу раз прокручивая запись на диктофоне.

Юдит с удивлением заметила, что не узнает свой голос на пленке: низкий, надтреснутый, резко отличающийся от ее обычного тембра. Интонации были то спокойными, то грозными. В самом конце прорвалась чудовищная, до ярого крика, боль. И проклятие.

— Боже, — пробормотала она в ужасе. — Неужели я так говорю, когда волнуюсь и не контролирую себя?

— Было от чего волноваться, — буркнул я, глубоко вдохнув, чтобы не задохнуться от сочувствия.

Постепенно общими усилиями нарисовалась более-менее связная картина.

В прошлый раз Юдит приходила на землю лет 200–250 назад. Простым охотником и пастухом. Жила в горах («Потому меня так тянет к суровым пикам!»), в небольшой деревушке.

— Вы бывали когда-нибудь в Албании, Черногории или на Крите? — поинтересовался Роу.

— Нет, не приходилось.

— Жаль: возможно, вы узнали бы места. Это где-то там. А может, на Корсике.

— Разброс стран немаленький.

— Горы, простая пастушеская жизнь и кровная месть. Кстати, на Корсике и на Крите она до сих пор существует.

— Из-за этой самой кровной мести меня и убили, — горестно заключила девушка.

Он был уважаемым человеком в своей черногорской или критской деревушке, что ютилась высоко в горах, над Ионическим морем. Немногословный, основательный, сильный. Глава семьи: жена, трое детей, старики-родители. Вендетта была застарелой, и многие ее участники с обеих сторон втайне мечтали поставить точку: слишком много юношей и взрослых мужчин полегло за тридцать, без малого, лет. Но никто не ставил, боясь запятнать свою честь. Кровь лилась, все новые вдовы одевались в черное, а матери каменно молчали, идя за гробами сыновей (рыдать в этом суровом стране даже женщинам считалось стыдно).

Его звали Грегос. Он никого не убил, хоть и принадлежал к враждующему клану. Ему претило убивать людей. Иное дело — косули, кабаны и черные горные лисы. Сыновья же, особенно младший, горели жаждой мести и учились, уже лет с семи, метко стрелять из ружья и владеть ножом.

Ему было около сорока пяти, когда это случилось. В жаркий июльский полдень на охоте он встретил раненного молодого парня. Врага. Его травили, как зайца, сразу трое, и кто-то прострелил ему плечо — возможно, один из двух его сыновей. Каким-то чудом парню удалось спрятаться в густых кустах под обрывом у речки, и его не заметили. Грегос тоже прошел бы мимо, если бы не его охотничий пес, учуявший кровь и страх и принявшийся, сбежав с тропы, заливисто облаивать кустарник.

Юный враг готовился дорого отдать свою жизнь: он направил на Грегоса нож, ходивший ходуном в слабой от потери крови руке. Тот коротко рассмеялся, без труда выбил нож на землю и склонился над раной. Она не была смертельной, но сильно кровоточила, и охотник наложил повязку, оторвав полу своей домотканой рубахи. За этим простым действом они разговорились. Так, ни о чем особенном. О жарком солнце, о холодной речке, о жгучей ране навылет. И о кровной вражде: кажется, он был двоюродным внуком того охотника из села, лежащего за перевалом, из-за которого и закрутилась тридцать лет назад кровавая история. Но об этом всего два слова. О чем тут говорить? Все и так понятно.

Было ясно, что до дому парень не доберется: десять миль без малого, да еще в гору. И Грегос предложил ему дойти вместе до его деревушки, что была всего в полутора милях. А там отлежаться в его избе до полного исцеления. Он клятвенно обещал, что в его доме внук врага будет в полной безопасности. Поколебавшись, парень согласился. Собственно, иного выхода у него не было. При поддержке Грегоса он сумел доковылять до села, и хозяин устроил его в самой светлой из своих комнат и велел жене промыть и заново перевязать рану. В доме, как, впрочем, и во всей округе, царил строгий патриархат. И жена, молчаливая, торопливая женщина, задала только один вопрос и, получив в ответ кивок, не посмела ни возразить, ни расспросить о подробностях.

Выйдя после всех хлопот гостеприимства во двор, Грегос лицом к лицу столкнулся с разгоряченными сыновьями, сжимающими в руках ружья. А за калиткой толпились односельчане, главным образом, молодежь, и хмурые лица их были красноречивы.

Грегос спокойно сказал сыновьям — но так, что слышали и сыновья соседей, и сами соседи, и внук врага, затаившейся на лежанке у окна в горнице, что раненого никто не тронет, и он будет жить в их доме до полного выздоровления. Не тронет его никто и в лесу, по пути домой. Больше того, поскольку человек этот будет жить под его крышей и есть его хлеб, из врага он превратится в названого брата. И тот, кто посмеет обидеть его названого брата, будет иметь дело с ним, Грегосом.

Не то чтобы короткая речь понравилась односельчанам, но авторитет сурового охотника был столь велик, что, глухо поворчав, мужчины разошлись по домам. И старший сын, молчун и бобыль, пожав плечами, без единого слова зашел в дом и поставил ружье в угол.

Но не младший, Энрико.

Младший пришел в бешенство. Он заорал, что если Грегос не отдаст им «вражьего выблядка», то опозорит весь их род. Он осыпал отца страшными ругательствами. Мать и сестра в ужасе пытались оттащить его, утихомирить, но силы были не равны. Ярость превратила невысокого худощавого мальчишку в раненого буйвола. В разбуженного зимой медведя. Наконец он дошел до того, что пообещал убить — если отец не пустит его в дом и даст совершить возмездие — вместо врага его самого.

Грегос не пустил его в дом, и он сдержал обещание.

Жаль, что он выстрелил в грудь, а не в лоб. Тогда Грегос умер бы сразу, и последним его ощущением был бы гнев, или, быть может, надежда, или досада. Но не проклятие — проклясть бы он не успел. Выстрел в сердце дал ему две минуты жизни…

Юдит, с помощью диктофона, Роу и меня, вспомнила. Больше того, она вспомнила не только трагический финал, но и годы до этого.

Прикрыв глаза, бледная и сосредоточенная, она рассказывала:

«Меня убил мой младшенький, Энрико. Я любил его больше остальных детей. Больше Марио, старшего, плечистого, молчаливого и недалекого. Больше Альмы, дочери, смешливой, быстроногой и неумолчной. Даже больше Анки, жены, хотя женился, видит Бог, по любви, пойдя ради нее вопреки воле родителей, не желавших вводить в дом невестку из очень бедной семьи.

Он был и похож, и не похож на меня. Такой же вспыльчивый, горячий, властный. Но при этом меня нельзя было назвать веселым, говорливым, душой общества. А Энрико был душой. Девчонки бегали за ним настырными табунками. Приятели старались подражать, даже в мелочах: в манере курить, перебрасывая пеньковую трубку из одного угла рта в другой, манере драться — словно нехотя, но очень ловко. Вспыльчивый нрав провоцировал ссоры и конфликты, но даже несправедливо обиженные быстро его прощали: за бесшабашное обаяние, легкость языка, простодушный юмор.

Он был изрядно ленив, и в детстве я не раз хлестал его худой зад свежими прутьями ивняка: когда заставал валяющимся на траве или плещущимся в горной речушке с ледяной водой, в то время как старший брат и сестра трудились во дворе или на огороде. Но розги, а позднее и ремень с медной пряжкой, ничему не научили. И в восемнадцать от него было мало проку в хозяйстве: если за целый день принес пару ведер воды или наколол охапку дров — уже достижение, вызывавшее неумеренные похвалы женской части дома.

Лентяй, гуляка, бабник, драчун, брехун. И еще пьянчуга — любил посидеть с дружками в деревенском кабачке, порой приползая домой на бровях, в буквальном смысле: брови, как и редкие усики, оказывались присыпанными землей. Казалось бы, за что любить такого? Анка, жена, называла его «золотое мое солнышко», подкладывала за обедом лучший кусок, дочка, что была старше на пять лет, баловала до неприличия, шила нарядные рубахи. Я не позволял себе нежностей и старался говорить с ним сурово и коротко. Мог припечатать словцом «дармоед», «бездельник», «нахлебник». Но, когда в одну из вьюжных зим — ему было шестнадцать — он подхватил воспаление легких (гоняясь за девками в распахнутом полушубке), не спал ночами, сидя у его постели, приводил и привозил докторов со всей округи, расплачиваясь тем, что было отложено на черный день, пока не спал жар и он не перестал жалобно стонать и бессвязно бредить.

Ему было девятнадцать, когда он меня убил».

— Итак, последний вопрос, но весьма существенный. — Роу побарабанил насекомьими пальчиками по столу, лишь только Юдит умолкла. — Кем явился для вас ваш младший сын в этой жизни? То, что вы встретились вновь, и в очень близких отношениях, несомненно: кармический узел завязан крайне крепко. Итак, кто?

Юдит молча пожала плечами.

— Так-таки и не знаете? А если подумать, проанализировать отношения с близкими родственниками и друзьями? Был ли кто, кто вас любил и в то же время ненавидел? Или тот, кого любили и ненавидели вы сами?

Я подался вперед, открыв рот, но доктор осадил меня:

— Не сомневаюсь, Норди, что вы догадались, но мне нужно, чтобы озарение посетило Юдит. — Он опять повернулся к ней. — А может, кто-то из близких пытался вас убить, но, к счастью, не получилось?

— Да. Вот и озарение, второе за вечер. — Юдит тихо засмеялась. — Такой человек был и есть: ненавидел, любил, дважды чуть не убил. Мой отец.

Глава 22 ИСПОВЕДЬ МАРЫ

Она опять пришла ко мне неожиданно. И как же оказалась некстати!

Я сидел в своей избушке, мрачно прихлебывая крепкий чай, оглушенный, потрясенный услышанным и увиденным на сеансе. Нынешний отец Юдит, будучи в прошлом любимым сыном, застрелил ее из ружья. Может ли такое быть? Не сон ли это, не бред ли перекормленного эзотерикой и уставшего от медитаций мозга?..

Слегка переварив ужасное открытие, я осознал, что боюсь сеанса, который обещал провести доктор со мной. Боюсь до паники, хоть и жадно мечтаю получить ответ на свой главный вопрос: о ней, о той, что сейчас живет на земле моей дочерью. Сумею ли из невнятного бурчания на диктофоне определить, что за роль играла в моем прошлом та, что дороже всего остального мира? А вдруг история окажется столь же страшной, как и у Юдит? И как же с этим жить потом…

Впрочем, жить-то совсем недолго. И я готов к не к одному, но к десяткам сеансов, лишь бы узнать истину. А страх… наступим ему на горло.

И тут, вклинившись в мои душевные бури, явилась она.

Не постучав, лишь слегка поцарапав дверь и тут же распахнув ее. К счастью, я был одет и даже причесан — не успел еще расслабиться перед сном. При виде гостьи от неожиданности поперхнулся чаем. Мара рассмеялась, низко и бархатисто, по-своему истолковав мою панику, и потрепала меня по плечу, оцарапав сквозь тонкую ткань рубашки ногтями, покрытыми ярко-лиловым лаком.

— Бедненький! Нельзя же так — можно захлебнуться. Не бойтесь: на этот раз я пришла по вашу душу, а не по ваше тело (не столь уж привлекательное, говоря откровенно). Мне нужен иной ваш орган, чем вы подумали, а именно — уши. Два чутких внимательных уха. Я хочу выговориться.

Одета она была как всегда нарядно и соблазнительно: в длинное шелковое платье. Ткань почти светилась, а переплетение голубых, синих и лиловых полос и спиралей вызывали слабое головокружение. На полной шее блестел тройной ряд прозрачных голубых камней, похожих на сапфиры. Пальцы щедрее обычного унизывали перстни. Интересно, по какому поводу нынче праздник?

— Как я понимаю, вопрос, желаю ли я быть парой ушей и впитывать ваши исповеди, не стоит? — Я хмуро кивнул ей, отставил недопитую чашку и вытер губы салфеткой.

— Не стоит, вы совершенно правы. — Она уселась напротив, положила в чистую чашку пакетик чая и налила кипяток. — Почаевничаю с вами, пожалуй. С чаем как-то уютнее.

— Вряд ли сейчас из меня получатся уши хорошего качества. Вы же знаете, я только пришел с сеанса глубокого погружения Юдит. Результаты оказались столь ошеломительны, что…

— О, ничего не хочу слушать! — она помахала ладонью. — Если мне станут интересны ваши впечатления о сеансе, я справлюсь у Роу или приду сюда в очередной раз. Сейчас моя цель иная. Хорошо, раз вам не нравится образ чутких ушей, заменим его другим. Когда выговоришься, испытываешь немалое облегчение, не так ли? Как при мочеиспускании после длительного периода терпения. Вам не нравится и этот образ, образ ночного горшка? Потерпите. Для вас наш сегодняшний разговор тоже окажется небесполезным.

Я смирился, проглотив оскорбление. Терпеливо вздохнул и приготовился слушать. А что еще оставалось? Говоря по правде, было и впрямь любопытно, что собирается излить на меня потрясающая, во всех смыслах, женщина.

Что ж, побудем ночным горшком. (Надеюсь, по крайней мере, он фарфоровый и изящный.)

Поначалу Мара долго разглагольствовала о разных видах любви. Она много любила, страсти проснулись в ней рано, лет в десять. Но сильнее всего полюбила три года назад. Влипла, как девочка, попала в плен, из которого не выбраться:

— …Совсем мальчишка — загорелый, зеленоглазый, чернявый. Длинные ноги, узкие бедра — полный набор. Красив, как глянцевый постер. Испанские мужчины недаром считаются самыми красивыми из европейцев. Вот, взгляните! Срециально прихватила для вас, чтобы не выглядеть голословной, — она вытащила откуда-то из складок платья фотографию и протянула мне.

Юнец с темными волнистыми волосами и наглым взором прозрачных глаз. Черты лица правильные, ничего не скажешь. И брови-ресницы угольно черные. Но и только.

— Я немножко поработала в фотошопе, чтобы акцентировать основное. Никакое фото, даже гениальное, не передает полного впечатления от прекрасного лица. Красота — великая сила. Говорят, что больше всего могущества в знании, но это не так: красота, концентрированная, абсолютная, как у него, пронзает насквозь и овладевает полностью, и никакое знание над мощью ее не властно. — Она усмехнулась со значением. — Но как он был мелок, боже мой! Чудовищный контраст между внешним и внутренним. Через три месяца после начала нашего романа он загремел в тюрьму: ограбление. Тогда я выкупила его без большого труда: жена судьи, шизофреничка, годами лечилась у Майера. Естественно, я ждала благодарности и пристойного поведения, но какое там! Через полгода опять тюрьма. И уже серьезно: убийство с целью наживы двух человек. Сопливый мальчишка, мразь! Он оказался совершенно гнилым внутри. На свидании клялся, что сидит по навету, невинно, но то была ложь. Он зарезал мужчину и его семилетнюю дочку. И лишь потому, что тот (его приятель, кстати) получил за продажу фермы хорошую сумму и хранил наличные дома. Подлый убийца! Но что я могла поделать? Я попалась, намертво. Влипла, как чайка в разлитый в океане мазут. Его душонка — вонючая плесень, но тело… бедра… зелено-золотые глаза… А манера облизываться каждый раз после секса подвижным, острым, влажно-розовым языком… Боже мой. Долго перечислять, что пришлось мне вытерпеть, какие преграды преодолеть, чтобы вытащить его из-за решетки во второй раз. Все наши с Майером сбережения, все мои драгоценности полетели в тартарары. Против него была масса улик и ни одной зацепки для защиты. Но я сделала невозможное. Я всегда ставлю перед собой немыслимые для простого человека задачи и побеждаю. Подлый щенок обрел свободу. Пожизненный срок получил невиновный бедняга, к его несчастью, тоже знавший о продаже фермы и наличных. О, как же я его любила! Все любови, о которых с придыханием пишет литература, смакует живопись, пиликает музыка, по сравнению с моей — парафиновые свечки рядом с огнедышащей мартеновской печью. Но что он сделал, как вы думаете, через два месяца после освобождения?

Мара вперила в меня жаркие очи. Я подождал с полминуты, проверяя, не риторический ли это вопрос. Глаза требовали ответа, ноздри трепетали, как жабры у вытащенной на берег рыбы.

— Наверное, ушел к молоденькой? — выдавил я, уже в процессе говорения осознавая с ужасом, как оскорбителен мой ответ. Словно звонкая пощечина с замахом.

Мара презрительно расхохоталась.

— Посмел бы он! Нет, я сама прогнала его прочь. Слишком велик был перепад. То есть мне даже нравился перепад возраста, перепад жизненного опыта и даже перепад интеллекта. Это возбуждало и подстегивало, давало возможность чувствовать себя не только возлюбленной, но и матерью, и учителем (учителем начальных классов, надо признаться). Но не перепад чувств, о нет! Этот гнилой зеленоглазый зверек уверял, что любит, что обожает до безумия, но объятия его становились все короче, все холоднее. Я прогнала его, когда почувствовала, что он приходит ко мне то ли из чувства долга, то ли из благодарности. А скорее всего — от страха. О, с каким треском я вышвырнула его из своей спальни! И тут же поняла, что должна его уничтожить. Нанесший мне столь сильное оскорбление не должен жить, дышать, радоваться, совокупляться. Но мне мало было просто погубить маленькую грязную тварь. Обычная смерть жалкого уголовника не доставила бы ни радости, ни даже облегчения. Просто убить? О, совсем несложно: киллер не запросил бы много за этот человеческий мусор, больше того, я нашла бы мужчину, который прикончил бы мальчишку за пару ночей со мной. Это было пустяковой задачей. Но мне мало было убить.

Мара замолчала и перевела дыхание. Мрачные глаза буравили меня с напряжением, ноздри трепетали еще неистовей, как флаги на сильном ветру. Чего она ждала? Сочувственного кивка?

Я послушно кивнул. И она снова заговорила, словно я нажал на кнопку «вкл»:

— Мне нужно было уничтожить его совсем. Растереть в труху не только стройное загорелое похотливое тельце, но и гнилую душонку. Загасить искру. Аннигилировать. Но вот как? Без чужой помощи в этом сложном деле не обойтись. И тогда я придумала остров Гиперборею. Всё, всё здесь, — Мара повела тяжелым подбородком в сторону окна, за которым высились поросшие можжевельником сопки и белел кубик лечебного корпуса, — плод моего мозга. От Майера нет ничего. Мой муж очень глуп и примитивен, но, к счастью, зверски честолюбив. Отличное сочетание в умелых руках. Его пленила идея экспериментировать на живых людях, которым некуда податься, некому пожаловаться. Он понял, что благодаря мне имеет все шансы стать величайшим в истории психологом-исследователем. Он рискнул всем, продал последнее, что у нас было — дом, и вот мы здесь. И он, он тоже здесь. Дожидается своей участи!

Последнюю фразу Мара произнесла с горделивым смехом.

— Испанец? — уточнил я.

— Кто же еще? Хотите, покажу его вам? Впрочем, нет, еще рано. Потом, попозже, и при условии, что будете правильно себя вести.

— Вы его прячете?

— Что-то вроде того. Деться ему некуда — с острова Гиперборея не уезжают. Теперь вы понимаете, зачем мне нужна исследовательская группа и креативные мозги? Задача слишком сложна: загасить бессмертную искру, пусть и тусклую, раздавить, как червя, смрадную душонку. Он не должен больше перерождаться, крутиться в колесе сансары. Это сложно осуществить, но я справлюсь, я своего добьюсь!

Мара поднялась, удовлетворенно усмехаясь. Она забыла про свою чашку, и та осталась нетронутой. Прежде чем выйти, бросила:

— Допивайте свой остывший чай и не подавитесь, мой любезный ночной горшок! Я наполнила вас по горлышко, и теперь мне легко и хорошо. Я полетела!

Она расхохоталась, совсем по-девичьи, звонко и глуповато, и хохот долго еще был слышен снаружи.

Меня не задела ее намеренно оскорбительная фраза о ночном горшке. Было не до обид: Пчеломатка разбередила рану, затронула столь болезненную и столь значимую для меня тему — о любви.

В пору увлечения мифологией, которую мне нравилось видеть неким зашифрованным знанием о законах мироздания, не раз размышлял о греческой богине любви Афродите. Будучи дочерью Урана, рожденной весьма своеобразно: из океанской пены, в которую добавилась кровь и сперма детородного органа, отсеченного у отца безжалостным сыном-Хроносом, она старше всех прочих олимпийцев и, следовательно, представляет собой более первичную и мощную силу. По отношению к главе богов Зевсу она является тетей. А для Хроноса-времени — сестра.

Греки молодцы, они уловили суть. Больше того, создали развернутое учение о видах любви, коих, согласно Аристотелю, целых шесть. От самой высокой и жертвенной — агапе, до рассудочной прагмы, напоминающей брак по расчету. Мара, несомненно, пылает любовью-манией, которая в родстве с одержанием или тяжким психозом. Жгучий коктейль из страсти, ревности, ненависти, желании поглотить поддавшегося и уничтожить отвергнувшего. Поистине, именно к этому виду любви подходит образ спермы, смешавшейся с кровью в безбрежной океанской воде.

Любовь — исконная космическая сила, потому без нее нельзя. Можно обойтись без денег, крыши над головой, без разума, без здоровья. Но не без любви.

В одном из романов Айрис Мердок, что запал в душу в юности, была фраза: «Без любви человек умирает, как затравленная крыса». Она звучала по поводу самоубийства сестры главного героя, ничтожной и никчемной старухи. Когда прочел ее, еще не знал, что запомнится на всю жизнь. Что окажется лейтмотивом моей жизни, ее девизом.

Клеймом.

Глава 23 ЮДИТ

Несмотря на поздний час, едва за Марой закрылась дверь и утихла разбуженная ею душевная буря, я бросился разыскивать Юдит. Уже не церемонясь, постучал к ней в избушку (она жила одна, как и я: соседку с неделю назад благополучно переправили на другую сторону подземной реки). Волнуясь, объяснил, что пришел с очень важной вестью. И был, с большой неохотой, то ли реальной, то ли нарочитой, впущен внутрь.

У Юдит оказалось очень холодно. Она была в толстом свитере ручной вязки и шерстяных носках. Открыв дверь, вернулась на диван, где сидела, укутав одеялом ноги.

— Бог мой, Юдит! У вас проблемы с отоплением?

— Видимо, да.

— Так отчего вы не скажете Лаггу? Он тут же пришлет сантехника. Днем тепло, но ночи еще холодные. Невозможно жить в таком морозильнике: вы подхватите воспаление легких.

— Было бы замечательно. Но о чем вы пришли поговорить? Тема отопления не особо мне интересна, уж извините.

В комнате не было ни стула, ни кресла, и я присел на диван, осторожно, стараясь не задеть ее ноги. Юдит выглядела изможденной и апатичной. Под глазами тени, зрачки безжизненны.

— Юдит, что с вами? Вас так расстроило путешествие в прошлую жизнь?

Она дернула ртом.

— Все то же, Норди. Ничего нового или обнадеживающего это путешествие мне не открыло.

Меня подхватила щемящая волна нежности и жалости.

— Маленькая моя… — голос дрогнул.

Юдит тут же злобно сощурилась и отодвинулась к самому краю дивана, хоть я ее не касался.

— Не маленькая и не ваша! Мне двадцать девять — вполне зрелый возраст, чтобы принимать самостоятельные решения. Вы пришли опять меня отговаривать от окончательного конца? Мне ненавистно это мироздание, и я скажу ему: «Прощай! Будь ты проклято».

— Вы заброшены в чулан мироздания. В темный, холодный, вонючий и тесный чулан. Как же можно, обитая в чулане, судить о мироздании в целом?

— Можно. Одно ваше словечко «заброшена» говорит о многом. Меня забросили — как шелудивую собачонку, как ненужную ветошь. Будь проклято мироздание, в котором есть господа и рабы, палачи и жертвы. В котором сын стреляет в отца, а отец душит дочь. И вы, с вашими уговорами, будьте прокляты!

Она показала мне средний палец (длинный и дрожащий, как струна) и вжалась в угол дивана. Серые глаза блестели яростно и враждебно.

— Уходите!

Лопух. Кажется, я умудрился окончательно испортить с ней отношения. С единственным человеком здесь, которого подпустил к сердцу. Второй промелькнувшей мыслью было: хотел бы я такую дочку? Пожалуй, нет. Злюка. Это хуже, чем бесчувственная шлюшка. Или лучше?

— Меня не задевают ваши оскорбления. — Я не тронулся с места. — И вы ошиблись, я пришел вовсе не с уговорами. Это действительно важно. Знаете, зачем Мара ищет способ уничтожить душу? Думаете, чтобы удовлетворить запросы эксцентричных пациентов вроде вас?

Юдит холодно, но уже без ярости, покосилась на меня и ничего не ответила.

— Кстати, для справки: Майер ввел вас в заблуждение. Ни единый человек, кроме вас, не пожелал прибегнуть к столь радикальной мере отмщения Творцу. Слова о четырех-пяти единомышленниках — наглая ложь. Вы одна, Юдит, оказались столь безрассудной максималисткой.

Она усмехнулась краешком губы.

— Даже если вы не врете сейчас, что из того?

— Я не вру: для лжи у меня нет мотива. А то, что из-за желания одного пациента Майер и его женушка не стали бы так стараться: закупать сложнейшее оборудование, сутками не вылезать из сети в поисках новейших открытий в физике, устраивать мозговые штурмы, проводить жестокие эксперименты.

— И?

В глазах было недоверие с ноткой презрения.

— Цель у них другая. Вовсе не ублажить малышку Юдит. Жаль вас расстраивать, но…

Я сокрушенно вздохнул. Наглое лицемерие: немного сбить спесь с самонадеянной злючки было приятно.

— И какая же это цель? — поинтересовалась она. — Не тяните кота за хвост: он может вспылить и расцарапать вам физиономию.

Проглотив очередное оскорбление, я посмотрел измученной хамке прямо в глаза и сказал, тщательно проговаривая каждое слово:

— Цель самая банальная: месть. Мара хочет отомстить отвергнувшему ее мужчине. Просто убить, или заключить в темницу, или, скажем, кастрировать ей мало. Масштаб ее личности необъятен, вам ли это говорить: и креативный дар, и раздувшееся до масштабов космоса эго, и угарные страсти. У необъятных личностей и желания необъятные. Уничтожить напрочь, одарить полным небытием посмевшего оскорбить Ее Величество, и никак не меньше.

— А Маейр… он знает об этом?

В глазах было то же недоверие, но нижняя губа дрожала. Меня умилил вид этой детской губы, так что ответил не сразу.

— Конечно. Но Майер выполнит любой каприз жены, разве вы не в курсе? Она — его золотой телец, его напиток бессмертия — сома, залог его будущей славы, имени, вписанного крупными буквами в историю. Отчего бы и не потратить миллион-другой на прихоть любимой женщины?

— Любящей другого.

— Ах, да какая разница? Мозг ее работает на мужа, а он в сотни раз ценнее для него ее тела. Майер выполнит любую прихоть жены, в том числе и связанную с исцелением израненного самолюбия, с утихомириванием страстей брошенной женщины. Тем паче, что на пути к этой цели совершаются великие психологические открытия и бурлит-течет ручеек золотых монет.

— Я слышала об этой истории. Не воображайте, что открыли мне глаза. — Юдит отвернулась, прикусив непослушную нижнюю губу. — Правда, без подробностей, на уровне слухов. Какой-то глупый красивый юнец, так?

— Так.

— Она привезла его на остров, наврав с три короба, пообещав золотые горы, а потом он исчез. По слухам, держат в заточении. Значит, это правда?

— Да. Держат, и мне даже обещано показать узника. Если буду хорошо себя вести.

Юдит опустила голову, рассматривая узор на покрывале.

— Я сильно вас расстроил, Юдит?

— Да.

Честное, без кривляния, признание убило всё мое злорадство. Я тоже расстроился.

— А знаете, почему я вам всё это рассказал? Мара хоть и не просила держать свою исповедь в тайне, но это подразумевалось. Я пренебрег негласным запретом: терять ведь всё равно нечего.

— Ошибаетесь: учитывая ее мстительность, потерять кое-что можно. А рассказали, чтобы я поняла, насколько мое желание эксцентрично и безумно. Благодарю, конечно, но это лишнее: я и так в курсе, что выродок.

— Нет. Всего лишь, чтобы предостеречь. Задача практически неразрешима. Но Мара с упорством фанатички намерена достичь результата, чего бы это ни стоило. Вы станете подопытным кроликом. Собственно, уже стали.

— Как и вы, — коротко парировала девушка.

— О нет, в гораздо большей степени! Всё еще впереди. Именно на вас, на вашей душе будут проверяться все безумные и патологические методы, что родит воспаленный мозг Пчеломатки. Вас прельщает участь лабораторной крысы? Обезьянки со вскрытым черепом?..

— Почему бы и нет? Пусть вскрывают и череп, и грудную клетку — я не дорожу своим телом. Лишь бы был результат.

— Да в том-то и дело, что результат может быть совсем не тем, что вы ожидаете! Как вы не можете понять! Вас могут превратить в клиническую идиотку. Мычащую, мутноглазую, не способную не только мыслить, но даже есть без посторонней помощи, испражняющуюся под себя. И в таком состоянии отправить на тот свет.

— Что-то вы чересчур разволновались, Норди. Пытаетесь меня напугать? — Она презрительно сощурилась. — Не тот объект выбрали, сэр. Вам, видимо, доставляет немалое гастрономическое удовольствие прокручивать в мозгу картины, что вы нарисовали. Предвкушаете, исходя слюной, мое полное унижение? О да, это сладко.

— Ну, что за дурочка! — В сердцах я ударил кулаком по диванному валику. — Не сладко, а горько: впервые встречаю столь непробиваемую тупую упертость в столь умненькой голове! Разволновался, да, поскольку никак не могу до вас донести предстоящий кошмар. Представьте другой вариант: они нашли, как изолировать божью искру от всех и вся. И она действительно умрет в изоляции, но процесс будет длиться крайне медленно. Сотни, тысячи лет будет угасать ваша душа, и всё это время вы будете пребывать в аду. Страшном. Неописуемом. Сотни тысяч лет ада…

Она опять рассмеялась.

— С фантазией у вас бедновато, Норди. Сотни тысяч лет ада. Почему не миллионы? Не триллионы?.. Христиане и мусульмане большие максималисты: адские муки у них длятся вечно.

— Ладно, вас не переспоришь, не напугаешь. Знайте, по крайней мере, что как только Мара отчается решить эту задачу (а она неразрешима, уверяю вас!), она тотчас же вас уничтожит. В любом виде: мычащей идиотки, бездвижного овоща, либо существа разумного, но беспрерывно орущего от внутренней боли. Просто уничтожит, и всё, не заботясь о вашем посмертии и будущих воплощениях, презрев все пункты договора. Ей глубоко наплевать на вас, вы уж извините. Увлечение вами не столь сильно, как страсть к испанцу, и оно скоро пройдет. Вас используют как материал для опытов, а затем выбросят.

Юдит взглянула на меня, резко подняв голову. В серых глазах опять заполыхала ярость. И они блестели. Слезы? Не дав мне увериться в своей догадке, она отвернулась и вжала лицо в диванную подушку.

Мне стало нехорошо: обижая других, сам ранишься отражением их боли. Но что делать: нужно во что бы то ни стало разбить ее иллюзии, как бы ни было ей больно при этом. Что за тяжкая и неблагодарная — трижды неблагодарная — роль: быть разрушителем чужих иллюзий. Слава богу, своих у меня нет.

— Юдит, — попробовал я негромко подать голос.

Она не пошевелилась.

— Юдит, мне казалось, что утренний сеанс был не зря. Думал, вы поменяли ваше решение, увидев истоки нынешней тьмы и боли в прошлом. Не прокляни вы в последний момент жизни сына, эта жизнь не шла бы с ощущением проклятости и богооставленности. Не убей вас родной и любящий человек, не пытался бы он и в этот раз, любя, уничтожить. Всё взаимосвязано и логично. Ведь это хорошее, это светлое и нужное знание, Юдит! Теперь вы знаете, что надо делать, чтобы следующая жизнь не была адом. Надо лишь постараться уйти в светлом и спокойном состоянии духа. И всё. Здесь, на Гиперборее, много лжи и фальши, но основное положение, на котором строится привлечение пациентов, правдиво и надежно. Пожалуйста, Юдит, воспримите сегодняшний сеанс как урок. Полезный урок. И в соответствии с ним посмотрите на свое решение по-другому.

Юдит глухо пробормотала, не отнимая лица от подушки:

— Урок? Бросьте. Я и до сегодняшнего дня знала, что все взаимосвязано, что одно перетекает в другое…

— Пожалуйста, Юдит, повернитесь: я вас плохо слышу.

Она послушно повернулась ко мне лицом и заговорила быстро и четко:

— Знаете, как-то мне приснился сон. Лет восемь назад. Вскоре после попытки отца задушить меня. Тогда я встречалась с одним молодым человеком, киноактером, очень самовлюбленным, с раздутым эго и космическими амбициями, но не лишенным благородства. Кажется, он был в меня влюблен, немножко. Когда я рассказала ему эпизод с удушением, он вскинулся и закричал, что убьет моего отца. Слышать это было приятно, хотя я прекрасно понимала, что это актерство, издержки профессии: не убьет и даже не изобьет — к чему ему лишние траблы? Я принялась горячо уговаривать не делать этого, и он, словно нехотя, отказался от своего намерения. Этот случай, видимо, запал в подсознание, и недели через две мне приснился сон, в котором молодой человек, защищая меня, набросился на отца. Он был сильнее и ловчее, хотя отец, тоже не слабый мужчина, яростно сопротивлялся. Мой бой-френд умело и резко заломил ему за спину правую руку. И продолжал заламывать, давить, напирая всем телом, рискуя порвать сухожилия или переломить кость предплечья. Отец застонал от боли. И я… я вдруг испытала не мстительное торжество, и даже не жалость, а такую же боль. Словно выворачивали руку мне, а не моему жестокому обидчику… Когда проснулась, долго не могла прийти в себя и отдышаться. То был сон-прозрение, момент истины, что случались у меня раза три за жизнь. Мы одно целое — я и мой враг. (Может, поэтому Христос и настаивал на любви к врагам?) Границ между нами нет.

Она замолчала.

— И после этого сна ничего не переменилась? Имею в виду, в отношениях с отцом?

— Ничего. Через несколько лет, если вы помните, он предпринял попытку убить меня молотком. Сны — это сны, жизнь — это жизнь. — Она опять помолчала с полминуты. — Ад — это ад. Вы видите, что сегодняшний сеанс не открыл мне ничего принципиально нового.

— Нет, — упрямо не согласился я. — У вас есть знание причин. В следующей жизни вы обязательно помиритесь с отцом. Точнее, с тем, в ком воплотится душа отца. Я убежден в этом.

Юдит передернуло.

— Упаси боже! Как вы не можете понять, Норди: я не хочу больше воплощаться ещё и потому, что не желаю встречаться с ним снова. В каком бы он ни пришел виде: моей дочки, сестренки, мужа или соседского питбуля. Ни за что! Меня охватывает тоскливый безысходный ужас при одной мысли об этом. Не хочу его больше видеть, знать, говорить с ним. Лучше небытие.

Я молчал. Долго.

Нужно было встать и уйти, и она с нетерпением ждала, когда же я, наконец, сделаю это.

— А еще мне порой приходит в голову мысль, что я кармический громоотвод.

— Что? Право, мне сейчас не до разгадывания шарад.

Она говорила бесконечно устало, не глядя на меня.

— Я притягиваю несчастья и боль, чтобы они не обрушились на головы тех, кто рядом.

— Тогда я от вас отодвинусь. Не хочу быть рядом.

Она действительно отодвинулась, к самой стенке дивана, еще плотнее укутавшись одеялом.

— Юдит, а вам не интересно узнать, кто был тот, спасенный вами в прошлом паренек? Он ведь тоже, наверное, встретился с вами в нынещшнем бытии.

— Не интересно.

— Отчего же? Он явно не враг и не истязатель. Любящий друг.

Она не ответила.

Глава 24 МАМА

Юдит отказалась помогать в моем сеансе реинкарнационного погружения. Как ни упрашивал ее Роу, как ни укорял, что моей помощью она воспользовалась, а отплатить добром не желает, она упорно повторяла: «Надеюсь, мистер Норди меня простит. Но мое присутствие принесло бы не пользу, а вред, и никто не убедит меня в обратном». В чем именно заключался возможный вред, она не уточняла. Думаю, она просто не желала погружаться в предыстоки моего ада — достаточно было своего.

Отчаявшись привлечь помощницу, мы провели сеанс без нее, но он ничем не отличался от прежних: кислота прилежно дарила глюки, но сумбурные и отрывистые, которые невозможно было связать в логичную историю. Тогда я попросил Роу, чтобы гипнотизировал меня он, а не Мара.

— Чего ради, Норди? — изумился доктор. — По сравнению с Марой я такой же гипнотизер, как Мария Каллас рядом с певичкой варьете.

— Видите ли, в моих отношениях с супругой Майера присутствует определенное напряжение. В истоки которого вдаваться бы не хотелось. — Роу покивал с понимающим видом и еле заметно усмехнулся. — Боюсь, что мое подсознание сопротивляется ее внушению, бунтует.

— Что ж, попробуем провести сеанс без нее, раз возникла такая неувязка.

Но и сеанс, в котором внушающим выступал Роу, не дал ничего. Все тот же сумбур и туман.

— Думаю, на сеансах глубокого погружения следует поставить точку, — объявил мне психоаналитик, вызвав на беседу утром следующего дня. — Не стоит ломиться в крепко запертую дверь, не имея ни ключа, ни лома, а лишь две пары кулаков, верно? — он улыбнулся своей немудреной метафоре.

— Верно. Хотя очень жаль, что нет никакой возможности эту самую дверку открыть.

— Кто знает. Быть может, подсознание оберегает вас от страшных потрясений, и оттого задвинуло вожделенную дверь крепким засовом. Еще более страшных, чем довелось пережить нашей Юдит.

— Боже мой, Роу, разве может быть страшнее?

— Всегда может быть хуже, мрачнее, страшнее. У ада нет дна, — глубокомысленно изрек доктор. — Впрочем, если вы стремитесь бесстрашно к истине, можно попробовать приблизиться к ней иным путем. Не ломать дверь, а, скажем, заглянуть в окно.

— Расшифруйте, пожалуйста, вашу метафору.

— Охотно. Раз уж подсознание столь сильно не хочет показать вам ваше прошлое воплощение в трансе, можно догадаться о нем по косвенным признакам. Астрологическим, психологическим, даже физиологическим. Вас интересует, кем приходилась вам ваша дочка в прошлый раз, так?

Я кивнул.

— Именно.

— Я сравнил два гороскопа: ее и ваш. Здесь есть определенные, достаточно четко выраженные указания на то, кем именно была для вас дочка в прошлом.

— И кем же? — Я подался вперед, взволновавшись.

Роу отстранился с укоризненной улыбкой.

— Сначала, для подтверждения астрологических показаний, мы с вами попробуем дойти до той же самой истины логическим путем. Хорошенько проанализируем ваши отношения, начиная с младенчества. Идет?

Я кивнул с неохотой: заниматься подробным анализом не тянуло. Роу не Юдит, перед которой исповедоваться легко и даже приятно.

— Ну и ладушки. Вспомните, пожалуйста, когда ваша дочка была маленькой, любила ли она гладить вас по голове?

Черт, ну и вопросики он задает. Любила ли? Надо надеяться, до педофильских намеков дело не дойдет.

— Нет… то есть, не помню. Скорее, я любил: в ее три-пять лет порой хотелось положить голову ей на колени, и чтобы крохотные ручонки перебирали мне волосы. А она, нет, не любила. Больше любила щипаться и щекотаться.

— Ясно. А скажите, она никогда не говорила вам, будучи маленькой, наставительным тоном что-то вроде: «Папа, как же ты испачкался! Стыдно быть неряхой», или: «Ты опять забыл помыть руки перед едой? Ай-яй-яй!..»

— Странно, — удивился я, — здесь вы попали в точку: периодически такое случалось. И этот назидательный тон у крохи безумно меня смешил и восторгал. Но настоящие «воспитание» началось в ее четырнадцать. И одеваюсь-то я не так, и живу не так, и установки у меня глупые, а мировоззрение пахнет нафталином.

— Ну, в этом возрасте все дети обожают воспитывать старших, — протянул Роу. — Это не показатель. А вот ее младенческое поведение говорит о многом. Повспоминайте-ка еще.

— Знаете, она пела мне колыбельные. Так смешно. Правда, совсем маленькой.

— Маленькие как раз и помнят прошлое. Лет с четырех-пяти забывают.

— Таким, знаете, басом: «Баю-бай, баю-бай, папа, спи, не вставай. Придет кот, придет мышь, придет смерть, а ты спишь…»

— «Придет смерть»? — удивился доктор.

— Пожалуй, нет. Спутал.

— Слава богу, а то уж я испугался.

— Про смерть у нее был афоризм. Она ведь была уникальным, удивительным ребенком, ни на кого не похожим.

— Каждый ребенок для своего родителя уникален и ни на кого не похож, — с добродушной улыбкой заметил Роу. — А еще? Вы не так мало помните.

— Еще… Как-то порезал палец кухонным ножом. Ерунда, царапина. Но она вся испереживалась, дула на ранку и приговаривала: «Пальчик, не боли! У злого медведя боли, у носорога боли, у маньяка боли, а у папочки не боли…» Потом это прошло. Как отрезало. Уже не заживляла раны и ранки, а с большим энтузиазмом их наносила.

— Я сообразил сейчас, что вы не называете свою дочь по имени. Все время «она». Почему бы это? И как ее, собственно, зовут?

Я замялся.

— Знаете… не могу произносить ее имя.

— Интересно-интересно, — оживился доктор и потер ладошки. — И давно это у вас?

— Не помню. Видите ли, я чересчур серьезно отнесся к выбору имени, когда она родилась. Имя — это судьба. Как вы судно назовете, и все в том же роде. Мы много спорили с женой. Она хотела назвать ребенка Элиза, Лиззи.

— Чудное имя! — одобрил Роу.

— А мне оно казалось пустым и пошлым, как бантик на шее персидской кошки, сладеньким, как леденец.

— И? — подал реплику доктор, поскольку я замолчал. — Как же вы ее назвали в итоге?

— Не скажу. Имя редкое, не на слуху: в переводе с японского «светоносная». Ее дразнили и травили в школе в том числе из-за моей дурацкой придумки.

— Не хотите повторять всуе? — усмехнулся он, слегка обидевшись. — Не буду настаивать, уважая чужие суеверия и заморочки. Но довольно воспоминаний: картина ясна. Вы еще не догадались, Норди? Астрологическая подсказка: Луна в ее гороскопе в точном соединении с вашей Луной, разница в десять минут.

— Луны мне ни о чем не говорят. Но вот ваш интригующий тон, Роу… Сдается мне, вы просто перенесли на меня, без лишних хлопот, ситуацию Юди, перевернув ее с ног на голову. У нее сын в прошлом нынче родился отцом. У меня мама в прошлой жизни в этой пришла дочкой. Так ведь?

— Так. Но ситуация Юдит не при чем, а слова «без лишних хлопот» можно воспринять как оскорбление. Хлопоты были — хотя бы ректификация и анализ натальной карты, не говоря уже о пяти сеансах погружения.

Он с надутым видом принялся перебирать многочисленные бумажки.

— Извините, не хотел вас обидеть. Слишком уж это… очевидно, что ли.

— Ничуть не очевидно. Я не сказал, что в прошлом у вас были идеальные материнско-сыновьи отношения. Мама не была особо ласковой — дочка вас щипала, а не гладила по волосам. Возможно, в поисках развлечений или любовных утех она порой подкидывала вас бабушке или тете. Но она по-своему любила вас, это несомненно. И вы ее безумно любили.

— Безумно, — пробормотал я с горечью.

— Но при этом она страшно настрадалась с вами. Может, вы рано ушли из дома, может, бросили ее в старости больной и нищей. Вы очень виноваты перед ней, Норди, и потому в этой жизни она вам мстит. Глаз за глаз, зуб за зуб, мука за муку.

— И что же теперь делать?

— Задай вы этот вопрос перед отправкой на Гиперборею какому-нибудь психологу или психоаналитику, он надавал бы вам массу добрых советов. Но здесь? Сейчас? К чему спрашивать?..

— Да, вы правы, — я удрученно склонил голову. — Поздно.

— Ну-ну, не надо впадать в уныние, — подбодрил меня доктор. — Если вас это мучает, напишите ей письмо: длинное, подробное, исповедальное. Попросите прощения. Посоветуйте, как распорядиться с оставленными вами ценными бумагами и недвижимостью. Обещаю вам, что я обязательно отправлю его, как только… Ну, вы понимаете.

— Спасибо, доктор. Скорее всего, так и сделаю.

Глава 25 ГЕНИЙ И ЗЛОДЕЙСТВО

Мне требовалось выговориться: два груза лежали на душе — страшная исповедь Мары и ошеломительное открытие собственной прошлой истории. Требовались чуткие и добрые уши (или, как Маре, ночной горшок? — нет, все-таки уши: я не столь эгоцентричен, как гениальная супруга профессора).

Юдит ясно показала, что наша дружба, не успев толком развиться, закончилась. Потому после разговора с Роу принялся бродить по острову в поисках достойного собеседника. В первую очередь, конечно, Джекоба: кто еще столь великодушен, чтобы выслушать меня в любое время дня и ночи, и столь умен, чтобы дать дельный совет?

Русский приятель отыскался на пристани: он оживленно болтал с Ницем, помогая последнему распутывать рыболовные сети.

— Не помешаю беседе? — осведомился я, подойдя.

— Отнюдь! — откликнулся Джекоб.

— Присоединяйтесь, Норди! — Ниц с радушной улыбкой кивнул на сеть.

— Какие-то проблемы с ловлей рыбы? Отлично выглядите, Ниц!

Старик смотрелся еще более помолодевшим и порозовевшим с прошлой встречи. Кажется, он окончательно забросил нелепые галстуки и запонки: тело облачал красно-белый свитер ручной вязки с двумя оленями на груди, а ноги — теплые сапоги с отворотами. На голове красовалась нелепая шапка с висячими ушами, придавившая серебряные крылья волос.

— Провожу, знаете, много времени на свежем воздухе! — бодро откликнулся он. — Полюбил простой физический труд матросов и рыбаков. Вот, взялся помогать ребятам, но, кажется, погорячился: никак не хочет распутываться, злокозненная леска…

— Потому что руки у вас растут не оттуда, Ниц, — беззлобно проворчал русский. — Уступите-ка свое место Норди, а сами присядьте, передохните.

Ниц послушно отошел и присел на корму привязанного к пирсу катера.

Без большого воодушевления (не люблю кропотливый и мелкий труд) я взялся за распутывание лесок.

— Вы вовремя появились, Норди, — короткие квадратные пальцы Джекоба управлялись с сетью ловко и споро. — У нас тут вышел спор с уважаемым философом. Интересно, на чьей стороне вы окажетесь.

— Вот как. И какова же тема?

— Гений и злодейство. Или шире — талант и сволочизм.

— Кажется, первая строчка из вашего национального поэта Пушкина?

— Вы начитаны, Норди, это радует, — меня удостоили снисходительной похвалы. — Нашего Пушкина крайне мало знают на Западе. Толстой и Чехов, а дальше терра инкогнита.

— За исключением Юдит, — поправил я. — В ее выдающемся эссе то и дело упоминались русские литераторы.

— Ну, Юдит уникальная девушка! Второй такой нету, — хохотнул сибирский умник. — Да и кровь прабабушки о чем-то говорит. Так вот: «Гений и злодейство — две вещи несовместные» заявлял Пушкин устами Моцарта в своей поэме. Мне кажется, великий в этом утверждении неправ. А вот Ниц с ним согласен.

— Еще бы мне не быть согласным! — подал голос старик. — Гений намного ближе к сверхчеловеку, чем существо толпы. По сути, ему до сверхчеловека один шаг.

— А я утверждаю, что у гения голова в облаках, ступни же при этом могут месить зловонную грязь. Больше того, если человек гениален или очень талантлив, что практически то же самое, то одно из трех: или он алкоголик, или большая сволочь, или эгоцентрик, каких поискать. Два и даже все три эти качества вполне могут сочетаться в одной особи. А вы что думаете на этот счет, Норди? — Джекоб повернулся ко мне с оживленной усмешкой, не переставая работать пальцами.

— Забавно, — я отложил сеть, так как нудная работа отвлекала от мыслей, понесшихся вскачь. — Сегодня с утра ищу собеседника, чтобы обсудить примерно ту же тему. Вчера ночью имел беседу с гением и крупным злодеем одновременно.

— С Марой, конечно? — догадался русский.

— Вряд ли на острове есть еще один гений.

— Как сказать… — туманно улыбнулся он.

— Крупное злодейство? — Ниц подался ко мне в волнении, едва не соскользнув с кормы. — Какое именно?

Я вкратце пересказал то, что вывалила на меня Мара. К чему хранить тайну, если она уже вышла за пределы меня — к Юдит? Хуже не будет. А услышать мнение именно этих людей крайне интересно. Особенно русского чудака.

— Вы меня не удивили, Норди, — откликнулся Джекоб, когда я замолчал. — Чего-то в этом роде я ждал. И о бывшем любовнике и нынешнем пленнике наслышан, правда, самым краешком уха. Так что, двое против одного, Ниц! — Он повернулся к старику. — Доводы убедительные. Мара не алкоголичка, но большая сволочь с зашкаливающим за все пределы эго. Моя формула работает. Что поделать: черная земля наиболее плодородна.

— Хорошо сказано. Это ваш афоризм, Джекоб, или кого-то из великих?

— Не имею привычки цитировать, — русский бросил веселый взгляд на Ница, чье лицо медленно приобретало странное выражение: на нем отражалась борьба двух чувств — сомнения и отвращения.

— Атман есть Брахман, — глухо пробормотал старик. — Если будет уничтожена одна душа, то может начаться цепная реакция, и одна за другой погибнут все души. Тогда и Брахман погибнет. Бог будет уничтожен!

— Что вы трясетесь, Ниц, — насмешливо осадил его Джекоб. — Разве не ваш кумир провозгласил, что Бог умер? Причем давно. И разве не вы с пеной у рта кричали лишь пару месяцев назад, что Творец сдох, осознав свою бездарность и бессилие?

— Нет-нет, — нервничая, Ниц сдернул шапку и затряс седыми крыльями. — Это не тот Бог умер. Не вселенский Творец, но лишь демиург нашей планеты, малодушный и мстительный Иегова. Он же Йалдабаоф гностиков.

— Но тогда вы имели в виду Творца вселенной, — возразил русский.

— Так что же? «Змея, которая не может сменить кожу, погибает. Так же и дух, которому не дают сменить убеждения: он перестает быть духом».

— Упаси вас боже от такого! — Джекоб взмахнул рукой, не заметив, что еще больше запутал леску. — Меняйте убеждения хоть трижды в день, я первый брошу камень в того, кто вас за это осудит. Но мы отошли от темы. Мою мысль легко подтвердить примерами из искусства. Вы любите искусство, Ниц?

— «Искусство дано нам для того, чтобы мы не погибли от правды», — печально и веско изрек старик.

— Хорошо сказано! Значит, любите. К примеру, читать?

— «Из всего написанного люблю я только то, что пишется своей кровью. Пиши кровью — и ты узнаешь, что кровь есть дух. Нелегко понять чужую кровь: я ненавижу читающих бездельников».

— Абсолютно согласен. И я терпеть не могу читающих бездельников, — заверил его Джекоб. — Но вам не кажется, что наш диспут, мягко говоря, буксует?

— Кажется. И причина тому проста: мы смотрим в разные стороны. «Вы смотрите вверх, поскольку вы стремитесь подняться. А я смотрю вниз, ибо я поднялся».

Джекоб выразительно и шумно вздохнул.

— Пожалуй, я оставлю вас, господа, — произнес с любезной улыбкой старик. — Устал, замерз, да и дела, знаете ли. Спасибо вам, Норди, за крайне интересную и ценную информацию!

— Наш общий любимец сильно изменился, не находите? — Джекоб, прищурившись, наблюдал за удаляющейся длинной фигурой в свитере и неуклюжих сапогах.

От былого аристократизма в ней осталась разве что осанка, да еще развевающаяся из-под нелепой шапки длинная серебристая прядь.

— Да, но к лучшему. Бодр, энергичен, стал меньше цитировать.

— Последнего не заметил! — фыркнул Джекоб. — Скорее наоборот. И еще он явно что-то замышляет.

— Вы находите?

— Думаю, вскоре нас всех поджидает сюрприз. У меня нюх на такое.

— Что ж, — я усмехнулся. — Сюрпризы разнообразят унылую монотонность жизни.

Джекоб расхохотался.

— Ну, вы и сказанули, Норди! Это жизнь на Гиперборее уныла и монотонна? В таком случае, вы и в аду заскучаете.

— Пожалуй, вы правы. Не знаю, как там в аду, но здесь достаточно интересно. Пока, во всяком случае.

— Дальше будет еще интереснее, — заверил он. — Нет, но какова наша Пчеломатка! Бросил, не оценил знойных прелестей ничтожный сопляк, значит, мы выкинем миллионы, мы напряжем самые креативные мозги на планете, чтобы прижать сопляка к отполированному ноготку и раздавить, как вошь.

Я поморщился: сравнение пусть даже самого ничтожного человека с вошью не показалось мне удачным.

— Бросьте кривиться, неженка! — не унимался русский. — Не станете же вы утверждать, что вам жаль подонка, зарезавшего двух человек? Если кто и достоин полного небытия, то именно он. А не, скажем, юная дурочка Юди.

— Но если будет найдена техника аннигиляции души, Юдит будет второй.

— А, бросьте! — он пренебрежительно махнул рукой. — Техника не будет найдена, а если и будет, то нескоро. За это время мы сообща сумеем переубедить малышку. Вы ведь неровно дышите к ней, да, Норди? Пылкие чувства разжигают красноречие.

Я покраснел.

— Я уже говорил вам, Джекоб, что Юдит похожа на мою дочь. И лишь потому я обратил на нее внимание.

— Ах да, я и забыл! Простите, — лукавая усмешка противоречила смиренному тону. — Но если вернуться к теме злобности гениев, то она преследует меня всю жизнь. Вы согласны поговорить вдвоем, без сумасшедшего старца?

Я кивнул.

— Видите ли, Норди, я был знаком с изрядным количеством талантов — с кем-то приятельствовал, с кем-то вместе тусил, с кем-то только раскланивался. Подобное притягивается к подобному, это естественно. И не встречал среди них ни одного праведника или просто приличного во всех отношениях человека.

— Подобное к подобному? Значит, и вы, Джекоб, алкоголик, негодяй или большой эгоцентрик? — поддел я его.

— Не пью до свинского состояния, остальное верно, — легко согласился он. — Но это закономерно. Талант может сочетаться с прекрасными душевными качествами лишь в виде исключения. Ну-ка, припомните ваших великих. Кто из них был приличным во всех отношениях человеком? Может быть, лорд Байрон?

— Нет, — честно ответил я. — За Байроном хватало грехов.

— Или дружок его Шелли? Или, если брать ближе по времени, мизантроп Моэм?.. Ладно, не напрягайте мозги — я это уже сделал за вас, гораздо раньше. Перелопатил всю великую русскую литературу на предмет душевных качеств творцов, прочел уйму мемуаров. Любопытные поджидали открытия! Ревнивцы, интриганы, нечестные игроки, мизантропы — и все это под именами блестящих талантов и гениев. Впрочем, об этом можно говорить часами. Если хотите, Норди, я просто поведаю, отчего возникает подобная закономерность, с точки зрения психологии.

— С интересом послушаю. Тема и впрямь заводная.

Джекоб отложил сеть, так и не распутав ее до конца, и устроился на корме катера, где незадолго до этого восседал Ниц. Похлопал рядом с собой.

— Присаживайтесь, Норди. Да бросьте вы эту мороку — не для ваших пальцев.

Я послушно оставил надоевший труд.

— Так-то лучше. Итак, мой друг, всерьез я задумался на эту тему, прочитав статью о последнем возлюбленном знаменитой французской писательницы Маргерит Дюрас. Знаете такую? Нет? Я тоже, признаться, узнал о ней только из статьи. Но у себя в стране она читаема и популярна. Нахватала кучу престижных премий, и всё такое. Так вот. Они встретились, когда ей было 66, а ему 28, и прожили вместе 16 лет, до ее почтенной кончины. Паренек был не только любовником, но секретарем, нянькой, кухаркой, слугой, соавтором. Потрясает в этой истории не столько разница лет, сколько то, что молодого человека полностью поглотили. Проглотили. — Демонстрируя свою мысль, Джекоб сделал крупное глотательное движение. — Словно крупная капля вобрала в себя, слившись, каплю меньших размеров. Бедняге запрещалось встречаться с друзьями, общаться с матерью, говорить без ведома госпожи по телефону, выходить из дома одному. Абсолютное рабство, душевное, духовное и физическое. «Она забрала мою жизнь, взамен подарив свою», — делился он годы спустя в интервью. Представляете? Нашел, чем гордиться. Даже умереть ей хотелось вместе, и она убеждала незадолго до своей смерти, чувствуя ее приближение: «Мальчик мой, но что вы будете делать один? Зачем вам жить?» И ведь бедолага действительно десять лет не жил: ныл, тосковал, спивался. А потом решил написать бестселлер об их отношениях, и то был выстрел в десятку: это занятие его встряхнуло, вывело из депрессии, принесло деньги и славу. Прочитанная история явилась для меня неким моментом истины, или последним аккордом в череде долгих размышлений на тему: почему гениальные и талантливые люди столь часто невыносимы в плане чисто человеческих качеств?

— Но это единичная история, — возразил я. — Забавная и поучительная, согласен. Но это исключение. Много вы найдете среди талантов и гениев подобных судеб?

— Вы не понимаете, Норди, — русский вздохнул. — История единичная, но отражает, как в зеркале, определенную закономерность. Для себя я, наконец, получил ответ, подвел внутреннюю черту: гениальные и талантливые люди эгоцентричны, предельно эгоцентричны — и это нормально, и отсюда и следует танцевать. Таков закон природы: чтобы сотворить принципиально новое, прежде не бывшее, требуется максимально сконцентрироваться на себе, своем эго — личности, характере, опыте, страстях, пороках и достоинствах. Нужно культивировать свою драгоценную самость, словно плодоносящий сад, оберегая от любых посягательств и возводя в абсолют каждое спонтанное проявление. Захотелось старенькой, потерявшей вдохновение Маргерит Дюрас проглотить юного мальчика, и она его проглотила. Скушала и не подавилась. И написала лучшую свою книгу, судя по премиям. И она права — с высшей, божественной точки зрения.

— Вы говорите: эго. Но существует прямо противоположный взгляд: творец — нечто вроде антенны, улавливающей музыку сфер и переводящей ее на людской язык; пустой и чистый сосуд, где может без помех разгореться божественная искра, попавшая извне. И кстати, у вашего мистика, столь почитаемого здесь, схожее мнение.

— Вы про Даниила Андреева? Да, он считал, что каждого выдающегося таланта вдохновляет и охраняет его личный даймон (что-то вроде музы мужского пола), и еще существует мир прототипов произведений искусства. Но эта точка зрения не выдерживает обстоятельной критики — стоит лишь обратиться к дневникам творцов и мемуарам их современников. Где был даймон Цветаевой, гениальнейшего поэта, когда она намыливала веревку? Дремал? Отвлекся на что-то другое?.. Андреев был поэт, натура увлекающаяся, и во многом ошибался. Да и как не ошибаться? Полнотой истины владеет только Всевышний.

— Далеко не только Андреев сравнивал творца с антенной. «Тщетно художник, ты мнишь, что своих ты творений создатель…»

— Как приятно услышать из уст западного человека строки любимых поэтов! — улыбнулся он. — Я не спорю, что существуют надиктованные свыше стихи. И даже проза — яркий пример: «Чайка по имени Джонатанн Ливингстон». Но основной массив творчества составляет не это. Гений никак не пуст изначально — он полон собой, даже переполнен. И он никак не чист — но амбивалентен, полярен, так как только полярность, или разность потенциалов может высечь мощный разряд, дать выплеск созидательной энергии. Возьмите нашу Мару: как она умеет любить! И как ненавидит.

— Ненавидит на порядок сильнее, — заметил я.

— Бросьте! Сами ведь говорили, что она потратила все состояние, чтобы вытащить маленького гаденыша из тюрьмы. Нет, она полярна, как ее любимая Кали, что четырьмя левыми руками убивает и разрушает, а четырьмя правыми благословляет и дарит.

— Пожалуй, — не мог я не согласиться. — Но если судить в целом, то зло в ней перевешивает.

— Согласен. Нашу общую любимицу Мару никак не назовешь добросердечной и великодушной дамой. Гений всегда эгоцентрик — отсюда растут корни его пороков. Отними у Мары ее «Хочу!», ее неуемные страсти и разрушительные желания, приучи ее к жесткому самоограничению — что станет с ее гениальностью? Высохнет, как речка, которой перекрыли все ее притоки и ручейки и укрыли от дождя. И кому она такая, примерная, бесплодная и высохшая, станет нужна? Нет уж, лучше пусть прелюбодействует и буйствует, интригует и карает, возводит любой свой каприз в абсолют — продукция на выходе этого стоит.

— Вы о методе аннигиляции души?

— Да бросьте! Это бред, дурацкая фантазия. Аннигиляция души недостижима. Мара вскоре сама поймет это и переключится на другие, более реальные задачи.

— Дай-то бог.

— Поймите, Норди, творец-эгоцентрист лелеет и холит свою самость и не склонен ни в чем себя сдерживать или ограничивать. Отсюда и аморализм, и высокомерие, и своеволие, и склонность к стимуляторам (алкоголь, наркотики), и наплевательское отношение к близким, и всякого рода извращения и эксперименты. Любое сдерживание, самоконтроль ведет к частичному перекрытию потока энергии и, следовательно, ущемляет творчество (на деле, либо в представлении творца, бог весть).

— Думаю, что в представлении. Лучшие православные иконописцы были монахами — вам ли, русскому, это не знать?

— Возможно. Но это особая статья. Для простого смертного важно понятие долга: долг сыновний, родительский, служебный, патриотический и т. п. Гений, по большому счету, должен только своему призванию, своему дару. Если взять ту же нашу Цветаеву, гения женского пола (что крайне редко встречается, кстати), к которой в последнее время стало модно применять негативные эпитеты, скажем, «чудовищная мать» (ее двухлетняя дочка умерла вскоре после революции от голода, будучи брошенной без присмотра), то долгу перед даром, перед своей поэзией она не изменяла никогда. В отличие от материнского, которого, по всей видимости, не ощущала. Ее дар должен был питаться общением, влюбленностями, встречами, а в заботе о хлебе насущном, о быте, о крошечном ребенке он бы зачах. Вы морщитесь, Норди? Вы ничего не слышали об этой грустной истории?

— Нет. И лучше бы, Джекоб, и дальше оставался в неведении. Теперь я вряд ли смогу с прежним удовольствием наслаждаться стихами вашего гения женского пола.

— Ну и черт с вами, ханжа! От нее не убудет. Впрочем, простите. О чем, бишь, я? Надо заметить, что сказанное относится к гениям и большим талантам, но не к людям одаренным, которых, в отличие от первых двух, природа родит в гораздо большем количестве. Одаренность не требует больших энергетических затрат, она не вносит в культуру нечто принципиально новое — и потому вполне может сочетаться с такими прекрасными качествами, как альтруизм, чуткость, смирение, способность к самоотдаче. К примеру, вы, Норди, человек одаренный — только не обижайтесь! — и потому такой славный парень.

— Мне безразлично, к какой категории вы меня относите, — я постарался, чтобы голос не выдал реакции на ощутимый укус самолюбия, — но и среди безусловно великих, судя по воспоминаниям современников, встречались славные парни.

— Не спорю. Встречаются таланты с прекрасными душевными качествами. Но не часто. (На ум из всей русской литературы приходят трое: Жуковский, Волошин и Чехов.) Возможно, их следует отнести к исключениям, которые подтверждают правило. Но есть и другое объяснение: не всегда следует полностью доверять мемуаристам. Точнее, доверять можно, но только если мемуаров много и личность творца описывается с разных сторон: другом, родственником, соперником по перу, женой, учеником, возлюбленной. Только так достигается определенная объективность и полнота. Я абсолютно уверен, Норди, что воспоминания обо мне, написанные бывшей женой, вами и, скажем, Ницем будут сильно отличаться!

Он добродушно хохотнул и подмигнул мне. Я вяло улыбнулся и промолчал. Не обижать же человека признанием, что, появись у меня желание писать мемуары, включил бы туда его персону в последнюю очередь.

— Русский философ Николай Бердяев и многажды упоминаемый здесь Даниил Андреев мечтали о появлении в недалеком будущем гениев-святых. Но это утопия! Святой — усмиренная или полностью уничтоженная самость. Из чего же тогда творить? Бывали случаи, когда стремление к Богу перевешивало потребность творить, и гений, смиряя себя, отказывался от призвания. Печальный пример — Гоголь. Сжег второй том, заморил себя голодом, испугавшись ада. Пример загадочный — Сэллинджер. Писал или не писал он в своем полувековом затворничестве? И если писал, то что — лучше или хуже раннего? Примеров успешной трансформации из гения в святого история не сохранила.

Джекоб вздохнул и покачал лохматой головой, сокрушаясь по этому поводу.

— Говоря откровенно, Норди, никакие исторические примеры, мемуары и биографии не убедили бы меня в моих выводах, если б их не подкреплял личный опыт. А он у меня богатый, можете мне поверить! Тут и поэты, и журналисты, и художники, и музыканты. Выпить и поболтать с этой публикой — за милую душу. А вот всерьез положиться, довериться — увольте.

— Да, вы говорили: подобное притягивается к подобному. Не назовете ли свою фамилию? А то мы как-то по имени, да по имени, а ведь вы, должно быть, занесены в скрижали? Вписаны золотыми буквами в историю культуры?

— Думаете, что поддели? — Джекоб скорчил веселую рожицу. — Меня сей тяжкий искус миновал, хвала Создателю. Испытание медные трубы — оно потяжелее всех прочих, не идет в сравнении с «огнем» и «водой». Понятно, что испытание «трубами» — известность, слава — выпадает далеко не всем, в отличие от первого и второго. И оно — вот парадокс: воспринимается, как правило, не испытанием, а заслуженной наградой, сладкой халвой. Между тем, проходят его единицы. Опять-таки, сужу по своим хорошим знакомым: из пары десятков дай бог только двое, кого не изменила в худшую сторону известность: не «зазвездила», не сломала, не опошлила, не поставила на котурны. Так что я благодарен провидению: впиши оно моя имя, как вы говорите, в скрижали, мог бы не удержаться и накрутить себе стра-а-шенную карму.

— На все-то у вас есть убойный аргумент, Джекоб. Ладно, будем считать, что вы меня убедили. — Промелькнувшую мысль, что даже незнаменитый, он чуть не лопается от самомнения и карма уже страшенная, озвучивать не стал. — Бедные гении! Должно быть, теснятся в аду.

— Э-э, нет! Не так все просто! — Он с лукавой усмешкой покачал указательным пальцем. — Если говорить о посмертной судьбе творцов, то из всех существующих вариантов мне ближе всего взгляд Даниила Андреева. Думаю, вы помните этот важный момент из его трактата: по смерти физического тела человек опускается (реже — подымается) в одно из чистилищ (страдалищ), либо в миры просветления — в зависимости от тяжести эфирного тела. Преступники, растлители, властолюбцы стремительно проносятся вниз. Праведники воспаряют в свет. Огромное большинство средних людей после недолгого пребывания в верхних чистилищах поднимаются в Олирну — первый светлый слой, где встречаются с близкими и ожидают следующего воплощения в физическом теле.

— Не трудитесь, Джекоб: я помню.

— Ну да. С простыми смертными более-менее ясно. С гениями и талантами сложнее. Их эфирные тела, как правило, отяжелены потаканиям своим страстям, своеволием, эгоизмом — как у нашей милейшей старушки Дюрас. Нередок столь страшный итог, как самоубийство. Долгое искупление в чистилищах? Казалось бы, так. Но нельзя не учитывать тот след, что оставили творцы на земле, те чувства, что вызывают на протяжении столетий (а то и тысячелетий) их полотна, стихи и музыка: восторг, изумление, благодарность. Мы ведь плачем, когда слушаем Баха, верно? Или когда перечитываем «Вертера». Светлые энергии благодарности и любви не могут не поддерживать — а то и спасать — тех, кто их вызвал, на трудном пути искупления. Посмертную участь гениев можно представить как некий вектор двух разнонаправленных сил: тяжести эфирного тела, направленной вниз, и устремленной ввысь энергии почитателей, — Джекоб показал свою мысль наглядно, левую ладонь устремив вниз, правую вверх, а затем соединив их в молитвенном жесте диагонально. — Соответственно, их посмертная судьба должна быть на порядок радостнее и светлее, чем участь простых людей, обремененных теми же грехами. Именно в этом ключе можно согласиться со знаменитой фразой Пушкина по поводу дневников Байрона. Вряд ли вы читали, Норди, поэтому процитирую, уподобившись старине Ницу: «Врете, подлецы: он мал и мерзок не так, как вы, иначе». С Байрона, Пушкина, Гете, Цветаевой спрос иной. С меня спрос иной, Норди, чем с того же Ница, пусть это и звучит нескромно. А уж с Мары, рядом с которой все мы пигмеи, тем более.

Он поднялся с кормы и потянулся, показывая, что разговор закончен. Признаться, я встретил этот жест с облегчением: немного утомился от его просветительской речи. В чем-то он прав, несомненно. Но…

Когда фигура русского эгоцентрика скрылась среди строений на берегу, осознал, что так и не поделился с ним своим открытием относительно мамы-дочки. А ведь это было главным стимулом поговорить с ним. Что ж, примем за знак: Джекобу исповедоваться не стоит, лучше промолчать. Схоронить в себе свое эпохальное открытие. Какое дело гению-эгоцентристу до внутреннего мира простых людей, всего-то навсего «одаренных»?

Глава 26 УЗНИК

Видимо, роль ночного горшка удалась мне неплохо: Мара снова посетила мою избушку спустя пару дней. На этот раз рано утром: я только позавтракал и собирался на группу.

Неправильно растолковав выражение моего лица (досада), она успокаивающе помахала рукой в перстнях.

— Не бойтесь! Вы, верно, решили, что, раз я зачастила к вам с исповедями, на днях вас ждет милосердный укол? Боже, как вы трясетесь. Поистине, сильная эмоция пронизывает не только своего носителя, но и окружающее его пространство. Сейчас и меня заколбасит следом за вами. Расслабьтесь же! Повторяю: вам не грозит уход в ближайшие дни. Вы ценный член исследовательской группы, вы уже «примат», по классификации русского циника. Ваш нежный творожок, — Мара подалась ко мне и бесцеремонно постучала по макушке костяшкой среднего пальца, — нам еще пригодится. Там есть дрожжи, в этой круглой кастрюльке. Порой они пузырятся и выдают на-гора нечто полезное.

От нее опять сладко и обворожительно пахло, и опять по-иному, чем в прошлый раз. Короткий топик и белоснежные бриджи облегали фигуру, не слишком ее украшая, поскольку подчеркивали недостатки талии и складки на пояснице.

Я отодвинулся. Засмеявшись своей неуклюжей шутке, она тут же оборвала смех.

— Мне захотелось поговорить с вами еще. О моем узнике. Ничего, если я сделаю это сидя? — она устроилась на диване, как обычно.

— Простите, я спешу: занятия на группе. Мой нежный творожок обязан трудиться и пузыриться.

— Помилуйте! — она расхохоталась. — Если ваш творожок понадобился мне — это на порядок важнее работы в группе. Если вас беспокоит, что будут нарекания от Майера или Роу, то не дрожите. Сошлитесь на разговор со мной, и они встретят это с почтением и трепетом. Но не стойте же соляным столбом, садитесь!

Смирившись и вздохнув, я сел.

— Итак, мой плененный малыш. Я хорошо кормлю его, чтобы, не дай бог, не умер от проблем с пищеварением. Он совершенно гол — чтобы не мог сплести веревку из одежды и повеситься. Два раза в неделю ему стригут ногти и волосы.

— Ногти-то зачем? — простодушно не выдержал я.

— Чтобы не смог порвать вены на запястьях. Стены его камеры обиты матрасами, как у буйных в сумасшедшем доме. Поддерживается постоянная температура в 22 градуса: не душно и не простынет. Хотите на него взглянуть?

— Никоим образом.

Ее раздосадовал мой ответ.

— А мне хочется, чтобы вы на него взглянули! Говоря по правде, ничего особенного в этом зрелище нет. Он потерял изрядную долю своей красоты, растолстел и обрюзг. Что естественно: много ест, мало двигается. Но я ведь не в музей вас приглашаю. И не на конкурс красоты.

— Зачем вам так нужно показывать его мне?

Мара легкомысленно пожала плечами.

— Любопытно вас свести — это достаточный мотив.

— А он знает об уготованной ему участи?

— Да, я ему сообщила.

— И как он к этому относится?

— Сомневаюсь, что он осознал, что именно его ждет. Он ведь примитивен и туповат, мой мальчик.

— Возможно, осознал, но не имеет ничего против?

Мара уставилась на меня с возмущением.

— Вы соображаете, что сейчас сказали?! Что может быть страшнее полного, абсолютного небытия?

— Любой атеист — а по статистике к ним принадлежит каждый третий житель Земли — уверен в абсолютном небытии после смерти. И ничего, как-то живут. И даже находят поводы для веселья.

— Вы изрекли глупость. Во-первых, даже атеисты в глубине души на что-то рассчитывают в инобытии. Во-вторых, мой испанец не атеист, его родители были католиками. Я понемногу разочаровываюсь в вашем интеллекте, Норди. Видимо, и высокий ай-кю не дает гарантии истинного ума.

— Согласен.

Судя по интонации и контексту, она должна была подняться и уйти, бросив на пороге очередную колкость. Но Мара медлила.

— А давайте я все-таки вам его покажу! — выпалила она азартно. — Прямо сейчас!

— Вашего испанца?

— Кого же еще?

— Но зачем?

— Я уже ответила: из любопытства. Хочу услышать ваше мнение.

— Могу озвучить его прямо сейчас: оставьте беднягу в покое, выпустите, дайте работу мусорщика или посудомоя, раз уж нельзя отпустить совсем. И найдите другое применение вашей безудержной креативности.

— И все-таки я хочу вас познакомить. Хочу, хочу, хочу! — забубнила она, как несносный капризный ребенок. — Я чувствую, пока на уровне интуиции, что зачем-то это нужно.

Я вздохнул.

— Хорошо. Если от моего решения зависит его судьба, я познакомлюсь с ним. Не скажу, что он симпатичен мне, ваш узник. Судя по вашему рассказу, негодяй, каких мало. Но и последний негодяй, на мой взгляд, не заслуживает такой кары.

— А эта дурочка уперлась, и всё тут! — Мара экзальтированно всплеснула руками. — Подайте ей полное небытие, и никак иначе. И уж никоим образом не негодяйка и не злодейка: сомневаюсь, что она обидела в жизни мышонка или лягушонка.

— Вы про Юдит?

— Про кого же еще? Какой вы непонятливый!

— Мы говорили про вашего испанца. Не ожидал столь резкого перескока на другую тему.

— К испанцу мы идем! И прямо сейчас. — Она поднялась с дивана и повелительно протянула руку. Обновленный маникюр был в черно-желтую полоску. Словно на каждом ногте застыла, прилипнув, маленькая оса. — Надеюсь, вы оставите в тайне местонахождение его темницы?

— Ничего не обещаю, — буркнул я.

— Впрочем, это неважно. Освободить его не в силах человеческих.

Темница оказалась подвалом административного корпуса, вход в который находился в метре под землей на северной стороне здания, обращенной к неосвоенным сопкам. Место укромное, надо признать: дверь не заметить, не зная заранее. Мара долго гремела ключами над огромным замком и амбарным засовом, прежде чем впустить меня внутрь.

Было полутемно, тесно и душно. И дурно пахло.

Разглядеть пленника в деталях при свете тусклой лампы за решеткой в углу потолка оказалось непросто. Абсолютно голый мужчина, одутловатый, склонный к полноте, со свалявшимися темными волосами полулежал на полу, устланном грязными матрасами. Сходство с фотографией, предъявленной мне, было весьма отдаленным. Ничего красивого или хотя бы яркого в облике пленника уловить я не мог, как ни старался.

При нашем появлении испанец едва повернул голову, оторвав глаза от экрана мобильника, по-видимому, от игры. На матрасе стены в полуметре от пола темнело сальное пятно от его головы.

Вся обстановка, помимо матрасов, состояла из ведра, накрытого деревянной крышкой (по-видимому, параши), и табуретки, на которой застыли миска с остатками еды и кувшин с водой.

— Воняет здесь у тебя, дружок, как в зверинце, — вместо приветствия заметила, сморщив нос, Мара. — Хочешь, принесу ароматизатор? И еще, пожалуй, распоряжусь, чтобы выносили ведро не раз в два дня, а каждые сутки.

Узник не ответил. Он вернулся к игре, то ли изображая, то ли впрямь испытывая полнейшее равнодушие к факту нашего прихода.

— Не желаешь разговаривать, милый? — Мара ласково потрепала его по щеке. — Еще больше располнел, скоро щеки будут торчать из-за ушей. Стройный красавчик весь ушел в сало! Гимнастикой бы занялся, что ли.

Она понюхала пальцы, касавшиеся кожи пленника, и скривилась. Вынула из кармана душистый платочек и тщательно протерла их кончики.

— Я привела к тебе гостя. Оставлю вас вдвоем на двадцать минут. Может, с ним тебе захочется поболтать, в отличие от меня.

— Помилуйте, но я вовсе не жажду общаться с этим человеком!

Мой вопль остался без внимания. Перед тем как выйти, Мара бросила:

— Не стоит бояться, Норди. Бить или убивать вас он не станет: ни мозгов, ни энергии не осталось даже на это.

Дверь захлопнулась, проскрежетал ключ в замке.

Я обреченно присел на матрас, заменявший пол, выбрав место подальше от параши. Двадцать минут? Надо надеяться, Мара окажется пунктуальной: и пяти минут в этой вони вынести трудно. А главное: о чем беседовать с апатичным обрюзгшим убийцей? Подумал с минуту, выбирая тему, могущую оказаться ему интересной.

Узник продолжал общаться с экраном мобильника, не обращая на меня ни малейшего внимания.

— Знаешь, как можно покончить с собой, не имея ни ножа, ни веревки, ни даже осколка стекла?

Он на миг коснулся моего лица тусклыми зрачками и хмыкнул. Что ж, примем это за интерес к теме.

— Изобретение японцев. Они откусывают себе язык, у самого корня. — Я открыл рот и показал пальцем, отлично отдавая отчет, насколько глупо выгляжу. — Там проходит артерия, и если ее перекусить, кровотечение получается сильное. Кровь при этом нужно сглатывать. Впрочем, тебе не нужно — тебя ведь никто не видит.

— Я слыхал об этом, — откликнулся он, продолжая играть. Голос был ленивый, высокого тембра. — Японцы большие умельцы по части смерти. Но они тренируются с детства. На собаках.

— А ты тренируйся на себе, — выдал я очередную глупость.

Он усмехнулся.

— Зачем? Самоубийство — страшный грех. На мне и так хватает грехов: я порешил двоих. К чему добавлять еще?

— Но ведь Мара сказала тебе, какую уготовила кару. Уничтожение души. Полное небытие. Чтобы не допустить такого, самоубийство оправдано.

— Бред. Бабьи выдумки, — бросил он презрительно.

— Мара отнюдь не баба, хоть и пребывает в женском теле. У нее гениальные мозги, если ты еще не понял. Послушай, — я хотел обратиться к нему по имени для большей задушевности, но сообразил, что Мара не представила нас друг другу. — Она обязательно придумает, как решить эту проблему. Она добивается всего, что задумала. Тем более что над этим бьется целая исследовательская группа, а информация собирается по всей сети.

Испанец вновь посмотрел на меня. На этот раз с раздражением.

— Она дура. Полная. Мне ли не знать: я ее трахал. Бывают не очень умные женщины, и даже часто, но подобной еще не встречал. Вот, — он постучал костяшками пальцев по своей макушке. — Она не понимает ничего ни в чем: ни в мужчинах, ни в спорте, ни в технике, ни даже в том, как приготовить омлет с паприкой.

Я вздохнул.

— Трудно с тобой, братец. Но все-таки поверь мне: ее угроза вполне реальна. Зачем мне лгать тебе? Ты мне не враг, не соперник. Никто.

— Я всем никто. Но ты несешь бред, приятель. Чушь собачью. Не уговаривай меня, чувак, откусывать язык, грызть вены, отрывать член или как-то еще калечить своё тело. Я умру естественным путем, от старости или от болезни. И чем дольше просижу взаперти в этой вонючей норе, тем больше грехов спишется с моей бессмертной души. Так что линять отсюда тоже не уговаривай.

— Линять я не уговариваю. С острова Гиперборея скрыться невозможно.

— Тогда заткнись. Или нет, расскажи парочку свеженьких анекдотов. Давно не смеялся.

— Знаешь, как-то не до анекдотов. Жизнь здесь не располагает к…

— Тогда засунь язык в задницу, — прервал он меня.

Послышался звук ключа в замке. Неужели двадцать минут миновали? Вот радость-то.

— Ах, вы мои лапушки, — протянула Мара с елейной улыбкой. — Один о душе думает, еще немного — и будет новый святенький, можно канонизировать. Другой предлагает унести ноги от заслуженной кары. Я полностью разочарована в вас, Норди. Ожидала чего угодно: глупости, мягкосердечия, розовых слюней. Но не предательства, столь явного и одиозного.

— Вы подслушивали? Что я за болван: сразу не догадался!

Она кивнула на круглое вентиляционное отверстие на потолке.

— А разве вправе я чего-то не знать о моем маленьком сладком мальчике? — она наклонилась к узнику — поцеловать или погладить, но, видно, почувствовав запах, отстранилась. — Пожалуй, нам пора, Норди. — Я ощутил цепкие пальцы на своем локте. — Свидание окончено!

Мара повозилась с замком, закрывая узилище. Я двинулся прочь, не дожидаясь ее. Она догнала торопливыми шагами.

— Какой же вы наивный, право слово! Неужели и впрямь думали, что я оставлю вас наедине, без присмотра?

Вопрос остался без ответа.

— Ну и как он вам, мой малыш?

— Никак, — нехотя бросил я. — Обыкновенный парень, слегка отупевший от безделья. Впрочем, кое-что он говорил дельно: скажем, о своих грехах, которые искупит долгое сидение взаперти. О вашей затее, которую назвал бредом. Ах, я и забыл: вы же сами слышали.

— Мальчик не знает меня с этой стороны. В силу собственной неразвитости не догадывается о возможностях моих мозговых клеток. Слегка отупел, говорите вы? Он и был таковым. Полное ничтожество, бревно, гнилое дерево! Но как забавно он рассуждал о моей глупости: проекция чистой воды. Он, видите ли, знает меня, потому что трахал. Тогда самые большие мудрецы и душеведы — шлюхи.

— Среди проституток встречаются неплохие психологи. А как, кстати, его имя?

— А вам зачем? Его имя Гаденыш. Зовите так, не ошибетесь!

Она продолжала пылко честить своего ненавидимого-любимого, наделяя самыми уничижительными эпитетами. Но я не вслушивался: стало скучно. У развилки дорожек остановился.

— Мне сюда, Мара. Вы хотели услышать мое мнение. Если вкратце, то…

— Оставьте его при себе! — презрительно бросила она, продолжая идти.

— То есть как? Но зачем тогда вы тащили меня в эту вонючую яму, заперли на двадцать минут с крайне несимпатичным субъектом… Ради чего это всё?!

— Тогда я хотела знать ваше мнение, сейчас не хочу. — Она остановилась и посмотрела на меня через плечо. — Что вы так удивляетесь? Знайте, я солипсистка. Отсюда и все кажущиеся странности в общении и поведении.

— Как-как? Солипсистка? — Я был ошарашен.

— Вы плохо слышите? Или вам незнакомо это философское понятие? Обратитесь к Гуглу, а я спешу.

— Я знаю, что означает это понятие.

— Вот и умница. Солипсист — значит, нет иного сознания в мироздании кроме меня. Вы все — составные части моей необъятной психики, бескрайнего внутреннего мира. Кусочки пазла, из которого состоит моя вселенная.

Я продолжал недоумевать.

— Вы это всерьез? Не шутите?

— Вполне. А отчего вы так удивляетесь?

Я медленно прошел разделявшие нас три метра.

— Помилуйте, всегда считал солипсизм подростковым мировоззрением. Апогеем инфантильной самовлюбленности, либо серьезным психическим нарушением — если человек производит впечатление взрослого. Чем-то вроде шизофрении.

— Вы несете полную чушь, милейший.

— Почему же? — не сдавался я. — Назовите хоть одного более-менее великого или хотя бы известного человека, который имел бы солипсистское мировоззрение.

Мара скептически скривила яркие губы.

— Умные люди, как правило, не трубят миру о том, что других сознаний не существует. Но в своих творениях намекают об этом, и другие умные люди способны читать между строк. Несомненным солипсистом, к примеру, был русско-американский гений Набоков.

Набокова, к стыду своему не читал, поэтому возразить было нечем. Но я быстро нашелся:

— И гений может быть душевнобольным — чему немало примеров в истории.

Мара расхохоталась.

— Вам не удастся меня обидеть, как бы вы ни пыжились! Считайте меня подростком, считайте самовлюбленным ребенком, считайте шизофреничкой. Мне все равно, что обо мне думает крохотная частичка меня. Это не задевает — разве что слегка щекочет. Продолжайте щекотать меня: смеяться всегда приятно!

Мне же ее смех не был приятен, и потому попытался углубить тему.

— Я вам не верю, что бы вы ни говорили и как бы звонко ни хохотали. Вы пытаетесь меня разыграть, ввести в заблуждение, но не слишком успешно. Не может взрослый, умный и весьма креативный человек быть солипсистом. Хоть убейте меня на месте.

— Убивать на месте не буду, — она обмахивала покрасневшее от смеха лицо платочком, отчего мои ноздри ласкал пряный аромат. — Это неинтересно. Меня нисколько не волнует, верите вы мне или нет. Возбуждение ваше поначалу показалось забавным, но уже стало надоедать. Думаю, пора раскланяться и побежать каждому по своим делам.

— Постойте, — упорствовал я, пытаясь заглянуть в омут этой странной души, увидеть дно и обитающее там (водоросли? самоцветные камушки? безобразные чудовища?) — Объясните в таком случае: зачем солипсисту кому-то мстить? Пытаться уничтожить чью-то душу? Где логика? С точки зрения солипсиста, душа во вселенной одна-единственная — его собственная.

Я был уверен в железобетонной прочности аргумента и ждал смятения или хотя бы смущения. Ничуть не бывало.

Мара взглянула на меня, словно на школьника младших классов, ляпнувшего у доски несусветную глупость.

— А почему я должна быть логичной? Чтобы соответствовать вашим ожиданиям, вашим прямолинейным и твердолобым установкам? Увольте. Взамен логического мышления — на редкость занудливой и заурядной вещи, надо сказать — я наделена массой иных качеств, не в пример более ценных и ярких. Сами же упомянули мою креативность. Гении взбалмошны и непоследовательны, знаете ли. Унылая логика — удел посредственностей. Видным представителем которых вы и являетесь, судя по нашему диалогу.

И вот на этом мы расстались.

Я улучил момент и задержал Юдит, когда она направлялась на групповую медитацию.

— Знаете, Юдит, сегодня я его видел!

— Узника? — догадалась она.

— Да. Имел счастье побывать в его темнице. Похожа на палату для буйных в сумасшедшем доме: вся обита матрасами.

— И как? — в серых глазах загорелся интерес.

— Что — как?

— Как он вам показался? Есть за что любить и ненавидеть с такой неистовой силой? Немыслимо хорош собой?

Я пожал плечами.

— Дело вкуса. Скорее, смазлив: испанец со смоляными волосами и тугими ягодицами. Впрочем, и это в прошлом: обрюзг. Наверное, хорош в постели, но об этом судить не мне.

— Разве можно такого возненавидеть?

— Я бы не смог. Мне он внушал жалость. Смешанную с отвращением.

Интерес в серых глазах потух.

— Я спешу, простите, — обогнув меня, Юдит устремилась дальше.

Положительно, нашей дружбе и исповедальному общению пришел конец.

Глава 27 СОЛИПСИСТКА

Решил не идти сегодня на группу, сославшись на разрешение Мары, хотя время было еще раннее. После знакомства с узником не хотелось переключать мозги на что-то постороннее. Да и любимых долгих прогулок давненько не совершал, занятый бесконечными опытами, трипами и их обсуждением.

Как там мой Лиловый Пик? Соскучился по высокому, нетронутому людьми простору, ветру и солнцу над головой, безумию птиц…

Пока медленно брел по вьющейся меж камней еле видной тропинке, вытоптанной моими ступнями, размышлял о заявлении Мары. Искренна ли она? Не пошутила ли со свойственной ей тягой к игре и всякого рода эпатажу? Солипсизм — высшая степень гордыни. Выше некуда. Ощущать себя единственным во вселенной, а всё и всех остальных игрой воображения, отголосками подсознания, столь же реальными, что блики луны на глади ночного озера. Взобраться на самый высокий пик в мироздании. Не подобие Богу в его одиночестве и бескрайнем масштабе, а полное тождество. Я есмь Бог, вселенский мыслитель, космический фантазер.

Все великие гордецы, что я знавал прежде, меркнут в сравнении. И та поэтесса, что могла избить в кровь критика, неосторожно в ее присутствии похвалившего другого поэта. И тот сочинитель фэнтези, однокашник, что в дружеских беседах без тени иронии именовал себя «живым классиком». Есть великие самолюбцы — особенно много их среди людей искусства и политиков — но наша Мара превзошла всех.

Взобравшись на заветное место, с грустью отметил произошедшие за время моего отсутствия изменения. Разрушения, так будет точнее: разрушения столь полюбившейся мне картины пятого дня творения. Справа, вблизи от берега виднелась вырубленная проплешина. Оттуда доносился треск и отрывистые голоса: шло активное убийство красавиц-сосен и пушистых лиственниц. На мелководье покачивался катер, к которому пара матросов крепили свежие бревна.

Огорченный, словно испортили что-то заветное и родное, я опустился на камень, поросший мхом, на котором сидел обычно. Повернулся в противоположную от безобразных следов людской активности сторону. Пусть будут перед глазами только волны да облака. До облаков, к счастью, жадные и грубые руки еще не добрались, не смяли и не испачкали их белоснежные пуховые холмы.

Одним из мотивов моего выбора «Оттаявшей Гипербореи» в качестве последнего приюта была первозданная красота острова. Ее так ярко запечатлели глянцевые буклеты. И буклеты не обманули: остров дик и на диво хорош, но… прямо на моих глазах красота его гибнет. Расхваленный островок перестает быть райским: ад (если он есть) отличается от рая (если таковой существует) в первую очередь не температурным балансом, не качествами его обитателей, но отсутствием в первом и присутствием во втором прекрасного.

Гармония и красота — единственно стоящее на нашей планете. Некий спасительный щит для человечества между собой и мировыми мерзостями, жестокостями, абсурдом. Недаром красоту исконную, природную с самых первых, еще неандертальских времен человек подкрепляет и усиливает красотой рукотворной. Чем и отличается, по большому счету, от братьев меньших. Еще и мозг не вырос как следует, и надбровные дуги по-обезьяньи круты, а усопшего осыпают цветами и долбят из песчаника тяжелобедрых венер. Два спасительных заслона от ужаса существования — Природа и Искусство, на протяжении тысяч лет верно хранили от массовых депрессий и самоубийств.

И было так до недавнего времени. Но больше уже не будет.

Двадцатый век, отошедший в недавнее прошлое, принято поминать нехорошими словами: мировые войны, геноцид, терроризм, гибнущая экология. Но, пожалуй, самая мерзкая его мета: искусство перестало быть синонимом рукотворной красоты. Теперь на месте старого доброго эстетического наслаждения вполне может быть ужас или отвращение. Можно написать книгу, читая которую впадаешь то в мизантропию, то в депрессию, и автора объявят гением, внесшим новое слово в мировую культуру, встряхнувшим ее, словно ухваченного за шкирку щенка. Можно снять кино — квинтэссенцию жестокости, ужаса, отвращения. И критики будут захлебываться слюной: «Шедевр! Прорыв в киноязыке! Глубокое проникновение в суть современной цивилизации!», и лишь отдельные честные зрители, не боящиеся прослыть ретроградами и невежами, признаются, что во время просмотра боролись с тошнотой и пересматривать шедевр вряд ли станут.

Вот потому-то я так ненавижу постмодерн.

Спасется ли красота? Вряд ли.

Первичная, божественная, губится ордой жадных и бездумных потребителей, к которым, как ни грустно, относится большая часть человечества. Вторичную, рукотворную, губят изнутри — присвоившее себя имя творцов, младших помощников демиурга, любители гнили, тления и макабра.

Первые, по крайней мере, от недомыслия. А вот вторые…

Чтобы не впасть в совсем глухую тоску, утешил себя соображением, что на мой век, такой крохотный, считаемый даже не на недели, а на дни, красоты острова хватит. А что станет с Гипербореей после, уже не увижу.

И вновь задумался на задевшую меня тему — о солипсизме.

…Вот интересно: солипсист — самый счастливый человек на свете, поскольку воздвиг себе величайший из всех возможных пьедестал: трон единственного существа во вселенной. И в то же время, самый несчастный, поскольку предельно одинок. Никого рядом — ни друга, ни мужа, ни сестры. Одни иллюзии, радужные глюки, вышитые на ткани сознания кропотливой труженицей-фантазией цветы, плоды и птицы. С кем поделиться болью? Кому поведать о сердечных ранах и разочарованиях?..

Стоп, стоп, осадил я себя, готового уже разрыдаться над печальной участью Мары. Какие раны и разочарования? Как может поранить созданный тобою же образ? Как может укусить вышитая собака, клюнуть нарисованная птица?

Но откуда же тогда живет в ней столь ярое чувство мести, столь упорное и страстное стремление уничтожить дотла душу отвергнувшего ее мужчины? (Собственный прихотливый глюк в виде негодяя-красавчика с узкими бедрами и зелеными очами, согласно ее установке?) Уничтожить существо, которое и без того, в ее представлении, не имеет бытия, нереально. Напрячь все лучшие мозги планеты, чтобы стереть в ничто ментальную прихоть, поделку воображения? Бред, полный бред.

Отчего она так мечется, эта гениальная женщина, если считает себя единственным созданием во вселенной? И с какой стати приводит в пример великого Набокова, как подобного ей солипсиста, если подобных ей, по определению, быть не может: солипсист один-одинешенек.

Нет, мне ее не понять, не стоит и пытаться. Мой разум перед такой задачей пасует. Дымится от напряжения и выключается автоматически, чтобы не перегореть.

Разгадка, видимо, в слове «сумасшедшая». Разве понятны мне мотивы шизофреника, поступки маньяка? Гений часто в родстве с безумием — мысль древняя и банальная. А что, если тот или иной вид безумия — непременный компонент гениальности? Как соль или горчица, как приправа к мясу? Эдгар По был параноиком, Достоевский эпилептиком, а Маре достался изысканный солипсизм.

Я то вставал и прохаживался по крохотному пятачку, рискуя свалиться с отвесного склона, то снова усаживался на мшистый камень и вперял глаза в океан. Непонятное волнение не давало усидеть на месте. Снова и снова пытался влезть в сознание Мары — для чего в деталях представлял ее лицо, огненные и томные семитские глаза, нервные ноздри, жадные губы, — и почувствовать, каково это: ощущать себя единственным сознающим существом в мироздании. Но не мог. Проще было влезть в шизофреническое сознание, расщепленное на две или три личности, или даже в одержимого кровью маньяка. Но один-единственный от сотворения мира и до скончания веков? Никак.

Не сотворенный, но сотворивший этот мир в своем сознании, величиной со вселенную?

И тут у меня в голове что-то щелкнуло. Замкнуло цепь и выстроило логическую цепочку. Вспыхнула искра… Нет, молния! Бело-голубая молния инсайта.

От радости вскочил и рванулся вперед — и едва не сверзился с обрыва, в последний миг чудом затормозив подошвами и ухватившись за жалкий (но, к счастью, прочный корнями) кустик. Белая молния сменилась жарким спазмом ужаса. Два сильнейших потрясения в течение двух секунд.

Забавно.

Когда-то давно, в пору интенсивных духовных поисков мне попалась в руки тоненькая книжица под странным названием «Кибалион». Среди прочих интересных мыслей в ней присутствовала одна, чрезвычайно мне понравившаяся: вселенная есть сознание Абсолюта. И все мы — минералы, люди, звезды, улитки — едины и нераздельны, поскольку созданы единым мозгом и поддерживаемся к бытию его энергией, его вибрациями. Один-единственный, как и в солипсизме. Но с существенной разницей: не Я есть Бог, а Всё есть Бог.

Единое сознание солипсиста — небольшая аберрация, искажение первого принципа Кибалиона: вселенная есть мозг.

Помнится, когда впервые прочел и прокручивал в мозгу пленившую меня идею, забуксовал на одном ментальном препятствии. Если мироздание — один-единственный мозг, то все его творения имеют один источник, едины по своей природе. Я един с Буддой, Эйнштейном, Рамакришной, Леонардо — и это восхитительно. Но так же един и с имбецилом, с мелким воришкой, с террористом Брейвиком, с параноиком Джугашвили. И вот с этим смириться было труднее. Все во мне восставало и возмущалось против одного представления о подобном единстве.

И сейчас, как и годы назад, первоначальный прыжок в прозрачный Океан абсолютной истины сменилось рябью сомнений.

Ну, хорошо. Я, Норди, несчастный неврастеник и неудачник тридцати семи лет — одно целое с Марой, гениальной, похотливой, коварной, безжалостной. С Юдит — умненькой, амбициозной, доведенной сукой-судьбой до последних пределов отчаянья. С увертливой сухой лисой Логгом. С загадочной, размашистой (как полагается ей по крови) русско-сибирской душой Джекоба. С высоким безумцем Ницем. С молчаливым соседом-ирландцем, без жалоб и нытья отправившимся в бессрочную командировку, не успев приоткрыться хоть немного.

Надо начинать с малого круга. С ближнего круга. Кто такой ближний? Если вспомнить поучения Христа, это тот, кому есть до тебя дело. Я есть они. Между нами не существует реальных границ — только иллюзорные. Мы все волны одного Океана, вибрации одного Космоса. Идеи и страсти одного Создателя.

Разве не об этом сон Юдит, в котором ее пронзила боль, когда ее отцу выворачивали руку?

И почему меня так коробит от мысли быть единым, глубоко в корнях, с тем, кто мне неприятен? Это неправильно, неумно. Если ты ненавидел кого-то в жизни, хоть раз (а я ненавидел, и не раз, и жарче всего своего единственного ребенка), значит, в тебе одна кровь со страстно-мстительной Марой. Вы близки, как сиамские близнецы. Если благоговел перед великими, перечитывал и цитировал — старик Ниц твой кровный братишка. Если доходил до ручки, до кромешной тьмы, проклиная мироздание и родителей, нагрузивших мукой бытия — чем отличаешься ты от несчастной раздавленной Юдит?..

Когда спускался вниз, ноги подкашивались, словно пару часов ворочал не мозгами, а мускулами, катя в гору камень, подобно Сизифу. Приходилось хвататься за стволы и ветви, чтобы не полететь кубарем. Голова шумела, сердце бухало, как корабельная рында.

Как это просто, Господи. Как ясно и просто. Я есть Ты.

Я есть ты.

Если хоть раз в жизни упивался чувством власти (а разве такого не было, когда учил жизни жену, пока она не сбежала, или наказывал дочку, когда она была крохой?), мой корневой исток един с истоками великих планетарных диктаторов, будь то Гитлер, Пол Пот или Джугашвили.

Глава 28 ПРАВИЛА ИГРЫ В ШАШКИ

Кислотные трипы закончились. Роу объявил, что теперь мы займемся исследованием эмоций. Астральное тело изучено совсем мало, а ведь оно является основным для девяти десятых человечества.

Эмоции? Почему бы и нет. Я потерял надежду узнать подробности своих прошлых воплощений, поэтому расстался с трипами без сожалений. И, придя на первый эксперимент новой тематики, ощущал воодушевление и бодрый исследовательский настрой.

Который мне жестоко обломали (как выразилась бы моя дочь-неформалка).

Меня посадили в небольшую комнату, разделенную пополам толстым стеклом. За стеклом, проницаемым, как я понял, лишь в одну сторону, находился стол, за которым сидел молодой мужчина. Лицо ничем не примечательное, смутно знакомое: кажется, один из посыльных. Перед ним находилась большая кастрюля, закрытая крышкой. Инструкция простая: наблюдать за мужчиной, не шевелясь, не вставая, не издавая каких-либо звуков. Ни в коем случае не отворачиваться и не закрывать глаз. Проще некуда.

Как только дверь за мной закрылась, мужчина за стеклом поднял крышку и принялся поглощать, зачерпывая руками и чавкая, ее содержимое. То, что он ел, было похоже на кашу — по цвету и консистенции, но кашей не являлось. Густой отвратительный запах, ударивший мне в ноздри, свидетельствовал, что в кастрюле находилась не еда, но ей противоположное: то, что нормальный человек не поглощает, но извергает.

В шоке я наблюдал за выражением лица извращенца: грубое удовольствие, азарт, энергичная работа челюстей. Если б не запах, полное впечатление, что не евший сутки субъект утоляет голод непрезентабельной, зато обильной пищей.

Дольше семи секунд меня не хватило: чтобы подавить нахлынувшую рвоту, крепко зажмурился и отвернулся. Плевать на инструкции — главное, сохранить лицо. Не увеличивать грязи, отзеркаливая происходящее за стеклом.

Впрочем, отключенное зрение сполна компенсировалось слухом — чавканье, утробное рычание не стихало — и, главное, обонянием. Я заткнул нос и принялся дышать ртом — только это и спасло, позволило продержаться те несколько минут, что длился эксперимент.

— Плохо, плохо, на двоечку с минусом, — укоризненно выговаривал мне Роу, шевеля паучьим пальчиком у моего лица. — Нарушили все инструкции, какие только можно. От вас, Норди, я такого не ждал. Что же вы за исследователь, если не можете потерпеть несколько минут ради науки, ради нового знания?

— У вас крепкий желудок, завидую! — Джекоб протянул мне чистый носовой платок и стакан. Видимо, я пребывал еще в тисках шока и не понимал, что делать с этими предметами, поскольку он объяснил со смешком: — Воду выпейте, а платком оботрите лицо от пота.

Я послушно проделал и то и другое. Стало полегче. Огляделся: узкая комната с длинным столом (как я здесь очутился, память не сохранила), за которым, кроме доктора и русского, восседала Маро. Она демонстративно не смотрела в мою сторону, что-то записывая на листке бумаги. На большом мониторе виднелась комната, из которой меня вывели только что. (Комната пыток, узилище унижений.) Сейчас она была пуста: ни мужчины, ни тошнотворной кастрюли.

— А у вас желудок оказался не крепким? — овладев речью, я старался говорить небрежно и самоуверенно. — Вырвало? Кстати, надеюсь, это инсценировка?

— Это инсценировка, конечно же, — успокоил меня психоаналитик. — Зрительное впечатление, усиленное звуковыми и обонятельными эффектами.

— Меня пронесло, — ответил русский. — Довелось работать не со столь отвратительной эмоцией.

— Ужас? Отчаянье? — предположил я. — Что там еще? Если б мне дали выбор, я бы тоже взял что-нибудь полегче.

— Полегче? Не зарекайтесь, Норди, — Джекоб кивнул на монитор, на котором зашевелились фигуры. — Отвращение — далеко не самая плохая краска астральной палитры. Сдается мне, этому бедолаге вы не позавидуете.

В пыточную комнату ввели мужчину лет тридцати. Не из числа исследователей, обычного пациента. Я отмечал его на своих прогулках: всегда один, ни с кем не общается, лицо каменное. На стеклянную стену повесили экран, принесли проектор.

— Ему будут показывать кино. Всяко легче, чем наблюдать нечто неотличимое от натурального, — заметил я. — Завидую ему, Джекоб.

— Будь я азартен, заключил бы с вами пари, что через пять минут вы откажетесь от своих слов, — бросил русский.

— Прошу тишины, господа, — брюзгливо одернул нас Роу. — Ваша задача сейчас просто наблюдать. Молча, без комментариев, междометий и прочих звуков.

Я ожидал, что испытуемому покажут ужасы, расчлененку, обитателей морга или, на худой конец, реальные катастрофы, но ничего подобного. Обычное любительское видео: смеющаяся женщина в домашнем бассейне, трехлетний малыш, размахивающий бенгальским огнем, девочка лет восьми, примеряющая перед зеркалом мамины туфли на шпильках. Мужчина сжал руками голову и глухо замычал. Плечи его тряслись.

— Это его семья, — догадался я.

— Тише, — шепнул Джекоб. Нагнувшись к моему уху, пояснил еле слышно: — Разбились месяц назад на машине, все трое: жена, сын и дочка.

— Садисты, — внятно пробормотал я. — Бессердечные выродки.

— Роу, выведите хама прочь, — холодно приказала Мара.

Доктор послушно поднялся с места.

— Не трудитесь, я выйду сам!

— Впрочем, нет, — передумала она. — Сочувствие — тоже крайне интересная эмоция. Поработаем и с ней заодно.

Поколебавшись какое-то время, я остался на месте. К счастью, второй опыт был короче первого: минут через пять беднягу отпустили.

— Выпейте еще воды, — посоветовал мне Джекоб в перерыве, пока готовили третий опыт. — Сдается мне, эксперимент номер два дался вам тяжелее первого.

Я ничего не ответил, но воду выпил.

Экзекуция номер три была посвящена ярости и шока не вызвала. (Отчего испытал немалое облегчение.) Двое незнакомых мужчин, явно не из числа интеллектуалов, то ли спортсмены, то ли военные, сначала перебрасывались уничижительными репликами, затем подрались — безудержно, яростно, в кровь. Я даже не сразу понял, кто из двоих испытуемый, а кто подручный исследователей, умелый актер-провокатор, настолько они походили друг на друга, и обликом, и реакциями.

А вот четвертый опыт опять встряхнул. Ощутимо, болезненно. Подопытной оказалась Дина, которую наши садисты приговорили испытать настоящий, неподдельный, качественный ужас. В комнатку, где наглухо заперли бедную женщину, в маленькое окошечко принялись запускать змей. Больших, маленьких, узорчатых, матовых, вплоть до огромного белесого питона. Дина металась, вжималась в стены, пронзительно верещала. Смотреть это шоу было невыносимо. Я оглянулся на Мару: гениальная исследовательница впитывала каждое движение жертвы на мониторе, сочные губы приоткрылись, иудейские очи горели. Исследовательский азарт похож на вожделение, подумалось мне. Во всяком случае, в этой незаурядной душе.

— Ради всего святого, хватит! — взмолился я. — Что вы надеетесь узнать, продолжая это изуверство?!

— Хватит так хватит, — неожиданно легко согласилась она. — Роу, на сегодня довольно.

Когда Дину выводили под руки два молодых санитара, старательно стараясь не наступать на кишащих на полу рептилий, я заметил, что на ее длинной узкой юбке расплылось темное пятно. Бедняжка. Конечно, она не может не знать, что за ней пристально наблюдают…

На обсуждении опыта я высказал Роу всё, что думал на этот счет. Благо, Мара отсутствовала и заткнуть мне рот было некому.

— Скажите, с какой целью проводятся эти издевательства над людьми, дублирующие уже проведенные эксперименты? Разве не проявились воочию, во всей полноте отрицательные эмоции во время внушенных трипов? Разве мало пожирали нас бесы, пиявки и дикие медведи? И вот: опять!..

— Вы ошибаетесь, Норди, — сухо парировал психоаналитик. — Мы не дублируем, мы рассматриваем проявление эмоций с разных сторон: мистической, психологической, эстетической, физиологической. Вам следовало бы не возмущаться, брызгая слюной, но поглубже копнуть суть вопроса.

— Не буду я ничего копать! Меня чуть не вытошнило — благодарю за изысканную фантазию, верно, долго придумывали? — но по сравнению с потерявшим семью беднягой или унижением Дины, то было лишь милой шуткой. Хоть бы извинились перед ними, господа креативщики!

— Мне не нужно никаких извинений! — испуганно запротестовала Дина. (Она переодела юбку на точно такую же, по этой причине опоздав на обсуждение на десять минут.) — Я рада оказаться полезной, хоть в чем-то. Мои неприятные переживания и рядом не стоят с грандиозностью темы, над которой нам всем повезло работать.

— Уймитесь, Норди, — недовольно пробурчал Джекоб. — А лучше подите погуляйте. Всем будет полезнее, если вы сейчас нас покинете.

Дина энергично закивала:

— И научной истине прежде всего!

— И пойду, — я резко поднялся с места. — Искупаюсь! Надеюсь, океанские волны помогут мне смыть тошноту.

Конечно, в ледяную воду я не полез. Но прибрежный ветерок охладил и слегка утихомирил. Поэтому, когда час спустя ко мне присоединился Джекоб (обсуждение на этот раз оказалось коротким), беседа потекла на значительно более низком градусе.

— Вы заметили, Джекоб, с каким лицом наблюдала Мара за рыдавшим мужчиной, за потерявшей лицо Диной? Ноздри дрожат, пальцы вибрируют, словно у охотящейся крупной кошки.

— Охота за истиной — увлекательное занятие, братец вы мой.

— Какое отношение имеют эмоции к аннигиляции души?

— Никакого. Мара занимается несколькими проблемами одновременно. Эмоции, точнее, техника управления ими — ее любимый конек. Чистые, беспримесные эмоции — словно краски радуги или ноты. Семь красок, семь нот, семь основных эмоций.

— Какая седьмая? — спросил я, перебрав в уме все известные (страх, гнев, горе, отвращение, радость, удивление).

— Седьмую она надеется создать, синтезировать.

— Ну, и занималась бы только эмоциями. Нет, подавай ей аннигиляцию! Познать истину — для того чтобы управлять, унижать, уничтожать. Неужели ее одаренность, ладно, пусть даже гениальность, дают на это право?

— Вопрос вопросов! — Русский коротко рассмеялся. — «Тварь ли я дрожащая, или право имею?»

— Что, простите?

— Все забываю, что вы не знакомы с великой русской литературой. (В отличие от умницы-Юдит.) Хотя Достоевский, батенька, принадлежит уже мировой культуре.

Я промолчал. Не дождавшись сокрушенных междометий, Джекоб продолжил:

— Этим вопросом писатель задается в своем романе «Преступление и наказание». Главный герой, студент, умница и благородное сердце, размышляет, вправе ли он убить никчемную и злую старушонку-процентщицу, чтобы на ее деньги потом сотворить много добра.

— И как решает этот вопрос писатель?

— Однозначно: нет. Никто не вправе отнимать жизнь, даже у столь презренных и бесполезных существ.

— Книгу я не читал, но об этой дилемме наслышан. Судя по вашей интонации и лукавому выражению глаз, вы не согласны со своим национальным, простите, общемировым гением?

Джекоб покосился на меня, пытаясь определить, содержится ли в вопросе ирония, или одно простодушное любопытство.

— Не согласен. Встречаются и имеющие право. Но это не полководцы вроде Наполеона или Александра Великого, и даже не гении вроде самого Федора Михайловича.

— А кто же?

— А вот послушайте-ка одну хасидскую притчу. (Хасиды, чтоб вы знали, это ответвление от иудаизма. Ребята с немалым налетом снобизма, но в некоторых вещах весьма мудрые.)

— О хасидах наслышан.

— Это отрадно. Так вот, как-то раби (запамятовал имя) начал свой урок такими словами: «Знаете ли вы, дети мои, правила игры в шашки?» Кто-то из учеников покивал, кто-то замотал головой, но все промолчали. «Так вот, — продолжил учитель, — правила эти просты. Пешка ходит только вперед и за один раз проходит только одну клетку. Но, дойдя до края доски, она становится дамкой. Дамка же ходит в любую сторону и с любым количеством клеток за раз».

— Ну? — не выдержал я, поскольку Джекоб умолк, поглядывая на меня со значением и пощипывая бороду. — Какой смысл повторения всем известных правил игры в шашки?

— А вы подумайте.

Я послушно подумал.

— А-а…

— Дошло?

— А где критерии того, что ты дошел до края доски?

Русский молча пожал плечами.

— Так вы… так вы считаете, что Мара прошла в дамки и оттого может творить всё, что ей вздумается? Унижать, разрушать, убивать?

— Боже мой, Норди, при чем тут Мара?

Он отвернулся, во взгляде читались скука и разочарование.

— Вы посидите тут один, подумайте еще. А лучше вовсе не думайте, вычистите свое ментальное тело, оставьте его пустым, как лишенную громоздкой мебели комнату.

Но этого я не смог. Не умею не думать, как и не чувствовать и не тосковать.

Глава 29 ГЕРОСТРАТ, ИЛИ ТОРЖЕСТВО НИЦА

Я проснулся от резкого запаха гари и невнятных выкриков. Было очень рано, не больше пяти. В окошке плясали отражения оранжевых бликов.

В момент одевшись, выскочил из домика. Пылало главное здание — с офисом и лабораториями. Сахарный кубик фундамента и первого этажа обуглился, а бревенчатый второй этаж жадно пожирали длинные языки пламени.

Человек восемь с огнетушителями — охранники, обслуга, исследователи — суетились вокруг, суматошно пытаясь сбить пламя, но пенные струи не могли победить огонь и лишь прогрызали в нем небольшие прорехи. Майер и Роу находились в числе добровольных пожарных. Роу вцепился в совковую лопату, загребая ею булыжники и щебень под ногами. Майер руководил. Он осип от крика, руки и борода тряслись.

— Герострат, твою мать!.. — громко выдохнул позади меня знакомый голос.

Я обернулся: Джекоб в одних смешных трусах, длинных и клетчатых, и наброшенной на плечи куртке возбужденно уставился на пожар. Карие глаза горели двойным огнем — внешним, отраженным, и внутренним, азартным. Русский чудак был на редкость возбужден. Он переминался с ноги на ногу, чуть ли не пританцовывая.

— Вы знаете, кто это сделал?

— Ниц — кто же еще? Он давно намекал о своей заветной мечте!

— И вы никого не предупредили? Не сообщили о его намерениях Майеру?

— Я похож на стукача?!

— Что, простите?

— На доносчика. — Он уставился на меня в искреннем возмущении. — И зачем бы я стал это делать? Во-первых, я и подумать не мог, что этот убогий телом, но мощный духом человечек справится с подобной задачей. Главный корпус как-никак хорошо охраняется. А потом, — он перевел взгляд на буйство огня, — ведь красиво же, черт возьми! Согласитесь, Норди. Ну, пусть не храм Артемиды, но тоже весьма помпезное, белоснежное и символическое сооружение. Храм безумной мечты! Святилище богини Мести!

Я не стал спорить. Джекоб, по сути, не менее безумен, чем фанат Ницше: радуется, что уходит дымом и пеплом сооружение, в котором собирался долго и плодотворно заниматься самыми увлекательными на свете исследованиями. Где логика? И даже если он передумал и решил вернуться к первоначальному намерению, приведшему его на остров, хорошего в пожаре мало. Вряд ли на тот свет отныне станут отправлять безболезненным уколом: вся химия, в том числе безболезненная, сгинула в огне. Остались варианты попроще и погрубее: пуля в затылок, мышьяк в кофе, камень на шею — и в воду. (Пусть я утрирую, но печальные — для всех, не только для Майера и его компании — последствия геростратова триумфа налицо.)

— А вам, я смотрю, жалко творение Майера? — Джекоб покосился на меня с усмешкой. — Не плачьте: наш благодетель богат. Через два-три месяца на руинах вырастет новенький белоснежный храм науки, он же — прибежище для всех сирых и отчаявшихся.

— И новый Ниц, ощутив себя Геростратом, снова подожжет его.

— Именно! — Джекоб хохотнул. — Впрочем, Майер, конечно же, усвоит урок и впредь будет осторожнее. Как минимум, удвоит охрану. Теперь ясно, откуда растут ноги у нежной дружбы старика с матросами. Отираясь рядом, сумел раздобыть бензин. Хотел бы я знать…

Закончить ему не дал громкий голос, раздавшийся со стороны ближайшей к пылающему зданию сопки. Я не сразу сообразил, что говорят в рупор. (Интересно, где сподобился Ниц раздобыть здесь эту старомодную штуковину?)

— Внимание! Всем-всем-всем! Я хочу объяснить вам, почему совершил этот акт! Слушайте все!

Майер отдал короткий приказ начальнику охраны, и тот с двумя своими ребятами помчался к подножию сопки, на бегу вытаскивая из кобуры пистолет. Ниц — его долговязая фигура в белой рубашке и кремовом смокинге четко виднелась на голой, поросшей одной травой макушке — заметил бегущих.

— Предупреждаю! — гулко разнеслись слова безумца по острову. — Я вооружен! Я хорошо вооружен! Отсюда, с вершины, мне удобнее стрелять, чем вам, снизу. Останови своих бойцовых собак, Майер! Я только скажу, что хочу сказать, а затем спущусь, смиренно и послушно, прямиком в ваши лапы.

Начальник охраны притормозил и оглянулся на Майера. Тот дал ему знак остановиться.

Тем временем посланный, как выяснилось, на поиски еще одного рупора Лагг вернулся и вручил профессору громкоговорящее орудие.

— Ниц! — загремел Майер. Осипший голос, усиленный рупором, звучал зловеще. — Спускайтесь вниз!!! Хватит глупостей! Обещаю не наказывать!

Джекоб хмыкнул.

— Не накажет он, как же! Нынче же ночью отправит на запчасти, не церемонясь со способом обезболивания.

— Он старый, — откликнулся я с сомнением. — Кому нужны пожилые изношенные потроха?

— Сердце здоровое, — возразил Джекоб. — Зрение отличное. Не пьет, значит, и печень…

— Как бы не так! — загремел в ответ Ниц. — Я не нуждаюсь в ваших помилованиях! «Жить глубоко и высоко — это значит, жить гибельно!»

— Путает цитаты, — заметил Джекоб. — Волнуется.

Он яростно щурился, чтобы лучше разглядеть вдохновенно-безумное лицо Герострата.

— …Вы экспериментируете здесь на живых душах, на искрах Божьих! Вы пытаетесь их приручить, кастрировать и даже погасить! Это мерзость, профессор Майер! Это гадко и тошнотворно, доктор Роу и все, кто послушно подчиняется вам двоим! «То, что меня не убивает, делает меня сильнее!» О, насколько сильнее я стал за проведенные здесь месяцы! Здесь, где намеревались убить мое тело, где высасывали до последней капли мой мозг, словно жадные пиявки и комары-кровопийцы, где — и это самое подлое! — методически губили мою душу, пытаясь заставить участвовать в самом злодейском заговоре интеллектуалов без сердца и совести с тех пор, как стоит мир! Небывалая сила вошла в мой мозг, в мое сердце, в мои старческие мускулы — и мне стало всё по плечу. Я долго вынашивал свою идею. Я подружился с овчарками, охраняющими сей замок зла, потихоньку угощая их котлетами, ущемляя себя в еде, голодая. Я сошелся с охранником — не скажу, с кем, чтобы вы не закололи его насмерть своими инъекциями. Общаясь с матросами, я бродил среди катеров и моторных лодок и потихоньку, по полбутылочки, по паре ложечек нацеживал бензин из моторов и копил в своей хижине в пластиковых бутылках из-под колы. Счастье, что мне, как старейшему пациенту и как самому безумному с виду, была предоставлена привилегия жить одному. Меня вела интуиция. Очень долго я не знал, пригодятся ли все эти приготовления, или нет. Я колебался. Последней каплей в чаше, последней точкой в послании к небесам стало известие о том, что здесь собираются научиться гасить искру Божью. Это предел. Ничего гаже, подлее и кощунственнее человечество еще не придумало. И я решился…

— Браво, браво, Ниц! — заорал в свой рупор Майер. — Я в восхищении! Вы прекрасно привели в исполнение свою безумную мечту, вы сыграли в Герострата, вы пожили гибельно — и хватит! Спускайтесь! Мы обсудим ситуацию вместе, в тесном кругу, а не на расстоянии ста метров, распугивая ревом птиц, рыб и добропорядочных пациентов!

— Совсем старик спятил, — мрачно пробормотал Джекоб. — Какая Божья искра, какое кощунство — если Бог, по его уверению, давно скончался от омерзения к самому себе?

— Разве можно требовать логики у человека в состоянии высокой аффектации? — возразил я. — Это пик всей его жизни. Сияющая вершина. Внимайте и благоговейте, друг мой, и оставьте пустое занудство.

Джекоб покосился на меня и хмыкнул.

— Внимаю и благоговею. А что еще остается в этой дурацкой ситуации? Не тушить же пожар, который уже сожрал все, что можно. Жаль, никто не догадывается заснять сей исторический момент на видео.

— Вы ошибаетесь. Нашлись догадливые.

Я повел подбородком в сторону одноэтажного аккуратного домика, где жило начальство. За одним из распахнутых окошек блестел объектив. Расстояние не давало рассмотреть лицо отчетливо, но мне показалось, что на лице Мары играет улыбка. Однако! Какой контраст с дергающимся в панике Майером…

— Пчеломатка в своем репертуаре, — буркнул Джекоб, проследив за моим взглядом. — Будет один из любимых фильмиков в ее коллекции. Подошла бы уж ближе, сняла нашего героя в упор. Пока он еще существует.

Видимо, и Ниц заметил Мару.

— «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир!» — кричал Архимед. Вы — такие же самонадеянные безумцы! Женщина, типичная эгоистичная самка, в расцвете всех бабских пороков, чьи движущие силы — ревность и месть, собирается перевернуть и уничтожить мир. Походя, не отдавая себе отчета в последствиях, во власти каприза, как в дурном настроение во время месячных — убить вселенную! И целая орда ученых мужей самозабвенно помогают ей в этом. Вы называете меня Геростратом? О нет! Я Анти-Герострат. Тот сжег храм, жилище богини, я же уничтожил капище бесов!!!

С развевающейся гривой — серебро по контрасту с пламенеющим лицом смотрелось изумительно — старик был ужасно-прекрасен. Обычно негромкий и чуть дребезжащий голос обрел силу. Анти-Герострат — самоназвание подходило ему как нельзя лучше.

— Браво, Ниц! — закричала Мара, не переставая снимать. — Я вас обожаю, вещайте дальше!

— Спускайтесь, Ниц! — перебил ее Майер. — Даю вам честное слово: никаких санкций не последует. Вы действовали в состоянии аффекта, и это наша, психиатров, вина, что мы не смогли вовремя предугадать последствий вашего неадекватного состояния. Спускайтесь, мы просто сядем и поговорим!

— Почему он так надрывается? — задумчиво спросил русский. — У охранников есть винтовки с оптическим прицелом. Уже рассвело, пока они тут орут, видимость приличная. Снять эту сумасшедшую птицу, как белку или соболя с сосны, да и дело с концом.

— Тем более что этим он исполнит заветное желание пациента, — отозвался я. — И выполнит договор.

— А, понял. Майер хитер. Он предполагает, что Ниц подстроил еще какую-то каверзу, и ждет, чтобы тот раскрыл все карты.

— Вполне возможно.

В подтверждение гипотезы Джекоба седовласый безумец выдал следующую тираду, сопроводив ее демоническим хохотом:

— Пожар — не единственная кара, которую я придумал и воплотил! Вас ждет еще парочка неприятных сюрпризов! О-о-о, как же они хороши и как же вы будете потрясены, гуманист Майер и иже с вами!!!

— Что вы еще придумали?! Немедленно говорите! — взревел профессор.

— Так он и сказал. Наивный! — бросил русский.

— А вам не приходит в голову, что Ниц мог сотворить что-то такое, что коснется непосредственно и нас с вами?

— К примеру, отравить питьевую воду? Подложить под остров гигантскую бомбу с часовым механизмом? Сконструировать маленький ручной вулкан?..

— Напрасно вы преуменьшаете его инженерные способности и явный креативный дар.

— Вы правы. От этого пылкого и юного душой малыша ждать можно многого.

— Никто не уйдет живым с острова! Никто!!! — гремел вдохновенный мститель. — Скоро здесь прогремит такой взрыв, по сравнению с которым пожар — детская бенгальская свечка! И сбежать не удастся — все катера и лодки выведены из строя! Моторы неисправны, в днищах пробоины! Вертолет исправен только с виду, далеко на нем не улететь. Вы все здесь обречены, все!!!

— А вот теперь пришла пора снять безумца одной пулей, — пробормотал Джекоб.

— И спешно мчаться ремонтировать лодки.

В унисон нам мыслил и Майер. Он отдал несколько коротких распоряжений, и те, кто пытался тушить пожар, бросили огнетушители и кинулись к пристани. А начальник охраны, выйдя из неподвижности, с парой помощников принялся осторожно, прячась за стволы деревьев, подбираться к безумцу с тыла, с противоположного склона сопки.

— Побежим к лодкам? — предложил Джекоб. — А то все расхватают, и достанется нам участь третьего класса в «Титанике».

— Мы и есть третий класс. Даже четвертый. Неужели, Джекоб, вы полностью забыли о цели, с которой приехали сюда?

— Вы об отправке на тот свет? А если не удастся улететь быстро, вместе с ослепительным фейерверком? Если придется плавать несколько часов в ледяной воде, обожженному с головы до ног, а то и с оторванными конечностями? Плоховато у вас с воображением, Норди.

Он почти рассмешил меня.

— С оторванными конечностями плавать придется с минуту, пока не вытечет кровь. А в ледяной воде можно продержаться минут пятнадцать — вспомните упомянутый вами «Титаник».

— Все равно удовольствие небольшое, — буркнул он.

— Не валяйте дурака, Ниц! — не сдавался хозяин Гипербореи. — Пару-тройку лодок вы могли прокорябать, но мощный взрыв? Не берите нас на понт! Спускайтесь! Спускайтесь немедленно, мое терпение на исходе!!!

— Он будет заговаривать Ницу зубы, отвлекать на себя, — ухмыльнулся Джекоб. — Чтобы ребятки подкрались с тыла, набросились, связали — и ласково узнали все их интересующее.

— А сейчас я скажу вам самое главное!!! — голос Ница возрос до трубного рева (и не один рупор был тому причиной). Так мог бы вещать своим трепещущим детям из облаков разгневанный Зевс или Тор. — Перед вами — не жалкий сумасшедший старик. Перед вами великий Ницше!

— Перед нами — великий сумасшедший старик, — резюмировал Джекоб. — Бедняга! Впрочем, он меня заинтриговал: вслед за таким заявлением непременно последует нечто феерическое.

— …Вы можете скептически усмехаться, вы можете заливисто хохотать, но это так! Почему я постоянно цитирую гениальные строчки, но не говорю ничего нового? Да потому, что великий мыслитель и революционер духа уже всё сказал! Всё! Его психика оказалась слабее его мысли, его дух надломился и рухнул под грузом нечеловеческих прозрений. Ницше упал в безумие, как в омут, его светлый ум и ясное сознание погрузились в многолетнюю тьму. И именно из-за этого, по причине слабости психики он был вынужден родиться снова, а не пребывать на высочайших небесах, которые заслужил гениальностью и отвагой. Ницше родился снова — но не для того, чтобы что-то добавить к сказанному. О нет: он сказал всё, выплеснулся сполна. Добавлять или изменять что-то в его творениях — как вносить изменения в прекрасный ландшафт, над которым потрудилась сама Природа, или усовершенствовать картину звездного неба. Ницше родился вновь — и он перед вами! — чтобы исправить свой прошлый уход. Чтобы завершение его жизни было столь же блистательно, как его прозрения, его творения. Итак, внимайте и зрите, бедные серые людишки!

— Клёвый старик! Косит под сверхчеловека — уважаю, — одобрительно крякнул русский. — В этом я с ним солидарен: уходить следует ярко.

— Вы пророк, Джекоб.

— В смысле?

— Недавно предсказывали будущее обитателей Гипербореи, забыли?

— …Я обманул вас, конечно: никакой бомбы на острове нет. Где бы и из чего я стал ее мастерить? Но сюрприз все равно ждет вас, ждет всех! Это приятный сюрприз, это большой подарок для тех, кто прибыл сюда за исполнением своей заветной мечты: покинуть земную юдоль скорби и одиночества как можно скорее. Ваша мечта исполнится сегодня, мои товарищи и собратья, собеседники и друзья! Солнце еще не коснется горизонта, как все вы дружно, как один, покинете ненавистный мир и очутитесь в тех местах, о которых грезили долгие годы. Но для вас, Майер, для вас, Роу, для всех, кто святотатственно осмеливается ставить опыты на бессмертных монадах, кто пытается загасить искры, зажженные Создателем, кто прислуживает мерзким орудиям сатаны — для вас сюрприз будет пренеприятнейший. Вы ведь вовсе не рассчитываете уйти к праотцам прямо сегодня, верно? Каким ликованием наполняется моя душа, стоит мне представить, как, воя от ужаса, с зубовным скрежетом и визгом сжавшихся в панике внутренностей понесетесь вы вниз, вниз, глубоко вниз! — в миры возмездия. Ведь ваши душонки непроглядно черны и безмерно тяжелы от груза кощунственных преступлений! Ведь вы посягнули на самого Духа Святого, а это не прощается. Вы низвергнетесь с грохотом и воплями в самые нижние миры, кому какой впору, согласно грузу грехов, и станете корчиться, скулить и умолять о пощаде! Но никто — никто! — не услышит вас и не освободит. Уразумели вы это, Майер?!

— Неужели он думает, что сам воспарит вверх? — скептически спросил русский. — Отправив одномоментно на тот свет пару сотен душ? Пусть даже для половины из них это явится долгожданным подарком.

— Он невменяем. Разве вы не видите и не слышите, Джекоб? Вы же сами заметили, что, согласно Ницше, Бог давно умер, он же взывает к Святому Духу. Полное помрачение.

— Настоящий философ и должен менять взгляды, как змея кожу, — пожал плечами мой собеседник.

— Самый нижний мир уготован вам, Ниц! Суффетх, планетарное кладбище, где разлагаются души последних негодяев! — Как видно, Майер и Джекоб мыслили синхронно. — Если вы не блефуете, если действительно над обитателями Гипербореи нависла смертельная угроза, горе вам! Одумайтесь, Ниц! Спускайтесь, пока не поздно, пока еще я милостив и терпелив. Подумайте о будущих муках своей несчастной души!

— Я обо всем подумал! Хорошо подумал! Великий Ницше никого и ничего не боится! Что ему ваши смешные угрозы, Майер? Суффетх — не для гениев, не для героев, не для титанов духа. Как жаль, что я не способен на убийство! Иначе благодетель и гуманист Майер уже сейчас летел бы, повизгивая, в огненную щель, в Ытреч или Агр. Что делать, великий мыслитель был бесконечно добр и жалостлив. Рассудок его обрушился во мрак после того, как на его глазах кучер яростно хлестал свою лошадь. Ницше добр, но это не слабость, нет! Это сила. Итак, прощайте! Я ухожу. Ухожу так, как не получилось уйти в прошлый раз. Я исправляю свою ошибку, я покидаю этот мир ослепительно!

Ниц отбросил рупор в траву и запел. Мелодия была грозной и воинственной. Какой-то древний гимн? Недаром он намекал, что в его крови есть варяжская струя. Язык незнакомый: похож на немецкий, но более жесткий, с раскатистым «р» и твердо-каменным «д».

Не переставая надрывать голосовые связки, новый Герострат снял с плеч рюкзак, развязал его и вынул пластмассовую канистру.

— Еще один фейерверк, — пробормотал Джекоб. Он пожирал глазами безумца напряженно и мрачно, не мигая. — Мало ему уже зажженных факелов.

Замолчав, Ниц принялся обливать себя жидкостью из канистры, начиная с плеч и спины и заканчивая макушкой. Серебряные крылья волос облепили голову, приняв желтый оттенок. Старик морщился, но движения были собранными и четкими.

— Не валяйте дурака, Ниц!!! — отчаянно закричал Майер.

От этих слов на губах Герострата заиграла торжествующая улыбка. Ниц отбросил пустую канистру, повернулся к профессору и воздел правую руку. Жест был не столько приветственный, сколько повелительно-угрожающий.

— Браво, Ниц! Браво, старик! — закричала из своего окна Мара.

Она на миг оторвалась от камеры, чтобы выплеснуть вопль души, и тут же вновь прильнула к ней.

Мара находилась дальше всех от безумца, но кричала так звонко, что он расслышал даже без рупора. Старик широко улыбнулся ей, а затем показал средний палец.

— Ду-ра-лей!!! — по слогам проскандировал Джекоб. От мощи его рева у меня заложило уши. — Воз-вра-щай-ся!.. Глу-пец!!!

Но его величественный старик не удостоил ни жестом, ни взглядом.

— Старый безмозглый дурак, — пробормотал русский. — Жалкий маразматик. Выживший из ума любитель дешевых эффектов. Имбецил с горсткой мозгов размером с плевок ребенка…

— Заткнитесь, — невежливо прервал я его.

Джекоб послушно умолк. Но издавал рычание, словно рассерженный или раненый кот.

Молчал и Ниц, нашаривая что-то в кармане смокинга. То была зажигалка, поскольку спустя секунду он превратился в пылающий факел.

Джекоб ринулся к нему, срывая на бегу куртку.

— Что вы стоите, идиоты?! — закричал он оставшимся, оглядываясь. — Сбивайте с него огонь!!!

— Стойте! — в оклике Майера зазвучал металл. — Не приближайтесь к нему!!!

Джекоб перешел с бега на шаг, потом остановился.

Я осознал, что тоже рванулся вперед, лишь затормозив рядом с ним.

Майер приблизился сзади и взял каждого из нас за локоть. Крепко, жестко.

— Вы правы, — бросил Джекоб профессору, не отрывая взора от живого огня. — Я идиот. Но оставьте же мою руку!

— Сейчас он помучается с минуту, вы же хотите растянуть адскую боль на дни, — сухо и наставительно заметил Роу, подошедший следом за шефом.

Доктор, как и все, не отрывал пристальных и на удивление спокойных зрачков от самоубийцы.

— Я же сказал, что я идиот.

Джекоб уже не смотрел на горящего Ница, он нагнул голову и уперся взглядом в носки ботинок. Помедлив, Майер отпустил наши локти и тоже отвернулся.

А я смотрел.

И Мара смотрела, не отрываясь от окуляра камеры, судя по ободряющим крикам:

— Класс! Круто!!! Ай да молодчина!..

Джекоб, скрипнув зубами, повернулся к безумцу и заорал, перекрывая вопли Пчеломатки:

— Молодца!!! Ой, молодца!..

Я едва сдержался, чтобы не ударить в орущее лицо.

— Не знал, что вы любитель паленого человечьего мяса.

— Не будьте ханжой, Норди! Он красиво уходит, этот великий псих, и посмейте сказать, что это не так.

Чертов циник был прав: зрелище было жуткое, величественное и красивое. Ниц пылал стоя, воздев руки и расставив ноги. Живой факел слегка колебался, словно колышимый ветром. Я чувствовал, явственно ощущал, как он пытается не орать от адской боли. Сохранить свой аристократизм и презрение к Майеру и его своре, даже будучи объятым пламенем с ног до головы. Нет, кажется, он чуть-чуть подвывал. Или то был свист ветра, весело лохматившего высоко взметнувшиеся, узкие, как подвижные лезвия, языки огня?..

Нет, он не выл. Ниц снова запел. Я понял это, вслушавшись. Слов было не разобрать за ветром и гулом, а мелодия угадывалась едва-едва. Голос нарастал, претворяясь во что-то нечеловечески грозное и могучее. Он гудел, выл, трубил, рвал воздух. Наверное, так ревели, подымаясь на битву, объевшиеся мухоморами берсерки.

— Не падает… Стоит, твою мать… — В голосе Джекоба было ошеломленное восхищение.

Все обитатели Гипербореи в молчании, глубоком, торжественном и страшном, наблюдали, как горит, не падая и даже почти не шатаясь, человек.

Он рухнул, уже обуглившись. Не человеком — головешкой. Человек секундой ранее взмыл вверх. В слоистые хмурые облака, в свой прозрачный прохладный ад. (Я порадовался за него мысленно: прохладные облака вмиг остудят, притушат жгучую боль.)

— Аминь, — прошептал русский, когда длинная сутулая головешка обрушилась и покатилась, черня мох и траву, бороздя землю скрюченными остовами пальцев, по пологому склону холма.

Глава 30 ЛАГГ

Довольно долгое время я был оглушен и бездвижен. Из этого состояния вывел Джекоб, сохранивший, как видно, интерес к происходящему и активность.

— Норди, там что-то происходит. Кажется, есть раненый, — он кивнул вправо, где наблюдалось скопление персонала возле лежащего на земле тела. — Пойдем?

— Я не медик, Джекоб, — безжизненно откликнулся я.

— Тогда пребывайте в состоянии столба и дальше.

Он двинулся по направлению к группе, и я, помедлив несколько секунд, следом. На автомате, без какой-либо заинтересованности.

Раненым, точнее, обожженным оказался Лагг. Вся кожа его превратилась в черно-багровую корку, сочащуюся сукровицей, глаз не было, руки и ноги подергивались, из разбухших почернелых губ вырывался ритмичный хрип, пузыря кровавую пену.

— Агония, — пробормотал русский. — Счет идет на минуты. Бедняга.

— Он герой! — оглянувшись на нас, воскликнул Роу. Голос его дребезжал от волнения. — Герой, а не бедняга. Вы посмотрите только, что он успел вынести из огня!

Рядом с умирающем на траве валялись стопки бумаг (судя по печатям, документы), пара ноутбуков, какой-то прибор непонятного назначения со множеством трубочек, коробки с лекарствами, термометр и тьма других вещей, в том числе совершенно бессмысленных, вроде металлического стула и покореженной настольной лампы. Явно это было вынесено из охваченного огнем здания не за один раз.

— Как же он сумел… — я не договорил.

— А вот так и сумел! — яростно отозвался психоаналитик. — Пока все мы стояли и пререкались с сумасшедшим маньяком, он раз за разом заходил вовнутрь и выносил самое ценное. Заходил в ад, снова и снова. А вот это, — он кивнул на стул, и голос его зазвенел на предельно высокой ноте, — вынес уже слепым! Слепым, обожженным с головы до ног, ползком, так как ноги уже не держали!..

— А вы внимательно наблюдали за процессом, не догадываясь помочь?

Роу метнул на Джекоба яростный взгляд и отвернулся.

— Чем болтать, вкололи бы лучше десять кубиков морфина, — сухо бросил помощнику Майер.

Он стоял метрах в двух от тела, не подходя ближе, морщась, то ли от запаха горелой плоти, то ли сопереживая.

Зато его супруга подошла вплотную и присела рядом с тем, что полчаса назад было головой человека.

— Бесполезно что-то вкалывать, дорогой. Боль, что он сейчас испытывает, не снять ничем. Да и лекарств у нас теперь под завязку. Придется ввести режим строгой экономии.

— Ты права, родная, — согласился профессор.

— Так прикончите его тогда! — взорвался Джекоб. — Если жалко морфина, размозжите висок булыжником. Не стойте бесчувственными столбами!..

Никто не удостоил его ответом, разве что Роу дернулся, как от пощечины.

Мара поднесла ладонь к черно-красной корке на бывшем лице и коснулась ее кончиками пальцев. Тональность хрипа изменилась.

— Он хочет что-то сказать! — Она оглянулась на мужа. — Подойди! И пусть все затихнут, а лучше оставят нас с ним втроем.

Но никто не сдвинулся с места, кроме послушного Майера. Все лишь затаили дыхание.

— …тлив… я…

— Что-что? Мы не понимаем, Лагг. Попробуйте громче! — наклонился к умирающему Майер.

Он еще сильнее сморщился: видно, вблизи запах был нестерпимым.

— …Я… чень… ща… — теперь получилось четче.

— Он очень счастлив, — перевел Джекоб.

— Не говорите чушь! — раздраженно бросил профессор. — Лагг, не волнуйтесь, пожалуйста. Вы наш герой, вы совершили немыслимое. Мы похороним вас с почестями, какие только возможны в здешних условиях.

— …это… равно… Я… так…

— Ему все равно, как вы его похороните, — не удержался неугомонный русский.

— Все-таки надо сделать укол. Он мучается неимоверно, — Роу умоляюще посмотрел на шефа.

— Дерзайте, — Майер кивнул на груду коробок. — Если вы сумеете хоть что-то здесь отыскать за оставшееся — весьма недолгое — время.

— Есть еще на складе, — приветливо сообщила Мара. — Но тоже придется поискать.

Роу в растерянности переступил с ноги на ногу.

— Он испытывает сейчас такую боль… Нечеловеческую. Невозможно даже представить…

— А вы и не представляйте, — посоветовал ему профессор. — Переключитесь на что-нибудь другое. Скажем, на организацию похорон.

— Двойных похорон, — уточнила Мара.

— Да, но по разному разряду, — веско заметил ее супруг. — Преступного безумца просто закопаем. Герою же нужно будет смастерить приличный гроб. И поискать надгробный камень.

— Господи, ведь он вас сейчас слышит, — простонал Роу.

— И хорошо. Мы называем его героем — такое слышать о себе весьма приятно, — Мара сопроводила это замечание улыбкой.

— Вы слышите нас, Лагг? — подойдя вплотную к телу, громко спросил Джекоб. — Если да, подайте какой-нибудь знак или звук.

— Да… — прохрипел умирающий.

— Отлично. Я правильно вас понял, что вы ни о чем не жалеете, не мучаетесь, но очень счастливы?

— Джекоб, вы переходите все границы! — возмутился я.

— Да… очень, — Лагг попытался кивнуть, обугленные пальцы заскребли по траве. Черные губы раздвинулись, обнажив два ряда зубов, казавшихся ослепительно белыми и чистыми на фоне темной корки лица. Неужели улыбка?

— Ну, вот и ладушки. Радуюсь за вас и вместе с вами. Отходите с миром. Господь ждет вас.

Словно послушавшись русского, Лагг дернулся пару раз, издал долгий клокочущий выдох и затих.

— Финита ля комедия, — заключила супруга профессора, поднимаясь и отряхивая нарядную шуршащую юбку из лиловой парчи.

— Что за идиоты… — задумчиво проговорил Джекоб, когда мы медленно брели от пепелища по направлению к нашим домикам.

— Вы о ком?

— О них о всех. И о вас тоже, Норди. Наверняка стояли, сочувствовали, переживали за сгоревшего заживо беднягу?

— Это только естественно, — сухо отозвался я.

— Отнюдь. Лагг — счастливейший из смертных.

— Обоснуйте.

— Вы знали, что он правоверный христианин, упертый католик?

— Нет. Мы как-то, знаете, не общались с ним на тему мировоззрений.

— Я тоже не имел привычки талдычить с ним по душам. Но то, что он не просто верующий, но истово, было видно невооруженным взглядом. В любую свободную минуту он утыкался в свою толстенную Библию. А всегдашнее постное, благостное выражение на физиономии? Ни одного грубого слова, ноль проявленных вовне эмоций. Неужели вы, Норди, этого не заметили?

— Библию заметил. Один раз.

— И не сделали никаких выводов? Странно. Думал, вы более наблюдательны.

— К тем, кто представляет для меня хоть какой-то интерес.

— Понятно. Что интересного может быть в обслуге, неприметной бесцветной мыши?

— И впрямь, Джекоб, что?

— А то, что блеклая мышь совершила сегодня подвиг. Величайший, за пределами человеческих сил. Попробуете-ка войти в пылающее жерло ада. А он вошел, и не один раз, а три-четыре, судя по тому, что смог вынести. И в последний раз уже слепым, как заметил Роу. О, Господи, — Джекоб внезапно остановился.

— Что с вами? — встревожился я.

Русский торжественно посмотрел в небеса.

— Запомните этот день, Норди. Зарубцуйте у себя в памяти. Вряд ли вам доведется еще пережить такое: в один день увидеть сразу два подвига, два величайших взлета духа.

— Вы правы, такое не повторяется. Сегодня мой внутренний музей пополнился сразу двумя шедеврами. Точнее, один шедевр новый, а второе полотно поменяло место расположения.

Джекоб покосился на меня с легким недоумением, но ничего не сказал.

— Жаль, что обе картины в траурных рамочках, — добавил я.

— Это как раз ерунда. Шедевры всегда живые. — Помолчав, он вздохнул. — Говоря по правде, один подвиг не совсем бескорыстен. Он очень хотел сотворить себе мученическую кончину, чтобы улететь прямиком в небеса.

— Вы о Лагге?

— Ну, не о Нице же. Самоубийство, согласно христианским догмам, страшный грех. Хуже только хула на Духа Святого. Потому Лагг и перешел в разряд передумавших: испугался посмертной кары. Бедные христиане: их жестокая религия твердит о бесконечности уготованных им милосердным Господом мук. Бесконечные страдания ада после конечных земных страданий — куда как справедливо. Бедняга Лагг приехал на Гиперборею в числе самых первых, не в силах выносить муку бытия. Он надеялся, что уход здесь не зачтется ему в качестве суицида и милосердный Боженька не отправит его в ад. Но, пожив на острове, почитав любимую Библию, засомневался: а вдруг? И из осторожности переписал контракт, стал обслугой, а позднее, благодаря старательности и ретивости, вырос до старшего распорядителя. Но тяга к смерти не проходила. И тут наш героический поджигатель дает ему такой шанс! Не просто гибель, но гибель самоотверженная и мученическая. Он нисколько не кривил душой, уверяя, что счастлив. Безмерно счастлив, несмотря на жуткую боль. Он знал, что его ждет целый сонм ангелов, чтобы вознести на своих крылышках высоко-высоко, к самому престолу. Целая стая. Вот так-то, братец мой, — Джекоб повернулся ко мне с добродушной усмешкой. — Хоть одного человека наш дорогой Ниц сумел сделать сегодня счастливым. Да пребудет душа его в мире за это!

— Аминь, — подыграл я ему. — По аналогии с известной притчей: если Ниц попадет в ад и станет мучиться от жары и жажды, благодарный Лагг пошлет ему со своих лучезарных небес капельку.

— Какую капельку — целый водопад! Он вовсе не мелочен, наш новомученик.

— Будем надеяться.

Глава 31 СЕАНС СПИРИТИЗМА

Ниц блефовал, как выяснилось. Двое суток суматошных поисков, в ходе которых на острове Гиперборея была осмотрена каждая расщелина, перевернут каждый булыжник, не дали ровным счетом ничего.

Лишь у одной лодки, причаленной на краю пристани, было неуклюже проковырено дно — ножом или большим гвоздем, отчего она на треть заполнилась водой (но не потонула). И ничего больше.

На Майера страшно было смотреть и еще страшнее заговаривать с ним. Но и интересно: он осунулся, из округлого толстяка превратился в гончую. Даже мягкий бесформенный нос удлинился и заострился, а карие глаза посветлели, став почти желтыми, колючими и беспощадными.

Профессор распорядился зарыть обуглившиеся останки Ница в лесу, в овраге. Вместо креста или камня в землю воткнули палку (хорошо еще, не осиновый кол), на которой фломастером было выведено число 35 — порядковый номер в личном деле пациента. Ни имени, ни даже прозвища — такова была мелкая месть хозяина Гипербореи.

Герою Лаггу, как и обещали, установили надгробный памятник на вершине сопки, той самой, с которой вещал и затем облил себя бензином Анти-Герострат. На камне — мрачно-багровой глыбе гранита, выбили торжественно - лаконичную надпись: «Скорбим и помним тебя, герой Джонатан Лагг». Над надписью красовался барельеф. Но лучше бы обошлись без портрета: скульптор-самоучка сотворил карикатуру — профиль с чересчур длинным носом, срезанным подбородком и дико выпученным глазом без зрачка.

На следующее после пожара утро меня позвал к себе Роу. Теперь он принимал пациентов, поскольку все кабинеты и залы ушли пеплом, у себя в домике, в чистенькой гостиной с печкой. Психоаналитика еще больше, чем Майера, встряхнула катастрофа. Правда, в другой модальности: бросило не в ярость и мстительность, но в паническое отчаянье. Выглядел он ужасно: потухшие глаза, тик, прерывистая речь. Тонкие трепетные пальцы не просто вибрировали — тряслись. Доктор сломался. Паучок с ужасом осознал, что его уютную паутину порвал злодей-великан.

Я выразил ему свое сочувствие. Подумав, добавил слово «соболезнование».

Роу испугался еще больше и постарался сделать непроницаемый вид. Вытащил из кармана мокрый носовой платок и протер ладони: видимо, разовые салфетки, как и многое другое, унес пожар. Прежде чем положить платок обратно, посмотрел на него с ужасом — тот был далеко не стерилен.

Вспомнилось, как не так давно мы говорили с Джекобом об этой навязчивой привычке доктора. «У нашего поэта Маяковского была такая же фобия: постоянно мыл руки. В истоке ее, как и всех прочих фобий — дикая, оголтелая боязнь смерти. Матушка-природа крепко впаяла инстинкт самосохрениния в мозги своим неразумным детишками — чтоб не сбежали из школы раньше последнего звонка». «Но ведь Роу не атеист». «Еще какой атеист! Вы думаете, на Гиперборее не может быть атеистов? Он уговорил Майера взять его сюда: надеялся, экспериментируя с бессмертной душой, подержать эту самую душу в руках, убедиться, что она существует. Но ни один опыт его не убедил, даже реинкарнационные трипы. Изучил астрологию — и тут промашка. Веры нет, знания не убеждают — тупик. Бедолага. Впрочем, и Майер такой же, хоть и не протирает ежесекундно ручки. Два бедолаги».

Не сразу, но Роу удалось кое-как натянуть маску уверенности и спокойствия.

— Благодарю вас, Норди, но, право, вы преувеличиваете масштабы трагедии. Ничего поистине катастрофического не произошло. Хотя исследования, как вы понимаете сами, сворачиваются на неопределенный срок. Потому вы должны прямо сейчас принять определенное решение. Если вы остались верны своему первоначальному намерению, в ближайшие пару дней оно осуществится. Правда, — тут он взглянул на меня печально и значительно, не переставая трясти пальцами, — осуществление, в силу изменившихся обстоятельств, будет проводиться другими методами, не столь комфортными, как принято здесь обычно.

— Пуля в затылок? Цианид в подливке к бифштексу? — Я сопроводил свои слова улыбкой, показывая, что отношусь к этому достаточно легко.

Но доктор улыбки не принял и насупился.

— Простите, Норди, но шутить с вами в данный момент я совершенно не расположен. Вы должны знать, что методы клиники не обсуждаются с пациентами, это одно из принятых здесь правил. Итак, вариант номер один мы назвали. Альтернативой к нему является переход в штат сотрудников Гипербореи. Первое время придется нелегко: разбор пожарища, строительство нового здания, установка новой аппаратуры — все это ляжет на плечи как рядового обслуживающего персонала, так и ученых. Зато потом возобновится увлекательная и чистая работа исследователя. Что вы выбираете, Норди? Ответ нужно дать прямо сейчас.

И я струсил. Перспектива захлебнуться утренним кофе и рухнуть на пол в судорогах отвращала. Нет, я не отказался от первоначальной идеи, но перенес ее в будущее. Всегда ведь можно передумать обратно. А в будущем, когда заново отстроят главный корпус и с большой земли привезут оборудование и медикаменты, непременно вернутся и гуманные методы отправки в иные миры.

Я подписал требуемый документ и сходу отправился на работу, тяжкую и грязную — куда там пилораме, о которой вспоминал теперь с ностальгическим вздохом: разгребать обугленные камни, тачками вывозить осколки стекла, расплавленные детали приборов и центнеры шелестящего, словно крылья крохотных мушек, пепла.

На третий день на большую землю отправился лайнер. Отчего-то погрузка совершалась ночью, а отправление — ранним утром, часа за два до завтрака. Остров обезлюдел на две трети. Правда, судить о масштабах опустения я мог лишь косвенно: готовить ланч и обед и разносить в кастрюльках по домикам отныне было некому, едой запасались сами, приходя на склад и получая энное количество банок тушенки, пачек макарон и пакетиков с чаем — и количество алчущих было небольшим.

К моему великому облегчению Юдит находилась в числе оставшихся. В первый день я видел ее на пожарище: вместе со всеми таскала тачки с обуглившейся рухлядью. К счастью, на следующее утро на грязную и тяжкую работу девушка уже не пришла: видно, начальство сообразило, что для хрупкого существа это не лучшее место применения сил. Куда уместнее выдавать или пересчитывать те же банки с тушенкой на складе.

Из старых знакомых заметил еще Дину и, разумеется, Джекоба. Все остальные, как видно, уплыли на лайнере в усыпленном или замороженном состоянии, дабы послужить материальным фундаментом восстановления клиники.

С Джекобом мы почти не общались. Как, впрочем, и ни с кем другим. Только раз, разгребая совковой лопатой кромешные завалы в трех шагах от меня, русский приостановился, выпрямился и буркнул:

— Старый безмозглый пень! По его милости извольте теперь возиться с вонючей сажей и грязью.

Я хотел напомнить его же собственные слова о знаменательном дне и величайшем взлете духа, но сдержался.

— А вам не терпится поскорее приступить к опытам над душами?

— Представьте себе, не терпится! — Он скривился язвительно. — Ради этого я отказался от намерения покинуть сей отвратительный мир и согласился выносить бытие дальше. Но бытие, в котором есть только пепел, сажа и тачки, я выносить не намерен!

— Вам ничто не мешало сообщить об этом Майеру. И вы бы благополучно присоединились к тихому сонму уплывших на лайнере.

Джекоб злобно покосился на меня и промолчал. Он навалился всей грудью на рукоять тачки и, по-мужицки крякнув, покатил к мусорной куче невдалеке от берега. Вывалив содержимое тачки, вернулся на другое место, подальше от меня.

В этот же день пару часов спустя, получая на складе свои пищевые банки и будучи настроенным более лирически, русский фриган заметил, обращаясь в пространство:

— Конечно, никакой он не Ницше, но гениальный немец, если смотрел это шоу, привлеченный выкриками своего имени, не мог не восхититься, уверен! Он одобрительно прищелкивал языком, он присвистывал и хохотал — безумный веселый философ, он подвывал и поскуливал от удовольствия. Не сомневаюсь, он удостоит славного старикана беседой, лишь только тот, обугленный, но ликующий, явится в место неспешных разговоров мудрецов, среди лилий и асмоделей.

Немногочисленные присутствующие при этом спиче промолчали. Только Дина, стоявшая впереди меня, смерила Джекоба неприязненным взором.

Когда подошла ее очередь, женщина принялась долго и истерично втолковывать усталой девушке-раздатчице, что она вегетарианка и банок с тушенкой брать не будет. Как и рыбных консервов. Как и ветчины и прочих «животных трупов». В конце концов поладили на консервированных баклажанах и увесистой голове сыра.

— Вы не передумали? — спросила она меня, прижимая к груди и придерживая длинным подбородком еду.

— Что именно?

— Превращаться в запчасти. Мне будет не хватать, если честно, ваших умных реплик, вашего креативного настроя. Тем более, на фоне нынешней разрухи.

— Благодарю. Только вчера подписал документ о согласии перейти в штат исследователей.

— Браво!

— Какое там. Элементарная трусость.

— И тем не менее, я вас поздравляю!

Она сочла нужным крепко пожать мне руку, прежде чем удалиться в обнимку с сыром и баклажанами. Рискуя выронить и то и другое на землю.

Я догнал Джекоба, удалявшегося от склада широким шагом. Он размахивал набитым полиэтиленовым пакетом, словно легкой сумочкой.

— Постойте!

Он приостановился и обернулся.

— Захотелось поболтать, Норди?

— Да, о Нице. Он ведь намекал о своих намерениях, приставал ко всем со своим Иеговой, и все отмахивались. Старого чудака никто не воспринимал всерьез. И тогда он решил действовать в одиночку. Стать светлым разрушителем, Анти-Геростратом.

— Праведным террористом-смертником, — кивнул русский. — И что?

— Ничего. Просто мне понравилось, что вы сказали о Ницше, который одобрительно наблюдал за гибельным шоу. Думаю, это вполне вероятно.

— Отрадно, что хоть в чем-то наши мнения совпадают. Старик как вещал, так и жил, а это редко бывает. Как там у его кумира? «Если твоя жизнь не удалась тебе, то позаботься о том, чтобы удалась смерть». За точность не ручаюсь, но смысл такой. Он позаботился: удалась.

— Вы, оказывается, тоже могли бы с легкостью засыпать всех цитатами!

— А то! — На миг хмурое лицо осветила знакомая самодовольная ухмылка. — А это из кого, угадайте: «Разница между мной и сумасшедшим в том, что я не сумасшедший. Я — безумец поневоле. Неправда, что мое поведение ненормально. Оно — анти-нормально».

— Не знаю. Но впечатляет!

— А это: «Небо. Это его я искал, изо дня в день раздирая крепкую, призрачную, сатанинскую плоть моей жизни. И когда тыкал костылем в изъеденного червями, загнившего ежа, я искал — небо. И когда клонился над черной бездной. Тогда и всегда»?

— Круто! — мое восхищение было искренним. — Кто же этот мудрец?

— Погодите. А вот: «В наше время, когда повсеместно торжествует посредственность, всё значительное, всё настоящее должно плыть или в стороне, или против течения».

— Не томите, Джекоб! А то я стану думать, что эти изречения ваши.

— Нет. Сальвадор Дали.

— Ого! Он, оказывается, не только рисовал, но и мыслил.

— А то. Что касается Ница, он сейчас очень нуждается в нашей поддержке. Мертвых ведь нужно поддерживать не меньше, чем живых. А то и больше. Разговаривайте со стариком, прошу вас, говорите, как вы восхищены его красивым поступком, как вам недостает его на острове. Это ведь правда, Норди?

— Да. И восхищает, и недостает.

— Ну вот. Не жалейте комплиментов, он их заслужил.

— А давайте вместо палки с номером поставим на его могиле большой камень? — осенило меня.

— С именем и профилем? — скептически сморщился русский.

— Без профиля, конечно. Но с подходящей цитатой из Ницше. Старику будет приятно.

— Давайте. Правда, это всё суета сует, но вдруг и в самом деле порадуется? Только один нюанс: так наломаешься за день с этими проклятыми тачками, что сил катить камень, уподобляясь Сизифу, уже не останется.

За разговором мы подошли к его домику. Я предложил:

— Забросьте продукты, а потом я заброшу свои, и пойдем куда-нибудь прогуляемся. На косу или в Сад Камней, как? Давненько мы с вами не болтали обстоятельно и задушевно, как когда-то. Заодно сообща поддержим Ница и прикинем насчет памятника.

Но Джекоб, к моему огорчению, отрицательно повел головой.

— Простите великодушно, Норди. Как-то я нынче не расположен болтать и гулять. А с Ницем я и так разговариваю… почти непрерывно.

Через пять дней интенсивной уборки, когда на месте главного здания оказалась проплешина, засыпанная светлым песком с побережья (отчего пустошь приобрела вполне уютный и чистенький вид), Майер объявил по громкой связи, что перечисленные сотрудники приглашаются на групповую медитацию под открытым небом. Время — полночь, место — бывшее пожарище.

Я оказался в числе избранных.

Песчаную проплешину уставили по окружности толстыми свечами, чье пламя трепетал, грозя затушить, морской бриз. В центре на коврике для медитаций восседала Дина, облаченная в теплую куртку с капюшоном. У ног ее горела свеча высотой в локоть.

Роу выстроил семерых участников действа по кругу в одном ему ведомом порядке, велев сесть на песок и взяться за руки. Отчего-то не пришла Юдит, хотя имя ее звучало в числе приглашенных. (Не отошла от гибели Ница?) Кое-кто предусмотрительно прихватил коврики, другим пришлось усаживаться на плащи и куртки.

Майер хмуро наблюдал за действиями помощника, сидя в стороне в своем любимом переносном плетеном кресле.

Психоаналитик выглядел бодрее, чем в первые дни после пожара. Видимо, медитации и аутотренинг не прошли даром. Пальцы почти не тряслись, голос обрел былую силу.

— Мы собрали вас на не совсем обычную медитацию, — объявил он, когда все послушно расселись по отведенным местам. — Мы проведем сеанс спиритизма. Дина выступит в качестве медиума. Просьба не разговаривать, не шевелиться и не разнимать рук.

— И чей дух мы будем вызывать? — поинтересовался оживившийся Джекоб.

Происходящее явно нравилось ему больше, чем возня с тачками.

— Терпение! Вы всё увидите и услышите сами.

— Могли бы и догадаться! — буркнул Майер. — В течение девяти дней после смерти душа бродит вблизи места своего упокоения. Это и ребенку известно!

— Значит, героя Лагга? И какой вопрос мы ему зададим? Где он сейчас находится и как себя чувствует?

— Лагга никто не собирается беспокоить, — сухо бросил ему Роу.

— Значит, Ниц? Но разве его похоронили на этом месте? — удивился русский.

— Ница похоронили в лесу, в двух шагах отсюда. И вам это отлично известно, — с раздражением ответил Майер Он повернулся к Дине и важно спросил: — Дина, вы готовы?

Та столь же важно кивнула.

— Приступайте.

Дина закрыла невыразительные глаза, подняла к небу голову и заговорила. Тон был замогильным, но звучным:

— Ниц! Если ты где-то неподалеку, откликнись! Дай знать, что ты готов беседовать с нами и отвечать на наши вопросы.

Джекоб, сидевший от меня через одного человека, шумно фыркнул. Встретившись со мной глазами, скорчил выразительную мину и громко прошептал:

— Нашли, кого вызывать! Черта с два вздорный старикан захочет с ними разговаривать.

Майер строго шикнул на нарушителя дисциплины, а Роу погрозил тонким пальцем.

Дина резко качнулась вправо, так что редкие прямые волосы метелкой провели по песку.

— Да… — выдохнула она. Голос был столь же звучным и замогильным, но на два тона ниже.

— Ты пришел? Ты будешь говорить с нами посредством Дины? — громко спросил Роу, выходя в круг и становясь напротив медиума.

— Да…

— Где ты, Ниц? Что тебя окружает? Хорошо ли тебе? Светло ли тебе?

— Тепло ли тебе, девица? — непонятно пробормотал неугомонный русский.

Майер, подскочив со своего кресла, яростно ущипнул его сзади за шею. Джекоб взвыл.

— Молчать! — грозно прошипел профессор.

— Тепло ли тебе? А может, жарко? — продолжал вопрошать Роу.

— Мне… странно. Пока… Непривычно… но не жарко. Я осваиваюсь, привыкаю, осматриваюсь…

— Ниц! Бесплотные души не лгут. Ответь нам: это правда, что ты замаскировал на острове смертельную опасность для его обитателей? Либо ты обманывал нас, пытаясь запугать? Ответь честно, Ниц!

— Называйте меня… моим истинным именем: Фридрих.

— Хорошо, — покладисто кивнул Роу. — Повторяю вопрос: ты обманул нас, Фридрих, или и вправду обитателям острова грозит опасность?

— Да… — Интонации были глубоки и полны достоинства. — Я ввел вас в заблуждение. Кроме лодки с испорченным днищем, других повреждений и опасностей нет.

— Отлично, Ниц! — перехвативший инициативу Майер, пересек кружок взявшихся за руки и потеснил плечом доктора, встав строго напротив Дины. — Ты просто блефовал, дружище, это так понятно! Но где ты сейчас пребываешь? Нельзя ли поподробнее? Крайне интересно узнать!

— И не болят ли твои обугленные косточки? — вставил невыносимый Джекоб, презрев гнев начальства.

— Не болят, — ответил Ниц на последний вопрос. — Повторяю: меня зовут Фридрих.

— Прости, дружище Фридрих! — Майер добродушно хохотнул. — Прости великодушно и утоли наше любопытство.

— Я уже сказал. Я пребываю в новом месте, в котором еще не освоился. Сейчас вижу нечто вроде розоватой воронки… или жерла. Из нее донесся зов, который направлен ко мне. Не имя и не звук. Что-то вроде запаха. Я прилетел на запах, как летит самец бабочки. И вот я говорю с вами. Я вас не вижу, но чувствую. Особенно Джекоба — это что-то яркое, сильное и резкое, даже заломило виски… И Майер… он тоже силен, но по-другому. Джекоб — вопль, Майер — визг бензопилы. Как-то так… Но я устал. Мне тяжело с вами. Позвольте отлететь…

— Нет-нет, погоди! — Майер чуть не прыгал от возбуждения. — Ты видишь будущее? Хотя бы на несколько дней или месяцев вперед? Что случится с клиникой Гиперборея? Как быстро мы сумеем восстановиться после твоего геростратова поступка? Достигнем ли мы успеха в наших дерзновенных исследованиях?

— Я устал. Устал. Я не хочу смотреть в будущее. Будь проклята ваша Гиперборея. Я уготовил бы острову самое страшное будущее, если бы мог. Я погрузил бы его в пучины океана. Если бы… Но не могу. Нет, смогу! Я смогу, если хорошо постараюсь!!!

Ниц захохотал. Дина дергалась, извергая из себя хриплые безумные звуки. Волосы ее растрепались, как ведьмино помело, из зажмуренных глаз струились слезы.

Майер, не владея собой, кинулся к ней и затряс за плечи.

— Заткнись, сволочь! Ты пожалеешь о своих словах!!!

Дина распахнула глаза и пронзительно закричала.

— Что вы делаете! — Роу пытался оторвать профессора от несчастной женщины. — Медиум не отвечает за его слова! Оставьте!.. Вы ее покалечите!

Майер опомнился. Разжав пальцы, отступил от растрепанной Дины. Та тут же рухнула на песок, закатив глаза под лоб. Роу принялся хлопать ее по щекам и расстегивать ворот куртки, а затем блузки.

— Господи, профессор, — бормотал он укоризненно. — Вы же могли ее убить… свести с ума… Как так можно с медиумом, с бесценным каналом связи…

Канал связи, наконец, очнулся. Приподнявшись с песка с помощью Роу, Дина трясущейся рукой застегнула блузку.

— Прошу простить, — не глядя на нее, буркнул Майер. — Негодяй вывел меня из себя. Его злобные слова вылетали из вашего горла, и вот… так глупо всё получилось.

— Не стоит извинений, — прохрипела мужественная женщина. Она поправила волосы и выпрямила спину. — Я готова продолжить сеанс, я отлично себя чувствую.

— Что вы! Какой сеанс! — махнул рукой Майер. — Отдыхайте. Всем спасибо! Главное мы выяснили, так что все затраченные усилия были не зря.

Участники сеанса медленно зашевелились, поднимаясь с песка.

— Если нужно еще с кем-нибудь поговорить — в любой день, в любой час я к вашим услугам, — голос полностью оправившегося медиума был тверд и бодр.

Глава 32 ДИНА

В ночь после спиритического сеанса долго не мог заснуть. Ворочался, то сбивал, то плющил подушку, выходил подышать наружу. Когда, наконец, пришла вожделенная дрема, к великой моей досаде кто-то постучал в окошко. Чертыхаясь, проковылял в прихожую и отворил дверь.

В первую секунду при виде обриса женский фигуры, освещенный неярким фонарем, сердце екнуло: Юдит! Но Юдит была повыше и шире в плечах. И голос ее никогда не звучал столь сухо и скрипуче, даже в гневе.

— Простите, что вторгаюсь, да еще в столь поздний час. Можно войти?

Дина. Вот уж кого ожидал увидеть на моем пороге меньше всего.

Я посторонился.

— Скорее уж, ранний час. Входите.

Я зажег свет в гостиной. Дина присела в кресло, не снимая куртки. Она явно волновалась.

— Чаю? — надо было как-то разбавить молчание.

— Нет, спасибо. Кофе тоже не нужно — потом сложно будет заснуть.

— Вы не поверите: я долго не мог заснуть и задремал пять минут назад. И был разбужен стуком в окошко.

Она оскорблено вздернула подбородок.

— Я, кажется, извинилась! Или вы не расслышали? Могу повторить: сорри. Я позволила себе прийти в столь поздний час, чтобы нам никто не помешал. Дело исключительно важное.

— Я весь внимание.

Прищурив косящие глаза-стрелки и стиснув на коленях худые руки, она быстро заговорила:

— Я пришла сделать вам одно предложение. Станьте моим партнером в экспериментах с направленной реинкарнацией. Нет-нет, не возражайте сразу! — Она вскинула ладонь, хоть я и не думал возражать, а лишь замер в бескрайнем удивлении. — Сначала выслушайте мои доводы. Конечно, намного приятней иметь дело с юной хорошенькой девочкой, куклой Барби двадцати с небольшим лет, с упругими молочными железами и парой извилин. Но кукол Барби на острове больше нет. Думаю, вы в курсе, что пациенты вывезены на лайнере в бессознательном состоянии и остались только исследователи и обслуга. Второе. Вас может смутить мой возраст. Но, уверяю вас, я еще вполне способна родить. Мне нет и пятидесяти, и климакс — а именно, прекращение менструаций, еще не наступил. Я могу выносить и родить здорового ребенка, и не одного, можете мне поверить. Почему я выбрала в качестве биологического отца именно вас, можете вы спросить? В силу целого ряда причин. Вы достаточно молоды, сильны, спортивны. Ваша внешность вызывает у меня приятные эмоции, а это немаловажно, учитывая необходимость физической близости. У вас развитый интеллект, хорошие моральные качества, то есть неплохой генетический фундамент будущего младенца. Наконец, третий фактор, но не последний по значимости: многие эксперименты на острове сворачиваются в силу материальных проблем. Майер вовсе не так баснословно богат, как принято считать. Даже, продав виллу на Сейшелах, где, кстати, живут его дети и невестки, он не сможет восстановить работу лаборатории в полном объеме. Соответственно, сокращается количество исследователей, наставников, лаборантов. Живыми с острова Гиперборея не уезжают — думаю, вам это известно. Лишние работники будут превращены в запчасти, и, увы, без их согласия, без подписания каких-либо бумажек. Все бумажки, кстати, здесь липовые.

Она помолчала, поглядывая на меня одним глазом (второй блуждал взглядом по стене) с опасливой надеждой. Я заметил, что она очень осунулась в последние дни. И прежде худая, теперь напоминала узницу Освенцима.

Я послушно ждал продолжения.

— Так вот. Исследования на младенцах будут продолжаться, это я знаю наверняка. Они не столь затратны, как другие опыты, но исключительно перспективны. Майер не станет жертвовать ими, тем более что трое женщин уже беременны, и одна из них на сносях и вот-вот родит. В силу перечисленных причин очень прошу вас принять мое предложение. Особенно акцентирую на последнем пункте: биологические отцы гарантированно не превратятся в запчасти. По крайней мере, пока Майер не наберет достаточно материала по данной теме и не потеряет к ней интерес.

Дина замолчала, выжидательно буравя меня острым зрачком и теребя край юбки.

— Можно, я закурю?

Она закивала.

— Конечно. Решение предстоит непростое, я понимаю.

Я закурил две сигареты сразу — не из пижонства, а для усиления эффекта. Порой я так делаю. Одну в левом, другую в правом углу рта.

— Скажите, зачем вы устроили этот спектакль сегодня? От скуки?

— Вы о чем? — Дина нахмурилась.

— Я о сеансе спиритизма. Так называемом. Никаким Ницем там и не пахло, вы все выдумали и устроили шоу. Вот я и спрашиваю: зачем? Чтобы продемонстрировать свою ценность для Гипербореи, подстраховаться на случай необходимости в новой партии запчастей?

Гостья оскорблено дернулась.

— Никакого шоу. Способности к медиумизму у меня развились еще в подростковом возрасте. Я просто рассказала об этом Роу, а он предложил поговорить с Ницем. Только что отлетевшая душа, как правило, пребывает недалеко от места, где она вылетела из тела. Особенно, если смерть была болезненной или насильственной.

— Я в курсе. Но могу дать руку на отсечение: Ниц не прилетел на ваш трубный зов. Знаете, почему я в этом уверен? За все время потусторонней беседы не прозвучало ни единой цитаты из Ницше.

Дина порозовела. Пальцы сильнее затеребили ткань строгой юбки.

— Что за нелепый довод? Ниц, очутившись в тонком мире, осознал, что он вовсе не являлся реинкарнацией великого философа, устыдился этого и, соответственно, перестал цитировать. Это естественно. И наоборот, примись его дух цитировать, как при жизни, это было бы признаком явной и грубой фальсификации, фальшивки.

— Отчего же он велел тогда называть себя Фридрихом?

В глазах у Дины запульсировал ужас. Мне стало жаль завравшуюся спиритку.

— Ладно, замнем. Вам хотелось повысить свою ценность в глазах Майера, дабы не быть отправленной на запчасти, и вы ее повысили. И обморок сыграли убедительно. Не занимались самодеятельностью в колледже?

— Я вам повторяю…

— Ладно-ладно. Не буду больше на эту тему. Тем более что вы добрая: отправили беднягу Ница в приятное и прохладное местечко, отлично зная, что безмерно обрадовали бы Майера намеком на чистилище или ад.

— Я устала с вами спорить…

— Не будем спорить. Перейдем непосредственно к вашему предложению. Мой ответ: нет.

Лицо ее исказилось разочарованием. Но Дина быстро взяла себя в руки и спросила вполне бесстрастно:

— Но почему? Объясните.

— По целому ряду причин. Во-первых, я могу вступать в интимную связь с женщиной только в состоянии любви или влюбленности. Знаю, что для мужчин это не типично, что я белая ворона и прочее, но это так.

— О, если только это! — Дина нервно рассмеялась. — Возможно оплодотворение без физической близости. С помощью шприца и пробирки. Правда, зачатие при этом наступает не с первой и не со второй попытки, но рано или поздно успех обеспечен. Вы тонко намекнули мне, что я мало похожа на женщину вашей мечты, но я не в обиде. Я не кукла Барби, не самка, но исследователь. На Гиперборее не принято оплодотворять из шприца, но, думаю, я сумею уговорить Майера, объяснив ему всю целесообразность появления ребенка с набором наших с вами генов.

— Есть и другие причины. И главная из них: мне это неинтересно.

— Как?! Не интересен столь захватывающий эксперимент? Столь эксклюзивные, из ряда вон, опыты?

— Ни в малейшей степени.

— И даже… даже если бы подобное предложение сделала не я, а та смазливая девица — Юдит, кажется? Не удивляйтесь: я наблюдательна, вижу, как вы на нее смотрите.

— Тем более. Слава богу, подобное этой девушке и в голову не придет.

— Напрасно вы так безапелляционно судите о чужих головах! Но послушайте, Норди, вы или невнимательны, или у вас напрочь вылетел из сознания мой главный аргумент: число исследователей сокращают, переводя их в ранг «запчастей». Вы и оглянуться не успеете, как окажетесь в замороженном и расфасованном состоянии в трюме лайнера, мчащегося на большую землю.

— Что ж, ничего не имею против. Именно за этим я и подался два месяца назад на остров Гиперборею, соблазнившись объявлением в рекламной газете.

Дина покусывала губы, подыскивая новые аргументы. Ей очень не хотелось уходить, это было заметно. Но вот почему? Неужели на острове мало мужчин, кроме меня? Отчего бы ей не обратиться с этим к Джекобу, к кому-либо из обслуги или охраны? Русский умник всеяден. Согласится даже без шприца. И гены ничуть не хуже моих, а в плане телесного развития даже покрепче. Не влюбилась ли в меня эта сушеная каракатица? Если так, забавно и грустно.

— Хорошо, — Дина выдохнула, на что-то решившись. — Приведу вам последний и самый весомый аргумент. Только обещайте мне прежде, что мои слова не выйдут за пределы этого домика. Майер разрежет меня на мелкие кусочки, если узнает или заподозрит, что я проболталась.

— Обещаю.

Мне стало интересно, что еще выдумает эта особа, одновременно крайне занудливая и столь же непредсказуемая. Неужели я не знаю чего-то существенного, что творится за кулисами островной жизни? Да нет, скорее просто блеф. Блефовать тут в моде.

— На острове проводятся эксперименты, о которых знают только их непосредственные исполнители. Даже под пыткой ни Майер, ни Роу не поведают о них и полслова. Страшные эксперименты. Адские. Если вам не повезет и вы окажетесь подопытным в одном из них, вы будете молить своих истязателей отправить вас на запчасти, будете мечтать о смерти, как об анестезии, как об избавлении от страшнейших мук, телесных и физических. Теперь вы видите, от какой участи я хочу вас спасти?

— Я искренне вам благодарен, Дина. — Признаться, она изрядно напугала меня, но я постарался не подать виду, говоря спокойно и снисходительно. — Нельзя ли добавить конкретики? Какие именно опыты проводятся здесь над людьми, о которых Майер не поведает и под пыткой?

— Нет! — Она отшатнулась, замотав головой. — Этого я вам рассказывать не стану.

— В таком случае, еще вопрос: вы, как я понимаю, один из тех самых экспериментаторов, что ставят на живых людях адские эксперименты?

— Да. — Она ответила без малейшего колебания. — Но, как и почему меня вынудили принять участие в этих опытах, также разъяснять не стану.

— Ваше право.

Повисло молчание. За окном стало светлеть, и я выключил электричество. В серых сумерках Дина сразу постарела лет на десять. Она казалась эмоционально выпотрошенной и уставшей до предела.

— Могу я подумать над вашими словами?

— Конечно. — Она поднялась со стула. Но тут же лицо исказилось судорогой боли, и она опустилась назад.

— Воды… если можно…

— Вот чай. Что с вами?

— Ничего. Сейчас пройдет…

Я вспомнил, как Роу говорил о её онкозаболевании. Вот она, худоба… Обезболивающие, как видно, ушли золой. Или Лагг успел их вытащить?

— Как же вы… без лекарств? Простите, я знаю, Роу мне сказал. Как же умудряетесь работать в таком состоянии?

— Вот так и умудряюсь, — Дина справилась с судорогой лица. — Лекарства привезут следующим лайнером. Дотерплю как-нибудь. — Она поднялась и, шурша курткой, пощла к дверям. — Думайте, Норди. Определяйтесь. Только не очень долго: ваша судьба решается на днях. И еще, — она взглянула мне в глаза с вымученной усмешкой. — Не воображайте, что я питаю к вам какие-то чувства. Влюбленность, вожделение, похоть и всякую прочую чушь. Мною движет лишь человеческое сочувствие. Если вы найдете другого партнера для участия в опытах направленной реинкарнации — ту же девчонку Юдит, да хоть горничную или прислугу, я буду рада за вас ничуть не меньше, чем если бы выбор пал на меня.

Она вышла, тщательно следя за тем, чтобы закрыть дверь как можно бесшумнее. А я вернулся в постель и очень быстро уснул.

Глава 33 ВОСЬМИРУКАЯ ТВАРЬ

Но как следует выспаться мне не дали. Около десяти утра раздался новый стук в дверь.

— Вы уже третий день пропускаете занятия на группе, — непринужденно заявила Мара, забыв поздороваться.

Сегодня она была одета на удивление скромно: всего-навсего белая блузка, длинная голубая юбка с вышивкой и дешевая бирюза на шее, очень крупная, как все ее камни.

— Не знал, что это преступление.

— Это не преступление, — она величаво опустилась на диван. — Это симптом. И мне хотелось бы уточнить, чем именно он вызван.

Не дождавшись ответной реплики, Мара вздохнула. Мелодично звякнули камушки на шее.

— Это временный упадок духа, либо вы решили окончательно прервать работу исследователя?

— А какая разница?

— Разница существенная. — Она снисходительно улыбнулась. — Если это временно, мы подождем, пока ваш сплин не пройдет и вы не вернетесь в наши дружные ряды. Можем даже помочь прогнать этот гадкий сплин. Способов предостаточно. Кино? Химия? Эротические забавы?..

— Спасибо, не надо.

— «Спасибо, справлюсь сам», либо «спасибо, все это уже не поможет»? — она лукаво прищурилась.

— Второе ближе к истине. Если честно, то исследования, которые были мне интересны, прекращены, а то, чем занимается группа сейчас, вызывает во мне отторжение. В этом главная причина упадка духа, или сплина, по-вашему.

Мара состроила гримасу сочувствия. Впрочем, не слишком тщательно: пробивалась насмешка — как сквозняк в щели натопленного дома.

— Жаль, жаль. Что ж, ничего не поделаешь. В таком случае, готовьтесь: в самое ближайшее время сбудется ваше заветное желание.

Что-то холодным колом встало у меня позади пищевода. Странно, отчего я так испугался? Разве это обрушилось неожиданно?

Ожиданно. Более чем.

— Знаете, я хотел бы немного повременить с этим. Нельзя ли мне вернуться на пилораму? Физическая работа на свежем воздухе — самое то при упадке духа. А поводов для упадка хватает, вы же не станете этого отрицать?

— Поводов хватает, — Мара согласно склонила голову. — Ужасная гибель Ница и Лагга, разруха, тяжелый труд на пожарище, крах многих надежд. Всё в общую кучу, один к одному. Хорошо понимаю вас. Но, увы! Пилорама исключена. Разве вы не заметили, что на Гиперборее сейчас ничего не строят? Пилорама застыла в бездействии и печали. Как и бензопила, и бетономешалка.

— Да, я заметил. Я понимаю: к чему строить, если новых пациентов в ближайшем будущем не предвидится.

— Новых пациентов вообще не предвидится, — поправила она с горделивой печалью.

— Да-да, я это и имел в виду. Но как насчет работы уборщика или помощника на кухне? Я не гордый, не белая косточка — согласен на любой труд.

— Любой, где не задействована голова, — усмехнулась Мара. — Увы. Уборщики и помощники тоже не требуются. Скоро будет нечем занять и тех, кто в наличии.

Я молчал, ошарашенный и раздавленный. Всё. Финиш. Пора собирать чемоданы в далекий путь.

— Впрочем… — Мара выдержала многозначительную паузу. Семитские глаза наполнились тягучей, как патока, сладостью. — Можно отложить ваш уход на несколько дней. И даже несколько недель, если вы еще не готовы. Но бездельничать я вам не позволю, нет. — Она усмехнулась, и острый край языка облизнул уголок сочной губы. — Думаю, вы догадываетесь, что я имею в виду. Чем больше стараний вы приложите в этом виде творческой деятельности, тем на более долгий срок будет отложено выполнение контракта.

Значит, сластолюбивая Кали еще не остыла ко мне… Что ж, это объяснимо: новых мужчин и женщин на острове не появлялось давно и в будущем не предвидится. Юдит, как видно, оказалась непригодна для любовных утех, либо увлечение было мимолетным и вскоре прошло. (Хорошо бы второе: в этом случае мстить своей избраннице Мара не станет.)

— Можно, я подумаю? — Ничего умнее этого вопроса не пришло в голову.

Мара вскинула брови, красиво выщипанные у кончиков и на переносице.

— Можно. Разрешаю вам подумать в течение минуты.

Она прикрыла глаза и принялась тихонько напевать что-то томное, выпятив губы и плавно поводя ноздрями.

Мысли метались со скоростью уносящихся от лесного пожара зверей. Стать любовником Пчеломатки? Но сымитировать страсть не сумею, да и она вряд ли примет фальшивую игру. Ей подавай огонь, жгучие спонтанные оргазмы. Да и с техникой этого дела у меня слабовато: секс никогда не входил в пятерку жизненных приоритетов, и я не считал нужным в нем совершенствоваться. Согласиться отчаянно, на авось? Но тогда Мара, что весьма вероятно, набросится на меня прямо здесь, навалится грузным телом, опрокинет навзничь, облепит липкими пальцами и губами, защекочет, как русалка…

Пчеломатка, казалось, прочла пропитанные ужасом и отвращением, слишком громкие мысли. Она с достоинством поднялась и поправила прилипший к ягодицам подол юбки.

— Минута прошла. Не буду вас далее мучать столь тяжким выбором. Прощайте — на всякий случай, прощайте навсегда! — так как понятия не имею, увижусь ли с вами еще.

— А когда именно… это случится? — выдавил я, тоже вставая.

— Хотите знать точное время, день, час и минуту? Но это не в правилах клиники Гиперборея. Как с концом света и вторым пришествием: день и час знает только Господь. Поверьте, ваши ушедшие знакомые — и Крис, и Хью, не знали точной даты и часа. И потому были готовы к важному переходу каждый миг.

— Особенно Хью, вечно озлобленный и язвительный, — не удержался я от насмешливой реплики.

— В самую последнюю секунду он помягчел и подобрел, наш ершистый мальчик. Видели бы вы его глаза перед уходом…

Всплыли в памяти слова Джекоба о том, как старалась мстительная Пчеломатка уязвить и оскорбить напоследок дерзкого юнца. Но я счел за лучшее промолчать.

— Так что, день и час не назову, но могу уверить, что скоро. Когда именно, решает лечащий врач, Роу. Ему известно ваше состояние лучше, чем кому-либо другому. Скоро, скоро. Вам недолго мучиться в ожидании!

На пороге она пленительно улыбнулась. Цокнули плоские голубые камушки на полной шее. Отчего-то пришла ассоциация с драконом — крупным, вальяжным, в красивой чешуе цвета неба.

— Прощайте.

Мара помедлила, но вместо того чтобы выйти, вернулась на диван. Видимо, озаренная новой мыслью.

— Можно, я опять использую вас вместо ночного горшка? В самый последний раз?

Я промолчал: тянуло ответить резкостью, но останавливало любопытство: что еще выложит это поразительное существо? К тому же недостаток сна путал мысли, и выстроить остроумную фразу было непросто.

— Отчего вы не спросите меня, как поживает наш пленник? И вообще, пережил ли он пожар?

— Вы про испанца?

— Вы на редкость догадливы.

Я сообразил с удивлением и стыдом, что мысль о запертом любовнике Мары ни разу не пришла в голову в те страшные минуты. Вряд ли виной суматоха и паника: несчастный юнец попросту слишком мало для меня значил. Невзрачное проходное полотно в моем внутреннем музее, мимо которого пробегаешь без остановки и, тем более, любования или обдумывания. Больше того, за дни, прошедшие с пожара, я также ни разу о нем не подумал. Бедолага - пленник совершенно выпал у меня из головы. А ведь он никак не статист в насущном жизненном сюжете: именно из-за него Маре пришла в голову чудовищная идея аннигиляции души.

— Говоря по правде, напрочь забыл о его существовании. И как же молодой человек пережил пожар? Надеюсь, не задохнулся в своем подвале?

— Конечно же, задохнулся.

— Боже, какая мучительная смерть. Неужели вы о нем забыли?

— Отнюдь. Я помню о своем сладком мальчике каждый миг своей жизни.

Ну да, Мара несомненно подумала о нем в первую очередь. И хладнокровно снимала пожар на видео, в то время как ее зеленоглазый красавчик, ее сладенький мальчик задыхался от дыма и орал от невыносимого жара. Впрочем, криков слышно не было. Неужели он принял смерть молча? Ах да, матрасы, они поглотили все звуки.

— У вас на редкость крепкая выдержка.

— Бросьте. При чем тут это? Мне досадно, признаюсь откровенно, что гнилая душонка избежала аннигиляции, но несколько утешает мысль, что подонок совершил переход в таком состоянии, что последующие воплощения — не одно, а целый ряд — будут на редкость жалкими.

— Он родится жабой или ящерицей?

Мара бархатисто рассмеялась, бросив на меня взгляд лукавый и торжествующий.

— Хуже. Воплощение в теле жабы было бы для него редкой удачей. Хотите, я расскажу, что именно сделали, всего за пару дней до пожара, с этим великолепным экземпляром человеческого самца, с этим надменным безмозглым мачо?

— Нет.

— Ну, какой вы! — она разочарованно сморщилась. — Не стройте же из себя неженку и человека без кожи. Уверена, вы сгораете от любопытства.

— Я сказал: нет. Я не буду слушать.

— А я буду говорить! — рассердилась Мара. — Иначе, зачем я сюда пришла, по-вашему? Мне хочется поделиться, а кроме вас некому. Не мужу же, в самом деле? К чему лишний раз растравлять его самолюбие. Да и не оценит он проделанное как следует при своей врожденной тупости и толстокожести. И не глупеньким девочкам вроде Юдит, пусть и считающим себя крайне умненькими. Ну же, Норди! Не выходите из своей роли, не портите пьесу.

— Мне очень лестно, что ночным горшком в очередной раз выбран я. А не Майер и не Юдит. Но слушать о садистских издевательствах над беззащитным человеком я не намерен. Хватит с того, что вы дали ему сгореть заживо. Увольте: никакого любопытства во мне эта тема не вызывает.

— А мне хочется, хочется, хочется, чтобы вы слушали!!!

Она затопала ногами, как капризный ребенок. Прическа растрепалась, глаза злобно искрили, ноздри трепетали с удвоенной силой.

— Да я просто уйду, и всё. — Я шагнул к вешалке и взялся за куртку. — Рассказывайте ваши ужасы стенам.

— Стойте! Не смейте уходить!.. — Пчеломатка была близка к истерике. — Неужели вы до сих пор не поняли, что мне нельзя перечить? Не уразумели, при вашем высоком ай-кю, с кем имеете дело?!

— И что же вы сделаете со мной в случае неповиновения? — Мне и впрямь было любопытно услышать ответ на этот вопрос.

— О Боже, — она вздохнула, прикрыв глаза, словно утомившиеся от горения. (Томная лицемерная тварь.) — Метод простенький, тот же, что и с моим испанским дружочком. К чему трудиться, выдумывая что-то новое, когда старенькое показало свою эффективность?

— Подвергнете нечеловеческим пыткам?

— Зачем? Для меня вы значите несравнимо меньше, чем мой красавчик. Там — нечеловеческая страсть, здесь — легкое увлечение. Просто прикажу Майеру отправить вас на тот свет в самый неблагоприятный момент: когда вы будете в ужасе или в отчаянье, когда будете проклинать родителей, наградивших вас бытием, или сгорать от стыда.

— Ради бога! — Я махнул рукой, выдавив кривую улыбку. — Отправляйте прямо сейчас: состояние у меня крайне мерзкое — и от ваших слов, и от всего вашего вида!

На этих словах я выскочил вон, изо всех сил хлопнув дверью.

Сука. Кровожадная гадина. Тварь восьмирукая.

Но какая же это мелкая душонка, — подумалось с удивлением, когда порыв яростного возмущения схлынул, а под подошвами привычно захрустел прибрежный песок. Мара потрясла меня своей гениальностью, и я не сразу заметил, что во всем остальном она мелка и примитивна. Обычная женщина — никак не старая мудрая душа. Как же так может быть? Огромный блистающий дар гениальности в сочетании с примитивным разумом и страстями? И этот ее солипсизм: только очень юные, либо незрелые разумы могут свято верить в свою единственность в мироздании. Отними у нее гений — не выделил бы из толпы. Заскучал бы через пять минут разговора.

Да я и так уже заскучал — давно и мучительно, до зубовного скрежета, скучаю при одном на нее взгляде. Загадка? Мне ее не разрешить.

Глава 34 КОКОН

Разговор с Марой оставил пренеприятнейший осадок в душе. Я шел быстрыми шагами, почти бежал, надеясь физической активностью, ветром, свистящим в ушах, избавиться от ощущения гадливости. И тут — поспособствовал, видимо, свежий ветер — снизошло озарение: неверного любовника больше нет, значит, Маре незачем придумывать способ аннигиляции души. Вряд ли она будет стараться ради одной дурочки Юдит, и, следовательно, эта самая дурочка не сможет воплотить свою заветную чудовищную мечту.

Боже, какое счастье… Юдит не исчезнет из мироздания, не будет стерта, как неудачный рисунок мелом на стене или фломастером на пластике. Нелюдимая злючка, смутно напоминающая мою дочь, останется.

Не помню, когда испытывал в последний раз такое же оглушительное, всепоглощающее счастье. Скорее всего, ТАКОГО в моей сумрачной жизни не случалось ни разу.

Я продолжал бежать, чувствуя, как теплые потоки слез струятся по лицу. Задыхался и бормотал что-то, сам не понимая, что бормочу и куда бегу. Для меня так непривычна радость и, тем более, ликование, что был полностью смят ими, как ураганом, оглушен, ослеплен.

Эйфория, впрочем, оказалась недолгой: слишком много эндорфинов мой мозг выделять непривычен. Когда снова обрел слух и зрение, удивился, что ноги занесли в совершенно незнакомую местность. Такого быть не могло: остров Гиперборея исхожен за два с лишним месяца вдоль и поперек. Спустя пару минут сообразил, что местность знакомая, проходил здесь не раз. Незнакомой ее сделали вырубленная проплешина и новенький забор из бревен. Он достигал двухметровой высоты, без единой щели, и метров на пять заходил в воду.

Меня разобрало любопытство. Что могут охранять столь крепкие бревна? Полигон для адских опытов, не иначе. Выходит, Мара покривила душой, сказав, что строительство на острове полностью прекратилось. Что-то всё же построили.

Я прошел вдоль забора в воду, но уже в метре дно резко уходило в глубину. Нет, таким путем на запретную территорию не добраться. Повернул назад, обогнул забор со стороны леса и выбрал растущую у ограды сосну. Не потребовало большого труда залезть на нее (благо, не обрел еще жировых складок на брюхе и тяжеловесности ягодиц), с нижней ветки переползти на край забора и спрыгнуть на огораживаемое пространство. (При этом врожденному тупице и авантюристу не пришло в голову озаботиться, каким путем буду выбираться назад. Не пришло в голову, и всё тут.)

За забором меня поджидало столь же новенькое, что и ограда, одноэтажное здание без единого окна. Лаборатория? Темница? Прислушался: из здания не доносилось ни звука. Если кто в нем и обитал, то ничем не выдавая своего присутствия.

Помимо одноэтажного домика никаких построек и предметов не наблюдалось. Побережье, крупная галька, серые волны. Впрочем, нет: на берегу, у самой водной ряби что-то было — светлый продолговатый куль. Я осторожно двинулся в его сторону, стараясь производить как можно меньше шума, дабы не привлечь внимания возможных обитателей безоконного домика.

По мере приближения предмет, теряя сходство с кулем, становился похож на кокон. Бледно-серый кокон. Куколка гигантского насекомого, выброшенная волнами на берег? Бред. Таких насекомых не бывает.

В двух метрах от цели я остановился. Резко, взметнув подошвами песок и забыв про требуемую бесшумность. То был никакой не куль и не кокон, но… господи ты мой боже, человек. Точнее, обрубок человека. Огрызок. Грязные бинты спеленывали тело, лишенное конечностей, и голову. Свободной от бинтов оставалась только часть лица — от бровей до кончика носа. Впрочем, бровей, как и ресниц, не было, а вместо кожи лицо обтягивала темно-багровая корка — совсем как у Лагга перед его гибелью. На ней контрастно выделялись белки глаз — светло-коричневые, с красными прожилками, похожие на печеные на углях яйца. Зрачки рассмотреть не мог, но, судя по положению головы, человек смотрел на море.

То был испанский любовник, несомненно. (Ниц и Лагг похоронены, а больше на пожаре никто не пострадал.) Выходит, Мара солгала и в этом: успела-таки отдать приказ спасти своего «сладкого мальчика». Не забыла, увлекшись съемками вдохновенного Герострата. Интересно, кто совершил сей подвиг? Судя по тому, что испанец обгорел до стадии ампутации конечностей, его спасение являлось вполне себе героическим актом, не слабее того, что совершил Лагг.

Я едва сдержал порыв окликнуть одушевленный кокон. Остановило два соображения. Что бы ему сказал, чем утешил? И второе: оклик мог вывести наружу тех, кто в домике. А в том, что там кто-то есть, я больше не сомневался: кому-то ведь надо кормить и ухаживать за инвалидом. Поддерживать жизнь в коконе, в куколке из грязно-серых бинтов, из которой никогда не вылупиться бабочке. Поддерживать бытие, чтобы мстительная гениальная стерва успела придумать, как и чем загасить его окончательно.

Сделав полшага, вгляделся внимательней. Кокон не шевелился, не издавал никаких звуков. Жив ли он вообще? Пожалуй, умереть в его ситуации было бы огромной милостью Всевышнего. Нет, Всевышний не смилостивился: ритмичное шевеление бинтов на животе свидетельствовало, что бедняга дышал.

Я отступил, стараясь не шуршать галькой. Повернулся и пошел назад, тем же путем. Из дверей домика, плотно закрытых, к счастью, никто не выглянул. Мое посещение тайного уголка осталось незамеченным.

Подойдя к стене, над которой нависала ветвь той самой сосны, испытал острый укол страха: а ну как не сумею оказаться за бревнами и попадусь на глаза охране? К счастью, пароксизм оказался коротким: после трех неудачных попыток на четвертый раз удалось с разбегу взбежать на забор и, ухватившись за спасительную ветвь, перемахнуть на другую сторону.

Авантюра осталась без последствий, хвала Создателю.

Если не считать, конечно, творившегося внутри.

Пока шел обратно, в сознании оформилась идея. Она и прежде посещала меня последние пять-шесть дней, но в виде неясного замысла, смутного зова. Теперь же, после встречи с человеком-коконом, после осознания, что Мара в очередной раз солгала и вовсе не отказалась от своего чудовищного замысла, идея обрела определенность и четкость.

Я как будто заразился от Ница ненавистью и негодованием ко всему, что творилось на острове. Он прав, героический старик: если уничтожить искру, одну-единственную душу, может начаться цепная реакция. Конец мира, беспробудная ночь Брамы. Бабская месть бросившему возлюбленному может в итоге обратить в небытие всё живое. Ярая ревность и слепое самообожание — как катализатор ядерного взрыва в масштабах мироздания.

Майер строчит один научный труд за другим. Эту затею он считает неосуществимой, но подыгрывает гениальной безумице. Чем бы дитя ни тешилась, лишь бы прилежно плодило идеи и идейки, как пчелиная царица яйца. Майеру — лавры великого психолога-экспериментатора. Ей — утоление мстительной страсти. И хоть трава не расти.

Нет, определенно, место, где проводятся опыты над бессмертной душой, должно быть уничтожено, а инициирующий эти опыты — убит. Ниц совершил ошибку: всего лишь сжег главное здание. Но Мару — теоретика и вдохновителя, и Майера — практика и спонсора, не тронул. Старик не мог убить человека (недаром великий философ, оплодотворивший его ум и воспламенивший душу, сошел с катушек, глядя на истязания животного). Но я не он. Я не стар и не столь чувствителен, и способен совершить определенное волевое усилие — насилие над самим собой. Я должен это сделать.

Какое-то время ушло на размышления, кого следует убрать из этой парочки. (Двоих — отчего-то знал твердо — не осилить. Кишка тонка.) Психологически легче уничтожить неприятного старика, чем женщину, яркую и соблазнительную, к тому же питающую ко мне отдаленное подобие нежных чувств. Но Мара — мозг и сердце сатаны, а ее супруг — всего лишь деньги и руки. Получается, что рациональнее поднять руку на даму, как ни противен этот акт.

Четкая цель подстегнула и зарядила энергией. Появился смысл существования, бытие обрело остроту и напряжение. Ясно продиктованная себе задача мобилизует телесные и душевные резервы, тем более, столь масштабная, сложная и безусловно благородная.

Шаг номер один: убить Мару. Шаг номер два: тут же уйти на тот свет следом за ней. Хотелось бы сделать это эффектно, как Ниц. Но гореть заживо, испытывая нечеловеческую боль… увольте. На столь высокий градус героизма душевных силенок не хватит. Эффектно, красиво, после прощального слова или хотя бы письма, но без сильной боли. Как? Идеально подходил цианид. Но где раздобыть его на острове, тем более после уничтожившего запасы лекарств и реактивов пожара?

Нет, последовательность не совсем верна: шаг номер один — попасть в группу исследователей, творящих «адские» опыты. Я должен увидеть, что именно они творят, чтобы возненавидеть Мару окончательно. До той стадии бешенства, в которой смогу занести над ней карающую длань. Говоря по правде, уверенность, что смогу убить человека, была слабовата. Держалась на одном самолюбии да благородном пафосе. В опыте моей жизни убийства отсутствовали напрочь. Даже курицы или мыши (комары и тараканы не в счет). Чем же, в таком случае, я лучше Ница? А тем, что умнее. Принять участие в чудовищных экспериментах — отличная мысль. Насмотревшись жути, так возненавижу супругу профессора, что убийство случится в состоянии аффекта, почти помимо сознания и контролирующих установок.

Идея уничтожить глобальное зло, свившее себе уютное гнездышко на северном островке, и тем самым послужить человечеству, провести последний кусочек жизни ярко, осмысленно и глубоко (в отличие от долгого бездарного предыдущего существования) захватила тотально. Закружила, опьянила — настолько, что, уже засыпая глубокой ночью, осознал: ни разу за весь день — ни разочка! — не вспомнил о ней. О любимой и ненавидимой. Добрый знак.

На следующее утро, даже не позавтракав — в таком пребывал возбуждении и нетерпении, помчался к Роу. К счастью, он был один в своем домике. Сходу заявил, что хочу принять участие в опытах направленной реинкарнации. Готов быть донором спермы и даже вступать в физическую связь с «инкубаторами». Если, конечно, те будут обладать хотя бы минимумом привлекательности (так я надеялся заранее застраховать себя от Дины в качестве партнерши).

Психоаналитик не заразился моим энтузиазмом. Ответил достаточно сухо, что примет мое желание к сведению. В обозримом будущем ожидаются роды трех участниц эксперимента, и новые зачатия пока не планируются. Но на более отдаленное будущее он непременно будет иметь меня в виду. Все качества, необходимые биологическому отцу, у меня есть: развитый интеллект, отсутствие генетических заболеваний, приятная внешность.

Я чуть было не выпалил, что отдаленное будущее мне не светит ни при каком раскладе, но сдержался: Роу отлично знает это и без меня. Постаравшись скрыть разочарование, с тающим воодушевлением вызвался принять участие в качестве исследователя, помощника или даже испытуемого в любых экспериментах, проводимых на острове. Понятно, что после пожара число таковых значительно сократилось, но я уверен: умелые руки и творческие мозги всегда пригодятся.

Роу поглядел на меня чуть пристальней, пощелкал паучьими пальчиками и заключил, что и это мое пожелание будет иметь в виду и обязательно передаст его Майеру.

Ну что ж, не густо, конечно. Но хоть что-то.

Я снова стал трудящимся пациентом. Уже не на пилораме — новые коттеджи не строились, и пилорама молчала, бездействуя — на более прозаическом фронте работ: помогал выдавать продукты на складе, дежурил на кухне, убирал помещения. Дни шли за днями, но монотонный труд не разбавлялся ничем. Меня не приглашали принять участие в опытах или групповых медитациях, не звали в таинственный домик за двухметровым забором. Ни Роу, ни Майер не изъявляли желания побеседовать, и я уже стал потихоньку забывать, как выглядят растрепанная бородка профессора или паучьи пальцы его помощника. Да и Мара, охладев к моей невзрачной персоне, не заглядывала больше в мой домик.

Больше всего огорчало прекращение бесед с Джекобом. Я соскучился по острому языку русского, его проницательному уму и широкой — как и полагается по крови, словно его родная Сибирь, душе. Если мы пересекались где-то, Джекоб кивал, но не останавливался, чтобы переброситься хотя бы парой слов, бросить необязательное: «Как дела? Что новенького?» А когда пытался придержать его, ссылался на срочные занятия. Дважды, рискуя показаться навязчивым, постучался поздно вечером ему в избушку. Оба раза дверь не открыли: то ли проигнорировали, то ли хозяина не оказалось дома, несмотря на конец рабочего дня. Сам же я зайти не решился.

Впрочем, отчаиваться себе не позволял: высокая и светлая цель продолжала вдохновлять и греть. Джекоб, видимо, и впрямь очень занят. Да и настроение после гибели Ница не располагает к болтовне (как бы ни демонстрировал русский умник толстокожесть и цинизм, у меня не осталось никаких иллюзий относительно наличия у него данных качеств).

Что же касается игнорирования меня начальством, то попросту проверяют, что естественно. Впустить в святая святых — в адское жерло — можно далеко не всякого. Хотя почему, собственно, не всякого, если любой, узнавший некрасивые секреты доктора Майера и его страстной супруги, унесет эти секреты с собой в могилу? Этот момент оставался не вполне ясен.

Всё определилось дней через десять. Утром, когда завтракал перед работой (предстояло пересчитать и отсортировать продукты на складе), постучавшись, вошла Дина. Мы не разговаривали со времен ее ночного визита, и я встретил ученую даму с надеждой и интересом. И мои ожидания оправдались.

Дина сухо, без эмоций поставила меня в известность, что пришла по поручению Роу. Если я еще не передумал участвовать в закрытых исследованиях, она проводит меня в нужное место и проинструктирует.

— О, здорово! Конечно, не передумал. Я подыхаю со скуки, перекладывая банки и моя посуду, и наконец-то свет в конце туннеля. Чай? Кофе?..

— Спасибо, я уже позавтракала.

Я быстренько заглотил кофе и дожевал тост. Дина наблюдала за моими торопливыми телодвижениями с холодной насмешливостью: один глаз-стрелка буравил мою переносицу, другой исследовал угол.

Когда, набросив куртку, шагнул к дверям, поинтересовалась:

— Вы так радуетесь, что примете непосредственное участие в зверствах и душегубствах?

— Но ведь вы принимаете в них участие, и ничего. Спите потом спокойно.

Глава 35 МУЧЕНИЧЕСКАЯ КОНЧИНА

Роу, по-прежнему принимавший в своем домике (новый научный центр только начал возводиться, и до завершения было далеко), приветливо поздоровался и пригласил сесть. Я заметил у него на столе стопку чистых тряпочек, видимо, заменявших и салфетки, и носовые платки.

— Какое-то время назад, Норди, вы выражали желание принять участие в экспериментах, как в качестве исследователя, так и испытуемого. Ваше желание не поменялось?

— Ни в коей мере.

— Отлично. Я предлагаю принять вам участие в опыте под названием «мученическая кончина».

Я вздрогнул, не сумев справиться с реакцией организма. И это при том, что готовил себя к любым ужасам.

— Принять участие можно в одной из двух ипостасей, — невозмутимо продолжил психоаналитик. Ровный голос и неторопливые пальцы свидетельствовали, что от шока пожара доктор оправился полностью. — Первая — субъект, или тот, кто непосредственно принимает мученическую кончину. Это для избранных. Для тех, кто хочет очистить свою карму до блеска, как медную дверную ручку. Кто хочет вернуться сюда, на Землю в самый последний раз: сесть в ранней юности в позу лотоса, просидеть так полвека, ни к чему не привязываясь, ничего не желая, и больше уже не возвращаться. Адью, обитель скорби и ярмарка соблазнов! — Он помахал ручкой, построив блаженную мину. — За множество воплощений в людском теле вы накопили массу грехов. Не только вы, Норди, разумеется, и я, и все остальные тоже. Часть уже искупили, но далеко не все. Мученическая кончина дает возможность сжечь карму, искупить всё, до малейшей слабости, до кражи варенья в раннем детстве.

— А в чем она заключается? — Я постарался, чтобы в голосе звучал лишь интерес исследователя, но никак не страх или паника. — Казнь колесованием? Сажание на кол? А может, чан с кипящим маслом?..

— Вы еще вспомните китайскую пытку капающей водой или тростником, что прорастает сквозь тело, — упрекнул меня доктор. — Что за варварство! Разумеется, нет. Никаких средневековых ужасов. Все в высшей степени современно, экологично и гигиенично.

— А можно подробнее?

— Нельзя, — осадил он меня. — Могу лишь сказать, что будет мучительно, но не унизительно. И не грязно.

— Муки физические? — зачем-то уточнил я.

— А какие же еще? — Роу воззрился на меня с недоумением. — Конечно, могут возникнуть и душевные, скажем, если пациент понял, что не рассчитал своих сил или ошибся в своих намерениях. В таком случае мы сокращаем процесс, только и всего. Если по норме продолжительность «мученической кончины» занимает восемнадцать минут, то в случае отчаянья или ужаса пациента мы сокращаем ее вдвое. Правда, при этом уже не даем гарантии полноценной кармической очистки и последнего воплощения. Все эти нюансы подробно прописываются в договоре, который заключается с каждым, выбравшим столь радикальный путь храбрецом.

— Скажите, а проводится эта процедура не в зале для «болевой нирваны»? Там ведь изрядно орудий пыток: в бытность свою уборщиком имел счастье видеть.

— Вы забывчивы, Норди: зала больше нет.

— Ах да. Изошел пеплом. Жаль, что от вас далеко до Южной Америки: могли бы выписать оттуда мешочек огненных муравьев. Из тех, чей укус равносилен огнестерлной ране.

— Возможно, в будущем мы именно так и сделаем.

— Скажите, а сколько их было за всю историю Гипербореи, этих самых радикальных храбрецов?

— Немного, — честно ответил мой собеседник. — Двое-трое.

— Двое или трое? — опять нелепо уточнил я.

Давно заметил: когда сильно протрясен или удивлен, из меня горохом сыплются глупые вопросы.

— Вам это так важно? — В круглых глазах теплилось ехидство. Впрочем, слабое.

— Просто любопытно. И эти двое-трое выдержали до конца? Все восемнадцать минут?

— Право, я не в курсе. Процедура «мученической кончины» не входит в число моих непосредственных обязанностей. Этим занимаются другие — такие же испытуемые, но в иной ипостаси.

— И как у них с кармой?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, как же: они подвергают человека мучениям, тем самым отягощая свою карму. В заботе о карме ближнего полностью пренебрегают своей собственной? Редкостные альтруисты!

Роу поморщился.

— Ну, что за глупости вы изрекаете, Норди! Главное — мотив. В зависимости от него карма, следующая за одним и тем же поступком, может быть легкой, тяжелой и очень тяжелой. Мотивы людей, исполняющих данную процедуру, благородны: они помогают достичь нирваны тем, кто стремится к этому достаточно сильно и лишен страха. Не беспокойтесь за их карму: с ней все хорошо, как и с совестью и внутренней гармонией.

— Что ж, очень рад за этих пламенных альтруистов. А еще больше — за тех исключительных героев, кто решился на такой ужас. Жаль, я поздно приехал и не застал никого из них. Думаю, их можно поставить вровень с героями мифов: Прометеем, Боевульфом, Сцеволой.

— Сцевола — исторический персонаж, — поправили меня.

— Неважно, вы поняли мою мысль. И мое восхищение.

— Возможно, вы пообщаетесь с таким героем, — улыбнулся психоаналитик. — Если выберете не первый вариант, а второй — распорядителя ритуала.

— Вы называете это ритуалом? Забавно.

— Это и впрямь ритуал, или церемония. На днях один из теперешних обитателей Гипербореи выразил желание уйти посредством «мученической кончины».

— Вот как! — обрадовался я. — А кто именно?

— Не будьте столь любопытны. Если согласитесь на участие, узнаете.

— Но для меня важно знать заранее, поверьте. Это повлияет на мой выбор. А вдруг это один из тех, с кем я общаюсь или даже приятельствую. Скажем, коллега по исследовательской группе.

Психоаналитик молчал, глядя с неодобрением.

— Это не Джекоб? Русский ученый производит впечатление мужественного человека. Если бы жив был Ниц, с его грезами о сверхчеловеке и безудержным романтизмом — кандидат номер один. А вдруг это малышка Юдит? Женщины, знаете ли, в некоторых ситуациях не уступают нам, мужчинам, в отваге. Определение «слабый пол» давным-давно устарело. Помните, она, одна из немногих, решилась испытать подвешивание на крюках?

— Что-то вы чересчур возбудились, — заметил доктор с усмешкой. — Прошу вас, не напрягайтесь, переведите дыхание. На Гиперборее свято соблюдается тайна «прайваси». Будьте уверены: относительно вас — в той же мере.

Я разочарованно вздохнул и перевел, как мне велели, дыхание. Роу разбередил любопытство, и оно бурчало и шевелилось, не желая успокаиваться. Пока не было заглушено неожиданной мыслью.

— Постойте-постойте! Но ведь основной принцип Гипербореи, о чем говорится при составлении договора — обеспечить пациенту наиболее светлое и радостное состояние духа перед физической кончиной! Как же это сочетается с пытками и муками?

— Никак не сочетается, — спокойно ответил Роу.

— Но… Но тогда я в полном недоумении.

— Истинный ученый и должен порой пребывать в недоумении — это дает хороший толчок к мозговой активности. Гиперборея — лишь во вторую очередь приют для страждущих, в первую же — исследовательский полигон, острие самой отважной и бескомпромиссной научной мысли. Мне казалось, у вас было время заметить эту особенность нашей клиники. Мы не выдумываем мировые законы, но познаем их. Проверяем истины, заявленные в мировых духовных учениях. Мученическая кончина снимает груз грехов, блаженное состояние в момент перехода обеспечивает светлую последующую жизнь. Оба этих положения сосуществуют в мировой духовной культуре. Мы исследуем каждое из них, только и всего.

— Знаете, какая мысль пришла мне сейчас?

— Не знаю, но с удовольствием выслушаю. Конечно, если это не займет много времени.

— Не займет. Мне подумалось, что Всевышний, если Он существует, с нетерпением ожидает окончания вашего эксперимента. Имею в виду не мучительство перед концом, а аннигиляцию души. Возможно, если всё получится, Он будет очень вам благодарен.

— Вы так считаете? — удивился Роу.

— Предполагаю. Он будет рад самоубийству мира, который, мягко говоря, получился не совсем таким, как он задумывал. Хотя бы потому, что в нем произрастают такие сущности, как вы или Майер.

Пока доктор переваривал сказанное, зазвонил лежащий на столе мобильник. Он взглянул на экранчик и, прежде чем откликнулся, произнес мягко и проникновенно, глядя мне в глаза:

— А вы отпустите все свои обиды, Норди. Благословите всех обидевших. Благословить значит исцелиться. Вам станет несравненно легче, поверьте. — Он нажал кнопку ответа. — Слущаю. — Выражение лица резко изменилось. — Как-как, вы говорите? Бритва?.. Где?.. Сейчас буду.

Положив трубку, Роу растерянно пошевелил пальцами. Он казался огорченным и удивленным.

— Человек, о котором мы только что говорили, не дождался ритуала и совершил мученическую кончину самостоятельно. Ваш хороший знакомый, Джекоб.

Я не поверил своим ушам.

— Что вы сказали?!

— Что слышали. Джекоб перерезал себе горло опасной бритвой. Вряд ли он снял этим большой груз грехов: смерть мучительная, но быстрая. Но все же это поступок, согласитесь. Я иду осматривать тело. Если хотите, можете составить мне компанию.

Я молчал в полной прострации.

— Ну, как хотите, — Роу поднялся. — В таком случае я с вами прощаюсь. Мы не договорили, поэтому встретимся еще раз, в самое ближайшее время.

Немного отдышавшись, я все-таки побрел к домику Джекоба.

Именно там он был обнаружен с перерезанным горлом. Днем зашла уборщица, как обычно. И выскочила с оглушительным воплем. Неужели не привыкла, работая здесь, что местные обитатели то и дело отправляются в бессрочную командировку на тот свет? Впрочем, ее, видимо, шокировал не факт смерти, а ее вид.

Русский ученый перерезал себе сонную артерию опасной бритвой. Одним взмахом, от души. Щека, подбородок и шея покоились в лаковой лужице застывшей крови. Губы изгибались в усмешке, припорошенные бородой. В записке, что лежала на столе, придавленная его грязным ботинком 44-го размера, было размашисто выведено: «Пока, дуралеи! До скорой встречи».

С Диной, которая не преминула, как и большинство оставшихся обитателей Гипербореи, посетить домик с окровавленным телом одаренного ученого и широкой души парня, сделалась истерика. Она громко замычала, зажав себе рукой рот, выскочила за дверь и рухнула ничком в траву. Юдит, бледная и растерянная, пыталась ее успокоить, отпоить валерьянкой, но Дина лишь мотала головой, мешая короткие волосы с травой, воя и выкрикивая бессвязные проклятия.

Меня удивила ее реакция: кто бы мог подумать, что сухая ученая вобла способна на такой поток чувств. Истерика Дины потрясла даже больше гибели русского, как ни странно это осознавать. Последний разговор с ним подготовил к чему-то подобному, и шок от страшного известия хотя и оказался острым, но продлился недолго.

Еще как минимум один обитатель острова расстроился: Мара. Бегло оглядев тело, она отдала негромкие распоряжения кому-то из персонала и вышла. Нахмуренная, сосредоточенная, подурневшая. Переживает, что лишилась отличных креативных мозгов? Свежего «творожка» под черепной крышкой?..

Когда, вернувшись в свою избушку, рухнул ничком на постель в оцепенении всех чувств и отсутствии каких-либо мыслей, в дверь постучали.

Юдит. Я даже не обрадовался, настолько был угнетен.

— Это вам, — девушка протянула сложенный вдвое листок бумаги.

— От Джекоба? — догадался я.

Она кивнула.

— Вот значит как. Он доверился вам, что собирается уйти на тот свет?

— Да. У него было два варианта: уйти самому или подвергнуться этой гнусной «мученической кончине». От второго я сумела его отговорить.

— Неужели не могли посоветовать ему менее варварский способ? Сами видели, что творилось с Диной.

— Не говорите чушь, — холодно отрезала она. — Способ прекрасный: быстро, наверняка и боль минимальная. Мы обсуждали его. Был еще вариант: утопление. Прыгнуть с лодки, повесив на шею булыжник. Джекоб где-то вычитал, что смерть от утопления самая приятная: когда проходит первая паника, якобы наступает эйфория. Волшебные звуки, дивные видения гурий и прочее в том же роде. Но я отговорила.

— Почему?

— Джекоб отличный пловец. Поддавшись инстинкту самосохранения, он мог суметь развязать веревку с булыжником и выплыть.

— Разумно.

Я не знал, что к этому добавить. Бессердечная логика девушки, которую мне всегда нравилось представлять нежным и слабым ребенком — хоть и были десятки случаев убедиться в обратном — убивала.

Она положила послание самоубийцы на стол и вышла.

Не сразу прочел, медлил. Накатывали апатия и слабость, как после долгой тяжелой болезни. Минут через двадцать, наконец, развернул.

«Дружище Норди, не поминайте лихом! Наверное, вы клянете меня последними словами: сперва безумный Ниц, затем слишком умный русский. И с кем же теперь болтать на всякие интересные темы, с кем спорить, с кем тянуть пивко на закате?.. Но я иначе не мог. Поймите и не сердитесь. Вы ведь умный и душевный мужик, Норди, несмотря на всю затравленность и комплексы.

Мне они стали противны, все они, до тошноты — Пчеломатка, Майер, Роу. Мне опротивело видеть их каждый день, обсуждать их безумные планы, тщиться им понравиться, заслужить похвалу, словно удачно станцевавший медведь на арене. Меня выворачивает от их рож, их умных словес.

Три человека, от которых меня не тошнило — безумный старец Ниц, меланхоличный задохлик Норди и бесстрашная малышка Юдит. Ниц меня уже простил, я думаю, и возможно, сейчас, когда вы читаете это послание, мы дружески болтаем с ним, как раньше. Нет, намного веселее и дружелюбнее, чем раньше: уже нет поводов для споров. Что касается Юдит, она изначально одобрила мою затею. Дело за вами.

Я вовсе не хочу сейчас высказывать тот банальный бред, что вот-вот получу, наконец, ответ на свои заветные два вопросика. Ничего подобного. Если бы это было так просто: чиркнуть лезвием, и получай ответы! Придется еще потрудиться, поломать башку. Учиться, учиться и учиться…

Адьё!»

Глава 36 ДВА СПИСКА

Мой замысел — убить Мару и тут же следом за ней покинуть этот свет, оказался не столь прост в выполнении. Начать с того, что я никак не мог найти Пчеломатку и остаться с ней наедине. Групповые занятия больше не проводились, гулять по острову не входило в ее привычки. Зайти в ее жилище? Но я даже не знал толком, где она живет — запомнил лишь, что на втором этаже (откуда блестело в направлении горящего Ница любопытствующее стеклышко камеры). К тому же у жилого корпуса всегда стоял охранник и вряд ли меня пропустили бы внутрь без веских причин.

Три дня бесплодно шатался по острову, стараясь хоть где-нибудь пересечься с ней. В конце третьего повезло: заметил Мару, шагавшую в направлении продуктового склада в компании с одним из служащих, что нес на плече пустые мешки. Как видно, супруга Майера решила затовариться сразу на несколько дней.

Я опрометью бросился им наперерез.

— Простите, не могли бы мы поговорить? Это очень важно.

Не останавливаясь и не поворачиваясь в мою сторону, Мара хмуро бросила:

— Не сейчас! Я очень занята.

Но я не отставал. Я даже — о святотатство — осмелился придержать ее за рукав стильной кожаной курточки.

— Пожалуйста, только две минуты! Это очень важно.

Мара нахмурилась, но все-таки остановилась. Бросила своему спутнику:

— Вы идите, я вас догоню, — и повернула лицо ко мне. — Ну, я слушаю! Только будьте лаконичны: совершенно нет времени на пустопорожнюю болтовню.

— Всего два слова! — Я постарался придать голосу убедительность, а глазам огонь. — Я решился, Мара. Приходите ко мне сегодня вечером или ночью.

Она усмехнулась.

— Решились? Поздновато, милый друг. Я давным-давно и думать забыла о вашем существовании.

— За чем дело стало? — Я подмигнул, как заправский ловелас. — Я вам быстро напомню!

Мара какое-то время разглядывала меня, прищурившись и облизывая острым языком верхнюю губу, словно выбирала гастрономический товар на витрине.

— Боюсь, это вам не удастся. И потом, не считайте меня за дурочку, Норди. Вовсе не заняться со мной любовью вы жаждете, но совсем иного.

— Иного? — Я растерялся.

— Я бы сказала: прямо противоположного. Вы хотите меня убить.

Она не стала дожидаться ответной реплики и, презрительно махнув ладонью, продолжила свой путь. Я застыл, сраженный ее проницательностью. Пройдя пять метров, Пчеломатка приостановилась, оглянулась и весело крикнула:

— Не валяйте дурака, Норди! Совсем не об этом следует вам сейчас думать. Близится время «х», готовьтесь: очищайте свою душеньку, наполняйте ее светом и радостью. Чтобы не пришлось потом целую жизнь досадовать и жалеть, громко скрипя зубами!

Она понеслась вперед, как резвая девочка, хохоча по-русалочьи и пошатываясь на высоченных каблуках.

Я ринулся следом, в очередной раз захлестнутый ураганом амбивалентных чувств: отторжением, негодованием, удивлением, восхищением. Ну и интуиция: взглянула — и прочла заветные мысли! Не прикроешься, не спрячешься.

— Вы солгали мне!

Она притормозила и бросила взгляд через плечо.

— В чем именно?

— Ваш бывший любовник не погиб на пожаре, выжил! — с торжеством выпалил я. — Правда, лишившись и верхних, и нижних конечностей. Вы поддерживаете жизнь в несчастном обрубке, по-прежнему лелея мечту научиться аннигилировать душу и отомстить по полной.

Мара язвительно рассмеялась.

— Ну, вы и проныра! Повсюду суете свой острый носик, всё вынюхиваете, высматриваете и прощупываете. Даже через забор не поленились перелезть. Ваше счастье, что поверх него еще не успели пустить ток для подобных вам любознательных субъектов. Но хитрость и пронырливость не есть ум. Вы ошиблись в моей цели.

— И какова же ваша цель?

— Мне интересно с ним разговаривать.

— С кем? — Я решил, что ослышался. — С вашим «сладким мальчиком»?!

Она кивнула.

— Не вы ли утверждали, что его тупость сродни дереву?

— Это ваша тупость, Норди, сродни дубу или даже самшиту. Представьте, что у вас нет ни рук, ни ног, вы постоянно испытываете дикую боль, рядом ни души, а перед глазами лишь небо, океан и нить горизонта. Ну? Представили?

Я честно напряг воображение.

— С трудом. Думаю, такое состояние, если оно длится дольше пары дней, приводит к тотальному безумию и смерти.

— А я думаю иначе.

Даже не кивнув, давая понять, что разговор закончен, Мара заспешила прочь к прилежно поджидающему ее спутнику.

Переваривая последние новости, я медленно брел куда глаза глядят (а глядели они под ноги) и едва не столкнулся нос к носу с Юдит. Девушка холодно поздоровалась и хотела пройти мимо, но я задержал ее:

— Постойте, Юдит! Хочу у вас справиться: давно, вот уже несколько дней, не вижу Дину. Не знаете, что с ней? Не приболела случайно?

Говоря по правде, отсутствие Дины не волновало меня никоим образом, но надо же было с чего-то начать разговор.

Девушка повела острым плечом.

— Странный вопрос! Вы словно забыли, где находитесь. Дина там, куда так стремилась.

— Как? Вы не шутите? Но ведь она член исследовательской группы…

— И что? Мара намекнула Майеру, а тот объяснил Дине, что полезный мозговой продукт, продуцируемый ею в групповой работе, близок к нулю. Вы же не станете отрицать, что Дина только создавала впечатление умной и нестандартно мыслящей, не являясь таковой на деле? К тому же она полностью опозорила себя в качестве медиума. Попыталась зацепиться за работу «инкубатора», что гарантировало бы физическое бытие по меньшей мере на год, но и тут облом: не нашла себе партнера.

— Вы злая девочка, Юдит. За что вы ее так не любили?

— Нисколько. А вы повторяетесь, Норди, и это становится скучным.

— И что она ответила на все это Майеру?

— Она тут же согласилась с ним — спорить было бы глупо, на это ума хватило. И ушла.

— Сама? Как Джекоб?

Юдит поморщилась.

— Разве я так сказала? Ее ушли, если вам так понятнее. С помощью укола, как здесь принято.

— И даже не попрощалась…

— А разве вы были ее другом? Или родственником?

Я пожал плечами. Циничная девчонка права: кто я для Дины? Коллега по исследовательской группе? Собрат по ужасу и позору? Лабораторная крыска — хвостатый сосед по клетке.

Дина ушла, принеся этим, как здесь водится, доход Майеру и его жене. Правда, не слишком большой, в силу болезни. Но до каких-то органов, надо надеяться, метастазы не дотянулись: те же глазные яблоки или сердце. Жаль женщину: она-то надеялась быть полезной, собиралась стать «инкубатором», вынашивать ловушки для вылетающих прочь душ. Собиралась перейти впоследствии в штат исследователей и переписать договор. Но ее ушли: недостаточно качественные мозги, по мнению Мары, а для «инкубатора» старовата.

— Грустно… — пробормотал я.

— Отчего же? — сухо спросила девушка.

Она нетерпеливо переступила с ноги на ногу, видимо, желая поскорее завершить тяготивший ее разговор.

— Чувствую свою вину: Дина приглашала меня стать партнером в направленной реинкарнации, но я отказался.

— Вас можно понять. Впрочем, если вас это хоть немного взбодрит, она не просто ушла. Не хотела останавливаться на деталях, но уж слишком вы расстроились.

— А что за детали?

— Она попыиталась уйти ярко: видимо, не давали покоя лавры Ница. Когда ей вынесли приговор, бросила в лицо двум «М» в присутствии Роу и прочих лакеев, что прошлой ночью вышла на связь с душой Джекоба.

— Дурочка. Что за несчастная дурочка!

— Якобы шустрый русский ученый — он не принадлежал ни к одной из религий и потому, не скованный догмами, может перемещаться, где ему вздумается — облазил весь Шаданакар и выяснил, что Мару ждут не дождутся на кладбище душ, в Суффетхе.

— Круто.

— Более чем.

— Как же она не побоялась…

— Не побоялась. Поскольку терять было нечего. Хотела уйти громко, как Ниц, но не получилось: на первых же словах ее скрутили и изолировали. Даже одели смирительную рубашку.

— Истязали?..

— Сие мне неведомо.

— Истязали, конечно…

Меня удивила сила пронзившей боли-жалости. Отчего? Дина не только не была моей приятельницей, она была откровенно мне несимпатична.

— А откуда такие сведения?

— От верблюда.

— По классификации Ница? Кто-то из приближенных к чете? Странно, что вами доверяют такое.

Юдит не ответила.

— Неужели Мара ничего не боится?

— Безумцам неведом страх.

— Воистину. Но мне сейчас подумалось, что из хороших знакомых на Гиперборее у меня остались только вы, Юдит. И Бог знает, появятся ли новые.

— Не только Бог, все знают: не появятся. Новых лайнеров с пациентами больше не ожидается.

— Вы точно в этом уверены? — Почему-то известие меня огорчило.

— Джекоб каким-то образом узнал и сообщил мне за пару дней до… — она запнулась, — до своего ухода. Объявление в рекламной газете и массовый вывоз пациентов были ошибочными ходами Майера и супруги: их деятельность признали противозаконной и чуть было не завели дело в суде. Только очень большие деньги — пришлось продать и виллу на Сейшелах, и особняк в Париже — спасли чету гениальных ученых от позора и срока.

Вот оно как. Вездесущий Джекоб. За пару дней до своего кровавого «адьё» еще чем-то энергично интересовался, общался, делился новостями.

— Меня почему-то этой интересной новостью он не удостоил.

Юдит неопределенно пожала плечами.

— Впрочем, я не в обиде. Но как же…

Чуть было не вылетел вопрос про новенький забор. Но что если Джекоб, несмотря на всезнание, не был в курсе относительно человека-обрубка? И, соответственно, Юдит тоже. Считает, как я до недавнего времени, что испанский любовник благополучно похоронен, как Ниц и Лагг. Или вовсе о нем не думает. Имеет ли смысл открывать ей тайну?

— Если вы про исследования, то они продолжаются. Только число участников поредело.

— И среди начальства нет единства в этом вопросе. С Роу мы договорились о продолжении опытов, весьма интригующих, а знаете, что сказала мне полчаса назад Мара? «Готовьте свою душеньку: близится время «х».

— Да, — девушка не удивилась и не огорчилась. Голос оставался столь же ровным и безжизненным. — Готовьтесь, раз она так сказала. Решение принимает она — не Майер и не Роу. Даже если последним ваши креативные мозги нужны позарез. Впрочем, она и соврет — не задумается.

— О да, — согласился я с облегчением. — Знаете, как грандиозно она меня обманула? — Я опять чуть было не выпалил про испанца, превратившегося в кокон, но прикусил язык. — Впрочем, это неинтересно. А что до готовности, то ваш покорный слуга всегда готов! — заключил я неестественно бодро.

Юдит промолчала, всем видом давая понять, что жаждет окончить общение. Но я не собирался отпускать ее так быстро. Бросив на девушку внимательный и заботливый взгляд, спросил:

— Вижу, вас это обстоятельство — имею в виду свертывание исследований, не сильно волнует. Конечная цель близка, финишная ленточка брезжит в двух шагах, отчего же такая усталость и мука в лице?

Она ответила характерным жестом: дернула уголком губы, на миг став прежней Юдит — язвительной и острой на язычок.

— Конечная моя цель недостижима, и вам это отлично известно. Усталость — да. Моей усталости лет пятнадцать с гаком. Насчет муки — это ваши фантазии. Но я, собственно, не расположена вести душещипательные беседы. Всего лишь советую постараться по мере возможности пребывать в райском состоянии духа, радоваться жизни во всех ее проявлениях, в самых мелочах. И всё будет о-ки. Ведь именно ради этого вы когда-то подписали контракт. Он близок к завершению, по всей видимости. Даже если будут вестись какие-то опыты, то недолго. Впрочем, я могу и ошибаться.

— Благодарю за совет. Правда, оригинальным назвать его вряд ли можно, — улыбкой я смягчил колкость. — И вам того же! Знаете, мне пришла отличная мысль: а что, если порадоваться напоследок на пару? Вместе всегда веселее, как известно. Даже самый глупейший анекдот вызывает хохот, если в компании больше двух человек. Давайте не расставаться в эти последние дни? Или часы — если колесики в часовых механизмах наших судеб крутятся совсем шустро.

Юдит посмотрела искоса, взвешивая в уме мое предложение. К моему облегчению насмешки во взоре не замечалось.

— В эти последние радости входит секс? — сухо осведомилась она.

— Исключительно по вашему желанию! — Я великодушно махнул рукой. — Я прекрасно обойдусь и без. Никогда, знаете ли, не был фанатом плотских радостей.

Девушка подумала, хмурясь и неопределенно усмехаясь.

— Хотите честно? — откликнулась наконец.

— Валяйте. Даже если ваша честность меня расстроит.

— С куда большим удовольствием я приняла бы это предложение от других людей. Но их, к сожалению, уже нет рядом.

— Да, я понимаю: конкурировать с Ницем, Джекобом или Диной мне явно не по плечу.

— Главным образом, с Джекобом. Но я подумаю над вашим предложением.

— О-ки. Только думайте не слишком долго: каждый наш с вами час может оказаться последним.

— Спасибо за напоминание. Вы тоже пока подумайте — над списком совместных радостей. Я составлю свой, мы их сравним, и если найдется пара-тройка пересечений, можно будет приступить к осуществлению вашего предложения.

— Отличная идея! Так и сделаю. Встретимся через пару часов, идет?

Я не иронизировал: идея показалась и впрямь плодотворной. Стоило добраться до своей избушки (чуть ли не вприпрыжку, словно воодушевленный юнец), как тут же засел за список.

Пришлось поломать голову. Каким совместным радостям можем предаться мы с Юдит — столь разные во всем существа, в последние дни и часы жизни?

Секс? Подумав, поставил это лакомство под номером восемь. Тем самым начав с конца. Хорошо бы обойтись без банальных кувырканий — если только она очень попросит. Нет, Юдит на мой вкус вполне привлекательна, даже невзирая на хмурое выражение лица и небрежность в прическе и одежде. Но она по-прежнему напоминала мне дочку. Пусть совсем чуть-чуть, но все равно это отдавало инцестом. К которому я, при всей своей порочности, совершенно не склонен. Будем надеяться, что и ей в ее состоянии сейчас не до плотских утех.

Номер семь. Пусть будет приготовление изысканных и креативных коктейлей — из всего, что найдем, выклянчим или утащим с кухни — и совместное медленное их распитие. Простенько и отрадно.

Шесть. Пусть каждый поделится самыми любимыми местечками на острове. Прогулка по красивым и заветным полянкам, сопкам и бухточкам, хорошо бы безмолвная — чтобы не поссориться из-за пустяка и не разбежаться. Лирично и романтично, девушке должно понравиться.

Номер пятый. Интеллектуальные игры: Юдит должна их любить. Какие именно — на ее вкус. В слова, в буриме, в анаграммы. Слава богу, подобного добра множество. Пусть порадуется, сокрушив меня в очередной раз неженским интеллектом.

Четыре. Тут меня застопорило. Думал не меньше десяти минут, прежде чем написал: «Комплименты». Каждый говорит о каждом то, что думает, но только хорошее. На язвительности и колкости строгое табу. Без лести и лжи, но исключительно приятное и светлое. Уже написав, засомневался: получится ли? Язычок у малышки острый, нрав беспощадный. И хотела бы сказать хорошее, да по привычке вырвется гадость, как жаба из розовых губ сказочной принцессы. Подумав, сделал приписку: по желанию участников игра может проходить в одни ворота. То есть со стороны Юдит может литься всё, что угодно, я же обязуюсь источать только мед и елей. Мед и елей. И амброзию.

Пункт три. Всё труднее и проблематичнее. Забраться в полночь на самый высокий холм острова, расстелить на траве одеяло, лечь навзничь, взяться за руки и отдать душу звездам, изредка облекая в звуки тот бред, что придет в голову. Отлично! Или пошлятина?.. Да, банально и сладко до пошлости, но пусть она попробует придумать что-то лучше.

Пункт два. Пригласить на разговор Мару и Майера и, глядя им в растерянные и злобные глазки, четко, раздельно и радостно высказать всё, что о них думаем. Насколько знаю малышку, эта процедура приведет ее в полный, ничем не замутненный восторг. Водопад ликования. Да, но согласятся ли на публичную порку супруги? Вряд ли. Если только заманить их чем-нибудь соблазнительным, а потом ловко закрыть и забаррикадировать дверь, чтобы не смогли убежать раньше времени. Но вот чем? И потом, эту радость стоит оставить на десерт: непосредственно после нее может последовать «милосердный укол». Да нет, какое уж тут милосердие? Супруги не преминут отомстить за унижение. Ну и пусть. Плевать. Бесхитростная и чистая радость перевесит любые их потуги сделать наш уход максимально некомфортным.

Над вторым пунктом пришлось изрядно потрудиться, понукая мозги. Пункт неплохой во всех смыслах, но требует осмысления и тщательного планирования. Я поставил рядом с цифрой «два» знак вопроса. Впрочем, в наличии ведь не одна голова, а две. И та, что с короткой светло-русой стрижкой и презрительным прищуром, соображает очень даже неслабо.

Пункт первый. Самый-самый. Тут я притормозил основательно. В голове, конечно, застучало заветное: уничтожить Мару. Быть может, вдвоем с Юдит получится? Возможно, в глазах девушки Мара не сумеет прочитать истинное намерение? Но представить Юдит в роли убийцы или даже сообщницы у меня не получалось. Никак.

А не отбросить ли этот пункт вообще и оставить семь? С какой радости я зациклился на восьмерке? Семь — число космическое и мистическое, символ вселенской гармонии. Но закавыка в том, что разговор с супругами не тянул, в моем представлении, на самое-самое. Хотелось родить что-нибудь уникальное, феерическое, из ряда вон. Чтобы всегдашняя скептическая усмешка покинула, хоть на пару минут, надменное юное личико, и злючка присвистнула от восхищения. Но вот что?..

Так и не придумав финальный аккорд, десерт предстоящего пиршества духа, успокоился на резонном соображении, что Юдит тоже придет со списком. Почему бы номером первым не поставить ее креатив? (Пусть он даже будет не так хорош, как мои, это не столь важно.)

На этой мысли поставил точку и заспешил на свидание, хотя оставалось еще сорок минут до встречи. На ходу то напевал что-то беспечное, то бормотал про себя, как будет обидно, если Майер решит отправить меня на тот свет прямо сейчас, и мои выдумки пропадут втуне.

Юдит, что характерно, также пришла раньше назначенного часа. На целых двадцать минут. Бегло пробежав зрачками по моему списку (я с трепетом ожидал реакции), хмыкнула.

— Номер два мне нравится. Еще приемлем седьмой, при условии достойных ингредиентов. Вместо первого номера прочерк? Как видно, предполагается нечто невыразимое словами, запредельное. Совместный прыжок в нирвану? Хм. Заманчиво. Конечно, если вы знаете способ это осуществить. Остальное — отстой. Можете заняться этим с собственной бабушкой.

— Можно подумать, вы придумали что-то лучше, — буркнул я, обидевшись на «бабушку».

— У меня всего два. Даже записывать не стала. Первое: взявшись за руки, дружно утонем. Помните, я говорила, что Джекоб убеждал меня в великом кайфе, который получают утопленники?

— Тем не менее, сам он к этому способу не прибегнул.

— А мы прибегнем. Слабо? А второе, точнее, по времени с этого стоит начать: заняться плагиатом.

— То есть?

— Ну, пойдем по стопам великого Ница и устроим что-нибудь шумное, взрывное, катастрофическое. Чтоб долго помнили.

— Ниц готовился к своему подвигу около трех недель, — возразил я. — У нас же счет на дни, если не на минуты. Да и вряд ли мы его переплюнем, при всем старании. Самосожжение меня не привлекает, скажу сразу. А все остальное будет менее эффектно.

— А если напрячься? Зря, что ли, Мара отобрала вас для мозгового штурма?

— Как и вас.

— Вы запамятовали, сударь: на штурм меня не пригласили.

— Зато приглашали на иные высокоумные занятия. Что ж, дерзайте! Напрягайтесь. Я же уже понапрягался вволю. Поскольку вам из моего списка угодили только два пункта…

— Три!

— Вы о нирване? Если честно, пропуск означает другое: забрел в ментальный тупик и надеялся на совместную придумку.

— Жаль. А я уже раскатала губу.

— Придется закатать обратно. Начнем, думаю, с хорошей пьянки?

— Пожалуй. А завтра, с трещащими от похмелья головами, злые, как цепные собаки, наговорим ученой чете гору гадостей! — Юдит заливисто расхохоталась.

Я подхватил ее смех, радуясь перемене настроения.

— Счастлив, что хоть чем-то угодил! А ваш номер — имею в виду утопленников, оставим на десерт. На самое-самое последнее. Если успеем, конечно.

— Договорились.

Девушка вскочила с лавочки, где мы болтали, собираясь ретироваться.

— Подождите минутку!

— Что еще?

Я разгладил листок со списком и вывел вместо прочерка у номера первого кривые слова: «Разговор с испанцем».

— «Разговор с испанцем»? — удивилась она, прочтя. — Вы хотите провести спиритический сеанс? Мешают спать лавры Дины?

— Отнюдь. Молодой человек жив.

— Не может быть. Шутите!

— Не верите — убедитесь сами. Только для этого необходимо обладать определенной спортивной подготовкой.

— В чем она выражается? — Юдит смотрела хмуро и недоверчиво.

— Надо будет перелезть через забор. Но я помогу. Думаю, мы справимся.

— А вы уверены, что разговор с этим… молодым человеком можно отнести к категории жизненных удовольствий? Да еще пунктом первым?

— Не уверен, — не стал я кривить душой. — Но пусть это действо не начнет, а завершит список. Будет время подумать, хотим ли мы его, или и без того достаточно полноты сладостных ощущений.

Глава 37 ПОСЛЕДНИЕ РАДОСТИ

— Скажи честно, ты в меня влюблен? — спросила пьяная Юдит.

Мы пили не из бокалов, а из больших чашек, коктейль же сотворили в трехлитровой кастрюле, которую позаимствовали на кухне. Адская смесь из всего, что попалось под руку: виски, пиво, апельсиновый сок, корица, перец.

Устроили попойку в одном из моих заветных местечек — в Саду Камней. Я убедил Юдит, что ей понравится — и ей понравилось: глаз радовали разбросанные на густом мху валуны разных форм и расцветок, а невысокая травка, перемежаемая песком и лишенная колючек, нежила босые ступни.

— Нет.

— Врешь!

Алкоголь сделал ее фамильярной и хихикающей, но прищур глаз и складка у губ оставались недобрыми и едкими.

— Зачем мне врать? С первого взгляда ты показалась мне похожей на дочку, к инцесту же я не склонен. Приглядевшись, понял, что сходство мнимое: вы кардинально разные — и внешне, и внутри. Но кроха нежности осталась. Позже, когда узнал о твоем заветном стремлении, нежность трансформировалась в жалость. Твой острый язычок и перманентное подростковое хамство порой раздражают, заставляют досадовать. Вот и весь коктейль из трех компонентов: жалость, раздражение и кроха тепла.

— Вот и весь коктейль… — пробормотала она и, сморщившись, залпом выпила оставшееся в чашке пойло.

Разочарована и обижена. Ждала пьяных признаний, объятий, слез, а то и похотливых настойчивых рук (почему бы и нет?) Дубина, хам, — обругал я себя. Забыл о пункте номер четыре: безудержные комплименты в одни ворота.

Я виновато хохотнул и открыл рот, чтобы исправить оплошность:

— Впрочем, я покривил душой, малышка. На самом деле…

Но договорить мне не дали.

— Хочешь, я скажу тебе, кто твоя дочь? Она шлюха!

Я опешил.

— С чего ты взяла?

Юдит облизнула губы и злорадно усмехнулась.

— Разве ты сам не называл ее этим словом?

— Называл. Еще и не так называл. Но я имею на это право. Но никто посторонний…

— Постороннему ты перегрызешь за нее глотку, я понимаю. Но не в моем случае. Она ведь единственная, насколько я помню?

Я кивнул.

— Вот. А жены нет: либо уморил, либо сбежала.

— Но ведь я рассказывал, очень подробно рассказывал…

— Я помню. Ты многое смягчил в своем рассказе. Свободолюбивый подросток, да? Мягко сказано. Кстати, во французском языке слова «свобода» и «развратница» однокоренные: «либерто» и «либертина».

— При чем тут французский язык?

— При том, что не надо врать, когда исповедуешься — от этого исповедь теряет весь смысл. Если одна-единственная дочечка, свет в окошке, довела папочку до острова Гиперборея, она шлюха, какие бы эфеменизмы этот самый папочка ни подбирал. Подростковый бунт, видите ли. Попросту нимфоманка! Больше того — бездушная шлюха. А еще лгунья и воровка. И предательница.

— Прекрати!..

Я едва сдержался, чтобы не влепить в хмельное кривящееся личико пощечину. Даже отвел назад правую руку, но вовремя осадил себя и расслабил мышцы.

Боже, зачем она так… (А как же танец, на который нужно смотреть с вершины горы?) Неужели настолько глубоко обиделась, что ее юные прелести не вскружили голову одинокому неврастенику? Кретин. Надо было признаться в пылком чувстве, в любви с полувзгляда, изобразить судороги страсти и бурю похоти (сославшись при этом извиняющимся тоном на мужское бессилие как результат хронических стрессов) — и всё тогда было бы мило и сладко.

И не исправить уже. Никак.

Идиот. Урод.

— Нет, это ты шлюха, — жестко прервал я поток изливаемых помоев, презрев и галантность, и жалость. — Знаешь, наверное, о таком психологическом феномене, как проекция? И лгунья. И предательница. Забыла, с какой целью мы сидим здесь и надираемся? Злобная маленькая дрянь, спасибо за доставленную последнюю радость!

Юдит презрительно расхохоталась.

— Пожалуйста!

— Ты злая. Лучше быть шлюхой, чем злой. И в страшном сне не хотел бы подобную тебе дочку.

— Типичный мужской шовинизм! Вы, узколобые проповедники мужского превосходства, воспринимаете женщин либо как добрых и безотказных шлюх (особенно хорошо, если дешевых), либо как безгласных кухонных рабынь.

— Не ожидал, что имею счастье беседовать с оголтелой феминисткой! До этого ты хорошо маскировалась: даже удалось создать впечатление ума, лишенного половых признаков.

— Да я…

— Еще вопрос, кто из нас узколобый! В последние пару десятилетий отношение к шлюхам в обществе кардинально поменялось. Моральные критерии встали с ног на голову. Сейчас стыдятся затянувшейся девственности и гордятся постельным списком. Быть мисс Казановой и Доньей Жуаной не стыдно, а престижно!

Тут я заметил, что цитирую свою дочь — именно то, с чем в былые времена яростно спорил. Стало совсем тошно. Докатился! Рыча от ярости на самого себя, поднялся, едва не упав (выпитое дало о себе знать), и, пошатываясь и спотыкаясь, побрел прочь по тропинке меж валунов.

Спустя несколько секунд меня притормозили за штанину.

— Прости! Прости!.. Я дура, идиотка… Большая дрянь, а не маленькая…

Юдит, ринувшись за мной, свалилась с ног. Она вытянулась ничком во всю длину тела и пальцами правой руки вцепились мне в брюки под коленом.

— Встань! Не унижайся. Встань…

Я попытался разжать ее пальцы, не сумел и тоже свалился. (Благо, мох смягчил удар, и я почти не ушибся, лишь задел о ближайший валун босой пяткой.) Мы барахтались, как дети, помогая друг другу обрести вертикальное положение, но на самом деле мешая, путаясь во мху и траве, ударяясь о камни, рыхля коленями и локтями землю. Наконец, поднялись и, пошатываясь, в обнимку вернулись к кастрюле, где еще мерцало варево, острое и пряное, щекочущее гортань и ласкающее мозги.

— Знаешь, какой ад я выбрала для себя? — мечтательно спросила она, когда мы выпили в очередной раз. И облизнулась.

Я поперхнулся едким пойлом.

— Выбрала себе ад? Зачем?!

— Было такое задание на одной из групп, еще до тебя. Выбрать нижний мир из списка Даниила Андреева, который, как тебе кажется, отвечает твоим грехам.

— И что же ты выбрала?

— Я остановилась на Мороде, третьем сверху.

— Мород… помню такой. Но смутно. Похоже на Мордор.

— И мне сразу вспомнился Мордор Толкина. Все мрачное и гибельное отчего-то называется на букву «М».

— Мара. Майер…

— Но, знаешь, у Андреева это гораздо более приятное место. Помнишь: полное одиночество. Тишина. Сумрак. Слабо светится только почва и чахлые растения. Благодаря багровому мерцанию утесов и скал пейзаж не лишён красоты, мрачно-романтической. Это последний из нисходящих миров, где ещё осталась природа.

— Неплохо. А в чем заключается мучение?

— В одиночестве: не с кем поговорить. Хотя там обитает масса грешников, но они не видят и не слышат друг друга. Для меня это самое то, поскольку устала и от общения, и от жизни в мегаполисе с его мельтешением двуногих. И суровые скалы — отрадный душе ландшафт. Я бы там не страдала, но отдыхала. Зализывала нанесенные жизнью раны.

— От души желаю попасть тебе в это место, раз оно так нравится. Всяко лучше полного исчезновения.

По лицу её пробежала тень, и я пожалел, что затронул опасную тему. Но Юдит, к счастью, уже через пару секунд поинтересовалась столь же безмятежно:

— А ты? Никогда не подбирал себе ад? Вроде ты неплохо знаком с трактатом Андреева.

— Возможно, я ужасно нескромен, но не вижу за собой столь сильных грехов, что заслуживали бы ада. Да и не логично: после адской жизни — и снова в преисподнюю?

— Кстати, да. И мне этот момент показался у русского мистика самым слабым местом.

— Зато, к стыду своему, подобрал ад для другого.

Юдит взглянула неодобрительно и нахмурилась.

— Да нет, ты не так поняла. Я пытался напугать ее, в воспитательных целях, когда всё только начиналась: своеволие и тяга к свободе лишь пробуждались, потихоньку отращивая коготки. Рассказывал про эти миры и предостерегал, что ее ждет Агр — там, где души пожираются отвратительными тварями, волграми, и затем в виде испражнений падают в еще более низкий мир, в Буствич, кажется.

— Брр! — ее передернуло. — Это и читать-то противно, а представлять в качестве будущего близкого человека… Ты изувер, Норди.

— Отнюдь. Ее эта картина, кстати, вовсе не испугала. Знаешь, что она ответила? «Я буду сочинять сказки в это время и не думать о том, что мной кто-то какает». Она ведь продолжала, как и в детстве, непрерывно сочинять и бормоталать свои бесконечные сказки.

— Изумительный выход! Надо взять на заметку — на случай, если тоже угожу в Агр. Но мы выбились из регламента: только приятные эмоции. Прошу прощения: это я начала про ад.

— Давай про рай. Знаешь, в какой-то книге встретился образ: в нашем земном мире, когда собирается вместе много людей — толпа — становится душно, кучно, а то и опасно. В раю же наоборот: каждый человек несет в себе простор. Чем больше людей собираются вместе, тем больше простора. Можно дополнить картину: чем больше людей, тем более яркое и дивное освещение — ведь становится видимой аура, а она у каждого неповторима.

— Красиво… — мечтательно протянула девушка. — Хотя представить, как толпа сочетается с простором, трудновато.

— Это здесь нам трудно представить. А там… Еще особое место — райские библиотеки и галереи. Сложно сказать, больше в них книг и полотен, чем на земле, или меньше. Туда не попадает «чтиво» — графоманы и эпигоны, не попадает извращенное и разрушительное. Но при этом всё сгинувшее и сгоревшее на земле там нетленно. Одна только Александрийская библиотека, спаленная фанатиками, занимает несколько залов.

— Ох… — Она улыбнулась блаженно. — А не заблудишься, не потеряешься в таком изобилии?

— В том-то и дело, что заблудиться там невозможно! Каждый текст, или картина, или скульптура имеет ауру, подобно человеческой. Свою наглядно видимую, слышимую, осязаемую, обоняемую душу. И ты мгновенно чувствуешь, насколько эта душа близка твоей. И выхватывешь с полки «свою» книгу, «свой» фильм.

— О да! — живо откликнулась Юдит, привстав от волнения. — У текстов и картин есть души, я давно это поняла. И у фильмов тоже. И это поистине удивительно.

— Я то и дело влюбляюсь в отдельные тексты или фильмы, как в уникальных, не похожих ни на кого, очаровательных и потрясающих существ.

— И я! Совершенно так же. «Я никто. А ты — ты кто? — пробормотала она, и я хотел было откликнуться, не сразу поняв, что это стихотворение. Но не успел, к счастью. — Может быть тоже никто? Тогда нас двое. Молчок! Чего доброго выдворят нас за порог. Как уныло — быть кем-нибудь — и весь июнь напролет лягушкой имя свое выкликать к восторгу местных болот». Что за славную душу породила Эмили Дикинсон. Хорошо быть никем.

— Никем и ничем…

Юдит притихла, словно выплеснув в эмоциональном порыве все силы. Я поддержал ее молчание. Было хорошо.

Выйдя из блаженного оцепенения, снова наполнил чашки.

— Знаешь, что из уничтоженного пожаром мне жаль больше всего? — спросил, когда мы выпили.

— «Комнату вечности»? Запасы кислоты?

— Нет. Одного текста. Я мельком пролистал его, когда убирался в комнатке, заваленной плодами терапии творчества. Выхватил три-четыре фразы — и озноб по спине: словно сам это написал.

— Если написал сам, какой интерес читать?

— Странно, что это надо объяснять. Думал, поймешь.

— Прости — привычка спорить, на автомате. Я поняла.

— Знаешь, она необычно заканчивалась, это повесть. Последняя глава состояла из нотной линейки с двумя нотами: ля и си.

— И всё?

— И всё. И Ниц это сжег. Пустил пеплом.

— Все-таки ты тупица, Норди, — она постучала костяшками пальцев по ближайшему валуну.

— Почему?

— Кто полчаса назад заливал с блаженным видом про райские библиотеки?

— А-а.

— О-о-о, — передразнила она, как девочка. — И прочитаешь, и с автором встретишься. Будет безумно романтично, если это окажется родственная душа, пресловутая половинка. — Лицо Юдит скривилось. — Прости, если уколола. Розовая пошлятина, ненавижу.

— Это любительский текст. Графоманский. Такие не проходят в высшие библиотеки.

— Значит, как-нибудь обнаружите друг друга по сходству аур.

— А насчет половинок и родственных душ я не был бы столь категоричен.

Юдит фыркнула.

— Тогда объясни, будь добр, отчего я не встретила ни одной, ни единой-единственной такой души за всю свою долгую долбанную жизнь?!

Беседа грозила выйти за рамки договоренной благости и сладости, и я отчаянно прикидывал, как не допустить этого.

— Помнишь, Роу спросил тебя после реинкарнационного трипа, не встречала ли ты в этой жизни спасенного тобой в прошлом паренька? Это должна быть очень близкая душа, любящая и благодарная.

Юдит придвинулась вплотную и принялась внимательно изучать мое лицо. Потом резко откинулась назад и расхохоталась.

— Что с тобой? — Я не на шутку встревожился.

Она хохотала, запрокинувшись, заливисто, стуча кулаками по траве, задыхаясь.

— Норди… ха-ха-ха-ха!.. Норди тот самый благодарный паренек… Ха-ха-ха!.. Приползший выразить свою благодарность перед самым занавесом…

Обидевшись, я отполз к кастрюле и наполнил свою чашку. Только свою.

— И мне! — прозвучал капризный голос.

— А можно я задам тебе один вопрос? Очень личный. Скорее всего, неприятный.

Она неуверенно кивнула.

— Валяй.

— Мне очень странно, что у тебя есть маленький сын, но ты никогда о нем не говоришь. Лишь мельком упомянула в эссе. Почему?

Юдит нахмурилась и отвела глаза в сторону.

— Можешь не отвечать! — спохватился я.

— Почему же, отвечу. Только коротко. Своего сына я отдала в бездетную семью дальних родственников. Через месяц после рождения. И с тех пор — а прошло два года — ни разу не видела и не наводила о нем справок. По двум причинам. Первое: чтобы его не полюбить. Все, кого я любила, видишь ли, от меня уходили — на тот свет, или ближе, но все. Без исключения. И второе: чтобы моя зловещая карма не коснулась его, даже самым краешком. Если ему суждены несчастья, то не оттого, что он мой сын, моя кровинка, мое продолжение. Я отрезала его от себя — как ножницами пуповину. Щелк! Навечно. Без комментариев, хорошо?

Я кивнул. Но без комментариев не получилось.

— Когда она только родилась, я подолгу ее рассматривал, и мне пришло в голову, что те, кто отрицают реинкарнацию, верно, никогда не всматривались в своих новорожденных детей. Их взгляд серьезный и взрослый, а порой и старческий. И еще они напоминают инопланетян: прибыли издалека, где всё не так, как здесь, и грустят, и недоумевают…

Юдит отвернулась. Но какой-то бес гнал меня дальше.

— И еще поневоле приходило в голову, что есть некое издевательство, усмешка Творца — в том, что зрелая душа, прожившая множество жизней, у которой в прошлом, возможно, научные открытия, хорошие книги, добрые поступки, светлые прозрения, долгие искания, сильные чувства… приходит в крошечном беспомощном тельце. Которое даже не может внятно дать понять, что ему нужно в данный момент: еда, мамино тепло, смена подгузников. Смешная крохотная личинка, в которой вынужденно томится безбрежный океан духа. Если душа младенческая, только недавно перешедшая из мира животных в мир людей, тогда это было бы понятно и справедливо. Но вот так…

Она не ответила. И опять мы надолго замолчали. Не знаю, как у Юдит, но мое молчание потеряло благостность. Но я справился с этой проблемой, благодаря наличию коктейля. Хорошо, что мы намешали его в изобилии, не поленились и не поскупились.

— Знаешь, какой был мой первый пункт?

— Поговорить с испанцем.

— Нет, до того. Испанец пришел в голову позже.

— Какой?

— Убить Мару. Вдвоем с тобой. Это было бы такое замечательное, грандиозное, благородное деяние, такой подарок человечеству…

— …Что мы очистились бы от всех грехов и прямиком влетели в нирвану. Нет, это, пожалуйста, без меня, Норди. Найди себе другого напарника.

— Почему? — огорчился я.

— По кочану, — ответила она по-детски. — И по кочерыжке. Стоило выворачиваться наизнанку, расковыривать душевные раны, чтобы ты ничего, ну просто ни-че-го-шень-ки про меня не понял.

— Я понял, прости. Как-то вылетело из головы. Я прекрасно помню, что ты о себе говорила. И про твою прошлую жизнь.

— Ну, так и не говори глупостей.

Юдит наполнила свою чашку.

— Поделись по-братски, — я протянул ей свою, пустую.

— Обойдешься, — она в два булька заглотила налитое и отбросила чашку. — Там еще осталось чуть-чуть. Самая гуща. Но это тоже мне: тебе уже хорошо.

Над верхней губой у нее блестели смешные малиновые «усы».

— Хорошо, — согласился я. — Врать не буду.

Девушка раскинулась навзничь, уставившись в небо, по которому пробегали легкие, похожие на дым, облака.

— Было бы здорово прямо сейчас, верно?

Я кивнул, поняв, что она имела в виду.

— Эй, Майер, где ты? — Я покрутил головой, словно высматривая профессора в ближайших кустах. — Пора выполнять договор!

— Пока он не пришел, давай простим друг друга за всё и поцелуемся, — она перевернулась на живот и потянулась ко мне мокрыми от коктейля губами.

— Это банально, — я помотал головой. — Лучше, глядя друг другу в зрачки, торжественно пообещаем не встречаться в будущей жизни. Ни в каких отношениях.

— Почему? — Она надула губы. — Я настолько тебе опротивела в этой?

Я кивнул.

— Осточертела. — Сообразив, что в очередной раз сбиваю блаженный настрой, поправился: — Я пошутил. Пора бы и привыкнуть к моему дурацкому юмору.

— Да, юмор никак не английский, — усмехнулась она.

— Конечно, я буду страшно рад снова с тобой встретиться. И, кстати, вероятность этого велика: если мы уйдем вместе, в одно время и в одном состоянии, да еще болтая друг с другом. Не сомневаюсь, что тут же узнаю тебя при встрече, а ты меня: ведь наши физиономии — последнее, что мы увидим перед концом, и они накрепко впечатаются в подземную память. Давай загадаем, в каких мы окажемся отношениях. Только не в кровно-родственных, ладно?

— Уговорил, — Юдит важно кивнула, словно снисходя к горячей мольбе. — Я буду твоим учителем.

— В школе? По географии или математике?

— Вот еще! — она фыркнула. — Учителем жизни, строгим и мудрым наставником. Гуру.

И тут я расхохотался. Алкоголь сделал свое дело. Не мог успокоиться минуты три, грохотал до колик, захлебываясь, хлопая себя по ляжкам, перекатываясь по траве. Юдит сперва сдерживалась, пофыркивая, как рассерженный ежик. Затем зазвенела мне в унисон.

От моих телодвижений кастрюля перевернулась, и остатки коктейля впитались мхом. Это нас несколько отрезвило.

— Ну вот, — пробурчала она. — Последние драгоценные капли…

— Придумал, Юди. Будем в следующей жизни лебедями-неразлучниками.

— Это как? Вообще-то, я рассчитываю на человеческое воплощение.

— Что я слышу? А как же нисхождение по ступенькам до медузы, до бесчувственного камня?

Она не нашлась с ответом. Видно, хмель мешал соображать и выстраивать ловкие острые реплики.

— Итак, двумя лебедями. Что жили долго и умерли в один день. Для этого нам надо встретить конец, слившись в поцелуе. Повернись-ка ко мне… ближе… Уверен, он появится в нужный момент, наш гуманист-профессор. Думаю, он, или славный старина Роу, или оба вместе высматривают нас с какого-нибудь холма в прицел оптической винтовки…

Юдит потянулась было ко мне, но, передумав, отстранилась.

— Ну, что еще?

— Чтобы стать лебедями, надо в последний свой миг смотреть на лебедя, испытывая восхищение и притяжение к его красоте. На острове есть лебеди?

— Нет. Только бакланы и чайки.

— Чайкой я не хочу! Прожорливой, крикливой, злобной…

— К тому же, чайки не умирают в один день. Что будем делать?

— А вот что, — она растянулась ничком и всмотрелась в траву. — Будем следить за букашками — муравьями, жучками, козявочками.

— С какой стати? Чтобы родиться в следующий раз муравьем?

— Нет. Какой ты непонятливый! Просто смотри, как они копошатся, тащат пищу или соломинки, враждуют, соперничают, помогают друг другу. Интересно, у них есть душа?

— Ну, если она есть даже у стихотворений…

— Не факт. Разве можно сравнить козявочку с прекрасным стихом? Но ты смотри, смотри внимательней. Вот кто-то подрался… кто-то решил спариться… кого-то медленно ломают на части… Но ты смотри!

— И?

— И ты ощутишь себя вечным Брахманом, Творцом, что наблюдает с высоты на суету своих мелких творений — жалких муравьишек, бабочек-поденок, обжор-гусениц. Ты можешь уничтожить их одним движением пальца или подошвы. А можешь помиловать, подарить им жизнь, долгую-долгую жизнь длиной в целое лето…

Я послушно уставился на маленького жучка, что полз по травинке прямо у моего лица. Ушел в созерцание по самую маковку. И был выкинут из него весьма грубым (как мне показалось) толчком в плечо. Я дернулся, задел травинку, и зеленый жучок полетел вверх тормашками.

— Поосторожнее, мисс!..

— Хватит пожирать взглядом жалких козявок. Пора: остался еще один пункт. Испанец.

— Испанец на завтра.

— Завтра у нас не будет. Испанец сейчас!

— Хорошо, — я покорно поднялся. И тут же едва не упал: как-никак на двоих мы выхлебали три литра, пусть отвратного, но вполне крепкого пойла. — Испанец попозже. Мы не дойдем, если не протрезвеем чуток. И тем более, не перелезем забор.

Юдит вздохнула.

— Будем трезветь. На редкость унылое занятие. А если именно сейчас притащится Майер, с винтовкой или шприцом?

— Придумал! — Я рухнул в траву и снова вперил глаза в букашек. — Я буду не наблюдать, а творить миры.

— Что-что?

— Я понял сейчас, чем буду заниматься, покрутившись еще два-три оборота в колесе сансары и обретя свободу: творить новые миры. Занятие достойное, чтобы посвятить ему вечность.

— И я! И я буду творить, — Юдит, собезьянничав, рухнула рядом.

— У тебя не получится.

— Почему?..

Глава 38 ДЕМИУРГИ

Большой муравей, рыжеватый, с мощными челюстями и чистым бликом на брюшке, исследовал мертвую гусеницу.

Я осторожно коснулся его концом стебелька.

— Не мешай! — укорила Юдит. — Человек делом занят. Так почему ты считаешь, что из меня не получится демиурга новых миров?

Муравей дернул усами, но не прекратил своего занятия.

— Потому что очень трудно придумать кардинально новое, небывшее. Ты создашь улучшенный вариант нашего мира, только и всего. Уберешь все то, что тебя здесь раздражает: войны, болезни, сумасшествие, некрасивый способ размножения… Что ты там еще перечисляля в своем эссе?

— Ты считаешь меня дурой. Спасибо. — Она пододвинула ногтем тушку мертвой гусеницы, и муравей последовал за ней. — Бедняжка! Ты же ее не дотащищшь один. Где твои товарищи?

— Возможно, это муравей-одиночка. Живущий вне муравейника.

— Муравей-одиночка — это я. Вот только мертвыми гусеницами не питаюсь… Если уничтожить зло, болезни, уродство — исчезнет и противопложное им: добро, красота, нежность. Странно, что приходится объяснять очевидные вещи. Мироздание держится на полярностях — закон номер один. Второе — закон бесконечного многообразия.

Потеряв интерес к муравью, Юдит уставилась на бабочку, крохотную, блеклую, присевшую на валун.

— Бедняжка! Тебе не досталось ни кусочка красоты…

— Ни глоточка.

— Полярность красота-безобразие я оставлю. Без красоты нельзя. А вот отвратительное, вонючее, мерзопакостное — уберу.

— Солидарен в этом! — радостно откликнулся я. — В моем мире тоже не будет дерьма. Разумные существа будут питаться подобно растениям. Без вонючих отходов. Но постой… — Я засомневался. — Ведь это и есть полярность прекрасное-безобразное. Уберешь дерьмо — исчезнут цветы и птицы.

Юдит задумалась. Тяжко вздохнула.

— Да… А еще ведь придется придумывать местную астрологию. Законы, на которых все зиждется.

Она взмахнула рукой, и бабочка улетела, мелко трепеща серыми крылышками.

— И местную хиромантию. Пусть судьба у них будет написана не на руках, а на ступнях.

— На них и так что-то написано, — она согнула ногу и всмотрелась в рисунок на левой грязной ступне. — В этом нет новизны… Придумала! Они будут видеть ауру. Вот, смотри! — она вернулась к муравью, что продолжал ощупывать усиками тушку гусеницы. Брезгливо сморщившись, подхватила гусеницу двумя пальцами и забросила делеко в траву. — Что он сейчас по-твоему испытывает?

— Изумление. Возмущение. Ярость. Шок. Голодные спазмы…

— Вот видишь, как много вариантов! А в моем мире от него будет исходить изумрудное сияние — и все поймут, что он изумлен. Встретился с чудом! Или он заполыхает алым — рассердился. Кстати, когда ты видел меня на верховой прогулке с Марой и вообразил, что у нас флирт (вот глупость-то!), она пыталась развить у меня свойство видеть ауру. Почему-то вбила в голову, что в потенциале у меня это заложено. (И у Дины тоже, она и с ней возилась, еще до тебя, но Дина коней боялась панически.) Энергетика коней и страх высоты, по ее словам, должны были служить катализаторами процесса.

— Умоляю: про Мару либо плохо, либо ничего!

— Как про покойников только наоборот? Дай догадаюсь, зачем тебе это нужно… Чтобы сохранить настрой ненависти, нужный для акта возмездия? Какой ты смешной, Норди!

Я обиделся.

— Обхохочешься.

— Смешной-смешной-смешной. И себя ни капелюшечки не знаешь.

— Зато ты знаешь. То-то преизбыток знания привел тебя к чудовищной мечте превратится в ничто. Между прочим, в твоей идейке с видением ауры тоже ничего нового: слизала для своего мирка то, что является законом тонкой сферы. Я же говорю: ничего принципиально нового ты не родишь, не тужься.

Проигнорировав мой укол, Юдит перевела внимание на маленького жучка, что качался на нераскрытом бутоне цветка. Его надкрылья отливали зеленым металлом.

— Ты смотри какой! Закованный в латы. Рыцарь. Спешит на битву с драконом.

— Но ведь ты уничтожила полярность добро-зло. С кем же он станет биться? И во имя чего?

— Во имя спокойствия. Или во имя того, чтобы закаты в его мире оставались бирюзовыми, а не зеленели. Ты, кстати, зыбыл про закон многообразия. Он не менее важен для творения миров, чем закон полярности. Именно на него я буду делать акцент.

— А именно?

— Вот смотри. Любая вещь или явление, обретя бытие, начинает ветвиться. Скажем, акт соития. Простейший механизм природы для размножения, несколько механических движений. Во что он превратился со временем, как разветвился! Тысячи поз, разнообразие партнеров — с другим полом, со своим полом, с животным, со статуей, с куклой, с трупом, с самим собой, с водопадом… Жуть.

— С водопадом? — удивился я.

— Видела как-то такое художественное фото…Или еда. Просто сгусток энергии — но какое несичислимое множество вариантов этого сгустка: от рыбы с душком до соловьиных язычков в винном соусе. И так во всем! — она повела рукой, погладив траву. — Смотри, какие они все разные! Придумай сам примеры, не молчи.

Я послушно подумал.

— Когда-то кто-то первым зарифмовал два слова. И пошло: стихи, песни, поэмы, частушки…

— И я даже знаю, каков был самый первый стишок. «У милого Норди скука на морде». Вижу, творение новых миров не очень-то тебя развлекают.

— Ну почему? Прочто я вижу, насколько это сложное занятие. Ветвить можно до бесконечности, а толку? Мир без стержня, без скелета, скопище разноцветных медуз.

— Норди! — она огорченно охнула.

— Что?

— Мы идиоты. Мы даже не решили, как мир строим: чистилище, ад или мир света. От этого кардинально много зависит.

— Я бы предпочел мир абсолютной свободы. Ничем не обусловленный.

— Он разрушится от первого же дуновения ветерка.

Юдит сняла жучка со стебля и согнула ладонь чашечкой.

— Смотри! Рыцарь в зеленых латах мужественно преодолевает холмы пустыни и высохшие русла рек…

— До чего длинная и четкая у тебя линия жизни, — я с удивлением вглядется в ее ладошку. — С какой же стати ты здесь?

— Эта линия говорит не о числе лет, но лишь о жизненной энергии.

— Море энергии. Завидую.

— Прекрати!

— Руны судьбы, — глубокомысленно изрек я, переведя взор на свою ладонь. — Печать, что положил Господь на руку каждого человека. Но не каждому сообщил буквы этого алфавита…

— Кому надо, знают. Но что же нам делать. Норди? Ничего приличного мы не построим.

— Учиться. Воспринимай наше обитание здесь как учебу. Курс познания законов миростроительтсва.

— Учиться, учиться и учиться… Кто это сказал?

— Не помню. Кажется, Джекоб в прощальной записке.

— Я бы добавила буковку «м»: мучиться, мучиться и мучиться.

— Да, мы уже отмечали с собой, что эта буква внесит во всё оттенок мрачности.

Неожиданно рассердившись, Юдит встряхнула ладонью, и жучок свалился.

— Иегова гневается, — заметил я со смешком. — Сотворил халтурный мирок, а виноваты населяющие его корявые уродцы.

— Ох, прости! — она отыскала жучка в траве и осторожно водворила на прежнее место. — Прости, я вовсе не вздорный Иегова. Я больше не буду.

Жучок, видимо, не поверив обещаниям, поднял крохотные надкрылья и улетел с тихим жужжанием.

— По нему и не скажешь, — заметил я. — Что умеет летать.

— Ладно! Никудышные из нас демиурги. — Юдит трезко поднялась и потянула меня за воротник рубашки. — Подъем! К пункту первому.

— Нет-нет, — заскулил я. — Я еще не протрезвел! Совершенно пьяный. Здесь так хорошо, в зеленой травке…

Глава 39 РАЗГОВОР

Мы (я в особенности) захмелели настолько, что трезветь, попутно возводя иные миры и тут же их разрушая, пришлось не один час. Лишь когда солнце склонилось к закату, Юдит кое-как подвигла меня заняться исполнением последнего (точнее, первого) пункта списка. Иначе стемнеет, и придется переносить наутро. А утра у нас может не быть.

И всё равно полной трезвости не наступило — потому одолеть забор, за которым укрыли человека-кокона, смогли не с первой и не со второй попытки. Расцарапали руки корой и иголками, перемазались сосновой смолой, и все это с шуточками, с хмельным хихиканьем. Об осторожности не думали, возможных охранников напрочь выкинули из головы.

Наконец, с какой-то попытки удалось перемахнуть на заповедную территорию.

— Норди, что это?.. — потрясенно выдохнула Юдит, уже без смеха, разглядев в двадцати шагах на берегу неподвижный куль.

— Тсс! — Я закрыл ей рот ладонью. Страшное зрелище вернуло осторожность, заодно испарив остатки хмеля. — Здесь только шепотом. Прости, не предупредил тебя, что он… такой.

Мы медленно подошли к забинтованному обрубку.

По-видимому, слух из-за страшных ожогов у него нарушился или пропал совсем, так как на шорох наших шагов никакой реакции не последовало. Как, впрочем, и в первый раз, когда я забрел сюда один.

— Норди, зачем… ты показываешь мне это? — тихо спросила девушка.

— Не «это», а его, — поправил я. — Он одушевлен. Он жив.

Я нагнулся над бывшим любовником Мары, чтобы мое лицо попало в его поле зрения. Обожженная буро-черная корка не дрогнула. Лишенные век и оттого неестественно круглые и большие глаза не изменили своего выражения. Точнее, не обрели выражения: всё та же каменная застылость двух печеных яиц с темными уколами зрачков.

Я хотел окликнуть его, но сообразил, что не знаю имени. Злобная Мара не представила нас. «Гаденыш. Его имя гаденыш».

— Вы слышите меня? — Я говорил негромко, но четко проговаривая слова. — Вы помните меня? Я приходил к вам в темницу.

Человек-кокон молчал, не шевелясь, не меняясь.

— Мы еще говорили о способах самоубийства, — зачем-то добавил я, с тупым упорством пытаясь пробудить безжизненный обрубок к общению. — А потом вы очень критически высказались об интеллекте той, кто вас пленила.

— Вы слышите нас? — спросила Юдит. Голос был спокойно-механическим. На лице болезненное сочувствие мешалось с ужасом. — Никогда не прощу вас, Норди, что привели меня сюда, — тем же тоном добавила она.

— Я надеялся, что он ответит.

Хотел сказать, что Мара, по ее словам, находит интерес в разговорах с обрубком. Но промолчал: это лишнее. Да и супруга Майера могла в очередной раз беззастенчиво солгать.

В полной тишине, нарушаемой лишь криками чаек и шелестом перекатываемого ветром песка, мы стояли и всматривались в то, что было когда-то лицом человека. В глаза — два печеных яйца, или желтых мячика для пинг-понга с кровеносным узором, со светло-зелеными радужками. Зрачки были крохотны, как математическая точка, и недвижны.

Чего ждали, на что надеялись? Непонятно.

Пришло в голову, что мы стоим тут уже достаточно долгое время, но ни охранники, ни те, кто ухаживают за пленным, ничем не проявили свое присутствие. Неужели он предоставлен самому себе, брошен умирать в одиночестве? Но… но из этого следует, что Мара передумала уничтожать его душу. Разуверилась, что когда-нибудь найдет способ? Простила, сочтя, что неверный любовник и так уже достаточно наказан?

Вот радость-то, если так. Я украдкой покосился на Юдит. Не дождешься, вредная девчонка, не сбудется твоя чудовищная мечта!

Юдит выглядела непроницаемой: лицо уже не выражало ни ужаса, ни сочувствия, ни негодования. На чем, интересно, она успокоилась — на какой мысли, каком внутреннем открытии?..

Тоненькой нотой прозвенела какая-то дальняя птичка.

Когда вернул взор к человеко-кокону, подумалось, что Юдит словно отзеркалила его бесстрастие. В точечных зрачках ни страдания, ни удивления, ни гнева. Ничего.

Я оглянулся, чтобы поделиться с ней этим наблюдением.

Но она прижала палец к губам. Словно просила не спугнуть редкое насекомое несказанной красоты.

— Тссс…

Content

Александра Созонова
…Либо с мечтой о смерти

Глава 1 ОБЪЯВЛЕНИЕ

Глава 2 ОСТРОВ ГИПЕРБОРЕЯ

Глава 3 ТЕКСТ

Глава 4 ДЖЕКОБ

Глава 5 НИЦ. ПОПОЛНЕНИЕ МУЗЕЯ

Глава 6 КИСЛОТНЫЕ СТРАНСТВИЯ

Глава 7 ПРОГУЛКИ НА ВЫСОТЕ

Глава 8 БОЛЬ

Глава 9 РАЗБУЖЕННАЯ ПАМЯТЬ

Глава 10 ВИЗИТ ДАМЫ

Глава 11 УЙТИ ОКОНЧАТЕЛЬНО

Глава 12 ЖИВОТНЫЕ ВОПЛОЩЕНИЯ

Глава 13 ЗАПИСКА

Глава 14 ПРОЗРАЧНАЯ СТЕНА ПРОЧНЕЕ ВСЕГО НА СВЕТЕ

Глава 15 ТЕРАПИЯ ТВОРЧЕСТВОМ

Глава 16 МАЙЕР

Глава 17 МОЗГОВОЙ ШТУРМ

Глава 18 ПРОСЬБА

Глава 19 БЕРЕМЕННЫЕ

Глава 20 ТАНЕЦ КАЛИ

Глава 21 СЕАНС ГЛУБОКОГО ПОГРУЖЕНИЯ

Глава 22 ИСПОВЕДЬ МАРЫ

Глава 23 ЮДИТ

Глава 24 МАМА

Глава 25 ГЕНИЙ И ЗЛОДЕЙСТВО

Глава 26 УЗНИК

Глава 27 СОЛИПСИСТКА

Глава 28 ПРАВИЛА ИГРЫ В ШАШКИ

Глава 29 ГЕРОСТРАТ, ИЛИ ТОРЖЕСТВО НИЦА

Глава 30 ЛАГГ

Глава 31 СЕАНС СПИРИТИЗМА

Глава 32 ДИНА

Глава 33 ВОСЬМИРУКАЯ ТВАРЬ

Глава 34 КОКОН

Глава 35 МУЧЕНИЧЕСКАЯ КОНЧИНА

Глава 36 ДВА СПИСКА

Глава 37 ПОСЛЕДНИЕ РАДОСТИ

Глава 38 ДЕМИУРГИ

Глава 39 РАЗГОВОР