Рустем Юнусов

То ли свет, то ли тьма

Посвящается больным, пострадавшим от врачебных ошибок

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© Рустем Юнусов, 2015

© ООО «Написано пером», 2015

Я не сгущал в романе краски

(вместо предисловия)

Роман «То ли свет, то ли тьма» сродни «Запискам врача» В. Вересаева, только он о нашем высшем медицинском образовании, а оно достойно описания пером У. Шекспира. Не зря же наш диплом не признается в развитых странах.

Все события, описанные в романе, охватывают период с 1990 до 2012 год и взяты из реальной жизни, фамилии и имена некоторых преподавателей и студентов изменены.

В обществе с подачи медицинской общественности укоренилось мнение, что нашу медицину можно поднять на более высокий уровень, увеличив на нее ассигнования. Это глубокое заблуждение. Корень зла в непрофессионализме большинства наших докторов. Ситуация у нас такова, что если у больного возникает мало-мальски нетипичное в диагностическом или лечебном плане заболевание, то этот больной, как правило, обречен на хождение по мукам.

При всем том проблема загоняется вовнутрь. Патриарх отечественной медицины Н. И. Пирогов писал, что каждый случай врачебной ошибки должен быть предан огласке и публично среди докторов разобран, чтобы впредь не повторялись подобные ошибки. У нас же историю болезни, особенно с летальным исходом, там, где имеются врачебные ошибки, сразу прячут под стол.

Если же имеется от родственников больного жалоба, то создается комиссия, в том числе и из профессоров, но среди докторов у нас корпоративная солидарность, и вопрос о некомпетентности врачей с благословения МЗ забалтывается, а то и просто, как в народе говорят, «черного кобеля отбеливают добела».

Одно время я рецензировал прошедшие через фильтр истории болезни умерших больных в Республиканской клинической больнице, которые выносились на патологоанатомическую конференцию, и должен сказать, что практически во всех случаях были налицо не погрешности, а принципиальные диагностические и лечебные ошибки. Про нашу же сельскую медицину и говорить нечего. Как-то ко мне на прием через знакомых попала больная из г. Буинска, где она работает в местном музее. У нее ревматоидный артрит, отнюдь не в начальной стадии.

– Почему вы до сих пор не обращались к докторам? – спросил я ее.

– А мы к своим врачам не ходим, только во вред, – ответила она.

И это не исключительный случай.

А уж про поборы с больных и то, что нашу медицину подмяли под себя иностранные фармакологические фирмы, я и не говорю. У нас практически все профессора, доценты, ассистенты, заведующие отделениями, главврачи рекламируют среди врачей лекарственные препараты или иным образом меркантильно связаны с фармфирмами.

После прочтения романа «То ли свет, то ли тьма» у читателя может возникнуть впечатление, что только в Казанском медуниверситете педагогический процесс поставлен из рук вон плохо. Отнюдь нет. Система одна. В 2014 году состоялись торжества по случаю юбилея КГМУ. В Казань съехался весь медицинский бомонд во главе с министром РФ, и с высоких трибун в один голос все «пели песни про петуха и кукушку». КГМУ в РФ среди лучших.

Насколько низок уровень теоретической и практической подготовки наших выпускников, видно из следующего примера. В 2014 году у меня в группе Т-4 на пульмонологическом цикле занимался студент Ситдиков. Во время всех занятий он, не вымолвив ни одного слова, сидел пнем. На зачет ко мне не пришел. Через некоторое время ко мне обратилась с просьбой учебный доцент с кафедры хирургии и попросила поставить зачет этому студенту. У нас это в порядке вещей. В конечном итоге, перепрыгнув через мою голову, зачет ему поставила наш учебный ассистент. На государственном экзамене по практическим навыкам я вновь встретился со студентом Ситдиковым, а уровень его знаний такой, что если его спросить какую роль выполняет в организме человека сердце, то он ответит на уровне пятиклассника, не более. Любой же серьезный профессиональный вопрос поставит его в тупик. На ответы студента в своей ведомости я поставил неудовлетворительные оценки, но случайно узнал, что в итоговой ведомости у студента по ответам на мои вопросы были проставлены четверки и пятерки. О сем факте я сказал и профессору, ответственному за экзамены по практическим навыкам, и заместителю декана, который курировал государственный экзамен. При этом на лицах профессоров отразилась сложная противоречивая гамма чувств. Студент же Ситдиков среди прочих получил диплом. Самое печальное во всей этой истории то, что все смотрят на подобные явления как на нечто само собой разумеющееся. Ведь студент Ситдиков, прежде чем сдать государственный экзамен, за шесть лет обучения в вузе «прошел» более пятидесяти кафедр.

О себе я только лишь скажу, что, будучи членом Союза РП, я не прекращал работать на ниве практического здравоохранения, медицинский стаж у меня 42 года, одновременно с 1979 года, будучи канд. мед. наук, ассистентом, затем доцентом, я преподавал терапию студентам шестого курса лечебного факультета КГМУ. Так что то, о чем я пишу, я знаю не понаслышке.

Р. Юнусов

Часть 1

Изображать одно хорошее, светлое, отрадное в человеческой природе – значит скрадывать правду, то есть изображать неполно и потому неверно. А это будет монотонно, приторно и сладко. Света без теней изобразить нельзя.

И. А. Гончаров (собр. соч. 1952 г. т. 8, стр. 127)

Не приписывайте художнику нездоровых тенденций: ему дозволено изображать все.

Оскар Уайльд

1

Я остановился у двери в кабинет шефа и из любопытства – на месте ли хозяин – осторожно попытался приоткрыть дверь. Она была закрыта. Выходило, что Хасан Хасанович в очередной раз уехал в район читать врачам платные лекции. Левый заработок – это приоритетное направление его деятельности. «Шефа нет и дышать легче», – подумал я и пробежал глазами по табличке, которая была прикреплена к двери. На табличке золотым теснением было выведено: «Исхаков Хасан Хасанович. Заведующий кафедрой госпитальной терапии КГМУ, доктор медицинских наук, профессор. Член-корр. Академии наук РТ. Лауреат Государственной премии РТ. Заслуженный врач РТ и РФ».

Когда-то, будучи студентом младших курсов, читая подобные таблички, я полагал: «Профессор – это ума палата, и мысли его витают где-то в заоблачной вышине». Теперь же, глядя на табличку, я подумал: «Бела береста, да деготь черен». Легкая ироничная улыбка пробежала по моим губам, и я неторопливой походкой направился по коридору Республиканской клинической больницы в отделение пульмонологии. Там лечат заболевания легких.

Проходя мимо открытой двери в ординаторскую нефрологического отделения, я невольно скосил глаза и встретился взглядом с Гузель Шафиковной. Она, так же как и я, доцент кафедры, преподает студентам заболевания почек.

Взгляд ее не сказал мне того, что бы мог сказать взгляд молодой женщины, когда она смотрит на симпатичного ей мужчину. У нас на кафедре обстановка не располагает к этому. Будучи у руля, шеф воплощает в жизнь принцип «разделяй и властвуй». Ее взгляд сказал мне, что она подсматривает за мной, вовремя ли я начинаю занятия и не отпускаю ли я студентов раньше времени с занятий, чтобы доложить об этом шефу. Мой же взгляд ей сказал: нехорошо подсматривать за коллегами, веди свою нефрологию и будь счастлива.

Учебная комната, в которой я занимаюсь со студентами, небольшая: около пяти метров в длину и два с половиной метра в ширину. Посреди комнаты – шесть сдвинутых друг к другу, чтобы их не расшатали, столов. Когда-то вокруг столов стояли стулья, но студенты их поломали. Их обломки лежат кучей в углу. Они мешают санитарке протирать мокрой тряпкой пол, и она ворчливо говорит, что разбитые стулья нужно списать и снести в мусорный бак, но материально ответственный ассистент по кафедре утверждает, что комиссия в университете по списанию мебели и старого оборудования заседает раз в году. Когда председатель комиссии слышит, что нужно списать обломки стульев, то машет рукой и говорит:

– Не до вас. В университете старого оборудования – с незапамятных времен.

Теперь студенты на пульмонологическом цикле, словно гости в деревне на свадьбе, сидят на лавках из добротного материала. Их сделали спонсоры, скрепили по специальному заказу металлическими уголками – не расшатаешь.

В учебной комнате одно окно. Как войдешь, по правую руку во всю стену доска. На ней можно мелом писать, как в школе. Только у нас иная специфика. Студентов выпускного, шестого курса лечебного факультета заболеваниям легких я обучаю на больных, а вместо доски и мела у нас истории болезней, рентгенологические снимки, данные других современных обследований.

По левую руку, на стене, висят на вбитых в стену штырях учебные таблицы. Их смастерили студенты, отрабатывая пропущенные занятия. На таблицах изображены классификации, дифференциально-диагностические критерии различных заболеваний, дозы, спектр действия антибиотиков и многое другое.

Своей учебной комнатушкой я вполне доволен. У нас некоторые преподаватели не имеют и этого. Когда на кафедру приходит одновременно много студенческих групп, то с учебными комнатами возникают проблемы. Порой в одной учебной комнате в течение дня занимаются два преподавателя, каждый со своей группой студентов, один с утра, другой позднее. В то время, когда все учебные комнаты заняты, преподаватель отпускает студентов к больным или проводит разбор истории болезни в коридоре.

2

Сегодня ко мне на цикл по пульмонологии приходит группа. Идя по длинному коридору, еще издали вижу студентов. В белых халатах, они стоят у окна, напротив учебной комнаты, и о чем-то разговаривают. Подхожу, здороваюсь.

– Вы на пульмонологию?

– Да, – громко отвечает за всех один из студентов.

Он ростом не менее двух метров. Разговаривая с ним, задираешь голову. Сложен студент нескладно, но физически силен. Это видно по его рукам и грудной клетке. Студенты его кличут Баскетболист, но он из-за лени не занимается спортом. Большая голова, мясистое лицо, глаза навыкате – глядя на этого студента, не скажешь, что он учится на врача. Да и трудно его представить рядом с больным. «Тебя бы на бревна или на мешки, а ты, занимая чужое место в университете, трешь штаны», – думаю я, глядя на него, и открываю ключом дверь в учебную комнату.

Студенты, перебрасываясь отдельными фразами, проходят за мной и рассаживаются.

Раньше, лет двадцать назад, у нас студенческие группы состояли из восьми-десяти студентов. Считается, что если в группе большее количество студентов, то их клиническим дисциплинам трудно обучать. Не зря же в европейских странах и США количество студентов в группе значительно меньше, чем у нас. Сейчас же, в целях экономии средств и получения прибыли, в группе, как правило, пятнадцать студентов. Тут уж не до индивидуальной работы у постели больных – занимаемся скопом.

Раз, два, три, пробегаю я глазами по лицам студентов. Всего девять человек.

– Где остальные? – обращаюсь я к студентам.

– Сидят в пробках. Сами знаете, как ходит транспорт, – отвечает Баскетболист. За словом он в карман не лезет.

«Если группу сразу не взять в руки, то опозданиям не будет конца в течение всего цикла», – думаю я и как бы между прочим говорю:

– Советую на занятия приходить без опозданий. Кто опоздает, в качестве отработки будет делать дифференциально-диагностическую таблицу.

Студенты притихли, со значением переглянулись, но мне ничего не говорят.

Я достаю ведомость успеваемости и прошу старосту группы вписать в нее фамилии студентов. Она пишет, а я раскладываю на столе рентгеновские снимки в той последовательности, в какой я буду демонстрировать их на занятии и одновременно приглядываюсь к студентам.

Группа не ахти: ни одного умного, с тонкими чертами, интеллигентного лица. Уйдут эти студенты с цикла и не оставят в памяти следа. Заниматься с такой группой, когда нет отклика на твои слова, очень тяжело. По списку семь девочек, восемь ребят. Рядом с Баскетболистом сидит его друг Петров. Ему двадцать три, но выглядит он лет на десять старше. У него испитое, поношенное лицо, словно у мужика, который думает только об одном: как бы сообразить в подворотне. Для него ходить на занятия все равно что отрабатывать срок.

И студенты присматриваются ко мне, прикидывают, легко ли им будет сдать по пульмонологии зачет. Для них так и останется загадкой, что я за человек.

Обычно преподаватели, знакомясь с группой, в ряду прочего интересуются городские они или приехали из районов, не медики ли у них родители, а мне кажется, что я уже все знаю про сидящих передо мною студентов. Что городской, что из района – во всех отношениях теперь разницы нет.

Наконец я делаю перекличку. Кто поднимает руку, кто с места подает голос. У нас студенты на шестом курсе при ответах не встают. Когда-то было иначе. Отмечаю отсутствующих студентов и говорю:

– Тема сегодняшнего занятия: тромбоэмболия сосудов легочной артерии. Прошу достать тетради и ручки.

То, что я на своих занятиях заставляю студентов записывать как на лекции – это, по мнению лоботрясов, недемократично, но иначе нельзя. Помню, кода я тридцать лет назад поступал работать на кафедру ассистентом, заведующий кафедрой профессор Богоявленский, поднося толстый указательный палец правой руки к моему большому носу, давая мне педагогические наставления, убедительно говорил: «Студент наш по природе своей лентяй, запомни это, особенно ребята. Поэтому главная твоя задача заставить его работать».

Это было давно, а теперь, тем паче актуальность этих рекомендаций возросла.

В самом начале перестройки у нас в университете пошли веяния, что студенту нужно дать свободу, что он сам должен решать, ходить ему на лекции или не ходить. И это привело к тому, что через некоторое время проректор по учебной работе на рабочем совещании учебных ассистентов и доцентов сказал: «Про свободное посещение лекций забудьте, иначе наши лекторы будут в скором времени читать лекции не полному залу, а одному-двум студентам».

Не успел я приступить к разбору темы, в дверь стук. Она открылась, показалась лохматая голова и произнесла:

– Свою группу потерял, насилу нашел. Войти можно?

– А почему опоздали? – спрашиваю я студента.

– Я давно пришел.

– Все студенты, где находится пульмонологическое отделение, знают, а вы заблудились. Вы что, первый раз в клинике?

Студент открывает дверь, переступает через порог, переминается с ноги на ногу, хлопает глазами, шмыгает носом, передергивает правым плечом и говорит:

– Сказать по правде, проспал.

– Вот с этого и нужно было начинать. То, что сказали правду, уже хорошо, садитесь. Имейте только в виду: два опоздания приравнивается к пропущенному занятию, а как его отрабатывать я уже сказал, поинтересуйтесь у товарищей.

Поднимается рука. Голубоглазая, худенькая, с прыщиками на бледном личике студентка спрашивает:

– Скажите, а как отрабатывать пропущенное занятие по уважительной причине?

– Все зависит от обстоятельств. Если пропуск по болезни, то можно ограничиться рефератом или конспектом на заданную тему. Обычно хорошим студентам я иду навстречу.

– Скажите, мы начинаем занятие со скольки и до скольки? – спрашивает студент Петров, для него это важнее всего.

– По расписанию мы должны заниматься с половины девятого до часу. Затем у вас перерыв, а в два десять лекция.

– За час мы пообедать и переехать в другое здание, которое на другом конце города, не успеем, на лекцию опоздаем. Может быть, вы будете отпускать нас пораньше? – говорит Баскетболист. В его славах есть резон, хотя я не думаю, что после практического занятия он и Петров пойдут на лекцию.

– Главное для нас разобрать тему. Вы должны использовать практическое занятие с максимальной пользой для себя, – дипломатично говорю я, делаю паузу и продолжаю: – Тромбоэмболия сосудов легочной артерии практически значимая тема вне зависимости от того, будете вы терапевтом, хирургом или врачом другой специальности. Каждому из вас придется столкнуться, если вы останетесь в медицине, с ТЭЛА. Кроме того, это заболевание у нас представлено и в тестах, на которые вам придется отвечать перед госэкзаменами, и в билетах, и в ситуационных задачах на госэкзамене.

Студенты держат ручки, но еще не включились в работу. Кто-то из них посматривает на меня, кто-то уткнулся в тетрадку. Обычно толковый студент по тому, как и о чем, говорит преподаватель, определяет его интеллектуальный уровень, но в группе, сидящей передо мною, нет таковых. Хороший для них преподаватель тот, которому легко сдать зачет.

– Если же говорить о частоте возникновения ТЭЛА, – продолжаю я, – то вследствие особенностей нашего здравоохранения точные данные об этом отсутствуют. Следует также в этой связи сказать, что своевременно у нас тромбоэмболия мелких ветвей легочной артерии диагностируется всего лишь в четверти случаев. По статистике США там ежегодно от ТЭЛА погибает около ста тысяч человек. – Я делаю паузу и с ударением на каждом слове произношу: – Предрасполагающие факторы.

Студенты, понимая, что краткое вступление к теме закончено, начинают писать, только студент Петров и Баскетболист, сидя в дальнем углу, мешая мне вести занятие, прячась за спины сидящих впереди них студентов, о чем-то между собой переговариваются.

«Плесень по углам», – думаю я и, обращаясь к ним, спрашиваю:

– Вы почему не конспектируете, переговариваетесь?

– Обсуждаем, – тупо глядя перед собой, отвечает Баскетболист.

– Что обсуждаете?

– Тромбоэмболию.

– Обсуждать будем вместе на зачете, а сейчас, раз вы учитесь, будьте добры, работайте, – говорю я голосом не допускающем возражения. Если таких студентов сразу не приструнить, не успеешь оглянуться, как они уже сядут тебе на шею.

– Хорошо, – покорно говорит Петров и смотрит на меня мутными глазами.

«С этими студентами в плане дисциплины у меня не будет проблем, но зачет они мне не сдадут», – думаю я и продолжаю вести тему. При этом я не только объясняю, но и спрашиваю студентов по списку вниз и снизу вверх. Спрашивая, завожусь и завожу студентов.

Это начинающий, неопытный, самоуверенный, но не владеющий материалом преподаватель на занятии зажат и не знает порой, как занять время, как интересно раскрыть тему, о чем студента спросить. Он, как правило, подстраивается под студента, а в конце цикла, чтобы все были довольны, ставит, в том числе и двоечникам, зачет. Про таких преподавателей большинство студентов говорит «Хорошая баба» или же: «Хороший мужик». У нас на кафедре большинство преподавателей таких.

Я же, хоть и нескромно об этом говорить, калач тертый: до университета работал в участковой больнице главным врачом, затем консультировал разнопрофильные отделения как в городской больнице, так и в РКБ, знаю материал не по книжке и давно уже изучил психологию студента вдоль и поперек.

– Чем по электрокардиограмме отличается ТЭЛА от инфаркта миокарда? – объясняя материал, спрашиваю я группу и ставлю ее в тупик.

А между тем студенты изучают ЭКГ при инфаркте на третьем, четвертом и пятом курсах, не раз сдавали зачеты и экзамены, но стоит копнуть, и тут же убеждаешься, что твердых знаний у студентов на выпускном курсе нет.

– Ну, хорошо, давайте вспоминать, – говорю я. – Какую глубину и ширину имеет в норме на электрокардиограмме зубец Q?

Некоторые студенты, пошарив в своей голове, начинают листать учебник, некоторые, рассеянно глядя перед собой, вспоминают, что им говорили на пятом курсе, а Петров и Баскетболист продолжают смотреть под стол. Вид у них такой, словно они едут долгой дорогой в общественном транспорте. Мозг у них спит. Каждый в правой руке держит ручку, делая вид, что что-то во время занятий записывает в тетрадку.

– Николаев, начнем с вас, – называю я фамилию Баскетболиста, но студент не реагирует.

– Николаев! – громко повторяю я.

– Тебя, – говорит на ухо Баскетболисту сидящий рядом студент.

Николаев выходит из забытья и смотрит на меня.

– Чо?

Я повторяю вопрос про зубец Q. Николаев прислушивается, ожидая подсказки, при этом его уши еле заметно шевелятся, но никто не подсказывает.

– Высота один, – наобум отвечает он.

– Что один?

– Ну, это…

– Сантиметр, – говорит громко Петров.

– Неправильно. Вы что, никогда не видели электрокардиограммы?

– Зубец Q по глубине не должен быть более одной четвертой рубца R, – заглянув в учебник, уверенно говорит чернобровая, с короткой челкой студентка.

– А зубец Q, он типичен для чего?

– Для инфаркта миокарда, – отвечают сразу несколько студентов.

Так шаг за шагом в течение часа мы разбираем с грехом пополам клинические проявления тромбоэмболии легочной артерии.

Некоторые студенты уже посматривают на часы. Внимание у них притупилось, они устали, а все потому, что ум у них при ограниченных способностях детренирован, и я говорю:

– Делаем на двадцать минут перерыв.

– Слава богу! – с облегчением вздыхая, с чувством произносит Баскетболист. Это веселит группу. Лица студентов оживляются. Они быстро покидают учебную комнату и легкими походками направляются на второй этаж. Там в Республиканской клинической больнице располагается кафе-бар. То ли дело для них: присутствовать на занятии, уткнувшись в тетрадку, конспектировать, отвечать на вопросы или же сидеть за чашечкой кофе и вести под музыку не о медицине разговор.

Чаепитие у них затягивается более чем на двадцать минут, и они всей группой опаздывают на занятие.

3

Я на занятии в течение первого часа говорил практически без перерыва, не устал, но во рту пересохло. Направляясь в доцентскую, чтобы выпить чашечку чая, встречаю Саяра Файзылловича. Это наш аксакал. Ему семьдесят семь лет, но на протяжении многих лет он внешне не меняется – законсервировался и выглядит для своих лет хорошо: маленький, щупленький и белый как лунь.

Обычно в таком возрасте преподавателей отправляют на пенсию, но Саяр Файзыллович знает подход к шефу. Как никто другой он умеет заваривать для него чай, кроме того, Хасану Хасановичу нравится, что он смотрит ему в рот, во всем поддакивает и умеет поддерживать непринужденный разговор. Шеф считает Саяра Файзылловича на кафедре одним из лучших преподавателей.

Как врач же и преподаватель Саяр Файзыллович, учтиво говоря, давно живет старым багажом, научную литературу не читает, конференции не посещает, считая, что учеба ему уже только во вред.

Наш шеф любит таких сотрудников; они ему никогда не возразят, к тому же он понимает, что на их фоне он хорошо смотрится.

Саяр Файзыллович верит в Аллаха, читает молитвы и держит уразу. Но Аллах его, которому он молится, плутоватый, ехидный, что такое принципиальность, самопожертвование и нравственное самоусовершенствование непонятны ему.

Как-то раз я разговорился с Саяром Файзылловичем о религии и невольно мне вспомнились слова Л. Толстого из «Исповеди» о том, что «как теперь, так и тогда явное признание и исповедание православия большею частию встречалось в людях тупых, жестоких и безнравственных и считающих себя очень важными. Ум же, честность, прямота, добродушие и нравственность большею частию встречалось в людях, признающих себя неверующими».

Здороваюсь я, как обычно, с Саяром Файзылловичем за руку.

– Ну и группа мне от вас с гематологии пришла, – говорю я ему. – Двое парней вообще на студентов не похожи, остальные – серые мышки.

И тут только я замечаю, что он чем-то очень расстроен: руки трясутся мелкой дрожью, лицо бледное, голова подергивается – то и гляди, он забьется в судорожном припадке.

– Эта группа, которая от меня сейчас к вам пришла, еще хорошая. Вот у меня сейчас группа, придет через неделю к вам, увидите, – старческим, с хрипотцой, срывающимся голосом произносит он.

– Да хуже быть разве может! – говорю я, зная, что у Саяра Файзылловича при определении хорошая или плохая группа своя мерка. Главное для него не интеллектуальность студентов – главное, чтобы на занятии студенты, словно набрав в рот воды, не докучали его и сидели смирно. Только где сейчас найти смирных студентов. Если в группе более десяти человек, то Саяру Файзылловичу трудно их удержать в руках. Студенты на его занятиях начинают вести себя вольно. Преподает же он гематологию скучно. Голос у него слаб, нервы он бережет и говорит негромко и нудно, словно читает намаз. Студенты от скуки на его занятии переговариваются, но Саяр Файзыллович не обращает на это внимания, продолжает вести тему.

– Я преподаю сорок пять лет, – говорит он, – но еще ни разу не встречал такую разболтанную группу.

– Чем же они вам не понравились?

– Ничего не буду говорить, сами увидите.

По лицу Саяра Файзылловича пробежала тень, под правым глазом задергалось. Он быстро отвернулся от меня и, неестественно размахивая руками, направился в свой кабинет.

«Допекли старика», – подумал я, глядя ему вслед.

4

В доцентской я увидел Салавата Зарифовича. Он, так же как и я, доцент нашей кафедры, консультирует кардиоревматологическое отделение и преподает студентам шестого курса кардиологию. Знакомы мы давно. После окончания института мы распределились главными врачами участковых больниц в Нурлатский район Татарстана, встретились на совещании в районной больнице, разговорились и сразу же подружились. На совещании, как обычно, толкли воду в ступе, мы его не досидели и пошли в ресторан. «У меня с главным врачом района расплев, – сказал я тогда Салавату, – и ты тоже с ним не сработаешься».

Так впоследствии и вышло. Первым из района уехал он.

У меня к тому времени уже был научный задел. Пока я учился в институте, занимался в научном кружке на кафедре биохимии и сделал за студенческие годы под руководством ныне академика РТ Дилявера Абдулловича Зубаирова экспериментальную часть кандидатской диссертации, но места на кафедре не было. Работая в районе, поступил в заочную аспирантуру и защитился одновременно по двум специальностям: биохимии и терапии. Вторым моим научным руководителем был заведующий кафедрой внутренних болезней Владимир Феоктистович Богоявленский. Это он взял меня, непутевого, к себе на кафедру. Но вскоре Богоявленский уехал работать ректором в Астраханский мединститут. Заведовать нашей кафедрой стал Хасан Хасанович. Не зря говорят: «Новая метла по-новому метет». Большинство сотрудников он разогнал и косо смотрит на меня. Таких, как я, он на кафедру не берет.

Когда еще при Богоявленском освободилась ставка и встал вопрос, кого брать, я привел на смотрины Салавата Зарифовича, и, конечно же, наших женщин он очаровал. Умные карие глаза, волнистые, как у цыгана, черные волосы, прямой нос, девичьи нежные губы, интеллигентное выражение лица и спортивная фигура, словом, все сошлись на том, что он достойная кандидатура. «Ваш приятель нам всем понравился, – сказала мне Вера Семеновна, бывшая тогда парторгом на кафедре. – Во-первых, молодой, полный энергии и сил, очень приятной внешности, что тоже для нас женщин имеет значение, судя по всему, умен, не блатной, имеет опыт практической работы. Правда, у него нет еще кандидатской, но он над ней работает».

У Владимира Феоктистовича была своя кандидатура на свободную ставку, но коллектив большинством голосов проголосовал за Салавата. Это теперь шеф все под себя подмял и единолично решает, кого взять на кафедру. «С улицы» к нам теперь, будь ты семи пядей во лбу, не попадешь. Уже в течение двадцати пяти лет я с Салаватом работаю бок о бок, и сидим мы в одном кабинете. Как клиницист Салават Зарифович за это время вырос и может выставить верный диагноз очень сложному больному, а это редко кому из преподавателей вуза дано. Четыре месяца он проходил стажировку в США в клинике Ельцинского медицинского университета. Умным студентам нравится, как он ведет по кардиологии практические занятия. Салават изучил самостоятельно английский язык и организовал при институте кружок английского языка. На кружке по вечерам преподаватели и наши лучшие студенты изучали, общаясь по-английски, различные заболевания, но эту инициативу ни наш шеф, ни ректор не поддержали. Благое дело продержалось на плаву всего три года.

Более того, в последнее время Салават попал к шефу в черный список. Прежде всего, ему не нравится, что Салават Зарифович мозговит: шефу по душе преподаватели, которые по уму минимум на вершок его ниже, но дело не только в этом. С некоторых пор к профессорам, доцентам и ассистентам медицинского университета стали обращаться представители фармакологических фирм с предложением прочитать лекцию о тех или иных лекарственных препаратах – сделать рекламу. Поначалу с предложениями они обращались к шефу, но к нему запросто на телеге не подъедешь, к тому же они прослушали, как Хасан Хасанович читает лекции, решили, что «не очень», вдобавок ко всему он «не протягивает ножки по одежке» – заламывает цену.

То, что в поликлиниках города без его благословения лекции поликлиническим врачам стал читать Салават, шеф не смог пережить. Да и как пережить, если смотришь ты на людей с точки зрения чистогана. «Шеф на полном серьезе считает, что я залез к нему в карман», – сказал мне как-то Салават.

На кафедральном совещании Хасан Хасанович не раз Салавату Зарифовичу в той или иной форме говорил о том, что представители фармфирм, заключившие с ним договора, должны к нему подойти.

Салават молчал, но при этом думал: «Тебе только палец протяни – сразу руку отхватишь! Если хочешь зарабатывать, работай. Мне фармфирмы ничего на блюдечке не преподносят».

Что же до меня, то я для Хасана Хасановича, мягко говоря, давно не свой человек. Подумать только: пишу повести и романы! Без его ведома печатаюсь в литературных журналах. Читая мои произведения, среди героев шеф узнает себя отнюдь не в лучшем свете. Все это у него не укладывается в голове. Но шеф не остается перед нами в накладе: он не дал мне и Салавату «Заслуженного врача», тогда как многие наши преподаватели и среди них те, кто практически не занимался лечебной работой, это звание получили. А когда я подготовил документы на очередную переаттестацию врача высшей категории, он их подписал и с ехидной улыбочкой на губах сказал: «Ну, на аттестации мы на тебе отыграемся!» «Нет, – подумал я, – я не предоставлю тебе удовольствие завалить меня», – и документы забрал. У меня за плечами тридцать пять лет врачебного стажа, но я теперь не аттестован даже на низшую врачебную категорию. Как-то я Саяру Файзылловичу об этом сказал. «Пис-с-сатель», – процедив сквозь зубы буквы, произнес он.

Многим не нравится, что я «выношу из избы мусор». А шеф в кулуарах без обиняков как-то, по обыкновению сдабривая, словно скотник, свою речь матом, сказал: «Ему давно не мешало бы для первого раза набить морду».

5

– Тебе с новой группой повезло? – спросил меня Салават.

– Одни отрицательные эмоции.

– А что ты хочешь. Процент коммерческих студентов из года в год увеличивается. Практически заплатил кругленькую сумму, и ты уже студент.

– Да и на бюджетные места залетают все больше и больше случайные люди. Выворачиваешься на практических занятиях перед студентами, а отдачи никакой. Они забирают у меня всю энергетику. Я тупею и не могу уже в течение дня выполнять интеллектуальную работу. Восстанавливаюсь до следующего дня.

– У меня тоже слабая группа, – сказал Салават. – Представляешь, сегодня спрашиваю: что будем вводить больному через переднюю грудную стенку при асистолии? Выясняется: что такое асистолия, они не знают. Поясняю, что асистолия – это внезапная остановка сердца, и повторяю вопрос. Молчат. На букву «а», подсказываю я им, как детишкам в детсаде.

– И никто не отгадал?

– Нет. Представляешь, из всей группы! А когда я им сказал, что внутрисердечно вводить нужно адреналин, они мне дружно, с чувством собственного достоинства: «Про адреналин мы слыхали». Но я перед ними, как ты, вытанцовывать не собираюсь. Возьму сейчас группу на обход и убью двух зайцев: их займу и больных посмотрю. Когда у студента нет базиса в знаниях и ума, ты объясняй ему тему, не объясняй – результат будет тот же.

– На обходе у тебя в лучшем случае два-три студента будут вникать в суть дела, остальные же будут только присутствовать у постели больного. Мотивации для приобретения знаний у наших студентов нет. И не только в этом дело. Когда был отчет нашей кафедры на ученом совете, то декан вдруг, выйдя на трибуну, разоткровенничался и сказал: «У нас двадцать пять процентов студентов отличники, и некоторые вопросы медицины они могут постичь в результате самоподготовки, даже без участия преподавателя. Пятьдесят процентов – посредственные студенты, и вот на обучение этих студентов должны быть направлены усилия наших преподавателей. А двадцать пять процентов студентов имеют такие умственные способности, что их вообще трудно чему-либо обучить, тем более медицине».

6

После двадцатиминутного перерыва я вновь иду на занятия. В принципе, группа должна быть в сборе, но в учебной комнате – только один студент. Он сладко дремлет. Его голова покоится, как на подушке, на кожаной сумке, в которой он носит учебники и халат. На столах в беспорядке лежат тетради, ручки, учебники и несколько мобильников. Видно, что студенты покинули учебную комнату в спешке.

– А где группа? – спрашиваю я студента.

Студент открывает глаза и, моргая, смотрит на меня, затем, встряхивает головой и приходит в себя.

– Извините, забылся.

– Где группа?

– Полдник, пошли в кафе-бар.

У студента простое, полудетское, доверчивое лицо – с виду еще маменькин мальчик. Он убирает со стола сумку и кладет ее под ноги на пол.

Не застав в учебной комнате студентов, я, казалось бы, должен расстраиваться, но в подобных случаях внутри меня, оберегая нервную систему, срабатывает защита. Я смотрю на студента, мои губы трогает легкая улыбка, и студент в ответ улыбается.

– Пьют кофе, тонизируют нервную систему, чтобы лучше усваивался материал, – осмелев, поясняет он.

«А парень совсем не глупый, как на первый взгляд кажется, только, глядя на остальных, не занимается», – думаю я и спрашиваю:

– А вы почему не со всеми?

– После дежурства. Работаю медбратом на «скорой». Я сейчас группу позову. – Он достает из кармана отнюдь не белоснежного халата мобильник и набирает номер. – Оля! Скажи нашим, чтобы поднимались, преподаватель пришел, ждет.

Пока группа не подошла, мы разговариваем. Мой собеседник из района. Он целевой студент. Отец его главный врач центральной районной больницы, и больница по договору за обучение этого студента перечисляет в университет деньги. Таких студентов-целевиков у нас не единицы.

– После окончания университета вы поедете работать домой? – спрашиваю я студента.

– По идее да, но там видно будет. Больница без меня не пропадет. К тому же жить вместе с родителями не хочется.

– Почему?

– Нет свободы. Так все, молодежь, думают. Но с другой стороны, если домой не поеду, придется снимать угол. С квартирами сами знаете как. Все упирается в деньги.

– Вы женаты?

– О семье я пока и не думаю.

– Почему?

– Мне и так неплохо живется, а тут сразу столько проблем.

– Скажите, у вас в группе многие работают? – Мне интересно как живут в этой группе студенты.

– Половина. Сами подумайте, если по скромному, то стипендии мне хватает на неделю. Подкидывают родители, но все равно, знаете как не хочется от других отставать. Если у тебя нет денег, то ты чувствуешь себя ущербно. Пойдешь в студенческую столовую, если взять салат, первое, второе с мясной котлетой или бифштекс и кофе, то набежит рублей на сто.

– Для студента дорого.

– Дешевле не получается, а все равно голодный.

– Когда у нас преподаватели по обмену опытом ездили в Америку, то там им давали карточку в пять долларов, по которой они оплачивали питание в местной столовой в течение дня. Сытно, вкусно едят и набирают еще в пакет фрукты, чтобы их еще дома пожевать.

Студент смотрит на меня и молчит, на его лице – удивление.

– А за одно ночное дежурство в госпитале, – продолжаю я, – там дежурный врач получает семьсот долларов.

– Хочу в Америку, – то ли в шутку, то ли всерьез, произносит студент, а я, глядя на него, думаю: «Только там не нужен такой специалист, какой получится из тебя».

7

Дверь тихо открывается. Появляются две девочки. На их лицах милые улыбочки.

– Извините, пожалуйста! Извините, пожалуйста! – лепечут они по очереди. – Так получилось, немного задержались.

– Да не на немного, а на десять минут, – говорю я назидательно, но по выражению моего лица они видят, что я к их опозданию на занятие отношусь по-философски. Да и то сказать, передо мною не ученики, а, можно сказать, без пяти минут врачи. Читать им нотации и наставления язык не поворачивается, да и бесполезно. Шестикурсник уже давно «лежит вдоль, а не поперек лавки». Каждый из них знает, что в конце учебного года получит диплом.

Последними заходят Петров и Баскетболист. Лица у студентов после посещения кафе-бара оживлены. Для них это мероприятие в период занятий – гвоздь программы. «Материя первична, сознание вторично», что ни говори.

Наконец, все, кроме Петрова и Баскетболиста, успокаиваются.

– Прошу внимания. Мы с вами разобрали клинику ТЭЛА и переходим к инструментально-диагностическим методам обследования, – начинаю я занятие и сразу же делаю замечание: – Петров, вы о чем разговариваете?

– Не буду, извините.

Глядя на Баскетболиста и Петрова, я невольно вспоминаю слова из песни Владимира Высоцкого «И морда вся в прыщах, видать, созрела» и думаю: «Закормлены жирной высококалорийной пищей, физически не работают, спортом не занимаются, у обоих – интоксикация гормонами, умственные способности посредственные – какая уж тут учеба!» Глаза у них масляные, не исключено, что в перерыве они вышли за ограду больницы и хлебнули пива – ни о чем не думают, живут одним днем!

Мы разбираем, какие могут быть при ТЭЛА рентгенологические изменения. Демонстрируя снимки, я говорю о том, что к нам в пульмонологическое отделение часто «залетают» пациенты, употребляющие наркотики. Всем известно, что подружкой наркомана нередко бывает ВИЧ-инфекция, но население практически не информировано, что наркоманы могут заболеть не менее грозным заболеванием. Они, как правило, внутривенно вводят нестерильный наркотический препарат. При этом в большинстве случаев в кровоток вводится стафилококк. Он осаждается на створках трехстворчатого клапана и разрушает их. При остром течении порок может сформироваться за несколько дней; на ногах появляются отеки, набухнет печень. Но это еще полбеды: на разрушающемся клапане вырастут колонии стафилококка, говоря профессиональным языком – вегетации, на них образуются тромботические массы и возникнет флотирующий тромб. Основанием он прикреплен к полуразрушенному клапану, а верхушку его колышет кровоток. На верхушку тромба осаждаются все новые и новые тромботические массы, наконец, они от нее отрываются и током крови заносятся в сосуды легочной артерии. Вследствие тромбоэмболии сосудов легочной артерии возникает инфаркт легкого. Пациент отхаркивает омертвевшую ткань, в легком появляется тонкостенная полость.

Я демонстрирую студентам снимок наркомана, в легких которого образовалось множество различного размера тонкостенных полостей, и спрашиваю:

– Как же в подобных случаях следует ставить диагноз?

Студенты смотрят на меня широко раскрытыми глазами и молчат. Девочки начинают листать учебник. А между тем материал я разжевал, в рот им положил, осталось только проглотить. Никто не может сообразить, что больного следует направить на УЗИ сердца, выявить порок сердца и поставить диагноз «инфекционный эндокардит», который осложнился эмболией. У многих наших студентов нет и в помине клинического мышления, и оно не появится в дальнейшем.

Я заново все объясняю и спрашиваю:

– Понятно или нет?

Возникает пауза.

– Понятно, – без обиняков говорит Баскетболист.

Студенты смеются.

– Раз понятно, дружно идем в десятую палату.

Обычно сильная группа идет в отделение к больным следом за преподавателем, наступая ему на пятки, но эта – не из таких. В палату студенты тянутся гуськом. Прежде чем войти в палату, я останавливаюсь у двери и жду, пока соберутся все студенты. Последними из всех подходят Петров и Баскетболист.

Когда мы вошли в палату, мать больного стояла у окна. Она взглянула на сына. Ее глаза увлажнились, и мелкие жилки задергались вокруг рта. Чтобы скрыть от нас выражение лица, она отвернулась.

Ее сын лежит на кровати с приподнятым головным концом. В горизонтальном положении ему дышать трудно. Грудь больного не прикрыта одеялом, и видно, как он часто, словно рыба на песке, поверхностно дышит. Ссохшиеся, словно лучинки, руки лежат вдоль тела. На худой, тонкой шее хорошо видна, вследствие тяжелого порока сердца, пульсация сосудов. Глядя на больного, можно было только одно сказать: кожа да кости, в чем только еще держится душа! Семилетний героиновый стаж не мог не сказаться и на его интеллекте. У больного отрешенное выражение лица, и, несмотря на то, что прогноз заболевания очень серьезный, он с глупой, застывшей на губах улыбкой, неподвижно смотрит на входящих в палату студентов.

Студенты остановились у двери и, глядя на больного, не подходят к кровати, словно опасаясь подстерегающей их опасности. Вид больного красноречиво говорил: вот к чему может привести поначалу безобидное увлечение наркотиками.

Я сажусь на стул у изголовья больного, прошу студентов подойти ближе к кровати и начинаю больному задавать вопросы. Говоря профессиональным языком, начинаю собирать анамнез. Но на вопросы больной отвечает невпопад и невнятно. Жалобы и историю заболевания собрать практически невозможно. Отчасти это связано и с тем, что вследствие тяжелой дыхательной недостаточности у больного имеет место кислородное голодание (гипоксия) мозга.

Наконец мы простукиваем и прослушиваем пациента. На грудной клетке я показываю точки, где лучше выслушиваются патологические шумы сердца. Студенты по очереди прикладывают фонендоскопы к грудной клетке. При этом с лица больного не сходит глупая улыбка.

Уже в учебной комнате я рассказываю студентам об истории заболевания больного, которую мне предварительно удалось выяснить со слов матери. Я выделяю клинические симптомы заболевания, объединяю их в синдромы, объясняю их происхождение, то есть провожу клинический разбор. На этот раз студенты слушают меня внимательно. Больной произвел на них впечатление, к тому же, возможно, кто-то из студентов группы знает о наркотиках уже не понаслышке.

Затем я демонстрирую рентгенологические снимки больного. Вследствие рецидивирующей тромбоэмболии в правом и левом легком по всем полям образовалось множество различного размера тонкостенных полостей. Смотришь на снимки и думаешь: чем только больной дышит!

– Какие вопросы по представленному клиническому случаю? – спрашиваю в заключении я студентов.

Все притихли, молчат.

– Раз у вас ко мне нет вопросов, то вопросы после перерыва будут к вам у меня.

8

– Кто какие шумы выслушал у больного при аускультации сердца? И вопрос второй: какой порок сформировался у больного вследствие инфекционного эндокардита? – спрашиваю я студентов по списку.

Они неуверенно отвечают в разнобой, как лебедь, рак и щука, хотя клинический случай мы только что разобрали.

Впрочем, что говорить о студентах, если дифференцировать шумы в сердце не может большинство наших поликлинических докторов. Шум-то доктор при аускультации слышит, но сказать какой он – диастолический или систолический – затрудняется, хотя и делает при этом на лице умную мину. Поэтому я студентам говорю:

– Если вы заподозрили у больного заболевание сердца, то нечего изображать из себя Гиппократа, направляйте больного на эхокардиографию. При ультразвуковом обследовании сердца в большинстве своем вы получите диагностически значимую информацию… Какой же основной метод диагностики ТЭЛА? – продолжаю я спрашивать студентов и сам же на поставленный вопрос отвечаю, ибо самому рассказать студентам тот или иной материал легче, чем дождаться ответа. – Для диагностики ТЭЛА мы применяем сцинтиграфию – внутривенное введение больному радиоактивного фармпрепарата. При этом если та или иная часть легкого вследствие закупорки сосуда эмболом не будет кровоснабжаться, то в эту часть легкого не сможет попасть радиоактивный технеций, и на сцинтиграммах мы увидим «немые зоны».

С некоторых пор мы также говорим студентам о стоимости того или иного метода обследования, а также лекарственного препарата. Часто наши больные желают обследоваться и лечиться, но цена для них является неподъемной, и врач должен знать об этом. Нерадивые же доктора «смотрят больному на руки», связаны меркантильными отношениями с аптеками и перво-наперво назначают пациентам самые дорогие препараты.

Студенты с интересом разглядывают сцинтиграммы. Демонстрационный материал разнообразит занятие.

Разбираем далее возможности ангиопульмонографии – введение контрастного вещества в легочную артерию. Технически это выполнить непросто: через подключичку вводится зонд в верхнюю полую вену, затем зонд проталкивается далее – в правое предсердие, правый желудочек, и мы в легочной артерии.

В настоящее время этим методом владеют многие ангиохирурги. Впервые же сам себе в 1927 году под контролем рентгеновского аппарата ввел зонд в правый желудочек немецкий ученый Ферсман. За этот эксперимент его признали душевнобольным и поместили в психиатрическую клинику, а затем выпустили и наградили Нобелевской премией.

Обо всем этом я рассказываю на занятии. При этом студенты, лишенные интеллекта ржут, я не преувеличиваю, как лошади. Вот и сейчас Баскетболист и Петров рассмеялись так, что над ними стали смеяться студенты.

А ангиограммы на занятии по ТЭЛА я демонстрирую уникальные. Как-то я их показал нашему профессору – рентгенологу. Рассматривая их внимательно, он был в восторге, но студенты не могут оценить должным образом демонстрационный материал.

– Вот у этого больного, – показывая ангиограмму, говорю я, – эмболия основного ствола легочной артерии возникла на операционном столе. При этом доктора не только диагностировали эмболию, но и успели провести ангиопульмонографию. Причем, обратите внимание, чтобы был лучше виден сосудистый пучок, снимок сделан не в прямой проекции.

Студенты смотрят на снимок не без интереса и внимательно, но что изображено на нем, для них темный лес.

– Покажите на ангиограмме ствол легочной артерии, – обращаюсь я к сидящей возле меня студентке с вздернутым носиком, с густо подведенными зелеными глазками.

Она в легком замешательстве продолжает смотреть на снимок, а затем наугад начинает водить по нему шариковой ручкой.

– Не там, вон же в центре, – подсказывает ей невпопад с места коренастый, самоуверенный, но глуповатый студент.

Наконец мы совместно разбираемся, где ствол и культя легочной артерии.

– Какая толстая легочная артерия, почти четыре сантиметра в диаметре, – подает голос Баскетболист.

– Совершенно правильно подмечено. В данном случае мы видим предстенотическое расширение основного ствола легочной артерии, – говорю я и после паузы спрашиваю: – А какое, кстати, давление в правом желудочке и в легочной артерии в норме?

Ответ на этот вопрос студенты должны знать со второго курса, но они молчат.

– Я где-то об этом читала, – говорит одна из студенток и начинает листать учебник, а затем произносит: – Систолическое, значит, тридцать миллиметров ртутного столба, диастолическое – пять.

– При ТЭЛА давление может повышаться, как в большом круге кровообращения, до ста двадцати на восемьдесят и более.

Почти час мы разбираем методы обследования и делаем очередной перерыв.

9

Конечно, я мог бы практические занятия со студентами проводить иначе. К примеру, отпустить их в первый день занятия по больным в палаты, с тем чтобы они на тематических больных написали истории болезни, а в конце рабочего дня прийти на группу, сделать перекличку и спросить, нет ли у них по историям болезни вопросов. Вопросов, как правило, в подобных случаях не бывает, студенты желают побыстрее закончить занятие.

При этом нужно понимать, что при написании студентами историй болезни «один с сошкой, а семеро с ложкой» – две-три прилежные девочки пойдут к больным, а остальные спишут с них истории болезни себе в тетрадку.

Кроме того, можно студентам дать ситуационную задачку, с тем чтобы они ее самостоятельно решили, прийти минут через сорок и проверить. Можно также, ничего не объясняя, только спрашивать студентов и ставить им, как в школе, оценки. Так ведут занятия многие наши преподаватели, причем спрашивают по учебнику, который написан не практиками, а новоиспеченными профессорами. Они в большинстве своем не работали в практическом здравоохранении и не знают практически значимых для диагностики нюансов клинического течения заболеваний.

Что же до молодых, поднаторевших в работе с компьютером, ассистентов, то они ведут занятие по-современному: приходит преподаватель-вундеркинд на занятие с ноутбуком, вывешивает на стену экран и отбрасывает без разбора на него картинки, которые он слизал с учебника, демонстрирует текст, который сам не может запомнить. Я же веду занятия по старинке. Мне говорят, что начитывать студентам на практических занятиях микролекции непедагогично да и тяжело. Мне как-то, было это давно, один профессор сказал: «Чтобы чувствовать себя на лекции как рыба в воде, нужно в голове держать материал в двадцать пять раз больший, чем ты скажешь студентам за два часа на лекции». К тому же я никогда не пользуюсь шпаргалками. Передо мною на столе лежат рентгеновские снимки, ведомость успеваемости студентов и более ничего. Все это располагает к импровизации. Но если, как сейчас, приходится вести занятия с тяжелой группой и говорить в пустоту, то я не только не чувствую от занятий удовлетворения, не только устаю, но и, как у психиатров при контактной болезни, глупею.

Когда мы начинаем дискутировать с Салаватом на педагогическую тему, то он говорит: «Занятия у нас ведет каждый преподаватель так, как ему удобнее, как ему позволяет совесть, а шефу нет дела до студентов. К тому же многие подрабатывают на стороне. Когда тебе после занятий нужно бежать на консультацию или прочитать лекцию в поликлинике по договору с фармфирмой, ты уже мало думаешь о студентах».

Помимо студентов лечебного факультета, у нас на кафедре обучаются еще три коммерческие группы. Это студенты санитарно-гигиенического факультета. В свое время они не пробились на лечебный факультет, но сохранили благое желание лечить больных. После окончания санфака им в университете предоставили возможность в течение года переквалифицироваться в лечебников за немалые деньги. Целый год они проходят, помимо терапии, акушерство с гинекологией и хирургию. Стать практическими врачами – это их осознанный выбор и потому среднестатистический студент санфака из этих групп сильнее студента лечебного факультета.

За преподавание этим студентам преподаватель получает коммерческие деньги. А раз так, то наш шеф контролирует, кому из преподавателей дать ту или иную группу. Мне редко приходилось вести коммерческие группы, а в последние годы я их вообще не веду – не дают. По пульмонологии их ведут молодые преподаватели – ставленники шефа. Практического опыта работы и педагогического стажа у них нет. Никто из них не вылечил ни одного пульмонологического больного. Рентгенологических снимков для демонстрации у них тоже нет. И проводят они занятие своеобразно: дают студенту подготовить по теме реферат, студент спишет из учебника текст себе в тетрадку. Когда на занятии преподаватель предоставляет ему слово, он встает и начинает, уткнувшись носом в тетрадку, не поднимая головы, тараторить доклад. Студенты, сидя на первых партах, от скуки зевают, а на последних – дремлют или разговаривают о чем попало. Преподаватель испытывает при этом тихое удовлетворение – время-то идет.

А между тем под личным руководством опытного квалифицированного преподавателя, кроме догматики науки, студентам с большой силой убеждения представляются клинические примеры, критическая оценка, опытный взгляд, нередко с жаром, с увлечением. Любовь преподавателя к своему предмету связывает студента живою связью с наукой, влагает в нее живою речью живую душу. Никакой книжный курс, никакой Интернет этого не даст.

Вот уже год у нас на кафедре обучаются также три коммерческие группы студентов из Индии. Все юноши. Преподавание, согласно договору, индусам должно проводиться на английском языке, но преподавателей, владеющих английским, у нас не хватает. Поэтому многие преподаватели общаются со студентами то на плохом английском, то на русском языке. За ведение этих групп преподаватель так же получает коммерческие деньги, и каждый, из преподавателей, кто мало-мало по-английски лепечет, старается взять индусов. При этом он бюджетную группу, за которую также получает деньги, передает ординатору или аспиранту. А уж тот занимается с бюджетниками как бог на душу положит.

У многих теперь на уме только одно: где бы подзаработать.

Участковый врач у нас получает пятнадцать тысяч рублей, участковая медсестра – десять, а зарплата доцента с большим стажем немногим больше оклада участковой медсестры. Хорошо, если за лечебную работу преподавателю клиника приплачивает полставки, что теперь вследствие оптимизации нашего здравоохранения бывает очень редко. А если нет! «Бытие определяет сознание», – и потому с некоторых пор на каждой кафедре «все смешалось в доме Облонских».

Теперь уже наши студенты не дежурят по ночам в клинике вместе с дежурным врачом и не докладывают о прошедшем дежурстве на утреннем рапорте, они уже не выступают и не присутствуют на клинических конференциях, да и сами конференции, которые раньше проводились еженедельно во второй половине дня, канули в лету. Вместо конференций с некоторых пор один раз в неделю после пятиминутки, когда докторам нужно идти к больным на обход, у нас проводится, на скорую руку, скомкано, клинический разбор сложного больного или доклад на ту или иную тему. При этом демократии нет и в помине. Шеф считает, что на этих разборах тон всему должен задавать он и патологически болезненно воспринимает, если кто-то выступает и при этом говорит по существу. Поэтому я, как и некоторые наши преподаватели, на утренние разборы не хожу, и шеф это молча одобряет.

Теперь у нас ассистенты, пришедшие на кафедру после школьной скамьи, не ведут в палатах больных, тогда как в свое время мы вели по двенадцать пациентов, плюс два ночных дежурства в месяц, плюс консультации в других отделениях и в реанимации, плюс вылеты по санавиации – это была школа. Правда и то, что платили нам в то время иначе. Нет теперь у нас также ни профессорских, ни доцентских обходов, а между тем наша кафедра считается одной из лучших в университете. Несколько иначе обстоят дела на хирургических кафедрах. Там порой преподаватель борется за больного, если знает, что если он его прооперирует, то тот его щедро отблагодарит.

10

Занятие у нас еще не закончилось. После перерыва я представляю студентам очень интересный клинический случай.

Женщина сорока лет поступила в пульмонологическое отделение РКБ с прогрессирующей сердечной недостаточностью. У нее увеличена печень, отеки на ногах и слабость такая, что она в течение дня не встает с кровати. Отчего это произошло, поначалу было неясно. Однако при обследовании было выявлено повышенное давление в легочной артерии, что привело в конечном итоге к сердечной недостаточности. Чтобы выяснить, почему повысилось давление, больной провели ангиопульмонографию: через подключичку провели катетер в легочную артерию – ввели в катетер контрастный препарат и сделали на импортном аппарате серию скорострельных снимков. При этом было выявлено, что контрастный препарат пошел только в сосуды нижней доли левого легкого. Остальные ветви легочной артерии были закупорены тромбами.

Я демонстрирую студентам ангиограммы. С точки зрения специалиста они уникальные. Мне как-то преподаватель-рентгенолог, который преподает рентгенологию узким специалистам, предлагал обменять эти ангиограммы на любые снимки на выбор.

Студенты смотрят с постными лицами на снимки и молчат. По их глазам трудно предположить, о чем они в этот момент думают. Наконец одну студентку осенило, и она говорит:

– Выходит, больная дышит только нижней долей левого легкого!

– Совершенно верно. У больной рецидивирующая тромбоэмболия мелких ветвей легочной артерии, которая клинически протекала бессимптомно. На протяжении двух лет мелкие тромбы из глубоких вен нижних конечностей, где был выявлен воспалительный процесс, поступали в сосуды легочной артерии и сделали свое дело.

– Так как же она живет? – удивляются студенты.

– У больной функционирует только пятая часть легких. Прогноз же на будущее очень серьезен, – говорю я и прошу студентов сделать по представленному клиническому случаю резюме.

Но не по Сеньке шапка. Все молчат. Студенты даже не спрашивают меня, как в других группах, почему диагноз был поставлен на поздних сроках заболевания. Почему из района больную не направили в РКБ, как только появились первые признаки сердечной недостаточности?

Резюме мне приходится делать самому, а затем мы разбираем, как лечить тромбоэмболию. Она лечится аналогично инфаркту миокарда, но у студентов об этом отрывочные знания, хотя на пульмонологию они пришли после кардиологического цикла.

– Какие вопросы по теме? – в заключение спрашиваю я группу.

Вопросов нет. Студенты дружно складывают в сумки учебники и тетради. Они не желают задерживаться даже на минутку. Через полтора часа у них лекция, но с этой группы на лекцию пойдут в лучшем случае три-четыре студента.

Преподавать терапию на уровне – это тяжелый интеллектуальный труд. Когда я только пришел на кафедру, Вера Семеновна – уже в годах, умная, интеллигентная женщина, наставляя меня и рассуждая о профессии преподавателя в вузе, говорила: «Вся прелесть нашей профессии состоит в том, что мы работаем с лучшей молодежью. Вокруг студентов специфическая аура, и мы, общаясь с ними, заряжаемся молодой энергией. У тебя пенсионный возраст, а вокруг блеск глаз, заразительный смех, обворожительные улыбки, и ты чувствуешь себя молодым».

С тех пор много воды утекло, появились коммерческие, целевые студенты, к тому же теперь некоторые студенты, оканчивая наш вуз, знают, что никогда не будут работать врачами. Да и среди бюджетников стало значительно больше случайных людей. Занимаясь с такими студентами, какие сейчас у меня в группе, я не заряжаюсь энергией. Для них чуждо все, чем я живу, и каждый из них отбрасывает свое отражение мне в душу, в непрерывной смене этих отражений я чувствую себя ущербно. Нечто подобное чувствует каждый интеллектуально развитый преподаватель. Как-то я разговорился с преподавателем с кафедры акушерства и гинекологии и она мне говорит: «Я проводила занятия по неотложке со студентами первого курса. С каждой группой по четыре часа. А групп всего на первом курсе лечфака одиннадцать и в каждой группе не менее тридцати студентов, причем встречаются среди них и буйные. На занятиях так изматывалась, что приходила домой и сразу же брякалась на кровать без чувств».

Иду я с занятий и думаю: «Один день, слава богу, прошел. Через шесть дней эти студенты от меня уйдут. Хоть бы следующей была сильная группа». Почти у всех пустые глаза, безразличные, неинтересные лица.

Конечно, студент не должен жить только учебой. Обучаясь в университете, он должен устраивать свою личную жизнь, а среди студенток сейчас мало кто выходит в студенческие годы официально замуж. А годы-то идут! Но это не оправдывает их.

Требования к студентам у нас очень низкие. Автор «Обломова», писатель И. Гончаров в воспоминаниях писал, что он поступил на факультет словесности Московского университета в тысяча восемьсот тридцать первом году и при этом сдавал вступительные экзамены по французскому, немецкому, английскому, латинскому, греческому языкам; что и тогда были нерадивые студенты, но – единицы, которые, проучившись, не получали диплом. «Мы, юноши, смотрели на университет как на святилище и вступали в его стены со страхом и трепетом», – вспоминал писатель. Ныне наши студенты смотрят на университет иначе.

11

На следующий день мы проходим тему «лечение тяжелых пневмоний». Обычно студенты европейских вузов и США, чтобы подготовиться к занятию, посещают научную библиотеку, шарят по Интернету, но этого, за очень редким исключением, не делают наши студенты. В лучшем случае наш студент заглянет в учебник.

Иду на занятие и не испытываю радостных чувств. Студенты еще всей группой не собрались. Несколько человек на пять – двадцать минут, а то и больше опаздывают – попали в «пробки».

Обычно отличники стараются сесть поближе к преподавателю, но в этой группе нет таковых. Два стула от меня справа и слева свободные.

Последними приходят на занятие две ветреные, потертые девицы. Обе «заштукатурены» до неприличия. Они положили перед собой мобильники с наворотами. Часто студенты, как подростки, сидя на занятии, играют, нажимая кнопки, с этой «игрушкой». У обеих на пальцах дорогие кольца.

Начинаю занятие с того, что ввожу студентов в тему, а затем спрашиваю:

– Как же лечить тяжелую пневмонию, когда в воспалительный процесс вовлечено более двух долей легкого?

Студенты молчат, а староста группы показывает мне страничку в учебнике, где про лечение тяжелых пневмоний написано всего десять строчек.

Учебник, по которому занимаются студенты, написан нашими профессорами, и раздел в нем о лечении тяжелых пневмоний представлен, по сути, отпиской, которая гласит, что в этом случае к лечению следует подходить индивидуально. Как же лечить пневмонию легкой и средней степени тяжести, в учебнике прописано подробно. А между тем если доктор неправильно будет лечить пневмонию легкой или средней степени тяжести или же больного вообще не лечить, то больной сам собой выздоровеет. Раньше больной в подобных случаях значительно быстрее выздоравливал, лежа на русской печи. А вот при тяжелой пневмонии без адекватного лечения он может погибнуть.

Привожу клинический случай, который совсем недавно был описан в газете «Вечерняя Казань».

Девушка двадцати двух лет перед свадьбой простудилась и обратилась в поликлинику, где ей был выставлен диагноз «ОРЗ». На другой день состояние больной ухудшилось. Был вызван участковый врач. Он обратил внимание на боли в спине и впопыхах выставил диагноз радикулит, назначил противовоспалительные таблетки, которые уменьшают боль и снижают температуру. На следующий день состояние больной резко ухудшилось. Была вызвана «скорая». Врач «скорой» увидел запись участкового врача и сказал: «С радикулитом мы больных не обслуживаем. Госпитализируйтесь в плановом порядке».

На следующий день состояние больной стало критическим. Вновь была вызвана «скорая». Врач увидел, что больная умирает, и доставил ее в одну из городских больниц. В больнице провели рентгенологическое обследование органов грудной клетки, диагностировали двухстороннюю тяжелую пневмонию, но не госпитализировали, а направили в больницу по месту жительства. Больная была госпитализирована в субботу, а в понедельник при явлениях прогрессирующей легочно-сердечной недостаточности скончалась.

Некоторые студенты выслушали меня внимательно. Я рассказал о клиническом случае без всякого оттенка чувств, и это в еще большей степени подчеркивало трагичность произошедшего.

В этот момент я поймал себя на мысли, что ни за кого из сидящих передо мною студентов, я не поручусь в том, что они не поступят в аналогичной ситуации так, как поступил участковый врач и доктор «скорой».

– Новикова, – обращаюсь я к высокой нескладно сложенной студентке, которая отрешенно смотрит перед собой.

Студентка молчит, но поворачивает в мою сторону голову.

– В чем, по-вашему, были погрешности в ведении этой больной?

Студентка не отвечает, а затем спрашивает:

– А почему были боли в спине?

Что и говорить, вопрос принципиальный. Эти боли неправильно интерпретировали участковый врач и врач «скорой». Вследствие этого они пошли по неверно протоптанной к диагнозу тропке.

– Могут ли при пневмонии возникать боли в спине, и в каком случае? – спрашиваю я группу.

Мы начинаем рассуждать и приходим к заключению: не только могут, но для тяжелой пневмонии, когда в воспалительный процесс вовлекается плевра, это типично. Это прописная истина, и об этом студенты должны знать еще с третьего курса. При дыхании воспаленные листки плевры трутся друг о друга, и возникает болевой синдром. Эти боли участковый врач объяснил наличием у больной радикулита – грубая, труднообъяснимая диагностическая ошибка.

– Я бы сроду так не поступил, – подал реплику Баскетболист и после паузы добавил: – В нашем возрасте поясница не болит.

Мы разбираем, как одна диагностическая ошибка участкового врача ведет по цепочке за собою другую, и приходим к заключению, что ему, как и врачу «скорой», чтобы поставить верный диагноз, нужно было быть всего лишь мало-мало грамотными и внимательными, что они, судя по всему, даже не удосужились приложить фонендоскоп к грудной клетке.

– Все это квалифицируется как безграмотность и халатность, – говорю я студентам.

– А докторам что-нибудь было? – спрашивает Петров.

– Поскольку о больной написали в газете, в поликлинике, с участием ученых мужей, организовали конференцию и врача поликлиники и «скорой» по мелочевке пожурили, но в принципе оправдали. Пришли, причем на полном серьезе, к заключению, что пневмония у больной протекала нетипично: с болями в спине и без высокой температуры, поэтому было трудно поставить верный диагноз.

– Ничего себе, – подает реплику сидящий передо мною белобрысый студент.

– Больной дали от радикулита противовоспалительные таблетки! Они и сбили температуру! Медицина у нас закрытая для общественности сфера, а между докторами корпоративная солидарность, – подытожил я.

Мы делаем в занятии перерыв.

12

– Не знаю, какое лечение больная получала в стационаре, где она находилась чуть более суток, – продолжаю я вести тему по летальному клиническому случаю. – Возможно, ее уже нельзя было спасти, ибо считается, что если мы запаздываем при лечении тяжелой пневмонии на восемь часов, то это во многом ухудшает прогноз, а при отсутствии адекватного лечения в течение суток рентгенологически зона инфильтрации может увеличиться на пятьдесят процентов и даже более. А теперь представьте, что вы врач и к вам поступает такая больная. Ваша задача написать лист назначений, чтобы медсестра могла разобраться, что к чему. Работайте самостоятельно в течение пятнадцати минут, – озадачиваю я студентов.

Проходит пять минут, а студенты все еще собираются с мыслями. Затем некоторые из них начинают листать учебник. Баскетболист и Петров склонились над столом и о чем-то между собой перешептываются. Они ждут, что напишут сидящие рядом с ними, студенты.

Две размалеванные девицы с полным безразличием выслушали мой рассказ о том, как скончалась от тяжелой пневмонии девушка и, ни о чем не думая, беспредметно смотрят перед собой. Они более чем в два раза моложе меня, но в душе – старухи. Будучи обеспеченными, они не имеют представления о том, каким трудом добывается хлеб в большинстве наших семей. Глядя на них, я думаю: «Работать в практическом здравоохранении вы не будете, но жизнь вас еще оботрет и, возможно, кое-чему научит! Настанет время и вам придется слезть с родительской шеи».

– А вы что не работаете, сидите, как на посиделках? – обращаюсь я к девицам.

Одна из них поворачивает в мою сторону голову. В глазах у нее блеснул и тут же потух огонек, а по губам пробегает чуть заметная легкая снисходительная улыбочка. Другая девица нехотя берет в руки учебник.

Проходит пятнадцать минут. За это время многие студенты, перешептываясь между собой, назначили больной, заглянув в учебник, в обычных дозах амоксициллин – это полусинтетический пенициллин.

– И вы ожидаете, что от вашего лечения у больной, которая страдает тяжелой пневмонией, будет эффект? – спрашиваю я студентов.

Они молчат и пассивны. В этой группе я постоянно чувствую энергетику пассивности и не могу ее перебороть.

– Да ваше лечение, – продолжаю я, – все равно что умирающему на пятки припарка. Оно поможет при вовлечении в воспалительный процесс одного-двух сегментов легкого, а у нашей больной в легких живого места нет. Причем нужно учитывать, что в десяти процентах случаев у нас лекарства поддельные. Это в первую очередь относится к антибиотикам. В тридцати процентах случаев лекарственные препараты некачественные. Это по официальным данным. Поэтому при тяжелой пневмонии мы будем назначать не менее двух, а то и три антибиотика.

Студенты молчат. Это меня угнетает. Ну, хоть бы возникла у кого-то из них в голове мыслишка!

– Что же будет являться препаратом выбора? – после паузы вновь обращаюсь я к студентам и показываю на таблицу, где показано, что пневмококк, который вызывает внебольничную пневмонию, чувствителен практически ко всем антибиотикам.

Студенты, сомневаясь, называют несколько антибиотиков.

– Нет, – говорю я им. – Препаратом выбора будет обычный пенициллин, но его при тяжелой пневмонии, вызванной пневмококком, следует применять в мегадозах. Препарат нетоксичный, недорогой, всегда под рукой; единственным противопоказанием к его назначению будет являться аллергия.

– Нам на пятом курсе на лекции сказали, что пенициллин назначать сейчас не модно, – подает реплику одна из студенток.

– Почему не модно?

Они молчат, и я произношу монолог:

– Главным образом потому, что он дешевый, выпускается нашей фармакологической промышленностью, и его никто не будет подделывать. А иностранным фармфирмам, которые практически полностью захватили наш рынок и подмяли здравоохранение под себя, нужно получить как можно больше прибыли и они проталкивают свои дорогущие препараты. Схема проста: приезжает из Москвы профессор-лектор, такса обычно такова: за лекцию он получает от фирмы шестьсот-семьсот долларов. Не без помощи чиновников нашего здравоохранения докторов собирают в большой аудитории, и лектор, встав за трибуну, втуляет. Поэтому выписывание больным дешевых препаратов, которые до недавнего времени очень часто применяли, таких как сернокислая магнезия, хлористый кальций, дибазол, папаверин, адельфан, пенициллин и многих других стало, как вы говорите, не модным, ибо фармфирмы на этих препаратах не получат сверхприбыли. Некоторые наши больные тратят на лекарства большую часть своей пенсии, для других – цены неподъемные, и они практически не лечатся. Более того, в последнее время регулярно по поликлиникам города и в районы республики наведываются ассистенты, доценты, профессора и, с подачи фармфирм, рекламируют «нужные» препараты. В последнее время гипертоническую болезнь стали лечить современными препаратами, и следовало ожидать, что больные должны были бы чувствовать себя лучше, но не в коня корм, частота инсультов за последние два года возросла на семьдесят четыре процента. Эти данные были озвучены на коллегии Минздрава нашей Республики, но никто не сделал из этого выводов. В развитых странах эффективность тех или иных лекарственных препаратов исследуют ученые, которым зарплату платит государство, у нас же кто платит, тот и заказывает музыку.

Закончив монолог, я смотрю на лица студентов. Перед ними еще никто не произносил подобные речи и у них в голове происходит в этот момент сложная работа.

– Я недавно в программе «Здоровье», которую на первом канале ведет Елена Малышева, – подает голос одна из студенток, – видела рекламу: вначале профессор, маленький, шустрый такой, популярно объяснил, чем вызывается и что такое пневмония, а затем ловко вытащил из кармана халата упаковку и сказал: вот новый антибиотик. Он излечивает любую пневмонию за пять дней.

– И вы поверили? – спрашиваю я студентку.

– Теперь сомневаюсь.

– Скажу более того, – говорю я, – на передачу «Здоровье» в одной из программ, та же самая ведущая пригласила трех совсем молоденьких девчушек из «Фабрики звезд» и акушер-гинеколог стал рекламировать один из «очень эффективных» контрацептивных препаратов.

13

После перерыва, прежде чем перейти к принципам лечения пневмоний, мы вспоминаем азы антибактериальной терапии. Я задаю студентам простейшие вопросы:

– На какие микробы действует пенициллин? В чем отличие по спектру действии на патогенную флору пенициллина от ампициллина и оксациллина?

И никто из группы не может на эти вопросы толком ответить.

Всего же у нас антибиотиков шесть основных групп. В каждой группе по нескольку представителей.

– Основные антибиотики из каждой группы вы должны знать, – говорю я студентам. – Должны знать, чем лечить пневмонию, вызванную различными бактериями.

Про антибиотики студенты слышали не понаслышке. На четвертом курсе на кафедре фармакологии они сдавали зачет и экзамен. Про антибиотики им говорили на циклах по хирургии, акушерству и гинекологии, на множестве мелких циклах. Они прошли микробиологию, на пятом курсе у них был цикл по фармакотерапии, но простые вопросы по этой теме ставят их в тупик.

– Все не запомнишь. Названия лекарств такие трудные, – говорит одна из студенток.

– Конечно, не запомнишь, когда памяти нет. А слабоумие развивается от безделья, – рассуждаю я вслух, показывая на таблицу, и говорю – Вот перед вами все антибиотики, которые применяются при лечении различных заболеваний в России и за рубежом, спектры их воздействия на патогенные микроорганизмы. Если вы будете работать врачом, то будете назначать больным их каждый день. Почти у каждого из вас есть возможность таблицу сфотографировать. Рекомендую вклеить фотографию в рабочую тетрадь.

Студенты на меня не смотрят, угрюмо молчат. В лучшем случае из этой группы две-три девочки вклеят таблицу в тетрадь.

По стенам в учебной комнате висит, прикрывая друг друга, много таблиц, но никто из студентов не перевесит их, чтобы поинтересоваться, какую информацию несет каждая из них.

– Как будем работать, так будем знать, – говорит студент Петров.

«Чья бы корова мычала…» – глядя на него, думаю я и невольно восклицаю:

– Вашими бы устами да мед пить! Практика показывает, что студенты после шестого курса на госэкзаменах отвечают лучше, чем интерны, которые стажировались после окончания университета в течение года в стационарах ведущих клиник. А если устроить серьезный экзамен участковым врачам, то можно будет выявить только обрывки знаний, а уж про клиническое мышление у большинства докторов не приходится и говорить. У наших врачей, так же как и у студентов, отсутствует мотивация в приобретении знаний. Хорошо ты учишься или плохо, это не будет принято во внимание при распределении и это не отразится на твоей зарплате. Более того, бездари, как правило, лучше находят подход к главному врачу и у него на хорошем счету.

Я сделал паузу, подумал: «Все так же, как на нашей кафедре», – и продолжил:

– У нас, если студент мало-мало лепечет, то получает тройку, которая сродни двойке, а если на его пути встречается принципиальный преподаватель, то он его, используя связи, обходит. За каждым недорослем кто-то стоит, говоря понятным вам языком, «крышует». Впрочем, не мне вам об этом говорить. Поэтому наш диплом за рубежом считается недействительным.

По некоторым лицам студентов пробегают самодовольные ухмылочки.

Наши студенты учатся спустя рукава. Конечно же, корень зла – отсутствие материальной мотивации, но есть и другая не менее весомая причина.

Константин Сергеевич Станиславский – великий реформатор театра и педагог актерского мастерства – задавался вопросом: почему талантливый актер в течение всей жизни работает над дикцией, над пластикой, совершенствуя мастерство? И отвечал: потому, что, только обладая высокой техникой, он сможет на сцене реализовать свой талант. Талант – вот внутренний двигатель самоусовершенствования в профессии. А бездарному актеру высокая техника не нужна – ему нечего реализовывать. Душонка пуста. То же самое и у наших студентов: занимается тот, кто талантлив. Только вот таковых на курсе, к сожалению, учтиво говоря, не большинство.

И еще есть причина, почему некоторые довольно неглупые студенты относятся к занятиям спустя рукава. Я как-то сказал одному студенту: «При ваших способностях вы могли бы заниматься намного лучше». На что он мне ответил: «Смотришь, как некоторые дураки поступают в университет, как сдают отдельно от группы экзамены, как их тянут с курса на курс и опускаются руки. То, что я не занимаюсь, – это моя форма протеста против коррупции».

Как-то на госэкзамене я разговорился с профессором, заведующим кафедрой хирургии. «Сейчас мало кто из студентов хочет идти в терапевты, – сказал я ему. – Все больше желающих по известным причинам хотят стать косметологами, венерологами, акушерами-гинекологами, на худой конец хирургами». «Все это так, – согласился он, – только из всего нашего выпуска в двести с лишним человек настоящими врачами будут ну максимум двадцать пять – тридцать докторов, а к остальным я бы лечиться не пошел. Я в студенческие годы, еще будучи на младших курсах, ходил на дежурства, не упускал случая попасть в операционную, на шестом курсе уже оперировал несложные операции, а сейчас студент хочет стать хирургом, а его не загонишь в операционную».

14

В перерыве между занятиями я иду в рентгеновский кабинет к Анатолию Викторовичу. Он ведущий рентгенолог и бронхолог не только нашей больницы. К нему на консультацию привозят больных из других клиник, но в душе он преподаватель. Ему интересно пообщаться с молодежью, показать им снимки, продемонстрировать возможности бронхоскопии и пустить при этом студентам пыль в глаза. В штате кафедры он не состоит и занимается почти с каждой группой студентов в течение часа по моей просьбе. А знаем мы друг друга давно, еще по совместной учебе в интернатуре.

Но сегодня Анатолий Викторович чем-то озабочен – лицо неулыбчивое, поперечные ложбинки на лбу стали глубже, взгляд умных глаз сосредоточен.

– Вот рассуди, – говорит он, пожимая при встрече мне руку, – я работаю на импортном рентгеновском аппарате. Его диагностические возможности можно повысить – нужна лишь цифровая приставка. Я через Интернет разыскал фирму, которая поставляет эти приставки. Подхожу к главному врачу и говорю, что так, мол, и так. Он даже не поинтересовался, какой от этого будет эффект. Спросил только: сколько стоит и адрес фирмы. Проходит совсем немного времени, и я узнаю, что цифровую приставку уже купили, доставили, и она уже пылится на складе. Остается только смонтировать и работай. Но прошел год, а воз и ныне там. Звоню на фирму, там говорят: мы пришлем инженера, он в течение двух дней приставку с гарантией установит. Ему нужно только оплатить командировку и за работу; самое большее четыреста долларов.

– А сколько стоит цифровая приставка? – спрашиваю я.

– Более десяти тысяч, но это по прейскуранту, а за сколько купили, не мое дело. Для меня главное, лишь бы была смонтирована приставка. Подхожу к главному врачу и говорю: давайте вызовем инженера. А он: нет денег. Звоню главному бухгалтеру – тоже нет денег.

– Сейчас уже каждый понимает, почему это происходит.

– Если ты пришел ко мне, чтобы я показал студентам, как проводится бронхоскопия, то пусть приходят. Только сам знаешь, если у них будут глаза, как у протухшего судака, я перед ними вытанцовывать не буду, прогоню в шею.

15

К концу занятий со студентами у меня во рту пересохло, голова стала тяжелой. Безразличие студентов к предмету на педагогические подвиги не вдохновляет.

Кто-то из корифеев сказал, что студент – это факел, и задача преподавателя состоит в том, чтобы его зажечь. Только вот незадача: нередко этот факел состоит из такого материала, который в принципе, словно булыжник на мостовой, гореть не может.

К концу занятий, вследствие того, что я отупел, у меня даже стала теряться стройность речи. Не зря же психиатры говорят о контактной болезни. Но ничего – завтра у меня передышка, от осознания этого легче становится на душе. Согласно учебному плану двадцать пять процентов учебного времени у студентов должно уходить на самоподготовку, в том числе на самостоятельную работу у постели больных.

– Завтра вы пойдете в палаты, – говорю я студентам. – Ваша задача написать по бронхиальной астме, хронической обструктивной болезни легких и редкой патологии истории болезни. Пишите в том же ракурсе, как вы будете докладывать больных на госэкзамене: паспортная часть, клинический диагноз, а далее на каком основании он по данным анамнеза, объективного, лабораторного и инструментального обследования поставлен. Кроме того, вам следует провести дифференциальный диагноз с двумя – тремя схожими по клинике заболеваниями, расписать лист назначений исходя из того, что вы не испытываете дефицита в ассортименте лекарственных препаратов.

Студенты внимательно слушают и в уме прикидывают: представится ли им возможность списывать друг с друга истории болезни.

– Объем одной истории болезни, – продолжаю я, – не менее двух листов А4, исписанных от руки убористым почерком с двух сторон.

– А на компьютере нельзя? – спрашивают студенты.

– Нельзя, ибо одну историю вы растиражируете на принтере на всю группу. Каждый работает самостоятельно.

Я распределяю, чтобы не было списывания, каждого студента в отдельную палату, но уследить за студентами, чтобы они не списывали друг с друга, очень сложно. В цивилизованных странах, если студент заметит, что кто-то списывает, то доложит об этом преподавателю и это считается правилом хорошего тона. У нас же списывание друг с друга или со шпаргалок на зачетах и экзаменах – в порядке вещей.

– Завтра у вас будет тема «лихорадка неясного происхождения», – продолжаю я. – Каждый из вас получит учебное пособие и проштудирует его дома.

Студенты получают зелененькую книжечку объемом в сто страниц и с интересом, словно диковинку, ее недоверчиво разглядывают. Они думают, что сейчас я с них буду за пособие собирать деньги.

– Берите смелее, книжечку дарю.

– За шесть лет обучения нам еще никто ничего не дарил, – говорит одна из студенток. И действительно, некоторые преподаватели думают, как бы поживиться за счет студентов. И далеко не нужно ходить за примером: наш шеф переиздал, только сменив обложку, написанное им в соавторстве с Саяром Файзылловичем двадцать лет назад руководство по неотложным состояниям. Оно уже давно устарело и омертвело, а они его втридорога продают студентам.

Только вот я сомневаюсь, что кто-то из студентов этой группы прочтет «лихорадку». Современная молодежь, за редким исключением, не читает и современную художественную литературу, не говоря уж о классике. «Чтение – учение», – говорил А. С. Пушкин. Это труд, поэтому многие студенты в свободное время, лежа на диване перед телевизором, нажимают на пульте кнопки. Интеллектуальный голод они утоляют, сидя за компьютером, играя в «стрелялки» или «догонялки».

После занятий подхожу к автобусной остановке и вижу студента Петрова и Баскетболиста. На занятии лица у них были хмурые, а тут они о чем-то оживленно разговаривают. Подходит автобус. Я сажусь на заднее сиденье, а студенты, не замечая меня, на переднее. Скоро они сошли и направились в сторону пивной, а на потоке в эти часы началась лекция.

16

На другой день случайно встречаю при выходе из больницы профессора-патанатома Петрова. С некоторых пор между нами натянутые отношения. Все дело в том, что моей ближайшей родственнице удалили полип и направили материал на гистологическое исследование. Через две недели приходит ответ: аденокарцинома, то есть рак. Я звоню Петрову. Мы хорошо знаем друг друга, здороваемся за руку и вместе написали даже в свое время научную статью.

«Вы ведь хорошо знаете, – говорю я ему, – у нас часто бывает, когда доктора тень принимают за плетень. Просмотрите, пожалуйста, сами гистологические препараты». – «Хорошо, хорошо. Но мы обычно такими диагнозами не разбрасываемся. Сегодня-завтра обязательно посмотрю».

Через два дня я вновь звоню профессору. «Нет еще, препараты не смотрел. Крутеж, по горло дел. Сейчас вот прямо скажу лаборантке, чтобы нашла препараты и положила около микроскопа. Позвоните через день».

Перезваниваю через день. «Нет еще, не смотрел, но вы трубку не кладите, мне перед вами как-то даже неудобно, сейчас я прямо в течение пяти минут препараты посмотрю. В этом сложности для меня никакой нет».

Я затаил дыхание, жду.

«Да, видите ли, тут сомнений нет. К сожалению, я вынужден вас огорчить». – «Аденокарцинома?» – «Она самая. Многоядерные клетки и все остальное. Что есть, то есть. Больше я вам ничего сказать не смогу». – «Раз так, я срочно кладу больную на радикальную операцию». – «Дело хозяйское, как поступить, вам, клиницистам, виднее».

Через три дня я являюсь в кабинет к Петрову и говорю: «Больную я госпитализировал. Назавтра назначена операция. Хирурги только просят дать официальное заключение». Профессор мнется, а затем произносит: «Тебе не нужно было торопиться». – «Как же не торопиться, если два специалиста просмотрели препараты и поставили рак!» – «Давай сделаем так, – говорит профессор Петров, словно речь идет о том, купить или не купить на базаре мешок картошки. – Я вам дам препараты, а вы их покажете заведующей патологоанатомическим отделением Республиканского онкологического диспансера. Пусть она даст официальное заключение. Одна голова, сами знаете, хорошо, а две лучше…»

«Профессор, а посылает на консультацию к вам», – сказал я заведующей отделением, которая посмотрела на меня с легкой иронической улыбкой, пробежавшей по ее губам. В глазах у нее появились искорки.

Через день она мне сказала: «Никакого рака я не нашла, да и препараты, кстати сказать, вы мне принесли не лучшего качества». – «Так почему же они не разобрались?» – спросил я. «Видите ли, – ответила она, – у женщин в матке в определенное время цикла сближаются клетки миометрия, и это вполне физиологично. В принципе, это прописные истины, а ваши патанатомы сближение почему-то приняли за многоядерные клетки. В этом вся фишка. Почему так получилось, вопрос не ко мне».

Больную я с операционного стола снял, а профессору Петрову все, что накипело на душе, не стесняясь в выражениях, высказал, но он пропустил мои слова мимо ушей и без обиняков сказал: «Ничего, у нас всякое бывает. Еще молодой, исправлюсь».

«Горбатого могила исправит», – глядя на него, подумал я.

И вот сейчас он подходит ко мне, протягивает руку и, глупо улыбаясь, спрашивает:

– Ну как там мой?

– Кто? – с недоумением спрашиваю я.

– Сын. Он же на цикле пульмонологии сейчас у вас.

Только тут доходит до моих «опилок» о чем ведет речь профессор Петров.

– Этот, извините меня, недоросль?

– Ну, зачем же вы так! Детей не выбирают. Да он уж и не такой плохой, как на первый взгляд вам кажется.

– Сидит на занятии и ничего не делает. Я даже представить не могу, как он сможет общаться с больными и работать врачом.

– Это уж мои проблемы. Я его пристрою к себе. Будет готовить и просматривать гистологические препараты. Так что вы его больно-то строго не спрашивайте. У меня в мыслях: создать даже на базе нашего отделения малое предприятие.

– Кстати, его друг Баскетболист тоже такой. Два сапога пара.

– Баскетболист – это племянник нашего бывшего замдекана. Свой парень, – сказал профессор и, ухмыльнувшись, откланялся.

«У нас в университете случайных людей не бывает», – в очередной раз подумал я.

17

В нашем вузе не одна сотня профессоров, доцентов и ассистентов и почти у всех дети идут по проторенной тропке. К примеру, у нашего шефа две дочери и обе на нашей кафедре, а про ректора я и не говорю. Младшая дочь шефа проработала всего лишь несколько лет, а заведует на кафедре коммерческими студентами, и уже доцент. Между собой мы говорим, что доцента ей дали за калым. Теперь шеф с упорством и упрямством, какое бывает у душевнобольных, проталкивает докторскую дочери. Все говорят о том, что, как только шеф уйдет по возрасту на отдых, он ей передаст на кафедре бразды правления. У остальных преподавателей нашей кафедры дети тоже окончили наш вуз, и никто из них не работает простым врачом на участке. Только у меня сын поступил в технический университет.

Медицинский университет самый дорогой среди вузов Казани. Коммерческие студенты у нас выкладывают за учебу год от года все бо́льшие и бо́льшие деньги. Конкурс большой. Вопросы и задачки на вступительных экзаменах для абитуриентов на бюджетные места такие, что их не под силу решить даже многим преподавателям школы. И это не случайно. Ведь нужно же отсечь ненужных абитуриентов. В последние годы стали принимать в вуз по результатам ЕГЭ, но от этого талантливых студентов больше не стало.

Обычно, чтобы протолкнуть свое чадо в университет, преподаватель еще ранней весной записывается на прием к ректору и имеет с ним доверительную беседу. К примеру, Салавату Зарифовичу ректор дал добро на поступление сына в университет на стоматфакультет, когда же он пришел просить за дочь, то ректор ему сказал: «Пора и честь знать». Пришлось «выходить» на секретаря приемной комиссии.

Во время вступительных экзаменов ректора в кабинете не застать; желающих встретиться с ним пап и мам абитуриентов много, и он ловко избегает нежелательных для него встреч.

Салават Зарифович в самом начале перестройки был секретарем приемной комиссии. Тогда ректором института был Ханиф Сабирович. Жил он, кстати сказать, скромно в трехкомнатной квартире.

Салават мне рассказывал, что перед приемными экзаменами он собирал всех, кто работал в приемной комиссии и говорил: «Взяток не брать», – но по неписаному закону секретари приемных комиссий, которые менялись через один-два года, поработав на хлебном месте, покупали машину и строили дачу.

Я расспрашивал Салавата о «кухне» вступительных экзаменов, но он мне всегда с самодовольным и плутоватом выражением лица говорил: «Об этом тебе никто ничего не скажет». – «Почему?» – «Об этом не принято говорить».

«Конечно, не принято, – думал я, – кто же на себя будет наговаривать».

Но Ханиф Сабирович погорел на жалобе от матери не поступившей в институт абитуриентки. Об этом мне рассказывал Салават Зарифович. Это было в бытность, когда он работал секретарем приемной комиссии.

Суть жалобы в том, что абитуриентку как будто бы пытались изнасиловать в библиотеке студенческого общежития. Причем насильником был не студент, а нелегально проживающий в общежитии разнорабочий. Мать направила жалобу ректору с просьбой проэкзаменовать дочь повторно, поскольку она в момент экзаменов находилась в шоковом состоянии.

Ректор переправил жалобу парторгу Добронецкому, который решил, что их шантажируют, и от жалобы отмахнулся. Но мать не поступившей в институт дочери на этом не успокоилась: написала жалобу министру здравоохранения, академику Евгению Ивановичу Чазову. А время-то было начало перестройки. Горбачев был на пике популярности, и все верили в начало перемен. Евгений Иванович направил в наш вуз комиссию, чтобы она разобралась во всем на месте. Но ректор ситуацию не оценил, комиссию должным образом не принял. В конечно итоге не известно, к какому выводу пришла комиссия, но наш ректор написал заявление «по собственному желанию».

Объявили конкурс на вакантную должность. Тогда это было впервые. До этого кадровая политика определялась сверху. Ректора должны были выбрать на ученом совете тайным голосованием. Правом голоса, помимо членов ученого совета – профессоров, обладала и небольшая часть делегированных на совет студентов.

На должность ректора было три самовыдвиженца: доцент Рустем Игоревич Литвинов, профессор Ильдус Анварович Латфуллин и профессор Ильхам Шакирович Насыбуллин, и началась закулисная, подковерная борьба.

Для профессора Латфуллина на первом месте было дело, он был требовательный, но не дипломат, непредсказуемый для некоторых профессоров и неудобный.

Кандидатура Литвинова серьезно не рассматривалась. Профессора и в мыслях не могли допустить, чтобы они снимали перед доцентом шапку. К тому же желательно было, чтобы ректором был нацкадр, а Литвинов по этому критерию не проходил. «Ректором у нас должен быть, – говорил тогда нам шеф, – перво-наперво дипломат». «А в чем должна состоять его дипломатия?» – спросил я его. «Чтобы сам жил и другим давал».

Выбрали ректором Ильхама Насыбуллина. Он многих устраивал. В отличие от своего предшественника, он не ютится в трехкомнатной квартире – живет на широкую ногу.

Наш шеф с ним в приятельских отношениях. Когда он только что пришел на кафедру, то мне и Салавату, а мы тогда не были у него в черном списке, он рассказывал: «При строительстве КАМАЗа, согласно договору, сотрудники института проводили диспансерное обследование инженерно-технического персонала завода. Я ездил на завод с Ильхамом Шакировичем на пару. У каждого из нас был хоздоговор – ставка старшего научного сотрудника и не более. Тогда была строгая экономическая дисциплина. Но мы все равно стригли одну овцу дважды. Ездили не одни, а прихватывали с собой по группе студентов. Они работали и набирали нам материал для докторской. Мои студенты измеряли инженерам давление, считали пульс, прослушивали сердце, легкие, снимали на портативном аппарате электрокардиограмму, а у Ильхама, бегая по цехам, измеряли шум, вибрацию, запыленность и другие параметры. Он возглавлял кафедру на санитарно-гигиеническом факультете. Потом эти данные мы обрабатывали статистически и получали нужные цифры. Меня с докторской зарубили, а Ильхам через ученый совет и ВАК проскочил». «А вас-то почему зарубили?» – спросил я шефа. «А потому, что я написал, что условия, в которых работают инженеры на заводе, способствуют развитию гипертонической болезни».

«Это не более чем отговорка, – подумал я. – Зарубили, скорее всего, потому, что ты все привык делать наширмочка чужими руками, не удосужился проработать материал, да и не хватило ума все сделать как надо, хотел, чтобы тебе докторскую студенты сделали от начала до конца». А Высшая аттестационная комиссия в то время работала добросовестно, диссертации рецензировались и «липа» не утверждалась.

А как Ильхам Шакирович стал ректором, то в гору пошел. Появились связи в Москве. Через несколько лет он уже член-корреспондент Российской Академии медицинских наук, сейчас же – ходит в академиках, и если перечислять все его звания и членства в различных советах и редакциях, то язык заплетется.

Меня как-то знакомый профессор из химико-технологического университета спросил: «За какие заслуги перед наукой ваш ректор получил академика?» Я ничего вразумительного не смог ему ответить.

Когда у нашего шефа в институт поступала первая дочь, то он как-то к нам заскочил в доцентскую и, не удержав язык за зубами, обмолвился: «Был у ректора, он говорит, что в этом году даже мышь помимо меня в университет не проскочит. Все контрольные задачки вплоть до экзаменов будут лежать в сейфе. А мне дочь по секрету за три дня до экзаменов говорит, что ее подруга каким-то образом достала контрольные задачки».

18

Помимо бюджетников и целевиков, в университете обучаются коммерческие студенты. Ежегодно за обучение они вносят на счет университета кругленькие суммы.

В отличие от бюджетников, целевики и коммерческие студенты поступают в университет по символическому конкурсу.

Если же рассматривать отдельно бюджетников, то конкурс, к примеру, на лечфак может быть на первый взгляд и не очень большой – три-четыре абитуриента на место. Но среди этих абитуриентов многие заблаговременно бронируют себе место: одним зеленый свет включает ректор, другие – каким-то образом еще до экзаменов достают экзаменационные задачки, третьим родители нанимают репетиторов из числа преподавателей, которые состоят членами экзаменационной комиссии. Поэтому, будь хоть ты семи пядей во лбу, но если у тебя нет денег или «мохнатой руки», то поступить такому абитуриенту в наш медицинский университет сможет помочь только счастливый случай.

Основная масса студентов у нас из Республики Татарстан, но медицинские кадры наш университет готовит и для Республики Марий Эл. Вступительные экзамены проходят для марийцев в Йошкар-Оле. Одно время на потоке формировали группы студентов из марийцев, и следует признать, что по интеллекту они на голову выше наших студентов, очевидно, потому, что на вступительных экзаменах там нет той степени коррупции, которая существует в нашем университете.

Что же до студентов из Чечни, Ингушетии и других южных республик, то интеллектуальный уровень у них такой, что можно говорить о слабоумии этих студентов. Им бы стоять за прилавком, а они – в медицинский.

Кроме того, уже много лет у нас на потоке формируется группа из восьми-десяти иностранных студентов. Как правило, это парни из Ливана, Нигерии, Мозамбика, Уганды и других стран Африки и Ближнего Востока, а также некоторых «подбрюшных» среднеазиатских республик.

В отличие от наших студентов, они раньше более уважительно относились к преподавателям. Почтение к старшим у них в крови. Но в последние годы у них появился ресторанный бизнес. Они, вместо того, чтобы заниматься науками, распространяют по ресторанам кальян. Приходят такие иностранцы на занятия после ночи в ресторане с затуманенной головой с большим опозданием или же вообще не ходят на занятия. В один год они проигнорировали цикл по гематологии. Приходит Саяр Файзыллович на занятия, а студентов нет. «Баба с возу – возу легче!» – подумал он. Но студенты не пришли на занятия на другой и на третий день. Тогда он стал писать докладные заведующему кафедрой. В подобных ситуациях у нас выходит, что прав студент, а не преподаватель. Насмотревшись всего в ресторанах, они перестали с почтением смотреть на преподавателей. Таким студентам ничего не стоит обхамить преподавателя даже на госэкзамене. Как-то по циклу, где изучают заболевания почек, преподаватель не поставила иностранному студенту зачет, так он ей стал угрожать и чуть ли не полез на нее с кулаками. А когда на кафедральном мы обсуждали, как быть с иностранными студентами, то исполняющая обязанности завкафедрой, «стоя по ветру», недвусмысленно произнесла, что проректор университета сказал, что эти студенты платят валюту, и за это мы должны им выдать диплом. Так же думают и иностранные студенты: раз они заплатили, то какие еще должны быть разговоры! И никто не задает себе вопрос: нравственно это или безнравственно. Помню, в один год, выдерживая атаки студентов, я один из всей кафедры, никому из иностранцев не поставил зачет, но это ни на что не повлияло. Лишь только у декана и его заместителя, когда они со мной здоровались, по лицу пробегала тень. Каждый из них мысленно как бы мне говорил: не выкобенивайся, «раз попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй». За иностранцев руководство университета – горой, как, впрочем, и за наших неуспевающих студентов. Перед сессией, к примеру, ректор издает приказ о том, что преподаватели в период погашения задолженностей неуспевающими студентами, все как один должны быть на рабочих местах и в любое время, когда студент явится, должны быть готовы принять у студента отработки и поставить ему зачет. Не хватает только еще приписки о том, что убеленный сединами преподаватель во время принятия у полоумного студента – бездельника зачета, должен стоять перед ним навытяжку.

Когда впервые появились иностранные студенты, то ректор нашему шефу дал указание: повысить требовательность к иностранным студентам и кому попало из преподавателей иностранные группы не давать, а то подумают, что у нас в университете к студентам предъявляются слишком слабее требования. Но вскоре выяснилось, что в практическом здравоохранении этих стран могут работать, так же, как и у нас, любые специалисты. Более того, руководство университета стало считать, что если кто-то из иностранных студентов останется на второй год, то это отпугнет будущих студентов, а это чревато непоступлением в университет валюты. Поэтому если у нас иностранец на зачете или экзамене мало-мало что-то лепечет, то получает тройку, а если говорит членораздельно, то четверку. Они, к примеру, без понятий, какое лечебное действие на организм оказывает преднизолон, а об антибиотиках любая бабуля, сидящая вечером у подъезда на лавке, знает значительно больше, нежели иностранные студенты.

Как-то мне на госэкзаменах пришлось наблюдать такую картину: сдает иностранец вопрос по туберкулезу. Внешне он похож на наших студентов из Чечни. На нем не по размеру короткий и узкий халат с вытачками – видимо, взял его, чтобы сдать госэкзамен, у знакомой студентки. Ответ на вопрос он не знает совершенно: не может определить по снимку, где левое, а где правое легкое, не знает, сколько в левом и правом легком долей. Для него темный лес, что изучают студенты на цикле по фтизиатрии.

«Скажите, кто у вас вел занятие?» – спрашивает студента женщина-экзаменатор. Студент молчит. «Вы что, не посещали занятия?» – «Был». – «Тогда скажите, кто у вас вел занятие: женщина или мужчина?» – «Мужик», – после длительной паузы отвечает студент. «А вот я кто, по-вашему, мужчина или женщина?» – «Баба». – «Пошел прочь от меня, наглец…» – «Обижаешь, я тоже могу», – огрызнулся студент.

В этот момент словно из-под земли перед студентом вырос заместитель декана, который контролировал на экзамене ситуацию. «Ставьте три», – сказал он экзаменатору и подальше от греха повел студента к другому столу.

А при обсуждении иностранных студентов заместитель декана сказал, что они слабо отвечают, потому что преподаватели не работают с ними индивидуально. «Если подходить принципиально, то бывают годы, когда из иностранной группы в десять человек нет ни одного студента, которого можно бы было допустить до госэкзаменов, а между тем к шестому курсу они вполне прилично говорят по-русски и занимались бы значительно лучше, если бы руководство университета не тянуло бы их за уши. Негативно влияют иностранные студенты и на наших студентов, проживая в одном общежитии».

Впрочем, бывают и исключения: несколько лет назад у нас обучался очень способный студент из Ливана. Внешне он отличался от наших студентов смуглым цветом кожи, но умные у него были черные глаза, заглянешь в них – их выражения не позабудешь. Учебники на русском языке он читал, но этим не ограничивался. Владея английским, он штудировал иностранную медицинскую литературу в подлиннике. На четвертом курсе он влюбился в русскую студентку сокурсницу и женился. После получения красного диплома, он получил российское гражданство и поступил в ординатуру на кафедру акушерства и гинекологии нашего университета.

Случайно встречаясь с этим студентом, я здоровался с ним за руку, что льстило ему, и между нами завязывался разговор.

К моему удивлению он интересовался серьезной художественной литературой и, говоря, что у нас в стране рынок победил искусство, спрашивал, что бы ему почитать из классики. «А современные детективы вас не интересуют?» – спросил я как-то его. «Нет, – не колеблясь, ответил он. – Они для приблудного читателя и ничего не вызывают у меня, кроме чувства нравственной тошноты. Их с медицинской точки зрения вообще нужно запретить. Американские ученые-психиатры установили, что подобная бандитская литература и снятые по ней фильмы вызывают у читателей и зрителей с неустойчивой психикой не только агрессию, но и депрессию».

В обоюдно интересной беседе я ему как-то сказал: «У вас недюжинные способности и целеустремленность к знаниям. Вы бы могли продолжить обучение в Америке или Европе. Зачем вы поступили к нам в ординатуру? Там уровень медицины несколько иной». На что он мне ответил: «Я стеснен в средствах. Получив российское гражданство, я учусь в ординатуре бесплатно. Но важно еще и то, что в Америке или, к примеру, в Англии мне бы еще в течение трех-четырех лет не разрешали бы брать в руки скальпель, а здесь ваши интерны и ординаторы в операционную не рвутся, а это мне на руку. Я оперирую, и не только ассистентом, но и первым номером почти каждый день. Практически научился всему. А теорию можно выучить и самостоятельно». – «У вас легкая рука? Послеоперационных осложнений не было?» – «Пока хорошо». – «А теща не обижает?» – «Хвалит», – ответил он, улыбаясь, и сплюнул через левое плечо. «А дальше-то как? Поедете к себе?» – «Наверно. У нас к докторам относятся уважительно, – и, поскольку мы ехали в автобусе, добавил: – Никто из них не ездит в общественном транспорте».

19

Сегодня у меня с группой третий день занятий. С утра студенты пойдут к больным, каждый в свою палату. Им нужно у больных с бронхиальной астмой, с хронической обструктивной болезнью легких и у больного с редкой патологией собрать анамнез: выяснить, на что они жалуются, как хронологически развивалось заболевание, где и как они лечились, какие принимали лекарства и многое другое.

Эти данные студент запишет себе в тетрадку и перейдет к объективному обследованию больного: простукает и прослушает сердце и легкие; в ряду прочего, определяя нижний край печени, намнет больному до боли живот; определит, выявляются ли у пациента те или иные симптомы. Кроме того, из истории болезни себе в тетрадку он выпишет данные лабораторных и инструментальных методов обследования и на основании этого напишет историю болезни. Кстати сказать, теперь многие студенты приносит цифровой фотоаппарат для того, чтобы не списывать с истории анализы, описания рентгенограмм и результаты прочих методов обследования. Все, что ему нужно, он фотографирует, в том числе и мобильником.

Обычно наши больные охотно идут на контакт со студентами. Это разнообразит их больничную жизнь, а вот доктора неохотно дают студентам истории болезни, говоря, что они мешают им работать.

Мне нужно проследить, чтобы все студенты пошли к больным, поэтому я обхожу палаты и контролирую, как они работают. Конечно же, ни Баскетболиста, ни Петрова в палатах нет. Захожу в учебную комнату и застаю там двух размалеванных девиц. У них в голове не учеба, а нечто другое.

Они посмотрели на меня и переглянулись между собой в том смысле, что я ненормальный – ни им, ни себе покоя не даю.

Я выпроваживаю их из учебной комнаты. Студентки вешают на шею фонендоскопы и нехотя, вразвалочку идут к больным, но сразу в палаты не заходят, останавливаются в коридоре и о чем-то еще судачат.

Через два часа работы в палатах студенты собираются в учебной комнате.

– Почему вы не работали с больными? – спрашиваю я Баскетболиста и Петрова?

– Мы были на обследовании со своими больными в кабинете УЗИ на первом этаже, – не моргнув глазом, отвечает Петров. Баскетболист не смотрит на меня, прячет глаза.

У меня образное мышление, но мне трудно представить этих студентов у постели больных, а тем более в темном кабинете УЗИ.

– Какие вопросы по больным? – спрашиваю я группу.

– Вот у меня больной Иванов с бронхиальной астмой, я у него анамнез собрал, а историю мне лечащий врач не дал, – с претензией ко мне, говорит один из студентов.

– Я тоже историю заполучить не смогла, – произносит студентка, сидящая рядом с ним.

– Обычно у нас, если студент просит вежливо историю у лечащего врача, то не возникает проблем. К тому же на первом месте в клинике не студент, а больной. У вас будет возможность поработать с историями завтра, – отвечаю я студентам.

Вопросов больше нет, и я направляю студентов к Анатолию Викторовичу в бронхологический кабинет.

Бронхоскопия – это все равно что ФГДС, только зонд бронхоскопа с лампочкой на конце проталкивается не в желудок и двенадцатиперстную кишку, а до шестого колена в бронхиальное дерево легких. На экране дисплея видна картинка слизистой и просвет бронха. Если на стенке бронха имеются наросты, то бронхолог отщипнет от «понравившегося» ему бугорочка кусочек ткани и направит его на гистологическое исследование. Кроме того, если у больного нет при кашле мокроты, то он сделает смыв с бронхов. Его направляют в лабораторию на различные исследования. Если у больного имеется абсцесс легкого, то при помощи бронхоскопа, контролируя ситуацию рентгенологически, в полость абсцесса вводится микроирригатор – проще говоря, это трубочка, через которую полость абсцесса промывается различными антисептиками. Данная процедура в несколько раз сокращает сроки выздоровления. Об этом и других возможностях бронхоскопии Анатолий Викторович увлеченно рассказывает студентам. От рождения он педагог. Ему интересно общаться с умными студентами, делиться опытом и знаниями.

Если студенты его заинтересованно слушают и задают интересные вопросы, то рассказ Анатолия Викторовича может длиться часа полтора, а то и два, но на этот раз минут через пятнадцать он звонит мне и говорит:

– Ты кого мне прислал?! Я вообще не понимаю, как ты можешь с ними заниматься целый день? Я им показываю такого интересного больного, а они не слушают. Стал спрашивать: кого ни возьми, в голове – шаром покати. Мне твои студенты испортили настроение на целый день, имей это в виду на будущее.

– Так вот и занимаюсь, – отвечаю я, – считаю дни, когда они на другой цикл уйдут.

Студенты из бронхологического кабинета возвращаются в учебную комнату с постными лицами, и я даже их не спрашиваю, было ли им интересно.

– Вам на дом была задана тема «лихорадка неясного происхождения», – говорю я студентам. – Вы должны были проштудировать методичку, которую я вам подарил. Вопрос ко всем такой: что вы понимаете под лихорадкой неясного происхождения?

Студенты словно набрали в рот воды. Все угрюмо молчат и не смотрят на меня.

– Читать вы умеете, тема за вами.

20

У нас четвертый день занятий. Скоро зачет, и некоторые студенты стали слушать меня более внимательно. Они знают: на зачете я спрашиваю только то, что мы проходим на занятии. Тема занятия «дифференциальный диагноз бронхообструктивного синдрома и лечение бронхиальной астмы». Лечение бронхиальной астмы знакомо студентам с четвертого курса. На пятом курсе они сдавали по этой теме зачет, курсовой экзамен, но многое уже позабыли.

В учебниках по педагогике написано о том, что через три месяца после изучения темы среднестатистический студент шестьдесят процентов материала забывает.

Уже лет восемь у нас на шестом курсе лечфака цикловой метод: в течение семи дней студент изучает болезни легких, столько же времени отводится на изучение болезней суставов, болезней крови, болезней почек; в течение десяти дней два раза в году у студента поликлинический цикл, на нем изучаются различные, практически значимые, наиболее часто встречающиеся в поликлинике заболевания; по две недели отпущено на гастроэнтерологию и кардиологию. Вот и вся терапия! Не успеет студент освоиться на одном цикле, ему уже нужно бежать на другой цикл. А между тем в Институте усовершенствования врачей на каждый из этих циклов отводится два, а то и четыре месяца.

Таким же образом студенты проходят на шестом курсе хирургию и акушерство с гинекологией. Кроме того, отдельно выделены циклы по инфекционным болезням, лечебной физкультуре, организации здравоохранения и СПИДу.

Циклов так много, что разбегаются глаза. Студент получает так много информации, что не может удержать ее в голове. В конце учебного года в зачетке у студента преподаватель ищет свободную строку, где бы он мог написать свой предмет. Тогда как раньше все было иначе. На шестом курсе была субординатура, студент уже на пятом курсе определялся, кем он будет: терапевтом, хирургом или акушером-гинекологом.

На нашей кафедре будущие терапевты проходили внутренние болезни более длительно и углубленно. Субординаторы на шестом курсе, словно доктора, под руководством преподавателей заполняли истории болезни и лечили больных. Когда отменили субординатуру, то практически у всех преподавателей мнение было одно: напрасно.

«Почему вы не готовитесь к занятиям?» – порой спрашиваю я студентов. «А мы не будем терапевтами», – в большинстве случаев отвечают они.

Так происходит, потому что терапевтам менее всего перепадает от больных.

Один знакомый участковый врач мне до повышения окладов рассказывал: «Я получаю шесть тысяч рублей и столько же делаю на справках, на больничных листах, продаже пищевых добавок. Кручусь с утра до вечера, как белка в колесе. В душе страдаю от того, что грешу, ибо я в первую очередь гляжу больному на руки, а уж потом ставлю диагноз и лечу, но иначе не могу. У меня больная жена и двое детей».

Повысили до пятнадцати тысяч оклады участковым врачам, но от этого они не стали умней, да и психология докторов от этого не изменилась.

А между тем в Москве чиновники Министерства высшего образования полагают, что раз наши студенты прошли на шестом курсе так много циклов, то знают все. Впрочем, так оно и есть по отчетам на бумаге.

При этом следует заметить: наши студенты ничем не хуже студентов столичных вузов. Система одна. До перестройки, когда были деньги для командировок, мы, преподаватели, один раз в пять лет ездили в Москву, чтобы повысить квалификацию, и знаем о столичных студентах не понаслышке. Мне даже пришлось проводить со столичными студентами практическое занятие. В столице у студентов выпендреж, они выше задирают сопливый нос, а в остальном они ничем не отличается от наших студентов.

21

Повторение – мать учения. Мы штудируем лечение бронхиальной астмы. Практически штудирование сводится к тому, что я, начитываю, как на лекции, тут же задаю вопросы, чтобы разнообразить занятие, сам же на вопросы отвечаю, демонстрирую снимки, провожу клинический разбор больных, а студенты записывают, что считают нужным, в тетрадки. «Так вести занятие не педагогично, – говорит наш шеф. – На шестом курсе студент должен теорию знать, а вы только должны показывать симптоматику заболеваний на больном и проводить дифференциальный диагноз».

Он словно в неведении, что у среднестатистического студента в голове пусто, и если с ним разбирать сложного больного, то в лучшем случае он будет глупо смотреть на тебя. Поэтому студентам нравится, когда преподаватель раскрывает тему, причем не по учебнику.

Акцент на теорию я еще делаю потому, что шестой курс это практически последний рубеж. В дальнейшем будущий доктор будет предоставлен сам себе, и никто уже ему не будет начитывать лекции, по крайней мере в течение ближайших пяти лет, а затем он может попасть, при благоприятных обстоятельствах, на курсы в институт усовершенствования врачей. Кафедра постдипломной подготовки имеется и в нашем университете. На цикл там набирается до сорока и более врачей, как городских, так и из районов республики. Но как только начинаются занятия, врачи, словно нерадивые студенты, разбегаются. Из сорока лекции слушают десять-двенадцать курсантов. По окончании цикла докторам выдается бумага, что они по определенной дисциплине прошли специализацию. Бумага эта необходима, чтобы доктор прошел переаттестацию, к примеру на высшую врачебную категорию.

Что же до учебников, по которым занимаются наши студенты, то написаны они дубовым языком и в профессиональном отношении не лучшим образом.

К примеру, раздел по пульмонологии написан нашим профессором-фтизиатром, который сам никогда не работал практическим врачом и не лечил от начала до выздоровления больных, болевших, к примеру, пневмонией или бронхиальной астмой. Он теоретик и не знает нюансов клинического течения и лечения многих заболеваний.

Наши преподаватели в большинстве своем не владеют пером, но зуд написать учебник – у многих, в том числе и у нашего шефа, большой. К тому же при переизбрании по конкурсу на очередной пятилетний срок, написание учебника идет в зачет.

Когда наш шеф стал заведовать кафедрой, а было это еще до перестройки, то вызвал к себе ассистентов, которые преподавали студентам поликлиническую терапию и многозначительно вполне серьезно произнес: «Вы уже созрели до написания учебника, пишите, чем больше, тем лучше. Я буду у вас соавтором и рецензентом».

Недолго думая, преподаватели обложились литературой и все что попало под руку слизали в свой учебник. В конечном итоге получилась пухлая папка. Шеф, от удовольствия шмыгая носом, прочитал и одобрил. Учебное пособие отослали на рецензию в Москву. Тогда с изданием учебной литературы было намного строже. Через три месяца на имя ректора возвращается почтой пухлая папка и рецензия, в которой замечаний – на десять страниц машинописного текста. В конце рецензии заключение: «Авторы учебного пособия сами в достаточной степени не владеют материалом. Данное учебное пособие не научит, а только запутает студентов и его публиковать не следует». Ректор заключение рецензентов прочитал и в адрес шефа красным фломастером поперек папки большими буквами нелитературным языком написал несколько нелицеприятных предложений.

Теперь же, тот, кто задался целью написать учебное пособие или даже монографию, свою мечту осуществит, были бы деньги, и за примером ходить далеко не нужно.

Звонит мне как-то редактор Казанского медицинского журнала Виталий Сергеевич Давыдов и говорит: «У нас в редакции был некто Накип Каштанов. Он работает у вас в поликлинике РКБ и, кстати сказать, член Союза писателей Республики Татарстан, член Союза журналистов Российской Федерации. Принес для публикации статью, но мы ее даже не стали отсылать рецензентам. Пробовали читать и сверху вниз, и задом наперед – филькина грамота, даже обладая большим воображением, ничего не поймешь. То, что он путает падежи – это еще объяснимо, видимо, подражает Шаймиеву, но то, что он в статье написал, смахивает на бред душевнобольного». – «А о чем статья?» – «Судя по названию, про храп». – «Про какой храп?» – «Надо понимать, он хочет с научной точки зрения объяснить, почему во время сна люди храпят, накатал максимальный объем – двенадцать машинописных страниц». – «Так это же давно известно». – «Да. Я автору статью возвратил, что было для него полной неожиданностью, и порекомендовал обратиться к тебе. Прочитай статью и, если есть возможность, изложи ее русским языком, вдвое сократи. Он включит тебя в число соавторов».

Каштанова Накипа мы в РКБ знаем как никчемного врача. Его аттестовал на категорию главный пульмонолог Республики Татарстан профессор Визель и после принародно говорил: «Такого, что он говорил, я еще не слышал даже от двоечников студентов!»

Когда я бегло прочитал статью Накипа, то сразу же понял, что он безграмотно списал весь материал с чужой статьи, опубликованной лет пятьдесят назад, из какого-то ненаучного журнала. Но не просто списал, а перелопатил материал, чтобы его осовременить, на свой лад так, что получилась лабуда, которую при всем желании, задавшись целью, не напишешь. Статью я Накипу возвратил, но этим его зуд к писательству на медицинскую тему не поубавил. Через несколько месяцев он приходит ко мне и кладет на стол талмуд.

«Что это?» – спрашиваю я его. «Написал книгу по медицине. Для меня это ничего не стоит». – «На какую тему?» – «Про инфаркт, эмболию. Тебя все знают, напиши положительную рецензию».

Рецензию, конечно же, я писать не стал и тут же автору его «научный труд» возвратил. Через несколько месяцев захожу я к Анатолию Викторовичу в рентгенологический кабинет. Он в расстроенных чувствах мне показывает книгу Накипа Каштанова и говорит: «Я сделал глупость, подмахнул Никипу, не читая его галиматьи, рецензию, а он даже название книги безграмотно написал. Как только ее опубликовал, мне с глупой дарственной подписью подарил экземпляр. Книга называется «Гангрена легких. Эмболия легких. Тромбоз. Инфаркт легких». Ну, разве может быть эмболия легких! Нужно было написать: эмболия сосудов легочной артерии. А он эту книгу распространяет среди врачей и студентов. Делает бизнес». «Ты вообще не имел оснований писать на его книгу рецензию. Ведь ты же рентгенолог, а не клиницист. Сапоги должен тачать сапожник…» – заметил я, на что Анатолий Викторович сказал: «Да как-то было неудобно отказать. Ведь мы часто по работе встречаемся, здороваемся за руку».

Проходит еще несколько месяцев и появляется очередная книга Накипа Каштанова: «Трактат о врачевателе». В ней в восторженных тонах повествуется о нашем шефе как о «замечательном ученом, враче, человеке, о его жизненном и трудовом пути и творческой деятельности». Надо полагать, книгу про себя написал шеф, затем над ней работал редактор, а подписал трактат Накип. Ключевые слова «мертвого текста»: талантливый, честнейший, выдающийся, всемирно известный, гениальный. Когда проходили очередные госэкзамены, книгу студентам и преподавателям раздавала старшая дочь шефа.

22

Во второй половине занятия староста группы докладывает в учебной комнате историю болезни больного, страдающего бронхиальной астмой. Докладывает бессвязно, корявым языком. Слушать его – мука. Современная молодежь в большинстве своем не читает художественной литературы – отсюда и косноязычие.

Затем мы идем в палату и разбираем симптоматику на больном.

Когда заканчивается занятие, я в очередной раз думаю: «Слава те господи, еще один день занятий с этой группой прошел!» На душе становится легче. Завтра мы разберем тему «дифференциальный диагноз диссеминированных процессов в легких». В последний день цикла я устрою группе с пристрастием зачет, и они уйдут на нефрологию изучать болезни бочек.

На следующий день я занятие веду совсем не так, как изложена тема в учебнике. При наличии диссеминированного процесса в легких перво-наперво следует исключить мелкоочаговую двухстороннюю пневмонию, а в учебнике про пневмонию ни слова. Не найдете вы в учебнике и алгоритма постановки диагноза, когда диссеминированный процесс протекает с высокой лихорадкой, а ведь это неотложные состояния, когда действия доктора должны быть выверены до мелочей, иначе все может закончиться летально.

Обо всем этом мне приходится студентам говорить, а затем я показываю на стопку рентгенограмм и после многозначительной паузы продолжаю:

– Перед вами подборка рентгенограмм больных, страдающих диссеминированными процессами легких. Почти все они были направлены в РКБ из районов республики, и ни в одном случае не был поставлен своевременно и верно диагноз. Очевидно, вы думаете, что у меня деструктивный склад ума, но я не могу сказать иначе. При неясном диагнозе больные направляются в РКБ, как правило, не раньше чем через три месяца от начала заболевания. За это время в легких уже происходят необратимые изменения, возникает пневмосклероз, который приводит к необратимой тяжелой дыхательной недостаточности.

Далее я привожу клинический случай:

– Престижный пациент – директор одного из предприятий Альметьевска, кстати сказать, это его и погубило, поскольку с пристрастием к нему отнеслись доктора. Так вот, у этого пациента возникли боли за грудиной. Врачи заподозрили стенокардию и направили его на коронарографию. При введении контрастного вещества в сосуды сердца было выявлено их сужение. Больному была проведена операция аортокоронарного шунтирования, но после операции стала по нарастающей подниматься температура. Отчего она возникла, долго не могли понять, но когда на очередном рентгенологическом снимке легких были выявлены мелкие очаги затенения, то доктора пришли к заключению, что у больного возникло осложнение – послеоперационная мелкоочаговая пневмония. Больного направили на долечивание в терапевтическое отделение медсанчасти нефтяников города Альметьевска, которое оборудовано по последнему слову техники. Больной пролежал в стационаре четыре месяца. За это время какие только обследования ему, большей частью без показаний, не проводили, какие только лекарства не назначали. Он похудел на двадцать килограмм. А когда стало видно, что больной погибает, его направили в РКБ. В пульмонологическом отделении РКБ больному был выставлен диагноз «системный васкулит».

По глазам студентов, которые молча, исподлобья смотрят на меня, я вижу, что они мало чего знают об этом заболевании, и говорю о том, что в основе системного васкулита лежит аутоиммунное поражение, в данном случае сосудов сердца и легочной артерии, что васкулит, а не атеросклероз, привел у больного к сужению коронарных сосудов, а операция привела к обострению заболевания.

– Если бы больной был простой мужик, его бы четыре месяца в стационаре не держали, сразу бы направили в РКБ, – подал голос Петров. Лица студентов оживились.

– В продолжение вашей мысли скажу, – глядя на Петрова, говорю я, – В ежегодном послании Президент нашей Республики сказал, что наибольшее количество жалоб от населения в прошлом году в аппарат Президента поступило не на милицию, не на гаишников, а на наше здравоохранение. Причем жалобы поступают в большинстве своем не потому, что имеет место сложность или запутанность клинических случаев, в которых доктора не смогли разобраться, хотя и это имеет место, а вследствие невнимательности докторов к больным, халатности и взяточничества.

Студенты, молча, угрюмо, но с пониманием, о чем я говорю, продолжают смотреть на меня.

– Поставить диагноз больному, тем более своевременно, с диссеминированным процессом в легких вы не сможете. Знаний у вас нет, опыта нет, ума – «палата номер шесть», – при этом по губам студентов не пробегает улыбка, не потому, что у них отсутствует чувство юмора, а потому, что никто из них не читал А. Чехова. – Поэтому ваша задача перво-наперво исключить у больного пневмонию, назначив антибиотики. Если в течение двух-трех недель нет положительной динамики, направляйте больного в РКБ. Если же вы считаете, что у больного возможен онкологический процесс, то направляйте больного в онкологический диспансер. Там больного обследуют и, при отсутствии онкопатологии, опять же направят в РКБ. Если вы заподозрили туберкулез, направляйте в Республиканский тубдиспансер. Главное, поступить верно тактически, а не смотреть, ничего не предпринимая, бездумно на больного. При очень тяжелом состоянии пациента вызывайте, если вы работаете в районе, консультанта из РКБ на себя по линии санавиации.

Студенты со мной соглашаются, а студент Петров, не моргнув глазом, говорит:

– Это мы сейчас плохо соображаем, а проработаем лет пять, будем щелкать диагнозы как орешки.

– «Рожденный ползать, летать не может!» – говорю я, глядя на подпухшее лицо студента.

Петров угрюмо смотрит на меня. У двоечников и троечников в фаворе другие преподаватели.

23

В последний день занятий у нас зачет. Если я буду задавать вопросы по всей пульмонологии, то некоторые студенты из этой группы будут ходить ко мне весь год. Поэтому я спрашиваю только те темы, которые мы проходили на занятии. У студентов темы законспектированы в тетрадках. Казалось бы, прочитай свои записи, материал по предыдущим курсам знакомый, практически значимый, и ответь. Ан нет! Все упирается в способности. Известно, что слабоумие бывает не только врожденное, но и приобретенное. Оно развивается от бездеятельности и лени, и это видно на наших студентах. У многих из них детренирован мозг, но есть и такие, у которых слабоумие врожденное.

А между тем у нас в больницах нередко среди медсестер можно встретить расторопных, умных, работающих за мизерную зарплату, на одном энтузиазме, девушек.

Я знал медсестру, которая поставила перед собою цель стать врачом и раз за разом поступала в мединститут шесть лет подряд, наконец, поступила.

Помимо способностей к наукам у нее был талант человечности. Антон Павлович Чехов писал о том, что, не имея таланта человеческого, а в основе его – доброе, откликающееся на чужую беду сердце, нельзя быть, будь ты семи пядей во лбу, хорошим врачом. Как хороший актер отражает в себе чужие движения и голос, так и доктор должен отражать в своей душе чужую боль. К сожалению, этот талант совершенно не учитывается при поступлении абитуриентов в медуниверситет. Тогда как во многих медицинских университетах Европы студент ежегодно подписывает хартию, где прописаны деонтологические основы поведения врача.

Знал я также еще одну медсестру. Это была редкой красоты девушка. В ее умных выразительных глазах так и светилась чистая душа. Она мне говорила: «Из нашего школьного выпуска к вам в институт поступили двое ребят. Оба учились с грехом пополам на тройки, а у меня в аттестате всего одна четверка. Я три года уже поступаю и все не могу набрать нужного балла».

Но затем она купила билет в Москву и попала на прием к министру здравоохранения. Было это в начале восьмидесятых. Зашла она к министру в кабинет, стала рассказывать и разрыдалась. И он, убеленный сединой академик, растерялся, стал ее по-отечески отпаивать чаем, успокаивать. Она ему прямо сказала: «Проэкзаменуйте честно меня». Министр задал ей только один вопрос: «Кто у вас родители?» – «Папа инвалид войны, а мама работает медсестрой в больнице».

Министр вызвал секретаря и распорядился издать приказ о зачислении ее студенткой мединститута на первый курс.

Когда она показала приказ декану, то он ничего вначале не мог понять, побежал к ректору. Приказ они оспаривать не стали.

Закончила она, как и следовало ожидать, институт с красным дипломом и стала прекрасным врачом.

24

Я не случайно говорю студентам:

– Заходите ко мне в кабинет сдавать зачет по двое или же по трое – это для того, чтобы каждый мне отвечал не с глазу на глаз, а на виду у товарищей, и не было кривотолков.

В течение получаса никто не заходит. Студенты сидят в учебной комнате и, уткнувшись в свои записи, зубрят, словно у них до этого не было ни минутки свободного времени.

Наконец в дверь робкий, тихий стук. Она медленно открывается. Обычно первыми идут сдавать зачет отличники. Они держатся уверенно, раскованно. Я с ними на равных люблю поговорить не только о пульмонологии, но и о том, какую они выбрали в медицине специальность, где будут по окончании университета проходить интернатуру, где работать. Но в этой группе нет таких студентов.

В кабинет робко входят, словно напуганные, со столбняком в лицах, две невысокого роста, нескладные, некрасивые девицы. Про таких студентов Салават Зарифович говорит: «Пристукнуты несильно за углом мешком!»

– Проходите смелее, присаживайтесь.

Они кладут передо мною на стол истории болезни, написанные от руки.

Я бегло просматриваю исписанные листки. Почерк, как курица лапой, но диагнозы написаны верно. Это потому, что они зашли в ординаторскую, взяли истории болезни и с титульного листа диагнозы списали. Лечение тоже таким же образом верно написали. Если девушек по историям болезней поглубже спросить, что к чему, то они запутаются и не смогут ответить, но я не придираюсь, истории им, беря грех на душу, зачитываю, хотя знаю, какие из них получатся врачи. В большинстве своем об интеллекте студента можно судить по выражению его лица, внешнему виду, а уж как откроет он рот и начнет говорить, можно ставить оценку.

– Вот вам простейший вопрос, – обращаюсь я к ним, – каков спектр действия на патогенную флору пенициллина?

Обе, словно глухонемые, смотрят перед собой.

– Вопрос понятен?

– Понятен.

– Я вас слушаю.

Молчание затягивается.

– На грамположительную или грамотрицательную флору действует пенициллин? – задаю я наводящий вопрос.

– На грамотрицательную, – отвечает одна из студенток.

– Вон даже как!

– На грамположительную, – отвечает другая студентка.

– Ну, хорошо, – не без иронии говорю я и задаю им вопрос на засыпку: – Скажите, пожалуйста, какие бактерии относятся к грамположительной и какие к грамотрицательной флоре?

Обе молчат, и для меня все с этими студентками ясно, но я еще их не выпроваживаю из кабинета, ибо в этом случае они будут говорить, что я их толком не спрашивал и завалил, а они учили и пульмонологию знают.

– Мы не думали, что вы нас так будете про антибиотики спрашивать, спросите нас лучше про бронхиальную астму. Честное слово, мы вчера не как другие – и учебник, и записи свои в тетрадке читали, – говорит одна из студенток.

– Зубрежка – хорошо, но нужно и понятие.

На вопросы по тромбоэмболии, по бронхиальной астме девочки мне с грехом пополам совместно отвечают. Темы эти я им зачитываю, но не за знания, а за удовлетворительное прилежание. На занятиях они сидели тихо, как мышки, что я ни говорил, записывали и истории болезни большие по объему написали. К тому же из группы я должен кому-то зачесть, иначе меня просто не поймут, будут говорить, что я придираюсь, спрашиваю тенденциозно.

– Антибиотики остаются за вами, – говорю я девочкам на прощание и делаю в учебном журнале пометки.

Уходят они от меня, кажется, довольные.

С четверть часа никто в кабинет на зачет не заходит. Но вот дверь открывается и появляется нечесаная голова студента.

– К вам можно?

– Заходите, заходите, не бойтесь.

– Слишком строго спрашиваете.

– Если я буду строго спрашивать, то вы будете ходить ко мне до госэкзаменов.

Я указываю парню на стул. Он садится напротив меня. Большой рот, кривой нос, лицо в угрях, а глаза то бегают, то глядят под ноги или в сторону. Вся его фигура, долговязая, нестройная, с большой головой на сутулых узких плечах возбуждает чувство неприятное. Раньше такие парни проходили обучение в ПТУ, а теперь – в университете. На занятиях он сидел рядом с Петровым и Баскетболистом и, беря с них пример, практически ничего не записывал в тетрадку.

На нем помятый халат, сам он не брился несколько дней, длинные волосы не причесаны, коричневая вельветовая рубашка на две пуговицы не застегнута, ворот ее завернулся. Сейчас практически никто из студентов не ходит на занятия в белой рубашке, а уж про галстук и говорить не приходится. Глядя на него, я думаю: «Завалю».

– Ваша фамилия?

– Мочалкин.

Студент кладет на стол передо мною написанные им истории болезни. Написаны они, чтобы был объем, крупными буквами, на каждую историю неполные две странички. Конечно же, все это он с девочек списал.

– Вот вы пишете, – говорю я ему, просматривая истории болезни, – что при бронхиальной астме назначается сальбутамол.

– Пишу.

– К какой группе препаратов он относится? – спрашиваю я дружелюбно.

– Сальбутамол?

Я киваю головой.

– Он эта… в ингаляциях.

– Вопрос не об этом.

Студент шарит в своей пустой голове, но ответа не находит; при этом на его лице нет игры чувств.

– Вам вопрос понятен?

– Вы меня в каком смысле спрашиваете?

– В фармакологическом.

– Вы спросите меня по-другому, – говорит студент. По его лицу пробегает плутоватая улыбка.

«А ты не совсем такой глупый, как на первый взгляд кажешься», – думаю я про студента и спрашиваю:

– Тогда скажите, сальбутамол купирует или предупреждает развитие приступа бронхиальной астмы?

Мочалкин нахмурился, его губы беззвучно шевелятся. Он вспоминает то, о чем мы говорили на занятиях, но вспомнить не может.

– Предупреждает, – отвечает он наугад и смотрит на меня, определяя по выражению моего лица, правильно он ответил или нет.

Я смотрю на него, как на неинтересного для меня человека.

– Нет, купирует, – изменяет он ответ.

– Прыгаете.

«Прогнать или еще поспрашивать?» – мысленно задаюсь я вопросом.

– Все знать невозможно.

– Тогда еще вам вопрос: в чем различие между внебольничной и больничной пневмонией.

Мочалкин молчит. Он сознает, что «на шару» проскочить пульмонологию ему не удалось и смотрит на меня неприязненно. Обычно такие нахалы-студенты раз за разом приходят неподготовленными к преподавателю на зачет и берут его измором.

– Ну, что ж, – спокойно говорю я, как о нечто само собой разумеющемся, – к сожалению, нам придется еще раз встретиться.

По губам Мочалкина пробегает плутоватая улыбка. Наверняка он в это время думает, что глупый я человек, что другой на моем месте расписался бы в зачетке и не тратил на него зря лишнего времени.

– А вообще как вы учитесь? – спрашиваю я его.

– Я?

– Какие у вас оценки в зачетке?

– Международные.

– Как это понимать?

– Тройки. Мне больше не надо.

– У нас тройка все равно что двойка.

– Преподаватели ставят.

– А ведь вы, если бы не лень, могли бы заниматься значительно лучше.

– Мог бы. Некоторые у нас вообще дураки, а глядишь, который раз получают на экзаменах даже пятерки.

– А работать с такими знаниями как будете? Вы об этом думали?

– Как все. Я не хуже других.

– Вы уже определились со специальностью?

– К себе поеду, в Челны. У меня отец в горздраве, пусть думает.

«Папаня тебя и пристроил в университет. У нас дети начальников от здравоохранения, как правило, идут по стопам родителей», – подумал я, в то время как студент разболтанной походкой направился к двери.

25

Входят сразу четыре студентки.

– Можно мы вместе? – спрашивает одна из них.

– Проходите, рассаживайтесь.

Я к девочкам в очередной раз приглядываюсь. Одна из них среднего роста, хорошо сложена, миловидная, немного косенькая, с вздернутым носиком, красными аккуратными губками, белокурая, пухленькая; остальные – серые мышки.

Девочки плечом к плечу, садятся на диван, который стоит у дальней стены. Я предлагаю студенткам пересесть поближе ко мне на стулья, но они дружно:

– Нам так удобнее.

– Хорошо. Кто из вас может назвать основные группы антибиотиков, а также по два-три антибиотика из каждой группы и сказать, на какую флору они действуют.

Коллегиально девочки группы антибиотиков назвали и набрали в рот воды.

– Какие антибиотики относятся к аминогликозидам и спектр их действия? – более конкретно задаю я вопрос.

Отвечают студентки в несколько голосов, но невпопад.

– Почему плохо подготовились?

– Мы учили, – говорит белокурая студентка.

– Названия у всех антибиотиков разные, – вторит ей подружка.

– Разумеется, разные.

– Чтобы выговорить, язык поломаешь, так плохо запоминаются.

– Вы уже шесть лет учитесь. Начиная с четвертого курса, на фармакологии и на всех клинических кафедрах речь идет о лечении тех или иных заболеваний антибиотиками. Вопрос этот важный и для вас не новый. Антибиотики вы должны знать как таблицу умножения. Без этого вы не сможете грамотно лечить не только пневмонию, но и другие заболевания, в основе которых лежит бактериальная агрессия.

– Нас до этого про антибиотики так не спрашивали.

– Это не имеет значения.

Наступает пауза. Девочки между собой переглядываются. Наконец одна из них, делая мне глазки, говорит:

– Мы вас очень просим, поставьте нам зачет авансом, а мы обещаем вам, антибиотики к госэкзаменам выучим.

– Выучим к госэкзаменам, обязательно выучим, – поддерживают ее подруги, – ну, уж поставьте.

– Свежо предание… – говорю я, не без усилия сгоняя с лица набегающую улыбку.

Девочки улавливают перемену в моем настроении и продолжают просить.

– Ну, хорошо. Я вас просил сфотографировать таблицу с антибиотиками и вклеить фото себе в рабочие тетрадки. Вы сделали это?

Девочки потупили взгляд, затем вполголоса начинают между собой обсуждать, у кого есть цифровой фотоаппарат. Они начинают меня заверять, что таблицу обязательно сфотографируют.

– Как будут фотографии, вы их мне покажете.

– И вы нам антибиотики зачтете?

– Не торгуйтесь.

Студентки покидают кабинет, а я думаю: «Вот я им за незнание антибиотиков не ставлю зачет, а задай сейчас десяти участковым врачам вопрос «Чем отличается по спектру действия пенициллин от ампициллина?», и будет очень хорошо, если двое из них на него смогут правильно ответить.

Из всей этой слабой группы только две девочки и то только наполовину сдали зачет, тогда как обычно из среднестатистической группы в пятнадцать студентов с первого захода по пульмонологии получают зачет семь-девять студентов.

Что же до Баскетболиста, Петрова и двух «заштукатуренных» студенток, то они вообще ко мне в кабинет сдавать зачет не зашли, и я подумал: «Будут звонки. Кто-то при зачислении в университет на тех студентах, которые не сдали мне сегодня зачет, погрел руки, а мне с ними – майся! А уж про больных, которых они будут лечить, нечего и говорить. Про будущую врачебную деятельность этих студентов можно сказать одним словом: слезы!»

Я иду в учебную комнату, поправляю столы, скамейки, висящие по стенам таблицы, и думаю: «Слава богу, ушли! Какая, интересно, будет следующая группа? Ах, вспомнил: Саяр Файзыллович говорил, что придет от него ко мне с гематологии восьмая группа. По его словам: хуже некуда! За сорок пять лет педагогической деятельности он не встречал еще таких!»

26

В пятидесятые – семидесятые годы прошлого века на базе Республиканской клинической больницы заведовал кафедрой госпитальной терапией выдающийся ученый – клиницист профессор Залман Израилевич Малкин. Старожилы рассказывают, что тогда сотрудники кафедры и доктора клиники жили одной семьей. Соберутся все за одним столом, скажем под Новый год, первый тост произносил Залман Израилевич. Он говорил: «Нам-то сейчас за столом хорошо, мы будем веселиться, а каково сейчас страдающим больным, которые лечатся в нашей клинике!» – и всегда первый тост произносил за здоровье больных.

Сейчас по праздникам мы тоже периодически собираемся, но порознь: кафедральные отдельно, больничные отдельно. И никто за столом не вспоминает о больных, которые лежат в нашей клинике, тем более о больных, которых лечат наши выпускники. Первый тост шеф произносит за преподавателей кафедры, главное, чтобы нам жилось хорошо.

Не вспоминает на совещаниях о больных ни ректор, который является председателем приемной комиссии; это она отбирает из большого числа абитуриентов будущих студентов в наш университет; не вспоминает о больных ни проректор по учебной работе, ни декан. Более того, наш деканат, вместо того чтобы отсекать нерадивых студентов, с усердием протаскивает двоечников за уши с курса на курс. Не вспоминают о больных и профессора – заведующие клиническими кафедрами, ни преподаватели. Больные, словно не живые существа, где-то там, далеко, по другую сторону университетской жизни. Жизнь больных, с ее печалями и горестями нам кажется совсем не интересной. Каждый из нас решает свои меркантильные задачи и не видит ничего дальше носа своего. Впрочем, есть редкие исключения, но они не скрашивают общей картины.

В зарубежных вузах, если студент не сдал экзамен или зачет, то, пожалуйста, пересдавай, только за плату, пополняй институтскую кассу. И нашим бы вузам перенять эту систему, тогда бы успеваемость среди студентов возросла. Но на это новшество руководство нашего института не идет и, видимо, неспроста.

Когда-то очень давно у нас в институте говорили, что если студент не сдал зачет, то преподаватель может принять зачет у него повторно. Если же и на этот раз студент не получает зачет, то на третий раз зачет у него принимают коллегиально несколько преподавателей, и решается вопрос о его отчислении. Так должно в принципе быть, но у нас сдача зачетов проводится по-иному. Некоторые студенты сдают мне зачет столько раз, что я сбиваюсь со счета. Первые три раза он подходят неподготовленными, думая взять измором, а затем начинают учить. Наш деканат дает возможность студенту погашать долги хоть двадцать раз. Кстати сказать, работа в деканате – отнюдь не из легких, и получают за нее работники деканата совсем небольшие деньги, в отличие от проректоров, которые на контракте, но за свое место они держатся.

Я как-то одного знакомого профессора химико-технологического университета спросил: «Скажите, у вас в университете много учится недоумков?» – «А как же без дураков. Их никто не сеет – сами рождаются», – с легкой улыбкой на губах, с хитрецой посмотрев на меня, ответил он. «И как же вы ставите им зачеты, переводите с курса на курс? На некоторых факультетах у вас одни формулы, нужно понятие и логическое мышление, а не зубрежка». – «Лично я ставлю на экзаменах тройки и – с глаз долой. У меня нет времени устраивать им переэкзаменовки». – «А как выходят из положения преподаватели, которые ведут практические занятия?» – «По-разному: кто, занимаясь репетиторством, делает на этом бизнес, а можно дать контрольное задание и уйти из класса. Студенты, оставшись одни, что нужно спишут друг с друга или с учебника». – «Поэтому-то наши дипломы и не признаются за рубежом».

Профессор с удивлением посмотрел на меня и сделал выразительный жест рукой в том смысле, что он не желает вести на эту тему бесполезный разговор.

У нас каждый преподаватель оценивает знания студентов своей меркой. Когда от меня ушла группа, где были Баскетболист и Петров, я подошел к Саяру Файзылловичу и его спросил: все ли студенты из этой группы у него по гематологии получили зачет?

Саяр Файзыллович, нахмурив брови, стал вспоминать, хоть эта группа только что ушла от него, а затем спросил:

– Это, где один студент под два метра?

– Да, Баскетболист.

– А что, – сказал он, словно оправдываясь, – на занятия они ходили, сидели, особенно не шумели. Эта группа еще ничего. Если мне не изменяет память, я их всех аттестовал.

Затем Саяр Файзыллович как-то по-особенному на меня посмотрел, при этом по его лицу пробежала судорога, и изменившимся голосом произнес:

– Вы зря эту группу хаете, а вот в восьмой группе я только одному студенту поставил зачет. Остальным я еще покажу, – сказал он со злобой, всем телом затрясся и, что на него было совсем не похоже, потряс кулаком над головой. – Пока они были у меня на гематологии, я жил только на транквилизаторах, лишился покоя и сна, думал, сведут они меня в могилу. Я их еще погоняю, заставлю по всей гематологии, как и положено, писать тесты. Они мне в жисть зачет не сдадут.

– Я думал, что не может быть слабее студентов, которые были только что у меня.

– Два парня из восьмой группы, которая к вам придет, вообще, на студентов не похожи.

– На кого же они похожи?

– Когда к вам придут на пульмонологию, увидите.

Саяр Файзыллович отвернулся от меня и направился к себе в кабинет, представляя собой комок нервов.

27

На другой день, направляясь в учебную комнату, я подумал: «Раз студенты из восьмой группы Саяра Файзылловича, который на все смотрит сквозь пальцы, допекли, значит, они имеют над собой надежную «крышу», но я не потерплю, чтобы недоумки, как на балалайке, играли на моих нервах», – открываю дверь в учебную комнату и уверенно вхожу к студентам.

К началу занятий подошли три девочки и парень. Приветствуя меня, они неохотно встали.

– А где остальные? У вас по списку должно быть четырнадцать студентов.

– Задерживаются, сейчас подойдут, – равнодушно ответила, не глядя на меня, роясь в сумочке, одна из студенток.

По всему было видно, что группа с гематологии пришла разболтанная. Обычно на первое занятие опаздывает не более трех студентов, а тут почти вся группа.

– Ну что ж, собирайтесь, я через десять минут подойду, – сказал я и вышел.

Через четверть часа подошли еще три девушки и парень.

– Два опоздания считается за пропуск. Чтобы его отработать, вам нужно будет написать от руки по заданной теме реферат. За два пропущенных занятия помимо реферата нарисуете таблицу.

– Объем реферата большой? – спрашивает с короткой стрижкой чернявый студент. Одет он неряшливо: халат неглаженый, рубашка из джинсовой ткани на две верхних пуговицы, так же как и халат, не застегнута.

– Не менее семи листов объемом А4.

– У-у-у…

– Причем строка к строке, убористым почерком.

– Нигде такого нет.

– Ваша фамилия?

– Магомедов.

– Откуда вы?

– Из Чечни.

– Вы совсем не похожи на студента. Приведите себя в опрятный вид, застегните рубашку.

– А по телевизору у всех так, сейчас никто верхние пуговицы у рубашки не застегивает, – говорит студент, и с неохотой приводит себя в должный вид.

– Вы пока еще студент, знайте свое место.

В это время за дверью учебной комнаты кто-то стал громко разговаривать. Дверь открылась, входят два парня.

Первым вошел студент невысокого росточка, щупленький, верткий, волосы ежиком, лицо нахальное, а вместо глаз словно два слизняка. Второй студент грузный, высокий, бесформенный, лицо тупое, затылок крутой, шея короткая, толстая. Студенты его кличут Борман.

«Это они Саяра Файзылловича допекли», – подумал я, глядя на вошедших студентов.

– Можно войти? – спрашивает вошедший первым дерзкий студент.

Обычно у опоздавших студентов виноватый вид, эти же парни своим опозданием бравируют.

– Проходите. Еще одно опоздание, будет отработка.

Опоздавшие студенты, вполголоса разговаривая, сели на задний ряд. В принципе, мне следовало бы перед их носом закрыть дверь и до занятия не допускать, но я не сориентировался, проявил великодушие.

– Назовите ваши фамилии, – обратился я с жесткими нотками в голосе к опоздавшим студентам, обратив внимание на то, что с их появлением сразу же изменился микроклимат в группе и создалась нерабочая обстановка.

– Я Халиков, а это Гатауллин, – глядя на меня наглыми глазами, ответил дерзкий студент. – Вы нас в журнале отметьте, что мы пришли.

«Очевидно, вот такие субъекты и являются членами группировок», – глядя на них, подумал я и продолжил вести тему. Но Халиков, будучи холериком, казалось, ни секунды не мог сидеть смирно. Он достал сотовый телефон с наворотами, положил его перед собой и стал что-то говорить, обращаясь то к Гатауллину, то к Магомедову. Они сидели от него по правую и левую руку.

Конфликт между мною и Халиковым назревал. «Этого сверчка нужно ставить на место, он уже залезает мне на шею!» – подумал я и, обращаясь к нему, сказал:

– Я сейчас вас с занятий выгоню.

– А что, я ничего, – ответил Халиков и сделал вид, что его незаслуженно обидели.

– Достаньте ручку, тетрадку и за мною записывайте.

– Вот еще.

– У вас есть ручка с тетрадкой?

Гатауллин стал рыться в сумке, которая у них была одна на двоих.

– У меня память хорошая, я не записываю.

– Тогда сидите смирно.

Я стал вести прерванное занятие, а Халиков подтолкнул локтем Гатауллина и показал на меня глазами в том смысле, что я ненормальный. До конца перерыва я Халикову еще два раза сделал замечания и при этом думал: «У нас в институте подобные студенты большая редкость. А как работают учителя в школах?! Им, небось, приходится иметь дело не только с трудными учениками, но порой и с их родителями».

А Халикову казалось, что он в своем роде вундеркинд; что если он будет вести себя так же, как и другие студенты, то потеряет перед ними лицо, поэтому его постоянно тянуло на «подвиги». На занятии он просидел всего лишь час, а уже между ним и мной установилась неприязненные отношения, которые могли углубиться.

Во время перерыва ко мне подошла, чтобы сверстать расписание, Анна Валентиновна – мягкая, приветливая, приятная в общении молодая женщина. Она у нас на кафедре учебный ассистент. Когда я ей сказал, что ко мне на пульмонологию пришла восьмая группа, она картинно приложила ладони к вискам, словно у нее внезапно разыгрался приступ мигрени, и изобразила на лице ужас.

– Это какой-то кошмар, – произнесла она. – Пока они были у меня на поликлиническом цикле, я считала дни, когда они от меня уйдут. Халиков, Гатауллин и Магомедов – все наглецы, они сидели у меня на заднем ряду и все занятия проиграли на мобильных телефонах в какую-то игру. Я веду занятия, говорю, и они о чем-то между собой говорят, и ничего я с ними не могла сделать. Гопники. Заводилой у них Халиков – противный наглый тип.

– Интересно, кто у него родители?

– Вы задали интересный вопрос. Обязательно выясним. Как только мы им не поставим зачеты, как миленькие прибегут. Раз на занятии у Халикова зазвонил телефон. Он стал громко в трубку говорить. Я его попросила выйти из учебной комнаты. Он открыл дверь, облокотился о косяк и стал говорить. Мат-перемат. Я не знала, куда деться.

– Они зачет вам сдали?

– Халиков и Гатауллин на зачет не явились, проигнорировали, а Магомедову я зачет не поставила. Знания у них нулевые. Нам, преподавателям, нужно будет сговориться и этих студентов до экзаменов не допустить.

– Я «за». Саяра Файзылловича они чуть до инфаркта не довели – до сих пор от этой группы не может отойти. Он мне божился, что прогонит их по тестам и не поставит зачет.

– Тогда я преподавателям скажу, чтобы они им зачет не ставили, пускай перед госэкзаменами побегают.

– Деканат, конечно же, постарается их протолкнуть, но если мы объединимся, то выстоим. А шеф наш в этом случае займет нейтральную позицию.

28

Иду после перерыва на занятие и думаю: «Если Халиков будет мне мешать, то его нужно будет сразу же обломать, иначе конфликт затянется, и из него труднее будет выйти».

Захожу в учебную комнату и сразу же мы обмениваемся с Халиковым «любезными» взглядами. В перерыве он думал, как ему, чтобы не ударить в грязь лицом перед группой, вести себя со мной в дальнейшем.

Халиков улавливает мой настрой, встает и говорит:

– Мы с Гатауллиным должны поставить вас в известность. Нам нужно уйти.

– В принципе, я никого не держу, но вы должны назвать причину.

– Нам нужно в Москву на научную конференцию.

– На конференцию! – Я смотрю, не веря ни одному его слову, и студенты притихли, ожидают, чем закончится наша словесная дуэль.

– С ректором согласовано, – нагло произносит он.

– Вы что же, занимаетесь в студенческом научном кружке?

– По хирургии.

«Лжет», – думаю я, ибо, глядя на этих студентов, трудно даже представить, что их могут интересовать любые интеллектуальные вопросы. Просто они решили таким образом откосить от пульмонологии.

– Если у вас командировка, будьте так добры, принесите выписку из приказа.

– А на слово не верите?

– Во всем должен быть порядок.

Халиков и Гатауллин, очень недовольные, что номер у них не прошел, уходят с занятий.

«Скатертью дорога! Их все равно ничему не научишь», – думаю я, глядя им вслед.

Как только нерадивые студенты ушли, в группе возникла рабочая обстановка, и я спокойно провел цикл.

Следовало ожидать, что в конце учебного года Халиков с Гатауллиным, чтобы получить по пульмонологии зачет, подойдут ко мне и скажут: «Давайте договоримся!»

Только с точки зрения здравого смысла непонятно, как эти студенты, не имея знаний и пропуская занятия, смогли дойти до шестого курса. Первые два года учиться в нашем университете после школы очень тяжело. Возможно, преподаватели занимались с ними репетиторством, а затем проставляли им зачеты и экзамены. Только трудно верится, чтобы эти студенты занимались после занятий дополнительно. На младших курсах очень плотный график занятий. Или же просто своим поведением эти студенты преподавателей запугивали. Кому хочется иметь лишние проблемы! Расписался в зачетке, и никаких проблем. Впрочем, получить зачет и сдать экзамен можно и иным образом.

У нас в университете несколько лет назад был избит заведующий кафедрой судебной медицины профессор Харин. «Он зверствует на экзамене», – говорили про него студенты, хотя он, всего лишь навсего, выставляя студентам оценки, проявлял принципиальность. У нас, преподавателей, не было сомнения в том, что его избиение – дело рук студентов.

Когда профессор Харин был госпитализирован в нейрохирургическое отделение РКБ, я, Салават Зарифович и бывший сотрудник нашей кафедры, заведующий лабораторным отделением РКБ Александр Леонидович, хорошо знавший профессора, посетили его в палате.

Лицо заведующего кафедрой судебной медицины было изменено до неузнаваемости: опухшее, в кровоподтеках и синяках, кровоизлияния были и в склеры глаз, но память и интеллект, несмотря на сотрясение головного мозга, у него сохранились, и разговаривал он с нами, не теряя чувство юмора, охотно. «Все произошло среди бела дня, – рассказывал он. – Я вышел из второго здания на Толстого, чтобы пройти в главный корпус – это же на одном пятачке. Прошел метров сто, думая о чем-то своем и не обращая внимания на прохожих. Вдруг кто-то сзади меня крепко в охапку обхватил, прижал руки к телу, одновременно передо мною, словно из-под земли, возник парень – смуглое широкое скуластое лицо, челюсти сжаты, темные очки, на голове черная вязаная шапочка. В мозгу моем отпечаталась картинка, как он занес для удара правую руку, обтянутую черной перчаткой. Первым же профессиональным прямым ударом в челюсть он отправил меня в нокаут, и я больше не помню ничего. Но, надо полагать, державший сзади человек, не выпустил меня и на мою голову, как на боксерскую грушу, обрушилось еще несколько ударов. Все это произошло в течение нескольких секунд. Затем парни бросили меня на асфальт и убежали. Несмотря на то, что на Толстого всегда многолюдно, свидетелей, как часто бывает в подобных случаях, не оказалось». – «А самочувствие?» – «Нейрохирурги сказали, что обошлось. В ряду прочего могло быть и субарахноидальное кровоизлияние и отслойка сетчатки. Компьютерная томография ничего этого не показала. Основная версия следствия – меня заказали студенты. Бизнесом я не занимаюсь, и врагов по работе у меня нет. Исполнителей и заказчиков следователи обещали найти. Ведь я по роду своей работы в контакте с правоохранительными органами». – «У вас есть кто-то на примете, кто бы мог вас заказать?» – спросил его Салават. «Всего лишь предположения, но их к делу не пришьешь». – «Вы на самом деле строго спрашиваете студентов на экзамене?» – спросил я. «Строгость моя состоит в том, – ответил профессор, – что я спрашиваю их даже не в объеме учебника, а только то, что даю им на лекции».

К сожалению, следствием не были установлены ни заказчики, ни исполнители избиения.

29

Сегодня у меня третья по счету с начала года группа. Прихожу на первое занятие, не ожидая, что меня ждет приятный сюрприз: студенты все в сборе и ни одного в группе парня – все девочки.

Писаных красавиц, на которых можно было бы в течение всего цикла любоваться, среди них нет. По непонятным причинам по красоте студенточки лечебного факультета всегда уступали и уступают девочкам педиатрического факультета.

Пока девочки рассаживались, мельком присматривались ко мне. Я ловил на себе их оценивающие, с искорками в глазах, взгляды.

У всех живые, задорные глаза, улыбчивые, милые лица. Наконец все успокоились, возникла пауза. Я смотрю на них, они на меня.

Случается иногда, что два незнакомых человека сближаются внезапно и быстро в течение нескольких мгновений, – и сознание этого сближения тотчас выражается в их взглядах, в их дружелюбных и тихих усмешках и движениях. Нечто подобное произошло и у меня с этой группой.

А между тем когда в группе одни девочки – это отрицательно влияет на их поведение. Когда девочкам не перед кем кокетничать, они становятся на занятии пассивными, холодными, замкнутыми, некоторые даже надменными.

Когда же в группе одни ребята, то они становятся угрюмыми, у некоторых из них появляется по отношению друг к другу агрессивность.

Занимался я с этой группой с удовольствием и не раз думал: «Слава те господи, наконец-то с группой повезло!»

В группе не было девочек с выдающимися способностями, но не было среди них и троечниц. Было ясно, что из них получатся хорошие доктора, ибо у каждой из студенток было доброе сердце, врожденное чувство такта, милосердие – все те качества, которые так необходимы врачу. Порой, глядишь, доктор совсем не глупый человек, но заносчив, не тактичен, весь сам из себя, а раз так, то и нет у него перед больными авторитета.

Сколько прелести, правды, веселости, детской наивности и задора светилось в глазах этих девочек, а между тем им было по двадцать два – двадцать три года, когда человек, опираясь на свой жизненный опыт, уже понимает, что «жизнь прожить – не поле перейти».

У нас между второкурсником, который смотрит на жизнь сквозь розовые очки, и шестикурсником разница очень большая. Когда я бываю во втором учебном здании, где обучаются студенты младших курсов, то, глядя на них, чувствую совсем другую ауру и завидую преподавателям, которые обучают студентов на младших курсах.

На шестом курсе у девочек от углов глаз к вискам появляются первые едва различимые морщинки, у некоторых – первые на голове седые волоски; кто-то уже осознает, что в жизни сердца радость и печаль – словно две неразлучные подруги, что «жизнь прожить – не поле перейти», и что такое несчастная любовь, они уже знают не понаслышке. К этому времени жизнь перед отдельными студентами вследствие многих причин развертывается как бесконечная цепь вражды и жестокости, как непрерывная грязная борьба за место под солнцем. Некоторые из них уже сделали первые неверные шаги и смотрят на жизнь, словно со стороны, холодными, чужими и враждебными глазами. Они ощущают усталость души, едкую плесень в своем сердце. Попробуй на любовь к медицинской науке таких студентов расшевели.

Когда студент, а в еще большей степени студентка, оканчивает после шестого курса университет – это для них очень ответственное в жизни время. Время уходит и нужно создавать семью, а это сопряжено, помимо всего прочего, и с разрешением множества материальных вопросов – далеко не у каждого студента богатенькие родители, которые могут предоставить молодой семье жилье. Год от года у нас все меньше и меньше девушек в студенческие годы выходят замуж, а уж о парнях я и не говорю. Гляжу я на студентов и с грустью сознаю, что романтизм уходит из современной жизни. Мне кажется, что теперь особенно сложно устроить свою жизнь умным, честным и порядочным девушкам.

Порой, глядя на некоторых студентов, как парней, так и девушек, я вспоминаю строку из романа «Война и мир». Лев Николаевич написал: «Наташа хотела замуж и вообще…» Несколько десятилетий многие умы старались понять, что хотел сказать гениальный писатель этой фразой. Если же теперь наших студентов спросить об этом, то они не задумываясь дадут односложный циничный ответ. Беда только в том, что сексуальная революция не сделала нашу молодежь счастливее – стало больше разбитых сердец и несчастных судеб.

На предпоследнем занятии староста группы, маленькая, стройная, тонкая, хорошенькая девушка, смотрит на меня лукавыми, умными глазками и кокетливо спрашивает:

– А вы нас завтра на зачете мучить не будете? – При этом вся группа так смотрит на меня, что я с трудом сдерживаю набегающую на мое лицо улыбку.

– Буду спрашивать строго, за красивые глазки диплом не дают. – Девочки не поймут: в шутку я говорю или всерьез.

– А мы думали, вы нам автоматом поставите зачет.

– Учите, ко всем я настроен позитивно и доброжелательно, – заверил я группу.

На следующий день мы разобрали тему, и меня спровоцировали девочки на откровенность. Я стал им рассказывать, как мне работалось после окончания института в участковой больнице, так что времени на зачет и не осталось. Староста группы собрала у всех, подготовленные к зачету истории болезни и зачетки и я, не беря греха на душу, всем проставил зачет. Расстались мы очень радушно.

Порой мелькает в течение года группа за группой, закончится учебный год, наступит лето и все они к началу нового учебного года сотрутся из твоей памяти, а группу девочек, которые были на цикле пульмонологии несколько лет назад, я до сих пор помню. Где же вы сейчас, девочки? Разбросала вас судьба по России.

Следующая группа, которая пришла на пульмонологию, была невыразительной, лица у всех, как у деревянной куклы. В памяти о ней осталось только то, что входит в конце цикла ко мне в кабинет староста группы. Лицо у него круглое, подпухшее, словно у почечного больного и сам он какой-то малоподвижный, рыхлый, способностей к наукам у него – никаких.

Он кладет передо мною на стол стопку зачеток и как нечто само – собой разумеющееся произносит:

– Принес.

– И что же?

– Распишитесь.

– С какой стати?

– Перед нами группа была, вы же расписались.

– Сравнили божий дар и яичницу! Они не то что вы, все знают! Заходите по двое, по трое ко мне в кабинет, если ответите – получите зачет.

– А мы не учили.

– Тогда зубрите до посинения, и милости прошу в это же время ко мне через неделю.

30

Преподаватель вуза не только читает лекции, ведет практические занятия, занимается на клинической кафедре лечебной работой, но он также должен выдавать методическую и научную продукцию. Каждые пять лет у нас переизбрание по конкурсу, который объявляется в республиканской газете. Преподаватель пишет по многим разделам отчет, в том числе и по науке. Чем больше опубликовано научных работ, тем лучше.

Поместить же тезисы в сборнике Республиканской или даже Российской с международным участием, конференции – проще простого. К примеру, в Казани выходит шесть раз в году ваковский журнал «Практическая медицина» и с некоторых пор дополнительный седьмой номер, который, надо полагать, финансирует Республиканская клиническая больница. Он формируется из статей сотрудников РКБ, формально он рецензируется, но туда «сливают» все: и то, что не принято к публикации в другие журналы, и то, что уже опубликовано, но закамуфлировано под другим названием. Образно этот номер у нас называют «братской могилой» и никто его не воспринимает всерьез и не читает.

У нас время от времени проводятся на различных уровнях научные конференции. Тезисы конференций в большинстве случаев не рецензируются, главное – заплати взнос и будешь опубликован. Впрочем, в последнее время и большинство научных журналов свою деятельность осуществляют на коммерческой основе. К примеру, наш «Казанский медицинский журнал», который не финансируется из бюджета, а спонсоров раз-два и обчелся, чтобы пополнить ряды подписчиков, просит авторов статей представить квитанцию на годовую подписку, а иногородним, чтобы опубликоваться, следует заплатить за страницу восемьсот рублей. Но это, в сравнении с некоторыми центральными московскими журналами – по-божески. Особенно задирают цену фармакологические научные журналы. Как-то мы направили статью в центральный фармакологический журнал. Там с ней ознакомились и нашли элемент рекламы на фармакологический препарат, хотя, по-нашему мнению никакой рекламы там не было. Вердикт редакции был таков: «Тысяча долларов, и статью опубликуем». Для некоторых преподавателей и научных работников – это непосильная ноша, и они вынуждены отказываться от публикаций.

В последнее время в отчетах кафедры стали учитываться только статьи в центральных изданиях, и шеф нам сказал, что каждый преподаватель должен за пятилетие написать две статьи, но многие до этого уровня, особенно кому не нужно защищаться, не дотягивают.

Если же говорить о науке серьезно, то, я думаю, никто так глубоко и решительно не обессмысливает ее, как это делается на нашей кафедре. А кафедра наша по официальным отчетам числится одной из лучших в университете.

Шеф у руля нашей кафедры более двадцати пяти лет. За это время он постарел, полинял и потускнел, но спеси в нем год от года только прибавляется.

Есть зависимость от никотина, наркотиков, карточной игры и некоторых других пагубных привычек, а у него зависимости две: от денег и власти.

Он многого на этом поприще достиг, но ему хочется все большего и большего. Шефу нашему невдомек, что чем больше желаний – тем меньше свободы, чем меньше нужно человеку – тем более он счастлив.

Искусной дипломатической игрой шеф создает себе авторитет среди тех, кто на два вершка по уму его ниже и не способен его раскусить, таких он любит. Не зря Салават Зарифович говорит: «Ты только погляди, кого он к себе приблизил. Среди тех, кто под его руководством защитил докторскую, нет ни одной интересной личности. А уж про их ум я и не говорю».

С каждым годом у шефа становится все больше и больше зазор между словом и делом.

Как только он стал заведовать кафедрой, первой мыслью его, он сам мне об этом говорил, была: «Ну вот, сейчас все будут в моей власти!» С тех пор возможность повлиять на судьбы людей составляет одну из привлекательностей его жизни.

Помню: в девяносто четвертом году у нас в Казани проходил первый со времен перестройки Всероссийский нефрологический съезд. Из многих городов приехали представительные делегации. В организации работы съезда принимала участие и наша кафедра. Каждый из сотрудников кафедры отвечал за тот или иной раздел работы. Тогда у нас на кафедре работали ассистентами Хабиров и Мусин. Оба его люди. Они имели личные легковые машины, и шеф им наказал привозить гостей из аэропорта в гостиницу, а затем быть на подхвате. Однако они, то ли ссылаясь на то, что бензин дорогой, то ли по другой причине, от этой миссии отказались. Съезд прошел, и, чтобы поощрить сотрудников кафедры, ректор выделил небольшую сумму денег на премиальные.

Захожу я в кабинет к шефу после Съезда на третий день, он усталый сидит за столом, глаза воспаленные. Взглянул на меня и говорит: «Всю ночь не спал». – «Почему же? Съезд прошел, кажется, слава богу!» – «Распределял премиальные: кому двести, кому триста дал и всю ночь думал: как бы Мусина и Хабирова подквырнуть, побольнее ударить по их самолюбию. Только под утро придумал. – Шеф дрожащей рукой потряс перед собой листком бумаги, на котором он расписал премиальные. При этом на его лице отразилась радость, словно он сделал большое научное открытие. – Решил Мусину премиальных дать пятнадцать рублей, а Хабирову – двадцать два пятьдесят».

На эти деньги можно было купить разве что пачку сигарет.

Но это был всего лишь эпизод. Хабиров был его любимым учеником. Пока мы с Салаватом не упускали случая посмотреть в клинике интересного больного и набраться опыта, любимый ученик то строил шефу баню, то оказывал ему услуги по ремонту легковой машины. В конечном итоге мы остались при своих, а Хабиров, не имея каких-либо способностей ни к педагогической, ни к лечебной, ни тем более к научной деятельности сгоношил докторскую. Более того, шеф на пару с ним умудрился получить премию по науке Республики Татарстан. Систематически пропуская лекции студентам, с подачи шефа, Хабиров стал профессором, затем главным врачом университетской клиники. Но это отдельная тема, достойная описания пером Николая Васильевича Гоголя.

Войдя как-то к нам в доцентскую, шеф поздоровался со мной за руку. Салавата Зарифовича в это время не было. «К чему бы это?» – подумал я, ибо заходит он к нам очень редко. Если мы встречаемся случайно в коридоре или на лестничной площадке, шеф снисходительно здоровается со мною чуть заметным кивком головы, при этом часто губы его складываются в жесткую складку.

Не присаживаясь на диван, он закурил, а его глаза, как у студента двоечника, не знающего, как ответить на вопрос преподавателя, плутовато бегают. «Задумал провернуть очередное дельце, прощупывает почву», – подумал я, приглядываясь к нему.

Затем он заговорил, но не о педагогических проблемах, не об успеваемости студентов. На эти темы он любил, сидя на диване и раскуривая сигарету, нравоучительно поговорить с нами лет двадцать пять назад, когда был всего лишь доцентом, но с той поры много воды утекло. Студенты теперь мало интересуют его.

Каждую неделю мы по терапии читаем студентам по средам лекции. По положению, не менее шестидесяти процентов лекций должен читать заведующий кафедрой. Он же читает в год всего лишь одну, в лучшем случае две лекции. Это вся его годовая педагогическая нагрузка. Одна из лекций про то, как вести себя доктору с больным, вторая – про общие принципы постановки диагноза и лечения. Шеф считает, что он далеко продвинул педагогическую науку, и своими лекциями очень гордится.

Когда он с пафосом читает лекцию, то мысль вольной птицей гуляет по его лицу, порхает в глазах, садится на толстые губы, прячется в складках лба и пропадает. Студенты слушают его рассеянно и невнимательно. За два часа они самое большее испишут полстранички. Студенты считают, что его лекции нужно читать в другом месте, что он вещает прописные истины. Возможно, их имело бы смысл прочитать студентам, не на шестом, а на первом курсе.

В свое время, чтобы пустить мне и Салавату в глаза пыль, он пригласил нас на свою лекцию по методологии диагноза. После лекции он ожидал, что мы к нему подойдем и засыплем его комплиментами, но мы не подошли, и было нам за него перед студентами неловко. Он же наверняка посчитал, что мы до его лекций не доросли.

«Ну, как?» – спросил я после лекции Салавата Зарифовича. «Демагогия на девяносто процентов, остальное – словоблудие. Студентам, как впрочем, и врачам нужно давать конкретный, практически значимый материал, чтобы они его законспектировали в своих тетрадках. Демагогией грешат, кстати сказать, большинство профессоров, поскольку они не работали в практическом здравоохранении и не знают запросов практического врача. Они, стряпая диссертации, занимаются демагогией и вносят в лекции элементы не приземленных, никому не нужных своих научных работ». – «При этом он еще говорит, что не только мы, но и преподаватели на других кафедрах, и не только по терапии, неверно обучают студентов, особенно в вопросе, как проводить дифференциальную диагностику и ставить диагноз. Другой бы по выражению наших лиц сразу бы уловил, что его слова не находят в нас отклик, и рот закрыл. Он думает, что в интеллектуальном плане мы люди недоразвитые, поэтому не понимаем его, и это тешит его самолюбие. В свое время, – продолжил я, – когда Лев Толстой открыл в Ясной Поляне школу и стал обучать ребятишек, то познакомился с педагогическими принципами немецких профессоров и вступил с ними в публичную дискуссию. Смысл написанного Толстым по педагогике отчасти заключался в том, что ребятишек не следует учить тому, чему их научит сама жизнь. К примеру: им не следует говорить о том, что у собаки четыре ноги, а у петуха есть хвост и сережки. Не понимая этого, шеф наш, образно говоря, студентам говорит, что для того, чтобы поставить больному диагноз, студент должен захотеть поставить диагноз. – «Более того, свою заумь он втуляет и практическим врачам». – «Мажет кашей по стене, а между тем, еще сто лет назад классик сказал: “Истина всегда конкретна”». рактические занятия наш шеф не ведет, с ординаторами и интернами не занимается. А ведь занятия с ординаторами и интернами – прямая обязанность профессоров».

Подходит как-то ко мне Светлана Петровна – молодая женщина, невысокого роста, черноволосая, черноглазая, приятная в общении и привлекательная. Она у нас одно время отвечала на кафедре за ординаторов и старалась освободиться от этой обременительной нагрузки, которой ее наградил шеф. «Проведите, пожалуйста, два занятия с ординаторами», – говорит она мне. «Подойдите к шефу, проводить занятия с ординаторами – святая обязанность заведующего кафедрой». Она мои слова воспринимает как шутку и говорит: «Как же я к нему подойду?» – «Не можете подойти, подъезжайте на телеге». – «К нему и на телеге-то не подъедешь! Он же у нас памятник!»

Был даже такой случай: подходит как-то ко мне талантливый, высокий плотный студент с веселыми и умными голубыми глазами. Он после окончания университета сдал степ (по-нашему экзамены) и уехал доучиваться в Америку. Среди бездарей в группе он был как белая ворона и его студенты недолюбливали. Студент мне говорит, поскольку я был тогда учебный доцент: «Мы вас преподавателей всех знаем. Вы нам читали лекции, вели практические занятия. А заведующего кафедрой не знаем. Передайте ему, пусть он прочтет нам хоть одну клиническую лекцию. Говорят, что он светило». – «А вы подойдите сами к нему, если я ему об этом скажу, то он мне не поверит», – сказал я студенту, зная, что шеф на студентов смотрит как на стадо, не способное на какую – либо инициативу. «Странно», – произнес студент и задумался.

Студенты, доподлинно не зная «кухни», в которой в настоящее время выпекают, как блины, докторов наук и профессоров, смотрят на них несколько иначе, нежели мы. На шестом курсе с их носа еще окончательно не слетели розовые очки.

Много лет назад, когда между нами еще не пробежала кошка, шеф, хоть и очень редко, приходил ко мне на практические занятия. Придет, пробежит оценивающим высокомерным взглядом по лицам студентов и начнет их спрашивать. У него талант так замысловато поставить вопрос, что порой и я, будучи в теме, не могу сразу его вопрос осмыслить и на него ответить.

А вопрос можно поставить по-разному: чтобы выявить у студента знания или же выявить незнания. Поспрашивает он группу, поспрашивает, «пустит студентам пыль в глаза», поставит их в тупик, покажет мне и им, что они ничего не знают, и с недовольной наигранной миной на лице, уйдет. При этом получается: раз студенты плохо знают пульмонологию, то я плохой преподаватель. Что же до показательных практических занятий и клинических разборов, то он их никогда не проводил. Научным студенческим кружком он тоже никогда не руководил, хотя руководство кружком входит в обязанности заведующего кафедрой, ибо из числа кружковцев должны подбираться будущие кадры.

Практически не посещал он и заседания ученого совета лечебного факультета, на которых рассматриваются учебно-методические и другие вопросы. Декану, его заместителю и многим профессорам это не нравится. Но сделать ему замечание – боже упаси. Наши профессора прежде всего дипломаты. Кому хочется приобрести такого «доброжелателя». К тому же всем известно, что он в дружбе с ректором.

Я как-то разговорился с профессором-хирургом, который больше времени проводит в операционной, а не за столом, и ему сказал: «Молодые преподаватели сейчас не рвутся к больным в палаты». На что он, с пробегающей по его губам легкой иронической улыбкой, заметил: «Понимают: главное не знания, а звания! Это дает возможность расписываться во многих ведомостях. Взять, к примеру, вашего шефа…» – промолвил он, но тут же осекся, подумал: «Как бы не сболтнуть лишнего!» – и от меня отошел.

Помимо всего, наш шеф в своем роде успешный бизнесмен: сколотил команду из молодых преподавателей и ездит по районам, проводит для врачей платные сертификационные циклы. Чтобы врачу получить очередную категорию, нужно за немалые личные деньги прослушать цикл лекций, а в конце сертификационного цикла получить бумагу, сдав зачет. Одно время читать по районам лекции ездил и я. Читать врачам лекции намного интереснее, нежели студентам, но после того, как мне вместо пяти оплатили три дня, я взбунтовался, и меня исключили из команды. Не включает он в свою команду и Салавата Зарифовича. А молодым преподавателям, не обижая себя, шеф сколько захочет, столько и заплатит. К тому же как лектор он смотрится на их фоне. Был даже такой случай: в Зеленодольской центральной больнице мы отчитали лекции, а нам не заплатили – нет денег. После этого случая заместитель главного врача центральной больницы по лечебной работе под руководством нашего шефа очень быстро сгоношила кандидатскую.

Без преувеличения можно сказать: ум шефа уже давно отверг искренность и превратился в хитрость. В своих рассуждениях он исходит из того, что в нынешние времена ничто не может наложить на него несмываемого пятна: проворовался ли ты или же «глядя в потолок» написал диссертацию – всем все равно. Теперь и на интимные отношения смотрят иначе. То, что раньше считалось половыми извращениями, теперь, оказывается, и не извращения! Такая жизнь для него.

31

Шеф, раскуривая сигаретку, и, выпуская картинно перед собою клубы табачного дыма, поговорил со мною о погоде, о том о сем, а после работы вечером всех преподавателей обзвонила Анна Валентиновна, наш учебный ассистент, и сообщила, что на завтра запланировано кафедральное совещание. «Надо полагать, будет нечто интересное, – подумал я, – иначе бы шеф ко мне не заскочил, словно к закадычному товарищу. Таким образом он дал мне понять, что на кафедральном следует на все смотреть сквозь пальцы и не выступать».

Когда я Салавату Зарифовичу сказал о визите шефа, то он односложно прокомментировал:

– Блефует.

На кафедральном совещании предстояла апробация докторской диссертации Раиса Идрисовича Исхакова. Это был не примечательный ни внешностью, ни умом средних лет мужчина. Встретишь такого человека в толпе и не остановишь на нем взгляда. Преподавал он студентам гастроэнтерологию и распространял среди больных пищевые добавки. Кроме того, он проводил больным ректороманоскопию – осматривал через ректоскоп прямую кишку, и про него в шутку говорили, что он у людей «считывает задние мысли». На кафедре он до поры до времени был ничем не примечательным мужичком, а к шефу, чтобы состряпать докторскую, подход нашел. Для этого нужны особые, невидимые простым глазом таланты. То, что он подает на апробацию докторскую, для многих было откровением. В Писании прописано словно про него: «Кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою».

Как Раис Идрисович состряпал докторскую диссертацию, предложив новый способ лечения язвенной болезни желудка и двенадцатиперстной кишки, известно только ему и шефу. Он у него научный руководитель.

На работе Раис Идрисович, чтобы проводить научные исследования, не задерживался, методики по обследованию больных не осваивал и не разрабатывал. Первая городская больница, где была выполнена диссертация – это не РКБ. Ее диагностические возможности сродни участковой больнице, ну, разве что на вершок выше.

Почетным гостем на апробации был заведующий кафедрой пропедевтики внутренних болезней, профессор Ослопов Владимир Иванович. Это узкий в плечах и широкий в талии, сутуловатый немолодой блондин. Голова у него большая, продолговатая, и невольно, глядя на него, человеку с медицинским образованием думалось, что на божий свет из родовых путей его вытащили акушерскими щипцами.

Черты лица у него крупные, но мягкие. По манерам, по общению с этим человеком можно предположить, что перед вами рассудительный, даже серьезный господин, на лице которого часто снисходительно-ироническое выражение – это от частого общения с профессорами, членами-корреспондентами местной Академии наук, то есть людьми определенного круга.

Здороваясь со мною, Владимир Иванович почтительно наклонил голову и задержал в своей руке мою ладонь.

– Какими судьбами к нам?

– Да вот, мы люди подневольные, попросили, отказать по мягкости характера не смог, – и Владимир Иванович показал глазами на талмуд, который держал левой рукой под мышкой. – Докторская!

– Подневольные или не подневольные – это прежде всего зависит от нас, – заметил я и подумал: «Сейчас ничего не делается просто так. Знать, тебя хорошо заинтересовали. Сейчас ты встанешь за трибуну и, не моргнув глазом, будешь говорить о том, что Раис Идрисович далеко вперед продвинул в области гастроэнтерологии науку».

На кафедральное совещание, которое проходило в аудитории, где читались студентам лекции, собралось около двадцати остепененных преподавателей и не только с нашей кафедры.

Как обычно, с небольшим опозданием вкрадчиво вошел шеф. Он пробежал глазами по лицам преподавателей, и его отталкивающий взгляд остановился на мне. «На этом заседании я непрошеный гость», – мелькнуло у меня в голове.

– Сегодня нас почтил своим вниманием Владимир Иванович, поэтому вначале мы заслушаем отчет Раиса Идрисовича по докторской, – усевшись на председательское кресло, сказал шеф и, чуть заметно наклонив голову, посмотрел выразительно на профессора Ослопова, как бы возвышая его среди остальных преподавателей. В ответ, с подобающим выражением на лице, профессор Ослопов, приветствовал его чуть заметным кивком головы.

По сути, это был не отчет, а апробация, но шеф не был уверен, как сотрудники кафедры отнесутся к диссертации. Хитрость же его состояла в том, что ежели преподаватели будут «за», то документально можно будет оформить отчет как апробацию, ежели «против», то все пройдет как мало к чему обязывающий отчет. Поэтому пренебрегли формальностями и не выбирали ни секретаря, ни председателя, а это необходимо делать при апробации. Шеф еще раз пробежался по лицам преподавателей. «Никто не понял моей хитрости», – с удовлетворением подумал он, и его губы тронула чуть заметная легкая улыбка.

– Пожалуйста, Раис Идрисович, в вашем распоряжении двадцать минут. Прошу уложиться в регламент, – сказал шеф, встал с кресла, прошел по междурядью сбитых в ряды стульев и сел на самый задний ряд. При этом он придал своему лицу такое выражение, словно до всего происходящего ему нет никакого дела.

Раис Идрисович неестественно быстро соскочил со стула и стал раздавать присутствующим в зале преподавателям отпечатанные на двух листочках выводы диссертации.

– Пожалуйста, пожалуйста, – подходя к каждому из нас, говорил он, напоминая при этом собой, непородистую, виляющую хвостом, собачку и часто при этом моргал. С этим недостатком он не мог справиться и в спокойном состоянии. Теперь же по его частому морганию было видно, насколько сильно он волновался.

«Нет, чтобы выводы раздать загодя, – подумал я, – ведь чтобы обмозговать и вникнуть в каждый из восьми выводов, особенно для тех преподавателей, кто не специализируется в гастроэнтерологии, нужно время»

– Кажется, всем раздал, – сказал Раис Идрисович, встал за трибуну и, ища моральной поддержки, взглянул на шефа.

Но шеф был не только хороший актер, но и лицемер. Он сделал вид, что не заметил этого взгляда. Он даже Раису видом и поведением своим говорил: я в этой диссертации совсем не заинтересован, ты кашу заварил.

Обычно докладчик, устанавливая контакт с залом, всматривается в лица слушателей, ища родственную душу. Раис же Идрисович избегал наших взглядов, тем более что некоторые преподаватели смотрели на него с ухмылочкой, как бы желая сказать: вот еще один претендент словчил докторскую.

Раис Идрисович прилагал усилия, но не мог справиться с частым морганием и смотрел выше наших голов под потолок. Наконец, он собрался с мыслями и посмотрел на сына – ординатора нашей кафедры, который, сидя за компьютером, должен был отбрасывать на белый экран таблицы и графики. По всему было видно, что сын, так же как и отец, чувствует себя не в своей тарелке.

Если раньше, оформляя диссертацию, соискатель готовил слайды, а это большая морока, заправлял их в кассету и использовал эпидиаскоп – при этом всегда что-нибудь да заедало, то теперь техника демонстраций материала шагнула намного вперед, чего не скажешь о содержании диссертаций.

На экране появилось заумное название диссертации, которое простыми словами понятно и кратко можно было бы изложить так: «Новый, оригинальный метод лечения язвенной болезни желудка и двенадцатиперстной кишки». Название актуальное, что и говорить.

– Вашему вниманию представляется диссертация на тему, – произнес Раис Идрисович, показал указкой на экран и часто-часто заморгал.

Текст доклада лежал у него на трибуне перед глазами. Излагал его Раис Идрисович скороговоркой, так скорострельно быстро, словно за ним гналась стая собак. При этом он продолжал часто-часто моргать, отвлекая морганьем от доклада наше внимание. За все время доклада он только два раза бегло пробежал взглядом по нашим лицам. А на экране, часто сменяя друг друга, появлялись то сложные таблицы, то графики, то рисунки, то выдержки из текста, которые докладчик не мог заучить; и создавалось впечатление, что ты едешь в скоростном экспрессе, смотришь в окно, а перед твоими глазами мелькают из диссертации «картинки», которые ты при всем желании не успеваешь ни осмыслить, ни тем более запомнить.

Схватить на лету содержание его доклада было крайне сложно, на что, надо полагать, докладчик и рассчитывал. Лично я, не будучи гастроэнтерологом, из его доклада поначалу ничего не понял.

Доклад слушали внимательно, стараясь вникнуть в суть, всего лишь несколько человек. Профессора во время доклада напустили серьезность на выражение своих лиц. Большинство же преподавателей переговаривались между собой, таким образом, выказывая свое отношение к диссертации. В зале, как на неинтересной лекции, было шумно.

Закончив доклад, перебрав сверх лимита всего лишь пять минут, Раис Идрисович, продолжая моргать, отер платочком потное, бледное лицо и посмотрел на шефа. В зале воцарилась напряженная тишина. Все ждали, что скажет заведующий кафедрой.

А он выдержал паузу, картинно откинулся на спинку кресла и произнес:

– Я думаю, мы предоставим слово Владимиру Ивановичу, а уж потом приступим к прениям.

– Не понимаю, почему гастроэнтерологическую работу оппонирует Владимир Иванович. Он же с пеленок кардиолог и не вылечил с язвенной болезнью ни одного больного, – сказал я Салавату Зарифовичу, сидевшему рядом со мной.

– Тебя еще что-то удивляет… Он, надо полагать, с шефом вась-вась, – ответил Салават и, не желая отвлекаться, показал глазами на трибуну, за которую встал, имея очень представительный и неподкупный вид, Владимир Иванович.

Прежде чем начать свою речь, он прокашлялся, неодобрительно пробежал глазами по лицам преподавателей, которые продолжали между собой, словно невнимательные студенты, переговариваться, и сразу же, направляя обсуждение диссертации в нужное для него русло, сказал, что он прочел диссертацию от корки до корки, более того, чтобы уточнить некоторые неясности, встретился с диссертантом, при этом многие недочеты были устранены, что же до общего впечатления, то оно положительное.

«Не за дешево купили!» – глядя на него, подумал я.

Впрочем, никто от Владимира Ивановича иного суждения и не ожидал. Все апробации у шефа, как у талантливого режиссера, до мелочей отрежиссированы. Оппоненты – свои люди, осечки не происходит.

– Уважаемые коллеги! – произнес далее Владимир Иванович. – Прежде всего я должен сказать, что представленная на ваш суд диссертация оформлена в соответствии с требованиями, предъявляемыми к докторским диссертациям, написана без орфографических ошибок, легко читаемым, доходчивым языком. И в этом смысле я получил удовольствие.

– Раз дело дошло до удовольствия, тут уж ясно без слов, – повернув голову в мою сторону, полушепотом сказал Салават, а я подумал: «В нашей жизни, куда ни кинь, на первое место всегда выносится форма, а о содержании никто и не вспоминает».

Обычно же у нас отзыв на диссертацию строится так: перед тем как вынести положительное решение, рецензент говорит не только о достоинствах диссертации, но и излагает по мелочным вопросам не принципиальные замечания. Без этого, как правило, не бывает.

– Уважаемые коллеги! – неуверенно продолжил Владимир Иванович, ибо чувствовал, что аудитория без должного уважения относится к нему, – чтобы не терять времени, я не буду говорить об актуальности выдвинутой темы. Все вы знаете, что такое язвенная болезнь, вам известно, какие в наше время могут возникать при лечении язвенной болезни желудка и двенадцатиперстной кишки проблемы. Чтобы придать нашей дискуссии деловой характер, перехожу к замечаниям.

Владимир Иванович положил перед собой на трибуну талмуд диссертации, в нем он сделал множество закладок и стал излагать мелкие замечания, что создавало впечатление о принципиальности его суждений. Говорил он монотонным голосом, то листая страницы диссертации, то переходя от закладки к закладке, не поднимая головы, то пробегая глазами по лицам преподавателей, в течение сорока минут и всех порядком утомил. Аудиторией он не управлял, а шеф по-прежнему напускал на свое лицо безразличное выражение: он хорошо играл роль и продолжал продемонстрировать, что все, что здесь происходит, к нему не относится, тогда как главным режиссером «спектакля» был он.

Справедливости ради нужно сказать, что некоторые преподаватели у нас на кафедре понимали, что собой представляет кафедральная наука, которая для практического здравоохранения за все последние годы не дала даже по малому счету ничего. Шеф же на каждом кафедральном совещании, ведя ловкую дипломатическую игру и рекламируя кафедру, говорил, что преподаватели у нас на кафедре прекрасные лекторы и педагоги, что кафедра работает на самом передовом рубеже науки. В этой аудитории прошло много апробаций, и все они были за редким исключением на одно лицо.

Из череды мелких, не принципиальных замечаний, которые носили характер пожеланий оппонента соискателю, я обратил внимание на два замечания, которые давали представление о том, как была выполнена диссертация.

– В разделе «Материалы и методы обследования», – говорил Владимир Иванович, как о чем-то само собой разумеющемся, – написано, что обследовано четыреста больных – цифра, внушающая уважение, а в разделе «Результаты исследований» говорится, что методом полимеразной цепной реакции обследовано всего лишь двадцать семь больных. Получается несоответствие.

При этом я невольно переглянулся с Салаватом Зарифовичем – уловил ли он суть? Салават Зарифович чуть заметно наклонил ко мне голову и, как о чем-то само собой разумеющемся, полушепотом произнес:

– Подсказывает, как обыграть. Раис Идрисович перед цифрой двадцать семь поставит четверку и будет соответствие.

А я подумал: «Когда Владимир Иванович и Раис Идрисович встречались тет-а-тет, то могли бы это несоответствие устранить, но почему-то не устранили. Возможно, Владимир Иванович об этом Раису Идрисовичу намекнул, но тот намека не понял. Или же, скорее всего, при обсуждении докторской они разыгрывали между собою мини-спектакль: каждый делал вид, что занимается серьезным, честным делом. При этом Владимир Иванович с миной на лице, соответствующей его положению, умело прикидывался, что не знает, каким образом сделана «липовая» диссертация, и сказать об этом несоответствии с глазу на глаз рецензенту ему было, учтиво говоря, не дипломатично.

– Кроме того, – монотонно произнес Владимир Иванович, – в диссертации не представлено в качестве примера ни одной выписки из истории болезни обследованных больных. Получается как бы голословно.

При этом очередная легкая ироническая улыбка пробежала по губам некоторых преподавателей, но ни один мускул не дрогнул в лице шефа, а Раис Идрисович еще чаще заморгал.

Как и следовало быть по протоколу, в заключение своей речи Владимир Иванович сказал:

– Уважаемые коллеги! Таким образом, представленная на ваш суд диссертация представляет собой законченный фундаментальный научный труд, имеющий несомненную теоретическую и практическую значимость; смею вас уверить, что он соответствует всем требованиям, которые предъявляет Высшая аттестационная комиссия к докторским диссертациям. Извините, что всех вас я длинным сообщением утомил, но такова уж у нас, оппонентов, нелегкая работа.

Многие с облегчением вздохнули.

Прежде чем сойти с трибуны, Владимир Иванович взглянул на шефа, затем на Раиса Идрисовича, и по тому, как они обменялись взглядами, можно было предположить, что их связывает одна тайная нить.

32

Как только оппонент сошел с трибуны, все, ожидая, что скажет шеф, притихли.

– Вам трудно выслушать, а Владимир Иванович диссертацию от корки до корки принципиально прорецензировал, – заметил шеф.

Он встал и с заднего ряда вышел вперед, думая занять по привычке председательское кресло, но передумал. По положению при апробации, а он уже про себя решил, что это обсуждение диссертации следует документально оформить как апробацию, научный руководитель не мог быть председателем, поэтому он присел на первый ряд и произнес:

– Приступим к обсуждению. У кого имеются к Раису Идрисовичу вопросы?

– У меня вопрос, – сказала тут же Лариса Леонидовна, средних лет женщина.

Из всех учеников шефа она была самая способная, но им не управляемая. В свое время, когда шеф пришел на кафедру доцентом и ему нужна была докторская, а в то время диссертации, как блины, не пекли – и ему нужны были способные ученики, то выбор шефа пал на Ларису. Теперь бы он ее не взял к себе на кафедру ни за какие коврижки.

Про Ларису Леонидовну в свое время мне шеф говорил: «Способная, и воля к достижению поставленной цели есть, но характер – в рот палец не клади, к тому же и терпения – ни на грош. Когда она защищала в Ярославле, где был по ревматологии ученый совет, кандидатскую диссертацию, то убеленным сединой профессорам, когда ее о чем-то спросили, заносчиво ответила: “Да что вам об этом говорить, вы все равно ничего не поймете!”»

Но тогда она была белокурая, с голубыми глубокими глазами девушка. Какой-то ласковой и мягкой силой веяло от ее лица, двигалась она быстро и ловко, как ласточка в воздухе, и мужчины-профессора, а их в ученом совете было большинство, нетактичную выходку ей простили – проголосовали «за». С тех пор прошло около двадцати пяти лет, и годы на облик ее наложили отпечаток, но характер не изменили. «Я здесь прозябаю», – сказала она как-то мне. А через год она вышла замуж за немца и с сыном уехала в Германию.

– Я прочитала седьмой и восьмой выводы вашей работы, – сказала Лариса Леонидовна, обращаясь к Раису Идрисовичу. – Получается, что вы в течение семи дней сможете зарубцевать язву?! Как же вам удалось добиться таких результатов, применяя всем известные антибиотики: амоксициллин и кларитромицин, а также препараты висмута. В Московском научно-исследовательском институте гастроэнтерологии, да и во всем мире у лучших специалистов, язва рубцуется в зависимости от ее размеров в течение трех-четырех недель, а у вас, словно по мановению волшебной палочки, в течение недели? Причем нет корреляции между размерами язвы и сроками заживления!

Раис Идрисович, глядя на Ларису Леонидовну, часто-часто заморгал, а затем преобразился и, словно ребенок, которого незаслуженно обидели, сказал:

– А я виноват, что ли, что они выздоровели!

Ларису Леонидовну его ответ не удовлетворил, видно было, что душа ее кипит и не находит выхода. Все ожидали, что она сейчас назовет вещи своими именами.

– Тогда, – уже глядя с укором на шефа, сказала она, – мы так и будем студентам говорить, зачем нам учебники. Пускай семь дней полечат больных с язвенной болезнью вашим методом и выпишут из стационара.

По лицу шефа пробежала тень. «Мне бы нужно было заблаговременно отправить Ларису в командировку. Читала бы она сейчас лекции сельским докторам. Как это я не предусмотрел», – подумал он и, нахмурившись, нажимая на голос, нравоучительно сказал:

– Лариса Леонидовна, не нужно торопиться и впадать в крайности! Докторская диссертация предполагает написание практических рекомендаций для врачей. В них мы все, что нужно, подкорректируем.

– «Свежо предание, да верится с трудом», – уже ни к кому не обращаясь, сказала Лариса.

Впоследствии мы действительно не видели как своих ушей каких-либо практических рекомендаций.

Рядом с Ларисой Леонидовной сидела Фаина Гениатовна – новоиспеченный под руководством шефа доктор эндокринологических наук. Это была неинтересная, с одутловатым, пастозным, без признаков духовной и интеллектуальной жизни лицом женщина. «Ларису Леонидовну, пока ее совсем не занесло, нужно забуферить», – подумала она и правой рукой взяла ее под локоть, но Лариса Леонидовна резко дернулась и освободилась от нее.

– У нас все так, – ни к кому не обращаясь, произнесла в сердцах Лариса Леонидовна и попросила диссертацию.

– Она еще мне нужна, – ответил ей весомо Владимир Иванович и, с укором посмотрев на нее, добавил: – Диссертация освободится после апробации.

– Тогда она мне будет не нужна, – не глядя на Владимира Ивановича, произнесла Лариса Леонидовна и в сердцах закусила нижнюю губку.

– Прошу еще вопросы, – обратился к аудитории шеф и выразительно посмотрел на Фаину Гениатовну.

Фаина Гениатовна говорила, что для нее шеф – что родной отец, что он широко открыл перед ней дверь в науку, и она по своей ограниченности, но с инициативой, искренно верила в то, что, будучи научным руководителем, выпекая диссертации, как блины, она занимается путным делом. Фаина Гениатовна не заставила себя долго ждать и сразу же задала три малозначащих вопроса.

Судя по тому, как, словно по написанному, Раис Идрисович на них уверенно отвечал, можно было предположить, что Фаина Гениатовна с ним заранее согласовала эти вопросы.

Затем последовало еще несколько не принципиальных вопросов от преподавателей, которые всегда смотрели шефу в рот.

Но вот встала Лариса Константиновна. Она сделала кандидатскую не под руководством шефа, пришла к нам при объединении кафедр. Нельзя было сказать, что она была большого ума, но при том Лариса Константиновна была очень прямолинейной, порой даже принципиальной женщиной и не имела понятия о дипломатии. «Упертая», – называл ее шеф и часто, когда она на него наседала, давал задний ход. Студентов на зачете она спрашивала педантично, и двоечники боялись ее. С ней трудно было договориться, и часто к концу года шеф «по звонку» расписывался по ее предмету у двоечников в зачетках.

– Вы у больных, – произнесла Лариса Константиновна, глядя с недоверием на соискателя, – определяли в биоптате полимеразную цепную реакцию. Скажите, где вы это делали? В Первой городской лаборатория находится на допотопном уровне.

Раис Идрисович, не глядя на Ларису Константиновну, вновь часто-часто заморгал, но, видимо, он этого вопроса ожидал, к нему был готов и потому сразу ответил:

– Я направлял больных в «Биомед» – это коммерческая, оснащенная по последнему слову техники, клиническая лаборатория.

– Так это же для больных было очень дорого!

– Здоровье дороже.

– Раис Идрисович овцу дважды остриг. «Биомед» заключает с докторами близлежащих поликлиник негласные договоры: если доктор направляет к ним больного, то фирма с каждого простого анализа отстегивает доктору пятнадцать рублей. Если Раис Идрисович направлял в «Биомед» больных на сложный анализ, то фирма, надо полагать, отстегивала ему за каждый анализ значительно больше, – сказал мне на ухо Салават.

– А в роли овцы выступали больные, – заметил я.

– Получается, что вы диссертацию сделали за счет больных, – сказала Лариса Константиновна.

– Для их же блага.

– Ну, это бабушка еще надвое сказала.

Затем последовало еще много малозначащих вопросов, и по тому, как преподаватели задавали их, по выражению их лиц, по отдельным репликам создавалось впечатление, что это не апробация докторской диссертации, а что-то несерьезное, напоминающее игру в поддавки.

Наконец, настал черед выступлениям. Поднялась Фаина Гениатовна. Ей бы стоять на рынке за прилавком, а она на кафедре после шефа играла вторую скрипку.

Когда Фаина Гениатовна спала, то часто видела во сне, как шеф выдвигает ее кандидатуру на профессора, и, понимала, что для того, чтобы ей еще на одну ступень подняться по карьерной лестнице, нужно еще не раз на цылках станцевать перед ним.

Говорила она и об актуальности проблемы, за которую, засучив рукава, взялся Раис Идрисович, и о современных методах обследования, которые были использованы в работе, и о результатах работы, которые поразили ее воображение, и о том, какой выход имеет диссертация для практического здравоохранения.

– Подумать только! – с пафосом в заключение своей речи произнесла Фаина Гениатовна. – Раис Идрисович язвенную болезнь лечит не в течение трех-четырех недель, а в течение семи дней! Даже в уме, навскидку, можно подсчитать, какой от этого получится экономический эффект!

Пока Фаина Гениатовна говорила, шеф, накинув на свою физиономию постную мину, с удовлетворением слушал ее и думал: «А как станет профессором, так хвостом передо мною не будет крутить, станет нос воротить. Это со всеми происходит, кто из грязи попадает в князи. Поэтому я не буду в ближайшей перспективе ее на профессора представлять. Пусть еще она вокруг меня потанцует».

После выступления Фаины Гениатовны в том же ключе было еще два выступления, а затем вдруг, неожиданно для меня, пламенную речь, словно кто-то его тянул за язык, произнес Салават.

– И ты лизнул, – после апробации сказал я ему.

– Ну что ты, – лукаво ответил он, – просто поддержал в нужный момент человека. При случае и он в мой адрес скажет веское слово. Такова жизнь.

– То, что он при случае поддержит тебя, я в этом глубоко сомневаюсь, – заметил я. Впоследствии это подтвердилось.

– Кстати, ты тоже мог выступить и диссертацию в пух-прах разнести, – сказал мне Салават.

– Выступить экспромтом на уровне, не будучи гастроэнтерологом, мне не по плечу. Я даже не успел прочитать и вникнуть в две странички выводов. И потом, мое выступление ничего бы не решило, в протокол они его не внесут. Помнишь, апробировался Радченко. У него была кандидатская по функциональным методам обследования. Тогда я его спросил: на каком этаже в РКБ находится отделение функциональной диагностики, и он ничего вразумительного не смог ответить. И вообще, нечего им подсказывать, как исправлять работу. Диссертацию еще нужно защитить на ученом совете. Пусть все видят, какой на нашей кафедре выпускается субпродукт, – ответил я.

Впоследствии я вникнул в выводы, которые нам раздал перед апробацией Раис Идрисович. Впечатление от них можно выразить одним словом: дивлюсь!

Во всем мире, если испытывается клиническая эффективность лекарственного препарата или нового метода лечения, то параллельно, для получения достоверных результатов, проводится эксперимент на контрольных группах больных; они вместо лекарств получают пустышку, например крахмал. В выводах диссертации о контрольных группах – ни слова. Более того, язва язве рознь, поэтому в подобных случаях в научной литературе выделяют, среди прочего, язвы крупного размера, язвы средних размеров и мелкие язвы. Больных, в зависимости от величины язвы, определяют по группам. Ничего подобного, судя по выводам, в диссертации не сделано. И большую язву, и маленькую язвочку Раис Идрисович «вылечивал» за одну неделю! Кроме того, будущий доктор наук не прописал, а его научный руководитель не обратил внимания на то, что в выводах не указано, в каких дозах и сколько раз в день следует принимать лекарственные препараты. А ведь об этом на поликлиническом приеме доктора спросит каждая далекая от медицины пациентка.

Казалось бы, эту диссертацию должны были на ученом совете прокатить, но ничего подобного не произошло. Раис Идрисович подал диссертацию на защиту в Казанский государственный институт усовершенствования врачей и защитился. Прошла диссертация и через ВАК. В настоящее время никто в Высшей аттестационной комиссии диссертации серьезно не рецензирует. Там, не вникая в суть, ставят печати и расписываются. После этого невольно подумаешь, что не наука, а нечто иное в головах у большинства наших профессоров. Впрочем, о чем они думают, порой бывает трудно предугадать – «чужие мысли, что воши, их не сочтеши!».

Я как-то зашел к академику Диляверу Абдулловичу Зубаирову. Под его руководством я сделал кандидатскую. Зубаиров известен своей принципиальностью и честностью.

«Я, – сказал он мне, – уже с девяносто пятого года учеников не беру. И дело не только в том, что не стало реактивов…» – «А у нас на кафедре одиннадцать аспирантов», – сказал я, на что он с огорчением заметил: «Ничего удивительного. Многие в сложившейся ситуации чувствуют себя как рыба в воде».

Промеж наших профессоров, как нигде, корпоративная солидарность: ты мне – я тебе. Ты мне – я тебе, и невольно вспоминаются гениальные строки Баратынского:

«Так в дикий смысл порока посвящает

Нас иногда один его намек».

33

Захожу я как-то в зимнее время в Центральную научно – исследовательскую лабораторию университета (ЦНИЛ). Заведует лабораторией Неля Марсовна – очень интересная во всех отношениях, продвинутая в своей области средних лет женщина, доктор фармацевтических наук. Она сидит, как нахохлившийся в зимнюю стужу воробей, в своем кабинете в валенках и шубе. В ногах у нее плохо греющий допотопный калорифер. В помещении не работает отопительная система.

– Проректору по АХЧ я шлю заявки, в течение всей зимы, чуть ли не каждый день, а воз и ныне там, – жалуется она мне на жизнь.

Когда-то сотрудники института, делая диссертации своими руками, продвигая науку вперед, здесь копошились как муравьи, а ныне наш разговор откликается эхом. Никто уж, так как раньше не грызет гранит науки.

Я прошелся по лаборатории и сказал:

– Здесь, как у Плюшкина в чулане, одна рухлядь с незапамятных времен. Все нужно давно списать и сдать на металлолом.

– Не говорите, и все числится на мне, – сказала Неля Марсовна и после паузы с глубокой грустью добавила: – До нас никому дела нет. Очень обидно также то, что кандидатам и докторам наук, занимающимися со студентами, накинули за кандидатскую три, за докторскую семь тысяч, а нас, научных работников, при этом обделили.

– Так вы получаете гроши! С вас и науку за такие деньги грешно требовать. Ваша деятельность оценивается на уровне поликлинической медсестры.

– Не говорите. Но я ведь докторскую – это было самое начало перестройки – своими руками в столице сделала. Как перспективного работника, меня оставляли в Москве, но здесь у меня родители, к тому же я прельстилась заведованием. А как увидела, что к чему, так впала в депрессию. Сейчас только понемногу отхожу. Надеюсь и даже часто вижу во сне, что здесь будет капитальный ремонт, а нас переведут в новое здание.

Кстати сказать, через несколько лет ее сон сбылся.

– А диссертаций стало больше, – заметил я.

– Как же не больше. Три года назад мне навязали в аспиранты одну блатную соплюшку. Целый год я с ней маялась, а у нее не наука, совсем иное на уме. Потом, чтобы с рук своих ее сбыть и не нажить «доброжелателей», я ей дипломатично говорю: «Для тебя будет лучше, если ты подыщешь другого научного руководителя». Целый год она мне не появлялась на глаза, а затем заявилась, вся из себя, кладет передо мною на стол уже переплетенную диссертацию и мне, не моргнув глазом, говорит: «Не могли бы вы быть моим вторым научным руководителем?» Я глянула диссертацию и лишилась дара речи. Она буква к букве, вместе с графиками, таблицами, рисунками, слизала мою докторскую. А я на нее несколько лет жизни положила.

Кстати сказать, в скором времени Нелю Марсовну убрали с заведования ЦНИЛом. И стала она работать на четверть ставки на одной из фармакологических кафедр. Заведует этой кафедрой профессор Поцелуева. Ей уж седьмой десяток лет, и она, видя в Неле Марсовне конкурента, не дает ей ходу.

– Такая уж у меня судьба, – говорит мне Неля Марсовна при встрече. – Ушла в отпуск, стыдно сказать, получила отпускных семь тысяч. У меня сосед в подъезде без образования, работает охранником на автостоянке – получает десять. Ходила и к старому ректору, и к новому – никому я не нужна.

– У вас ведь чудесный голос. Вы могли бы стать певицей.

– В свое время я думала, что пение – это не столь серьезно, как занятие наукой.

34

Перед Новым годом судьба мне преподнесла подарок: на цикл по пульмонологии пришла сильная группа.

Я вхожу в учебную комнату. Студенты встают. Они приглядываются ко мне не в том смысле, хороший ли я мужик, которому без проблем можно сдать зачет, а интересно ли им будет со мною на пульмонологическом цикле в течение семи дней.

Я делаю небрежный жест рукою, чтоб они сели. Антураж и формальности любят наши молодые преподаватели. Как обычно, прошу убрать со столов пакеты, сумки и портфели.

Четырнадцать пар глаз смотрят на меня, кто пытливо, кто с любопытством, кто с интересом, причем все доброжелательно. Это, конечно же, нравится мне. «Половина группы – способные студенты, а остальные – подстраиваются под них», – думаю я. За последние пятнадцать лет мне всего лишь раз встретилась группа, в которой не было ни одного слабого студента. А то бывает так: глядишь, способный студент, но задирает нос. Я к таким студентам отношусь негативно и обычно сразу стараюсь поставить их на место. Особенно в первые годы врачебной практики они могут наделать много диагностических и тактических ошибок.

– Сегодня у нас тема «тромбоэмболия сосудов легочной артерии».

Студенты кладут перед собою тетрадки, достают ручки.

– Мы готовы, – говорит студентка. Она сидит в метре от меня. Лицо у студентки бледное, красивое, но выражение его холодное, деловое, строго смотрят на все ее карие глаза. Она редко улыбается, но и не хмурится, и я невольно думаю: «Жизнь для нее – это искусство самоограничения, она словно не от мира сего. Наверняка она желает стать хирургом, но из нее получился бы и хороший администратор. Только очень многое, к сожалению, в наше время решают не способности. Главными врачами у нас становятся Халиковы и Гатауллины. Взять, к примеру, нашего главного врача РКБ: в кабинете у него, даже в присутствии женщин, мат-перемат». Впоследствии нашего главврача перевели заведовать другой клиникой.

Рядом с этой студенткой – ее подружка, полная ей противоположность: меленькое хорошенькое создание с черными кудрями. У нее милое улыбчивое лицо. Она живыми лукавыми глазками смотрит в мою сторону и поднимает тем самым мне настроение.

По другую сторону стола – тоже прелестная девушка: темные волнистые волосы до плеч, черные с искорками глаза, чуть подкрашенные губы и что-то непередаваемое словами в выражении лица, так, что я, взглянув на нее, подумал: «Вот девушка, в которую можно влюбиться с первого взгляда».

Она прочла мои мысли и, зная, что ее профиль еще более красив, нежели фас, стала смотреть не на меня, а на стену, на которой были развешаны таблицы.

Будучи в таком окружении, невольно подумаешь: как же повезло тебе с профессией. Только бывает это, к сожалению, далеко не с каждой группой и даже не каждый учебный год.

У нас на потоке из пятнадцати групп всего лишь три сильные группы, у студентов остальных групп в большинстве своем неинтересные, наводящие на меня уныние лица. Из них, возможно бы, получились не плохие монтажники, сварщики, токари и повара, и они, не будучи докторами, приносили бы больше пользы обществу.

Я веду тему и, объясняя, задаю студентам вопросы. Знакомство наше взаимно углубляется.

Неожиданно после робкого стука открывается дверь. В учебную комнату входит представительный доктор из торакального отделения. Он извиняется, что прервал занятие и, обращаясь ко мне, говорит:

– У нас к вам большая просьба. В третьей палате лежит непонятная больная. Обследуется она у нас уже более месяца, но диагноз до сих пор не ясен. Все сроки пребывания больной в стационаре вышли. Мы уже с ней зациклились. Не могли бы вы взглянуть на нее свежим взглядом?

– А вы к ней официально терапевта вызывали?

– Дважды по заявке. Но как ведь у нас, сами знаете: гони зайца дальше – прибежал впопыхах с пустой головой, не разобрался, сделал в истории запись о том, что нужно еще повторить или сделать кучу обследований, хотя изначально очевидно, что эти обследовании ясности в диагноз не внесут, и убежал, не принимая на себя за судьбу больной никакой ответственности, а нам – бегай по всей больнице, организуй обследования! Сизифов труд! Сколько специалистов эту больную не смотрели и все от нее открещиваются, говорят: «Нашего нет».

Я думаю: «Как быть? У меня же занятие». Хотя смотреть сложных больных мне нравится. Это в частных клиниках за каждый чих приходится выписывать счет, мы же все делаем за просто так. Скажу более того, когда я только что из участковой больницы пришел в клинику, то сам выискивал таких больных, на которых можно было бы чему-то научиться, набить руку, тогда как многие в подобных ситуациях, в том числе и профессора, «прячутся под стол». Для тех, кто желает обогатить свой клинический опыт, у нас двери открыты, тогда как В. Вересаев в «Записках врача» написал, что ему, чтобы посмотреть историю интересного больного, приходилось порой по ночам прокрадываться в клинику.

У нас официально существует рабочая программа, где по часам расписаны темы, которые мы должны пройти во время цикла. Но я не могу отказать, если вдруг меня попросят посмотреть неотложного тяжелого не тематического больного, поэтому в программу приходится вносить коррективы. Где еще студенты увидят таких сложных, интересных в диагностическом плане больных, как не в РКБ. Про них – ни слова в учебнике.

– Давайте вместе посмотрим, нам интересно, – сразу в несколько голосов говорят студенты.

– Можно и со студентами, пускай помозгуют. Больная контактная, возражать не будет, – говорит торакальный хирург.

Обычно преподаватель, прежде чем показать студентам даже не сложную в диагностическом плане больную, чтобы не сесть самому при них в лужу, сам изучит историю болезни, а уж после представит ее студентам. И я на первых порах поступал именно так. Теперь же о том, что, не разобравшись со сложной больной, могу в глазах студентов потерять авторитет, я и не думаю. А между тем студент, не имея клинического опыта, может оценить клинический разбор преподавателя не объективно.

– Нам предлагают не студенческий случай, – обращаюсь я к группе.

– Мы все поймем, разберемся, – отвечают студенты.

– Хорошо, – говорю я хирургу, и мы дружно идем в отделение торакальной хирургии. При этом некоторые студенты, обгоняя меня, забегают вперед.

35

Доктор подвел нас к кровати, на которой лежала больная пятидесяти лет, но выглядела она значительно старше. Ее бескровное вследствие анемии лицо осунулось и покрылось сеткой мелких морщин. Тусклые глаза запали и беспредметно смотрели в потолок. Больная в прострации – можно было подумать, глядя на нее. У нее были ознобы, поэтому она полностью укрывалась одеялом.

Когда мы обступили кровать, под правым глазом у больной вдруг задергалось, посиневшие губы повело, она почувствовала, что внутри живота у нее стала дергать судорога. Страшным усилием воли, найдя определенное положение тела, она подавила судорогу, обвела нас взглядом и страдальчески улыбнулась.

– Больная работает старшей медсестрой в Республиканской детской клинической больнице, – по памяти докладывал историю болезни торакальный хирург, обращаясь ко мне и совсем не обращая внимания на студентов. А между тем те из них, у кого не было пусто в голове, ловили каждое его слово. На шестом курсе им уже казалось, что они про болезни знают все, могут поставить трудный диагноз и теперь горели желанием доказать это. – Болезнь развивалась постепенно. Три месяца назад появились недомогание, слабость, незначительное повышение температуры, кашель, насморк. Через неделю респираторные симптомы прошли, но температура до тридцати семи и пяти, слабость, отсутствие аппетита сохранялись, появились ознобы, и больная заметила, что стала худеть. Всего же она за три месяца потеряла в весе четырнадцать килограмм. Кроме того, через месяц от начала заболевания у нее стал увеличиваться живот. Ультразвуковое исследование показало, что в брюшной полости скапливается жидкость. Все это привело докторов к диагностической версии, что у больной где-то в животе опухоль, и ее направили в онкологический диспансер. Там провели всестороннее обследование, включая компьютерную томографию органов грудной клетки и брюшной полости. При этом, кроме жидкости в животе, ничего, за что можно было бы зацепиться, выявить не удалось. Три литра жидкости из брюшной полости откачали. При лапароскопии осмотрели печень, сальник, другие органы, но патологии не нашли. Сделали заключение о том, что онкологическим заболеванием больная не страдает, и по знакомству непрофильную больную направили к нам. Здесь многое из того, что сделали в онкологии, мы продублировали, но больная до сих пор без диагноза. Что касается крови, то СОЭ все время под семьдесят, выраженный лейкоцитоз, анемия, моча – без особенностей.

– Жидкость в брюшной полости воспалительная? – спросил я.

– Да, – ответил хирург, порылся в истории болезни и зачитал биохимический анализ.

– Пожалуйста, у кого к доктору имеются вопросы? – обратился я к студентам.

– УЗИ сердца делали? – спросила одна из студенток.

– И в онкологии, и в динамике у нас. Если бы было что-либо интересное, я бы об этом сказал, – взглянув на студентку, ответил доктор с чуть заметной, пробежавшей по его губам, улыбкой.

– Гистологическое исследование не проводили? – самоуверенно спросил высокий, с узким лицом в очках блондин.

– Какого органа?

– Какого-нибудь, например печени.

Доктор пожал плечами, посчитав, что этот вопрос задан наобум и не достоин ответа.

– У вас вообще нет никакой диагностической версии? – спросил я хирурга.

– В последнее время появилась. Лично я думаю, что у больной ложная киста поджелудочной железы. В онкологии не выявили, а мы при повторной томографии, проведенной в нашей клинике, около поджелудочной железы обнаружили тонкостенное образование. Буквально сегодня-завтра мы вновь проведем лапароскопию.

– Уже замучили, – подала слабый голос больная, но доктор оставил ее возглас без внимания.

– Зачем лапароскопию? – спросил коренастый, любознательный, умный студент.

– Чтобы эвакуировать жидкость из брюшной полости и определить в ней содержание ферментов поджелудочной железы. При ложной кисте их содержание будет зашкаливать. Кроме того, при лапароскопии в брюшную полость мы накачаем воздух, введем лапароскоп и осмотрим внутренние органы. Возможно, увидим что-нибудь интересное, – пояснил доктор.

– Всю клинику мы все равно наличием кисты поджелудочной железы не объясним, – заметил я.

– Но все же зацепка.

– Я все-таки не поняла, почему в брюшной полости скапливается жидкость! – сказала одна из студенток с той непосредственностью, которая бывает в детстве и поджала губки.

Доктор с оживлением на лице посмотрел на нее и нравоучительно произнес:

– Кабы знать бы. В этом и состоит загадка.

– Загадка, которая имеет непростую отгадку, – поддерживая доктора, заметил я.

36

Доктор удалился, оставив нас наедине с больной.

– Чтобы раскрутить сложную больную, нужно всегда не с чьих-то слов, чтобы не попасть в глупую ситуацию, а самому заново собрать анамнез. Хирурги смотрят на больную со своей колокольни, они важные для нас детали в истории развития заболевания могли опустить, – тихо говорю я студентам, сажусь на стул у кровати и прошу больную подробно рассказать, с чего началось ее заболевание и как в дальнейшем оно протекало.

Больная доверчиво посмотрела на нас, произнесла тихим голосом всего лишь несколько слов, но тут, неожиданно ее голову потянуло к плечу как вывернутую, открытые глаза закатились, и стали глядеть белками в потолок, губы задергались, ноги судорожно свело, выворачивая колени.

Через две-три минуты судороги сами собой прошли, но больная впала в оцепенение, стала заторможенной, словно ее, как психически буйную больную, накачали снотворными препаратами и нейролептиками.

– Устала, – чуть слышно прошептала она, глядя на нас потухшим взглядом, и закрыла глаза.

Нам заново не удалось у нее собрать анамнез.

Студенты смотрели на больную растерянно и с недоумением. Одно дело ставить диагнозы тематическим несложным больным по учебнику – совсем другое дело, когда перед тобою не студенческий случай.

– Чтобы не рецидивировал судорожный синдром, попросим доктора назначить седуксен. Дальнейшее обсуждение истории болезни продолжим в учебной комнате, – говорю я уверенно студентам, словно мне относительно диагноза больной все понятно, и мы выходим из палаты.

Студенты идут по коридору не торопясь. Неуверенность у них не только в суждениях о клинических проявлениях болезни, но и в походке. Никто из них вперед меня не забегает. Мне же сейчас, при обсуждении больной, нужно будет если не выставить диагноз, то представить на суд студентов убедительную диагностическую версию.

Я думаю о том, что у больной два синдрома: абдоминальный, который клинически проявляется накоплением воспалительной жидкости в брюшной полости, и церебральный – проявлением его явились возникшие на наших глазах судороги. Такая симптоматика возможна при васкулите. Васкулиты – это большая группа заболеваний, в основе которых лежит аутоиммунное поражение сосудов. В данном случае речь идет о поражении сосудов головного мозга и органов брюшной полости, но это еще нужно доказать.

Студенты рассаживаются, с любопытством поглядывая на меня, – ожидают, что я им сейчас скажу. Но, если я им сразу же выскажу свои мысли, это будет не педагогично. Пускай сами голову поломают.

Поначалу я кладу перед собой историю болезни и занимаюсь прозой жизни: в течение длительного времени зачитываю результаты всех, проведенных в клинике лабораторных и инструментальных обследований. Студенты слушают внимательно. Если бы передо мною была обычная группа, то студенты переговаривались бы между собой, да и я не демонстрировал бы им этот клинический случай. Не в коня корм. Слушать же мнение смышленых студентов о больной порой бывает очень интересно. Редко, но иной студент, мысля не шаблонно, может подойти к диагнозу совсем с иной стороны, нежели опытный клиницист, или же натолкнуть его на правильную мысль.

– Нельзя сказать, что больной не оказывается внимание, проведено много обследований – выдав всю информацию, говорю я. – У кого по данному клиническому случаю имеются вопросы?

Несмотря на то что все было озвучено, следуют вопросы: что на ЭКГ, какой анализ крови, мочи – это оттого, что студенты еще не способны схватывать информацию на лету, а уж о профессиональной памяти я и не говорю. Если голова опытного квалифицированного доктора как компьютер – он месяцами держит в памяти в деталях информацию о больном, то студент за редким исключением забывает о ней на другой день.

– Непонятно, почему у больной судороги, почему она заторможена? – произносит одна из студенток, словно рассуждая сама с собой.

– Да, судороги, – говорю я, – в своих рассуждениях и догадках вы на правильном пути. Напрягите мозжечок, сопоставьте факты.

Студенты, рассуждая вслух, сопоставляют симптомы, но ничего, что бы шло в актив диагноза, не находят. Они не высказывают даже диагностические версии – боятся показать свою некомпетентность. Подобных больных им еще никогда не приходилось видеть.

– Еще раз все обмозгуйте в течение десяти минут, а затем продолжим обсуждение, – говорю я и покидаю группу; при этом знаю: студенты в диагностическом плане ничего вразумительного не родят – не тот случай. У них еще нет клинического мышления, которое вырабатывается, даже если доктор способный малый, с годами. «Им по одежке нужно протягивать ножки», – думаю я, глядя на них. Над этой больной уже много докторов, и в онкодиспансере, где имеются консультанты-терапевты, и в РКБ ломали головы, но так и не выставили диагноз.

Я покидаю группу еще для того, чтобы студенты на этот раз сообща поломали голову без оглядки на меня, как в игре «Что, где, когда?». При этом, что также пойдет им на пользу, у каждого есть возможности оценить критически свои умственные способности.

– Мы не знаем, что у больной. Нам таких сложных больных обычно не показывают, – отвечают студенты через десять минут.

– Чистосердечное признание – это уже хорошо.

Далее я говорю им о двух синдромах, которые вертятся у меня в голове, и в заключении закидываю удочку:

– Я уже подвел вас к диагностической версии…

– Васкулит, – произносит с умными глазами молчаливый, сосредоточенный студент.

– Сообразил, молодец.

– А вот профессор Сметнев пишет, что для того, чтобы поставить диагноз «системный васкулит», нужно как минимум из пяти три больших синдрома, – возражает, держа перед собой учебник, один из студентов.

У него черные, зачесанные назад волосы, небольшая голова на длинной тонкой шее, мелкие черты лица, с круглыми линзами очки. Студенты его кличут Очкарик. Несмотря на то, что он молод, спина его согнута в дугу, колени подогнуты, и невольно, глядя на него, думаешь: «Ничего, что грудь вогнута, зато спина колесом». Это оттого, что он заучился, не знает свежего воздуха, не поднимает от книжек головы. В настоящее время среди студентов это редкий тип. Таких студентов про себя я называю «книжник». Читает он медицинской литературы много и не знает других радостей жизни, черпает информацию из книг, журналов, Интернета и верит всему. И эта часто противоречивая информация так перемешалась в его голове, что получилась каша, которую ему не расхлебать одному. Я ему говорю:

– Наша задача поставить диагноз на самом раннем этапе заболевания, когда еще нет значительной функциональной недостаточности органов и систем, а когда появятся три синдрома, нам трудно уже будет сдержать прогрессирование болезни.

– Вызовем плотника, – неудачно сострил один из студентов.

– Зачем? – спросил его «книжник».

– Чтобы плотник сколотил ящик.

Слова студента вызывают оживление в группе.

– То, что у больной васкулит – это всего лишь правдоподобная версия. Вполне возможно, что он осложнил другое заболевание, которое еще скрыто от нас.

Далее я объясняю студентам, что такое первичный и вторичный васкулит, а в перерыве вновь иду к больной – в истории болезни не оказалось выписки из онкологического диспансера.

Больная держит выписку в целлофановом пакете под подушкой. Меня прежде всего интересуют посевы крови и жидкости из брюшной полости и нет ли у больной лямблий в желчном пузыре. Ведь если мы выставим диагноз «васкулит» и назначим преднизолон, то скрытая инфекция на фоне гормонов вспыхнет, и нам это пламя уже не погасить!

В онкодиспансере ответственно подошли к обследованию больной и написали подробную выписку. Посевы крови на стерильность были отрицательные. Исследование желчи не проводили, зато взяли на посев жидкость из брюшной полости. При этом был высеян стафилококк, но не обычный, а метициллинрезистентный. У него отсутствует чувствительность ко многим антибиотикам. Обнаружение стафилококка в жидкости из брюшной полости – это ключик к диагнозу, но в онкодиспансере этим ключиком почему-то не воспользовались.

– Вы докторам говорили, что у вас из жидкости, полученной из брюшной полости, высеян стафилококк? – спрашиваю я больную.

– А никто и не спрашивал.

– Ну, вы же сами медик, работаете старшей медсестрой, должны понимать, что к чему.

– Какой же я медик, получаю-отпускаю лекарства да воюю с сестрами и санитарками.

– Вы выписку докторам показывали?

– Лечащему врачу. Он бегло ее при мне прочитал и тут же вернул, а больше никто не спрашивал.

В дальнейшем, чтобы выяснить, нет ли у больной ложной кисты поджелудочной железы, хирурги ввели в брюшную полость гибкий зонд, пропунктировали обе полости, которые оказались и не полостями – их симулировали спайки, взяли из них на анализ жидкость, но в ней ферментов поджелудочной железы не нашли. Таким образом был снят диагноз о ложной кисте поджелудочной железы.

Мы же со студентами решили, что больная на работе «подцепила» стафилококк, произошло заражение крови, которое осложнилось вторичным васкулитом. Клинику определял васкулит, а корень болезни не был виден. Особенностью случая было то, что стафилококк был высеян не из крови, а из жидкости, скопившейся в брюшной полости.

Написали мы в историю болезни свое заключение, назначили должную терапию. Хирурги нас поблагодарили, особенно за то, что сложную, непрофильную для них больную мы рекомендовали перевести в терапию.

Но скоро у нас сказка сказывается, да долго дело делается. Заведующий кардиоревматологическим отделением стал косо посматривать на меня. У нас перевести сложную больную из отделения в отделение – проблема. Вот если бы она была престижной пациенткой или бизнес-леди, тогда бы другое дело. А так заведующий кардиоревматологическим отделением ознакомился с нашим заключением, встал в позу и написал в истории болезни, что больной следует еще раз переповторить большой перечень исследований.

Хирурги ко мне! Чтобы довести вопрос до логического конца, я иду к шефу. У него большой административный ресурс: все схвачено – вплоть до того, что и дочка министра здравоохранения под его руководством сделала диссертацию.

Когда я изложил шефу историю заболевания больной, то он со мною во всем согласился и даже в заключении сказал:

– Случай весьма интересный, ты его из поля зрения не упускай, что дык обсудим его на утренней конференции. Можно также его описать и толкнуть статью в журнал.

Мнение шефа о целесообразности перевода больной в терапию я в историю болезни записал.

– Вот, прочитай и готовь место, – сказали хирурги заведующему кардиоревматологическим отделением, но в вопросе перевода больной наш заведующий всегда стоит насмерть.

Он побежал к шефу и сказал, что я в истории болезни упомянул его имя. Разразился скандал.

– Ты почему в истории болезни упомянул мою фамилию? Свое мнение о больной в историю болезни могу записать только я, – не своим голосом сказал мне шеф, при этом его лицо перекосилось так, что я даже подумал: «Уж не хватил ли тебя апоплексический удар!»

– В интересах больной как было, так и записал. Мы же этот случай с вами обсудили.

На повышенных тонах состоялся напряженный диалог, но в конечном итоге больную в терапию перевели и вылечили. Только вот заведующий кардиоревматологическим отделением после этого случая полгода не разговаривал со мной.

37

Почему шеф не засвечивается в историях болезни – понятно. За ним не один грешок, и он боится в очередной раз ошибиться. Одно дело читать лекции студентам и внушать, как следует ставить диагнозы и лечить, и совсем другое – самому принимать решения у постели сложных в диагностическом плане и тяжелых больных.

Как-то входит Салават Зарифович в доцентскую. На нем лица нет. Он говорит:

– Из Набережных Челнов в первом блоке кардиоревматологического отделения, в третьей палате лежит девушка восемнадцати лет. Это не мой блок. Его консультирует Саяр Файзыллович, но меня попросила посмотреть больную лечащий врач. Девушка болеет системной красной волчанкой несколько лет, поступила с обострением. В ряду прочего, у нее на правой голени трофическая язва размером с пятак. Я расценил язву как проявление воспаления сосудов вследствие волчанки, поэтому и произошло нарушение кровоснабжения тканей. Свое мнение я в истории болезни записал, расписал лечение. Для снятия обострения увеличил дозу преднизолона. После меня смотрит больную Саяр Файзыллович. С моим мнением он не соглашается, уменьшает дозу преднизолона, назначает антибиотики. Обо всем этом меня никто не ставит в известность. Больной становится хуже, вокруг трофической язвы появляется краснота. Больную показывают шефу. Он думает так же, как Саяр Файзыллович, и ставит диагноз: рожистое воспаление нижней трети правой голени.

– И об этом есть запись в истории? – спрашиваю я.

– Сам видел. С его слов записала лечащий врач. Понимая, что дело пахнет керосином, она, надо полагать, дала ему историю на подпись, и ему некуда было деться – расписался. Дозировку преднизолона не увеличили, продолжили прием антибиотиков.

– А твою запись в истории они не видели?

– Проигнорировали. Дальше – больше: краснота пошла вверх, язва быстро стала увеличиваться.

– Раз лечение не помогает, они должны были созвать консилиум, пригласить тебя, дерматолога, инфекциониста. Рожистое воспаление кожи – это их стезя.

– По логике – да. Но у нас ведь как: раз шеф больную посмотрел, то остальным – нечего соваться. У всех к тому же психология мужика, для которого пока гром не грянет, он не перекрестится. В считанные дни краснота дошла до бедра. Созвали консилиум. Опять же не пригласили меня. Из терапевтов был Саяр Файзыллович и три хирурга: заместитель главного врача по хирургии, заведующий отделением гнойной хирургии и доцент, консультирующий гнойную хирургию.

– А заведующий кардиоревматологическим отделением Рифкат Джаудатович?

– Был, но он ведь в таких вопросах как китайский болванчик.

– Волчанка от хирургии отстоит очень далеко. Хирурги в ней ничего не смыслят. А шеф, надо полагать, обо всем знал, но специально не принял участие в консилиуме. Он избегает ситуаций, где нужно брать ответственность на себя. Профессора у нас прежде всего дипломаты, – сказал я.

– Саяр Файзыллович хирургам сказал, что у больной гангрена конечности, а волчанка здесь ни при чем. Хирурги возражать не стали. После консилиума доктора поговорили с матерью больной, получили от нее согласие на операцию, отвезли девушку в операционную и, чтобы краснота не распространялась дальше, ампутировали ей ногу по бедро. После операции, когда мать и дочь осознали, что же произошло, то с ними была истерика.

– Если бы этот случай произошел в одной из европейских клиник или в США, то родственники бы подали на докторов в суд и отсудили бы кругленькую сумму, а у нашего шефа и Саяра Файзылловича, возможно бы вдобавок ко всему и отобрали врачебный диплом.

– Наверняка. Они даже не предприняли попытки спасти ногу. Раз не было отклика на антибиотики и вокруг трофической язвы стала распространяться краснота, знать, это не рожа. Нужно было пересмотреть диагноз, и назначить на фоне антибиотиков большие дозы преднизолона. А хирургам что: им сказали, что это не от волчанки, и они, недолго думая, отрезали ногу. И, что характерно, после операции температура у больной не спала. Все равно пришлось идти на высокие дозы преднизолона. Только ноги-то уж нет! Я думаю, и шеф, и Саяр Файзыллович впоследствии осознали, что произошло, да близко локоть, а не достанешь.

– А как вел себя в дальнейшем шеф? Как ко всему этому отнеслись в отделении доктора? – спросил я.

– Все спустили на тормозах. На пятиминутке больную не обсуждали. Для большинства наших докторов, главное – заполнить историю болезни. От этой работы они уже давно отупели. Никто и не задавал себе вопросов: почему и отчего это произошло. Правда, одна наша умная девушка-ординатор спросила у меня: можно ли было спасти ногу? Когда я ей пояснил что к чему, у нее стали круглыми глаза. Поступила ведь в клинику больная с трофической язвой размером с пятак! Как случай ни поверни – никаких оправданий! Шеф, понимая, что от матери и родственников больной может быть жалоба, несколько раз подходил к матери и проводил с ней профилактические беседы.

Кстати сказать, при повторных госпитализациях шеф к больной уже не подходил. К сожалению, у шефа и Саяра Файзылловича это не первый завальный случай. У того и другого – тяжелая рука, а между тем оба они, что удивляет Салавата Зарифовича и меня, в корифеях ходят среди докторов. Секрет их авторитета прост: берут позой.

38

– У Саяра Файзылловича, – продолжил я, – мозг, как у столетней щуки, уже давно порос мхом. Помню, хоть это и было давно, такой случай. Поступает в кардиоревматологическое отделение РКБ больная – молодая девушка с кафедры ЛОР-болезней. Она после школы не поступила в мединститут и устроилась на кафедру лаборанткой. В анамнезе у нее ревматический порок сердца. На данный момент заболевание началось с подъема температуры до тридцати девяти, были небольшие боли в суставах. Лечащий врач, только что окончившая институт ординатор, показала больную Саяру Файзылловичу. Он, недолго думая, расценил случай как обострение ревматизма. На самом же деле у больной был инфекционный эндокардит. Назначил преднизолон. Было это в пятницу, а в воскресенье возник рецидивирующий тромбоэмболический синдром в сосуды головного мозга. Вначале больная ослепла, а во вторник скончалась.

– На фоне гормональной терапии произошло обострение инфекции. Случай, кстати сказать, в диагностическом плане банальный, – заметил Салават Зарифович.

– Что и говорить, если к тому же учесть известное правило, что всякая лихорадка, возникшая на фоне порока сердца, должна в первую очередь рассматриваться как проявление инфекционного эндокардита. Больная умерла, и концы в воду. А тогда у нас было заведено: каждый летальный случай обсуждался на пятиминутке. Шеф, разумеется, чтобы не было огласки, случай на обсуждение выносить не стал.

– Это его тактика. У нас прилюдно, в том числе и по первому каналу в программе Елены Малышевой обсуждается только то, что смотрится хорошо, и при этом никто не скупится на комплементы.

– А я на другой день подхожу к шефу и говорю: случай следует обсудить на пятиминутке, поставить все точки над и, иначе он обрастет слухами. Шеф, видимо, подумал, что я при обсуждении выступлю и сглажу углы, а я при обсуждении сказал Саяру правду-матку в глаза, только все с него – как с гуся вода, прикинулся шлангом. А лечащий врач-ординатор встала, хотела что-то сказать, но не выдержала, разрыдалась и с пятиминутки убежала. После этого случая шеф по-иному стал смотреть на меня. Он окончательно решил, что я не его поля ягода, в наших отношениях возник зазор, и с каждым годом после этого случая наши отношения все более и более ухудшались. Для таких людей, как наш шеф, добро, обличающее людей во зле, совершенно искренно принимается ими за зло, а милосердие, смирение, любовь представляется им чем-то противным, возмутительным.

– К тому же он по жизни игрок, который привык всех обыгрывать фальшивыми картами.

39

Во второй половине мая практические занятия закончились. До государственных экзаменов – почти три недели. По циклу пульмонологии у меня более тридцати студентов не сдали зачет. Большинство же преподавателей, не утруждая себя лишней неоплачиваемой и неблагодарной работой, давно уже оставили свой автограф у них в зачетках.

Кто-то из студентов по циклу пульмонологии не сдал истории болезни, кто-то пропустил занятия и не отработал их, кто-то вообще не пришел на зачет, кто-то ничего не смог на зачете ответить. Некоторые студенты пытаются сдать мне зачет уже третий-четвертый раз, но ничего вразумительного не могут сказать. Но есть студенты, которые не беспокоятся, что у них не сдан зачет. Вот студент Зубков. Без уважительной причины он пропустил несколько занятий. В качестве отработки я ему предложил нарисовать учебную таблицу по применению антибиотиков при тяжелой пневмонии и дал методическое руководство, чтобы он с него списал таблицу. Задание он не выполнил, более того, не вернул мне методическое руководство, но зачет по пульмонологии получил.

Каким образом это произошло, наш учебный ассистент Анна Валентиновна мне рассказывала:

– За Зубкова пришел просить убеленный сединой академик-уролог. Сама видела. Этот студент то ли внук ему, то ли племянник. Зашел он в кабинет к шефу, сел напротив него, принял позу мыслителя и молчит. Шеф смотрит на него, ничего не понимает и тоже молчит. А он с обидой в голосе говорит: «Вот до чего дело дошло, я собственной персоной к вам на кафедру пришел и должен унижаться». Сказал и шефу зачетку студента Зубкова подает. Шеф, конечно же, в зачетке расписался. После этого академик сразу же согнал со своей физиономии мину мыслителя и даже повеселел.

– А как же иначе: ведь они встречаются на заседаниях татарстанской Академии наук, друг другу жмут при встрече руки. Он, надо полагать, как водится у нас, шефу поставил бутылку, – сказал я, поддерживая диалог.

– Вот это уж я не знаю, – сказала Анна Валентиновна и с удивлением посмотрела на меня.

– Я вполне серьезно. В прошлом году заходит уверенно ко мне в кабинет с виду респектабельная женщина, садится напротив и, ничего не говоря, вдруг горькими слезами начинает плакать. Я ничего не могу понять, начинаю ее успокаивать. «У нас несчастье», – говорит она. Я уж грешным делом подумал, что умер больной, который лежал у нас в отделении. А она, ничего не говоря, еще пуще заливается слезами. Наконец произносит: «Я Иваничева. Вам эта фамилия ни о чем не говорит?» «У нас нет таких больных, вы, судя по всему, ошиблись адресом», – отвечаю я ей. «Нет, не ошиблась, наш сын у вас не получил зачет по пульмонологии. А мой муж – профессор, заведует кафедрой неврологии в Академии усовершенствования врачей», – сказала она, перестала плакать и смотрит на меня. «Ах, вон, в чем дело! И в том, что сын ваш не сдал зачет, состоит ваше горькое горе?» – говорю я. «Нет. Он у нас умный мальчик, но у него несчастная любовь. Он ушел от нас, и, вы только подумайте, живет с женщиной», – отвечает она. «По нынешним временам это вполне естественно», – говорю я. «Не говорите так! Это длинная трагическая история! Я не буду сейчас вам о ней рассказывать», – произносит она. «Так пусть он ко мне на зачет еще раз придет», – предлагаю я. «Это его окончательно убьет», – женщина вновь заливается слезами, роется в модной сумочке, достает зачетку сына, открывает ее на нужной странице и кладет передо мною. «Умоляю вас, пожалуйста, распишитесь. Наш сын, я ручаюсь за него, к экзаменам пульмонологию самостоятельно выучит. Войдите в наше положение, поверьте слову матери. Он никогда не будет пульмонологом, пойдет по стопам отца, будет неврологом». Я перелистываю зачетку, в ней одни пятерки. Гляжу на сидящую передо мною женщину и думаю: «Если я сейчас не поставлю зачет, то будет истерика, и меня никто не поймет». Я говорю: «Ставлю зачет под ваше честное слово, что сын ваш к экзаменам все самостоятельно выучит». «Он мальчик способный, обязательно выучит». Женщина быстро успокаивается, утирает платочком слезы, а затем достает из сумочки бутылку водки и говорит: «Это вам от мужа», – и ставит бутылку под стол. «Ну что вы, это лишнее», – говорю я. А она: «От чистого сердца!» Когда я об этом рассказал Салавату Зарифовичу, то он заметил: «А что ты хочешь, профессора у нас почти все прижимистые, мог бы раскошелиться и на коньяк».

– Она не только у вас получила таким образом для сына зачет, – сказала мне Анна Валентиновна.

А на госэкзамене уже сам профессор Иваничев устроил спектакль: в день, когда сдавал экзамен его сын, явился с навороченной фотокамерой и, пока шел экзамен, всех, чтобы схватить момент в различных ракурсах, то, вставая коленями на пол, то, поднимаясь на антресоли, снимал. Сын, разумеется, сдал госэкзамены на пять.

– Помимо этого, шеф расписался в зачетке студента Айткулова. Вы не знаете, что у него за «крыша»? – спросил я Анну Валентиновну.

– Родственник завгорздравотделом. Кем уж он ему конкретно приходится, не знаю.

– Надо полагать, будет главным врачом. А кто поставил зачет дебильному студенту Ваделгову из Чечни? – вновь спросил я Анну Валентиновну.

Она некоторое время, очевидно думая, следует ли раскрывать передо мною секреты, молчит и не знает что ответить.

– У него криминальный вид: лоб узкий, глаза недобрые, лицо смуглое, широкое, он всегда угрюмый и практически все время молчит, – напоминаю я ей о внешности студента.

– Тоже шеф, я грех на душу не брала и ничего никому не ставила. У этих студентов задолженность не только по пульмонологии.

– Я на зачете Ваделгову задал два вопроса и сказал: «Больше ко мне не подходи. У тебя нет элементарных знаний». Он не имеет понятия, что такое преднизолон, а на вопрос «Чо вы будете делать при легочном кровотечении?» после долгого раздумья ответил: «Дм гепарин». Ему и невдомек, что гепарин сам по себе может вызвать кровотечение. Этот студент относится к тем студентам, кого нельзя даже близко подпускать к больным.

– Хорошо уже то, что он знает, что на свете существует гепарин. У нас этот год рекордный. К госэкзаменам по предварительным наметкам не будут допущены без малого семь человек, – говорит Анна Валентиновна.

– И все они на следующий год восстановятся и окончат университет.

40

Среди семи студентов кандидатов на отчисление из университета, конечно же, Халиков и Гатауллин. Пропускали они занятия не только по терапии, но и по хирургии и акушерству. Вели они себя по-хамски и настроили против себя очень многих преподавателей. Для них было полной неожиданностью, что их не допустили до госэкзаменов. До этого на протяжении пяти лет обучения в университете им все сходило с рук, и они год от года все больше и больше наглели.

Сижу я как-то в конце учебного года с Салаватом Зарифовичем в доцентской. Дверь без стука открывается, входит Халиков, за ним, как обычно, словно его телохранитель, Гатауллин.

Когда я вижу этих студентов, у меня сразу же портится настроение.

– Мы пришли, – говорит Халиков, нагло глядя мне в глаза. Он говорит так, словно сделал мне своим появлением одолжение.

– Ну и что, что пришли. Вам еще нужно отработать пропущенные занятия.

– Насчет зачета, – произносит Халиков, словно не слыша, о чем я говорю.

Салават Зарифович между тем внимательно присматривается к студентам и просит их на пять минут покинуть доцентскую.

– Не связывайся, – говорит он мне, когда мы остались одни, – поставь им зачет. Не видишь, что ли, какие у них физиономии. Наверняка если они сами не состоят в группировке, то имеют на них выход. Им ничего не составит тебя заказать. К тому же и в деканате и выше у них, надо полагать, раз они дошли до шестого курса, все схвачено.

– Что ты говоришь. Я знаю, на кафедре инфекционных болезней к преподавателю, которая вела у них цикл, подходил отец Халикова, но она встала насмерть, а я им поставлю зачет!

– Ты помнишь, – продолжил Салават, – когда мне чуть не выбили правый глаз. Вначале я думал, что это спонтанная выходка хулигана, а когда сопоставил факты, то все произошло, мне кажется, не случайно. До этого я не поставил зачет одной студентке. Знаний у нее не было и в помине. Сидит передо мною размалеванная, рыжая, глаза как у хищницы, протертая до дыр девица – манеры развязные. Я подальше стараюсь держаться от нее, а она все ближе и ближе двигает стул ко мне. Гляжу на нее и думаю: проститутка. Я это сразу определил, когда еще вел у них занятие, по знакомому мне в женщинах взгляду. Я ей говорю: «Вы не имеете по кардиологии элементарных понятий», а она мне: «Сделайте исключение для меня, я не останусь в долгу». Кое-как ее из кабинета выпроводил. Из клиники выхожу, не думаю ни о чем. А зимой темнеет рано. Только ступил за больничную ограду, гляжу, парень коренастый посреди дороги стоит. Стал его обходить, а он мне задиристо: «Дай закурить». «Не курю», – в тон ему говорю. Тут он быстро встал передо мной и правой рукой с вывертом, как это делают каратисты, прямым ударом мне – по очкам. Осколки стекла поранили правый глаз, залило кровью пальто, шарф, костюм, рубашку.

– Ты ведь тогда больше недели лежал в глазном отделении, а шеф к тебе, как к сотруднику, ради приличия ни разу не подошел.

– Доктора наложили швы на роговицу, на мягкие ткани вокруг глаза, сказали, что я мог потерять глаз. Так что поставь им зачет и спокойно спи.

Через пять минут вновь входят Халиков с Гатауллиным.

– Приходите через три дня с историями болезней и с рефератами на пропущенные занятия, – говорю я студентам.

Они смотрят на меня, как на душевнобольного.

– Могли бы и сейчас договориться, – развязно замечает Халиков. Оба студента уходят.

– Они думают, что ты набиваешь цену, – замечает Салават.

– А ведь я им даже намека не даю, что хочу с них что-то получить.

– Только они это понимают по-своему. Впрочем, сейчас некоторые преподаватели как таковую взятку не берут, а не ставят студенту, у которого состоятельные родители, зачет и занимаются репетиторством по рыночной цене. Правда, если строго подойти, то это тоже незаконно. Они не платят с этих денег налоги. Это имеет место на младших курсах.

– А мне как-то, – говорю я, – Виталий Сергеевич – декан иностранного факультета – рассказал анекдотическую историю. Приходит к нему в деканат доктор медицинских наук – преподает она клиническую дисциплину на третьем курсе. Подходит опасливо к столу, по сторонам оглядывается – нет ли посторонних, словно не видит, что в кабинете они одни, и без вступления протягивает ему на вытянутых руках, словно икону, сложенный лист бумаги и говорит: «Там сто долларов». Виталий Сергеевич в недоумении, а она рассказывает: «Сдавал мне курсовой экзамен ливанец. Ничего не знает, я его, естественно, с экзамена выпроводила. А когда экзамен закончился и все разошлись, он подходит ко мне и тет-а-тет говорит: «Поставь экзамен». Протягивает зачетку, а на ней сто долларов. Но я сообразила: на случай, если деньги в краске, чтобы не оставлять отпечатков, и не запачкать руки, протягиваю ему лист бумаги и говорю: «Клади и лист бумаги надвое сверни». Он положил банкноту на лист бумаги, свернул его надвое и говорит: «Мне четверки хватит». Проставила я ему в зачетку четверку, расписалась, и он ушел, а меня совесть гложет. Всю ночь не спала и думала: «А что, если у него был при себе диктофон?!» Не выдержала и вот к вам пришла. Возьмите, пожалуйста, эти деньги. Не сочтите, что я взяла взятку». Положила в бумажке сто долларов на стол и ушла.

– И как же поступил Виталий Сергеевич? – спросил Салават.

– Сказал, что, не зная, куда деть сто долларов, оказался в глупом положении, но докладную ректору писать не стал.

41

Через два дня студенты Халиков и Гатауллин вновь приходят «сдавать» зачет по пульмонологии. Они сознательно заходят ко мне в кабинет порознь. Первым входит Гатауллин, садится напротив меня, кладет на стол истории болезни и смотрит угрюмо, но не на меня, а под стол.

Истории болезни Гатауллин, конечно же, написал не сам. Просто кто-то из студентов распечатал свои истории болезни на принтере и ему дал, а он их от руки, как курица лапой, переписал.

– Учили?

Студент чуть заметно мотает головой, его губы складываются в нечто подобное ехидной улыбки. В этот момент наверняка он мысленно прошелся по моему адресу нелитературным словом.

– Скажите, пожалуйста, как вы будете купировать приступ бронхиальной астмы? – спрашиваю я его вполне серьезно.

Гатауллин сидит как изваяние, ни один мускул в его лице не дрогнет. В течение минуты мы сидим молча.

– Вы слышите меня?

Губы студента чуть заметно начинают шевелиться, но он не произносит ни одного слова.

– Какими препаратами следует купировать бронхоспазм?

Гатауллин по-прежнему сидит передо мною словно глухонемой.

– Ну, что ж, спрашивать вас о чем-либо более не имеет смысла. До свидания. – Студент продолжает неподвижно сидеть, а я добавляю: – Перед тем, как в следующий раз ко мне подойти, зубрите пульмонологию день и ночь, раз нет у вас ни памяти, ни логического мышления. Не тратьте зря свое и мое время.

Гатауллин, как бык из-под ярма, взглянул на меня, затем медленно встает и несет свое грузное бесформенное тело к выходу. «А ведь как пить дать окончит университет, станет главным врачом, – думаю я. – У Гатауллина и шея толще, и затылок круче, нежели у нашего главного врача».

Минут десять я сижу один. В это время, надо полагать, Халиков выспрашивает у Гатауллина, как проходил зачет. Но вот в дверь стук. Появляется мохнатая непричесанная голова, наглые глаза студента неприязненно смотрят на меня.

– На зачет можно?

– Проходите, раз пришли, – говорю я, хотя знаю, что Халиков мне зачет не сдаст – пустая голова. У него нулевые знания по медицине и нет ничего за душонкой, кроме уличных блатных манер.

Он садится напротив меня и сразу же спрашивает:

– А без вопросов можно?

– Вы хотите сдавать зачет письменно? – спрашиваю я, словно не понимая, к чему он клонит.

– Нет, не так.

– А как?

– По-другому.

– Это как же? – сегодня физиономия Халикова не такая нахальная, какой была два дня назад. Но одет он, хоть и во все фирменное, но небрежно. К тому же белый халат на нем, в котором только что заходил Гатауллин, не по росту большой, он помят и затаскан так, что, кажется, навсегда потерял белый цвет.

– Вы ставите мне зачет, а я в долгу не останусь.

– В каком смысле?

Глаза у Халикова то бегают, то нагло смотрят на меня. Наверняка он в этот момент думает, что я глуповат, не схватываю все на лету или же продолжаю набивать цену. Затем на его физиономии появляется нахальная улыбочка.

– Можно в рублях, можно в долларах, а можно и в евро. Скажите только сколько.

– Так это же взятка!

– Ну, хорошо. Я слышал, что вы взяток не берете, боитесь, но можно и услугой, для некоторых, который раз, это даже выгодней.

– Услугой!

– Да. Вы знаете, кем работает мой отец? – спрашивает со значением студент.

– Понятия не имею и не интересовался.

Халиков подается ко мне грудью, от волнения он даже сполз на краешек стула, и, желая сразить меня наповал, с ударением на каждом слове произносит:

– Он заведует всеми кладбищами Казани. При желании мой отец все может сделать.

– Пока я в его услугах не нуждаюсь.

Студент с недоумением, как на душевнобольного, смотрит на меня. Он на мгновение даже потерял дар речи. Затем произносит:

– Не зарекайтесь. Можно договориться и так: если, который раз, не сейчас, а в дальнейшем, понадобится, отец вас прикроет. Мне в деканате подсказали: главное, получить зачет у вас.

– Я в таком прикрытии не нуждаюсь. А кстати, зачет по гематологии вы у Саяра Файзылловича сдали?

– Да. Зачетку показать.

Я гляжу на наглую физиономию студента и думаю: «Буквально все: особенно медики и далекие от медицины люди, с самых высоких трибун, и с голубого экрана, и в печати вещают, что для того, чтобы поднять на должный уровень наше здравоохранение, нужно его хорошо профинансировать. Это глубокое заблуждение, корень зла в приемных комиссиях университетов. В нашем здравоохранении, особенно сейчас, как никогда, актуален лозунг: кадры решают все! Да поднимите оклад докторам в три раза, от этого они умнее не станут».

– Вы ведь ничего не знаете, а хотите работать в медицине, – говорю я Халикову.

– Я не хуже других. Просто я быстро забываю. Да и многие у нас учат, чтоб забыть. А кончишь учиться, диплом дадут, чтобы видно было, что учился.

Халиков уходит, а я думаю: «А ведь на него за взятку можно дело завести, только ничего не докажешь. В университете меня администрация не поддержит, он вывернется, а я крайним, с такой, как у него крышей, окажусь».

Выхожу в коридор и вижу Саяра Файзылловича. Как обычно, мы здороваемся за руку и обмениваемся дежурными фразами, затем я его спрашиваю:

– Вы поставили Халикову и Гатауллину по гематологии зачет?

– Поставил, – с вызовом говорит он и, как обычно при волнении, трясет седой как лунь головой.

– Так они же вас чуть до инфаркта не довели. Вы же божились, что прогоните их по тестам.

– А я зла на студентов не держу. Аллах не велит.

– И здорово они вам отвечали?

Понимая, куда я клоню, Саяр Файзыллович изменился в лице и в свое оправдание говорит:

– Ничего, как будут врачами, знания наберут.

Он резко повернулся и пошел в свой кабинет, желая отгородиться от меня дверью.

«Купили», – подумал я, глядя ему вслед.

Звоню учебному ассистенту и говорю:

– Анна Валентиновна, у меня только что были Халиков с Гатауллиным. Я им дал от ворот поворот. Вы не знаете, как у них обстоят дела по другим циклам?

– Если их послушать, то они чуть ли не со всеми преподавателями уже договорились, но это такие жуки. Им ни в чем нельзя верить. Лично мне они поликлинику не сдали, по нефрологии и кардиологии у них тоже зачета нет. Я знаю, у них также проблемы по инфекционным болезням.

– А какова позиция деканата?

– По крайней мере в открытую они их не проталкивают.

– Выжидают.

– То, что Халиков с Гатауллиным ничего не знают, на это многие у нас закрывают глаза, но они вели себя в течение года по-хамски, а это им не простят. В этом году, как никогда, кафедра подала в деканат на отчисление двенадцать человек. Пятерых из этого списка деканат к госэкзаменам допустил. Они говорят, что если отчислить двенадцать человек, то в министерстве нас не поймут, а на семерых как будто бы приказ об отчислении уже подписан.

42

Обычно, если хороший студент пропустит по уважительной причине занятия, то он сразу же, не откладывая возникшую проблему в дальний ящик, подойдет к преподавателю и договорится, как погасить задолженность.

Большинство же должников по многим циклам в течение года живут беспечно. Гасить долги они начинают, когда до госэкзаменов остается всего лишь две недели, а то и меньше.

Студентка Гайнутдинова одна из них.

Вот она тихо заходит в доцентскую и молча у двери стоит.

– Вам чего? – спрашиваю я ее.

– Зачет, – упавшим голосом говорит она, словно тяжело хворая.

– Проходите, присаживайтесь. Вы из какой группы?

Студентка что-то под нос лепечет, но я не слышу ее и переспрашиваю.

– Из пятой, – опять же еле слышно говорит она.

В журнале успеваемости напротив фамилии студентки не значится пропущенных занятий, но на зачет с группой в последний день занятий она не явилась. Это было в сентябре, а теперь май месяц.

– Вы почему в течение года не приходили сдавать зачет?

– Болела.

Но я ей не верю. Для большинства наших студентов достать справку о болезни проще простого. Не верю я ей еще потому, что у нее задолженности по многим циклам, при этом она не пропускала занятий, а в выражении лица и в облике ее нет даже намека на интеллект: рот большой, как у лягушки, приплюснутый нос, узкий лоб, подслеповатые глаза, не вышла она и росточком, не говоря уж о фигуре. Вдобавок ко всему пальцы рук у нее как у малолетнего неряшливого школьника в синей пасте. Глядишь на нее и невольно думаешь: «В университет она попала из племени, проживающего вдали от цивилизации». За весь цикл пульмонологии она ни разу не открыла рта, не произнесла ни одного слова.

– Скажите, что вы будете делать при астматическом статусе?

Вопрос этот принципиальный и все двоечники знают, что почти каждого из них я об этом спрашиваю, но толком ответить не могут. А, между тем на практических занятиях мы астматический статус очень подробно разбираем, а затем «разжевываем».

Студентка в молчании замерла.

– Вам понятен вопрос? – при этом я думаю: «Глаза бы не глядели! Как же вы, двоечники, мне надоели!»

– Спросите еще.

– Если вы не знаете, как вывести больного из статуса, то спрашивать вас не о чем.

– Статус…

– Да. Чем клинически он проявляется?

Студентка молчит, а у меня в голове появляются мысли о том, что, занимаясь с подобными студентами, я сам глупею. Не зря же в психиатрии говорят о контактной болезни!

Гайнутдинова продолжает сидеть, как восковая мумия. Тактика подобных студентов проста: приходить на зачет раз за разом и взять преподавателя измором. Только время работает теперь не на них, на носу госэкзамен.

– Вы не знаете ничего.

– А истории, – студентка кладет на стол исписанные неразборчивым почерком листочки.

– Нужны не писульки, списанные с кого-то, а знания.

– Сама писала. Сделайте в журнале об историях галочку.

– Ну, хорошо.

Студентка уходит, а я думаю: «Кто же опекает ее и тащит с курса на курс за уши. Такие абитуриентки в университет случайно не попадают».

Не проходит и пяти минут, в кабинет входит средних лет мужчина. Его волосы зачесаны назад, невысокий лоб, широко расставленные глаза, большой рот, приплюснутый нос. В его облике я улавливаю нечто общее с обликом только что сдававшей мне зачет студентки.

– К вам можно? – спрашивает он и, не дожидаясь моего ответа, говорит: – У вас только что сдавала зачет моя дочь.

– Она ничего не знает. Я даже не представляю, как она сможет работать врачом.

– Я сам главный врач, – говорит отец студентки и делает выразительный жест рукой, в том смысле, что он знает, как у нас работается докторам в практическом здравоохранении.

– Я не спрашивал ее с предубеждением, задавал самые простые вопросы.

– Я не о том. Помогите уж. Как окончит университет, я ее к себе возьму, всему обучу.

«Яблоко от яблони далеко не падает. Чему ты можешь обучить свою дочь! У тебя самого нужно отобрать врачебный диплом», – думаю я, глядя на него, и говорю:

– У нее, между прочим, долги по многим циклам.

– Все же люди, я со всеми договорюсь.

Наши глаза встречаются. Поняв, что разжалобить меня ему не удалось, главврач достает из нагрудного кармана пиджака зачетку и конверт.

– Нет, это уж совсем не к чему. Скажите лучше дочери, пусть она учит.

– Как ни к чему, по-другому не бывает. Я на свете не первый год живу. По-человечески, от чистого сердца. Если все будет хорошо, я еще вам осенью два мешка картошки привезу, не бойтесь, не обману.

– В течение года ваша дочь могла двадцать раз ко мне подойти, а она является не подготовленной, когда госэкзамен на носу.

Главный врач, ничего не понимая, вытаращенными глазами смотрит на меня, а затем лезет в карман и вытаскивает еще один конверт, видимо, подготовленный для другого случая.

– Поставьте, я не поскуплюсь. Молодежь, она ни о чем сейчас не думает. Скоро госэкзамен. Войдите в положение. Мы же не успеваем!

– Нет! Наш разговор окончен, – восклицаю я и продавливаю главного врача за дверь.

В коридоре его дочь стоит у окна. Ее лицо безучастно. Поодаль стоят две студентки и пытливо смотрят на меня.

43

Среди должников по многим предметам в этом году студент Шептунов. Если у него и имеются кое-какие наклонности, то только не к наукам, но внешне в определенном смысле он смотрится: хорошо сложен, подвижен, высок, правильные черты лица, как у артиста, до плеч волнистые русые волосы, но глаза пустые, бездумные, во всем даже не несобранность, а разболтанность, грудь всегда нараспашку. Такие парни крутят головы одновременно нескольким глупым девчушкам.

По пульмонологии он полцикла пропустил, на зачет не явился, но перед госэкзаменами раза три ко мне подходил, и раз за разом спрашивал:

– К вам можно подойти, сдать зачет?

– Можно.

– Тогда я подготовлюсь и через три-четыре денька приду.

– Приходите.

Но Шептунов так и не подготовился, и сдавать зачет не подошел. Во время его очередного визита я ему сказал:

– Ты бы при желании мог удовлетворительно учиться.

– А я не буду работать врачом, – не задумываясь, ответил он.

– Тогда зачем же трешь штаны, занимаешь место?

– Чтобы откосить.

– От армии.

– А от чего же.

– А что ты будешь делать, когда получишь диплом?

– У меня уже есть место. Я работаю.

– И где же?

– Осветителем в ночном клубе.

– В ночном клубе!

– А что, у нас пафосная, продвинутая, денежная публика.

– Прожигатели жизни, живут одним днем. А по большому счету – это в большинстве своем, мелкие никчемные людишки. Никому из них при богатеньких родителях деньги не достаются упорным ежедневным трудом.

– Вы слишком строго судите. А однокурсники мне завидуют. Просто многим ходить к нам не по карману. Я, к примеру, получаю больше, чем иной врач или преподаватель вуза.

– Ну, это ты пока молодой, а дальше-то что?

– Дальше…

Шептунов задумался и почесал за ухом. По всему было видно, что он никогда не задает себе серьезных вопросов.

– К тому же в ночном клубе так много пагубных соблазнов.

– Если подучусь, то продвинусь, наметки уже есть, – с гордостью говорит он.

– В каком смысле?

– Стану диджеем.

– А у тебя кто родители? За твою учебу они, небось, платят? – спрашиваю я Шептунова.

– Не обедняют. Я из Челнов. У моих родителей дело – торгуют запчастями для иномарок.

– Ты бы мог им помогать, а дальше, глядишь, и дело их к тебе перейдет.

– Жить с родителями и стоять день за днем за прилавком – увольте.

– Вон даже как!

– Нет свободы.

– А где ты живешь?

– Снимаю квартиру. На жизнь не жалуюсь. Весело живу, будет что вспомнить.

– Но ведь за все нужно платить. Работа в ночном клубе, на мой взгляд, не лучший выбор.

– Вы что, не смотрите телевизор? Сейчас это самая престижная профессия. Надо смотреть молодежные программы.

Студент смотрит на меня, как на необразованного, отсталого человека.

– Но ведь в дальнейшем все может закончиться пристрастием к алкоголю, наркотикам, не за горами гепатит В или СПИД.

Шептунов сделал небрежный жест рукой. Видно было, что мои слова отлетают от него, как от стенки горох.

Впрочем, этому нечего удивляться. Сейчас средства массовой информации не учат молодежь ни подвигу, ни раскаянию, ни поискам высокой нравственной жизни, они только зрителя и читателя смешат, ужасают, растравляют похоти, как пример показывают дурные привычки.

44

Студенты Петров, Баскетболист и две «заштукатуренные» студентки из той же группы сдали мне зачет с четвертой попытки. При этом я принял на душу грех. На некоторые вопросы они отвечали через пень-колоду, к тому же за них просили наши преподаватели. «Поставьте зачет, все равно же они не будут работать врачами», – обычный в подобных случаях аргумент. У нас уж, можно сказать, так принято. Все преподаватели знают друг друга и обращаются друг к другу с просьбой помочь тому или иному студенту без зазрения совести. А студентам, родители которых работают в университете, во всем – зеленый свет.

К примеру, проректором по постдипломному образованию у нас Яншин. У него сын Марсель на шестом курсе учился в разболтанной первой группе, которая была составлена из детей престижных родителей. Хуже нет вести такую группу, ибо в ней каждый студент, не имея чувства такта и тормозов, озвучивает свои глупые мысли. Марсель шел на красный диплом, но в течение года он посещал занятия из рук вон плохо. У него не было зачета практически ни по одному циклу. По нашей кафедре он был в числе неуспевающих студентов, и на него, в числе прочих, наша кафедра подала в деканат «телегу». Но деканат, конечно же, все это проигнорировал и допустил его до госэкзаменов.

Помимо Яншина, некоторые студенты также не получили у меня зачет, но все равно были допущены деканатом к госэкзаменам. У нас это в порядке вещей.

Как-то уже во время госэкзаменов я взял зачетку студентки, которая «проскочила» мимо меня, гляжу, напротив пульмонологии незнакомая роспись.

– Откуда взялась роспись? – спрашиваю студентку.

Она в слезы. Подхожу к заместителю декана, показываю зачетку.

– Да что уж из-за этого шум поднимать, – говорит он, – но, в принципе, мы ее можем наказать. Давайте поставим по терапии на госэкзамене ей тройку!

Подобное положение и на младших курсах. На кафедральном совещании доцент нашей кафедры Светлана Петровна Якупова как-то встала и говорит:

– У меня на пятом курсе по клинической фармакологии не сдают ежегодно зачет более дюжины студентов. Я прихожу в деканат и предъявляю список задолжников, но на мой список никто не обращает внимания.

А между тем по положению студент, имеющий текущую задолженность, не должен допускаться к курсовым и уж тем более к государственным экзаменам. Но это правило распространяется, и то не всегда, только на тех студентов, кто, как говорили раньше, социально не защищен, а теперь говорят – не имеет «крыши».

Чтобы получить зачет, некоторые студенты проявляют максимум изобретательности и такие актерские способности, до которых нашим современным артистам очень далеко.

Перед госэкзаменами заходит как-то ко мне высокий, здоровенный, кровь с молоком, очень представительный студент. Встретишь на улице такого парня и невольно подумаешь: «Вот один из президентов преуспевающей компании». На нем белая в серую полоску рубашка, модный с большим узлом яркий галстук, а по пульмонологии долг.

Я задаю ему один вопрос, задаю другой, а он ничего не знает. Я ему говорю:

– К сожалению, я вам зачет поставить не могу.

И вдруг, совершенно неожиданно, вместо того, чтобы отвечать, он заливается горькими слезами и не плачет, а навзрыд горько рыдает.

– Моя бедная мама при смерти, – сквозь рыдания слышу я, – если я не сдам зачет, и меня не допустят к госэкзаменам, то это ее совсем убьет.

– Так нужно учить!

– Но разве мама виновата, что у нее такой непутевый сын. Вы даже не представляете, как я от этого переживаю. У меня даже порой возникают мысли наложить на себя руки. Вы знаете, я не контролирую себя. От горя я открою окно и выпрыгну с девятого этажа.

В это время в доцентскую входят заведующий отделением и врач. При этом студент начинает рыдать пуще прежнего и смотрит на меня страдающими, полными слез глазами. И заведующий отделением, и врач просят меня войти в положение студента. Они наверняка думают, что я зверь, раз довожу студентов до такого состояния и, вместо того, чтобы должника спрашивать, я начинаю его успокаивать, подвожу к раковине и открываю кран.

В конечном итоге зачет студенту, под его честное слово, что он все к экзамену выучит, пришлось поставить.

– Век буду вас помнить, всю жизнь буду вспоминать вашу доброту, – говорит, прощаясь со мной, студент. Затем он умывается, утирает лицо полотенцем и, являя собой представительный вид, выходит из кабинета.

А когда он ушел, я все, что произошло, прокрутил в голове и подумал: «А ведь как он меня вокруг пальца обвел. Зря пропадает талант. Ему нужно было поступать не в медицинский, а в театральный».

В последней группе, с которой я занимался в этом году, запомнилась мне необычная студентка. Она смотрела на меня на занятии каким-то загадочным взглядом, что-то проницательно читающее видел я в ее выразительных зеленых глазах.

Ее взгляд меня притягивал и, объясняя тему, я постоянно смотрел на нее, не замечая других студентов.

– Мне нужно с вами поговорить по личному вопросу, – сказала она мне в конце второго занятия.

– Подойдите через четверть часа в кабинет, я буду свободен.

– Хорошо, – ответила она и как-то необычно посмотрела на меня.

Когда она вошла, то поразила меня достоинством своей осанки. Студентка была высокого роста, тонкая и изящная. Белый халат она сняла и была в нарядном светлом платье. Ее обнаженные руки красиво лежали вдоль стройного тела, красиво падали русые волосы на покатые плечи. Губы ее улыбались едва заметною улыбкой, какой-то ласковой и мягкой силой веяло от ее лица, и было впечатление, словно она пришла не ко мне по делу, а на свидание к парню. «Куда там до нее куклам, которые принимают участие в конкурсе красоты!» – подумал я.

– Вы знаете, – выдержав театральную паузу, сказала она с едва уловимой внутренней дрожью в голосе, – я, к сожалению, не смогу больше присутствовать на ваших занятиях. Мне нужно на несколько дней уехать из Казани.

Я проницательно смотрю на нее. В принципе, как педагог я должен выяснить конкретную причину, почему она не сможет присутствовать на занятии. А у нее в ожидании вопроса вдруг изменилось настроение, вокруг нежного рта задергались мелкие жилочки, увлажнились глаза. И я почувствовал, что девушка эта мне духовно близка. Помимо всего в ней было что-то нервическое, порывистое, что не могло всем нравиться.

«Тонкая художественная натура, – подумал я. – Знать, что-то случилось у нее глубоко личное».

– Конечно же, вы отличница, – говорю я.

– А вы откуда знаете?

– Вижу по вашим глазам. Глаза – это мозг, вывороченный наизнанку. Давайте зачетку. Вы и без меня все выучите. Готовьтесь спокойно к госэкзаменам.

Лицо ее изменилось, влажные глаза высохли и заблестели. Она улыбнулась милой улыбкой.

Студентка появилась на мгновение через неделю. Она положила мне на стол букет роз, сказала в ответ на мой вопросительный взгляд:

– Спасибо вам! У меня все хорошо, – и словно сказочная фея с крыльями за спиной, из моей жизни исчезла.

Теперь редко студенты дарят преподавателям букеты цветов. Это отчасти потому, что все дорого, к тому же к концу шестого курса у многих студентов – пессимизм к жизни. Но если мне попадается сильная, дружная группа, то в конце цикла студенты мне порой говорят: давайте вместе с вами на память сфотографируемся.

– А фотографию мне дадите?

– Дадим, в рамочке, – отвечают они и даже выполняют обещание.

Часть II

Писатель обязан… указывать народу на вершины человеческой жизни или давать жизнь для контраста в отрицательных ее чертах, в провалищах, ограждая бездну горящими маяками.

В. Я. Шишков

1

Государственные экзамены прошли как всегда, словно обычная формальность. Быстро пролетели летние каникулы, наступил новый учебный год и – все опять впервые.

Все отчисленные с шестого курса и не допущенные к госэкзаменам в прошлом учебном году студенты восстановлены. Это обычная практика. Если студент сам не бросает учиться, то он восстанавливается и университет оканчивает. У нас был непутевый студент, который не посещал занятия, отчислялся пять лет подряд, но в очередном учебном году восстанавливался. В конечном итоге ему выдали диплом.

Ко мне пришла неплохая группа. В ней восемь девушек и шесть юношей. Тон в группе, как обычно, задают девочки, а ребята большей частью отмалчиваются. Из всех студентов выделяется тоненькая, смуглая девушка, большеглазая, черты лица правильные, волосы черные, волнистые. Она чем-то похожа на цыганку. Глядела эта студентка на меня так молодо, свежо, с таким детским застенчивым любопытством, что у меня не только поднималось настроение, но и активизировалась умственная деятельность. Мало того, когда я смотрю на таких красивых девочек, то вспоминаю молодость, и волнительно становится на душе. Впрочем, в каждом возрасте есть свои прелести. Не зря же Лев Толстой писал, что счастье не зависит от внешних обстоятельств, а зависит от того, как мы к этим обстоятельствам относимся.

В дверь стук. Появляется знакомая мне голова с копной встрепанных неистовым образом волос.

– Узнаете?

Я с неприязнью смотрю на наглую физиономию Халикова.

– Мы с Гатауллиным восстановлены, – произносит голова.

– Дождитесь перерыва. Вы мне мешаете вести занятие.

– Хорошо, – голова исчезает.

В перерыве занятия Халиков с Гатауллиным подходят ко мне. То, что их в прошлом учебном году отчислили из университета, пошло им на пользу: на обеих белые рубашки и модные с большим узлом яркие галстуки. К тому же, надо полагать, каждый из них заплатил за дополнительный год обучения не менее трех тысяч долларов. В нашем университете с каждым годом плата за обучение коммерческим студентам повышается. Впрочем, при отчислении и восстановлении студентов могут быть использованы различные схемы.

Глядя на этих студентов, у меня сразу же испортилось настроение, и я невольно думаю: «Чтобы из вас выбить всю дурь, вас каждый день нужно класть поперек лавки».

– Нам надо отработать по вашему циклу пропущенные в прошлом году занятия, – говорит мне Халиков.

– У вас допуск к занятиям из деканата есть? – спрашиваю я для формы, ибо допуск на отработку пропущенных занятий или пересдачу курсового экзамена получить в нашем деканате проще простого. Как-то я наблюдал в деканате такую картину. Сидит за столом заместитель декана по младшим курсам – пронырливая дама средних лет, которую не зря потянуло в деканат, перед ней – стопка бланков на допуск к переэкзаменовке. Студент подходит к ее столу, называет фамилию и номер группы, заместитель декана даже не поднимает головы, строчит и расписывается на бланках. А очередь из двоечников такая, что хвост в коридоре.

Халиков показывает бумажку из деканата. В ней прописано, что он и Гатауллин приказом ректора восстановлены и с первого сентября вновь являются студентами. Имеется также обращение на имя заведующего кафедрой о том, чтобы кафедра предоставила этим студентам возможность выполнить учебную программу в полном объеме, но не предписано, к какой они прикреплены группе, а это для студента означает: когда захочу, тогда на занятия и пойду. Наш деканат потакает подобным студентам.

Глядя на Халикова и Гатауллина, еще я думаю: «Хоть они и при галстуках и нет в них прошлогодней спеси, но черного кобеля не отмоешь добела, и не прибавилось у каждого из них ума. Допусти их сейчас до занятий, они мне испортят хорошую группу, создадут не рабочую обстановку». Я им говорю:

– Приходите через две недели. Отработаете пропущенные занятия с иностранцами.

– А нам в деканате сказали, что можно отработать с любой группой, – возражает Халиков. Он гладит нагло на меня «слизняками» и не мигает.

– Вас оставили на второй год, а вы еще предъявляете права!

Халиков с Гатауллиным переглядываются, но не спорят, явно недовольные, они уходят.

Я вновь начинаю вести после перерыва занятие, но дверь со скрипом тихо открывается. На этот раз появляется голова заместителя декана. Борису Александровичу стукнуло семьдесят, но выглядит он значительно моложе. У него интеллигентное лицо, обходительные манеры и общаться с ним очень легко. Про таких людей говорят «с двойным дном» и «мягко стелет». Много лет он коллегам говорит о том, что работать в деканате год от года становится все тяжелее и тяжелее, ибо студент становится все глупее, хитрее и наглее, но с должности не уходит, хотя получает в кассе за свою работу в деканате, по его же словам, «сущие копейки». «Так что же тебя в деканате тогда держит?» – невольно думаешь, глядя на него.

Как только Борис Александрович вошел в учебную комнату, студенты, приветствуя его, дружно встали. Он же сделал выразительный жест рукой, словно хотел сказать: не до вас и полушепотом мне сказал, что у него есть до меня конфиденциальный разговор. По всему было видно, что заместитель декана расстроен и чувствует себя не в своей тарелке.

Мы вышли в коридор. Тут же поодаль стоят Халиков и Гатауллин. Они с ухмылочками посматривают на меня. «Уже наябедничали», – сообразил я.

– Тут вот какое дело, – вкрадчивым голосом сказал заместитель декана, не глядя мне в глаза. – Ко мне сейчас подходили восстановленные студенты.

– Вот эти. У меня даже не поворачивается язык назвать их студентами, – я показал глазами на Халикова и Гатауллина.

– Вы уж их к занятиям на отработку допустите, – сказал Борис Александрович, словно не слыша мои слова.

– Да их нужно гнать в шею из университета.

– Ой, не говорите. Они уж вот здесь у меня, – заместитель декана проводит ребром ладони по горлу.

– Так что же вы за них печетесь? – спрашиваю я и думаю: «Раз ты, по их свистку тут же бросил все дела и прибежал ко мне, знать, для этого есть очень веские личные основания».

– А что я? Я маленький человек. Я исполнитель, если хотите знать. На этих студентов не я, а ректор написал о восстановлении приказ.

«Вы все заодно, да и не с подачи ли деканата ректор написал приказ! Да и вообще какие между вами в администрации университета отношения, со стороны не разобрать!» – подумал я и сказал:

– Раз есть приказ, пусть приходят отрабатывать, только с иностранцами.

– С иностранцами так с иностранцами. Они ведь мне сказали, что вы вообще не допускаете их к отработке.

– Кстати сказать, ведут они себя совсем не как студенты.

– Я с ними сейчас очередную воспитательную беседу проведу, – сказал заместитель декана и направился к студентам.

Но когда Борис Александрович разговаривал с Халиковым и Гатауллиным, было видно, что он разговаривает с ними, как со своими людьми.

Когда пришла группа иностранцев, Халиков с Гатауллиным сидели на занятии на задних местах, как два истукана, совершенно не понимая, о чем идет речь, но вести занятие не мешали, и никто из иностранцев на них не обращал внимания.

В конце цикла Халиков подходит ко мне и говорит:

– Мы все отработали, поставьте нам зачет.

– А знания?

– Это мы договоримся. – И Халиков вновь мне с гордостью сообщил, что его отец работает на очень престижном, нужном всем месте: заведует всеми кладбищами Казани и при желании «может с неба луну достать».

Кстати, при этом он в очередной раз солгал. Анна Валентиновна мне сказала, что они выяснили, кем же работает его отец на самом деле. Оказывается он «шишка», но вовсе в системе захоронений не первое лицо.

В конце нашей беседы я Халикову сказал:

– Зачет я вам не поставлю.

– Тогда мы вас обойдем, будем договариваться с заведующим кафедрой.

Когда Халиков ушел, горечь едкая и жгучая, как горечь полыни, заполнила мне душу, что-то неотвязчиво постылое, противно-тяжкое со всех сторон обступило меня, как осенняя, темная ночь, и я не знал, как отделаться от этой горечи. Плетью обуха не перешибешь. Я знал, что в этом году эти студенты окончат университет.

У нас на лечфаке всего одна принципиальная кафедра – кафедра инфекционных болезней. Заведующий кафедрой инфекционных болезней во всем нашему шефу – противоположность. Как-то он мне сказал: «Вы знаете, у нас была одна проблемная, но блатная студентка. Так деканат, чтобы протащить ее через нашу кафедру, уговорил преподавателя кафедры акушерства и гинекологии выдать ей справку о том, что она беременная, что волноваться ей вредно, а то будет выкидыш, и рекомендовал нам принимать у нее экзамен на дому. В подобных случаях мы ведь, принимая экзамен, делаем снисхождение. Скажу более того, наша кафедра у руководства университета отнюдь не на хорошем счету, хотя и научная работа и другие показатели у нас на уровне. Как мы ни сопротивляемся, но с третьего, четвертого раза через нас двоечников продавливают».

На госэкзаменах оценка по инфекционным болезням у студентов, как правило, всегда на балл, а то и два ниже, не потому, что студенты хуже знают инфекционные болезни, а потому, что преподаватели с кафедры инфекционных болезней более объективно экзаменуют. Конечно же, многим это не нравится.

2

С марта месяца, а то и раньше, на выпускающих кафедрах – госпитальной терапии, хирургии и акушерства с гинекологией – студенты проходят аттестацию. Тот из студентов, кто аттестацию не прошел, не должен допускаться до государственных экзаменов.

Больше всех об аттестации студентов на ученом совете лечебного факультета говорит заместитель декана Борис Александрович и при этом хвастается:

– У нас на кафедре хирургии, – будучи доцентом этой кафедры, являя собою вид неподкупности и принципиальности, произносит он, – созданы три бригады преподавателей, которые, устно задавая вопросы по всей хирургии, как сквозь сито, процеживают студентов. При этом некоторые студенты со второго, а то и с третьего захода аттестацию сдать не могут, но с каждым разом подтягиваются. А вот на кафедре госпитальной терапии ничего этого нет.

Наш шеф, как правило, не посещает заседания ученого совета лечфака – представляется слишком занятым, но то, что на нем происходит, ему доносят, и он, в ответ на это на кафедральном заседании говорит:

– У Бориса Александровича хорошо подвешен язык, только вот я за многие годы не припомню, чтобы кафедра хирургии, да и акушерства хоть бы одного двоечника подала на отчисление, создают только этой аттестацией видимость работы. Лично у меня нет времени заниматься пустым делом. Наш деканат всех двоечников не мытьем, так катанием, если не в этом году, то на следующий год на госэкзамены все равно протолкнет. Но аттестацию, чтобы про нас не было разговоров, мы проведем. Пожалуйста, Анна Валентиновна, вам, как учебному ассистенту, карты в руки, что вы скажите по этому вопросу?

Анна Валентиновна уже давно продумала, как проводить аттестацию на нашей кафедре. Она тяжело вздыхает – учебное ассистентство ей давно поперек горла – и говорит:

– Давайте дадим каждому преподавателю по группе. Пусть преподаватели в прикрепленных группах проведут аттестацию студентов.

– Как? – спрашивает Саяр Файзыллович.

– Как вам удобнее. Можно просто поспрашивать или раздать студентам по ситуационной задачке, а те студенты, у кого два и более не сданных зачета, будут сдавать аттестацию комиссии.

Конечно же, преподаватели, получая на аттестацию группу, не утруждают себя. Ведь это лишняя неоплачиваемая работа. К примеру, приходит на аттестацию к Саяру Файзылловичу группа. Он студентов заводит в учебную комнату, раздает каждому студенту по задачке и на час уходит. За это время студенты не только успевают коллективно решить не трудные задачки, которые повторяются из года в год, но и поговорить на различные темы. Придет Саяр Файзыллович к студентам через час, соберет задачки и, надо полагать, даже их не проверяет. Для большинства наших студентов Саяр Файзыллович «хороший старичок».

Если раньше, как только ввели аттестацию, у нас на кафедре создавалась комиссия, и в ней даже участвовал шеф, и мы вызывали на ковер должников, то в последние годы аттестация студентов стала пустой формальностью, а шеф от учебного процесса совсем отстранился. А вот подковерная возня процветает.

3

Подходит ко мне перед аттестацией новоиспеченная под руководством нашего шефа доктор наук – эндокринолог Фаина Гениатовна, мнется, но говорит:

– Не знаю уж, как вы к этому отнесетесь, но у меня к вам просьба.

– Смотря какая.

– У нас студент есть такой, Гатауллин. Вы, наверное, его не знаете.

– Очень хорошо знаю. Он словно тень ходит за Халиковым. В прошлом году и в этом я не услышал от него на занятиях ни одного слова. Его фамилия у всех на слуху.

По лицу Фаины Гениатовны пробегает тень. Она с недоверием, даже враждебно смотрит на меня и думает: излагать или не излагать ей просьбу. Наконец решается:

– Видите ли, – неуверенно говорит она, – родители у него простые учителя, уже на пенсии, перебиваются с хлеба на воду. А сын у них один. Одна, можно сказать, осталась у них в жизни опора.

– Тупой, кстати сказать, студент, а по его ряшке не скажешь, что он бедствует и не доедает.

По лицу Фаины Гениатовны вновь пробегает тень, но она продолжает:

– Он сам себя кормит, в ночную смену, уж не знаю, где работает.

– Так за это же диплом не дают.

– Я с вами согласна, но родителей жалко. Нельзя ли ему помочь? Он ведь по пульмонологии еще не имеет зачета. Родители его обратились с просьбой ко мне, а как я могу по доброте своей им отказать. Войдите в его положение, вернее его родителей, прошу вас.

То, что Фарида Вадутовна говорит про родителей, которые чуть ли не ходят по миру с сумой, – это обычная в подобных ситуациях уловка, за ней она скрывает свой меркантильный интерес.

– В каком смысле помочь? – спрашиваю я, словно не понимая, о чем идет речь.

– Поставьте зачет и поддержите на аттестации.

– Да как я ему поставлю, если он не отвечает, молчит?

Фарида Вадутовна упрямо, со значением смотрит на меня, наконец соображает, что я не подпадаю под ее гипноз, и, решив, что зря ко мне, ненормальному, обратилась, говорит:

– Ну, хорошо. Давайте будем считать, что я вас ни о чем не просила. Позабудем наш разговор.

Во время аттестации Гатауллину, надо полагать, не случайно, попалась эндокринологическая задачка. Отвечал он Фаине Гениатовне, и она при обсуждении сказала, что Гатауллин отвечал ей если не на отлично, то на твердую четверку.

Халиков же, когда принимали аттестацию комиссионно, не был аттестован, ибо, среди прочего, не знал, какое в норме должно быть СОЭ и в каких единицах оно измеряется, не говоря уж о количестве эритроцитов и лейкоцитов, но через несколько дней он явился к шефу. Принимал шеф у него аттестацию тет-а-тет. О чем они говорили, мы не знаем, но шеф ему аттестацию зачел. При этом он, прикинувшись теленком, в свое оправдание нам сказал:

– Во всем должна быть справедливость и честность. Раз мы допустили к госэкзаменам Зубкова, за которого просил академик, то должны допустить и Халикова.

А когда шеф ушел, Салават заметил:

– У нас честный и принципиальный преподаватель в конечном итоге всегда остается в дураках. Своей честностью и принципиальностью он невольно увеличивает для кого-то размер взятки.

Впрочем, были годы, когда декан лечебного факультета, спуская на кафедры резолюцию, на ученом совете лечебного факультета говорил:

– В этом году мы вынуждены всех студентов допустить до госэкзаменов, иначе нас в министерстве не поймут. При этом учтите: ставки преподавателей зависят от количества обучающихся студентов. Если студентов меньше, то и ставок меньше. В этом случае кого-то из преподавателей придется отправлять на заслуженный отдых.

У нас все завязано на один узел.

4

Перед государственными экзаменами все студенты медицинских вузов европейской части России вот уж несколько лет, одновременно, с десяти часов утра по московскому времени проходят контрольное тестирование. Новшество это поначалу вызвало у руководства нашего университета шок, а когда на ученом совете лечебного факультета о контрольном тестировании впервые объявил декан, то, как в известном произведении Николая Васильевича Гоголя после слов городничего «К нам едет ревизор!», возникла немая сцена.

В заключение своей речи декан сказал:

– По самым оптимистичным прикидкам, если тестирование проводить так, как положено, то на контрольные вопросы у нас, как, впрочем, и в других вузах, могут не ответить как минимум сорок процентов студентов!

По положению тестирование проводится под председательством профессора из другого вуза. С собой он привозит из Москвы опломбированную коробку. В ней десять вариантов тестов по всем разделам терапии, хирургии, акушерства с гинекологией, но могут быть вопросы и с теоретического курса. В каждом варианте по сто вопросов. На каждый вопрос дается пять ответов и студент должен в течение минуты против верного ответа проставить, словно на выборах, галочку или крестик. При этом любые исправления в бланке ответов считаются как неверный ответ. Если студент правильно отвечает более чем на девяносто вопросов, то получает пятерку, если – на восемьдесят и более, то – четверку. При правильном ответе более чем на семьдесят вопросов – удовлетворительно. Если же студент отвечает менее чем на семьдесят вопросов, то получает двойку. В этом случае он не допускается к государственным экзаменам и приказом ректора отчисляется из университета с правом повторного тестирования на следующий год. Если же и на следующий год он при тестировании получает двойку, то окончательно отчисляется из университета.

Без преувеличения можно сказать, что тестирование студентов, которое ежегодно проводится перед государственными экзаменами в медицинских вузах России, достойно описания пером Уильяма Шекспира.

Чтобы студенты при тестировании не растерялись и ничего не напутали, у нас проводится репетиция. К ней и деканат и студенты подходят очень серьезно. Шестой курс – явка при этом стопроцентная – собирается в лекционном зале и заместитель декана при полной тишине, чего не бывает на лекциях, объясняет студентам, как будет проводиться тестирование. Затем каждый студент получает тесты, по которым проводилось тестирование в прошлом году. Заместитель декана засекает время, и все начинают усердно отвечать на вопросы. При этом все безбожно шпаргалят, друг с друга списывают, и в зале стоит гул.

Через сто минут учебные ассистенты по терапии, хирургии и акушерству собирают бланки ответов и, привлекая ординаторов, начинают их проверять. Результаты получаются, увы – неутешительные: не менее сорока процентов студентов получают двойки, а многие наши отличники пишут тесты на тройку. Поэтому, разъясняя студентам, как следует заполнять бланки, когда будет проходить настоящее тестирование, заместитель декана, понизив голос, словно опасаясь, как бы его кто-то из посторонних не подслушал, при абсолютной тишине в зале, говорит:

– Прошу не только запомнить, но и зарубить себе на носу: если вы твердо уверены, что знаете верный ответ на вопрос, то только в этом случае напротив верного ответа ставьте галочку или крестик; если же вы сомневаетесь в правильном ответе или тем более не знаете ответа на вопрос, то вообще не ставьте в бланке ответов ничего.

При этом, как правило, кто-то из студентов, не лишенный чувства юмора, спрашивает:

– А если кто-то из нас не сможет самостоятельно ответить ни на один вопрос? Как в этом случае быть?

– Ничего страшного, на потоке каждый год находятся такие студенты. В этом случае главное – правильно написать на бланке свою фамилию, инициалы и номер группы и сдать чистый бланк, – серьезно отвечает заместитель декана. При этом аудитория оживляется – словно по листьям пробегает легкий ветерок.

У заместителя декана по-прежнему серьезное лицо, он делает паузу и продолжает:

– Что в дальнейшем будет с вашими бланками ответов, вам не нужно знать, но вы, я надеюсь, понимаете: все, о чем мы сейчас говорим, должно остаться в этой аудитории. Не суетитесь и знайте: в этом деле мы, преподаватели, и вы, студенты, выступаем одной командой. Не вы первые, не вы последние. Алла бирса, и все пройдет гладко! Проблемы могут возникнуть, если кто-то из вас не явится на тестирование, даже по болезни. В этом случае ваши справки никто не будет рассматривать всерьез. Таков регламент тестирования.

После «тайной вечери» студенты и преподаватели расходятся с выражением лиц, какое бывает у людей, когда они успешно совершают незаконную, но очень выгодную сделку.

5

Контрольное тестирование проводится за несколько дней до государственных экзаменов. Дату назначает министерство. Часто оно проводится в первых числах июня.

Чтобы показать, что все по-честному, вскрытие опечатанной сургучами большой коробки, где находятся десять вариантов тестов и бланки ответов, проводится в лекционном зале в присутствии студентов. Сознавая ответственность мероприятия, студенты приходят на тестирование без опоздания. Они в белых отутюженных халатах и медицинских шапочках выглядят нарядно.

В зале присутствуют также около пятнадцати заведующих кафедрами, профессоров – членов государственной экзаменационной комиссии. Вот они, словно на смотринах, выстроились около кафедры в ряд. В их лицах, лишенных игры живой мысли и чувств, в их ленивых позах и медленных движениях можно разглядеть равнодушие, ибо исход тестирования студентов, которое проводится из года в год, для них ясен, к тому же многие из них считают, что здесь они присутствуют для галочки. Тут же в полном составе деканат, проректор по учебной работе и председатель комиссии.

Председатель комиссии – профессор одного из периферийных вузов. Он среднего роста, со слабой грудью, на висках седина, черты лица малоподвижные, словно вырубленные из камня. От него на членов ГЭК так и веет холодком. Председатель, несмотря на жару, в черном костюме. Судя по всему, возложенную на него миссию он выполняет неохотно и впервые. Если к председателю внимательно приглядеться, то можно отметить испуганную подвижность во всей его фигуре. Когда к нему кто-либо обращается, то слушает он собеседника беспокойно, глаза его смотрят растерянно и тоскливо, а когда он отвечает, то видно, что ему держать ровный тон стоит некоторого усилия.

В осанке же наших профессоров, которые собрались на контрольное тестирование, в их телодвижениях, в выражении лиц – что-то не профессорское, а учительское из провинциальной школы. Мужиковатость типична для многих современных профессоров, которые не обладают большим интеллектом и кругозором. Те из них, кто поумнее, живут без веры в то, что они делают и несут людям, остальные не задают себе о смысле жизни вопросы.

Внимание всех обращено на председателя. Это он привез коробку с тестами из Москвы. Но он еще зажат и не воспринимает как должное оказываемые ему знаки внимания.

В то же время председателю льстит, что он здесь – главное лицо, и он не упускает возможности покрасоваться красноречием. Стоя за трибуной, обращаясь к студентам, председатель произносит дребезжащим голосом помпезную речь, в которой говорит о значимости контрольного тестирования, о том, что это для студентов самый главный экзамен за время обучения их в университете, и дает советы, как тактически правильно следует распределить время при ответах на тесты:

– Не нужно долго думать над вопросом, на который вам не ясен ответ, – говорит он, давая совет, – нужно этот вопрос опускать и отвечать дальше. А уж если после ответа на все вопросы останется время, то вы вновь вернетесь к неясным вопросам. Ну а если вы не знаете верный ответ, то не оставляйте вопрос без ответа. По теории вероятности в двадцати процентах вы угадаете ответ.

Произнося речь, председатель приглядывается к студенткам. При этом в его голове мелькает мысль: смешение татарской и русской крови благотворно влияет на генофонд – среди девочек немало красивых, интересных лиц.

И студенты, как только председатель неровной походкой вошел в зал, не сводят с него глаз. При этом многие уловили податливость и мягкость в его облике, в том, как он говорит и подумали: «Вроде не злобливый, такой же, как и наши профессора, мужик. Он будет на нашу мельницу воду лить».

После председателя выступает молодой, коммуникабельный, приятной внешности и еще более приятный в общении с коллегами проректор по учебной работе.

Он подробно, не торопясь, объясняет студентам, как построены тесты и как следует заполнять бланки ответов, а затем спрашивает студентов, имеются ли у них к нему вопросы.

– Раз вопросов нет, то я думаю можно раздавать задания, – говорит проректор, глядя на председателя. Председатель с ним соглашается.

Ординаторы и молодые преподаватели раздают студентам десять вариантов тестов и пустые бланки ответов, раздают также одинаковые ручки с синей пастой – это для того, чтобы никто, кроме студентов, другой ручкой не вносил галочки и крестики в бланки ответов.

Засекается время. Студенты начинают отвечать на вопросы.

Пока студенты в течение ста минут отвечают на вопросы, профессора – члены государственной экзаменационной комиссии расходятся по своим делам. Покидает аудиторию и председатель комиссии. Вернее сказать, его из аудитории под благовидным предлогом выманивают. Ему говорят, что его на содержательную беседу приглашает к себе в кабинет ректор. Ну как такую просьбу не уважить!

У ректора для такого случая сервирован столик. Председатель комиссии, ректор, проректор по учебной работе и декан пьют с печеньем душистый чай – тут же на столе конфеты, в хрустальной вазе фрукты – они ведут, тая свои чувства и мысли, неторопливую, с виду приятную для всех беседу на педагогическую или научную тему.

В это время студенты, скооперировавшись по два-три человека, отвечают на вопросы тестов. Преподаватели ходят между рядов и подсказывают ответы на вопросы. Работа кипит, и от этой работы в зале гул, словно сюда залетел рой пчел. Но времени мало, а вопросов много: десять вариантов, в каждом варианте по сто вопросов. Итого в общей сложности студентам предстоит ответить на тысячу вопросов. Вопросы разные, порой сформулированы так бестолково, что студент не может понять, о чем же его спрашивают. Многие вопросы практически мало значимые. А на некоторые заковыристые вопросы не могут ответить и преподаватели.

Помню, когда несколько лет назад контрольное тестирование проводилось у нас впервые, шеф мне сказал: «Пробегите по вопросам, наверняка они не без погрешностей».

Этих погрешностей я выявил столько, что исписал две странички. В одном случае был дан неверный ответ, в другом – непонятно для студента сформулирован вопрос. Кроме того, были вопросы, на которые имелось сразу несколько верных или неверных ответов, а студенту предлагалось назвать только один верный или неверный ответ. Аналогичную работу провели преподаватели с кафедры хирургии и акушерства, но у них замечаний было значительно меньше. Эти замечания мы тогда передали председателю комиссии, а председателем в тот год была симпатичная, прекрасно играющая свою роль средних лет женщина из Третьего московского медицинского университета – с тем, чтобы она передала их вместе с отчетом в министерство. В последние же годы представленные для тестирования вопросы никто не анализирует – нет смысла.

Но вот время вышло. Начинается самое интересное.

В аудитории появляется председатель комиссии в сопровождении проректора по учебной работе и декана – все в благодушном настроении и с сознанием выполняемого ими важного государственного дела. Подходят к этому времени и некоторые дисциплинированные профессора – члены государственной экзаменационной комиссии.

После того как председатель комиссии дает команду, тесты и бланки ответов у студентов организованно собирают. Студенты, так же организованно, переговариваясь между собой и посматривая многозначительно на своих преподавателей и председателя, покидают аудиторию. В зале становится непривычно тихо.

– Начинаем проверять ответы студентов, – говорит председатель комиссии и, по числу вариантов, десять наших преподавателей, с кафедры терапии, хирургии и акушерства начинают проверять ответы студентов.

Работы им часа на два. На это время председателя комиссии под благовидным предлогом вновь выманивается из аудитории. Для него организуют экскурсию по университету, и все, что ему ни попадется на глаза, нахваливают.

Проверяя ответы студентов, преподаватели работают в поте лица. При этом они используют, привезенные председателем, «прозрачки», на них – верные ответы. Накладывает преподаватель «прозрачку» на бланк ответа студента и сразу же видит, на какие вопросы он ответил неверно, на какие правильно, а на какие – вообще не ответил.

Если студент, к примеру, ответил всего лишь на тридцать вопросов, то преподаватель синей ручкой за студента напротив правильных ответов, ставит галочки или крестики, считает, чтобы число правильных ответов перевалило за семьдесят. Неверные ответы он метит ручкой с красной пастой – их, так же как и ручки с синей пастой, привез в коробке председатель. Неверных ответов не должно быть более тридцати. Надо полагать, что в это время, скорее всего, таким же образом проверяются ответы студентов и в других медицинских вузах европейской части России. Система одна!

Кстати сказать, когда впервые у нас было проведено контрольное тестирование, то первый блин вышел комом. Двух неплохих студенток «завалили», а двоечники, среди них были и такие, кто не ответил ни на один вопрос, «проскочили».

Тогда ответы студентов проверяли опытные преподаватели. Но в одном случае обмишулилась доктор наук Ольга Николаевна. Она на бланк ответов студентки наложила ответы другого варианта и стала отмечать «правильные» ответы синей ручкой, а когда спохватилась, то было поздно. Неправильных ответов было больше тридцати, а это двойка. В другом случае ошиблась Аида Ниловна – в будущем тоже доктор наук. Впоследствии она стала в один из годов лучшим преподавателем нашего университета. Когда она проверяла ответы хорошей студентки, у нее, судя по всему, «зашел ум за разум» и она, перепутала красную ручку с синей.

Когда были обнародованы результаты тестирования, была тяжелая сцена: студентки, получившие двойки разрыдались навзрыд. Сразу было проведено заседание членов ГЭК. При этом студентку, которая неправильно ответила на тридцать три вопроса, удалось отстоять и допустить до госэкзаменов. А со второй студенткой, которая ответила неверно на большее количество вопросов, все было значительно сложнее. Помогло то, что у нее в зачетке практически не было за шесть лет обучения в университете троек. Студентка недоумевала и всем говорила: «Как же так: мы втроем отвечали на вопросы сообща. У нас троих одинаковые ответы. У моих подруг более девяноста процентов правильных ответов, а у меня сорок процентов правильных ответов, и мне поставили двойку». В конечном итоге перед государственными экзаменами было повторное заседание членов ГЭК, и ее, найдя в положении о контрольном тестировании лазейку, также допустили до госэкзаменов. У студентки же произошел нервный срыв.

6

Наконец, по мобильнику декану сообщают, что все ответы студентов проверены. Он говорит об этом председателю комиссии, и они направляются в лекционный зал. Подходят к этому времени в лекционный зал и некоторые профессора – члены государственной экзаменационной комиссии.

Всех на этот раз с любезной улыбкой встречает заместитель декана. Если перед началом тестирования его лицо и глаза выдавали неуверенность и беспокойство, то теперь по его улыбке, которую он не в силах скрыть, было видно, что тестирование прошло успешно, о чем он и докладывает председателю комиссии.

Председатель выслушивает его серьезно. О чем же он думает в это время, известно только ему.

– Это хорошо, что все студенты справились с заданием. У вас сильный вуз, – говорит он.

– Мы входим в десятку самых лучших медицинских вузов России. На первых местах у нас, разумеется, столичные вузы, на втором – Санкт-Петербург, далее Новосибирский медицинский университет, а уж потом мы, – хвалится декан.

Председатель комиссии просит заместителя декана дать ему в абсолютных числах: сколько студентов написали тесты на отлично, на хорошо и на удовлетворительно. Эти цифры ему нужны для отчета.

– То, что все студенты сдали тесты, нет ничего удивительного, – поддерживает разговор заместитель декана. – Тех студентов, которые не проходят аттестацию, мы из года в год не допускаем до тестирования и государственных экзаменов.

– И правильно делаете. Я об этом напишу в отчете, как о передовом опыте, который следует распространить на другие вузы, – говорит председатель комиссии.

– А те, кто допущен, у нас готовятся к тестированию в течение двух месяцев до умопомрачения, зубрят хирургию, терапию и акушерство, не поднимая головы от учебников, день и ночь.

– Поэтому и результат налицо, – совершенно серьезно говорит председатель.

Чтобы объявить результаты тестирования, в аудиторию запускают студентов.

Пока преподаватели проверяли ответы, многие из них нервничали. Они еще окончательно не верили, что бывают на свете чудеса. Как можно, к примеру, ответить всего на десять вопросов из ста и получить положительную оценку.

Студенты занимают в зале свои места. На глаз видно, что трети из них, так же как, впрочем, и профессоров – членов ГЭК, нет в зале. Они не стали дожидаться результатов тестирования и разбежались кто куда по своим делам.

Председатель, посовещавшись несколько минут с деканом и его заместителем, встает за трибуну. На него устремлены более сотни глаз студентов. Он уже свыкся с тем вниманием, которое оказывается ему и воспринимает это как должное. В его манерах появилась уверенность, и он о тестировании думает: «Не так страшен черт, как его малюют!»

– Уважаемые студенты, позвольте мне в столь ответственный для вас день огласить результаты тестирования.

Председатель делает паузу. В зале устанавливается абсолютная тишина.

– Сегодня приняли участие в тестировании сто пятьдесят пять студентов. Из них на отлично сдали тесты пятьдесят шесть студентов, на хорошо – семьдесят пять, на удовлетворительно – двадцать четыре студента. На «неудовлетворительно», – председатель делает театральную паузу. Студенты замерли в ожидании. – Таковых нет.

По залу проносится вздох облегчения, а затем раздаются дружные, как в театре после удачного выступления актера, рукоплескания.

– Тише, тише, – выйдя вперед, словно дирижер оркестра, жестикулируя руками, говорит проректор по учебной работе. – У нас не концерт, а серьезное рабочее мероприятие.

Но студенты не могут успокоиться. Глядя на них, не скрывают улыбок ни председатель, ни члены ГЭК, ни преподаватели.

– Таким образом, позвольте вас поздравить с успешной сдачей самого сложного экзамена. Вы все допускаетесь к государственному экзамену, и я надеюсь, что вы так же как к тестированию, серьезно подойдете к этому не менее важному мероприятию и получите в итоге высокие оценки. Все свободны. Всего вам доброго! – напутствует студентов председатель[1].

7

Не понаслышке зная, как проводится преподавание в ведущих медицинских университетах Америки и Европы, руководство нашего университета решило с некоторых пор приобщиться к цивилизации.

В главном учебном корпусе, в правом крыле подвального этажа, где раньше располагались захламленные комнаты, сделали перепланировку и евроремонт. Там сейчас располагается кафедра, где обучают практическим навыкам, и можно с уверенностью сказать, что это первая подобная кафедра в России.

Если теперь университет посещает какая-либо делегация или же проверяющая комиссия, то гостям обязательно показывают это ноу-хау.

Здесь все сияет и блестит, здесь созданы все условия, чтобы студент на третьем, четвертом и пятом курсах обучался методам перкуссии, пальпации, аускультации, чтобы студент мог, к примеру, определить размеры печени, ее край и консистенцию. Учат здесь, к примеру, как определить, постукивая пальцами по передней поверхности грудной клетки, размеры сердца, подвижность нижнего края легких; как диагностировать, не прибегая к рентгенологическим методам обследования, пневмонию; как провести реанимационные мероприятия при внезапной остановке сердца; как на муляже провести роды при том или ином положении плода. Помимо этого здесь учат и многому другому.

На кафедре практических навыков имеются учебные комнаты и вестибюль, где можно заниматься с группой студентов в двадцать пять человек, есть также маленькие комнатки, где принимается экзамен у студентов. Из мебели в этих комнатках – кушетка для больного, журнальный столик и три стула – для студента, экзаменатора и члена ГЭК. В углу под потолком – глазок. Все, что происходит в экзаменационной комнате, можно наблюдать по монитору в комнате наблюдения.

Поскольку кафедра практических навыков располагается не в клинике и больных здесь нет, то их роль играют бывшие актеры – пенсионеры казанских театров. Среди них – певцы, драматические актеры и одна балерина. За свою работу они получают в среднем по сто долларов в месяц.

Кроме того, на кафедре практических навыков имеется комната, где, используя современную аппаратуру, студентам показывают учебные видеофильмы. Словом, созданы для студентов все условия. Только учись!

Основной штат кафедры – всего четыре человека. Заведующий – доктор медицинских наук, средних лет, высокий, спортивный, красивый, с проседью на висках мужчина. У него, как теперь говорят, хобби – летание на воздушных шарах. Он даже участвует в различных международных соревнованиях по воздухоплаванию и выигрывает нередко призы. Помимо него, на кафедре в штате методист и два технических работника, а преподают практические навыки студентам преподаватели с клинических кафедр.

Ближе к Троице, когда пришло время госэкзаменов, на кафедральном совещании шеф наш в ряду прочего сказал:

– В этом году руководство университета ввело новшество: практические навыки у студентов лечебного факультета будут приниматься не только у постели больных в клинике, но и на кафедре практических навыков. От нас требуется в качестве экзаменаторов два преподавателя.

Выбор пал на Салавата Зарифовича и меня.

На кафедре практических навыков заведующий встретил нас радушно. Он, словно экскурсовод, по уши влюбленный в свое дело, провел нас по своим владениям и все, что нам попадалось на глаза, не без гордости восторженно нахваливал.

– У нас во всем превосходство формы над содержанием, – в конце экскурсии заметил я.

Заведующий с недоумением посмотрел на меня и, подумав, отбросив в сторону дипломатию, ответил:

– Моя задача создать условия для преподавания, а если некоторые студенты не имеют элементарных знаний, то я считаю: с такими студентами ничего не поделаешь – хоть вывернись перед ними наизнанку – горбатого только могила исправит.

Затем он провел нас в свой кабинет, где стояли различные призы, полученные им на соревнованиях по воздухоплаванию, и продолжил:

– Технология приема экзаменов у студентов, а над ней мы долго ломали голову, будет такова: студент заходит в вестибюль и подходит к столу. За столом – наш методист. Он, в зависимости от того, кто из экзаменаторов свободен, направляет студента или к терапевту, или к хирургу, или к акушеру-гинекологу, или к реаниматологу. В терапевтической комнате его встречает кто-то из вас и артист, то бишь больной. Сюрпризом для студента будет то, что он при вас возьмет билет по терапии, а билеты будут разложены у вас на столике, и сразу же будет отвечать. Мы ему не дадим времени для подготовки по билету, то есть для списывания. Практические навыки и неотложку он должен знать как таблицу умножения, назубок. В билете три вопроса, два по практическим навыкам, один – по неотложному состоянию. Каждый вопрос вы оцениваете не в оценках, а в баллах. Отлично ответил – пять баллов, на хорошо – четыре балла и так далее, а если ничего не знает – ноль баллов. Таким образом по трем терапевтическим вопросам максимально студент может получить пятнадцать баллов. Сдал студент терапию, вновь подходит к нашему методисту. Он его направляет к свободному экзаменатору, например, по хирургии. Всего студент должен ответить по всем дисциплинам на двенадцать вопросов. В конце экзамена баллы суммируются. Если студент отвечает менее чем на семьдесят процентов вопросов, то получает двойку, если, к примеру, девяноста, то – пятерку.

– А какая установка? – спросил его Салават.

Заведующий на него с неодобрением посмотрел, затем, видимо, не желая говорить на эту тему, произнес:

– Видите ли, я первый год замужем, госэкзаменов не проводил, еще не вошел во все тонкости.

– Тут не тонкости, – заметил я. – Обычно, если на экзамене по практическим навыкам в клинике студент у постели больного молчит как пень, ему все равно не принято ставить двойку.

– У нас установки свыше нет, – без тени сомнения сказал заведующий. – Скажу более того, когда ректор и проректор по учебной работе принимали решение о приеме госэкзаменов по практическим навыкам на нашей кафедре, то исходили из того, что студенты справятся с заданиями и получат высокие оценки. Ведь преподаватели их натаскивали у нас на третьем, четвертом, пятом курсах, а затем на шестом курсе эстафету в клинике подхватываете вы. Так что полный вперед. Скажу более того, и ректору, и проректору, и декану даже интересно, какие будут оценки без мухлевки.

– Сидя в своих кабинетах, они витают в облаках, – заметил Салават.

– Что ж, чудесно, только некоторым студентам мы наставим нулей, – сказал я.

– Нуль – это когда студент вошел к вам в кабинет, прочитал про себя три вопроса и не открыл рта. А если он что-то произнес, то за смелость – один балл, – внося в разговор элемент свободы и непринужденности, сказал заведующий.

– А на вас это не отразится? – спросил Салават.

– Никоим образом. Я же им не преподавал. Еще раз говорю: не бойтесь, если студент не знает, ставьте ему то, что он заслуживает. За колы и нули не переживайте. Если возникнет внештатная ситуация, из нее всегда можно будет вывернуться. Так что ждем вас завтра в восемь тридцать без опозданий.

8

В день экзаменов по практическим навыкам многие студенты пришли на кафедру загодя, и у дверей в вестибюль была толпа. Преподаватели же стали подходить на экзамен за пять-десять минут до начала экзаменов. Студенты перед ними, пропуская к двери, расступались и подчеркнуто вежливо здоровались. Это обычное явление, а как пройдут экзамены, то иной студент пройдет мимо преподавателя и сделает вид, что его не заметил.

Кафедра практических навыков к госэкзаменам подготовилась основательно. Здесь продумали все до мелочей. В вестибюле поставили большой, накрытый белоснежной простыней, стол. На нем разложили билеты. Хозяйкой за столом была методист кафедры, а на время экзаменов секретарь – красивая, с приятным звонким голосом девушка. У нее восточный тип лица и в честь такого дня – высокая, оригинальная прическа. Она свободная девица и ей явно хочется понравиться парням. На пальцах у нее два с дорогими камешками золотых кольца. Для студентов секретарь – чуть ли не главное лицо. Кое-кому она подсунет нужный билетик, только при сдаче студентами практических навыков она этой возможности будет лишена.

Встречая экзаменаторов и членов государственной экзаменационной комиссии, секретарь мило улыбалась, а заведующий кафедрой практических навыков, крепко каждому жал руку. Обстановка перед экзаменами была доброжелательная.

Билеты на столах у экзаменаторов разложены, один к одному, в четыре столбца. Их много, но сдать экзамен по практическим навыкам несложно, ибо содержание вопросов в билетах не держится от студентов в тайне. Материал знакомый и проштудированный не на одном курсе, объем его не столь велик, как при сдаче теоретического экзамена в один день по терапии, хирургии и акушерству. Нужно только иметь мало-мальские способности и подзубрить. Только беда в том, что у большинства наших студентов со способностями проблемы, а есть и такие, кто приходит сдавать государственный экзамен, как говорят студенты, «на шару». Они даже не интересуются вопросами билетов и не заглядывают в учебник, ибо какую они получат оценку, для них все равно, к тому же они знают, что никто у нас на госэкзаменах за многие годы не получал двойку и не был отчислен из университета. У нас, если студент допущен к госэкзаменам, то он получает диплом.

Ровно в восемь тридцать заведующий кафедрой собирает в вестибюле всех экзаменаторов и членов государственной экзаменационной комиссии и громко говорит:

– Все экзаменаторы в сборе, начинаем студентов запускать, прошу занять рабочие места. Будем надеяться, что первый блин не будет комом.

9

В комнатушке для экзамена по терапии я увидел белокурую старушонку, которая посмотрела на меня выцветшими, но живыми, веселыми глазами.

Она бодро для своих лет встала с кушетки и, артистично протягивая сухонькую ручку, представилась:

– Неля Ирековна. Сегодня я буду разыгрывать перед вами больную.

Мы разговорились. Неле Ирековне восемьдесят лет, но с виду не скажешь – живая, сухонькая и полна оптимизма. Года наложили отпечаток на ее лицо, но постарела она ровною здоровою старостью: ни болезненных пятен, ни глубоких нависших над глазами и ртом морщин, ни тусклого, скорбного взгляда.

Видно было, что ей живется не богато, но хорошо, что она если и борется, но не дает одолевать себя жизни, а сама одолевает жизнь и тратит силы в этой борьбе скупо. Голос у нее со старческой хрипотцой, но ходит она без клюшки и не горбится. Блещущий добротой взгляд озаряет ее лицо. Я в ней сразу распознал близкую мне по духу артистическую натуру.

Она бывшая балерина Татарского театра оперы и балета.

Мы поговорили о том о сем, а затем я ее не без живого интереса неожиданно спросил:

– Как вы оцениваете состояние современного балета?

Собеседница с удивлением вскинула на меня глаза.

– Мне здесь еще никто не задавал подобные вопросы. – По ее губам пробежала легкая улыбка, лицо оживилось, и она продолжила: – Недавно я смотрела по каналу культуры передачу об Игоре Моисееве. Запись двухтысячного года. Он говорит о том, что ему год от года работать с молодежью даже в плане дисциплины все труднее и труднее. Раньше к нему в труппу приходили девушки и парни из художественной самодеятельности до самозабвения преданные, влюбленные в искусство. В народном танце главное не техника, а душа, и эта аура влюбленности в корневое искусство передавалась зрителям. Теперь же душа, если она и сохранилась, то только отдельными отблесками, и это чувствует зритель. На первое место вышла техника, но и она подводит. Игорь Моисеев своих учеников спрашивает: «Почему вы плохо танцуете?» А ему они отвечают: «Мы танцуем так, как нам платят». А платят у нас за истинное искусство, сами знаете как. Да раньше бы ни у кого не повернулся язык нечто подобное сказать. Каждый был счастлив уже тем, что он прикоснулся к народному танцу, что он на сцене. То же самое происходит и в балете, и в опере, и в драматическом театре. Я часто вижу: бегают балерины по сцене, машут руками, прыгают, а глаза пустые.

– Врачи, кстати сказать, тоже говорят, что мы работаем так, как нам платят, – заметил я. – На первое место вышли деньги.

– Да. Теперь по центральным каналам не показывают серьезное искусство. Все заменила глупая, хорошо оплачиваемая, эстрада. Все для нетребовательного зрителя: хи-хи, да ха-ха. Грустно.

– Нечто подобное можно сказать и про наших студентов, – сказал я. – Год от года их интеллектуальный уровень становится все ниже и ниже. Мало кто из молодых людей смотрит канал «Культура», редко кто развивает в себе эстетическое чувство. Классику почти никто не читает.

– Учение – это чтение, еще Пушкин говорил.

Дверь в нашу комнатушку открывается, входит студентка и сразу становится словно светлее.

– Терапию сдать можно?

– Пожалуйста, проходите, присаживайтесь.

Студентка садится на стул всего лишь в метре от меня. Округлый овал лица, черные, живые умные глаза – они малость косят, но это красит ее – прямой нос, чувственные губы, вдумчивость и серьезность, смешанная с необыкновенно молодым, почти детским выражением лица.

– Ваша фамилия?

– Рахматуллина Роза, – студентка сделала паузу и добавила: – Марсовна. Билет номер семнадцать.

Я вношу фамилию, инициалы студентки и номер билета в экзаменационный лист.

Девушки, так же как и ребята, на шестом курсе считают себя вполне взрослыми, многие предпочитают распределиться по окончании вуза так, чтобы жить отдельно от родителей, но материально почти все зависят от них. Девушек на занятии я называю девочками, а некоторые молодые преподаватели обращаются к студентам по имени-отчеству.

– Отвечать можно? – спрашивает Роза, блестя красками молодости и живой веселостью глаз. Она открыто, даже с некоторым кокетством смотрит на меня, ибо знает, что она мне нравится.

Мысленно я уже настроился поставить ей на все вопросы по пять баллов. Посредственные студенты ведут себя совсем не так.

– Мы вас внимательно слушаем, – говорю я и переглядываюсь с Нелей Ирековной, которая доброжелательно и с интересом смотрит на девочку.

– Первый вопрос: определить наличие свободной жидкости в брюшной полости.

– Показывайте и поясняйте.

«Больная», понимая, что требуется от нее, сняла пижаму и легла на спину, нисколько не стесняясь своего худенького старческого тела. Студентка между тем подошла к раковине, чтобы помыть руки, но горячей воды не было.

– Почему-то у всех студентов пальчики холодные, – сказала Неля Ирековна, когда студентка дотронулась до нее.

– Волнуемся, при этом преобладает тонус симпатической нервной системы, происходит спазм периферических сосудов, – сказала Роза.

– А у вас руки умелые. Я по рукам могу, как преподаватель, поставить студенту оценку.

Студентка стала показывать, как следует определять наличие свободной жидкости в брюшной полости. Она толково комментировала свои действия, а я с интересом слушал и смотрел на нее, не задавая дополнительных вопросов. При этом в моей голове, как обычно в подобной ситуации, шевельнулась мысль: «Что ни говори, а в нашей профессии есть нечто привлекательное».

Роза обстоятельно ответила на первый вопрос и посмотрела на меня.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Вопрос второй: определение методом перкуссии границ сердца.

– Как вы будете определять границы сердца: в положении больного лежа или стоя? – спросил я, желая побеседовать со студенткой.

– Можно лежа, а можно и стоя. Границы сердца от положения больного не изменяются.

– А при каком заболевании границы будут изменяться?

Роза задумалась и нахмурила брови, что очень шло к ее лицу.

– При скоплении… – направляя в правильное русло ее мысль, произнес я.

– Жидкости в полости перикарда, – поймала студентка подсказку на лету.

– А теперь определите верхнюю границу сердца.

Студентка блестяще справилась с заданием и стала отвечать на вопрос по неотложному состоянию: мероприятия при анафилактическом шоке?

– Вы нас порадовали ответом, – в заключение сказал я.

– А что вы мне поставите? – кокетливо спросила она. Изучение наук не наложило отпечаток на ее женственность.

– Конечно же, пятерки. Скажите, какие у вас планы на будущее? Вы куда распределились?

– Если повезет, поступлю в ординатуру по терапии.

– А если не повезет?

– Тогда пройду интернатуру и вновь постараюсь попасть в ординатуру. Мне еще хочется учиться. Моя мечта поехать учиться в Америку или в какую-то европейскую страну, но для этого нужны деньги. Я знаю языки.

Перед тем как уйти, студентка одарила нас милой улыбкой, а я подумал: «Это про таких людей, как она, Федор Михайлович Достоевский писал, что “есть натуры до того прекрасные от природы, до того награжденные Богом, что даже одна мысль о том, что они могут когда-нибудь измениться к худшему, вам кажется невозможною. За них вы всегда спокойные”».

– Смышленая девочка, ответила играючи, – сказала Неля Ирековна, когда мы остались одни.

Тайное умиление медленным лучом прошло у нее по лицу и застыло в задумчивых глазах.

– К сожалению, подобных студентов на потоке единицы.

– Для таких, как она, экзамен – праздник, а для большинства – мученье.

– Мне кажется, – сказал я, – если она станет работать врачом, то на фоне других докторов будет выглядеть белой вороной.

– На месте любого заведующего кафедрой я бы таких студентов сразу оставляла в аспирантуре. Со временем она бы стала квалифицированным преподавателем. Пока я здесь играю больную, то присматриваюсь не только к студентам, но и к преподавателям. К некоторым из них я бы на прием не пошла – ни интеллекта, ни культуры общения, ни ума, – заметила бывшая балерина.

10

Через несколько минут входит студент. Лицо у него смуглое, добродушное, улыбчивое, но непроходимо глупое, на голове – черная шапка давно не стриженных курчавых, как у цыгана, волос. Когда он не к месту улыбается, сверкают белые крепкие зубы.

«Тебе, парень, стоять бы за прилавком на базаре, продавать сухофрукты, а ты зря околачивался в университете в течение шести лет», – подумал я, глядя на него.

– Фамилия, номер группы?

– Дзакаев Михмед Анасович, двадцать первый билет, – отвечает студент тихо и робко, словно стыдится своей фамилии.

– Какие у вас вопросы?

– Паль-пи-ровать селезенку, – чуть ли не по слогам читает Михмед.

– Ну, так не теряйте времени.

Студент нахмурился, его черные, густые брови задвигались. Было впечатление, что таким образом он стимулирует мыслительный процесс.

«Больная», лежа на спине, расстегнула пижаму и оголила живот.

– Не стесняйтесь, показывайте.

Студент неловко сел на стул и неуверенно положил правую руку на живот «больной».

– Показывай, Михмед, показывай.

Михмед как-то странно стал шевелить пальцами.

– Дорогой, да ты ведь, как пропальпировать селезенку, не имеешь представления, живот не пианино.

Михмед поворачивает голову и смотрит на меня, словно собака, которая хочет что-то сказать, но не может. На его лице появляется жалостливая улыбка. И тут меня осеняет предположение о том, что за этого студента кто-то должен был меня попросить зачесть ему экзамен, но постеснялся и не попросил, а ему не понятно, почему я его спрашиваю по всем правилам. За таких студентов часто кто-то хлопочет.

– Зачитайте второй вопрос.

– Ха-рак-теристи-ка пульса, – неуверенно, чуть ли не заикаясь, читает студент. На лбу и висках у студента появляются капельки пота.

«Больная» садится на кушетку и кладет руки на колени с тем, чтобы студент нащупал и проверил на обеих руках симметричность пульса.

Михмед смотрит на меня, и вновь по его губам пробегает жалостливая улыбка. Он как бы хочет сказать, что очень сожалеет, что таким образом ему приходится сдавать экзамен.

– По глазам вижу, не знаете. Зачитайте третий вопрос.

– Неотложная помощь при парок-сиз-маль-ной желудоч-ковой тахикардии, – читает студент и, словно прикусив язык, молчит.

– Ну, этот вопрос вас спрашивать бесполезно. Я не могу вас вспомнить по циклу пульмонологии, скажите, вы мне сдавали зачет?

– Нет.

– По положению, вас не должны были допускать до госэкзаменов.

Михмед молчит, ему нечего сказать. Надо полагать в медуниверситет он поступил не по своей воле – пристроили родители.

– Кстати, откуда вы родом.

– Из Чечни.

– Идите, очень печально.

За каждый из трех вопросов я ставлю студенту по нулю.

– Я и раньше знала, что у нас многие врачи не на уровне, но не думала, что до такой степени. А ведь в медицинский очень большой конкурс, – с грустью говорит Неля Ирековна.

11

– Раньше от нас, как только началась перестройка, почти ежегодно один два ординатора или даже студента, – говорю я Неле Ирековне, – уезжали в Америку, учились там, становились докторами и даже получали гражданство, а теперь – это большая редкость – одаренных студентов раз-два и обчелся. Наш медицинский диплом в цивилизованных странах недействительный, и наших докторов не подпускают к больным, они еще должны там доказать свое право быть врачом.

– А что для этого надо?

– Если кто-то хочет устроить свою жизнь «за бугром», то он должен хорошо владеть английским и сдать экзамен по языку, но это не главное. Чтобы подтвердить врачебный диплом, претендент должен сдать тесты. Это около десяти тысяч вопросов по всем разделам терапии. Но это еще не все. Он должен также сдать экзамен по больным. Методика сдачи следующая: наш бывший студент входит в отдельную комнату, где на кушетке лежит больной. Больного играет актер. Экзаменующийся должен за пятнадцать минут побеседовать с больным – как мы говорим, собрать анамнез, затем больного прослушать, простукать, поставить ему верный диагноз и назначить лечение. За работой соискателя в соседней комнате по монитору наблюдают несколько профессоров. При этом они обращают внимание на все: как будущий доктор держится с больным, как собирает анамнез, как проводит обследование, не говоря уж о том, верно ли он ставит диагноз и назначает лечение.

– Почти все, как у нас, – говорит не без иронии Неля Ирековна.

– Отдаленно по форме, но не по содержанию. Там к аттестации врачей подходят очень серьезно, поэтому среди них практически не встречается плохих докторов. Доктор – это престижная, социально значимая, хорошо оплачиваемая профессия. За одно ночное дежурство в американском госпитале доктор получает семьсот долларов. А вот выйти удачно замуж нашим девушкам там сложно.

– А у нас, как в народе говорят, дураков бог кормит.

– И контроль за докторами на каждом шагу: почти каждая операция и роды записываются на камеру.

– А у нас, если что, не найдешь концов.

– Экзамен у них длится несколько дней. За это время будущий доктор должен проэкзаменоваться на семнадцати больных. Они страдают различными заболеваниями; сложность обследования и постановки диагноза, а также тяжесть состояния у всех больных разная.

– Неужели наши выпускники выдерживают такой экзамен?

– Представьте себе. Но это же лучшие из лучших, можно сказать, единицы. В цивилизованных странах нет такого понятия, как сдать экзамен за взятку или по блату. Если студент, сдавая экзамен, списывает и это заметят другие студенты, то на него доложат, и это считается признаком хорошего тона. У нас же в студенческой среде – корпоративная солидарность. Лет восемь назад к нам в университет приезжал из Америки профессор-нефролог. У нас со всего потока сколотили группу из десяти самых лучших студентов. Все они владели английским. Профессор в течение нескольких дней проводил с этими студентами практические занятия, а когда его спросили: понравились ли ему наши студенты, то он ответил, что у него временами было впечатление, что перед ним не российские, а американские студенты. Что бы он, интересно, сказал, если бы ему пришлось позаниматься с обычной группой!

– А что сказали наши студенты об американском профессоре?

– Сказали, что он ведет занятия оригинально, интересно и вовсе не по учебнику. Еще их очень удивило то, что держался он с ними очень свободно и просто. Наши, кстати, профессора в отличие от американцев не ведут со студентами практических занятий. Они отнеслись к американскому профессору очень прохладно.

– У нас, видимо, только в хореографических училищах – все по – честному. Мало иметь фигуру, но нужны еще способности и желание трудиться и трудиться. Все у нас на виду.

– Поэтому и дипломы хореографических училищ России котируются по всему миру. А в нашей системе здравоохранения можно работать всего лишь, мало – мало грамотным. Если на шестом курсе провести госэкзамен по американским или европейским меркам, то трудно даже представить, сколько студентов у нас его не сдадут.

– А мы больные страдаем, – говорит Неля Ирековна и глубоко вздыхает.

12

В первый день экзаменов по практическим навыкам кафедру посетили ректор и семенящий за ним во всем ему угождающий проректор по учебной работе.

Три года назад, когда была плановая лицензионная аттестация университета и понаехало к нам много проверяющих профессоров не только из Москвы, но и из других вузов России, гостей неожиданно приятно удивили: их провели по всем учебным комнатам вновь созданной кафедры практических навыков. Здесь все тогда было с иголочки и сияло белизной, словно в операционной. Это произвело на уважаемых профессоров впечатление. Представительная комиссия по достоинству оценила казанское ноу-хау на иностранный манер. В пространном отчете организация кафедры практических навыков была упомянута отдельной строкой как передовой прогрессивный опыт, который следует внедрять во всех медицинских вузах России.

И вот теперь руководство университета в канун очередной плановой аттестации, которая проводится в медицинских вузах России один раз в пять лет, решило вновь всех удивить – удивить тем, что госэкзамены по практическим навыкам студенты у нас сдают не только в клинике у постели больных, но и на кафедре практических навыков, то есть в два этапа.

Когда ректор и проректор вошли в вестибюль, секретарь, приветствуя их, встала во фронт, а затем побежала докладывать заведующему кафедрой, о том, что на экзамен пожаловало высокое начальство.

Приветствуя ректора, встали со стульев и члены государственной экзаменационной комиссии, профессора с кафедры рентгенологии, истории России, организации здравоохранения, патологической физиологии и председатель лицензионной комиссии Минздрава Республики Татарстан. До прихода ректора они, сидя не в экзаменационных комнатах, приятно проводили время, рассказывая друг другу байки не только на медицинские темы.

Словно соревнуясь в преданности и любезности, склоняя убеленные сединой головы и, насколько позволяет приличие, сгибаясь в пояснице, они поздоровались с ректором и проректором, крепко пожимая им руки.

– Пройдите пока за дверь, – тихо сказала в это время секретарь двум студентам, которые подошли к ее столу.

Профессора встали вокруг ректора в полукруг, а он, будучи в хорошем настроении, но, не показывая этого, стал сухо рассказывать, как ему в голову пришла идея создать эту кафедру, и какая при этом им была проявлена производственная смекалка, и во сколько это университету обошлось.

Профессора внимательно слушали ректора и часто кивали в такт его речи головами, но каждый при этом думал о своем: проректор о том, что идею создать кафедру практических навыков подсказал ректору он, но он об этом почему-то запамятовал. Профессора же думали о том, что кафедра была создана на полученные от студентов коммерческие деньги, которые ректор мог бы пустить на зарплату им, профессорам и тем преподавателям, кто занимается со студентами, что статус профессорско-преподавательского состава в университете как никогда принижен, зато в почете те люди, через руки которых проходят деньги. «Нам шиш, – думали они, – а себя-то ректор, небось, не обижает, и проректоры у него на контракте. А о декане коммерческого факультета и говорить нечего – она катается как сыр в масле».

Поспешной деловой походкой подошел заведующий кафедрой практических навыков и остановился в двух шагах от ректора как вкопанный. Ректор, не желая прерывать свою речь, чувствуя приятное щекотание в правой ноздре, чуть заметно кивнул ему, он испытывал тихое удовлетворение от интонаций своего начальственного голоса. Ему нравилось, что все с почтением внемлют ему.

Ректору было под семьдесят, но он еще держался – среднего роста, можно сказать, не толстый и не худой, с суховатой ноткой в голосе. В разговоре с ним многие испытывали чувство неуюта. Его голова не была полностью седой, на лице – маска, позволяющая скрывать мысли. Особенно подавлял его взгляд, холодный, отчужденный, как бы безразличный, но теперь, когда он пришел осматривать свое детище, в них теплились огоньки. Будучи в душе чиновником, внешне он ни в чем не любил вольностей, вот и теперь, несмотря на то, что на дворе была жара и все мужчины – экзаменаторы и члены ГЭК были в рубашках-безрукавках и без галстуков, на нем был сшитый по заказу, отлично сидящий строгий черный костюм.

– Доложите, как проходит экзамен? – обратился, наконец, ректор к заведующему кафедрой практических навыков.

– Слава богу, сбоев в организации экзаменов нет. Мы все продумали до мелочей. Члены госкомиссии могут подтвердить, – уверенно ответил завкафедрой, безошибочно улавливая при разговоре с ректором нужный тон.

– Со стороны членов государственной экзаменационной комиссии нареканий нет, – заметил заведующий кафедрой истории России.

– Ильяс Исламович, вот смотрите, как четко здесь все продумано, – обращаясь к ректору, сказал проректор. – Студент подходит к столу, берет талончик по тому предмету, по которому освободился экзаменатор, отвечает экзаменатору…

Ректор с удовлетворением выслушал проректора, никоим образом не выказывая своего отношения к организации экзамена, но когда его пригласили пройтись по комнатам, отказался.

– Не будем вмешиваться в экзаменационный процесс. Это будет отвлекать и экзаменаторов, и студентов, и может повлиять на объективность оценок, – сказал он. – Пройдемте в комнату наблюдений. У нас ведь есть техническая возможность наблюдать с экрана как проходит экзамен.

В течение получаса ректор и члены госкомиссии, обмениваясь репликами, наблюдали, как проходит экзамен и по терапии, и по хирургии, и по акушерству с гинекологией, и по реанимации. Только на экране телевизора изображение не всегда было четким и звук фонил, но эти погрешности словно никто не замечал. Ректор был доволен, и все были довольны.

– У вас нет еще результатов, как студенты сдают? – спросил ректор заведующего.

– Ведомости у экзаменаторов. Мы их соберем в конце экзамена. Обработаем результаты на компьютере и получим итоговую оценку.

– Судя по всему, на хорошо и отлично, – заметил, желая угодить начальству, заведующий кафедрой истории России.

– По всему видно, первый блин не вышел комом, – сказал заведующий кафедрой рентгенологии.

– Все очень достойно и на самом современном уровне, – произнес заведующий кафедрой организации здравоохранения.

Когда ректор покидал кафедру практических навыков, то обернулся к следующему как тень за ни, проректору и назидательно сказал:

– При очередной аттестации университета мы удивим комиссию в очередной раз и создадим впечатление, утрем нос москвичам. Насколько я знаю, еще нигде в России госэкзамен по практическим навыкам не проходит в два этапа.

– Всем пустим пыль в глаза, – подхватил мысль ректора проректор. «Скоро ректору будет за семьдесят, а это – возрастной ценз, освободится кресло!» – думал он.

Кстати сказать, принимали госэкзамены в цивильных условиях мы всего лишь несколько лет. Еще краска не потеряла блеск, а уж на кафедре практических навыков вновь начали ремонт. В ряду прочего размонтировали современные батареи отопления и куда-то их увезли. Вместо них привезли допотопные чугунные радиаторы, известные еще со сталинских времен.

Последние два года госэкзамен по практическим навыкам проводится на кафедре топографической анатомии. Кафедра эта располагается в здании, которому уже более ста лет. Примечательно еще это здание тем, что даже старожилы кафедры не припомнят, когда здесь проводился ремонт. Вдобавок ко всему, в коридоре стоит каталка, на которой мумифицированный труп. По нему студенты четвертого курса изучают предмет. Полы давно здесь вытерлись до такой степени, что не поймешь, из какого они были сделаны материала первоначально, по стенам трещины, уже не раз с потолка падала штукатурка, вся мебель – давно списанный хлам, но более всего впечатляет допотопная некрашеная деревянная лестница с первого на второй этаж. В свое время это, судя по всему, был черный ход. Когда по лестнице поднимаешься, она скрипит, шатается и накреняется. «Страх божий! – сказала экзаменатор по акушерству, когда я с ней поделился впечатлениями. – Как по этой лестнице поднимешься, хоть и не веришь в Бога, то обязательно перекрестишься. Здесь только снимать фильмы ужасов, а мы принимаем госэкзамен, и никто не знает, когда на этой кафедре будет ремонт».

13

К часу дня экзамен по практическим навыкам у всех студентов был принят. Я пробежал глазами по экзаменационной ведомости. Из восемнадцати студентов четверо по терапии получили неудовлетворительные оценки. Это при том, что в первый день из трех групп сдавало экзамен две сильные группы. В каждой из них по пять студентов шли на красный диплом, но из отличников только трое сдали на пятерки. Аналогичные результаты были и у Салавата Зарифовича. По хирургии, акушерству и реанимации требовательность экзаменаторов была более низкой, к тому же они по инерции ставили вместо двоек положительные оценки, и, соответственно, студенты по этим дисциплинам получали более высокий балл, но и у них у некоторых «незащищенных» студентов были двойки.

Как только экзамен сдал последний студент, секретарь собрала у экзаменаторов ведомости и внесла результаты в компьютер. Всего каждый студент получил двенадцать оценок. От их сложения и деления полученной суммы на двенадцать получалась итоговая оценка.

Просматривалась тенденция: студенты, сдавшие терапию на двойки, как правило, по остальным дисциплинам получали более высокий балл и в итоге получали тройки. Так студент Закаев, не набравший по терапии ни одного балла, в итоге сдал экзамен на тройку. Надо полагать, его покровители ко мне постеснялись подойти и не замолвили за него слово, а вот по другим дисциплинам он сдал экзамен на положительные оценки.

Средний балл всех студентов, сдававших экзамен по практическим навыкам в первый день, на полбалла не дотягивал до четверки, тогда как обычно средний балл из года в год после сдачи экзамена студентами по больным и билетам был не менее четырех и пяти, то есть на балл с лишним больше.

Более того, студентка Лебедева не набрала должного количества баллов и получила двойки.

По положению студент, не получивший по практическим навыкам положительную оценку, не допускается к сдаче экзамена по билетам. Считается, что он не сдал государственный экзамен.

Заведующий кафедрой практических навыков был явно озадачен.

Как быть? При этом никто из членов госкомиссии и преподавателей не мог припомнить, чтобы у нас кто-либо из студентов в прошлые годы не сдал госэкзамен. Завязалась дискуссия. При этом профессора, как только были озвучены оценки студентов, стали делиться впечатлениями.

– Лебедева – фамилия распространенная, на слуху, – заметил представитель Минздрава.

– Уж не главного ли врача Республиканского кожно-венерологического диспансера? – сделал предположение заведующий кафедрой организации здравоохранения.

– Нет, не его. У него единственный сын, а не дочь, – ответили ему.

– Так что же будет делать? – обратился заведующий кафедрой практических навыков к профессорам – членам госкомиссии.

Ответ заведующего кафедрой истории России был лаконичен:

– Как скажет начальство.

Заведующий кафедрой практических навыков вприпрыжку побежал к проректору по учебной работе, благо его кабинет находился в этом же здании двумя этажами выше.

– Лебедева? – переспросил проректор и подумал: «А уж не дочь ли она директора полиграфического комбината? Она у него должна окончить в этом году наш университет. К нему нам часто приходиться обращаться, чтобы он напечатал то пригласительные билеты, то брошюрки, то различные программы». – Какие у студентки инициалы? – спросил он, найдя фамилию директора комбината у себя в записной книжке, но заведующий кафедрой такой информацией не владел.

– Уточните по телефону у секретаря, – попросил проректор.

– Лебедева Валентина Васильевна, – созвонившись с секретарем, сказал завкафедрой.

«Нет, не его дочь, инициалы не сходятся, но чудес на свете не бывает, наверняка она дочь какого-то начальника, надо только выяснить, а то опростоволосишься, обидишь нужного человека!» – подумал проректор. Он явно был недоволен тем, что студентка завалила экзамен. Недоволен он был и тем, что с этим вопросом вышли на него. «Все возникающие во время госэкзаменов недоразумения, – полагал проректор, – должны разрешать дипломатично члены ГЭК, на то она и комиссия!» Но в то же время он был доволен, что профессорами можно было управлять, что они ручные. «Было бы гораздо хуже, – полагал он, – ежели бы у комиссии было свое, принципиальное мнение. Тогда бы она наломала дров».

Чтобы разрешить возникшее недоразумение, проректор по учебной работе в сопровождении завкафедрой практических навыков направился к членам госкомиссии.

– Давайте с решением допускать или не допускать в дальнейшем студентку Лебедеву к госэкзамену не будем торопиться, – сказал проректор, обращаясь к профессорам. – Выслушаем поначалу экзаменаторов. Кому она сдавала терапию?

– Мне, – сказал Салават Зарифович. – У нее был вопрос по оказанию неотложной помощи при инфаркте.

– Трудный вопрос, – заметил профессор-рентгенолог.

– Инфаркт миокарда студенты изучают и на четвертом, и на пятом, и на шестом курсе, но она мне ничего по сути вопроса не сказала. Кроме того, она не смогла пропальпировать печень, не смогла измерить давление на нижних конечностях. Если вы думаете, что я принял экзамен необъективно…

– Нет-нет, об этом речи не идет и никто переэкзаменовку Лебедевой проводить не собирается. Просто мы должны обстоятельно и объективно разобраться в ситуации, – сказал проректор. – Кому она сдавала хирургию?

– Хирургию – мне, – сказала уверенно доцент с кафедры хирургии – женщина средних лет с круглым, обрызганным веснушками лицом. – Она не знает инструментарий: не смогла отличить иглодержатель от зажима, но я не стала ее топить, поставила ей по всем вопросам три балла.

– То, что студентка не может отличить иглодержатель от зажима – это не принципиальный вопрос, – подыгрывая проректору, заметил заведующий кафедрой истории России.

По губам экзаменаторов и членов ГЭК пробежала легкая ироническая улыбка, но проректор нахмурился, а историк добавил:

– Значит, она не будет хирургом, станет неплохим акушером-гинекологом.

– А у нас, особенно в гинекологии, так же как и в хирургии, ни один день не обходится без операции, – заметила акушер-гинеколог, немолодая женщина с помятым годами лицом.

Ее замечание вызвало среди преподавателей и членов ГЭК оживление. Только у проректора лицо продолжало оставаться серьезным.

– Тогда студентка Лебедева будет организатором здравоохранения, – поправился историк.

Заведующий кафедрой организации здравоохранения, изменившись в лице, покосился на историка, но ничего ему не сказал.

– Уважаемые коллеги! Давайте не будем выяснять, кем в дальнейшем будет работать студентка Лебедева. Ей еще нужно сдать экзамен. Кому она сдавала реанимацию? – направляя обсуждение в нужное русло, спросил проректор, обращаясь к экзаменаторам.

– Я и так и сяк, а она, словно прикусила язык, что я мог сделать – молчит, – встав со стула, сказал реаниматолог, молодой самонадеянный, с правильными чертами лица, голубоглазый мужчина. – Один вопрос у нее был по неотложным мероприятиям при внезапной остановке сердца. Она не смогла на муляже показать, как провести искусственное дыхание и непрямой массаж сердца.

Проректор, глядя на реаниматолога, ничего не сказал, но лицо его стало более озабоченным.

– У меня какие вопросы были, – продолжила акушер-гинеколог, как бы рассуждая сама с собой и, вспоминая, сделала паузу. – Ах да! Она не смогла мне ответить, что нужно предпринять, чтобы остановить маточное кровотечение, и не смогла на муляже показать, как следует вести роды при ягодичном предлежании плода. А ведь этим вопросам мы и на четвертом и на пятом, не говоря уж о шестом, курсах уделяем самое серьезное внимание.

Воцарилась тишина.

– Давайте пригласим студентку, посмотрим на нее. Выясним в чем причина. Иногда ведь бывают случаи, при стечении обстоятельств: глядишь, студент хорошо, даже отлично в течение года занимался, а на экзамене заклинивает его, напрочь отшибает память, – подал голос заведующий кафедрой организации здравоохранения.

– Нужно пригласить, побеседовать, почему так произошло, – поддержал предложение представитель Минздрава.

– Иногда даже по внешнему виду студента можно поставить оценку, – заметил профессор-рентгенолог.

Проректор возражать не стал.

Завкафедрой практических навыков поспешно направился к студентам, которые ожидали результатов госэкзамена за дверью и вскорости вернулся.

– Студентка Лебедева не стала дожидаться результатов экзамена, ушла, – сказал он, выдержал паузу и добавил – Студенты говорят, что она на сносях, на ранних сроках беременности, недавно лежала на сохранении.

– Надо войти в положение, поступить по-человечески, а то не дай бог произойдет оказия: разволнуется студентка и родит недоношенного, – сказал заведующий кафедрой истории России.

– Студентка Лебедева выполняет важную государственную программу по улучшению демографических показателей России. У нее, случайно, не двойня? – спросил на полном серьезе заведующий кафедрой организации здравоохранения.

– Может, и двойня, я не уточнял, студенты об этом не сказали, – ответил заведующий кафедрой практических навыков.

– У беременных женщин, как правило, притупляется, вследствие изменения гормонального фона, восприятие научной информации, – заметил заведующий кафедрой патологической физиологии.

– Вот видите, все, оказывается, имеет свое объяснение. А мы не хотели допускать студентку до теоретического экзамена. К тому же, коллеги, я об этом почему-то сразу не подумал: ведь студенты в этом году у нас сдают экзамен в два этапа, и, возможно, завтра в клинике у постели больного Лебедева сдаст экзамен на четыре или даже на пять – вот и будет у нее итоговая оценка по практическим навыкам тройка. Так что будем считать, что ничего неординарного не произошло, – сказал проректор.

У него оживилось лицо. Такой развязкой он был явно доволен и с удовлетворением пробежал глазами по лицам профессоров, которые поддержали его, затем добавил:

– За дверью студенты ждут объявления оценок, но мы их официально объявлять не будем. Объявим итоговую оценку по практическим навыкам, когда они сдадут экзамен у постели больного.

14

Когда проректор ушел и все стали расходиться, завкафедрой рентгенологии не без иронии заметил:

– А я и не знал, что за беременность дают врачебный диплом.

– На тему корреляции умственных способностей и беременности можно, кстати сказать, сделать докторскую, причем на наших студентах. Нужно только придумать заумное название и должным образом тему обыграть. Я бы давно такую работу свои ученикам дал, да это не моя область, – сказал заведующий кафедрой организации здравоохранения.

– Если вы в выводах напишете, что наши студентки при беременности глупеют, то вас никто не поймет, – возразил ему профессор – патофизиолог.

– Можно все сделать по-умному: определить гормональный фон, главное – обыграть статистику и сделать вывод, что умственная активность коррелирует с гормональным фоном. Комар носа не подточит.

– Хорошие студенты, чувствуя ответственность, все делать успевают: болеют, рожают и сдают экзамены на хорошо и отлично. А Лебедева и в прошлом году все никак не могла сдать мне зачет, пока за нее не попросили, – сказала экзаменатор-хирург, но на ее слова никто не обратил внимание.

Возвращаясь к себе в кабинет, проректор по учебной работе думал: «Сегодня, должно быть, сдавали экзамен слабые группы. Завтра оценки должны быть выше. У нас никогда на госэкзаменах не было столько троек. За это не похвалят в министерстве. И, кстати, мы так и не узнали, кто же родители у студентки Лебедевой. Об этом при случае нужно спросить у заместителя декана. В этих вопросах он дока – такую информацию как компьютер держит в голове.

– Завтра урожай на двойки будет с лихвой, – спускаясь по парадной лестнице главного здания, сказал Салават Зарифович, – четвертая, пятая, шестая – очень слабые группы.

– А впереди одиннадцатая и двенадцатая – там вообще половина студентов не знает ничего, – заметил я.

– Ты обратил внимание, как составлены по неотложке наши билеты? – спросил меня Салават.

– Почти в каждом билете: оказание неотложных мероприятий при обмороке и определение пульса, а такие значимые вопросы как астматический статус, показания к имплантации кардиостимулятора, блокады сердца в билеты не включены; кардиогенный шок – только в одном билете, не попали в билеты и другие значимые вопросы.

– Это произошло потому, что шеф поручил составление билетов ассистенту Марине и не удосужился даже их проверить.

Марина у нас на кафедре работает без году неделя. На шестом курсе она не хватала с неба звезд, окончила университет и – сразу в ординатуру, затем в аспирантуру. Через три года она уже кандидат медицинских наук, ассистент, преподает студентам шестого курса терапию.

Она девушка невзрачная: не вышла ни лицом, ни фигурой, к тому же держится очень неуверенно, а когда говорит, то шепелявит, у многих наших студентов и студенток более представительный вид. И нет ничего удивительного в том, что когда ко мне приходит группа от наших молодых преподавателей, то порой в течение двух дней мне приходиться налаживать среди студентов дисциплину.

Но Марина не соответствует должности только на первый взгляд, это соответствие идет у нее по особым, простому глазу не видимым причинам.

– По положению государственный экзамен у студентов должны принимать профессора и доценты, но шеф включил в число экзаменаторов Марину и на это никто не обратил внимания, – заметил я.

– В любом вопросе у шефа своя дипломатия, которую здравым умом не понять, – сказал Салават.

15

На второй день экзаменов вместо Салавата Зарифовича практические навыки у студентов принимала Марина. Конечно же, все двоечники и троечники мечтали попасть к ней.

Молодой преподаватель духовно еще не окреп, у него нет в общении с нерадивыми студентами жесткости и твердости, ему не по силам держать студентов в узде, к тому же он в душе сознает, что сам не достаточно хорошо знает предмет, поэтому он студентов за собой не ведет, а подстраивается под них. Недоумкам с такими преподавателями хорошо. Они без проблем получают у них зачет.

Более того, если среди наших студентов провести анкетирование, то молодые, со школьной скамьи, не имеющие практического опыта преподаватели получат более высокий балл, нежели преподаватели опытные, а главное, требовательные. Это происходит потому, что среди студенчества у нас превалирует посредственность.

Неквалифицированный преподаватель не проработает в университете США или Англии и недели – студенты сразу же накатают на него «телегу» и преподавателя заменят. У нас же на кафедре (и не только) все поставлено с ног на голову: я и Салават у шефа – словно в горле кость, а такие преподаватели, как Марина, которые смотрят на него как на икону, в почете. Чтобы преподавать в школе, нужен диплом педагога, а чтобы преподавать в университете, нужна благосклонность шефа. Анна Валентиновна мне как-то рассказывала: «Мы стали проводить аттестацию в очень слабой девятой группе, а студенты нам говорят: вначале вы проаттестуйте своего преподавателя Рафаэля. По кардиологии он знает меньше нашего».

Рафаэль у нас на кафедре – со школьной скамьи, но у шефа он на особом счету. По кардиологии он провел занятия только с тремя группами, а затем из клиники исчез. Говорили, что он где-то осваивает высокие технологии, что шеф ему создал для роста все условия. Следовало ожидать, что года через два он появится, но уже с кандидатской диссертацией, но этого не произошло. В чем-то он не сошелся с шефом и больше не появлялся на кафедре. Бывает и так.

Впрочем, меж кафедральных был разговор, что Рафаэль некоторое время числился у шефа, как у Чичикова, в мертвых душах. Сколько на кафедре ставок, особенно лаборантских, шеф держит в строгом секрете. Он сам заполняет на сотрудников табель рабочего времени и, чтобы никто случайно не заглянул в филькину грамоту, сам относит табель в бухгалтерию. Но шило давно прокололо мешок. К примеру, когда младшая дочь шефа училась еще на четвертом курсе, то, не появляясь на кафедре, числилась лаборанткой. Совмещает она должность старшего лаборанта, хоть и давно защитила диссертация и ходит в доцентах, до сих пор.

В первый день экзаменов у меня студенты получили самые низкие оценки, поэтому, с подачи заместителя декана, во второй день я уже принимаю экзамен не один. Рядом со мною сидит член ГЭК, профессор-патофизиолог Файзуллин. В принципе так и должен приниматься экзамен.

К нам входит, оступившись у порога, студент Товкаев. Он из Чечни. Ему шеф среди прочих погасил несданные зачеты, зачел аттестацию и допустил до госэкзаменов, тогда как его уже с первого курса следовало бы выгнать из университета.

Войдя в экзаменационную комнату, словно в кабинет к следователю, студент встает у двери как вкопанный. Он смотрит куда-то под потолок и, переминаясь с ноги на ногу, не знает, куда деть руки.

– Проходите, пожалуйста, не волнуйтесь, – говорит ему профессор Файзуллин.

Тавкаев приободрился. Меня он по практическим занятиям хорошо знает, поэтому садится напротив профессора и угрюмо молчит.

Челюсти и скулы у студента выдвинуты вперед, лоб узкий, черные лохмы волос местами торчат в разные стороны, глаза недобрые, холодные.

– Ваше имя, отчество? – спрашивает профессор.

– Гали Габдулвалеевич.

– Зачитайте, какой у вас по неотложке вопрос.

– Неотложная помощь при гипертоническом кризе, – уже по тому, как студент произносит слова, как неуверенно держится, видно, что он ничего не знает.

У меня нет никакого желания разговаривать со студентом, и я молчу.

– Пожалуйста, отвечайте, – говорит профессор.

Гали поднял голову, сверкнул на нас, как загнанный зверь, белками глаз и стал смотреть на свои лежащие на коленях руки. Его узловатые пальцы чуть-чуть подрагивают.

– Вам понятен вопрос? – спрашивает профессор, с удивлением и недоверием глядя на студента.

– Понятен.

Профессор Файзуллин посмотрел на меня. На его лице уже недоумение.

– Отвечайте на другие вопросы, что у вас по билету? – говорю я студенту.

– Пальпация почек.

– Где у больного почки?

Губы студента дернулись.

– Пусть пропальпирует, – обращаясь ко мне, произносит профессор и студенту говорит: – Поставьте стул рядом с кушеткой и не тяните время, показывайте.

Гали поставил стул рядом с кушеткой, на которой лежала «больная», и стал тупо смотреть на ее живот.

Как только Гали вошел в экзаменационную комнату, «больная» внимательно за ним наблюдала, и в глазах у нее появился испуг, поскольку ей как-то один студент так сильно надавил на живот, что он у нее не только неделю болел, но и отмечалось нарушение пищеварения. Руки у Гали сильные, как клешни. Она боялась таких рук, а с виду он совсем не был похож на студента. «Встретишь такого ночью в подворотне – с сердцем станет плохо», – мелькнуло у нее в голове.

Третьим вопросом в билете у Гали – диагностические симптомы при болезни Бехтерева.

Что такое болезнь Бехтерева, для него – темный лес.

– Вы свободны, – говорю я студенту. Он, не взглянув на нас, уходит.

Мы молчим. Мне и профессору перед «больной» стыдно. Но мы не виноваты в том, что такие студенты поступают в наш университет, а потом их тянут за уши, проталкивая с курса на курс.

– Вы что студенту поставили? – спросил меня тихо профессор.

– По нулям. На меня заместитель декана обижается, что я необъективно оцениваю студентов. А что я должен таким вот студентам ставить?

– Надо же! При гипертоническом кризе – он не назвал ни одного препарата! – в сердцах произнес профессор.

– Мне кажется, он похож на наркомана, – сказала «больная», помолчала, а затем продолжила: – Мне кажется, если бы я, далекий от медицины человек, сдавала бы сейчас экзамен, то сдала бы не хуже многих студентов. Очень много в билетах самых простых вопросов: как определить отечность? Да каждая домохозяйка знает, что для этого нужно надавить пальцем на голень. При отечности останется ямка. Как определить тургор кожи? Для этого нужно собрать кожу в складку. Подобные вопросы почти в каждом билете.

– Он не один у нас такой. С прошлого года у нас есть еще Халиков, Гатауллин, Гайнутдинова, и все они госэкзамен сдадут, – сказал я, ни к кому не обращаясь.

16

Мы принимали без перерыва экзамен три часа и утомились. Одно дело принимать экзамен у отличников, когда между студентом и экзаменатором взаимопонимание, и совсем другое – у троечников и двоечников, когда экзаменатора захлестывают отрицательные эмоции, а между студентом и преподавателем противостояние.

– Пора бы и сделать перерыв от этой неблагодарной работы, – высказал мнение профессор.

Мы вышли в вестибюль, где сидели профессора, члены государственной экзаменационной комиссии. Находясь в благодушном настроении, они вели между собой приятный, ни к чему не обязывающий разговор, испытывая от общения удовольствие.

Профессор Файзуллин остановился перед ними, отер платочком лоб и сказал, словно его кто-то дернул за язык:

– Приняли сейчас около дюжины студентов и должен сказать: впечатление тягостное.

– Семья не без урода, – заметил с улыбкой на губах заведующий кафедрой истории России.

– У большинства студентов в голове каша и, главное, низкий уровень интеллекта. Задашь вопрос не по билету, и это сразу ставит многих студентов в тупик. Спрашиваешь, к примеру: вследствие чего у больного на одной руке артериальное давление значительно ниже, чем на другой, и не могут сообразить, вследствие каких причин это может быть. Только один студент сказал об облитерации сосуда атеросклеротической бляшкой. На выживаемость знаний я нескольких студентов спросил о малом и большом круге кровообращения, и все запутались. А ведь эти вопросы им преподают с первого курса, начиная с анатомии.

– Единственное утешение в том, что часть слабых студентов не будут заниматься врачебной деятельностью, – сказал профессор-рентгенолог.

– Но дело-то в том, что плохо отвечают не единичные студенты, – произнес упавшим голосом профессор Файзуллин.

– Какие педагоги, такие и ученики, – с легкой иронической улыбкой на губах заметил заведующий кафедрой истории России, бросая камешек в огород клиницистов. – Помню, еще лет десять назад была у нас одна блатная, но проблемная студентка, которой нужно было поставить положительную оценку. Я декану про нее говорю: она на экзамене хоть бы слово сказала – молчит как рыба, а он мне на полном серьезе: а вы за нее по билету тоже ничего не рассказали!

17

В течение дня мне сдали экзамен по практическим навыкам, как и вчера, восемнадцать студентов; из них четверо получили двойки, троим мы поставили пятерки. Низкие оценки были и у других экзаменаторов. Все говорили, что сегодня сдавали экзамен слабые группы.

– Ну как ваши успехи? – спросил я Марину, которая принимала практические навыки вместо Салавата Зарифовича в соседнем кабинете.

– Вы знаете, я одному студенту чуть не поставила двойку, – с гордостью, словно совершила подвиг, ответила она. Впрочем, ее можно было понять – она еще ни разу в жизни не принимала у студентов экзамен и все двоечники: Халиков, Гатауллин, Гайнутдинова и другие, подобные им, прошли через нее. Видимо, шеф, определяя ее в экзаменаторы, на это и рассчитывал.

Когда же сложили баллы, набранные студентами по терапии, хирургии, акушерству с гинекологией и реанимации, то выяснилось, что четверо студентов не дотянули до тройки.

Как быть? И вновь заведующий кафедрой практических навыков побежал на второй этаж к проректору по учебной работе. Он пришел от него через четверть часа и сообщил:

– Экзаменаторы могут быть свободны, а членам ГЭК просьба задержаться. Сейчас из клиники подъедет заместитель декана, и будут выставлены окончательные оценки.

О чем говорили профессора с заместителем декана, знают только они, но всем студентам практические навыки зачли и всех допустили к сдаче экзамена по теоретической части.

На третий день на экзамене по практическим навыкам трое студентов получили двойки, на четвертый – опять же несколько студентов набрали менее семидесяти процентов баллов. Кроме того, в последний день экзаменов был установлен своеобразный «рекорд» – один студент набрал у четырех экзаменаторов всего лишь девять баллов.

Много студентов получили тройки. Это притом, что у нас, по тому, как мы лояльно принимаем экзамен, тройка – сродни двойке.

В последний день экзаменов заведующий кафедрой практических навыков всем сообщил:

– Просьба не расходиться, подъедет из клиники заместитель декана. У него ведомости результатов экзамена у постели больного. Состоится обсуждение.

Заместитель декана себя долго ждать не заставил. Он спешно вошел в вестибюль, неся в левой руке желтый портфель с документами, и стал здороваться со всеми мужчинами за руку, что же до женщин, то кого-то он приветствовал кивком головы, кого-то одарил искусственной, слащавой улыбкой.

Он уже знал, созвонившись по телефону с заведующим кафедрой практических навыков, что опять несколько студентов получили двойки. По выражению его лица, по суетливости движений было видно, что он расстроен.

– В этом году все как-то сразу пошло не с той ноги, – сказал он, когда все расселись. – То в первый день экзаменов в клинике на кафедре госпитальной терапии с утра не могли открыть учебную комнату – пришлось вызывать слесаря, да и у нас на хирургии, раньше за все отвечала Зухра Ибрагимовна, а в этом году она принимает экзамен здесь, в клинике народу на кафедре много, а спросить не с кого.

– Кто воз везет, на того и валят, – подала реплику Зухра Ибрагимовна.

– Ну ладно, это все так, – сказал заместитель декана, не обращая на реплику внимания, и достал из портфеля бумаги. – А вообще-то я хочу сказать: в этом году студенты и в клинике на больных сдавали практические навыки хуже, чем в предыдущие годы. Студент же Дзакаев своим ответом вообще всех удивил. Ему показывают на рентгенологическом снимке контрастированную вену нижней конечности. Он долго думал, что это такое, а затем выдал: аскарида! Откуда такие ассоциации – никто понять не может.

– Это он так ответил потому, – сказал профессор-рентгенолог, – что я на консультации, показывая снимок, образно сравнил контрастированную вену нижней конечности с аскаридой, а студенты, конспективно записывая за мной, все приняли за чистую монету.

– А у нас, когда я присутствовал на экзамене, а спрашивал Салават Зарифович, один студент, – продолжил заведующий кафедрой организации здравоохранения, – на вопрос «Какие имеются при мануальном обследовании симптомы при болезни Бехтерева?» долго думал, а затем сказал: нужно больному надавить на голову так, чтобы захрустело в позвоночнике.

18

Когда экзаменаторы и члены ГЭК настроились на деловой лад, заместитель декана, обращаясь к заведующему кафедрой практических навыков, сказал:

– Давайте сделаем так: вы зачитываете оценку, которую студент получил по практическим навыкам на вашей кафедре, я – оценку, которую студент получил в клинике, и от сложения этих оценок будем выводить итоговую оценку.

– Я готов.

– Тогда поехали. Десятая группа, Абдуллина.

– У нас семьдесят три процента – тройка.

– В клинике – пятерка. Итоговая получается четверка, – глядя в ведомость, сказал заместитель декана и тоном дал всем понять, что никому не следует проявлять инициативу и вмешиваться в обсуждение оценок.

– Ахмадуллина.

– Двойка.

– В клинике – тройка. Общая выходит…

– Четверка, – сострил заведующий кафедрой организации здравоохранения.

По лицам экзаменаторов и членов ГЭК пробежали улыбки. Только у заместителя декана лицо оставалось серьезным.

– У Ахмадуллиной итоговая – удовлетворительно, – не меняя тона, произнес он. – Безруков.

– У нас тройка.

– В клинике – пятерка. – Заместитель декана сделал паузу и задумчиво продолжил: – Этот ведь студент идет на красный диплом. Ну да ладно, по сумме двух оценок мы ему сейчас поставим четверку, а по теоретической части, я думаю, он сдаст на пятерку. Тогда итоговая будет пятерка. Измайлов. В клинике он сдавал экзамен не со своей группой.

– У нас набрал всего девять баллов – двойка.

Заместитель декана посмотрел на заведующего кафедрой практических навыков так, словно хотел сказать: ты видишь, я изворачиваюсь, как прижатый к земле вилами уж, а ты провел экзамен так, словно твоя хата с краю.

– Нет, я не оговорился. По терапии Измайлов получил три нуля, по хирургии по трем вопросам заработал три балла, по акушерству – три балла и по реанимации – три балла.

– В клинике – тройка. Ну и накажем его тройкой, – сказал заместитель декана, не поднимая головы.

– Крепко! – сострил заведующий кафедрой истории России.

– Тройка, как ни крути, – заместитель декана посмотрел на преподавателей, а затем возвел глаза к потолку, словно хотел сказать: не я здесь заказываю музыку, я всего лишь исполнитель, каждый присутствующий при обсуждении преподаватель должен понимать, кто в этом спектакле играет первую скрипку.

Профессора понимали, что за каждым двоечником кто-то стоит. Случайно у нас очень редко что-то бывает. И никто из членов ГЭК заместителю декана даже в мыслях не пытался возразить. Более того, почти каждому из профессоров при каждом удобном случае хотелось пасть перед вышестоящим начальством ниц, без этого они чувствовали себя как будто бы не удовлетворенными, ибо души у них были, как облака – они изменялись, стоило только ветру подуть в ту или иную сторону.

Если же говорить о нашем среднестатистическом профессоре, то это соединение среднего ума, тщеславия, актерства, подчинения, отсутствие самобытности и здравого смысла. Даже по малому счету наш среднестатистический профессор ничего не сделал путного в науке, и невольно вспоминаются, глядя на современного профессора, слова Л. Толстого, которые он записал в дневнике: «Мужик думает своим умом о том, о чем ему нужно думать, интеллигент же думает чужим умом совсем не о том, о чем ему нужно думать».

Уменьем жить наши профессора называют уменье ладить со всеми, чтоб всем было хорошо и самому себе, уметь таить дурное и выставлять, что годится. Все это находится в противоречии с реальным делом. Впрочем, до него мало кому есть дело.

– Терегулов?

– Терапию сдал на двойку, хирургию и реанимацию – на пятерки, акушерство – на четверку.

– В клинике тройка. Что будем ставить? – впервые обратился заместитель декана к членам ГЭК, ибо фамилия Терегулов ему ни о чем не говорила.

– Пятерку. Это ведь сын заведующего отделением функциональной диагностики РКБ, – неуверенно подала голос экзаменатор по хирургии, ибо, делая докторскую, она часто обращалась к функционалистам. Экзаменаторов по акушерству и реанимации она попросила поставить Терегулову высокие оценки, ко мне же она попросить за своего протеже не подходила.

– При сомнениях вопрос должен решаться в пользу студента, – сказал заведующий кафедрой организации здравоохранения.

– По терапии он получил двойку. Мы ему не можем поставить пятерку, ставим четверку. Пусть готовится к экзамену по теоретической части, и общая будет отлично, – сказал заместитель декана, делая вид, что он проявляет принципиальность.

– Петров?

– У нас он набрал всего двенадцать баллов – двойка.

– В клинике четверка, – сказал заместитель декана и посмотрел на членов ГЭК.

– Это ведь сын профессора-патанатома, – негромко произнес кто-то из экзаменаторов.

– Тогда четверка, – сказал то ли в шутку, то ли всерьез профессор-рентгенолог, и все рассмеялись.

– Поставим тройку. У нас еще будет экзамен по теоретической части. Теорию студенты лучше сдают. Кстати, Петров и не претендует, как некоторые подобные ему, на пятерку, – сказал заместитель декана.

19

Через полчаса обсуждения итоговые оценки по практическим навыкам были проставлены всем студентам. Студенты, нахватавшие на кафедре практических навыков нули, в итоге получили положительные оценки.

– Ну, кажется все, – сказал заместитель декана и отер платочком вспотевшее лицо. Видно было, что чувствует он себя ущербно.

«Грехи, грехи, – в очередной раз думал он, – сколько я их беру каждый год на свою душу, а ректор и проректор, и декан – все в стороне. И никто не оценивает меня должным образом как работника. Вот уйду из деканата, буду тихо, спокойно работать на кафедре, тогда вспомнят обо мне».

«Крепко ты прирос к деканатскому креслу, – в очередной раз думал я, глядя на него, – а ведь ты уже давно на пенсии, у тебя постоянно артериальное давление под двести, и бывает порой плохо с сердцем. Другой бы на твоем месте плюнул бы давно и слез с кресла, пока его не хватил апоплексический удар. Ан нет же! Что-то держит крепко тебя на этом месте. Под стать ему и декан, но он, в отличие от заместителя, практически не делает ничего – появляется на госэкзаменах на час в последний день, чтобы пожать всем руки да принять, и то не всегда, участие в обсуждении».

Если в первый день экзаменов по практическим навыкам, отвечая на вопросы билетов, некоторые студенты плавали и были в растерянности, и дожидались объявления оценок, то теперь все знали, что в любом случае они получат положительные оценки. Поэтому многие студенты на четвертый день экзаменов, не дожидаясь объявления оценок, разбежались по своим делам.

Заместитель декана в очередной раз пробежал глазами по ведомости и посмотрел на преподавателей. Экзамены закончились, все этим были довольны и, словно студенты, смотрели на него – что скажет «учитель».

– Уважаемые коллеги! – сказал заместитель декана, сделал паузу и подумал: «До чего же у нас в университете хороший коллектив. Случайных людей на кафедрах практически не бывает. Любой вопрос можно решить без волокиты и суеты». – Подобным образом, – продолжил он, – в два этапа, госэкзамены по практическим навыкам у нас проводятся впервые. Я был в клинике и на экзамене у вас не присутствовал, и потому прошу экзаменаторов и членов ГЭК поделиться своими впечатлениями и высказаться о целесообразности проведения экзамена по практическим навыкам здесь, на кафедре практических навыков.

Заместитель декана, конечно же, понимал, что на кафедре практических навыков более объективно выявляются знания студентов, но он желал бы проводить экзамен только в клинике. «От двойного экзамена по практическим навыкам одна только головная боль, – думал он. – И ректор, и проректор сидят высоко на суку и, сами, не понимая того, его подпиливают, не представляя толком, что делается внизу. Впрочем, им нечего опасаться – в любом случае стрелочником буду я. Вон проверяющая комиссия выявила нарушение финансовой дисциплины при работе с иностранными студентами, в итоге ни ректор, ни заведующая коммерческим деканатом не пострадали, а Виталия Сергеевича, декана иностранного факультета, который к деньгам не имел отношения, с должности сняли».

– Если позволите, – произнес завкафедрой истории России.

В доперестроечные времена он был парторгом лечебного факультета, часто в качестве председателя вел собрания и до сих пор сохранил привычку к публичным выступлениям.

Он встал, хотя в этом не было надобности, и, словно перед ним была большая аудитория, поставленным голосом сказал:

– Уважаемые товарищи! Прежде всего, я должен сказать, что руководство нашего института проводит дальновидную политику, направленную на совершенствование педагогического процесса. Примером тому является создание впервые в России кафедры по практическим навыкам. На этой кафедре проводится обучение практическим навыкам студентов, начиная с третьего курса и заканчивая государственным экзаменом. Такой кафедры нет не только в России, но и в странах СНГ. Что же касается целесообразности проведения госэкзаменов на кафедре практических навыков, то это передовой опыт, и в этом, я думаю, все только что убедились. Разумеется, его следует и в дальнейшем продолжить. Если же говорить более конкретно, то прежде всего хочу отметить хорошую организацию экзаменов на этой кафедре. Все было продумано до мелочей. Студенты не толкались. Сдав, скажем, хирургию, сразу же получали направление к акушеру-гинекологу. Все экзаменаторы и члены ГЭК относились к студентам требовательно и в то же время доброжелательно, что способствовало объективному выявлению знаний.

Глядя на лица преподавателей и членов ГЭК, можно было предположить, что никто из них не воспринимал дежурную речь завкафедрой истории России всерьез. Выступающий между тем думал, что он говорит именно то, что и нужно говорить.

Он сделал паузу, почесал затылок, пошарил в полупустой голове, думая, что же еще сказать, и продолжил:

– Непонятно мне вот только одно: студентам создали все условия для занятий, с ними занимались по практическим навыкам опытные преподаватели, а оценки у некоторых студентов не блестящие.

– Не у некоторых, – заметил с места профессор Файзуллин.

– Мы уже прикинули, и получается, что в среднем на кафедре практических навыков оценка более чем на балл ниже, чем в клинике, – сказал заместитель декана.

– Я тоже обратил внимание на ножницы: у трех студентов по практическим навыкам в клинике пятерки, а здесь двойки. Почему это происходит, лично для меня загадка, – сказал профессор-рентгенолог.

– Кто еще хочет высказаться? – спросил заместитель декана и искоса посмотрел на меня.

И для него, и для декана, и для шефа, и для руководства института я заблудшая овца, писатель, на мне клеймо – я не раз выносил из избы мусор. Учтиво говоря, я никого из профессоров в своих произведениях не возвеличиваю. В отместку в клинике РКБ главный врач дал указание: мне больных не показывать – не дай бог я что еще подгляжу и в очередной раз предам гласности. Если раньше заместитель главного врача часто просила меня проконсультировать непонятного, сложного в диагностическом плане или тяжелого больного, то с некоторых пор я не слышу от нее звонка. Какое-то время мне еще давали на рецензию истории болезни, с тем чтобы я выступил как рецензент на патологоанатомической конференции. На патологоанатомическую конференцию у нас в клинике не выносятся завальные случаи. Истории с явными врачебными ошибками сразу же прячутся «под стол». А между тем еще в девятнадцатом веке патриарх нашей медицины Н. И. Пирогов писал: «Каждый ученый (врач), в особенности преподаватель, должен иметь своего рода внутреннюю потребность возможно скорее обнародовать свои ошибки для предупреждения других, менее сведущих». Но и во всех историях без исключения, которые «прошли сквозь сито», я нахожу массу грубых врачебных ошибок. Разумеется, обо всем этом докладывается главному врачу. После очередного моего критического выступления, как в адрес патанатомов, так и клиницистов, мне уже перестали давать на рецензию истории болезни.

Патологоанатомические конференции у нас в клинике проходят по принципу: «Кукушка хвалит петуха, за то, что хвалит он кукушку».

Многие ждали, что скажу при обсуждении я, и мне, не залезая за словом в карман, пришлось выступить.

– Уважаемые члены ГЭК, экзаменаторы, – сказал я, – то, что студенты на экзаменах здесь получили более низкие оценки, чем в клинике – для многих загадка, однако она имеет простую отгадку. Все дело в том, что в клинике студент получает больного в восемь часов утра. Перед ним стоит задача собрать у больного анамнез и после обследования поставить диагноз. Экзамен начинается в девять и длится около трех часов. Поэтому студенту самое малое на подготовку дается час, а студенты, которые сдают больного в конце экзамена, имеют на подготовку более трех часов. За это время пронырливый студент зайдет в ординаторскую, ознакомится с историей, спишет в тетрадку клинический диагноз и назначенные больному лекарственные препараты, прочитает по учебнику про заболевание, которым страдает его больной, проштудирует, как перкутировать границы сердца, если у него сердечный больной, проконсультируется у товарища – после этого даже самый несмышленый студент, но обладающий даром речи, что-то скажет экзаменатору, а это у нас уже четверка. А задайте ему по его же больному дополнительный вопрос, он сразу – рот на замок. Кроме того, у экзаменаторов и членов ГЭК негласная установка: не ставить на экзаменах двойки. Если кто-то перешагнет этот психологический рубеж, то станет белой вороной. Чтобы объективно выявить у студента знания по практическим навыкам, надо его, как это делается за рубежом, поместить один на один с больным на пятнадцать минут в отдельную комнату и посмотреть, что он будет делать. Иными словами, у нас в клинике имитация экзамена. Здесь же, на кафедре практических навыков, при балльной оценке у некоторых экзаменаторов нет психологического барьера перед двойкой, а у студента ограничена возможность прошпаргалить. Он получает билет и сразу отвечает. Итоговая оценка, полученная им на кафедре практических навыков, в большей степени отражает его знания, хотя и здесь мы завышаем оценки.

– Ну, это несбыточные фантазии. Кто у нас в клинике предоставит во время экзаменов отдельную комнату студенту, да еще с наблюдением. К тому же при этом экзамен затянется до позднего вечера. Да и вообще, нечего разводить лишнюю канитель. Раз студент проучился шесть лет, то по логике должен получить диплом, – сказал заместитель декана.

– Экзамен на кафедре практических навыков показал, – продолжил я, – что мы по самым скромным оценкам выпускаем не менее десяти процентов студентов, которых вообще нельзя допускать к больным даже в качестве фельдшеров и медсестер. Уровень интеллекта у них такой, что их ничему в медицине нельзя обучить, а раз так, то государственная экзаменационная комиссия должна написать ректору университета, как председателю приемной комиссии, петицию о недопустимости приема в университет неспособных к учению абитуриентов. Приемная комиссия – вот где собака зарыта. В медуниверситете вообще не должно быть коммерческих студентов. Мало того, что многие из этих студентов сами не учатся, они расхолаживают других. Ведь на прием к большинству докторов, которые получают у нас диплом, мы сами не пойдем. У нас в лучшем случае в каждой группе обучается два-три студента, из которых получатся хорошие доктора. Не зря же за рубежом не признается наш диплом.

Конечно же, я сказал далеко не все, что бы мог еще сказать. Я не люблю публично выступать, не получая в ответ отклика.

Воцарилась тишина. Члены госкомиссии – профессора и экзаменаторы – искоса посматривали на меня, словно я сказал что-то неприличное, и никто меня не поддержал, ибо люди у нас, как написал Лев Толстой в «Исповеди», «более возлюбили тьму, нежели свет, потому, что дела их были злы. Ибо всякий, делающий худые дела, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличались дела его». Эту истину Л. Н. Толстой позднее нашел и в Писании.

20

Пока я говорил, заместитель декана слушал меня с гримасой на лице и в очередной раз думал о том, что я в университете, если не заблудшая, не примкнувшая к стаду овца, то – случайный человек. Кстати сказать, у нас в университете время от времени случайные люди появляются, и от них при очередном переизбрании избавляются.

Был лет восемь назад на кафедре рентгенологии доцент Амиров. Он был мужественный человек и неоднократно на открытых ученых советах выступал, даже на ректора руку поднимал, правду-матку искал. Так его на очередном переизбрании и прокатили, хорошо еще, что он устроился работать рентгенологом в тубдиспансер. А со мною сложнее. Я ведь могу про университет роман написать. В этом смысле я в первую очередь очень благодарен шефу и подобным ему, благодарен за то, что он, как никто другой, постоянно своими деяниями питает мое творчество.

Впрочем, если этот мой опус опубликуют, то я не буду работать в университете. Когда настало время моего очередного переизбрания на следующий пятилетний срок, шеф мне сказал: «Ректор не будет на должность доцента, которую ты занимаешь, объявлять конкурс. Будешь работать по приказу». Теперь я каждый год, вот уже несколько лет в сентябре пишу на имя ректора заявление с просьбой принять меня на работу. Иначе говоря, работаю на птичьих правах.

– Я поговорил со студентами, – сказал заместитель декана. – У них к некоторым кафедрам имеются претензии: в частности к кафедре госпитальной терапии. Перед экзаменами студентам дали список вопросов, который разнится с вопросами билетов. В списке нет вопроса про кардиогенный шок, а в одном билете он есть.

– По положению о госэкзаменах студентам вообще не следует давать вопросы билетов. Это нарушение. К тому же этот принципиальный вопрос имеется и на экзаменах по теоретической части и студенты должны его знать, – заметил заведующий кафедрой практических навыков. Тем, как прошли экзамены на его кафедре, он был доволен. Организация экзамена превзошла ожидания. «А уж почему студенты получили плохие оценки – над этим пусть ломают голову клиницисты и начальство», – думал он.

– Кардиогенный шок – этот вопрос мы подробно разбираем на практических занятиях. Кроме того, на эту тему студентам была прочитана на шестом курсе лекция. Вопросы по кардиогенному шоку включены в контрольные тесты, на которые студенты отвечали перед госэкзаменами. Поэтому если студенты не знают ответ на этот вопрос, то коль физиономия крива – кафедра не виновата, – сказал Салават Зарифович.

– В принципе да – кафедра не виновата, – согласился заместитель декана. – Что такое кардиогенный шок, студенты должны знать. Замечания студентов мы не принимаем. Нам же сейчас нужно прийти к единому знаменателю и ответить на вопрос: как мы расцениваем первый опыт проведения госэкзаменов на кафедре практических навыков?

– Как передовой положительный опыт. Это же инициатива руководства института. Тем более что на итоговую оценку этот экзамен практически не повлияет, а студентов подхлестнет, пусть зубрят, – сказал заведующий кафедрой рентгенологии.

С его мнением все согласились, и все были довольны тем, что экзамены не затянулись, можно было еще решить в течение дня личные дела. И никто, по – прежнему, не думал о том, какие из наших выпускников получатся доктора.

21

Один раз в пять лет преподаватели вузов проходят переизбрание по конкурсу. Когда подходит срок, мы пишем отчет по учебной, учебно-методической, научной и воспитательной работе.

На кафедральном совещании при переизбрании преподаватель зачитывает отчет, отвечает на вопросы коллег, затем происходит открытое обсуждение отчета и голосование.

Вот и сегодня у нас в повестке дня кафедрального совещания отчет и переизбрание нескольких преподавателей. Среди них Салават Зарифович.

– Если все делать по-честному, то меня должны переизбрать, – сказал мне Салават. – У меня за пять лет четыре научных статьи в центральных журналах плюс тезисы в материалах российских научных съездах и конференциях, к тому же я по миокардитам написал учебное пособие. Ни у кого на кафедре за последние пять лет нет больше, нежели у меня, научных публикаций. От студентов только положительные отзывы, кроме того, я в совершенстве владею английским, а про лечебную работу я и не говорю. У нас на кафедре практически не осталось преподавателей, кто может серьезно посмотреть больного. Это с одной стороны, но с другой – у меня договоры с фармфирмами. Рекламируя лекарственные препараты, я читаю лекции в поликлиниках города, выезжаю в районы Республики и не делюсь с шефом. Посмотрим, что перевесит.

– А почему ты не хочешь с ним поделиться? – спросил я его. – Ведь он почти на каждом кафедральном совещании практически прямым текстом говорит тебе об этом. А в начале учебного года в присутствии не только всех преподавателей, но и бывших твоих студентов – ординаторов и интернов – сказал, что ты не справляешься с обязанностями: научный кружок и работу с ординаторами завалил, что ты балласт для кафедры. Тебе нужно было встать и ему сказать, что он заметил в твоем глазу соломинку, а в своем – бревна не видит, или же просто хлопнуть дверью, ведь он же тебя при всех, обдумав все заранее, не в первый раз унизил. Такие люди как он, если встречают жесткий отпор, то сразу идут на попятную.

– Я так не могу, – отвечает Салават, – хотя мог бы сказать очень многое: и то, что он не читает лекции студентам, на учебный процесс ему наплевать. За последние годы он не провел ни одного занятия ни с ординаторами, ни с интернами. А я с ординаторами занимаюсь каждую неделю. Беру из отделения больного и провожу клинический разбор.

– Для этого, кстати сказать, нужна квалификация преподавателя.

– Работаем мы, а он себе часы приписывает. И так по всем разделам работы. На первом плане у него свой меркантильный интерес. Мне он говорит: пусть представители фармфирм ко мне подойдут. Я их озадачу. Ему только сунь в рот палец, он сразу руку отхватит.

Когда на кафедральное вошел шеф, то сразу же, как удав на кролика, взглянул на Салавата Зарифовича. Что ни говори, а сила воли у шефа есть. Он всех, как осьминог, держит в своих липких щупальцах.

– У нас на переизбрание идут четыре человека. К трем из них у меня вопросов нет. Им нужно оформить протокол заседания, – в нарушение всех процедурных вопросов сказал он, – а вот с Салаватом Зарифовичем проблемы. Отчет свой он мне не показал. К своим обязанностям он относится спустя рукава. От работы с научным кружком я его освободил. В отделе ординатуры на него жалуются. С работы он уходит раньше рабочего времени.

Салават Зарифович стал робко в свое оправдание говорить, что в отделе ординатуры на него не жалуются, но шеф его перебил:

– Сделаем так, – авторитетно сказал он, – пойдем Салавату Зарифовичу навстречу: дадим проработать ему еще год, а там посмотрим.

После кафедрального шеф Салавату сказал:

– Ищи себе место.

В защиту Салавата не выступил никто, в том числе и Раис Идрисович, за которого Салават в свое время замолвил слово при апробации его докторской. Я встал и, в ряду прочего, сказал, что Салават Зарифович – это золотой фонд кафедры, что у нас сместились понятия, и лучший преподаватель теперь тот, кто сам в жизни не вылечил ни одного больного.

Но плетью обуха не перешибешь.

На следующий день к Салавату Зарифовичу пришли ординаторы и в знак благодарности за то, что он проводил с ними на высоком профессиональном уровне занятия, сказали ему много теплых слов и подарили на добрую память о себе букет цветов и бронзовую статуэтку.

Салават Зарифович пошел искать правду-матку к ректору. Впоследствии о своем визите он рассказывал:

– Захожу в приемную. Секретарь мне, ни о чем не подозревая, говорит: «Подождите, я сейчас о вас доложу, и вы войдете». Она вошла в кабинет, а дверь оставила полуоткрытой, и я слышу, как ректор ей строго наказал меня к нему не впускать. Затем он вышел, сухо со мной поздоровался и сказал секретарю, что уезжает по делам. А ведь мы с ним вместе, когда я был секретарем приемной комиссии, а он проректором по учебной работе, рука об руку работали. С шефом они друзья. Его дочь под руководством шефа делает докторскую и они уже меж собой, судя по всему, все порешили – меня на ноль помножили.

Салавату Зарифовичу ничего не оставалось, как покинуть медуниверситет и устроиться на кафедру терапии института усовершенствования врачей. А ведь как непросто поменять место работы, когда ты проработал на одном месте не один десяток лет. Там его приняли с распростертыми объятиями. Для них Салават Зарифович был все равно что манна небесная. Заведующий кафедрой сразу же поделился с ним половиной часов лекционного курса. Салават стал читать лекции врачам по двадцати пяти темам. Это очень большой материал, который не смог бы осилить ни один из наших преподавателей. А коммерческую группу студентов из Индии, которую по кардиологии должен был вести на английском языке Салават, подхватила на первых порах ординатор первого года. Она всего лишь в прошлом году окончила шестой курс и звезд с неба, будучи студенткой, учтиво говоря, не хватала. Английским языком она владеет с грехом пополам, а уж про знания и говорить нечего. В конечном итоге индусы стали роптать, и непонятно было, кто же за этот цикл получил коммерческие деньги. Да и некому стало преподавать на уровне кардиологию нашим студентам. Ставка освободилась, но, как исстари на Руси говорят: «Было бы корыто…»

Теперь уж не с кем мне на кафедре поговорить о больных, обсуждая тот или иной интересный клинический случай.

22

Государственный экзамен по теоретической части проходит у нас в Шамовской больнице. Она, помимо РКБ, исстари является базой кафедры. Официально она называется Первой городской, а в народе – по фамилии купца-мецената Шамова. Купец Шамов выстроил ее на свои средства еще до революции, в начале двадцатого века.

Стены у больницы метровые, из красного кирпича. Прошло сто лет, а кладка сложена словно вчера, только кирпич от времени стал темнее; окна большие, потолки высокие. Сейчас так больницы не строят: вместо трех сделали бы пять этажей. В течение века крышу перекрывали железом несколько раз, но она протекает в нескольких местах – таковы современные мастера. В отделениях же больницы из года в год – хронический ремонт. То перекраивают палаты – из больших делают маленькие для престижных пациентов, то делают в кабинете главного врача и шефа евроремонт. А когда рабочие на втором этаже вскрыли пол, чтобы удостовериться в каком состоянии потолочные перекрытия, то увидели толстенные из корабельной сосны балки. Они не то чтобы не сгнили, а пахнут еще смолой.

Государственный экзамен по теории проходит в лекционном зале, где практически все с начала века сохранилось в первозданном виде. Нет только свисающей с потолка массивной бронзовой люстры. Вместо нее – прилепленные к потолку лампы дневного освещения. Мало того, что они смотрятся здесь, как на корове седло, так они еще гудят и отвлекают во время лекции внимание студентов и лектора.

Как войдешь в зал, по левую руку увидишь амфитеатр, где рядами, один выше другого, расположены полукругом лекционные парты. Сделаны они из дерева твердых пород и сохранились хорошо. На партах имеются автографы, которые оставили после себя студенты. Некоторым автографам не один десяток лет. Глянешь на амфитеатр и невольно подумаешь, сколько студентов, докторов обучилось здесь за сто лет. Перед амфитеатром – партер. В нем десять сбитых в ряды стульев. Напротив, на небольшом возвышении, куда ведут две ступени, кафедра. Стоя за ней, читали лекции профессора Терегулов, Горяев и другие патриархи казанской терапевтической школы. Это были широко образованные не только в медицине, интеллигентные профессора. Старожилы рассказывали, что тогда не было на кафедре интриганства и преподаватели кафедры, не то что теперь, жили одной семьей. Более того, заведующие кафедрой приглашали к себе домой сотрудников и устраивали творческие посиделки. Наш же шеф, не в пример им, исповедует принцип: разделяй и властвуй. Он делает все, чтобы посеять между нами рознь. Так ему легче нами управлять. К примеру, чтобы между мной и Салаватом посеять рознь, он не раз вбивал между нами клин, но все тщетно. Подобные его проделки нам давно известны.

Возле кафедры – большой стол для президиума. За ним восседает главный врач и наш шеф при различных мероприятиях. На стене, как в школе, доска. Но уже давно на ней мало кто пишет мелом. Рядом с доской – белый экран. С некоторых пор лектор стал пользоваться компьютером. Он откидывает на экран слайды. Окна огромные, и в зале, если открыть гардины, много света.

Несколько лет назад нашего шефа осенила мысль: он решил лекционный зал перегородить от пола до потолка глухой стеной. Лекционный зал стал бы походить на обрубок, зато получилась бы дополнительно к учебным площадям длинная, как кишка, комната.

На полу, который покрыт с первозданных времен мраморной плиткой, уже сделали разметку, наметили, где будут стоять стояки, но то ли нашего шефа от этой затеи кто-то отговорил, то ли он сам одумался и от своей затеи отказался. Просверленные дыры в полу замазали цементом.

Во время экзаменов по теоретической части стулья из партера выносятся в коридор, для экзаменаторов ставят полукругом семь столов, плюс два совмещенных стола для секретаря.

Когда студент заходит в зал, то первым делом подходит к секретарю, который его регистрирует и показывает на лежащие на столе билеты и ситуационные задачи. Студент выбирает по терапии, хирургии и акушерству с гинекологией по одному билету и одной ситуационной задаче, берет проштампованные чистые листки бумаги, на которых он будет писать ответ при подготовке к билетам, и направляется в амфитеатр.

Студентов у нас в последние годы пятнадцать групп, из них одна группа иностранных студентов. Раньше имелось две коммерческие группы санфака, а теперь их нет. Остались три коммерческие группы из Индии. Индусы сдают госэкзамен в последний день. В каждой группе четырнадцать-пятнадцать студентов, но в иностранной группе студентов, как правило, меньше. Было время, когда для оптимизации учебного процесса в группе было всего по восемь-девять студентов. Но с некоторых пор с целью экономии фонда заработной платы преподавателей группы стали укрупнять, что негативно сказывается на учебном процессе.

В день госэкзамен сдают три-четыре группы. Экзамен у бюджетных групп, так же, как и по практическим навыкам, проходит четыре дня.

В каждом билете по терапии три вопроса, в билетах по хирургии и акушерству вопросов может быть меньше. Кроме того, студент должен решить по терапии, хирургии и акушерству ситуационную задачку. Задачки у нас большие: на полном листе изложены жалобы, данные объективного лабораторного и инструментального исследований. По этим данным студент должен поставить диагноз и назначить лечение. У хирургов и акушеров задачки покороче.

На первый взгляд кажется, как может студент вместить в своей голове такой объем информации и в один день сдать сразу три предмета. Чего только стоит одна терапия, а тут еще хирургия и акушерство. Но это только на первый взгляд.

Более десяти лет назад на шестом курсе была субординатура. Оканчивая пятый курс, студент уже определялся, кем он будет в дальнейшем работать. Терапевты приходили к нам на кафедру и занимались основательно терапией. Циклы по терапии были в два раза длиннее. За это время студента можно было хоть чему-то научить, теперь же учат всему, в результате в голове у студента после шестого курса только обрывки знаний. Однако на государственном экзамене студенты по теоретической части отвечают неплохо, и тому есть причины.

Все дело в том, что билеты и ситуационные задачи из года в год повторяются, и никто не делает из них секрета – и билеты, и ситуационные задачи у студентов имеются, как и ответы на них, чего уж греха таить. А раз так, то почти все на экзамене безбожно шпаргалят. Только немногие отличники ответы выучивают.

Пока студенты, сидя в амфитеатре, готовятся к ответу, за ними практически никто не наблюдает. Секретарь сделает им замечание только лишь в том случае, если они начнут друг с другом, не стесняясь, громко разговаривать. Вытащит студент шпаргалку, положит ее на парту и списывает в проштампованные листочки, которых порой не хватает. Кроме того, у студентов, сидящих на задних партах, есть возможность позвонить по телефону другу. В принципе, и студенты, и члены ГЭК, и экзаменаторы смотрят на государственный экзамен как на формальность.

На подготовку студенту отводится не менее получаса, но некоторые студенты, когда в середине экзамена возникает очередь к экзаменаторам, могут готовиться по часу и более.

Подготовившись, студент встает, спускается по ступеням в партер и садится за стол к трем экзаменаторам по терапии, хирургии и акушерству. Тут же – один или два члена ГЭК. Они присутствуют на экзамене более для формы и большей частью, когда студент отвечает экзаменатору, не прислушиваются к его ответу.

Студент отвечает по очереди каждому экзаменатору, и порой ответ затягивается, не потому, что экзаменатору трудно оценить знания студента, а потому, что экзаменаторы, беседуя со студентом, щеголяют друг перед другом и перед членами ГЭК своими знаниями.

Некоторые отличники отвечают бойко, не заглядывая в свои листочки, но основная масса студентов отвечает, уткнувшись в записи. Задашь студенту чуть в сторону дополнительный вопрос, и он сразу же спотыкается. Поэтому никто из экзаменаторов не выходит за пределы вопросов, обозначенных в билете, и редко, очень редко между экзаменатором и студентом возникает интересный диалог. Большей частью студент отвечает так, что ему приходится задавать дополнительные вопросы, а это очень утомительная, неблагодарная и не приносящая удовлетворения работа.

В лекционном зале за семью столами отвечают одновременно семь студентов, плюс к тому работает секретарь и его помощники, переговариваются между собой члены ГЭК, и шум от этого возникает такой, что создается впечатление, что в зал влетел пчелиный рой.

Двоек экзаменаторы практически не ставят даже тем студентам, кто сдает, как говорят студенты, «на шару»: они не удосуживаются не только заглянуть в учебник, но и не прихватывают с собой на экзамен шпаргалки. А ежели, к примеру, я поставлю студенту по терапии двойку, то экзаменаторы по хирургии и акушерству могут оценить ответ студента на хорошо – в итоге получится положительная оценка.

У нас на лечфаке из года в год обучается все большее и большее количество студентов. Если, к примеру, лет двадцать назад при том же количестве групп обучалось около ста двадцати – ста тридцати студентов, то теперь их на сотню больше.

Если заглянуть после проведения государственного экзамена в отчет, то из всего потока, на удовлетворительно сдают около десяти процентов студентов, около сорока процентов студентов получают красный диплом, знания остальных студентов оцениваются на хорошо. Ни для кого не секрет, что лет двадцать назад на госэкзаменах оценки студентам завышались в среднем на балл, теперь же они завышаются не менее чем на полтора балла.

Чтобы студентам, которые идут на красный диплом, случайно не поставили тройку, перед каждым членом ГЭК лежит папка. В ней по группам список студентов. Перед фамилией отличника в деканате заблаговременно проставляют галочку или крестик. Поэтому, если отличник отвечает неуверенно или даже плавает, ему все равно ставят пятерку. Ни у кого из экзаменаторов и членов ГЭК не поднимется рука перечеркнуть красный диплом, к тому же он никаких преимуществ ни при распределении, ни в дальнейшей работе врачу не дает.

Кстати сказать, несколько лет назад Первая городская больница перестала существовать. Вначале ее закрыли якобы на капитальный ремонт, но прошел год, другой, и стали говорить, что вместо больницы будет пятизвездочный отель, и до сих пор окончательно не ясно, что же будет вместо больницы. У меня возникают ностальгические воспоминания, когда я проезжаю мимо исторического здания больницы, на дверях которой уже много лет висит замок. Именно здесь мы с Салаватом начинали на кафедре работать и бегали по трем этажам больницы, выискивая интересных, сложных больных, чтобы набраться опыта. Теперь же часто можно наблюдать такую картину: консультируешь в ординаторской сложного больного, рядом сидят и интерны, и ординаторы, и врачи – все уткнулись в истории болезни, строчат, и никто даже не поднимет головы.

Кафедра в лице Первой городской больницы потеряла очень хорошую клиническую базу, лекционный зал и пять учебных комнат. Теперь мы базируемся только на базе РКБ. В связи с проведением Всемирной универсиады РКБ была признана базой этого масштабного мероприятия. Были выделены большие средства. РКБ не только снаружи облицевали, но и провели капитальный ремонт. Под учебные комнаты для всех кафедр был выделен шестой блок. В учебные комнаты завезли новую мебель. Занимаемся мы теперь в хороших условиях, только вот между учебными комнатами и коридором практически отсутствует шумовая изоляция. По коридору постоянно ходят студенты и громко разговаривают. В учебных комнатах все слышно, но к этому уже все привыкли.

В настоящее время государственный экзамен по билетам и ситуационным задачам у студентов шестого курса лечфака проводится в лекционном зале на кафедре патологической анатомии, но это ничего не изменило в методическом и организационном плане.

23

По теоретической части государственный экзамен у нас протекает из года в год без сучка и задоринки. Только один раз его сценарий был нарушен и все сошло с наезженной колеи.

Собралась нас тогда за одним экзаменационным столом троица. Я – экзаменатор по терапии. Акушерство и гинекологию принимал завкафедрой Бородин – только что защитивший докторскую диссертацию, мужчина средних лет, интересный с точки зрения девушек и женщин. У него была бородка клинышком. Это делало, вкупе с очками, его лицо интеллигентным. Он как никто другой обладал тонким чувством юмора – славный малый. Хирургию принимал Игорь Сергеевич, подающий надежды, как некоторые говорили, в науке, доцент-проктолог. Через несколько лет он защитил докторскую. В разговоре Игорь Сергеевич часто любил поддерживать шутливый тон, при этом его губы складывались в добрую улыбку, а высокий лоб придавал верхней части лица характер спокойной, ничем невозмутимой мысли.

Все мы – без комплексов, обменивались свободно впечатлениями на любые темы и были далеки от чиновничьей и профессорской дипломатии. Ведь что ни говори, а человеку вовсе не свойственно беспрерывно корчить из себя дипломата, и надобно ему пройти школу духовного разврата, чтоб подозрительно затаивать всякую мысль от каждого не только вновь встретившегося человека.

Государственные экзамены по теоретической части шли своим чередом. Секретарем был средних лет мужчина, внешне – ничем не примечательная личность – доверенное лицо заместителя декана. Некоторым студентам он, как обычно, подстраивал билеты – у нас не без этого – а затем подсаживал этих студентов к нужным экзаменаторам. Секретарем он был из года в год и в своем деле поднаторел.

За нашим столом отвечали сильные студенты. Вот только что ответил бледный, болезненный юноша с голубыми глазами и красивым лицом. Глядя на него, невольно думалось: «Будет лечить людей от болезней, а сам хворый. А ведь еще Гиппократ в своих заповедях утверждал, что доктор сам должен быть здоровым и своим цветущим видом вызывать у больных к себе доверие и уважение».

Минуты три мы сидим без дела. Но вот с амфитеатра спускается высокая с развитой грудью и тонкой талией студентка и неспешно, совсем не деловой походкой подходит к нашему столу. Черты ее лица по-своему красивы, они не поражают своей правильностью, но в облике студентки есть невыразимо острая сексуальная привлекательность. Ее карие глаза сияют как звезды, темные волосы обрамляют свежее лицо, и смотрит она на нас мужчин совсем не как студентка.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – говорит студентке акушер-гинеколог, приглядываясь к ней не без интереса, в то время как хирург, оценивая фигуру студентки, с невозмутимым и серьезным выражением лица на ухо мне шепчет: «Девяносто – шестьдесят – девяносто».

Студентка кокетливо присела на стул, положила перед собой билеты, ситуационные задачи и смущенно опустила глаза, чтобы мы могли разглядеть ее густые ресницы, а затем вдруг вскинула глаза и обдала нас лучистым взглядом. Возможно, если бы нам было по восемнадцать лет, то души бы наши от этого взгляда затрепетали, но ситуация была не та. Лично я, глядя на эту девицу, думал: «Ты вся из себя, а душонка-то у тебя не стоит и ломаного гроша! У тебя наверняка было много романов, и науку обольщения ты познала сполна. Тебе ничего не стоит вскружить голову почти каждому парню. Что же до сокурсников, то мысленно их ты называешь салаги. Тебя интересуют парни постарше, состоятельные и покруче».

Студентка решила, что вначале будет сдавать терапию, и многозначительно посмотрела на меня взглядом, каким женщины оценивают мужчину.

«Девочка не из простых. За ней наверняка кто-то стоит», – подумал я. И невольно, глядя на эту студентку, мне вспомнился студент, у которого я принимал экзамен на пятом курсе.

Было это давно, когда я только что устроился работать ассистентом в мединститут. Экзамены уже заканчивались, и тут подходит ко мне наш ординатор, которая, будучи секретарем, сидела на билетах, и просит принять экзамен по практическим навыкам у студента, опоздавшего на экзамен. «Раз студент опоздал, раз у него нет чувства ответственности, пусть приходит вовремя завтра и сдает с другой группой», – говорю я. «Вопрос согласован, просят вас», – со значением говорит секретарь и показывает глазами на кабинет заведующего кафедрой, но я по молодости не придал значения ни ее интонации, ни ее словам.

Принять экзамен по больному не долго: открыл студент рот, произнес несколько слов и уже знаешь, какую ему поставить оценку.

Я внимательно посмотрел на студента. На нем все импортное, а сам – ничем не примечательный, чернявый, худощавый, узкоплечий, сутуловатый парень. «Застегните халат, мы идем в палату, – говорю я студенту и спрашиваю – Кстати, почему вы опоздали на экзамен?» Он смотрит на меня с удивлением, словно не он, а я опоздал на экзамен. «Наглец, сейчас закачу двойку», – думаю я и подвожу его к желтушному больному с алкогольным циррозом печени. «Пожалуйста, пропальпируйте печень и методом перкуссии определите ее размеры», – озадачиваю я студента, а он стоит как вкопанный и не знает с какого боку подойти к больному. Спесь сразу же с него слетела. «Вы не дадите мне времени на подготовку?» – спрашивает он меня, не глядя на больного. «Если вы владеете мануальными навыками обследования, то подготовка не нужна. К тому же не нужно опаздывать на экзамен. Вы и без того задерживаете экзаменационную комиссию».

Больной с ехидною улыбочкой на обескровленных губах предлагает студенту сесть, на стоящий у его кровати, стул. Студент садится и после некоторого раздумья, словно слепой, начинает водить правой рукой больному по животу.

«Вы не владеете техникой пальпации печени и, судя по всему, вообще ничего не знаете, – говорю я студенту. – Ставлю вам по практическим навыкам двойку. В принципе, вас даже нет резона допускать к ответу по билету». – «Зато я теорию хорошо знаю». – «Ну, это еще бабушка надвое сказала. Как ваша фамилия?» – «Усманов, – отвечает студент и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в них огоньки, а на его губах играет легкая, самодовольная улыбочка. – Усманов», – повторяет он, делая ударение на каждой букве. По всему видно, что ему нравится его фамилия. «Я не глухой, – говорю я студенту, записываю его фамилию в экзаменационную ведомость, ставлю напротив фамилии двойку и думаю: «С виду ничем не примечательный студент, но, видимо, душевнобольной». – Идите, берите билет, посмотрим, как вы ответите по билету».

Я думал, что отвечать по билету студент Усманов будет другому экзаменатору, а он раз, и не иначе как специально, подсаживается ко мне. В глазах – по – прежнему искорки, а на губах – все та же легкая ироническая улыбочка. Отвечая по билету, он плавал и по сути ничего не смог сказать.

«Скажите, как вы занимались раньше? Как вы вообще смогли дойти с такими знаниями до пятого курса?» – спрашиваю я студента. Усманов достает из внутреннего кармана пиджака зачетку и мне ее, ничего не говоря, подает.

Открыл я зачетку и ничего не могу понять: по всем предметам на всех курсах – пятерки. «Вы круглый отличник, идете на красный диплом?» – «Как видите». – «А это ваша зачетка?» – «Она самая». Я смотрю на фотографию в зачетке и на физиономию студента – несомненное сходство. «Так почему же вы мне не отвечаете?» – «А я болел». – «И какое же у вас заболевание?» – спрашиваю я и, глядя на студента, думаю: «Наверняка сочиняет». «Серьезное». – «Ну, раз так, – говорю я, – то больше тройки, и то с натяжкой, я вам не поставлю».

Беру зачетку и напротив строки «внутренние болезни» пишу: «удовл.», проставляю число, свою фамилию и расписываюсь, поднимаю на студента глаза – он смотрит на меня с нескрываемым удивлением.

«Кстати, отличники, даже несмотря на болезнь и пропуски занятий по уважительной причине, на зачетах и экзаменах отвечают достойно. А по вашему виду и не скажешь, что вы серьезно больны», – говорю я студенту.

По лицу Усманова пробегает тень. Он схватил зачетку, круто повернулся и быстро вышел из экзаменационной комнаты, со стуком прикрыв за собою дверь.

Весть о том, что студент Усманов схватил по терапии тройку, сразу же облетела всех. Когда я вышел после экзаменов в коридор, то невольно обратил внимание на студентов, которые стояли стайкой у окна. Они, не скрывая своего удивления и одобрения, широко раскрытыми глазами, смотрели на меня.

«Усманов вам сдавал?» – спросила меня вышедшая следом за мной из экзаменационной комнаты Халида Сунгатовна – наш старейший преподаватель. «Да». – «И вы ему залепили в зачетку тройку?» – «По правде сказать, он отвечал на двойку, но я смалодушничал и поставил тройку». – «Смалодушничал, говорите, – сказала она и, так же как и студенты с удивлением посмотрела на меня, а затем расплылась в добродушной улыбке. – Прелесть».

На другой день наш заведующий кафедрой, а тогда заведовал кафедрой Владимир Феоктистович Богоявленский, когда пришел на работу, то первым делом на повышенных тонах спросил:

«Кто вчера на экзамене поставил в зачетку Усманову тройку»? «А что?» – как ни в чем не бывало произнес я. «Я думал, ты умнее. Это же сын первого секретаря обкома!» – воскликнул профессор и, словно трагик на сцене, вскинул кверху правую руку. А между тем у него было хорошо развито чувство юмора.

В скором времени, разумеется, Усманов пересдал терапию на пятерку. Поступком же моим все преподаватели на кафедре остались довольны и смотрели некоторое время на меня не иначе как с полуулыбкой.

Впоследствии я у Халиды Сунгатовны спросил:

«Как же принимать экзамен у таких студентов?»

«И не спрашивайте, – ответила она. – Это все равно что брать грех на душу. К примеру, студент не знает, как пропальпировать кишечник. В этом случае вы садитесь рядом с ним, берете его руку и водите рукой студента больному по животу, показываете ему, как правильно все делать. Затем студента спрашиваете: вам, как пальпировать толстый кишечник понятно? «Понятно», – промычит студент. После этого вы ставите ему пятерку. Лично так поступаю я.»

«Так зачем же разыгрывать комедию, когда, не спрашивая, можно поставить оценку?»

«В принципе, да, но это не педагогично», – ответила Халида Сунгатовна, но по выражению ее лица было видно, что думает она иначе.

Теперь же на дворе иные времена. И если раньше преподаватели сторонились подобных студентов престижных родителей, то теперь, особенно на младших курсах, многие желают заниматься с ними репетиторством. Только вот дети тех, кто при деньгах, уже, за редким исключением, не учатся в нашем университете. Они получают престижное высшее образование за границей, большей частью предпочтение отдается Лондону. То же самое можно сказать и о лечении высокопоставленных лиц нашей Республики. Никто из них, при наличии серьезного заболевания, не лечится в нашей клинике, предпочитают большей частью лечебные учреждения Германии.

24

– С чего начнете отвечать? – спросил акушер-гинеколог подсевшую за наш стол необычную студентку.

– А вы кто? – как ни в чем не бывало, задала она ему встречный вопрос.

Мы, экзаменаторы, с удивлением переглянулись.

– Я в течение года читал шестому курсу лекции по акушерству и гинекологии, а вы меня спрашиваете: кто я. Такое со мной впервые. Выходит вы не были ни на одной моей лекции.

– Была, – ответила студентка, не моргнув глазом.

– Так почему же меня не знаете?

– Просто не запомнила, – кокетливо ответила студентка и опустила глаза.

– Такие, как вы, мужчины девушкам не запоминаются, – заметил не без иронии акушеру-гинекологу хирург.

– Хорошее начало.

– Я начну отвечать с терапии, – сказала студентка.

– А кто из нас терапевт? – спросил хирург.

Студентка показала глазами на меня и, желая установить со мною взаимопонимание, чуть заметно мне улыбнулась.

– Уже хорошо, что отгадали. Вы отвечайте, а мы послушаем, – сказал акушер-гинеколог.

– «Инфекционный эндокардит», – читаю я вслух первый вопрос билета, поднимаю глаза и смотрю на студентку, и она на меня смотрит.

– Отвечайте, мы вас внимательно слушаем.

По губам студентки пробегает сожалеющая улыбка, а затем она наивно спрашивает:

– Сама?

Мы, экзаменаторы, не скрывая иронических улыбок, обмениваемся взглядами. И тут я перехватываю взгляд заместителя декана, который, как только студентка подсела к нам, стал приглядываться к нашему столу. Он заподозрил что-то неладное и, словно случайно, подойдя к нам, как бы, между прочим, спросил:

– Ну, как тут, все нормально?

– Иначе и быть не может, – ответил хирург.

– Вы уж слишком, это, – заместитель декана, словно дирижируя оркестром, сделал выразительный жест рукой, – ее не мучайте. Она болела весь год. Мы хорошо знаем ее. Слабенькая студентка. Поставьте ей маленькую-маленькую троечку, и ладно.

– Мы спрашиваем очень лояльно, – сказал акушер-гинеколог, а когда заместитель декана от нас отошел, хирург заметил:

– Сколько лет работаю, а впервые слышу, что тройки бывают большие и маленькие-маленькие.

От нашего стола заместитель декана подошел к секретарю, и ему выговорил за то, что он студентку Хабибуллину подсадил к нашему столу.

– Я ее не подсаживал, сама села, – ответил секретарь.

– Как бы не возникли проблемы.

– Я ей сказал: сядешь за средний стол, а у нее заиграло – захотелось сдавать мужикам, – ответил секретарь.

– Пожалуйста, отвечайте, – обратился я к студентке.

По лицу студентки пробегает сложная гамма чувств, а затем она, без обиняков, говорит:

– Забыла.

– Тогда ответьте на простейший вопрос: при каких заболеваниях увеличивается печень?

Студентка обиженно смотрит на меня. Она ожидала, что мы ее поначалу будем расспрашивать, как это не раз на экзаменах бывало, о ее личной жизни: казанская ли она или же откуда-то приехала? Каким специалистом она желает быть? В какой клинике будет работать? Медики ли у нее родители? Успела ли она создать за студенческие годы семью? А мы, сухари, задаем ей совсем не те вопросы.

– Так почему же вы молчите? – спрашиваю я.

– Я так не могу.

– В каком смысле?

– Пока у меня мысли соберутся, слова разбегаются, а то мысли соберу, слов не найду.

– Довольно оригинально. Вы, надо полагать и ситуационную задачу не решили?

Студентка, не поднимая глаз, обиженно промолчала.

– Не будем тратить время. Отвечайте на билет по хирургии.

Пока студентка пыталась ответить на вопросы по терапии, хирург и акушер-гинеколог, внимательно приглядываясь к студентке, слышали, как она отвечает, и уже имели представление о том, насколько она сведуща в медицине.

– «Острая кишечная непроходимость», – прочитала студентка вопрос, вскинула глаза на хирурга, взяла тонкими ухоженными пальцами, которые были украшены двумя красивыми перстнями, билет, положила его перед ним и потупила глаза.

– Я вас слушаю, – сказал экзаменатор-хирург и посмотрел на нее с прищуром.

Она выдержала паузу, затем вновь посмотрела на него, словно на карточного игрока, который играет с ней не по правилам.

– Острая кишечная непроходимость, ну, это когда нужно оперировать, – кокетливо сказала она и, глядя на нас, вильнула взглядом.

– Прежде чем оперировать, острую кишечную непроходимость нужно еще диагностировать. Перечислите причины, которые могут привести к этой катастрофе, а также симптомы острой кишечной непроходимости, – озадачил студентку хирург и со значением посмотрел на меня, затем на акушера-гинеколога.

Мы же к тому, как студентка сдает хирургию, внимательно прислушивались. При этом каждый из нас думал о «мохнатой руке», которая проталкивала студентку с курса на курс. Интересно было знать, чья она протеже. Об этом на лбу у студентки не было написано.

– Причины… Мне нужно подумать.

– Пожалуйста, мы ждем. Если затрудняетесь с ответом, решите ситуационную задачку.

– Это эту, – студентка небрежно взяла проштампованный листок с текстом задачки и стала читать.

– Совсем не трудная задачка, – заметил хирург.

Студентка читала, но по выражению ее лица было видно, что мысли ее находятся где-то далеко от задачки.

– Вы готовы отвечать? – через несколько минут спросил хирург.

– Разве что с вашей помощью.

– Работая врачом, вы тоже будете постоянно ждать подсказку!

– А я не буду работать простым врачом.

– Зачем же вы учились, занимали место в университете?

– Я буду косметологом.

– Косметолог делает сложные пластические операции, а для этого нужно знать основы хирургии.

– Не будем загадывать. Косметология еще мне должна понравиться. Но в принципе я планирую пройти в Москве по косметологии платные курсы.

– Не буду вам больше докучать. Отвечайте акушерство с гинекологией, – сказал хирург.

– Косметология еще в будущем, а сейчас, будьте добры, ответьте по билету на вопрос: каковы показания к кесареву сечению? – спросил студентку акушер-гинеколог.

– Вопрос, конечно, не гламурный, – на лице студентки появилась усмешка.

– Что вы понимаете под кесаревым сечением?

– Это когда ребенка…

– Мы говорим не ребенка, а плод.

– Это когда плод достают из живота.

– И каким же это образом?

– Режут живот. Да это, к вашему сведению, каждый знает.

– В каких случаях вы пойдете на кесарево сечение? Пожалуйста, конкретно, по пунктам.

– Когда женщина…

– Мы говорим роженица.

– Когда роженица не может родить.

– То, что вы говорите, действительно знает каждый, даже без медицинского образования.

– Показания к кесареву сечению, – неторопливо произносит студентка, как бы рассуждая сама с собой.

– Пожалуйста, конкретно.

Возникла пауза, во время которой студентка то смотрела на меня, то на хирурга, то на акушера-гинеколога и как бы хотела сказать: «Ну, все равно же вы мне не поставите двойку. А раз так, то и нечего разыгрывать принципиальность».

– Как решить задачку, вы тоже не знаете? – спросил студентку акушер-гинеколог.

Студентка, словно думая о чем-то более важном, снисходительно посмотрела на него.

– Тогда мы вас больше не задерживаем, – сказал акушер-гинеколог.

Студентка, не глядя на нас, встала и, словно француженка, покачивая станом, покинула лекционный зал.

Пока студентка нам отвечала, заместитель декана не упускал из вида наш стол. «Она, судя по всему, отвечая, плавает, – думал он, но когда увидел, как студентка, высоко неся голову, вышла из зала, то на время успокоился. «Если бы они решили поставить студентке двойки, то со мной бы посоветовались», – подумал про нас он.

– Ну, что будем ставить? – обратился к хирургу и ко мне акушер-гинеколог.

Мы обменялись взглядами с пониманием того, что кто-то на этой студентке греет руки, и, словно кукловод, дергает нас за невидимые ниточки.

– Ставим двойку, а то мы сами себя не будем уважать, – сказал я, проставил по терапии неуд и положил экзаменационную ведомость перед хирургом.

Хирург недолюбливал заместителя декана, считал, что он в вопросе вытягивания за уши слабых студентов перегибает палку и тоже поставил двойку.

– С виду вся из себя, а по сути кукла, – сказал акушер-гинеколог, подумал несколько секунд, вывел в экзаменационной ведомости твердой рукой жирную двойку и при этом добавил: – То, что мы ее завалили – это еще ничего не значит. Будем ждать дальнейших событий.

Заместитель декана был опытный, хитрый лис. Незаметно подсматривая за нами, в то время как мы обсуждали оценку, он заподозрил неладное, подошел к нашему столу и заглянул в экзаменационную ведомость. Когда он увидел три двойки, то у него вытянулось лицо.

– Так что она, совсем ничего не ответила? – спросил он.

– По нулям, но девица в определенном смысле развитая, – ответил акушер-гинеколог.

Заместитель декана, думая, как спасти ситуацию, посмотрел на хирурга.

– Впечатление такое, что она не училась шесть лет, а пришла к нам на экзамен с улицы, – сказал хирург. Заместитель декана побледнел и подумал: «При случае я тебя тоже подковырну. Ты не святой, а ходим-то мы по одной тропке».

Заместитель декана без какой-либо надежды посмотрел на меня.

– Мы еще ей оценку завысили, – сказал я.

– Хирургию, терапию и акушерство по практическим навыкам Хабибуллина сдала на тройки, поэтому, какую ей ставить итоговую оценку, вопрос спорный. При обсуждении оценки возникнет базар, поэтому, чтобы не было кривотолков, мы проэкзаменуем ее еще раз за другим экзаменационным столом, – сказал заместитель декана.

– А у нас, получается, не хватает компетенции, чтобы оценить знания студентки, – заметил хирург.

– Вашу компетенцию никто не ставит под сомнение, но, видите ли, вопрос спорный. Переэкзаменуем студентку для большей объективности, – сказал заместитель декана и быстро вышел к студентам. Нужно было срочно найти студентку. Она могла, не дожидаясь результатов экзамена, сесть за руль иномарки и уехать по своим делам, нисколько не переживая за полученную оценку.

Когда нашли, позвонив на сотовый, проблемную студентку, экзамены уже заканчивались. Только за одним столом отвечал последний студент. Экзаменаторы же и члены ГЭК с других столов, чтобы сменить обстановку, кто вышел в коридор, кто в комнату отдыха, где выставлялась на столах закуска – и пироги с разной начинкой, и ветчина, и копченая колбаса, и треугольники, и ватрушки, и несколько сортов салата, и фрукты. В роли официантов здесь были поочередно девушки-ординаторы с нашей кафедры или с кафедры хирургии или акушерства. Они всех, кто к ним заходил, спрашивали:

– Вам кофе или чай?

В комнате отдыха за столом часто между преподавателями завязывался непринужденный интересный разговор и о политике, и о любви в прежнее время, и о том, как любят студенты друг друга сейчас, и о гражданском браке, и о ценах на рынке, и о том, что произошло в последнее время в жизни того или иного преподавателя, и значительно реже разговор заходит на медицинские и тем более на педагогические темы.

Заместитель декана заглянул в комнату отдыха, пробежал взглядом по лицам экзаменаторов, которые сидели за столами, подумал: «Нужных экзаменаторов и членов ГЭК теперь уж не вытащишь из-за стола», – и вновь поспешной походкой направился в лекционный зал.

В это время последний студент сдал экзамен, и он на освободившееся место подсадил студентку Хабибуллину, которая недоумевала, зачем вся эта канитель – ведь никогда ничего подобного с ней за шесть лет ее обучения в вузе не было.

За экзаменационным столом сидела с кафедры терапии Вера Семеновна – преклонного возраста очень принципиальная женщина, за это ее не любил наш шеф. Он спал и видел во сне, как бы ее отправить на пенсию. Также за столом был Расых Мирзазянович – хирург. Он всего в жизни добился благодаря своим способностям, трудолюбию и настойчивости и того же требовал от студентов. Акушерство с гинекологией принимала милая женщина, но без своего мнения, которая, проставляя оценки студентам, ориентировалась, прежде всего, на то, как студенты сдавали терапию и хирургию. За одним столом с экзаменаторами сидел член ГЭК, заведующий кафедрой организации здравоохранения. Как только он увидел, что заместитель декана, направляясь к ним, ведет за собой студентку, то подумал: «Пахнет жареным». Он встал и поспешно покинул зал.

– Тут у нас небольшое недоразумение, – пряча глаза, обратился заместитель декана к экзаменаторам. – Студентка Хабибуллина сдала хирургию, терапию и акушерство за тем столом, – заместитель декана показал глазами на наш стол, – на неудовлетворительные оценки, а по практическим навыкам у нее по всем предметам удовлетворительно. Так вот уж для большей объективности, вы поспрашивайте ее по-быстрому, без билета. А при обсуждении замолвите за студентку слово. Экзамен закончился, не будут же все ждать, пока студентка по билетам подготовится.

Пока заместитель декана говорил, студентка Хабибуллина стояла около него. Она была уверена, что ей все равно выдадут диплом, и на ее лице не было тени волнения и беспокойства.

– Вы превращаете экзамен в профанацию, – возразила заместителю декана Вера Семеновна. – Экзаменаторы проявили принципиальность, поставили двойки, а мы должны заниматься, даже не подберу слово, чем! И все это на скорую руку! Это не педагогично. У нас не та организация, где один и тот же вопрос, чтобы его протолкнуть, по нескольку раз выносится на голосование.

– Ну, хорошо, пусть она возьмет билет, сделаем все официально.

Заместитель декана отправил студентку к секретарю, а сам наклонился над экзаменационным столом и сдавленным голосом произнес:

– Мне-то все равно, я с этого ничего не имею! Да поймите, просят же! А я человек маленький, подневольный.

– Кто просит? – спросила Вера Семеновна со свойственной ей прямотой.

– Ну, знаете, об этом у нас говорить не принято, – сказал заместитель декана, театрально поднял глаза к потолку и, не желая больше вести разговор на эту тему, демонстративно повернулся и пошел вкрадчиво, как ходят небольшие чиновники, выработавшие себе походку в кабинете, к своему столу, который располагался в центре зала.

– Так уж я и поверил, что деканат не заинтересован в этой студентке, – глядя в спину заместителю декана, сказал, ни к кому не обращаясь, хирург.

– У нас уж повелось, что на каждый чих сверху, экзаменатор должен ставить пятерку, – заметила Вера Семеновна.

– Вы обратили внимание, как ведет себя студентка, – сказала акушер-гинеколог, – я бы на ее месте сквозь землю провалилась, а ей – как с гуся вода. В ее лице ни один мускул не дрогнул. Ей не врачом нужно работать, а зазывалой в модельном агентстве.

Студентка Хабибуллина взяла билеты, ситуационные задачки и села напротив экзаменаторов.

Она пробежала глазами по некоторым вопросам в билетах, подняла глаза на Веру Семеновну, которая строго смотрела на нее, перевела взгляд на хирурга, затем, на акушера-гинеколога и подумала: «Здесь мне ничего не светит! Я дала промашку – села отвечать за стол к мужикам; думала, они увидят во мне интересную, сексапильную, красивую девушку и поставят хорошие оценки, а они, оказалось ничего не видят дальше носа своего, вдобавок ко всему наверняка они скряги, считают, как Плюшкин, копейки. Не зря же говорят: наука грудь сушит. Вот повезло их женам на мужей! Стоит мне только выйти на улицу, у настоящих мужиков сразу же автоматически повертываются в мою сторону головы, а они…»

– «Неотложные мероприятия при разрыве селезенки», – вслух прочитал менторским тоном хирург вопрос в экзаменационном билете и посмотрел на студентку, думая: «Девочка еще та: такие, как она, тусуются в ночных клубах с прожигателями жизни. И вся эта никчемная публика – золотая молодежь. Ей не пригодится наш диплом. Трудно даже представить, как она будет общаться с больными».

Студентка посмотрела на хирурга, словно сквозь бокал вина. Ее губы тронула чуть заметная легкая усмешка. Глядя на нее, у Веры Семеновны сузились глаза.

– Я жду. Вы что, прикусили язык, отвечайте, – обратился хирург к студентке.

Несмотря на ее уловки, он продолжал смотреть на нее хоть и с любопытством, но строго.

Студентка продолжала молчать, ибо знала, что молчание, когда не знаешь на вопрос ответа, лучшая тактика, а то брякнешь невпопад такое…

– Тогда вам такой вопрос, – продолжил хирург. – Какую роль в организме человека играет селезенка?

– Это мы на младших курсах проходили.

– И что же?

– Я уже забыла.

– Вы все это должны знать, – сказала Вера Семеновна, прислушиваясь к ответам студентки.

– Тогда еще такой вопрос: чем может осложниться разрыв селезенки?

Наступила длительная пауза.

– Кровотечением может осложниться? – задал хирург очередной вопрос. Ему хотелось студентку разговорить.

– Может.

– Если кровотечение сильное, будем удалять селезенку?

– Будем.

– Как будете удалять?

Студентка, глядя на хирурга, вильнула глазами. Ей показалось, что он тащит ее за уши и сейчас поставит положительную оценку, но тут вмешалась Вера Семеновна.

– Через эндоскоп можно удалить селезенку? – задала она провокационный вопрос.

– Можно.

Экзаменаторы с удивлением переглянулись между собой. Не часто можно услышать такое.

– Каким это образом?

– Так же, как желчный пузырь. Моей маме сделали такую операцию.

– Это какой же нужно иметь эндоскоп! Вы представляете, какие размеры у человека имеет селезенка? К тому же при селезеночном кровотечении в брюшной полости будет кровь, и эндоскопист ничего там не разглядит. Хотя в принципе если орган не кровит, то эндоскопически, к примеру, можно удалить фибромиому матки, ткань которой специальным механизмом разрушается и всасывается в эндоскоп. Назовите, пожалуйста, длинник и поперечник селезенки.

– Десять на двадцать, – подумав, наугад ответила студентка.

– Сантиметров?

– Да.

– Хватили лишку. А кстати, где расположена селезенка?

– В боку.

– В грудной или в брюшной полости?

– В животе.

– Справа или слева.

Студентки нахмурилась и на ее гладком лбу появилась небольшая поперечная ложбинка.

– Я знаю, что печень справа.

– А селезенка?

– Выходит, слева. Я помню, это мы еще проходили в школе.

– А то, что проходили в университете, выходит, позабыли, – заметил хирург.

– Я думаю, вести дальнейший опрос, в том числе и по терапии, не имеет смысла, – сказала Вера Семеновна и посмотрела на хирурга.

«Мегера», – подумала про Веру Семеновну студентка.

– Отвечайте акушерство, – обращаясь к студентке, сказал хирург.

Акушер-гинеколог, прислушиваясь к тому, как студентка отвечала про селезенку, уже решила для себя, что поставит студентке двойку. «А как же иначе, – рассуждала она, – заведующий кафедрой, мой шеф, поставил ей двойку, а я завишу от него и не должна равняться больше ни на кого. Деканат от меня далеко. К тому же двойку поставлю не только я. У нас будет коллегиальное решение».

Акушер-гинеколог внешне не выделялась ни красотою лица, ни статью, отчасти поэтому в студентке ей не нравилось все: ни ее фигура, ни черты лица, ни то, что она, судя по всему, не была стеснена в средствах, но особенно ей не нравились ее невозмутимость, самоуверенность и броская, волновавшая большинство мужчин красота.

– «Послеродовое маточное кровотечение, причины, неотложные мероприятия», – вслух прочитала акушер-гинеколог вопрос и посмотрела на студентку. – Пожалуйста, отвечайте.

– У меня уже был про кровотечение вопрос. Спросите меня что-нибудь еще, – как ни в чем не бывало сказала ей студентка.

– Остановка маточного кровотечения – это неотложка, принципиальный вопрос. Если вы не знаете на него ответа, то я ничем не смогу вам помочь. Остальные вопросы вас спрашивать даже не имеет смысла. Из-за вас мы и так уже задерживаем работу членов ГЭК и экзаменаторов, и студенты за дверью толкутся, ждут объявления оценок.

Акушер-гинеколог взглянула на своего заведующего кафедрой, который сидел напротив нее через зал, и взглядом сказала ему, что она так же, как и он, ставит студентке двойку.

Перед тем как покинуть лекционный зал, студентка взглянула на заместителя декана и надула губки. Неуверенность появилась в ее взгляде, в фигуре, походке.

«Как же я оплошал, – подумал заместитель декана, – напрочь решился второпях рассудка и посадил студентку отвечать за первый попавшийся стол».

Пока студентка проходила переэкзаменовку, члены ГЭК и экзаменаторы покинули комнату отдыха и собрались в лекционном зале для обсуждения оценок. Весть о том, что студентка Хабибуллина сдает экзамен повторно, уже облетела почти всех. Переэкзаменовка – это нарушение положения о госэкзаменах, но никто из членов ГЭК этим не возмутился. Почти все были происходящим заинтригованы и с любопытством ожидали, какова же будет развязка. Такое у всех было на памяти впервые.

Заместитель декана по тому, как студентка, надув губки, посмотрела на него, понял, что она вновь все сдала на двойки. Он лихорадочно стал прокручивать в голове различные варианты, с тем, чтобы вывести студентке итоговую тройку и подошел к столу, за которым сидел член ГЭК, профессор-хирург, с ним он был на короткой ноге. Их кабинеты в клинике были через стенку.

– Тут у нас объявилась проблемная студентка. Два раза сдавала теорию и оба раза не сдала, – сказал полушепотом заместитель декана профессору. – При обсуждении оценки, возможно, придется ставить вопрос на голосование.

– Ну и проголосуем. У нас ведь всегда, когда имеются затруднения, вопрос решается в пользу студента. К тому же, вы сами знаете, на что ориентируются при голосовании профессора.

– Это-то, да. Ну, а если, я говорю на всякий случай, возникнет необходимость выступить, поддержать словом…

Профессор-хирург в знак согласия, ничего не говоря, чуть заметно наклонил седую голову.

25

– Уважаемые коллеги! – произнес председатель государственной экзаменационной комиссии. – Прошу занять свои места и успокоиться.

Роль председателя ГЭК в тот год в порядке очередности исполнял профессор-рентгенолог. Это был полный мужчина чуть выше среднего роста, убеленный сединой. В его облике было что-то располагающее, привлекающее к себе. Спокойное, благообразное лицо председателя внушало уважение, его голос был негромок, но звучен, и, когда он говорил, все в лекционном зале внимательно слушали его. Словом, это был добрый дядя, который все понимал, но ни во что не вмешивался. Роль свадебного генерала на госэкзаменах вполне устраивала его. Музыку заказывал по указке свыше на госэкзаменах заместитель декана, и все понимали, что он всего лишь исполнитель.

– Уважаемые коллеги! – повторил председатель ГЭК. – Экзамены закончились, переходим к обсуждению оценок.

Он сделал паузу, раскрыл экзаменационную ведомость и, когда в зале стало тихо, продолжил:

– Первая группа, Ахметова.

– Хирургия отлично, терапия хорошо, акушерство хорошо, – приятным баритоном озвучил оценки экзаменатор-онколог.

– По теоретической части выходит хорошо, – монотонным голосом произнес председатель.

– По практическим навыкам тоже все предметы сдала на четверки, – заглядывая в ведомость, сказал заместитель декана.

– Итоговая хорошо, – произнес председатель.

Члены ГЭК – перед каждым из них лежала экзаменационная ведомость – проставили напротив фамилии Ахметовой четверку.

– Арбузов, – назвал председатель фамилию следующего студента.

– Акушерство хорошо, терапия хорошо, хирургия отлично, – произнес экзаменатор-терапевт, сидевший за дальним столом.

– Идет на красный диплом. Я обращаюсь ко всем. У каждого члена ГЭК имеется ведомость, где галочками помечены отличники. Так зачем же вы этим студентам ставите четверки, – сказал заместитель декана так, словно перед ним были не убеленные сединой преподаватели, а студенты.

– А что у него по практическим навыкам? – спросил председатель.

– Две пятерки и четверка.

– Ну, тут пятерок и четверок поровну, вопрос даже не спорный. С учетом того, что студент в течение шести лет занимался на отлично, ставим пятерку, – сказал председатель.

Закончив обсуждение оценок студентов первой группы, председатель пробежал глазами по ведомости и, обращаясь к заместителю декана, вполголоса сказал:

– Завышаем. Получается подозрительно высокий средний балл. За это ведь тоже не погладят в Министерстве по головке. У нас в любом деле не любят, когда кто-то высовывается. Лучше нет золотой серединки.

– Да это обычное явление. Каждый год у нас самые сильные первые группы. Тройки будут в последний день экзаменов. Насчет среднего балла не беспокойтесь. Если чего, в предпоследний и последний день экзаменов оценки подкорректируем, в крайнем случае, отыграемся на двух последних группах, – сказал заместитель декана и подумал: «А ведь я зря впопыхах не замолвил слово председателю о студентке Хабибуллиной».

– Переходим ко второй группе. Студент Абдракипов.

– Терапия хорошо, хирургия хорошо, акушерство хорошо, – произнес, не глядя в ведомость, экзаменатор-травматолог.

– По практическим навыкам две тройки, по акушерству четверка. Пусть общая будет четверка, – сказал заместитель декана.

– Итоговая хорошо, – объявил председатель.

Процедура обсуждения оценок второй группы шла как по маслу, и многие экзаменаторы и члены ГЭК испытывали тихое внутреннее удовлетворение от своей причастности к важному государственному делу. Но вот председатель дошел до последней фамилии и с прежней интонацией произнес:

– Хабибуллина.

Пока студентка дважды отвечала экзаменаторам, председатель находился в комнате отдыха и за чашкою чая вел с профессорами интересный разговор, на тему: что лучше построить на даче – рубленый в лапу из крупного соснового бревна пятистенок с мансардой, или же, чтобы изба выглядела цивильно, предварительно бревна оцилиндровать. Разговор закончился в пользу того, что цилиндровать бревна не нужно. При цилиндровке с бревна снимается верхний слой, так называемый лубок, а без лубка бревно больше подвержено влиянию внешних факторов, гниению.

– Хабибуллина, – не услышав ответа, с прежней интонацией повторил, не поднимая от ведомости головы, председатель.

Наступила длительная пауза. Поскольку студентка сдавала экзамен двум группам экзаменаторов, то они не знали, кто же должен озвучивать оценки.

– Кому студентка Хабибуллина сдавала экзамен? – спросил председатель.

– Всем сдавала, – сказала Вера Семеновна.

В зале возникло оживление.

– Как всем! Поясните, пожалуйста, – произнес председатель.

– Видите ли, – стал плести кружева заместитель декана. – Я это говорю, чтобы не было кривотолков. Хабибуллина – восстановленная студентка. В прошлом году она по болезни ушла в академку, поэтому ее никто из преподавателей толком и не знает. С первого захода она не могла получить положительные оценки, но по практическим навыкам она все сдала на удовлетворительно. Поэтому для большей объективности мы ей предоставили возможность сдать экзамен повторно другому составу экзаменаторов.

«Деканат прокручивает свои делишки, а ответственность в случае чего буду нести я», – подумал председатель и заметил:

– Сдавать экзамен двум группам экзаменаторов студенты не должны. Это нарушение.

– Так-то оно да. Но ведь чего только не сделаешь для большей объективности, когда душа болит за студентов. Хабибуллина, конечно, не блещет знаниями, но кое-чего знает, не зря же она шесть лет училась в университете, но впала от волнения в ступор – сидит перед экзаменаторами и не может вымолвить слово, – сказал заместитель декана.

– Я бы не сказала, что она волновалась, напротив, волновались мы, экзаменаторы, – заметила Вера Семеновна.

– Как же так получилось, ведь у нас допрежде ничего подобного не было, – тихо, по-свойски, сказал председатель, наклонившись к заместителю декана, который сидел от него по правую руку.

– И не говорите. Не зря же говорят: «И на старуху бывает проруха!» Ей было сказано: подсаживайся за средний стол, а ее потянуло к мужикам, захотелось себя показать, сделать им глазки».

– Незавидная ситуация, – тихо сказал ему председатель, так, что заместитель декана не понял, на чьей он стороне.

26

Так какие же оценки получила Хабибуллина? – обращаясь к экзаменаторам, вновь спросил председатель.

– Первый раз студентка Хабибуллина сдавала нам, – сказал я, поскольку ни хирург, ни акушер-гинеколог не горели желанием озвучивать оценки и положили экзаменационную ведомость передо мною. – Терапия – двойка, хирургия – неудовлетворительно, акушерство – двойка.

В зале возникла тишина. Конечно, и в предшествующие годы кто-то из экзаменаторов отваживался ставить на госэкзаменах студенту, который плел околесицу или же вообще не открывал рта, неудовлетворительную оценку, но чтобы сразу по трем предметам студент получал двойки – такого прецедента никто не мог припомнить.

– А как она сдала второму столу? – спросил председатель.

Для большей убедительности Вера Семеновна, держа в руке экзаменационную ведомость, встала.

– Повторно студентка Хабибуллина сдавала теорию нам. Результаты, к сожалению, неутешительные: терапия – неудовлетворительно, хирургия – неудовлетворительно, акушерство – неудовлетворительно, – твердым голосом, с ударением на каждом слове сказала она и после паузы добавила: – Следует отметить, что студентка Хабибуллина показала по всем предметам крайне низкую теоретическую подготовку, а вид у нее отнюдь не болезненный; я бы даже сказала самоуверенный и цветущий.

– Общая по теории выходит два, – неуверенно сказал председатель и посмотрел на заместителя декана, у которого побледнело и вытянулось лицо. Он мучительно своей голове искал варианты, как выйти из ситуации, и ничего пока не мог придумать.

– Теорию она сдала на двойку, а по практическим навыкам у нее по всем предметам удовлетворительные оценки. Так что вот, я не буду навязывать своего мнения, решайте, – сказал заместитель декана и под столом носком ботинка легонько ткнул ногу председателя.

«Блефует, хочет на моем горбу попасть в рай, да к тому же еще меня запачкать», – подумал про заместителя декана председатель. Он решил не делать резких движений и держал паузу в надежде на то, что кто-нибудь из членов ГЭК возьмет слово и предложит, как выйти из ситуации, но все ждали, что скажет он.

– Ну, какую будем ставить оценку? – наконец неуверенно произнес председатель. – По теоретической части студентка сдала все предметы на неуд, а по практическим навыкам получила удовлетворительные оценки.

– В пользу студентки, – подал голос секретарь, но так неуверенно и робко, что на его реплику никто не обратил внимания.

– Причем по положению, – продолжил председатель, – при выставлении оценок приоритетное значение имеют оценки, полученные по теоретической части. Вопрос, как видите, сложный. Я, кстати, не припомню, чтобы на госэкзаменах у нас возникла подобная ситуация. Какие будут мнения у членов государственной экзаменационной комиссии?

Возникла пауза. Никто из членов ГЭК не желал подставляться и впутываться в решение сложного вопроса, ибо каждый считал: моя хата с краю.

– Давайте выслушаем экзаменаторов, за что они поставили двойки, – подал негромкий с хрипотцой голос пожилой, выбритый до синевы, невысокого роста профессор с кафедры акушерства. Среди профессоров он выделялся своей блестевшей, как начищенный медный таз, лысиной. Он уже давно был на пенсии и как только мог держался за место. Озвучивая свое предложение, он хотел услужить своему молодому завкафедрой, который принимал у студентки экзамен по акушерству.

– Давайте выслушаем, давайте выслушаем, – раздалось сразу несколько голосов, ибо многие, как экзаменаторы, так и члены ГЭК, не принимая ситуацию близко к сердцу, были заинтригованы происшедшим и на возникшую ситуацию смотрели как на интересный спектакль, в котором заглавную роль играла даже не студентка, а заместитель декана.

– Кому первому отвечала студентка, давайте по порядку, – сказал председатель.

– Мне, – я встал и перехватил взгляд заместителя декана. «Это он – паршивая овца в стаде, он всех спровоцировал на двойку. С него началась цепная реакция», – наверняка подумал он и, недоброжелательно глядя на меня, не иначе как мысленно прошелся по мне нелитературным словом.

– Возможно, у кого-то возникло впечатление, что мы оценили знания студентки Хабибуллиной тенденциозно, – начал я, – но, смею вас заверить, отнюдь нет. По терапии был вопрос по инфекционному эндокардиту. Студентка сидит передо мною и молчит, смотрит с удивлением на меня широко раскрытыми глазами. Я ей говорю: отвечайте, а она, не моргнув глазом, произносит: «Сама?»

В зале возникло оживление. На многих лицах появились улыбки, словно я ловко рассказал интересный анекдот.

По лицу заместителя декана пробежала тень. «Нужно спасать положение, брать каким-то образом инициативу в свои руки», – подумал он и многозначительно посмотрел на председателя.

«Если я буду выгораживать студентку, то все подумают, что с этого я имею дивиденды. Зачем мне прилюдно ввязываться в это дело, самому, на глазах у всех, ронять свой авторитет», – подумал председатель и заместителю декана тихо сказал:

– Поступайте по своему усмотрению.

– Поскольку студентка ничего про инфекционный эндокардит не сказала, – продолжил я, – то я задал ей вопрос, на который может ответить даже человек с улицы без медицинского образования: при каких заболеваниях увеличивается печень? И не получил вразумительного ответа.

– То же самое и у меня, – продолжил акушер-гинеколог. – Я в течение года читал студентам шестого курса лекции по акушерству, а она не знает, кто я. Выходит, что студентка Хабибуллина в течение года ни разу не была на лекции по акушерству.

Акушер-гинеколог сделал паузу и пробежал глазами по лицам преподавателей. Все с любопытством ожидали, что же он еще скажет.

– По билету у нее был вопрос: неотложные мероприятия при маточном кровотечении – ничего не сказала! А раз так, то она не сможет оказать помощь и при кровотечении любой локализации.

– У нее вообще нет базисных знаний, – продолжил экзаменатор-хирург. Что такое острая кишечная непроходимость, что такое перитонит – она без понятий. То, что мы ей поставили неудовлетворительные оценки – это наше непредвзятое объективное решение.

– Я ее спросил по билету про разрыв селезенки, вследствие чего это может произойти, чем может разрыв осложниться, – ничего не сказала, – продолжил хирург с другого экзаменационного стола. – Она даже не знает, какую функцию в организме человека выполняет селезенка. Но самое интересное, чего нам еще не приходилось слышать, она назвала размеры селезенки в норме десять на двадцать сантиметров и что при необходимости такую селезенку во время массивного кровотечения при ее разрыве можно удалить так же, как желчный пузырь, эндоскопически!

– Эндоскопически? Я не ослышался? – спросил хирурга инфекционист.

– Так и сказала, при свидетелях.

– Это нужно записать, – сказал инфекционист, ибо он коллекционировал «интересные» ответы студентов.

27

– Уважаемые коллеги! – произнес заместитель декана. – Судя по комментариям экзаменаторов, создается впечатление, что студентка Хабибуллина вообще ничего не знает. А между тем она за шесть лет обучения в университете прошла около пятидесяти кафедр, и не вы ли ей ставили зачеты, ставили положительные оценки на экзаменах. Поэтому, оценивая знания студентки на двойку, мы в то же время на эту оценку оцениваем свою педагогическую работу. Поэтому я вас прошу не рубить с плеча. Лично я думаю, что студентка просто растерялась. Бывает же у них такое. Как сами студенты говорят: вдруг помутнеет в голове, все пойдет кругом, и ничего не соображаешь.

«Ишь как словами, словно жонглер мячиками, играет. Шесть лет студентку с курса на курс за уши протаскивали, к нужным экзаменаторам подсаживали, а теперь удивляются, что она ничего не знает», – подумала Вера Семеновна, не выдержала и сказала:

– То, что студенты иногда во время экзаменов теряются, это мы знаем. Растерявшийся студент в зависимости от преобладания тонуса вагуса или симпатической нервной системы то бледнеет, то краснеет, то потеет. Но вы бы видели, как держалась, сидя перед нами, студентка Хабибуллина. Она ничего не знала, но на ее губах постоянно играла и, видимо, неспроста, ухмылочка. Ей все как с гуся вода, а мы, экзаменаторы, расстраиваемся.

– Она, будет, кстати сказать, работать косметологом, – заметил хирург с нашего стола.

– Это она вам сказала? – спросила Вера Семеновна.

– Да.

– Было бы лучше и для нее и для общества, если бы она ушла из медицины и работала, демонстрируя, к примеру, новые модели одежды, – заметила Вера Семеновна.

– Нижнее белье, – сказал кто-то из мужчин негромко.

– А что, она так хороша собой? – спросил хирург-травматолог, который не пропускал мимо себя ни одной юбки.

– Хороша в своем роде, – ответил хирург со второго стола.

– Давайте мы ее сюда позовем, – сказал хирург-травматолог.

Это предложение вызвало оживление в зале.

– Уважаемые коллеги, давайте посерьезней. У нас же государственный экзамен, а не развлекательное мероприятие, – сказал заместитель декана.

– Я серьезно и говорю, – возразил ему травматолог. – Как я могу судить о человеке, если не видел его в глаза. Зрительное восприятие для нас, педагогов, порой даже значит больше чем слово.

– Очи ушей вернее, – поддержал его инфекционист.

– Я тоже хочу на студентку посмотреть, – сказала заинтригованная, ни к кому не обращаясь, как бы говоря сама с собой, профессор-уролог – средних лет, молодящаяся, эмансипированная дама.

– Давайте позовем. Коллектив просит, – раздалось несколько голосов.

«Большинству мужчин Хабибуллина должна понравиться, а их среди членов ГЭК и экзаменаторов большинство – не все же сухари! При броской внешней красоте в ней есть что-то не только сексапильное, но и доступное, женское, располагающее. Это может положительно повлиять на ее оценку», – подумал заместитель декана и сказал:

– Раз вам хочется на нее посмотреть, я не против, давайте позовем, пожалуйста. Вы можете даже задать ей вопросы. Она совсем не глупая, как ее здесь обрисовали экзаменаторы, студентка.

Ординатор – помощница секретаря – светленькая, хорошенькая, с веселыми глазками девушка вышла в коридор к студентам, скоро она вернулась и сказала:

– Здесь среди студентов ее нет. Я наказала найти ее.

– Вот видите, ее не интересуют даже результаты экзамена, а кое-кто за нее, как за свое дитя, переживает, – заметила Вера Семеновна.

– Не то что не интересует, а просто сейчас пошел другой студент. Он более самостоятельный и практичный. Это мы в свое время толклись, дрожа в ожидании оценки, около дверей, – сказал заместитель декана и посмотрел на хирурга, которого он просил замолвить за студентку слово.

Хирург подумал, что его час настал. Он встал и с профессорским апломбом очень веско, как не могут говорить молодые новоиспеченные доктора наук, сказал:

– Уважаемые коллеги! Чтобы не затягивать обсуждение, я предлагаю следующее: давайте поступим демократично и открыто проголосуем: кто за то, чтобы поставить студентке Хабибуллиной положительную оценку. Лично я считаю и думаю, как думает большинство: вопрос нужно решить положительно в пользу студентки.

– Я присоединяюсь к этому предложению, – сказал завкафедрой истории России.

– Проголосуем, – произнес заместитель декана, подумав, что у профессора-хирурга дом советов вместо головы.

– Я тоже считаю, что в данной ситуации это будет наиболее верное решение, – произнес председатель.

«Итоги голосования будут во многом зависеть от того, как будет сформулирован вопрос», – подумал заместитель декана, выдержал паузу и сказал:

– Уважаемые коллеги, кто за то, чтобы студентке Хабибуллиной по результатам практических навыков и теории поставить итоговую оценку удовлетворительно, прошу поднять руку.

Те члены государственной экзаменационной комиссии и экзаменаторы, которые посчитали, что студентке нужно поставить удовлетворительно, подняли руки.

– Подсчет голосов попросим провести секретаря, – внес предложение председатель и пробежал глазами по поднятым рукам. На глаз было видно, что «за» проголосовала отнюдь не большая часть членов ГЭК и экзаменаторов.

Секретарь чуть заметно улыбнулся, затем, подумав, что миссия его не будет простой, нахмурился. Он вышел на середину зала и стал вслух считать, показывая на каждую поднятую руку, своей рукой.

– Шестнадцать за то, чтобы студентке Хабибуллиной поставить удовлетворительно, – закончив счет, подытожил он.

– А меня не посчитали, – сказала профессор-окулист – семидесятилетняя женщина. Она, видимо, чтобы ее лучше услышали и увидели, переваливаясь, как утка, с ноги на ногу, подошла к секретарю.

– И вас считал, и вас считал, – ответил ей секретарь.

– Пересчитайте, чтобы все было по-честному, еще раз, – сказал заместитель декана и подумал: «Если человека три от голосования воздержатся, то получится тройка».

Пересчитывая поднятые руки второй раз, секретарь подходил к каждому преподавателю, поднявшему руку, и вновь насчитал шестнадцать голосов.

– А теперь прошу поднять руку тех, кто за то, чтобы студентке Хабибуллиной поставить итоговую оценку неудовлетворительно, – неуверенно произнес заместитель декана.

Все обратили внимание на то, что голосуя за удовлетворительно, преподаватели, стесняясь своего выбора, поднимали руки на уровне груди, а те, кто голосовал за двойку, поднимали руку выше головы.

Надежды заместителя декана не оправдались. От голосования воздержался только наш шеф. Ему было все равно, поставят студентке двойку или тройку, но он разыгрывал из себя на людях человека принципиального. Шеф недолюбливал заместителя декана и, не подняв руки, с интересом, испытывая удовлетворение, наблюдал, как заместитель декана выкрутится из сложившейся ситуации. Ему стоило большого труда сгонять набегавшую на его лицо улыбку.

– Узнай, кто это студентка Хабибуллина, – озадачил он свою светленькую, невысокого роста, толстенькую ассистентку, которая постоянно, чтобы угодить шефу, словно маленькая, не породистая собачонка крутилась около него.

– У кого? – спросила она, довольная тем, что шеф доверяет ей такое важное поручение.

– У студентов. Они все друг о друге знают лучше, чем мы.

Скоро ассистентка вернулась и ему прошептала:

– Хабибуллина то ли замужем, то ли в гражданском браке за бизнесменом, живет в Москве, разъезжает на крутой иномарке и только наездами, как красное солнышко, появляется в Казани.

«Теперь понятно, почему заместитель декана выворачивается наизнанку», – подумал шеф.

Секретарь считал голоса, не торопясь, чтобы все видели, что все по – честному. Он подходил к преподавателю, указывал своей рукой на поднятую руку и громко произносил: «Раз, два, три…»

Наконец он дошел до председателя. Председатель за тройку не голосовал. «Буду соблюдать нейтралитет, чтобы не оказывать ни на кого давление», – думал он. Когда же дело дошло до него, то уже каждому было ясно, что большинство преподавателей проголосует за двойку, и он тоже поднял руку, чтобы не оставаться в меньшинстве и всем показать, что он не ангажирован в отношении студентки.

– И вы? – не своим голосом произнес, посмотрев на него, заместитель декана.

– Мой голос уже ничего не решит, – ответил председатель.

– За то, чтобы оценить знания студентки Хабибуллиной на неудовлетворительно, проголосовало девятнадцать преподавателей, – произнес секретарь, стараясь не смотреть в сторону заместителя декана.

– Правда восторжествовала, – громко произнесла Вера Семеновна.

А между тем голосование незримо разделило экзаменаторов и членов ГЭК на два лагеря. Те, кто голосовал за двойку, испытывали тихое чувство удовлетворения. «Наконец-то восторжествовала справедливость», – думали они. Те же преподаватели, которые ратовали за тройку, с трудом скрывали досаду. Мало того, что они проиграли, они, голосуя за тройку, показали свое лицо.

28

– Уважаемые коллеги, прошу не делать поспешных выводов, – встав со стула, не своим голосом сказал заместитель декана. Судя по всему, в борьбе за тройку у него открылось второе дыхание.

В этот момент по его лицу пробежала тень, лицо вытянулось, а губы сложились в нервную складку. Он страдал гипертонической болезнью и почувствовал, как боль началась с левого виска, затем разлилась по темени и затылку. Какая-то жилка сжалась над левой бровью и стала посылать во все стороны кольца тупой отчаянной боли. «Если бы они знали, какою ценой мне все достается», – подумал он, и ему стала жалко себя.

– Дело в том, – продолжил он, усилием воли превозмогая боль, – что мы, голосуя за оценку, нарушили положение о государственном экзамене.

– Это каким же образом? – спросила его Вера Семеновна. Она ни одно слово заместителя декана не воспринимала на веру.

– Согласно положению о государственном экзамене, в решении тех или иных спорных вопросов должны принимать участие только члены ГЭК. Для того комиссия и создана. У нас же в голосовании принимали участие экзаменаторы. В большинстве своем – доценты. Поэтому наше голосование не имеет юридической силы.

– Вы можете показать нам это положение?

– К сожалению, его у меня с собой нет. Но, в принципе, его можно отыскать в деканате. Поэтому если вы к нам придете, то мы его вам покажем.

– Коллеги, какую поставить оценку студентке, нам нужно решать сейчас, а не посылать кого-то в деканат. В решении этого вопроса мы уже полчаса топчемся на месте, – сказал председатель.

– Поступило предложение проголосовать повторно только с участием членов ГЭК. Так давайте же исполним это решение, – подал голос профессор-хирург.

При этом заместитель декана заметил, что на некоторых лицах преподавателей появились улыбочки, которые он отнес на свой счет, и сказал:

– Если некоторые думают, что я выгораживаю студентку, то они глубоко ошибаются. Мне все равно, получит Хабибуллина тройку или двойку. Главное, мы должны соблюсти положение о госэкзамене и принять объективное решение, а то проверяющие органы нам бросят упрек.

– То, что вам все равно, мы в этом давно убедились, – сказала ему Вера Семеновна. – Только у меня предложение. До деканата доехать отсюда не более пяти минут. А мы пока обсудим, какие оценки поставить студентам из других групп.

– Послать-то, конечно, гонца в деканат можно, только сейчас там секретарь, а она ничего не знает и то, что нам нужно, не найдет. Вы уж лучше, Вера Семеновна, приходите в деканат сегодня вечером.

Ответ заместителя декана вызвал оживление в зале.

– Зачем вы мне вечером назначаете в деканате свидание, если вопрос решается сейчас, – сказала Вера Семеновна и после паузы, обращаясь к преподавателям, продолжила: – Уважаемые коллеги! Я обычно поименно помню всех слабых студентов. Они ко мне по нескольку раз приходят, чтобы сдать зачет, а вот студентку Хабибуллину вспомнить не могу. Кто из преподавателей может сказать, как она занималась в течение года?

Возникла длительная пауза. То ли никто из преподавателей ничего не мог об этой студентке вспомнить, то ли не хотел говорить.

А в это время член ГЭК, профессор-окулист, дряхлеющая, преклонного возраста женщина, словно курочка, не знающая, где снести яичко, не находила себе места. Она каким-то образом была заинтересована в студентке и, с трудом передвигаясь, обходила профессоров.

– Вы знаете, – со скорбным выражением лица, словно речь шла о покойнике, закатывая глаза, говорила она. – Студентка-то бог с ней. Ее не жалко, жалко родителей.

– Родителей? А кто у нее родители? – интересовались профессора.

– Бывшие учителя, можно сказать наши коллеги. Сейчас на пенсии, едва сводят концы с концами, живут впроголодь, к тому же неизлечимо больные. Если их единственная дочка получит двойку, то они это не перенесут. Ну как тут не войти в их положение.

Профессора с нею соглашались, но при этом думали: «У нас все блатные студентки перед экзаменами то на сносях, а их родители то тяжелобольные, то нищие, то погорельцы».

– Уважаемые коллеги, – чувствуя, что заместитель декана ждет от него поддержки, вновь взял слово профессор-хирург. – Раз заместитель декана, а он все знает, говорит, что мы нарушили положение о госэкзамене, то так оно и есть. Надо же верить и доверять друг другу. Давайте не будем затягивать обсуждение. Сколько можно говорить об одной и той же студентке! Предлагаю членам ГЭК проголосовать и продолжить обсуждение оценок других студентов, – закончив говорить, профессор-хирург показал глазами заместителю декана на председателя.

Председатель почувствовал, как заместитель декана на этот раз рукою подтолкнул под столом его в мягкую часть тела, и сказал:

– Уважаемые коллеги, раз мы нарушили положение о госэкзамене, то нам следует проголосовать на этот раз только с участием профессоров, которые являются членами ГЭК и решить, какую оценку поставить студентке Хабибуллиной.

– Ну вот, хорошо, что в этом вопросе мы пришли к верному решению. Раз председатель об этом говорит, то не должно быть иных мнений, – сказал заместитель декана.

Он вдруг почувствовал, как жилка у левого виска, которая на время успокоилась, вдруг вновь все сильнее и сильнее стала посылать во все стороны кольца тугой отчаянной боли, и подумал: «Сейчас декан, который взял за правило не приходить на госэкзамены, сидит у себя на кафедре в кабинете и пьет с рассыпчатым печеньем чай, а может быть, даже по погоде укатил на дачу, а я… Нужно сразу же после экзамена подняться в терапию, натыкать от давления уколов, а то не дай бог получишь на этой работе на высоте гипертонического криза геморрагический инсульт! И никто, как помрешь, о тебе не вспомнит добрым словом».

Отбрасывая навязчивые мысли, заместитель декана тряхнул головой и громко, уверенно, превозмогая боль, провозгласил:

– Уважаемые коллеги, ставлю повторно вопрос на голосование. В голосовании, как мы договорились, экзаменаторы участие не принимают. Решение выносят только члены ГЭК.

Заместитель декана сделал паузу и пробежал по лицам преподавателей. Он уловил на многих лицах экзаменаторов легкую ироническую улыбку, на лицах же членов ГЭК, кто решил голосовать за тройку, была маска.

– Кто за то, чтобы студентке Хабибуллиной поставить итоговую оценку удовлетворительно, прошу поднять руки.

Многие профессора и на этот раз, стесняясь своего решения, неуверенно подняли руки только на уровне груди. Только профессор-окулист высоко подняла правую руку, придерживая ее за локоть левой рукой.

У большинства профессоров, поднявших руки, было желание услужить начальству, а принципов – никаких. Их объединяла общая тайная мысль, которую они друг другу не высказывали, не только потому, что хотели скрыть ее, но и потому, что подобные мысли гораздо лучше передаются молчанием.

– Не понимаю, что их толкает прилюдно поднимать руки, – сказал акушер-гинеколог, обращаясь к хирургу и ко мне.

– С одной стороны, заведующие кафедрами, члены ГЭК, в большей степени зависят от администрации, а с другой стороны – в конечном итоге у нас все вертится ради корысти на одном веретене, – сказал хирург, а акушер-гинеколог добавил:

– Кто-то из знаменитых, не помню только кто, недавно по телеку сказал: «Все человеческое слетело с людей, как чешуя с протухшей рыбы».

Я же про акушера-гинеколога подумал: «Тебе не удержаться в кресле заведующего кафедрой, у тебя нет чинопочитания, у тебя свобода мыслей». Впоследствии так оно и вышло. Ректор его от заведования кафедрой освободил. Его место заняла ничем не примечательная, не имеющая своего мнения личность. Поговоришь с таким человеком две минуты, и становится скучно.

29

Секретарь стал обходить профессоров, поднявших руки.

– Раз, два, три, – громко считал он, дошел до председателя и остановился, поскольку тот говорил в это время с, подошедшей к нему, ассистенткой.

– Вы «за»? – спросил его секретарь.

Председатель был в сомнениях, следует ли ему поднять руку за тройку, но, увидев, что большинство членов ГЭК голосуют «за», он тоже поднял руку.

– Восемь, девять, десять, – секретарь в очередной раз пробежал глазами по лицам профессоров, – кажется, никого не опустил.

«Наша, слава те господи, взяла», – подумал заместитель декана. Он, чтобы никто не видел выражения его потного лица, отвернулся и стал утирать его платочком.

– Итак: за то, чтобы студентке Хабибуллиной поставить итоговую оценку удовлетворительно, проголосовало десять членов ГЭК. А теперь прошу поднять руку тех, кто за то, чтобы поставить студентке Хабибуллиной оценку неудовлетворительно, – сказал заместитель декана, взглянул на профессора-хирурга и взглядом его, чуть заметно поведя бровью, поблагодарил.

Профессора, не стесняясь своего выбора, высоко подняли руки, но даже без подсчета голосов было видно, что их меньшинство.

– Вот мы и увидели, что собой представляют наши профессора. Не мытьем, так катаньем! – ни к кому не обращаясь, сказала вполголоса Вера Семеновна, а у сидящего рядом с ней хирурга в это время вертелись на языке непечатные слова.

– Ставка, надо полагать, высока, – заметил сидевший рядом с нами хирург-проктолог.

– Не зря Карл Маркс писал – я уж не помню дословно, – сказал акушер-гинеколог, – что для того, чтобы получить триста процентов прибыли, капиталист и любовницу продаст, и жену заложит. А Ленин говорил более образно: капиталист, чтобы получить прибыль, продаст вам веревку, на которой вы должны его повесить.

Мне же в это время вспомнились студенческие годы. На шестом курсе я посещал драматический кружок при клубе Маяковского. Художественным руководителем кружка был тогда артист еще из тех. Он закончил студию МХАТ, знал Станиславского, Книппер-Чехову, Москвина, Качалова и других артистов Художественного. Ему уж был восьмой десяток лет. Как-то после репетиции, зная, что я студент медицинского, он попросил меня его посмотреть. Судя по анамнезу, у него была типичная стенокардия. «Я поговорю с нашим профессором, и он вас примет», – сказал я ему. «Я к профессору лечиться не пойду, лечи ты меня, – сказал он мне, помолчал и добавил: – Профессор светит, но не греет». «Как же так!» – тогда думал я, теперь же мне слова артиста были понятны.

Секретарь стал считать голоса членов ГЭК, которые голосовали за двойку. От голосования и на этот раз воздержался только наш шеф. «У Хасана Хасановича, – подумал про него заместитель декана, – как всегда, отличное от коллег мнение, а по сути выпендреж. Всегда хочет на людях выпрыгнуть из штанов, но мы-то его знаем как облупленного. Смотрит на меня и радуется тому, что увидел соломинку в моем глазу».

«Другой бы на месте заместителя декана сквозь землю провалился, – подумала Вера Семеновна, – а он чувствует себя не в своей тарелке, знает, что все прилюдно раскусили его, но продолжает с настойчивостью, какая бывает только у очень ограниченных людей, выгораживать студентку».

– Уважаемые коллеги, что же у нас получается, – уже уверенно произнес заместитель декана, – за то, чтобы студентке Хабибуллиной вывести итоговую оценку удовлетворительно, проголосовало десять членов ГЭК, а за то, чтобы поставить неудовлетворительно, при одном воздержавшимся семь. Таким образом, студентка Хабибуллина получает оценку удовлетворительно.

Заместитель декана, не скрывая удовлетворения, пробежал глазами по лицам профессоров, запоминая тех из них, кто поддержал его и как бы между прочим добавил:

– Ну вот, наконец-то мы этот вопрос решили, все по-честному.

– Честнее некуда, – вполголоса заметила Вера Семеновна.

– Я прошу конечные итоги голосования запротоколировать, – обратился заместитель декана к секретарю.

– Переходим к обсуждению оценок студентов третьей группы, – произнес между тем председатель, тогда как преподаватели все еще продолжали между собой обсуждать результаты голосования.

– Володин.

– Хирургия хорошо, терапия удовлетворительно, акушерство хорошо, – сказала экзаменатор, сидевшая за средним столом.

– По практическим навыкам тоже все хорошо, – заглянув в ведомость, сказал заместитель декана.

– Итоговая выходит хорошо.

Обсуждение оценок третьей и четвертой группы прошло гладко.

– Прошу позвать для оглашения оценок студентов, – обратился председатель к секретарю и, повернув голову к заместителю декана, по-свойски ему вполголоса сказал: – Когда студенты войдут, вы мне покажите эту студентку.

– Хабибуллину? Зачем она вам?

– Ну как же! Сколько, как о выдающейся личности о ней говорили. Хочется просто на нее хоть одним глазком взглянуть; меня она заинтриговала.

– Хорошо. Только вы студентам, когда будете объявлять оценки, ничего о нашей дискуссии не говорите. Пойдут кривотолки.

Председатель, в том смысле, что ему замдекана об этом мог бы и не говорить, чуть заметно наклонил голову и, мысленно выстраивая перед студентами речь, взял со стола экзаменационную ведомость.

Студенты гуськом, по трое, по двое, а затем по одному стали входить в лекционный зал и заполнять места в амфитеатре. Теперь они уже были без медицинских халатов.

– В свое время мы как один приходили на экзамены в белых рубашечках и при галстуках. А теперь, посмотрите, на многих футболки, словно они пришли не на госэкзамен, а на футбольный матч, – обращаясь к заместителю декана, сказал председатель.

– А студент Шептунов вообще пришел, на госэкзамен, как на пляж: надел на босы ноги похожие на лапти разбитые сандалии.

– Хиппует.

– Ему-то, как раз и хипповать нечем, второгодник, в голове – шаром покати. Он еще нам спасибо должен сказать, что мы его пожалели, допустили до госэкзаменов.

– А девочки, как и раньше, нарядные, особенно в переднем ряду справа с белокурыми волосами и румяными щеками хороша.

– А по мне так сдобная лепешка.

– Кажется, все, – сказал секретарь и закрыл за последним студентом, проскочившим в зал, дверь.

– Где же она? – спросил заместителя декана председатель.

– Представьте себе, не пришла.

«Вот так вот. Мы копья ломаем, а она даже не сочла нужным дождаться конца экзаменов и узнать, на какую оценку сдала», – подумал председатель. Настраивая голос, он несколько раз легонько кашлянул и громко сказал:

– Уважаемые студенты, вернее даже сказать, уже коллеги, позвольте поздравить вас с успешной сдачей государственного экзамена. Экзаменаторы и члены государственной экзаменационной комиссии успешно поработали и высоко оценили ваши знания. Можно даже сказать, что мы поставили вам оценки с авансом, с тем, чтобы вы, обучаясь в интернатуре, и в дальнейшей вашей врачебной деятельности оправдали наше доверие. Но со сдачей экзамена ваша учеба не заканчивается. Учиться врачебному искусству вам придется всю жизнь, такова уж наша профессия и я желаю вам успехов на этом поприще.

Председатель сделал паузу. Пока он говорил, некоторые студенты перешептывались, но большинство, понимая торжественность момента, внимало его словам. То же самое можно было сказать и о преподавателях.

– А теперь позвольте зачитать оценки, – тоном ниже сказал председатель и надел очки.

В зале стало тихо.

– Первая группа: Ахметова – хорошо, Арбузов – отлично, Веточкин – хорошо, Демченко – отлично…

На зачитывание оценок студентов ушло около двадцати минут, затем раздались недружные хлопки. Многие студенты оценками были довольны. Они не влияли ни на распределение, ни на зарплату. Более того, принимая на работу молодого специалиста, главные врачи за редким исключением даже не интересуются, как он учился в университете. Но все же студентам было приятно получить на госэкзамене высокую оценку.

Председатель еще раз поздравил студентов с успешной сдачей государственного экзамена и посмотрел на заместителя декана.

Пока председатель говорил, заместитель декана не слушал его. Он вспоминал, как преподаватели во время голосования с ухмылочками посматривали на него и сам себя накручивал. «То, что произошло на экзамене, конечно же, будет известно в университете не сегодня, так завтра, – думал он. – Руководство университета отнесется к тому, что произошло, с пониманием, а вот молва! У нас каждый горазд сделать из мухи слона, и все обрастет сильно преувеличенными слухами».

– Вы что-то хотели сказать, – возвращая заместителя декана к реальности, обратился к нему председатель.

Отгоняя грустные мысли, замдекана тряхнул головой и, обращаясь к студентам, сказал:

– Уважаемые коллеги! Я от имени деканата также поздравляю вас с успешным окончанием вами нашего университета и желаю вам успехов не только на профессиональном поприще, но и в личной жизни. С сегодняшнего дня вы уже не студенты, но это обстоятельство вы осознаете после. Кроме того, довожу до вашего сведения, что по традиции двадцать пятого июня, после того, как все группы сдадут госэкзамен, в десять часов утра, во дворе, между урологической клиникой и главным корпусом, а при плохой погоде в актовом зале, состоится общее собрание шестого курса лечфака, на котором мы будем принимать клятву Гиппократа. После этого вы получите дипломы. Так что мы с вами не прощаемся.

После того, как заместитель декана закончил свою речь, возникла неловкая пауза.

– Ну а сейчас, может быть, кто из студентов желает выступить с ответным словом, – произнес председатель.

Студенты стали шушукаться. Наконец, вперед неуверенно вышел студент-отличник, который должен был остаться на кафедре хирургии в аспирантуре.

– Уважаемые коллеги! – произнес он, обращаясь к преподавателям, и глупо улыбнулся. Его обращение вызвало оживление не только среди преподавателей, но и среди студентов. – Прежде всего, позвольте вас поблагодарить, за то, что вы за шесть лет обучения в университете вложили в наши головы много знаний. Хорошо также вы сделали, что высоко оценили наши знания. – В зале вновь возникло оживление. – Так сказать, поставили оценки авансом, но мы обещаем вам, оправдаем эти оценки. Глядя на вас, мне кажется, мы стали даже мудрее. Еще я хочу сказать, что годы, проведенные нами в университете, были лучшим временем в нашей жизни. Еще раз спасибо. Мы высоко будем нести марку нашего университета.

Пока студент говорил, некоторые преподаватели, с умилением на лице слышали в свой адрес льстивую речь; они принимали слова студента за чистую монету, большая же часть преподавателей слушала студента с пробегающей по их губам легкой иронической улыбкой.

На этом экзамен закончился, и все стали быстро расходиться.

– Когда мы оканчивали институт, то клятву Гиппократа принимали в актовом зале. Кто-то читал текст, а мы хором повторяли, – сказал председатель заместителю декана.

– И сейчас так. Только уже все смотрят на клятву как на еще большую формальность.

30

Редко, не чаще одного раза в пять лет, государственные экзамены на лечебном факультете посещает ректор. Об этом председателя или заместителя декана секретарь ректора извещает заранее.

Ректор наш руководит университетом уже много лет и живет на широкую ногу. За городом он себе давно выстроил коттедж. Его дочь делает докторскую. Научным руководителем у нее наш шеф. Она работает доцентом на нашей кафедре, преподает студентам заболевания почек. Шеф всячески ее тормозит. Он хочет, чтобы его дочь первая защитила докторскую. В его планах – передать ей заведование нашей кафедрой, а не дочери ректора. И на этой почве между ними всеми подковерные трения. Когда в университете объявили конкурс на лучшего преподавателя, то наш шеф постарался, и дочь ректора стала им. Она получила за это не малые деньги.

Сын ректора окулист. Он заведует частной клиникой «Третий глаз». Несколько лет назад, возвращаясь со студенткой из Борового Матюшина, где на берегу Волги расположены престижнее дачи, он на огромной скорости, не справившись с управлением автомобиля, слетел с трассы и врезался в огромное дерево. Накрученный, дорогой спортивный японский автомобиль от лобового столкновения с деревом загорелся. При этом двигатель «въехал» в салон и зажал ноги студентки-шестикурсницы из санитарно-гигиенического факультета, которая сидела на переднем сиденье. Сыну же ректора повезло: он вылетел из автомобиля и отделался переломом ключицы, небольшими порезами и ушибами различных частей тела. Когда студентку в бессознательном состоянии извлекли из покореженного автомобиля и доставили в РКБ, то после обследования выяснилось, что у нее, помимо обширных ожогов различных частей тела, раздроблены кости ног. Нижние конечности по бедро пришлось ампутировать. Через несколько дней, не приходя в сознание, девушка скончалась.

Ежегодно, перед началом учебного года ректор на открытом ученом совете в актовом зале, где яблоку некуда упасть, произносит речь, которая по смыслу для преподавателей является «президентским посланием». Когда я был молодой, то на меня производили впечатление уверенные и внушительные интонации чиновников. Теперь же, когда я слушаю их, то на ум приходят слова Л. Толстого, которые он записал в своем дневнике: «Чем внушительнее, импозантнее и звуки, и зрелища, тем пустее и ничтожнее».

Когда же ректор появляется на государственном экзамене, то с него, словно по мановению волшебной палочки, слетает апломб и держится он отнюдь не самоуверенно, даже скромно. Войдя в лекционный зал, кому-то из профессоров он с участием пожмет руку, кому-то небрежно кивнет головой, а кого-то и не заметит. Заместитель декана и председатель ГЭК ему докладывают, что экзамен идет своим чередом, студенты хорошо подготовлены, отвечают бойко. Ректор им не скажет ничего, подсядет за один из экзаменационных столов, чтобы послушать, как отвечают студенты. Однако он вопросов не задает, хотя студенты, отвечая по билету, смотрят не на экзаменатора, а на него. Это, судя по всему, нравится ему.

Один раз ректор, когда я принимал экзамен, подсел ко мне, и я наблюдал за ним боковым зрением. «Не обращайте на меня внимания. Принимайте экзамен как обычно», – сказал он мне.

На его лице, как обычно, была маска, и нельзя было понять, то ли он думает о чем-то своем, то ли слушает ответ студента. Вот нам ответила очередная студентка. В подобной ситуации по логике вещей секретарь должен был подсадить за наш стол отличницу. Пока он нерасторопно соображал, кого же к нам подсадить, ибо из не сдавших экзамен студентов не было явно достойной кандидатуры, которая могла бы произвести своим ответом впечатление на ректора, к нам без ведома секретаря подсела отвечать очень слабая студентка. Она как-то необычно, как на знакомого, посмотрела на ректора. Было видно, что ректор зорко, что-то вспоминая, всматривается в лицо студентки, и вдруг лицо его сжалось, отвердело, углубились на лбу морщинки. Первое время мне было непонятно, чем была обусловлена эта перемена, а затем меня осенило: ректор, очевидно, вспомнил эту студентку, вспомнил, как шесть лет назад зачислил ее в студентки. Надо полагать, он знал за собой не один подобный грех и потому чувствовал себя на госэкзамене перед студентами и преподавателями ущербно. Впрочем, это лишь мое предположение.

Через полчаса сидения в душной аудитории, слушание ответов студентов ректору, видимо, надоедает, и он направляется в кабинет шефа. У нас многие давно говорят: «Они по жизни друзья, вместе начинали карьеру».

В кабинете девочки-ординаторы заранее накрывают в подобной ситуации с различными лакомствами столик, и профессора, сидя вальяжно в креслах, за чашкою чая или кофе, ведут на различные темы неторопливый разговор.

Приятно проведя время, обычно ректор изъявляет желание присутствовать при объявлении студентам оценок. В этом случае шеф заранее подзывает учебного ассистента и ему говорит: «Ректор, судя по всему, будет до конца, нужно сказать студентам, чтобы после объявления оценок кто-то из них толково выступил в адрес преподавателей с благодарственным словом».

Все это было при прежнем ректоре, который несколько лет назад, в связи с возрастным цензом, оставил кресло. Место ректора занял бывший проректор по учебной работе, который еще ни разу не появлялся на госэкзаменах лечебного факультета.

31

До перестройки председателями ГЭК к нам наезжали назначаемые свыше профессора из других вузов. Менялись они ежегодно. Но в перестроечные времена, когда не стало в вузах денег на командировки, председателями ГЭК в порядке очередности у нас становились доморощенные профессора. Эта традиция вновь изменилась, когда стало лучше с финансами. Одно время председателем ГЭК к нам стал приезжать профессор, заведующий кафедрой поликлинической терапии Нижегородского медицинского университета некто Володин. Ему за шестьдесят. С виду он представляет собой нечто скучное, неопределенное и тусклое. История жизни его, возможно, и представляет длинную повесть мыслей, страстей, ощущений, коллизий, но повесть заканчивается, а жизнь вокруг продолжается. Так казалось мне, глядя на него.

Экзамен по практическим навыкам, который проводился в течение четырех дней, председатель ГЭК пропускал, появлялся он, только когда проводился экзамен по теоретической части, что, конечно же, всем было на руку.

Председатель ГЭК присутствовал у нас на экзамене не для того, чтобы выявить объективно у студентов знания, и не для того, чтобы обменяться опытом по методике проведения экзаменов, а для галочки. Перво-наперво он желал в командировке приятно провести время и обхождением, как правило, оставался доволен.

Во время экзамена он мог просидеть на председательском кресле, не вставая, часа два кряду, а мог встать и подсесть за тот или иной экзаменационный столик. Послушает председатель несколько минут, как отвечает студент, задаст ему вопрос, но только по билету – знает, что «шаг влево или вправо» поставит студента в тупик. Он никогда не говорил, какую студенту поставить оценку.

Про него члены ГЭК у нас говорили: «Умный мужик».

По билету же многие студенты отвечают неплохо, хотя и незаметно, что они шпаргалят безбожно, но есть и такие студенты, которые не могут ответить на вопрос даже по шпаргалке. Завальных студентов секретарь вызывает отвечать, когда председатель уходит в комнату отдыха пить чай. Здесь в неформальной обстановке порой происходит сближение председателя с местными профессорами с тем, чтобы навести мосты и написать по принципу «ты мне, я тебе» при необходимости положительные отзывы и рецензии на те или иные научные работы.

Чтобы организовать для членов ГЭК и экзаменаторов чаепитие, на нашей кафедре, а также на кафедре хирургии и акушерства назначаются ответственные женщины-ассистенты. В помощь им придается несколько девочек из числа ординаторов и интернов. Считается, что при проведении госэкзаменов это важный участок работы, и потому об этом следует рассказать подробнее.

Поскольку экзамены проводятся в течение восьми дней, то кафедры между собой договариваются, в какие дни каждая из них отвечает за стол.

В одной из учебных комнат сдвигаются столы, на них накрывается «скатерть-самобранка», и появляются на столах и треугольники, и ватрушки, и пироги с различной начинкой, и различных сортов колбаса и ветчина и несколько видов салата. Год на год не приходится, но бывает на столе и красная икра. Ее девочки тонким слоем намазывают на ломтики белого хлеба. К чаю подаются шоколадные конфеты и торты. В прежние годы в заключительный день экзаменов после объявления оценок студентам на столах появлялось в различном ассортименте спиртное, но ректор на одном из ученых советов эту традицию раскритиковал. Впрочем, спиртное мало кто употреблял; почти все за рулем, и застолье ограничивалось двумя-тремя тостами. Все быстро разбегались по своим делам, а в последние годы в заключительный день после госэкзаменов вообще не проводится застолий. Все ограничивается комнатой отдыха. Здесь за столами с яствами может одновременно разместиться до пятнадцати-двадцати человек. Чтобы экзаменационный процесс не прерывался, экзаменаторы и члены ГЭК не направляются в комнату отдыха все одновременно. Перерыв на чашку чая преподаватели устраивают себе по ситуации, обычно через два-три часа после начала экзаменов.

На чьи деньги едим и пьем? Этот вопрос не задает прилюдно никто. Да и спрашивать об этом в подобных ситуациях у нас считается плохим тоном. Застолья между тем проводятся на студенческие деньги.

У нас на кафедре из года в год за этот участок работы отвечала Гульсина Мингазовна. Она, как никто другой, могла найти со студентами общий язык. Наш шеф ее за это очень ценил. Поутру в дни, когда наша кафедра отвечала за питание, студенты ей несли в пакетах и провизию и бутылки. Причем спиртного в большом ассортименте приносили столько, словно предстояла свадьба, на которую пригласили «всю деревню». Куда после экзаменов оно девалось – непонятно.

Однако никто так не раскручивал студентов, как это делалось на кафедре организации здравоохранения. Один год я был членом комиссии, когда проходили госэкзамены на этой кафедре. Принимали экзамен у вечерников, и я своими глазами видел, как в учебной комнате, которая была рядом с той, где принимали государственный экзамен, студенты в фартуках, измазавшись в муке, раскатывали на столах тесто для пельменей.

Кончилось тем, что одному студенту лечебного факультета на госэкзамене по организации здравоохранения поставили тройку, а он рассчитывал на более высокую оценку. Студент рассказал о поборах на прокорм преподавателей отцу, отец же написал ректору университета возмущенное письмо.

Ректор недолюбливал заведующего кафедрой организации здравоохранения и не оставил письмо без внимания. Он изложил его содержание на ученом совете университета и поборы со студентов осудил. Более того, заведующего кафедрой организации здравоохранения пристыдили, не переизбрали по конкурсу на очередной пятилетний срок, и он стал работать по приказу.

Завкафедрой организации здравоохранения это очень тяжело перенес, сник лицом, голос его стал глуше и притих, он стал даже как будто меньше ростом, сгорбился.

Но как обойтись на госэкзамене без чаепития! Сидеть несколько часов к ряду в зале, где одновременно разговаривает много человек, и слушать невнятную студенческую речь – что может быть утомительнее и скучнее. В комнате отдыха же и экзаменаторы, и члены ГЭК расслабляются. За одним столом собираются и теоретики, и хирурги, и терапевты, и акушеры-гинекологи. Многие из них уважаемые, симпатичные люди. Во время общения преподаватели не только отдыхают от экзамена, но и обмениваются мнениями, решают те или иные практические вопросы. Помню, когда я только пришел на кафедру, за застольем ловил каждое слово старых профессоров. Теперь же новоиспеченные профессора не обладают ни большим интеллектом, ни кругозором. В большинстве своем это скучные люди, а речь их бедна. Я ни разу не слышал, чтобы кто-то из них говорил за столом о театре, литературе, музыке, живописи или других видах искусства. И никто не может с артистическим блеском изложить свои мысли.

После выступления ректора на ученом совете все согласились с ним и говорили о том, что организовывать поборы на госэкзамен со студентов – это не этично. На чаепитие стали сбрасываться преподаватели выпускающих кафедр, а зарплата наша ниже, чем среднестатистическая в регионе. Стол стал значительно беднее, но потом поборы со студентов возобновились – все пришло на круги своя.

После того, как Шамовская больница закрылась, госэкзамены стали проводить в лекционном зале на кафедре патологической анатомии, которая располагается во втором здании. Здесь провели шикарный капитальный ремонт. Здесь же мы читаем лекции студентам шестого курса в первом семестре. Организационные хлопоты по проведению госэкзаменов возложили на кафедру патологической анатомии. В первый год в комнате отдыха экзаменаторам и членам ГЭК во время чаепития не к месту предлагалось в большом ассортименте спиртное. Было сделано замечание, и в дальнейшем спиртное на столах не появлялось.

В последний день госэкзаменов после объявления студентам оценок начинается обсуждение результатов. На обсуждение некоторые экзаменаторы и члены ГЭК, чтобы не толочь воду в ступе, не остаются. Они под шумок вместе со студентами покидают зал.

В былые времена при обсуждении выступали не только заведующие кафедрами терапии, хирургии и акушерства, но и многие члены ГЭК, экзаменаторы. При этом внешне создавалась видимость плодотворной работы. В последнее же годы все ограничивается двумя-тремя дежурными выступлениями. При этом я никогда не слышал, чтобы кто-то из членов ГЭК, а во всем у нас задают тон профессора, говорил по существу о том, что для того, чтобы повысить интеллектуальный уровень и успеваемость студентов, следует принимать в университет достойных абитуриентов. Все дипломатично и раньше обходили этот вопрос, но он витал в воздухе, а теперь он словно и не существует, несмотря на то, что интеллектуальный уровень студентов из года в год падает.

В первый год, когда до шестого курса дошли студенты, сдававшие ЕГЭ, было впечатление, что эти студенты, как будто бы сильнее студентов предыдущих курсов, но на следующий год к нам на кафедру пришел очень слабый курс. Впрочем, говорить о том, сильнее или слабее студенты, зачисленные в число студентов по результатам ЕГЭ, сложно, ибо они разбавляются коммерческими студентами.

Результатами госэкзаменов остаются довольными, за редким исключением, все.

32

Один раз в пять лет наш университет, как и другие медицинские вузы России, проходит аттестацию, проще говоря – лицензирование.

Подготовка к аттестации начинается загодя. За полгода до лицензирования, а то и ранее, в актовом зале проректор по учебной работе собирает учебных ассистентов и доцентов как теоретических, так и клинических кафедр. Инструктаж длится два-три часа. Проректор поясняет, как представить в отчете ту или иную форму, а форм около пятидесяти. Отчетность год от года по количеству форм и объему увеличивается в геометрической прогрессии. От нее перед аттестацией у всех преподавателей голова кругом идет.

На кафедре выделяются ответственные по учебной, методической, научной, лечебной, воспитательной работе. В каждом отчете много разделов, различных подотделов и пунктов. Кроме того, каждый преподаватель плодит бумаги и складывает их в большую папку по своему циклу, готовит так называемый комплекс.

Если следовать всем требованиям, то преподаватель должен фиксировать на работе в амбарной книге каждый свой шаг. Например: после обхода в отделении он должен записать фамилии и инициалы осмотренных больных, их диагнозы и т. д.

Буквоедство было и раньше, но не до такой же степени.

Когда я поступил в медицинский институт на работу, ассистенты наравне с врачами вели больных, два раза в неделю дежурили в клинике, и за это получали, наряду с высокой педагогической ставкой, врачебный оклад. Работать преподавателям в институте было очень престижно. Заполнять никому не нужные бумажки у преподавателя попросту не было времени. Теперь же наши молодые преподаватели не дежурят в клинике и не заходят в палаты, каждый из них думает, как бы найти подход к шефу, стать доцентом или защитить докторскую. Я ни разу не слышал, чтобы они между собой обсуждали, как интересно протекает заболевание у того или иного больного, как поставить сложному пациенту диагноз. У большинства преподавателей в голове только меркантильный интерес. Но никому не нужные бумажки молодые преподаватели ведут аккуратно, прошнуровывают и складывают их в папки.

До перестройки у нас на кафедре работала Варвара Николаевна. Клиницист она была прекрасный. Будучи ассистентом, она консультировала в Шамовской больнице отделение общей терапии и, как курица с цыплятами, ходила со студентами по палатам. Все группы старались попасть только к ней, и это вызывало ревность со стороны других преподавателей. Теперь же студентам без разницы, кто из преподавателей у них будет вести цикл. Что же до различных отчетностей, то у нее в столе – шаром покати. Если судить по нынешним официальным меркам, то она была бы худшим преподавателем. Как только заведовать нашей кафедрой стал шеф, она тут же перевелась на другую кафедру. Нам тогда по молодости этот ее поступок был непонятен.

Пока я перед аттестацией университета составлял методические разработки по циклу пульмонологии, окончательно отупел, но так и не понял, чем отличаются методические разработки, предназначенные для студентов, от методических разработок, предназначенных для преподавателей. Впоследствии при проведении практических занятий я в эти методички ни разу не заглянул. Они лежат от аттестации до аттестации университета в течение пяти лет в шкафу на полке мертвым грузом. Весь материал, который я излагаю студентам, у меня в голове, все примеры, которые я привожу студентам, взяты из практики. Зачем мне методички, когда в палатах клиники так много интересных больных – выбор для клинического разбора очень большой. Поскольку я не зажат методичками, то на каждом занятии, если передо мною сильная группа, импровизирую. Это разнообразит учебный процесс. Никакую методичку не подстроишь под клиническое течение заболевания у конкретного больного, здесь все индивидуально. Не зря же классик отечественной медицины сказал: «Схемы нужны плохим врачам».

Я как-то Салавата Зарифовича спросил:

– Как ты проводишь занятие с ординаторами?

– Я их спрашиваю: у кого есть интересный, непонятный больной, и мы проводим клинический разбор. Чтобы при ординаторах не пасть в грязь лицом, я должен хорошо ориентироваться во всех вопросах и не только терапии.

– А методички?

– Они если и нужны, то только для ограниченных людей. Знаний не хватает, чтобы их пополнять, я постоянно читаю в том числе и иностранную медицинскую литературу не отвлеченно, а по конкретным больным. Так лучше запоминается. Это же я советую делать и ординаторам. С годами у некоторых из них будет вырабатываться профессиональная память, – ответил он.

Между тем, по положению высшее учебное заведение лицензионной комиссией может быть не аттестовано, если на кафедрах учебно-методическая отчетность представлена не на должном уровне.

Перед приездом лицензионной комиссии приказом ректора в университете создается своя комиссия по проверке документации. В эту комиссию ректор включает самых занудных и педантичных профессоров. Для них смысл работы в бумажках. Комиссия ходит по кафедрам и проверяет, должным ли образом составлена та или иная отчетность. Чтобы ничего не упустить, они проверяют по списку.

– Журналы отработки пропущенных студентами занятий, будьте добры, представьте за последние пять лет, – говорит, к примеру, проверяющий.

Такого журнала у нас на кафедре нет, поэтому учебный ассистент Анна Валентиновна, изворачиваясь, отвечая ему, лукавит:

– У нас отработки преподаватели отмечают в учебных журналах, это во многом рациональнее и удобнее.

– Раз не представили, напротив этого пункта ставим минус, – говорит проверяющий и идет дальше по списку.

В ожидании аттестационной комиссии у нас на кафедре в самой большой учебной комнате, как для большого застолья, сдвигаются столы, на них стопками раскладываются ни разу не бывшие в употреблении новые папки с документацией. Они выглядят внушительно. Глядя на них, у нас на кафедре у многих преподавателей от гордости распирается грудь, с лица не сходит самодовольная улыбка, у меня же иные ассоциации. Я работал в участковой больнице, где в ходу был гужевой транспорт, и потому часто думаю: «Погрузить бы все эти бумаги на телегу и свезти бы их в самый дальний овраг за город на свалку – вот была бы польза!» Это я говорю о бумажках нашей кафедры, а из всего университета макулатуру нужно вывозить большегрузами.

Главное в нашем деле не то, что написано в твоей бумажке, а то, что у тебя в голове, свои знания ты должен передать студенту, чтобы из него получился толковый врач, ты должен, в ряду прочего, заставить его учиться, а не ставить ему автоматом зачет. Все остальное – к черту! Многие со мной, конечно же, не согласятся.

После того, как местная комиссия прошерстит все кафедры, созывается ученый совет. На нем председатель комиссии докладывает, на какой кафедре выявлены те или иные недостатки. С высокой трибуны кого-то поругают, кого-то похвалят и дадут наставления: к приезду лицензионной министерской комиссии все выявленные недостатки устранить.

Впрочем, все понимают, что по бумажкам университет отчитается. Их расплодить – большого ума не надо. На практике никто никогда не интересовался, что написано в каждой кафедральной бумажке. В ней можно изложить явную глупость, и возникают методички не из головы преподавателя, а механически они с чего-то списываются. Лицензионная комиссия физически не в силах перелопатить горы документации. Главное для всех, чтобы документация была и чтобы в ней было много исписанных страниц, и все в один голос говорят: «Чем больше – тем лучше!» Перед приездом комиссии не один месяц в университете все, словно душевнобольные, толкут воду в ступе. Впрочем, многие преподаватели и интерны, и ординаторы, которых в период подготовки к аттестации нещадно эксплуатируют, понимают, что занимаются пустым делом.

Руководство университета беспокоит другое: как отнесется лицензионная комиссия к тестированию студентов. Не нужно иметь большого воображения, чтобы представить, какой будет результат, если провести тестирование студентов честно. Удастся ли договориться! В этом вся фишка. Ибо по положению, если студенты показывают при тестировании слабые знания, то высшее учебное заведение также не аттестуется.

33

Наконец, к нам из Москвы фирменным поездом «Татарстан» приезжает вагон проверяющих. Помимо москвичей, в состав лицензионной комиссии, как правило, включают петербуржцев, а также представителей из периферийных вузов. Комиссию размещают в престижной гостинице или же в санатории. К обхаживанию комиссии в университете подходят очень серьезно, при этом исходят их того, что никто из гостей не страдает плохим пищеварением.

Проверяющие профессора – народ ушлый, каждый из них знает, что если он что-либо накопает, то рано или поздно сработает закон бумеранга: при лицензировании их вуза наверняка в комиссии будут казанцы. При желании они выявят еще больше, нежели они, недостатков.

При первом лицензировании университета, которое прошло более или менее спокойно, комиссия не выявила каких-либо серьезных недостатков, а вот при одной из следующих аттестаций, кое-кому пришлось поволноваться.

За восемь дней до лицензирования к нам на кафедру явился заместитель декана и сообщил о том, что с комиссией удалось договориться: тестирование студентов будет проходить по нашим тестам. Поэтому буквально в течение одного-двух дней нужно срочно подготовить десять вариантов тестов. В каждом варианте сто вопросов, итого тысяча вопросов. В каждом вопросе пять вариантов ответов, среди них студент должен выбрать единственно правильный ответ. Поскольку студенты будут тестироваться сразу по терапии, хирургии и акушерству, то кафедры терапии и хирургии должна подготовить по триста сорок вопросов, кафедра акушерства – триста двадцать. За оставшиеся дни до приезда комиссии необходимо было в типографии распечатать тесты и ознакомить с ответами студентов. Словом, предполагалось провести такое же тестирование студентов, какое проводится ежегодно перед государственными экзаменами, только по нашим тестам.

На кафедре, чтобы составить тесты, привлекли к работе студентов. Для этого дали им книги с наборами вопросов, составленные преподавателями московских вузов. Подобные книги москвичи выпускают примерно один раз в пять лет, и периферийные вузы их втридорога закупают. Это своего рода тоже бизнес.

Через два дня задание было выполнено и представлено в деканат. Еще через три дня тесты были отпечатаны в виде тонких книжечек.

Заместитель декана принес с чувством удовлетворения тесты на нашу кафедру с просьбой прогнать по ним студентов, чтобы они приобрели навык и не дай бог ничего при тестировании не перепутали.

У меня по пульмонологии в это время была сильная группа, и я протестировал студентов.

– Эталоны ответов, которые нам дали, в большинстве вариантов неверные, – сказали студенты.

Студенты тут же проверили ответы на вопросы по хирургии и акушерству – аналогичная ситуация. Было ясно, что второпях, то ли в деканате, когда корректировали электронный вариант тестов, то ли в типографии, все перепутали и на вопросы одного варианта дали ответы другого варианта.

Когда об этом узнал заместитель декана, то схватился за голову.

– Я многим тесты раздал, но никто мне ничего не сказал. Хорошо, что вы заметили несоответствие. А ведь мы студентам уже успели раздать неверные ответы на вопросы, – говорил мне в сердцах заместитель декана.

За два дня до приезда комиссии нужно было устранить путаницу и заново отпечатать тесты!

– Так давайте ничего не будем исправлять! Комиссия не будет в ответы вопросов вникать, – подал совет кто-то из преподавателей.

– Нет, что вы, если кто-то даже случайно сунется и обнаружит, что ответы на тесты неверные, то будет скандал. Будут говорить, что у нас не только студенты ничего не знают, но и преподаватели недалеко от них отстоят – безграмотно составили тесты и сами не знают на них ответы. Будем исправлять, – возразил заместитель декана, отвернулся и проглотил, чтобы предотвратить гипертонический криз, сразу несколько таблеток.

Впоследствии он говорил, что для того, чтобы управиться в срок, пришлось в течение двух дней работать день и ночь.

Студентам раздали новые варианты ответов и провели инструктаж в том смысле, что не следует правильно отвечать на все сто вопросов, а то все напишут тесты на пять. Это будет выглядеть неправдоподобно. Нужно, чтобы при ответах были и четверки и даже, пусть редко, но и тройки. Двоек, конечно же, не должно быть.

В свое время, когда наш шеф в составе лицензионной комиссии ездил в Санкт-Петербург аттестовывать медицинский университет, то по приезде, сдабривая свою речь матом, рассказывал:

– Петербуржцы нас хотели… Мы разрешили им протестировать студентов, используя домашние тесты, но они… перестарались: желая перещеголять москвичей, наставили своим студентам одни пятерки. Эту филькину грамоту мы сразу же послали… Говорим: не принимайте нас за дураков. В отчете должны быть не только пятерки, но и тройки. Они – ни в какую, словно не понимают, о чем идет речь. Тогда я пришел на группу – это у них вызвало чуть ли не шок, и сделал студентам опрос. Студенты везде у нас одинаковые. Я спросил у них, какие бывают тоны и шумы при ревматических пороках сердца… ничего не знают. После этого они пошли на попятную – отчеты по тестированию подкорректировали, хотя и после этого выставили студентам много пятерок и получился очень высокий средний балл.

Тестирование должно было состояться в десять часов. С небольшим опозданием на него явился представитель комиссии – профессор Самарского медицинского университета, мужчина среднего роста, лет пятидесяти, хорошо сложенный. Черты его худощавого лица были не совсем правильные, довольно крупные, временами мелькавшая улыбка на его лице выражала насмешку, взгляд серых глаз был небрежный.

Его сопровождали: проректор по учебной работе, декан, заместитель декана и наш шеф. Все они являли собой очень внушительный, неподкупный вид.

Приветствуя профессоров, студенты дружно встали. На первых рядах сидели отличники и хорошисты. «У некоторых умные лица», – присматриваясь к студентам, отметил про себя самарский профессор. Внешним видом студентов он остался доволен, встал за трибуну и произнес речь, в которой подчеркнул важность для статуса медуниверситета предстоящего тестирования.

Затем он попросил дать ему книжечки тестов и ответы на вопросы, не для того, чтобы проверить сложность вопросов, а для того, чтобы использовать готовые вопросы у себя на кафедре. Плановая аттестация медуниверситета должна была состояться через два года в их вузе, и он наверняка подумал: «Зачем изобретать велосипед, когда можно использовать чужой труд. У нас каждый, когда едет кого-то проверять, чего-нибудь из методической документации с собой привозит».

С удовлетворением положив тесты себе в папку, он дал команду, и ординаторы стали раздавать студентам варианты вопросов.

Когда каждый студент получил свой вариант вопросов, самарский профессор засек время и с мелькнувшей на его лице насмешливой улыбкой в сопровождении местных профессоров покинул зал. Последним выходил шеф. Он взглянул на учебного ассистента, поманил его пальцем, а когда тот быстро подошел, ему сказал:

– Сделайте средний балл по терапии четыре пятьдесят два.

– Ровно может не получиться, подогнать не так просто, можем немного ошибиться.

– Постарайтесь. Докажите, что не зря едите хлеб.

Самарского профессора между тем, повезли в Первую городскую больницу, которая тогда еще функционировала.

Здесь шеф не без хвастовства пустил собеседнику пыль в глаза, рассказывая о научных традициях и достижениях кафедры. Затем с дарственной надписью подарил ему написанную двадцать лет назад давно устаревшую, не представлявшую клинического интереса монографию «Неотложные состояния в клинике внутренних болезней».

Затем шеф повел самарского профессора по клинике и стал ему рассказывать, как сто лет назад ее построил купец-меценат Шамов, рассказал о том, что с той поры у нас в народе клинику называют не Первой городской, а Шамовской, показал шеф гостю и лекционный зал, заставленный в партере к приезду комиссии новыми стульями.

А тут уж и обед. Гульсина Мингазовна постаралась и во всей красе представила гостю особенности татарской кухни. Самарский профессор говорил, что он с утра плотно поел, но она, как клещ, вцепилась в него, держа за руку, и силком усадила-таки его за стол, говоря, что он не должен пренебрегать татарским гостеприимством. За тем, как Гульсина Мингазовна обхаживает гостя, шеф наблюдал с не сходившей с его губ улыбкой.

По ходу знакомства уже за столом профессора обменялись визитками, и даже договорились написать друг другу положительные рецензии на диссертации своих учеников.

Студенты между тем давно справились с заданием – долго ли перед каждым вопросом проставить номер ответа, если ответы у тебя в кармане. При этом двоечники, как правило, верно отвечали на все сто вопросов, отличники же были скромнее. Однако студентов раньше времени не отпускали – а вдруг самарский профессор заскочит. Но он больше не появился в зале, и, после того как студентов отпустили, их ответы стали проверять наши ординаторы и преподаватели.

После обеда желанного гостя, который был слегка навеселе, повезли из Первой городской больницы в РКБ – основную базу кафедры.

Здесь была запланирована встреча с заместителем главного врача по лечебной работе. Раиса Петровна – образованная, умная женщина, увидев перед собой неглупого человека, рассказала ему о диагностических возможностях клиники. При этом она не упустила возможности подпустить шефу шпильку. С хитрецой взглянув на него, она сказала, что кафедра помогает клинике в диагностическом и лечебном процессе. «Всего лишь помогает, а не определяет диагностическую и лечебную тактику», – с легкой пробежавшей по губам улыбкой подумал самарский профессор и мельком взглянул на часы.

Он понимал, что ему заговаривают зубы, с тем чтобы как можно меньше времени у него осталось на осмотр документации. В учебной программе, в расписании, в методичках, журналах успеваемости, в различных отчетах и планах при желании всегда можно найти погрешности.

Когда Раиса Петровна закончила длинную речь, самарский профессор ни о чем ее не спросил. Он посмотрел на шефа и обмолвился, что хотел бы ознакомиться с документацией кафедры. Но шеф, словно не понимая, о чем идет речь, повел его в операционную отделения нарушения ритма сердца и не упустил возможности похвастаться тем, что у нас студенты на цикле по кардиологии воочию видят, как на современном уровне проводятся операции по восстановлению ритма сердца.

Наконец шеф привел гостя в учебную комнату, где находилась документация, а сам удалился, ибо в документацию никогда не вникал и не смог бы ответить ни на один вопрос, который мог возникнуть при ее проверке.

Самарский профессор, как только шеф, неотступно следовавший за ним, покинул его, почувствовал облегчение и свободно вздохнул. Он увидел разложенные на шести столах стопками папки и с изумлением у порога остановился. Не зря шеф на кафедральном совещании о документации говорил: «Комиссию нужно задавить объемом. А уж что мы там понапишем – это не нужно по большому счету никому и никто в этом копаться не будет».

Анна Валентиновна представила гостю список разложенных по столам документов. Самарский профессор надел очки и долго его читал. Ведь его кафедре тоже при аттестации Самарского медуниверситета предстояло пройти через это, а он, как и наш шеф, тоже в документацию своей кафедры никогда не вникал и ничего в ней, не будучи буквоедом, не поминал.

– Сорок семь позиций. С каждым годом в министерстве плодится штат, а каждый новый чиновник порождает в среднем не менее четырех форм отчетности. Скоро у нас не будет времени заниматься делом, – произнес профессор, а Анна Валентиновна, промолчав, подумала: «На самом деле позиций больше, но некоторые документы мы не успели на должном уровне подготовить и в список не внесли».

Она подсунула гостю методичку для студентов по гастроэнтерологии. В ней говорилось про понос.

Профессор прочитал название методички и стал ее листать, бегло пробегая глазами по тексту.

«Отпечатанный на лазерном принтере текст, конечно же, скачали с Интернета; все с иголочки подготовлено к комиссии, и ни один студент эту методичку, подготовленную для меня, не читал и никогда не прочитает. Студенты у нас готовятся к занятиям по учебнику. Комиссия уедет и методичку положат в шкаф на пять лет до следующей комиссии», – подумал профессор и попросил показать ему учебную программу.

Учебная программа – основной документ. В ней прописаны темы практических занятий по всем циклам, темы лекций, которые читаются студентам в учебном году; прописано количество учебных часов, отпущенных на тот или иной цикл, на каждую тему и лекцию.

– У нас все есть, вот, пожалуйста, – сказала Анна Валентиновна и положила перед профессором учебную программу, утвержденную проректора по учебной работе, и заверенную гербовой печатью.

«Методология клинического диагноза», – прочитал профессор название первой лекции. «Интересно, о чем это и как можно об этом говорить в течение двух часов!»– подумал профессор и спросил:

– У вас имеются конспекты лекций?

– Конечно, – слукавила Анна Валентиновна.

По положению заведующий кафедрой должен читать не менее шестидесяти процентов лекций, но наш шеф читает студентам всего лишь две лекции по методологии диагноза и методологии лечения, и то не каждый год. Он считает, что его лекции «нечто!», и не упускает случая сказать об этом кому ни придется. Лекции на кафедре читают в основном доценты, и никаких конспектов лекций у нас на кафедре не имеется.

План лекций у нас имеется только для комиссии в учебной программе. На самом же деле его нет. На кафедральной доске вывешивался раньше план практических занятий, а плана лекций не было. А после капитального ремонта РКБ главный врач вообще запретил вывешивать на стенах какую-либо информацию. У кафедры не имеется даже для студентов доски объявлений, где бы можно было повесить расписание практических занятий. Студенты у нас не знают, идя на лекцию, кто будет ее читать и на какую тему. Лекции же у нас по терапии читаются один раз в неделю по средам. В понедельник, к примеру, Анна Валентиновна подходит ко мне и спрашивает: могу ли я на этой неделе прочитать лекцию. «А на какую тему?» – «Да на любую». – «По инфекционному эндокардиту пойдет?» – «Нормально. Студенты все равно ничего не знают».

– Покажите мне, пожалуйста, конспект лекции по методологии диагноза, – попросил профессор Анну Валентиновну.

– По методологии диагноза?

– Будьте добры.

– А конспекты лекций у заведующего кафедрой в кабинете в Первой городской, где вы были с утра, – вывернулась, не моргнув глазом, Анна Валентиновна.

Профессор посмотрел на нее пристально. Казалось, он прочитал ее мысли, и вновь по его лицу пробежала насмешливая улыбка.

Самарский профессор вспомнил как сегодня утром представитель министерства, наставляя членов комиссии на рабочий лад, сказал, что Казанский медицинский университет на хорошем счету, и намекнул, что при проверке не следует проявлять излишнюю формальность и ретивость.

«Конечно, при желании я мог бы что-либо накопать, но зачем, спрашивается, с точки зрения здравого смысла мне это нужно. Если я что-либо накопаю, то это в конечном итоге против меня же и обернется», – подумал профессор.

В это время в учебную комнату вошла ассистент кафедры – миловидная шатенка, которую подослал шеф, и, вежливо обращаясь к профессору, сказала, что машина ждет у входа. Сегодня по плану культурной программы всех повезут в Раифский монастырь.

Когда профессор покинул кафедру, Анна Валентиновна всем говорила:

– Мы полгода корпели над бумагами, а он всего лишь кое-чего посмотрел в течение двадцати минут и ушел.

– А что сказал? – спрашивали ее.

– Ничего. Судя по всему, он понимает, что это никому не нужно.

Следуя современным тенденциям, в последние годы руководство нашего университета – бумажные души – разработало рейтинговую систему оценки работы преподавателей. Теперь в конце календарного года каждый преподаватель отчитывается по всем разделам работы. За каждую бумажку он получает определенное количество баллов. Если баллов много, то плюс к окладу преподаватель получает небольшую доплату. Кафедры соответственно количеству баллов преподавателей располагаются в квартилях. Набрала кафедра большое количество баллов – попала в первый квартиль, не набрала – попала, к примеру, в четвертый квартиль. Кафедры, попавшие в первый и второй квартиль, получают небольшую денежную премию.

Казалось бы, чего проще выявить хороших и плохих преподавателей – для этого нужно собрать с потока отличников, раздать им вопросники относительно работы преподавателей и проанкетировать. Получится более или менее объективная картина. Но мало кого в университете интересует учебный процесс. Все озабочены одним – на чем бы сделать баллы. Для этого все методы хороши! К примеру, можно взять у знакомого директора школы справку, что вы прочитали школьникам старших классов цикл лекций о здоровом образе жизни. У знакомого главного врача можно взять справку, что прочитана лекция больным в каждой палате о вреде алкоголизма. За это по разделу «воспитательная работа» обладатель справки получает определенное количество баллов. Если же преподаватель будет добросовестно вести практические занятия и принципиально оценивать их знания, то за такую, отнюдь не легкую, «на нервах» работу ему никто не даст ни одного балла. Судя по справкам, почти все сотрудники нашей кафедры внедряют в практическое здравоохранение новые методы диагностики и лечения. Был даже случай, когда на ученом совете один из профессоров смежной кафедры выступил и сказал, что на нашей кафедре при отчете представлены «липовые бумажки», о новых методах диагностики в ревматологии.

В конце учебного года на кафедральном шеф резюмирует, кто из преподавателей набрал наибольшее количество баллов. В первом квартиле каждый год – дочери шефа и дочь ректора, я же – балласт кафедры.

34

Комиссия работала в университете в течение недели. В заключительный день в актовом зале состоялся открытый ученый совет. На нем присутствовали не только профессора, заведующие кафедрами, но были приглашены также все преподаватели, и в зале не было места яблоку упасть.

За трибуну встал председатель аттестационной комиссии – высокий, представительный мужчина, уже в годах. Он был лысоват, у него не лицо, а, как в народе говорят, ряшка, сонные глаза, толстая шея, большой живот и поставленный, как у большинства самоуверенных начальников, громкий голос.

Резюмируя выводы лицензионной комиссии, председатель, не торопясь, веско бросал в притихший зал слова. Внемля ему, преподаватели сидели как мышки. За столом президиума восседал наш ректор. Судя по всему, он знал то, что было известно очень узкому кругу людей и «разжевывал смысл жизни».

Рядом со мной в зале сидел доцент с кафедры хирургических болезней. В студенческие годы мы с ним учились в одной группе.

– Ты обратил внимание: комиссия не сделала ни одного даже мало-мальского замечания, – сказал он мне.

– И, видимо, неспроста, – ответил я.

– Сколько потрачено на аттестацию нашего вуза казенных денег – не счесть. И все на ветер!

– Если здраво рассудить, то можно было бы к нам подослать всего лишь одного, ну, максимум двух человек, которые привезли бы свои тесты и без мухлевки протестировали бы наших студентов. При этом сразу было бы видно, что собой представляет наш университет. Наша основная задача готовить для практического здравоохранения квалифицированных специалистов. А вот бухгалтерию следовало бы досконально проверить, уточнить, как тратятся немалые коммерческие деньги.

– Если бы наших подослали для проверки, то ничего бы не вышло – с нашими бы договорились.

– Тогда следовало бы подослать двух преподавателей из престижных иностранных университетов, а многих наших чиновников сократить. Конечно, иностранцам нужно положить значительно больший оклад, нежели нашим специалистам, но в конечном итоге, если радеть за дело, все десятикратно бы окупилось.

35

По традиции учебный год у нас заканчивается заключительным кафедральным заседанием. Сидим мы, преподаватели, в той же самой аудитории, где студенты сдавали по теоретической части государственный экзамен. Столы, за которыми отвечали экзаменаторам студенты, убрали в учебные комнаты. Вместо них в партере – сбитые в ряды стулья. Лекционный зал принял обычный вид. Здесь с сентября будут читаться лекции новому потоку студентов.

Вошел шеф, сел за стол и зыркнул на нас из-под очков рачьими глазами. Что за странная, магнетическая власть взгляда у него! Его губы сложились в жесткую складку. Было видно, что он чем-то расстроен. Все притихли.

– По результатам госэкзаменов у нас чуть ли не сорок процентов студентов сдали на красный диплом, двоечники тоже, как обычно, проскочили, – сказал он, сделал небрежный жест рукой и, рисуясь перед ординаторами, которые еще по молодости и неопытности не раскусили его, добавил: – У меня уж нет сил бороться с деканатом.

Он далее, не без хвастовства, поднимая имидж кафедры, перечислил все, многими уже забытые мероприятия, которые провела в течение года кафедра. По его словам выходило, что наша кафедра самая лучшая в университете, а все без исключения преподаватели имеют наивысшую квалификацию, на очень высоком уровне читают лекции и проводят практические занятия. При этом многие наши преподаватели принимали его слова за чистую монету и, глядя на него, пока он говорил, кивали, а между тем, если бы его речь прослушали неглупые, имеющие свое мнение студенты, то сказали бы: «Выпендреж!»

Выступление шефа с поддакиваниями преподавателей длилось не менее получаса. Затем он предоставил слово Анне Валентиновне.

– На следующий год к нам, так же, как и в этом году, придет пятнадцать групп студентов, все организационные вопросы, я думаю, мы решим в рабочем порядке, – сказала Анна Валентиновна.

Шеф, не понимая, как составляется расписание, и никогда в него не вникая, авторитетно произнес:

– Я думаю, на следующий год следует уменьшить на один день цикл по поликлинике и перенести этот день на циклы по пульмонологии, нефрологии и ревматологии.

– Циклы эти в расписании стоят не в одной строке – это практически очень трудно будет сделать, – мягко заметила Анна Валентиновна.

– А вы постарайтесь, все можно сделать, было бы желание.

– Я, конечно, постараюсь, но ведь наше расписание взаимосвязано с расписанием хирургов и акушеров-гинекологов. Мы в жестких рамках, их не раздвинешь, а учебная часть на изменение всего расписания по шестому курсу не пойдет, – заметила Анна Валентиновна.

В дискуссию вмешалось несколько преподавателей и началось бесплодное чесание языков. Наконец сошлись на том, что раз шеф сказал, то Анна Валентиновна расписание исправит, хотя наперед никто не знал, что из этого выйдет.

Все уже думали, что повестка кафедрального закончилась, но шеф вдруг нахмурился, и вновь его губы сложились в жесткую складку.

– Все уже знают, что на нашу кафедру студенты написали жалобу не ректору, а в правоохранительные органы, – не торопясь, произнес он, и его лицо стало словно каменным.

Все притихли, и слышно было через приоткрытую дверь, как нянечка везет по коридору каталку.

– Написали о том, что с них собирают деньги на прокорм преподавателей во время государственных экзаменов, но я никогда не поверю, чтобы они сами до этого додумались.

Шеф сделал паузу, пробежал взглядом по нашим лицам. Для него было важно, как каждый из нас относится к его словам.

– Написали с подачи нашего преподавателя, который находится сейчас среди нас.

Он многозначительно взглянул на меня, и не случайно. На протяжении многих лет я в жесткой к нему в оппозиции, к тому же я как-то высказал ему свое мнение относительно поборов со студентов, и он, конечно же, это запомнил.

Работать на кафедре под его началом мне тяжело, ибо мы совершенно разные люди. Добро, обличающее людей в зле, совершенно искренно принимается нашим шефом за зло. Милосердие, смирение, любовь представляются ему чем-то противным, возмутительным. Честолюбие, властолюбие, корыстолюбие, интриганство, хвастовство, гордость, гнев, месть – все это представляет в нашем шефе густой замес, но он маскируется, произносит речи о порядочности, долге, честности. Не умудренная опытом жизни глуповатая молодежь принимает его слова за чистую монету.

С тех пор как он стал заведовать кафедрой, ее покинул почти весь прежний преподавательский состав – последним Салават Зарифович, очередь за мной. На место опытных преподавателей пришла со школьной скамьи молодежь, и каждого из них шеф, прежде чем взять к себе на кафедру, промерил своей меркой. Для них заведующий кафедрой – свой человек, авторитет. Под его началом они словчили диссертации и многим в карьере обязаны ему.

Наш шеф не глупый человек, но от его порой даже умных речей мне на сердце становится тяжело, вокруг него такая аура, что общение с ним мертвит, выедает душу. Только в случае крайней необходимости я захожу к нему в кабинет.

– Никто деньги студентов не присвоил, все пошло на стол, – продолжил шеф и далее не по бумажке сказал, что с каждого студента на прокорм преподавателей во время госэкзаменов собирали по триста рублей, причем тридцать пять студентов встали в позу и денег не дали. Далее шеф сказал, сколько всего денег собрали и сколько на что пошло по раскладке.

Справку эту ему, стало быть, представила старшая дочь. Она преподает на нашей кафедре студентам ревматологию.

Раньше за питание преподавателей во время госэкзаменов, у нас на кафедре отвечала Гульсина Мингазовна, но в последние два года шеф эту работу перепоручил своей старшей дочери. Гульсине Мингазовне студенты приносили для стола уже купленные на рынке или в магазине напитки и продукты. Теперь же студенты стали вносить «взнос» деньгами.

Преподаватели кафедры слушали шефа молча, никто на него не смотрел и чем больше он говорил, тем все ниже и ниже все опускали головы, а я, глядя на шефа подумал: «Что ни говори, а глядя на некоторых наших профессоров, невольно подумаешь, что В. И. Ленин в свое время не без оснований в беседе с А. М. Горьким известным образом прошелся по интеллигенции».

Шеф закончил говорить. Наступило тягостное молчание.

Тут встает Анна Валентиновна и, обращаясь к шефу, говорит:

– Мы по вашему поручению провели расследование: опросили на потоке студентов и преподавателей с других кафедр, у которых дети закончили в этом году лечфак, и выяснили, что нити идут не к преподавателям нашей кафедры, а в деканат. У вас в университете много доброжелателей.

По лицу шефа пробежала тень. Он в уме в очередной раз прокрутил, кто же это ему «удружил».

– Ну, хорошо, – сказал он, полагая, что принародно обсуждать эту тему в дальнейшем не целесообразно – и без того по университету идут сплетни.

После паузы он изменившимся голосом с чувством добавил:

– Но этого я так не оставлю.

На этом закончился на нашей кафедре очередной учебный год.

Что же до жалобы студентов в правоохранительные органы, то ее, надо полагать, не без участия ректора замяли.

Примечания

1

Возможно, господа профессора, прочитав роман, с обидой выскажут мне упрек в том, что я слишком уж требовательно подхожу к описанию изложенных в романе событий; что не учитываю человеческих слабостей, что описания мои тенденциозны и не лишены субъективизма. В ответ на это я позволю себе сослаться на великий авторитет А. С. Пушкина, который в тридцать первом письме к князю Вяземскому писал: «Никто так не любит, никто так не знает, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно писать о себе. Не лгать можно; быть искренним – невозможность физическая. Перо иногда становится, как с разбега, перед пропастью, на том, что посторонний прочитает равнодушно». (Прим. автора).

Content

Рустем Юнусов
То ли свет, то ли тьма

Я не сгущал в романе краски

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Часть II

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Примечания