Курт Циммерман

ТАИНСТВЕННАЯ НЕЗНАКОМКА

С глубоким уважением к памяти Ильзы Штёбе

— стойкой коммунистки, неутомимой разведчицы,

женщины, достойной любви

МАТЬ

Молодая женщина торопливо идет по ночному Берлину. Это скопище домов, улиц и площадей называется столицей рейха, но блеска, свойственного столице, здесь нет. Мертвыми глазами темных окон уставились в ночь дома. Неживая тишина повисла в каменных колодцах дворов. Молодая женщина слышит лишь стук своих каблучков, ощущает беспокойные толчки сердца и ускоряет шаги. Она не хочет, чтобы ее видели, поэтому рада, что улицы безлюдны в этот час. Но вместе с тем ей, как ребенку, страшно в неуютной темноте города, и она высматривает запоздалого прохожего, влюбленную парочку — любое живое существо.

Она давно привыкла к одиночеству. Большую часть времени она бывает одна и не боится ни темноты, ни тишины. Ее тревожит неуверенность в предстоящем. Кажется, все тщательно продумано и подготовлено. Но все ли? Она знакома с его величеством Случаем — он уже не раз пытался перечеркнуть ее планы. А что, если мама, несмотря на воздушную тревогу, не спустилась в бомбоубежище? «Мама очень изменилась за последнее время, — думает молодая женщина. — Я это сразу заметила. Она совсем не умеет притворяться. А тем более если нервничает. Может быть, она почувствовала, что я увидела в ней эту перемену, эту неуверенность?»

«Мама, ты считаешь, что я должна заранее предупреждать тебя о своих визитах? Если это для тебя так важно, я буду впредь строго придерживаться дипломатического протокола. Я умею вести себя во время визита, ваше превосходительство. Когда соблаговолите, всемилостивейшая госпожа мама, снова дать вашей дочери аудиенцию? Каких предписаний в одежде прикажете придерживаться верноподданнейшей посетительнице? Согласитесь ли принять верительные грамоты и презенты?»

Мама тогда смеялась, она приняла шутку дочери. Почему же Хильду не покидает чувство, что не все в порядке? Мама хотела что-то скрыть! Ее поведение очень удивило Хильду.

«Нет, Хильда, пожалуйста, не заходи ко мне в комнату!»

Конечно, на вход в комнату матери и раньше был наложен запрет, да и не только на это. Молодая женщина мысленно переносится в детские годы.

«Эй, Хильда, нечего шарить по шкафам, а по кладовой тем более! Если не будешь слушаться, он очень рассердится!»

Рассердиться должен был Дед Мороз! Мама не знала, что даже самые укромные ее тайники были известны Хильде. Девочка уже тогда была очень наблюдательной. Тогда, задолго до войны… Эта игра с прятаньем подарков происходила каждый Новый год.

Теперь весна. Что же понадобилось скрывать от нее маме весной 1940-го?

— Стой! Не двигаться! — Возникшая из темного проема ворот фигура в военной форме преграждает ей путь.

— Я живу тут неподалеку, господин полицейский!

— После объявления воздушной тревоги вам следовало спуститься в ближайшее убежище, известно вам это, фольксгеноссин?

Рядом с полицейским появляется человек в гражданском костюме:

— Вы что, не слышали сигнала тревоги?

— Слышала, господин комендант убежища!

Человек в гражданском подходит ближе и, узнав ее, сразу сбавляет тон:

— Это вы, фрейлейн Гёбель? На улице, в такой поздний час!

— Служба! Я не могла уйти раньше, господин Ломайер.

— Хотите повидаться с матерью? Заходите же быстрее в дом. Хайль Гитлер, фрейлейн Гёбель!

Молодая женщина торопливо уходит. Она слышит, как за ее спиной комендант местного убежища ПВО объясняет полицейскому:

— Все в порядке, Эмиль. Это Гёбель, она работает в министерстве иностранных дел.

Хильда Гёбель прибавляет шаг. Миллионы людей в большом городе ждут окончания воздушной тревоги, а она боится этого.

Вот и маленький табачный магазин. Здесь она каждую субботу покупала отцу три сигары марки «Егерштольц». В булочной на углу в течение многих лет исчезала львиная доля ее карманных денег. Нигде больше не пекли таких вкусных ромовых баб.

Наконец она подходит к дому. После смерти отца мама получила здесь квартиру на третьем этаже: кладовая, кухня и комнатка с окнами во двор. Несколько лет эта кладовая была царством Хильды, которое она делила с братом. Именно сюда и идет сейчас Хильда. Необычное поведение и неуверенность матери во время ее последнего прихода не давали Хильде покоя. Она должна выяснить, в чем тут дело.

Поэтому она, прежде чем идти к матери, назначила свидание в маленьком кафе возле парка Гумбольдта. Ее кавалер был немолод, но чрезвычайно внимателен. Он преподнес ей букетик первых весенних цветов. Официантка ничуть не удивилась тому, что парочка все время о чем-то нежно шепталась.

— Ты права, Хильда. Дело в том, что в квартире твоей матери скрывается беглец. Это человек, которого мы считали пропавшим без вести.

— Но почему она мне не сказала? Почему моя мать мне ничего не сказала?

Пока они шепчутся, Тео внимательно оглядывает посетителей кафе.

— Понимаешь, что это означает, Тео? Это означает, что мать не доверяет собственной дочери!

— А если она просто соблюдает правила конспирации?

Хильде ясен намек, означающий дружескую критику.

Успокаивающим движением Тео обнимает ее за узкие плечи. Он наклоняется к ней и слышит ответ:

— Но ведь нет правила без исключения. Я же ничего не прошу для себя, я хочу только помочь!

— Успокойся и выпей наконец свой кофе. А потом мы выйдем на воздух. Нас ждут последние лучи весеннего солнца.

В парке Гумбольдта парочка выбирает широкие дорожки, избегая укромных уголков. Быть замеченными другими гуляющими — значит своевременно их увидеть. Они идут под руку. Хильда Гёбель внимательно слушает, что спокойно и деловито рассказывает ей спутник. Только его настороженный взгляд выдает в нем не просто влюбленного.

— Отто в последний момент предупредили. Кто — мы не знаем. Его хотели схватить, но он успел скрыться. Они опоздали буквально на несколько минут. Он ничего не сообщил нам о себе. Должно быть, его явка провалена, но он вовремя это заметил и избежал ловушки. Потом исчез, словно пропал с лица земли. И только когда ты сказала о странном поведении твоей матери, мы вспомнили, что он прежде работал с твоим отцом. Мы проверили — твоя мать прячет его у себя.

— Вот почему она недовольна моими внезапными визитами, вот откуда ее нервозность!

— Она же не могла знать, как ты себя поведешь в этом случае!

— Моя мать… — Хильда замирает. Ее глаза широко распахиваются. Бледные щеки покрываются болезненным румянцем. — Стало быть, моя мать считает меня доносчицей!

— Но ты работаешь в министерстве иностранных дел!

— Тео, ты мог бы заподозрить меня в чем-нибудь плохом?

— Но я же тебя знаю!

— А моя мать?

— Никто не должен знать, чем ты занимаешься в действительности, даже твоя мать. Иначе ты погибнешь.

— Значит, я должна смириться с тем, что она считает меня предательницей? Значит, я должна равнодушно смотреть на то, как моя мать боится меня, стыдится, что у нее такая дочь? Тео! Ты что, не понимаешь? Ведь речь идет о моей матери!

— Речь идет о твоей безопасности!

Хильда Гёбель всем корпусом поворачивается к спутнику и смотрит ему в глаза:

— Да, я помню о своем задании. Но могу ли я желать безопасности такой ценой? — Спокойно, почти безучастно она отворачивается в сторону.

Но Тео, который держит руку Хильды, чувствует, как ее охватывает волнение. «Откуда у этой девочки такое самообладание? — думает он. — Другие женщины в подобной ситуации вышли бы из себя, стали бы плакать или кричать».

— Тео, я знаю, что делаю. Десять лет меня не покидает чувство страха. Я понимаю, что такое опасность. Моя мать ходит по краю пропасти и не подозревает, что будет, если Отто найдут у нее. Тео, я подчинюсь любому решению. Но я не хочу ценою жизни другого человека обеспечить себе безопасность.

— Ты считаешь, что мы этого хотим? Мы поможем Отто. Он должен исчезнуть из квартиры твоей матери так, чтобы даже она не знала, как и куда он делся. Если проклятые ищейки нападут на след, то им будет нетрудно через твою мать выйти на тебя. Поэтому никто, даже твоя мать, не должен знать, что ты замешана в это деле. Отто исчезнет и будет переправлен в безопасное место. Ты ничего о нем не слышала, никогда его не видела, вообще не подозреваешь о его существовании.

— Кто заберет его из квартиры?

— Это единственная трудность. Там не должен появиться кто-либо чужой и уж тем более никто из тех, за кем следят. Нам нужен человек, появление которого в квартире было бы обычным делом.

Напряжение отпускает Хильду Гёбель. Чуть заметная улыбка делает ее лицо еще привлекательней.

— Дочь идет навестить свою мать. Что может быть обычнее?

— Но мать не должна догадаться об этом посещении.

Хильда кивает. Она рада, что может помочь, и понимает, что о ее помощи никто не должен знать. Пусть мать по-прежнему сомневается в своей дочери. Если беглец исчезнет, она получит новую пищу для недоверия. Но опасность отступит.

— Что я должна делать, Тео?

Почти бесшумно молодая женщина крадется вверх по лестнице. Ей знакома здесь каждая ступенька. Ни один ключ не повернется в замке, ни одна дверь не скрипнет. Она внимательно оглядывает небольшую прихожую. Чемоданчика, который всегда стоит здесь, собранный на случай воздушной тревоги, нет на месте. Значит, мама спустилась в бомбоубежище. В кухне пахнет капустой. Этот запах напоминает Хильде о давно ушедших годах.

Пахнет капустой. Так всегда начинались праздники, С этого дня Хильде не разрешалось открывать большой шкаф в комнате. Там спрятаны подарки. Мама рассказывает о Деде Морозе. Она утверждает, что видела ночью старика с большой белой бородой. Он пришел из леса и принес подарки. Отец протестует. Он прокручивает через мясорубку капусту, много капусты: ведь в праздник все должны как следует наесться. Попутно он читает своей маленькой дочке целую лекцию:

«Хильда, малышка, что дает тебе мама, когда отправляет в магазин колониальных товаров? Она дает тебе деньги. А владелец магазина господин Вайсгербер — что он требует с тебя, если ты хочешь что-то купить? Он требует с тебя деньги. Тебе случалось когда-нибудь получить у него сахар, муку или маргарин бесплатно, даже если Новый год уже на дворе? Нет, моя девочка, без денег ничего не получишь ни от хозяина магазина, ни от базарной торговки, ни от молочника, ни от Деда Мороза. Подарки, которым ты так рада, купили мы с твоей матерью. Мы заплатили за них деньги, за которые нам пришлось немало поработать. Да, в этом прекрасном мире все обстоит именно так. И он не станет лучше от сказок и красивых историй».

Хильда знает, что последует за этим. Мама скажет: не порть ребенку праздник! А отец будет сердиться. Ручка мясорубки начнет крутиться энергичнее, куча капусты станет еще больше, и следующая речь будет обращена уже к матери. Но Хильда не желает ее выслушивать. У нее предпраздничное настроение, и она уже по горло сыта поучительными проповедями старших. Поэтому она решает вмешаться:

«Мне все равно, кто принес подарки. Они мне все очень нравятся: и вязаные варежки, и пуловер, и мохнатая шапка. Тебе долго пришлось с ними повозиться, мамочка?»

«Можешь себе представить! Но откуда ты знаешь?.. Ты что, опять?..»

Мать застывает в изумлении. Поток капусты иссякает. Отец улыбается. Совсем чуть-чуть, едва заметно. Хильда его знает, с этой стороны ей ничего не угрожает. Но что сделает мама?

«Фридрих! Твоя дочь шарит по нашим шкафам!»

Ого, дело, кажется, принимает дурной оборот! Если мама говорит отцу «Фридрих», то в воздухе начинает пахнуть грозой, а скоро ударит и молния. Папа, на помощь! Пусть даже с длинной поучительной нотацией!

Отец словно читает мысли дочери. Он грозит Хильде пальцем, направляется к матери и обнимает ее:

«Не надо так волноваться, Эльза. Лучше взгляни на календарь. Сегодня 23 декабря 1925 года! В мае нашей любопытной дочери исполнилось четырнадцать. Она уже видит, слышит и понимает больше, чем нам бы порой хотелось. Ты думаешь, она будет меньше радоваться подаркам оттого, что узнала о них заранее?»

«Дорога ложка к обеду», — протестует мать, но громовые раскаты исчезли из ее голоса.

«Елки в магазинах и лавках Берлина были украшены уже три недели назад. А ты даешь себя провести, позволяешь себя убаюкать Ламетте и Энгельсхаару, в то время как весь мир раскалывается на части. Раз в году ты веришь в небесную справедливость. Приходите ко мне, дети! Посмотри на нашего любопытного ребенка. Она разгадала сказку про Деда Мороза. И что же? Разве ты любила бы ее больше, будь у нее лицемерно-благочестивый взгляд и лживые притчи на губах? Ей нужно только своевременно сориентироваться в жизни. Эльза, этот любопытный нос весной будет отмечать свое пятнадцатилетие. Я надеюсь, она очень внимательна, когда говорят о том, что ожидает в жизни ребенка из рабочей семьи. Я также хотел бы, чтобы она восприняла наши принципы и образ мыслей, чтобы этот день стал для нее настоящим праздником. Дорогие родственники, друзья и знакомые захотят посидеть за накрытым столом. Кто напечет им пирогов? Ты или Дед Мороз? Слава богу, что инфляция уже позади. Но и два года назад, когда ей было двенадцать, Хильда понимала, что к чему. Понимала в эту «прекрасную пору детства», сколько стоил кусок хлеба».

Капуста, Новый год, детство, беспечность, родительский кров, мать, отец — отец с его длинными речами и историями, отец, который прокручивает капусту и курит свою праздничную сигару… И сейчас здесь снова пахнет капустой и сигарами. Отец вот уже четыре года как умер, мама не курит. Почему же здесь пахнет дымом? Отто!

Мимолетное путешествие в прошлое окончено. На первый план выступает настоящее. Дверь в кладовку прикрыта. Хильда Гёбель стучит. Никто не отвечает, Полная тишина.

— Откройте, пожалуйста. Я знаю, что вы здесь. Я знаю, кто вы. Откройте и выслушайте меня. Я Хильда Гёбель, дочь…

В замок вставляют ключ, поворачивают его, и дверь открывается. Человек выходит из своего убежища. Он делает шаг навстречу Хильде, внимательно, испытующе оглядывает ее и тихо произносит:

— Так, значит…

«Подумай, что будет, если твоя дочь заметит! Ведь она работает в министерстве иностранных дел. Она обязана сообщать о каждом противнике режима. Эльза, хоть ты и говоришь, что твоя дочь не нацистка, но она работает у Риббентропа. Я знаю, ее отец был настоящим товарищем, на которого можно было положиться. Ты думаешь, Фриц допустил бы, чтобы она там работала? Ты говоришь, твоя дочь не предательница. Эльза, человека формирует среда. Там, где работает твоя дочь, выдать беглеца не называется предательством. Это называется исполнением долга, героическим поступком, немецкой верностью, поведением по принципу: «Фюрер, прикажи — и мы последуем за тобой!» Эльза, я должен уйти отсюда, пока она ничего не узнала. Ты прячешь врага государства, а твоя дочь работает на это государство. Конечно, вы воспитывали вашу дочь иначе. Ты говоришь, что знаешь свою дочь? Кто способен до конца понять человека? Даже мать не может заглянуть в сердце и разум своего ребенка. Если мы переживем Гитлера с его войной, мы начнем все с самого начала, станем опять учить наших детей быть добрыми и человечными. Теперь же мать должна примириться с мыслью, что ее собственная дочь…»

— Так, значит, вы все-таки заметили, — говорит человек и глазами ищет за ее спиной полицейских.

Хильда понимает, что происходит сейчас в его душе. Но у нее слишком мало времени для объяснений, поэтому она пытается улыбнуться, протягивает ему руку.

Он удивленно смотрит на нее:

— Ваша мать знает о ваших намерениях?

— Нет, она даже не подозревает, что я здесь. И она не узнает этого.

Человек вздрагивает.

— Пожалуйста, поймите меня правильно. Я хочу вам помочь.

Человек, видно, не может решиться.

И лишь теперь Хильде удается найти верный тон:

— Мой отец много рассказывал о тебе, Отто.

— Так вы… ты не из тех?

Она только кивает, и он верит ей.

— Живо собирайся, Отто. У нас мало времени. Когда мы уйдем, в квартире не должно остаться ничего, что говорило бы о твоем присутствии.

Отто, гонимый, преследуемый человек, чувствует угрызения совести. «Во что же они нас превратили! — думает он. — Почему мы подозреваем предательство даже там, где должны доверять?» Он крепко обнимает Хильду:

— Твоя мать будет рада.

Она ничего не должна знать. Понимаешь, знать такие вещи опасно. Отто, пожалуйста, быстрее. — Она торопит его, чтобы отогнать от себя мысль о вопрошающих глазах матери.

Отто собрал свои немногочисленные пожитки и теперь складывает их в портфель. Кажется, его занимают те же мысли.

— Что скажет твоя мать, если я просто возьму и исчезну? Я понимаю твою предусмотрительность, это просто внимание, забота о ней, но поймет ли она?

— Она поймет это позднее, когда у нас будет время обо всем поговорить.

Хильда Гёбель ведет беглеца по темным улицам. В небе гудят моторы невидимых самолетов. Улицы кажутся вымершими. Даже шпики, сыщики и доносчики заползли в свои норы.

Вот наконец и место встречи. Для долгого прощания пет времени. Отто обнимает Хильду, крепко жмет ей обе руки. Дальше по ночным улицам его поведет уже другой.

Человек исчезает в лабиринте большого города, недосягаемый для тех, кто его ищет. Он влился в ряды единомышленников, которые не хотят быть гонимыми и гонителями. Они ведут свою борьбу, чтобы наступило время, когда люди будут друг другу просто соседями, коллегами, товарищами и когда на улицах можно будет петь: «Братья, соединим наши руки» и «Вперед! И не забывайте, в чем наша сила».

Сейчас на улицах города властвует волчья стая. Их песни еще звучат в ушах: «Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра…»

Воющий звук сирены разносится над городом, оповещая об отбое воздушной тревоги. Это как обрыв киноленты: все, что совсем недавно замерло, оживает снова.

Эльза Гёбель быстро выходит из убежища. Ее не интересует болтовня с соседками, у которых каждый налет вызывает назойливое любопытство и жажду сочувствия. Кажется, нигде не бомбили, по крайний мере в их квартале.

Фрау Гёбель только тогда сможет испытать чувство облегчения, когда закроет за собой дверь квартиры.

Условным стуком она стучится в кладовую, ждет, сердится, что не открывают, распахивает дверь сама, и ужас сковывает ее члены. Отто нет. Отто исчез! Где он? Его схватили? Почему же не подождали ее? Разбитая, словно после изнурительного труда, испуганная, беспомощная, женщина опускается на стул. «В чем же моя ошибка?» — думает она. Убежище было вполне надежным. Никто ничего не заподозрил. Никто? Тогда почему Хильда задавала ей такие странные вопросы? Почему в последнее время она приходила чаще, чем обычно? Было ли это просто заботой об одинокой матери или она догадалась о чем-то? Она прекрасно ориентируется в квартире. Кладовая несколько лет была ее территорией. Теперь она пуста. Где же Отто? Может, сюда приходила Хильда? Кто здесь был? Что они сделали с Отто?

Следующей весной Эльзе Гёбель будет уже пятьдесят.

Ее дочь стала журналистом-международником, с 1933 года живет отдельно, несколько лет до осени 1939 года провела в Варшаве. Сын, как и все юноши в Германии, был вы-нужен надеть военную форму. Со времени польской кампании он числится без вести пропавшим. А в тридцать шестом мужа принесли домой с работы. Ей сказали, что это «несчастный случай на производстве». В несчастный случай Эльза не верила, но с тех пор она живет одна. Жительница Берлина, симпатичная, подтянутая, с умными серыми глазами, нежными губами и модной прической, она следит за собой, насколько позволяют ей ее средства и ограничения военного времени. У нее есть поклонники среди коллег по работе, но настоящего друга нет. Она общительна, любит поболтать — так считают коллеги. Ежедневно проводит по нескольку часов за своим почтовым окошечком, все видит, все слышит, обо всем размышляет.

Эльза Гёбель мучительно раздумывает: «Почему бы мне просто не спросить свою дочь? Ведь она моя дочь, на кого бы она ни работала! Раньше между нами никогда не было тайн!»

«Как прошла ваша поездка на периферию, Хильда?»

«Великолепно, мамочка! Крестьяне вовсе все такие ограниченные, да и батраки тоже. Все страдают от мирового экономического кризиса. Они согласились с нашими аргументами».

«И скольких же вы завербовали для своей партии?»

«У тебя не совсем правильное представление, мамочка. Сначала мы должны были только вызвать их на разговор. Бруно был просто великолепен! Симпатии всех были на его стороне».

«Бруно?»

«Да, он даже вступил в спор с жандармом, и тот разрешил нам продолжать».

«Бруно и тебе?»

«Там была вся наша группа. Мы поделили между собой деревню. На каждых два человека пришлось по две-три усадьбы и бедняцкие лачуги».

«И ты была с Бруно?»

«Он у нас самый умный, но может замечательно притвориться простачком и так вызвать собеседника на откровенность. Я у него многому научилась».

«У Бруно?»

«Да, мамочка, он великолепен!»

«Ну и?..»

«Он мне нравится, мама».

«Ваша поездка продолжалась с вечера субботы до утра понедельника?»

«Ты же знаешь, как это важно, мама! Нам дорог каждый голос для протеста против постройки тяжелого крейсера».

«Ну конечно, уж если моя семнадцатилетняя дочь разъезжает ночами для сбора голосов, то господин рейхсканцлер Мюллер и бюрократы из СДПГ обязательно проявят благоразумие и откажутся от крейсера».

«Папа тоже ездил из-за этого. И Бруно говорит…»

«Приведи-ка как-нибудь своего Бруно, я хочу с ним познакомиться».

«Вот и Бруно то же самое говорит».

«Что?»

«Что он хочет познакомиться с родителями своей невесты».

Мама тогда быстро опустилась на стул. К концу недели она стала уже матерью невесты.

Сама же невеста стояла перед ней и рассказывала: о Труде Тетцлафф, замечательной хозяйке усадьбы «Дойчес Хаус» в Гревенитце, о прелестной крестьянской мебели и мягких постелях. Хозяйка ни за что не соглашалась, чтобы они ночевали на сеновале. От сеновала и мягких постелей Хильда снова перешла к большим и малым проблемам агитации. Она рассказывала об ароматных пирожках со шпиком, о нищенских лачугах бедняков, о представителях типичного немецкого кулачества и замечательных ребятах из Коммунистического союза молодежи Германии, о красоте летнего пейзажа, о базарной площади и снова о Бруно, об опасных эпизодах политической работы и о большой любви, превратившей семнадцатилетнюю девушку в молодую женщину.

Эльза Гёбель смотрела на свою дочь, Она понимала, что Хильда не может всю жизнь принадлежать только одной ей. И она глубоко спрятала печаль в своем сердце, потому что вместе с дочерью радовалась ее счастью, радовалась тому, что допущена в мир ее переживаний, что их связывает обоюдное доверие и нет тайн друг от друга.

«Приводи своего Бруно, девочка. И помни: ты всегда можешь довериться своей матери».

Эльза Гёбель сидит на стуле в пустой квартире. Она не знает, хочет ли, чтобы дочь была сейчас с ней. Может, Хильда сегодня все расскажет сама? Хватит ли у нее мужества довериться матери? Да и существует ли еще между ними доверие?

Ни полицейские, ни гестаповцы не появились. Может, Отто ушел сам? Может, она напрасно обвиняет во всем свою девочку? Эльза Гёбель сидит одна. Страх и напряжение постепенно проходят. Эльза плачет. Она не знает свою дочь, она ничего о ней не знает…

КОЛЛЕГИ

Канцелярия министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа находится на Вильгельмштрассе. В распоряжение сотрудников министерства предоставлены прекрасно оборудованные помещения. По виду и качеству мебели можно судить об общественном положении хозяина. На втором этаже, в большом помещении, обставленном просто, но с изысканным вкусом, расположился министериальдиректор[1] доктор Рюдигер Детлеф фон Вейден. Это чиновник для особых поручений, он подчиняется непосредственно министру. Но всем, даже уборщицам в министерстве, известно, что всегда улыбающийся начальник отдела осуществляет связь министерства со службой безопасности. Его подлинные хозяева — рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер и государственная тайная полиция.

На ежедневной утренней летучке перед началом рабочего дня сегодня оживленнее, чем обычно.

Доктор фон Вейден испытующе оглядывает своих подчиненных:

— Я позволю себе еще раз напомнить, господа, что, если кто-либо желает сменить место службы, я не буду чинить препятствий. Выбирайте: испытание на поле боя или работа на оружейных заводах. Для энтузиастов могу предложить длительное пребывание в уютном концлагере. Пора положить конец распущенности! Уже четвертый раз за этот год я получаю сообщения о товарищеских вечеринках, которые проводятся в служебных помещениях. Учитывая наличие спиртного, а также присутствие некоторых секретарш и прочих услужливых дам, будет уместнее назвать эти вечеринки ночными оргиями. Господа, фюрер не щадит своих сил для дела укрепления великого рейха, немецкий народ ведет титаническую борьбу за свою судьбу и безопасность германского жизненного пространства, а в нашем учреждении есть лица, которые превращают по ночам министерство иностранных дел в бордель!

Начальник отдела делает небольшую паузу, оглядывает своих покорных слушателей и затем спокойно и деловито продолжает:

— Через три дня я должен знать имена тех, кто принимал в этом участие. И не только имена! Их образование, окружение, друзей, знакомых, родственников. Проявите бдительность, друзья мои, просветите их насквозь рентгеновскими лучами! И тогда мы будем знать наверняка, просто ли это легкомысленные типы или сознательно действующие враги. До тех пор, пока я занимаю это место, я не допущу саботажа! Сегодня понедельник. В четверг жду ваших подробных сообщений. Благодарю вас, господа, вы свободны. Господин Паульзен, останьтесь!

С небрежно-элегантным поклоном или по-военному щелкнув каблуками, референты, дипломатические и правительственные советники покидают помещение.

Советник посольства доктор Вильгельм Паульзен руководил в министерстве иностранных дел информационным бюро. На ночных сборищах могли присутствовать многие из его сотрудников.

— Кто? — спрашивает фон Вейден, доверенное лицо СД. — К вам стекаются новости со всего света. Кто черпает сведения из такого источника, тот информирован лучше, чем наш шеф! Я хочу знать, кто участвовал в этих развратных сборищах. Где ваше слабое место? У вас работают дамы, чьи мужья находятся на фронте? Или молодые одинокие бабенки, легко поддающиеся на всякие глупости?

Доктор Паульзен некоторое время размышляет. Он уже сам взял на заметку нескольких работающих под его началом женщин, которые могли бы пойти на небольшое приключение.

— У семи моих сотрудниц мужья на фронте. Но из них лишь три хорошенькие.

— Не полагайтесь только на свой вкус, Паульзен, проверьте всех!

— И еще есть несколько симпатичных одиноких.

— Вы кого-нибудь из них подозреваете?

— Малютка Беерманн всегда очень хорошо одета. Пожалуй, слишком хорошо для своей зарплаты.

— Кто еще?

— Госпожа Пфайфер меняет своих поклонников, как господин рейхсмаршал свое обмундирование.

— Проверить, всех до одного проверить, — требует начальник отдела, — По вашим словам, у вас там настоящий дом терпимости. Ну а порядочные сотрудницы есть?

— Фрейлейн Гёбель. Она отвергает все попытки ухаживания, не гонится ни за экстравагантностью, ни за удовольствиями. Всегда корректна и услужлива. За нее я готов положить руку в огонь.

— Закажите сначала асбестовые перчатки. Мы не можем позволить себе быть излишне доверчивыми, Паульзен. Я хочу, чтобы были проверены все без исключения, даже ваша корректная Гёбель, понятно?

Доктор Паульзен держится бодро и приветливо. Во всех комнатах информационного бюро уже шепчутся;

— Шеф вмешивается в наши дела. Наверное, ему просто завидно, что его не пригласили.

Хильда Гёбель работает в одной комнате со специалистом по Ближнему Востоку. К шефу ее приглашают одной из первых.

Доктор Паульзен оглядывает ее и думает; «Я все же нахожу ее простушкой, даже немного скучной, хотя она и неплохо выглядит. Фигура первоклассная. Но фрейлейн, конечно, не присутствовала на вечеринке, так что вряд ли поможет мне выявить действительных участников».

— Над чем вы сейчас работаете? — спрашивает он Хильду с дружеским интересом.

— Я анализирую сообщения газет нейтральных стран.

По ним можно сделать вывод, поддерживаются ли там определенные меры нашего правительства.

— Отлично, фольксгеноссин Гёбель, вы, можно сказать, видите на три аршина под землей в нейтральном мире. А у нас, в собственной канцелярии? Здесь вы тоже ничего не пропускаете мимо ушей?

— Я выполняю все служебные предписания, господин советник посольства.

Доктор Паульзен кивает и придвигается поближе к Хильде:

— Оставьте пока все, что касается служебных предписаний, нас никто не подслушивает. Я знаю вас как честную немку.

Хильда Гёбель делает большие глаза:

— И поэтому я больше не должна придерживаться предписаний?

Советник посольства с трудом подавляет раздражение. «Видимо, я все-таки переоценил ее», — думает он и пытается придать своему голосу еще больше задушевности:

— Гёбель, забудьте, что я ваш начальник. Смотрите на меня как на вашего коллегу, как на друга. Поверьте, со мной можно говорить обо всем и доверять мне.

Доктор Паульзен делает паузу и выжидательно смотрит на свою сотрудницу. Она, сама внимательность, так же выжидательно смотрит на него. Хильда Гёбель сидит совершенно спокойно, пока он нервно закуривает.

— Скажите мне честно, вы ничего не знаете о том, что разыгрывается в канцелярии по ночам? — набрасывается он на нее. — Даже если вас там не было! Кто там присутствовал? Вы можете назвать имена? Расскажите мне все, что знаете!

— Но я действительно представления не имею, господин советник посольства.

— Очень жаль! Запомните: фронт не только там, где стреляют! Враг повсюду вокруг нас, он все видит и слышит даже тогда, когда вы этого и не подозреваете. Тайные ночные пирушки в нашем служебном помещении — да это идеальные условия для противника! Если вы не знаете, кто в них участвовал, то узнайте. Я полагаюсь на вас!

— У меня нет способностей к сыскной работе. К тому же я не имею контактов с сотрудниками соседних бюро.

— Фольксгеноссин Гёбель, я вам полностью доверяю! — Паульзен поднимается и начинает большими шагами ходить по комнате. Потом внезапно снова присаживается к письменному столу и смотрит на Хильду Гёбель, пытаясь изобразить на лице чарующую улыбку. — Видите ли, мы все плывем в одной лодке. Наш курс ясен, и каждый порядочный немец вносит свою лепту, чтобы быстрее достичь цели. На капитанском мостике стоит фюрер. Мы можем на него положиться! Мы должны быть горды и счастливы, что в этот решительный для нашего народа час следуем за человеком, который является историческим примером государственного деятеля, полководца и мыслителя.

Опытный дипломат снова меняет тон. Он чувствует, что его ораторский пафос выходит за рамки доверительной беседы. Но, раз оседлав любимого конька, он уже не в силах остановиться.

— Я учился в эпоху систем, Гёбель. Во времена еврейской Веймарской республики я искал утешения у Фридриха Ницше и нашел его. Он подготовил меня к великогерманскому рейху. Впоследствии меня, словно молния, пронзила мысль о даре предвидения Ницше. Он не только провозгласил сверхчеловека, он предугадал нашего фюрера Адольфа Гитлера. В своей книге «По ту сторону добра и зла» он говорит: «Истинными философами являются повелители и законодатели. Они говорят: «Так должно быть!», они определяют свойственное человеку «куда?» и «зачем?», они впитали в себя труд и мысли предшествующих поколений философов, всех тех, кто преодолел прошлое, они простирают творческую длань в будущее, и все сущее и прошедшее становится для них средством, орудием, молотом. Их «познавание мира» — творчество, их творчество — законодательство, их воля к истине — воля к власти». Это прямо портрет фюрера, хотя написано в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году, за три года до его рождения. Понимаете, какие шансы предоставляет нам история Германии? Мы должны сделать все, чтобы поддержать миссию фюрера! Вы умная немецкая женщина, Гёбель. Вы внесете свой вклад в создание великой Германии!

Хильда Гёбель стойко выдерживает взгляд своего начальника. Она знает: он не ждет от нее ответа. То, что доктор Паульзен принял за понимание, было лишь удивлением. Сотрудница информационного бюро министерства иностранных дел действительно удивлена. «Этот человек учился, — думает она, — написал диссертацию… Что же изучали в то время в университетах Германии?»

Советник посольства убежден: Гёбель ему поможет, она сделает все, что он потребует. Он занимает место за своим письменным столом и снова возвращается к обычному начальственному тону:

— Вам известно, что у нас на Вильгельмштрассе есть люди, которые работали здесь еще до национального подъема? Не буду отрицать, среди них есть и светлые головы, но являются ли они искренними приверженцами идей национал-социализма? Ваша задача, Гёбель, заключается не только в том, чтобы знать, как реагируют на деятельность фюрера бог знает где находящиеся нейтральные страны. Вероятно, и у нас есть некоторые сотрудники, воображающие, что могут быть нейтральны. Такие индивидуалисты еще встречаются. Они считают, что имеют право наблюдать за исторической борьбой немецкого народа со стороны, как равнодушные зрители. К сожалению, и в моем бюро не все так серьезно относятся к своему делу, как вы. Об этом свидетельствуют и ночные оргии. Так что не теряйте бдительности, держите глаза и уши открытыми. Я не останусь в долгу! У вас есть опыт работы за границей, вы были журналисткой. Вы еще можете сделать карьеру, Гёбель!

Хильда благодарит за оказанное ей доверие, затем следует дружеское прощание, и она покидает шефа, который остался, по-видимому, очень доволен результатом беседы.

— Чего хотел шеф? — нетерпеливо спрашивает Иоахим Хагедорн, ее сосед по комнате.

— Доктора Паульзена беспокоит моральный облик некоторых наших сотрудников, господин Хагедорн. Среди нас появились недостойные мужчины и женщины, которые любят развлекаться по ночам.

— Значит, правда, что в этих священных стенах снова была тайная пирушка. Ну, меня-то там не было. Каждый волен развлекаться, если ему хочется, но устраивать такое на своем рабочем месте недопустимо! — И эксперт по Ближнему Востоку неодобрительно качает головой. — Хильда, вы знаете, я не моралист, но старая поговорка «Не пачкай там, где тебя кормят» имеет свой смысл, потому что основана на опыте. Что же будет, если все начнут следовать дурному примеру? Как шеф сможет отдавать днем приказания своей секретарше, если ночью он, простите, пляшет под ее дудку? Существуют какие-то границы, которые начальство переступать не должно. Мой брат с товарищами нашел прекрасный способ, как развлекаться во внеслужебное время.

— Скажите лучше, что в штабе верховного командования вермахта есть приказ, который предписывает, как следует проводить подобные мероприятия.

Хильда Гёбель отворачивается к стопке иностранных газет. Ее словно не интересует, как развлекаются во внеслужебное время. Но она точно знает, что от Иоахима Хагедорна так просто не отделаться. Он не упустит случая рассказать о своем брате, которым очень гордится. Майор Гюнтер Хагедорн служит в штабе верховного командования вермахта.

За годы работы у Хильды выработались особые свойства. Она может целиком углубиться в какое-то занятие и при этом прислушиваться к разговору, улавливать и запоминать из него самое существенное, а ненужное тут же забывать. Перед ней лежат свежие швейцарские газеты, она подчеркивает в них интересные сообщения и комментарии. Время от времени она поднимает глаза на своего увлеченно рассказывающего коллегу, согласно кивает и улыбается, когда он сопровождает рассказ шутливыми замечаниями. «Смешно, — думает она, — но время выработало единый тип мужчин».

Нельзя сказать, чтобы Иоахим Хагедорн был нехорош собой. У него спортивная фигура, светлые волосы по-военному коротко подстрижены, а внимательные серые глаза смотрят на коллег с выражением гордого превосходства. Мягкие полные губы обычно плотно сжаты, подбородок вздернут, походка и манера держаться строгие и властные — референт и офицер запаса Иоахим Хагедорн старается выглядеть так, как должен выглядеть, по его мнению, немецкий мужчина. Ну а так как мнение это широко распространено, то во всех учреждениях и министерствах можно часто встретить мужчин, похожих друг на друга, как родные братья.

Короткое сообщение о поставке Швейцарией высокоточных инструментов великому рейху на минуту целиком занимает Хильду. Она выписывает себе кое-какие данные и снова прислушивается к болтовне Хагедорна.

— Во время инспекционной поездки на прошлой неделе по губернаторствам уже можно было заметить первые результаты. Конечно, за такой короткий срок нельзя полностью преодолеть отсталость польской экономики. К тому же поляки все еще оказывают тайное сопротивление. Однако в городах, давно испытывающих влияние немецкой цивилизации, дело обстоит иначе. От старинного немецкого Кракова мой брат пришел в восторг. Теперь каждый может убедиться, что всем, чем в течение столетий так гордились поляки, они обязаны немецким художникам, немецким строителям, немецким князьям. Преобладающая немецкая культура устранила незначительное влияние польской. Немецкий дух…

Хильда Гёбель никак не реагирует на эту тираду. Она научилась скрывать свои мысли.

1936 год. Почти весь мир завороженно следил за Берлином. Олимпийские игры дали возможность нацистам скрыть мрачную действительность за блестящим, отлакированным фасадом. Пропагандистский аппарат Геббельса работал вовсю. Результаты его деятельности чувствовались даже в Варшаве. Всегда самоуверенные нацисты, сотрудники германского посольства, стали еще высокомерней и заносчивей. Даже консервативные дипломаты, причислявшие себя к оппозиции Гитлеру, поддались общему настроению.

По инициативе референта по культурным вопросам — тогда эту должность при местной национал-социалистской организации немецкой колонии в Варшаве занимала журналистка Хильда Гёбель — дипломаты, журналисты и другие сотрудники предприняли поездку в Краков. Хильда все тщательно подготовила. Они осмотрели старый город со всеми его сорока костелами. Большой интерес вызвали собор на Вавеле, доминиканская и францисканская церкви, фамильная усыпальница польских королей. Первый обмен впечатлениями состоялся в костеле девы Марии.

«Милая фрейлейн Гёбель, почему же вы нас сразу сюда не привели? — восклицал пресс-атташе посольства Зигфрид фон дер Пфордтен, осматривая с видом знатока знаменитый алтарь. — Это настоящее искусство. Произведение немецкого скульптора Фейта Штоса. Перед нами убедительное доказательство немецкого превосходства над славянско-польской расой».

Журналисту Роберту Вайземанну снова не удалось скрыть свое недовольство. Всегда, когда он сталкивался с преувеличенной национальной гордостью, с шовинистическим превосходством, он вставал в оппозицию.

«То есть вы хотите сказать, что все сакральные произведения искусства, которыми гордится человечество, созданы немецкими мастерами?»

Фрау фон Гольтцов, сотрудница консульства, как всегда, была на стороне пресс-атташе, которым она восхищалась и расположения которого безуспешно добивалась.

«Я каждый день сталкиваюсь с такими поляками. Им совершенно нечем похвастаться, господин Вайземанн. Если бы не колонизаторские достижения немецкого населения в Польше, фрейлейн Гёбель нечего было бы нам показывать. Бронзовые надгробные плиты, которыми вы сейчас так восхищались, также сделаны немцем, Петером Фишером!»

«В школе я слышал о разделе Польши между Австрией, Пруссией и Россией. Мне кажется, это не совсем точно. Там, где ничего нет, нечего и делить. Здесь, в Кракове, мы повсюду видим старую немецкую культуру. Это древний немецкий город. Естественно, что все произведения искусства — это творения немцев. Так чего же, я вас спрашиваю, можно ждать от польского народа?»

«Вы, вероятно, были не слишком внимательным учеником, господин фон дер Пфордтен, — не выдержал Роберт Вайземанн. — Вы утверждаете, что все польские князья на самом деле были немецкими герцогами? А вы не допускаете мысли, что кроме немецкой есть еще и другие культурные нации? Так вы, пожалуй, осчастливите нас когда-нибудь сообщением, что великолепные буддийские храмы в Восточной Азии тоже произведения древненемецких мастеров!»

Хильде пришлось использовать все свое обаяние, чтобы не разгорелся серьезный скандал.

Что стало с Робертом Вайземанном? Весной 1938-го, сразу после аннексии Австрии, он эмигрировал. Хильда больше никогда о нем ничего не слышала. Сомнительное же удовольствие встречаться с бывшим пресс-атташе фон дер Пфордтеном она испытывала довольно часто. Он делал карьеру у Риббентропа.

О карьере ведет речь и Иоахим Хагедорн, о карьере своего брата, который собирается в действующую армию. Тем, кто воевал, светит повышение и продвижение по службе в генеральном штабе.

— Хильда, вы представить себе не можете, как часто я думаю о том, не совершаю ли я ошибку, проводя свои лучшие годы за письменным столом. Я мог бы последовать примеру своего брата!

В газете «Журналь де Женев» от 11 апреля 1940 года Хильда наталкивается на статью о введении во Франции смертной казни за коммунистическую пропаганду, но все-таки не перестает слушать планы коллеги с присущей ей деловитостью: Хагедорн хочет и обеспечить себе фронтовой стаж, гарантирующий быструю карьеру, и сохранить свое удобное и безопасное рабочее место.

Раздается телефонный звонок. Иоахим Хагедорн поднимает трубку, слушает и передает ее Хильде:

— Это вас.

— Совершенно верно, господин советник, швейцарские ежедневные газеты у меня, я еще не все просмотрела. Пожалуйста, это не составит мне труда. — Она кладет трубку и объясняет Хагедорну: — Советник фон Левитцов интересуется какой-то статьей в «Нейер Цюрихер цайтунг». Придется отнести ему.

— Мог бы и курьера послать, — бурчит Хагедорн, недовольный тем, что его лишают слушательницы, в то время как он только начал излагать свои планы на будущее.

— Прогулка на второй этаж еще не кругосветное путешествие, а господин советник был так вежлив. До скорого! — Хильда Гёбель, следуя предписанию, прячет газету в папку и выходит из комнаты.

«Замечательная женщина, — думает Хагедорн. — Почему же она одинока? Безупречна в исполнении своих служебных обязанностей. Лучшего и желать нельзя. Как там было раньше в университете? Наших университетских подруг мы делили на две категории: безработные зверьки женского пола и бесполые рабочие зверьки. Эта Гёбель вошла бы во вторую категорию. Впрочем, может быть, она, как и многие другие, влюблена в фюрера. Потому что он живет только для выполнения возложенной на него миссии, работает для будущего великой Германии, а она пытается ему подражать».

В коридоре, недалеко от кабинета советника фон Левитцова, Хильда задерживается. Белокурое существо, размалеванное, как опереточная субретка, хихикая и щебеча, как птичка, затаскивает ее в свою комнату.

— Я обязательно должна вам рассказать. Ах, это было божественно! Жаль, что вас не было, дорогая. Вы многое потеряли. Вы представить себе не можете, до чего додумались паши мужчины! Если бы не пришли уборщицы, мы бы гуляли до начала работы. Господин фон Левитцов в полночь исполнил оригинальный танец, который сам придумал. Молодой Хаген фон Габленц, знаете, такой хорошенький, новый референт из балканского отдела, позаботился об интимном освещении. Было почти совсем темно, найти друг друга можно было только на ощупь. Мужчины так старались!

Она тараторит взволнованно, торопясь и захлебываясь, а Хильда думает, как ей прервать этот поток «скандальной хроники», не обидев рассказчицу. Белокурая Марион Мюллер не только женщина, постоянно занятая мыслью о новых поклонниках. Она еще и секретарша экономического отдела. Она подвержена слабости, очень выгодной для Хильды: чересчур общительна. Хильда никогда ни о чем ее не спрашивает. Марион выбалтывает все сама.

Но теперь Хильду ждет господин советник. Она осторожно наводит болтушку на мысль пригласить дорогую подругу фрейлейн Гёбель завтра на чашечку кофе в соседнюю кондитерскую, причем Марион абсолютно уверена, что эта прекрасная идея принадлежит ей самой.

— До завтра, моя дорогая!

Советник фон Левитцов выглядит прекрасно для своих лет. Безупречно одет, на нем не увидишь ничего бросающегося в глаза, но и модными мелочами он не пренебрегает. Знаток определил бы по его облику склонность к англофильству. Серебристые виски усиливают общее впечатление серьезности и достоинства. Взгляд обычно подернутых поволокой глаз может быть ясным и цепким. Чувственная линия рта выдает любовь к наслаждениям. Высокий лоб свидетельствует о незаурядном уме. Господин фон Левитцов может обворожительно улыбаться. Именно это он и делает, увидев входящую к нему Хильду Гёбель.

— Чрезвычайно обязан вам, дорогая фрейлейн Гёбель, за то, что вы согласились подняться ко мне.

— Могла ли я заставить вас взять на себя еще и этот труд? Вы, бедняжка, и по ночам не имеете покоя. Наряду с вашими многочисленными обязанностями вы еще жертвуете собой для дела создания и пропаганды новых танцев…

— Ах, Хильда, от вас ничего не укроется. Обо всем-то вы узнаете, но нужно ли вам все это знать? — говорит фон Левитцов, стараясь изобразить раскаяние.

Хильда остается совершенно спокойной.

— Мне не подобает выслушивать критику в этих стенах, — возражает она, подчеркнув последние слова так, что он не мог этого не заметить.

— Что же вы стоите, фольксгеноссин Гёбель? — Советник указывает Хильде на одно из тяжелых кожаных кресел. — Я так редко имею возможность доставить себе удовольствие беседой с вами.

Хильда вопрошающе поднимает глаза. Такая внимательность — это всего лишь условная реплика, и она говорит:

— Благодарю, к сожалению, у меня еще много работы.

«Значит, она хочет со мной сегодня поговорить, ей нужна информация», — думает Удо фон Левитцов. На небольшом клочке бумаги она записывает время и место встречи. Удо зажигает сигарету, берет записку, прочитывает, кивает и сжигает ее над пламенем спички.

— Еще раз большое спасибо, фрейлейн Гёбель. Газету я верну с курьером, как только просмотрю ее.

— Хайль Гитлер, господин фон Левитцов!

— Хайль Гитлер, фрейлейн Гёбель!

Фон Левитцов провожает ее задумчивым взглядом. Как ей это все удается? Откуда у молодой женщины столько сил? Он уже не однажды думал о ней. Они знакомы более десяти лет, а он снова и снова задает себе вопрос: «Знаю ли я ее? Мы вместе работали, вместе отдыхали, я ухаживал за ней, и всегда она одерживала верх. Всегда все происходит так, как хочет она. Глядя на нее, не скажешь, что в ней есть что-то особенное. Да способна ли она на какие-нибудь чувства или знает только свою работу, свое задание? Она интеллигентна, привлекательна, но такой ли должна быть настоящая женщина? Я видел ее радостной, серьезной, шаловливой, неистовой и очень смущенной. Но свои истинные чувства она показывает редко. Нужно очень хорошо ее знать, чтобы сделать такой вывод. Кто же знает ее достаточно хорошо? Была ли она когда-нибудь влюблена? Или она навсегда останется для меня загадкой?»

Удо фон Левитцов энергично встряхивает головой. Он хочет просто жить, а не разгадывать загадки. И он говорит едва слышно и чуть насмешливо:

— Конечно, она уже любила. Старая дева не может быть так прелестна и привлекательна.

ЛЮБИМЫЙ

«Что принес прошедший день? — Этот вопрос Хильда Гёбель задает себе каждый вечер. Она еще раз припоминает все подробности, сопоставляет, анализирует. — Что было необычного и примечательного? Как реагировали на это другие люди? В чем различалось их поведение? Какие мне задавали интересные или провокационные вопросы? Не случилось ли так, что я не расслышала или недооценила опасного высказывания? Не возникла ли угроза для меня или моей работы? Во всем ли я была права?»

Все эти вопросы, равно как и анализ ответов на них, имеют своей целью подвести общий итог дня: какая информация пойдет для передачи в Центр?

После встречи с фон Левитцовом Хильда вновь обдумывает значение своей работы. Советник был в этот раз любезен, как никогда. Он все еще уверен, что собранная им информация неведомыми путями попадает в Лондон, в руки секретной службы. Как только появляется какая-либо новость, она прямехонько следует на Даунинг-стрит, 10, в резиденцию британского премьер-министра.

Верховное командование вермахта получило для Западного фронта измененный приказ «Гельб» на развертывание сил. В Дании и Норвегии гитлеровские генералы являются господами положения, полностью обеспечивая тем самым северный фланг. По всему Западному фронту, от швейцарской границы до Северного моря, в исходных районах находятся более трех миллионов немецких солдат, почти 25 тысяч орудий, 2600 танков и 3800 боевых самолетов. Наступление должно начаться по всему фронту. Командующим группой армий А является генерал-полковник фон Рундштедт, группой армий Б — генерал-полковник фон Бок и группой армий Ц — генерал-полковник фон Лееб. Главное направление наступления — Люксембург и Бельгия. Таким образом будет обойдена оборонительная линия Мажино, с которой французы связывают столько надежд, На северном направлении немецкие войска должны вторгнуться в Голландию.

После некоторых колебаний нападение на четыре западноевропейских государства решено было осуществить в первой декаде мая 1940 года.

Удо фон Левитцов очень доволен собой и рассчитывает получить похвалу и от Хильды. Она вскользь благодарит его и тут же переводит разговор на ночные пирушки в министерстве:

— Вы что, не понимаете, чем рискуете, участвуя в этих глупых игрищах?

— Хильда, у вас пет причин для волнений. Поверенный тайной полиции и ваш шеф доктор Паульзен просто завидуют. В следующий раз надо будет пригласить и их.

— Когда же вы наконец станете благоразумней, Удо? Вы подвергаете опасности не только себя!

— Смотрите на это проще, Хильда! Простите, но в моем, так сказать, распутстве повинны и вы.

— Так, значит, я склоняла вас к этому?

— Наоборот! К сожалению, наоборот! Но что же мне остается, если от вас я неизменно получаю отказ?

Хильда смеется, услышав такую наглость, хотя и в завуалированной форме. Она прекрасно разгадала маневр советника.

— Если мне не изменяет память, вы получали от меня всегда больше поручений, чем отказов. Так будет и дальше.

— Иногда я не знаю, что должен делать: восхищаться вами или опасаться вас, Хильда.

— Опасайтесь своего легкомыслия и поверенного тайной полиции, так будет лучше.

— Почему бы нам не прекратить работу на то время, пока он здесь?

— Ну конечно! Раз господин фон Левитцов этого желает, в войне будет объявлен небольшой перерыв. Бандитские главари в штабах, их сообщники на фронтах и убийцы в концлагерях получат возможность насладиться небольшим отдыхом.

Эти горячие, страстные слова заставляют советника снова подумать о времени, в котором они живут. Он вспоминает о Генрихе Гиммлере, рейхсфюрере СС, и его тайной полиции.

Тяжелое молчание прерывает деловой голос Хильды:

— Когда вы увидите вашего связного, который поставляет информацию о Польше, Балканах и о всех запланированных действиях на Востоке?

— Разве это еще кого-нибудь интересует? — удивляется фон Левитцов. — Гитлер ведет наступление на Запад! Если Франция не устоит, то под угрозой окажется Великобритания, самая старая и надежная демократия в мире!

— Вот как раз для того, чтобы ваш мистер Чемберлен мог спокойно спать, нам нужно точно знать, что планирует Гитлер со своими генералами на будущее. Отважится ли он вести войну на два фронта и начать крестовый поход против Советского Союза.

— Но он подписал пакт со Сталиным!

— Много ли договоров он соблюдал до сих пор? Гитлер опасен во всех отношениях, никогда не забывайте об этом. Нам нужна любая, даже самая незначительная, информация обо всех планах и мероприятиях. Самое маленькое сообщение может иметь решающее значение.

Удо фон Левитцов уходит, держась при этом так, как держал бы себя, по его мнению, английский лорд. Однако спокойствие его напускное. На самом деле он сбит с толку, и Хильда чувствует это. У него остались невысказанные вопросы. Она уверена, что он еще вернется к этой теме.

Хильда снова занимается подведением итогов дня. То, что ей показалось важным при просмотре швейцарских газет, уже записано. Так она собирает крупицу за крупицей.

От нее и других неизвестных товарищей зависит, удастся ли в Центре из этих крупиц составить цельную картину.

Когда она выслушивает очередной рассказ Хагедорна из его неизменной серии «Мой брат — майор, служит в штабе верховного командования», она кажется себе золотоискателем. Горы пустой породы, а под ними — кусочек золота, пусть маленький, но ведь золотой!

О планах Гитлера относительно действий на Западе майор Хагедорн со своим братом еще, кажется, не говорил. Здесь возможны два варианта: либо он сам не в курсе дела, либо не доверяет брату. Оба варианта нежелательны. Хильда успокаивает себя тем, что, возможно, братья не общались последние несколько дней.

Может быть, что-нибудь даст встреча с Марион Мюллер за чашкой кофе? Подробный отчет о ночной жизни в помещении министерства не очень интересует Хильду. Надо свести разговор на более нужные темы, причем постараться, чтобы блондиночка ничего не заподозрила. Быть может, лучше сделать так, чтобы их отношения сами собой постепенно прекратились. Ведь Марион болтает не только с ней, с другими она тоже делится своими тайнами. А что будет, когда ею наконец займется скрывающийся под маской министериальдиректора сотрудник СД? У доктора фон Вейдена методы иные, чем у доктора Паульзена.

Хильда еще раз во всех подробностях припоминает разговор с шефом. Чего он хотел? Только ли произвести впечатление своим знанием философии Ницше? Скорее всего, он хотел скрыть за напыщенными речами попытку склонить ее к шпионажу за коллегами. Попытается ли он вернуться к этому опять? Хильда вспоминает его оценивающий взгляд. Она уверена, что в этот момент он был не просто шефом, проверяющим благонадежность сотрудницы. Он был мужчиной, который видел, что перед ним хорошенькая женщина. Хильда уже привыкла ловить на себе такие оценивающие взгляды, за ними обычно следовали более или менее откровенные предложения. Хильду они никогда не волновали. И только иногда вечерами, когда Хильда оставалась совсем одна, она позволяла себе признаться, что тоскует.

«Почему Бруно не может быть рядом со мной? Когда я наконец услышу о нем хоть что-нибудь, когда увижу его?» Последней весточкой от него был букетик лютиков, который она нашла в день своего рождения в почтовом ящике. Раньше он всегда приносил ей цветы. Самый красивый букет они собрали вместе, это было на троицын день в 1929 году.

Велосипеды были взяты напрокат. Бок о бок они мчались в вечерних сумерках — только вдвоем, больше никого. Они ехали в Гревенитц, там они заказали для себя комнату у хозяйки гостиницы «Дойчес Хаус».

Вечером накануне мама загадочно смеялась и грозила пальцем:

«Так всегда бывает, преступника тянет на место преступления».

«Но у нас есть смягчающие обстоятельства, потому что мы действовали из лучших побуждений, — парировал Бруно, — мы любим друг друга».

Была суббота, возвращаться надо утром во вторник. Значит, впереди у них целых два дня. И три ночи… Они крутили педали в одном ритме, смотрели друг на друга и смеялись. Темп задавала Хильда. «Если бы можно было всегда так ехать, — думала она. — Бруно рядом, а все плохое позади. Мир может быть так прекрасен!»

Они договорились не думать в свободное время о делах. Кто начнет серьезный спор, тот должен поцеловать другого. Кто заговорит о политике — целует десять раз.

Бруно остался доволен таким поворотом дела — значит, его обязательно поцелуют— и не упускал случая подвергнуться штрафу. Хильда не знала, что эту поездку он устроил не только из личных соображений.

Бруно Керстен выполнял решение своих товарищей, которые посоветовали ему на несколько дней исчезнуть из Берлина и быть подальше от места работы. Полиция социал-демократа Карла Цёргибеля не прекращала аресты. 1 мая полицейпрезидент приказал стрелять в демонстрантов. И как же правительство реагировало на возмущение населения? Может быть, Цёргибель был снят с занимаемой должности? Напротив, союз бойцов «Рот фронт» был запрещен. Снова дело повернули так, что виновными оказались пострадавшие.

Бруно ждал подходящего момента, чтобы поговорить об этом с Хильдой. Если ее не подготовить, она только напрасно расстроится. Он был на шесть лет старше ее, изучал экономику. Во время учебы и в период каникул работал на строительстве, на консервной фабрике, путевым сторожем на железной дороге, продавцом газет, садовником при городском кладбище. Его отец работал наборщиком, если только его не увольняли за политическую деятельность. Отец поддерживал сына, как мог, но оплачивать учебу ему было не под силу. Бруно хорошо учился и мог бы получать стипендию, если бы не считался, как и отец, коммунистом. После сдачи государственных экзаменов он устроился в редакцию газеты «Роте фане» в отдел проблем экономики, где и приобрел опыт журналистской работы. Он и Хильде советовал устроиться работать в газету. В «Берлинер тагеблатт» она обучалась обязанностям секретарши и превратила приемную в настоящий кабинет.

«Стоп! — крикнула Хильда и спрыгнула с велосипеда. — Ты должен поцеловать меня хотя бы разок. Я вижу, ты занят мыслями о политике, у тебя это прямо на лбу написано». Для наказания она выбрала удачное место. Шоссе здесь проходило через густой лиственный лес, и вокруг не было ни души.

Бруно добровольно увеличил размеры своего наказания, пока она со смехом не уклонилась от него:

«Ах ты подлый, вероломный мошенник, ты, кажется, хочешь создать себе кредит!»

Но он снова поймал беглянку и в маленькой тихой просеке в стороне от дороги добился полного примирения.

В Гревенитце их ожидала прелестная комнатка под самой крышей, с покатыми стенами, с широкими крестьянскими кроватями и чудесным видом из окна. На ужин хозяйка принесла пирожки, начиненные яйцами с салом. Под конец она поставила на стол бутылку вина и три стакана и подсела к молодым людям.

«Я уже прошлым летом знала, что вы вернетесь сюда, — сказала она, выпив первый стакан. — Вы любите друг друга, это видно сразу. Что и говорить, вы славная парочка. Да, нечасто девушка может выбрать мужчину, который ей нравится».

Хильда и Бруно переглянулись, у обоих в голове мелькнула одна и та же мысль: симпатичная хозяйка на самом деле не так уж весела, как хочет казаться.

«Конечно, следовало бы оставить вас наедине с вашим молодым счастьем, — проговорила она и снова наполнила стаканы, — но мне тоже хочется хоть частицу той радости, которая светится в ваших глазах. На прошлой неделе мне стукнуло сорок пять. Нет-нет, не поздравляйте, дайте мне выговориться. Когда я была такой же молоденькой и такой же влюбленной, у меня ничего не было и у моего парня тоже, а тогдашний хозяин «Дойчес Хаус» — я была у него прислугой и делала буквально все в доме — каждый вечер отирался у двери моей комнаты. Его первая жена тяжело болела. Мне как раз исполнилось семнадцать, когда она умерла. Он набросился на меня в первую же ночь, после ее похорон. Я забыла закрыть дверь на задвижку, а потом решила, что мне нечего опасаться, ведь в доме такое горе. Я от него забеременела, но больше не подпускала его к себе, пока он не женился на мне. Да, он женился на мне еще до того, как родился наш сын. — Она подняла стакан, отпила немного, посмотрела на молодую пару и тяжело вздохнула, — Я должна была бы радоваться, ведь мне выпало такое счастье — из прислуги сделаться хозяйкой! Но разве для меня что-нибудь изменилось? Нет. Я крутилась целый день, как белка в колесе, а ночью приходил он, без единого доброго слова, без ласки. Он получал от меня что хотел, отворачивался и начинал храпеть. Это была не жизнь, а многолетняя война. Его родственники были, конечно, на его стороне. Они все попрекали его, что он женился — ведь он мог бы иметь меня и так. Мы ругались из-за всякой мелочи. Да, это была настоящая война. Но потом он сдался. Сейчас он у меня под каблуком, это все говорят. Только какой же прок? Наш сын учился на стюарда на линии Гамбург — Америка. Он остался по ту сторону, пишет редко. Дом и все хозяйство на мне, могу управлять по своему усмотрению, но с вами я бы поменялась хоть сейчас».

Она достала еще одну бутылку. Хильда и Бруно молча смотрели друг на друга. За свои мысли оба заслуживали штрафа.

Труде Тетцлафф наполнила стаканы:

«За ваше счастье! Держите его крепко, обеими руками!»

Время от времени она выходила, но, как только дела позволяли ей покинуть стойку, возвращалась к их столу. Что привлекало ее к молодой паре — вино или симпатия? Ее словно подменили, она сыпала шутками и остротами и заражала их своей веселостью.

«Ребятки, вы не думайте, мой муж не такое уж чудовище. Конечно, он иногда бывает просто невыносим, но он умеет и работать, и отдохнуть после работы. Это ему удается, пожалуй, лучше всего. А сейчас он уехал на семейное торжество к своим родственникам».

За вино хозяйка им заплатить не позволила, ведь она сама их угостила.

Когда Хильда и Бруно остались в своей комнатке одни, на дворе уже была поздняя ночь. Поездка и выпитое вино сделали свое дело: оба сразу же заснули.

Первое, что увидела Хильда утром, это улыбающееся лицо Бруно. Он лежал, опершись на локоть, и влюбленно смотрел на нее. «Ты маленький сурок, — проговорил он ласково, — ты собираешься проспать всю троицу?»

«Пожалуй, если меня не разбудить!»

«Это я сейчас!» Одним прыжком он оказался в ее постели, подхватил Хильду на руки и крепко прижал к себе.

«Хорошо, если бы меня будили так каждое утро. Каждое утро я хочу чувствовать тебя рядом», — прошептала она.

Бруно не возражал против таких планов на будущее, но и настоящее казалось ему прекрасным. Нежно, едва касаясь, гладил он тело своей любимой. Он целовал ее губы, глаза, маленькую крепкую грудь. Оба перестали замечать бег времени. Если бы была ночь, они подумали бы, что начался звездопад. Минуты казались Хильде и Бруно вечностью, пока наконец, счастливые, они не вернулись в действительность воскресного дня в Гревенитце.

После сытного завтрака, прекрасно сервированного хозяйкой, молодые люди решили отправится в лес. Они избегали широких дорог, выбирая едва заметные лесные тропинки, где оставались наедине с большими зелеными деревьями.

«Бруно, что это за дерево? Это бук, клен или вяз?»

«Это бук, клен, вяз или ель».

«Ты смеешься надо мной!»

«Да нет, я сам не знаю, что это за дерево», — оправдывался Бруно.

«Ты всегда все знаешь. Надо делиться своими знаниями!»

«Это чудесное дерево. А больше я ничего не знаю».

Хильда недоверчиво смотрела на него.

«Правда, я могу отличить только хвойное дерево от лиственного. Да и в цветах разбираюсь не лучше. Я знаю только лютики: желтые лютики, красные лютики, белые, голубые, фиолетовые, с пятнышками, с крапинками, лютики с колючками, без колючек, длинные, короткие — всякие лютики. — Обычно смех Хильды действует на него заразительно, но в тот раз он остался серьезным и даже смутился, как маленький мальчик. — Разве я виноват? Я должен был столько учиться, на цветы и деревья просто не хватило времени. К тому же я всю жизнь прожил в городе. А чтобы развести сад, у моих родителей не было денег».

Хильда перестала смеяться:

«Это не так плохо, Бруно. Это даже замечательно, что ты нашел такой выход из положения. Какие же цветы нравятся тебе больше всего?»

«Пестрые лютики».

На тихой зеленой лужайке на берегу лесного озера они вместе нарвали огромный пестрый букет, самый красивый букет в их жизни.

Цветы стояли в их комнате в простом скромном кувшине. Обед был вкусным и обильным. Потом они совершили послеобеденную прогулку и рука об руку побродили по городку. Вдруг, как по команде, они остановились и в изумлении уставились на флаг со свастикой, свисавший из окна большого дома. Потом ускорили шаги. Скорее в лес, чтобы не видеть отвратительного черного паука на светлом фоне! Но и здесь, среди благодатной зелени, он снова и снова вставал перед глазами. Все договоры о штрафе были забыты.

Хильда горячилась, говоря об успехе прошлогодних выборов в рейхстаг. За коммунистов голосовало 3,3 миллиона избирателей. За национал-социалистов было подано 810 тысяч голосов. Эрнст Тельман и его товарищи по партии получили на 22 процента больше, чем раньше. СДПГ — всего на 17 процентов.

Бруно сжал кулаки:

«Стальной шлем» и штурмовики становятся все наглее, а социал-демократические министры в это время запрещают союз «Рот фронт». Хильда, в последующие недели у нас будет мало времени для встреч. Если бы товарищи не посоветовали мне проявить осторожность и на несколько дней уехать из Берлина, кто знает, получилась бы у нас эта поездка или нет. Ты сердишься?»

Хильда не ответила. Она была недовольна, ее мысли занимал вопрос о необходимости активизировать работу в ответ на выступления нацистов.

Бруно сослался на XII съезд КПГ, проходивший в Берлине, в Веддинге, с 9 по 15 июня.

«Я отвечаю за подготовку выступления в газетах. Буржуазная пресса уже атакует нас целыми газетными полосами. А Гитлер с Геббельсом посмеиваются в кулак».

«Большинство сотрудников «Берлинер тагеблатт» считают, что коричневых не следует принимать всерьез. Редакторы каждый день обмениваются анекдотами о Геринге и Реме».

«Боюсь, что в один прекрасный день им станет не до смеха».

Конечно, они знали о больших переменах, которые произошли в жизни немецкого народа. Все актуальней становится в Германии проблема фашизма. Не только Гитлер и его приспешники завистливо поглядывают на Италию, где Муссолини затыкает рот всякой демократической оппозиции. Крупные промышленники тоже мечтают о режиме, который обречет полуголодных рабочих на бесправное существование.

«Наша задача — разъяснять эту все более возрастающую опасность всем трудящимся», — решительно заявил Бруно и вдруг умолк. Ему пришло в голову, что нелепо произносить возвышенные речи здесь, в лесной чаще. Нет, довольно!

Но Хильду уже не остановить.

«А разве лидеры социал-демократов не утверждают, что тоже представляют интересы рабочего класса? Они говорят так, а сами позволяют стрелять в рабочих. Неужели люди не видят, что их дурачат? Почему я должна переписывать длиннющие биржевые бюллетени и вздорную светскую хронику? Ведь большинству читателей «Берлинер тагеблатт» это не поможет. Бруно, пожалуйста, найди мне какую-нибудь работу в «Роте фане»!»

«Ты хочешь, чтобы читатели твоей газеты остались вне политики? А сколько среди них мелких ремесленников и лавочников, которые борются за свое существование с крупными торговыми фирмами? Сколько служащих, которые читают газету только потому, что ее читает шеф? А ведь их эксплуатируют так же, как любого фабричного рабочего. Нет, оставайся в «Тагеблатт», поучись у работающих там журналистов. Среди ваших редакторов есть светлые головы. Они понимают взаимосвязь событий лучше, чем показывают это в своих статьях».

«Ты, может, думаешь, что однажды они выйдут с нами на улицы? Нет, Бруно, нет! Они и пальцем не шевельнут ради нашего дела. Они действуют только тогда, когда речь идет об их личных интересах».

«Не допустить Гитлера к власти тоже входит в их интересы. Только они этого пока не поняли. И все же тебе следует у них поучиться, Хильда. Приглядывайся к их работе. Посмотри, как они извращают правду, пока не подтянут свои материалы до уровня передовой статьи. Постарайся определить, какими средствами они добиваются такого влияния на читателей. Изучи их стиль, их манеру писать, их трюки. Ты должна у них все подглядеть!»

«И таким образом я смогу быть полезной партии?»

«Сможешь, Хильда, сможешь, и гораздо больше, чем ты думаешь. Коммунист должен понимать в своем деле не хуже самого хорошего специалиста противника».

«Обещаю тебе, Бруно, я стану хорошей журналисткой и…»

«И?..»

«И всегда буду любить лютики!»

Восхитительные праздничные дни миновали, большой букет в кувшине увял. Хильда сидела в своей прихожей в редакции «Берлинер тагеблатт». Дверь распахнулась, и в нее ворвалась Сибилла Кнайф, жизнерадостная девушка, родом с берегов Рейна. Она протянула Хильде свежеотпечатанный экземпляр:

«Детка, что же ты это вытворяешь? Я, ничего не подозревая, иду смотреть пробный оттиск, читаю новый выпуск нашей газетенки и вдруг — не верю своим глазам! Ты не могла сделать такого, не посвятив меня! Я не заслужила такого обращения с твоей стороны! Ты отправляешься в пробное плавание, дебютируешь, так сказать, выпускаешь в жизнь свое первое бессмертное творение, а меня оставляешь в неведении? Не ожидала от тебя! — Она упала в заскрипевшее под ее тяжестью кресло для посетителей и жестом обвинителя подняла газету. — Хильда, детка, не смотри на меня такими невинными глазами. Ты ведь у нас стреляный воробей. Я чуть с ума не сошла! Детка, это надо обмыть! Ты слышишь? Прекрасный повод!»

«Да в чем дело, Сибилла?»

«Что? Она еще спрашивает, негодная! Вот! Читать ты, надеюсь, умеешь? В припадке великодушия они напечатали твое первое произведение. Так как, обмоем? Я плачу. Дело стоит того!»

С бьющимся сердцем Хильда взяла газету, начала читать.

ЧУДЕСНЫЙ ТРОИЦЫН ДЕНЬ Новелла Хильды Гёбель

«Лес, в прекрасном одеянии самых модных весенних тонов, ожидает гостей. Королева эльфов Титания со своим супругом Обероном собирается предпринять путешествие по лесам и лугам. Она парит в воздухе над покрытыми мягким мхом тропинками в своем воздушном бальном наряде, который в следующем сезоне будет последним криком моды. Король Оберон величаво следует за ней на своем знаменитом сверкающем единороге, думая о денежных затруднениях и мечтая о завтраке с шампанским в обществе хорошеньких балерин-эльфов.

«Мой повелитель, — проворковала Титания, — позволь мне собрать небольшой букет из нежных ландышей, прекрасных голубых горных колокольчиков, замечательных желтых аконитов, очаровательных анемонов, таинственных майников, обвитых вечнозеленым плющом».

«Не забудь настурцию!» — отозвался король Оберон. Он раздумывал, как бы ему потихоньку скрыться, нырнуть в кусты, приотстать от своей верной Титании: дела требуют безотлагательно, крайняя необходимость, долг призывает меня, пойми, дорогая супруга.

Титания же, парившая перед ним, вдруг насторожилась, застыла на месте, прислушалась, вскрикнула и упала без чувств.

Оберон зычно позвал на помощь прислужников, чтобы облегчить страдания своей жены. Они явились, легкие, подобные дуновению ветерка, и быстро принялись за дело.

«Титания, — взывал Оберон, — Титания, мы должны торопиться, чтобы не опоздать к чаю. Будут показывать образцы последних парижских моделей!»

Его слова возымели действие. Титания пришла в себя и со вздохом произнесла:

«Ах, мой Оберон, это было ужасно! Я увидела двух людей и подумала, что они пришли полюбоваться лесом, лугами, цветами, весело журчащим ручьем. Отнюдь! Они беседовали о ценах на кубометр древесины, о валюте, о быстром и верном доходе. Мой Оберон, где же их разум?»

Оберон просиял: вот он, предлог! И самое прекрасное, что это не было ложью. Король действительно спешил, он торопился в город, чтобы заложить свой последний лес.

Настал замечательный праздник, троицын день. Но королева эльфов была невесела».

Хильда злобно скомкала газету, в глазах ее стояли слезы.

«Что с тобой, Хильда, детка?»

«Какая низость! Я написала три политические заметки и одно сообщение о старых майских обычаях. Так им понадобилось напечатать как раз тот рассказ, который я написала просто в шутку. Надо мной все станут смеяться. И что скажет Бруно?»

«Не надо, девочка, успокойся. Во-первых, я нахожу твой рассказ совсем неплохим. Во-вторых, наплюй на коллег, на этих обывателей, а в-третьих, твой Бруно умный мальчик, он поймет, что даже плохой, но опубликованный материал всегда лучше хорошего, но неопубликованного».

После работы Хильда и Сибилла отправились в небольшой ресторанчик, и Хильда снова позволила своей подруге утешать себя. Ей действительно страшно. Она договорилась с Бруно, что он зайдет за ней сюда. Читал ли он уже ее заметку? Что он скажет?

А он просто весело рассмеялся:

«Вот ты и расквиталась со мной за лютики».

Хильде это даже в голову не пришло. Слезы снова навернулись ей на глаза, но Бруно достал из своей папки букетик настоящих лютиков и торжественно протянул Хильде:

«Сердечно поздравляю с первенцем!»

«Так ты знал?»

«Добрый джинн сообщил мне по телефону».

Хильда повернулась к Сибилле:

«Это ты, негодная! Так вот какая у меня подруга!»

«Не могла же я допустить, чтобы этот молодой марксист неподготовленным наткнулся на твою монархическую историю!»

За стаканом пива все споры были забыты. Бруно удалось совсем успокоить Хильду.

«Из-за чего ты так расстраиваешься? Ты прекрасно спародировала экономическую и общественную рубрику «Берлинер тагеблатт». И они этого не заметили. Приемом аллегории ты отлично поддела фанатичных сторонников Вагнера, к которым принадлежит и сам господин Гитлер. К тому же этой маленькой заметкой о Титании и Обероне ты показала некоторым нашим современникам их настоящее лицо. И сделала это не со снисходительностью наставника, а в шутливой форме. Любимая, если хочешь донести что-нибудь до читателя, надо писать так, чтобы редактор напечатал это, то есть чтобы он был уверен, что читатель захочет читать этот материал. Значит, не надо забывать, о каких именно читателях печется издатель твоей газеты».

«А парнишка-то тоже стреляный воробей! — С этими словами Сибилла взяла Бруно за голову обеими руками и поцеловала его. — Если у вас, коммунистов, много парней с такими головами, как у тебя, я, пожалуй, тоже соглашусь познакомиться с Марксом. Может, старик и прав. В конце концов, он ведь тоже был родом с берегов Рейна».

Сибилла Кнайф никогда не стеснялась в своих высказываниях. Поэтому в 1933 году, после запрета на профессии, она была арестована. Когда летом 1939 года ее выпустили из тюрьмы, ей удалось переправиться в Швейцарию. Связь с Хильдой она поддерживала оттуда через связных.

В 1929 году они часто собирались вместе. Сибилла Кнайф и Бруно Керстен объединились, чтобы различными способами и методами помочь Хильде стать настоящей журналисткой. Ее выступления в «Берлинер тагеблатт» стали заметно лучше и целеустремленней.

Однажды вечером, когда Хильда еще не явилась на их совместную встречу на обычном месте в маленькой пивной, Сибилла очень серьезно сказала лейб-коммунисту, как она иногда в шутку называла Бруно:

«Ты знаешь, что с Хильдой тебе очень повезло? Смотри, чтобы Хильда была с тобой счастлива, иначе тебе придется иметь дело со мной! Бруно, в своей работе я сталкивалась со многими людьми, самыми разными — с дураками, хорошими парнями, болтунами, мыслителями, карьеристами, — и среди них только изредка попадались настоящие таланты. Твоя Хильда как раз такое исключение: в ней скрывается больше, чем мы с тобой можем себе представить. Смотри же береги ее!»

ТОВАРИЩИ

Хильда не может отклонять все приглашения своих коллег. Такая подчеркнутая сдержанность наверняка привлечет внимание. Сегодня празднуется капитуляция Парижа, и отказаться просто нельзя.

В сопровождении Иоахима Хагедорна она отправляется в Целендорф. Там, недалеко от своей квартиры, доктор Паульзен снял кабачок, известный рейнскими и мозельскими винами.

Уже в электричке Хагедорн возвращается к своей излюбленной теме: его брат будет сопровождать фюрера при подписании французами в лесу под Парижем акта о капитуляции. Конечно, непосредственно при церемонии он присутствовать не будет, но он входит в число штабных офицеров, ответственных за организацию и подготовку мероприятия.

— Мой брат сможет сказать, что был там, ощущал, как говорится, горячее дыхание истории. Мы живем в великое время, фольксгеноссин Гёбель. Германский гений перекроит карту Европы, всего мира. Деяния Александра Великого, Юлия Цезаря, Наполеона Бонапарта поблекнут перед победами нашего фюрера!

Почти то же самое Хильда уже читала в «Фелькишер беобахтер», поэтому она углубляется в свои мысли и внимательно начинает слушать лишь тогда, когда голос ее коллеги переходит в доверительный шепот:

— Следующей целью на нашем победном пути будет Лондон или… — Он делает значительную паузу.

Хильда смотрит на него с интересом, однако не слишком явным. Она знает, что его не надо подгонять.

Хагедорн еще больше понижает голос:

— В ставке Гитлера есть еще и другие мнения. Нельзя забывать о великих делах, которые ждут Германию на Востоке. Остается только решить, что раньше. Дар предвидения подскажет фюреру верное решение.

«Да он и в самом деле верит в то, что говорит, — думает Хильда. — Он поддался влиянию напыщенных речей и фальшивых предсказаний судьбы, как и многие миллионы людей в Германии». Иногда ей становится жаль этих ослепленных людей, но она знает, на что способны верующие немцы.

По пути со станции Целендорф Хильда по привычке отмечает все, что привлекает ее внимание. Она запоминает рестораны, яркие витрины магазинов, перекрестки, подъезды, трамвайные остановки, проходы, телефонные будки и таксопарки. Она всегда так делает. Это хорошая тренировка памяти и умения сосредоточиться. Кроме того, она плоха знакома с этой частью города и ее здесь никто не знает. Может, когда-нибудь это пригодится.

Перед началом дружеского торжества, как назвал эта мероприятие доктор Паульзен, он произносит небольшую речь. Он говорит об окончательном поражении заклятого врага, об освобождении немецких земель Эльзаса и Лотарингии, о полководческом даре фюрера, цитирует Ницше:

— «Время малой политики прошло — следующий век ужа ставит вопросы большой политики, он влечет за собой борьбу за мировое господство». — В заключение он упоминает о старом бульдоге, который напрасно скалит зубы в Лондоне: — Сэр Уинстон Черчилль хочет для английского народа крови, пота и слез, а мы заявляем, что все народы германского происхождения в Европе являются естественными противниками азиатских большевистских орд. Быть может, когда-нибудь до господ английских лордов дойдет, что наш рейхсминистр иностранных дел, много лет проработавший в Лондоне, был прав, когда говорил: место Великобритании на стороне германского рейха. У нас один общий враг!

Разговор за жарким, запиваемым прекрасным мозельским вином, идет в основном о смене правительства в Англии и о том, какие последствия это будет иметь для Германии. Правительство Чемберлена должно уйти в отставку 10 мая 1940 года. Бывший первый лорд британского адмиралтейства Черчилль сформировал новый кабинет. Некоторые высказывают мнение, что Черчилль одинаково ненавидит и Германию, и большевиков. Многие, однако, считают, что англичане и немцы как-никак братья по крови — такая точка зрения широко распространена среди дипломатов.

— Французы — это вырождающаяся нация. Куда перебежал еврейский барон Ротшильд? В Париж. Но теперь наши солдаты позаботились о том, чтобы он убрался прочь со своими торговыми лотками, как и его предки.

Слово берет Иоахим Хагедорн:

— Дамы и господа, наши классики предсказывали торжество немецкого духа. От моего брата, который, как вам известно, несет свою службу в штабе верховного командования, я узнал, что немецкий солдат проводит в жизнь основной принцип нашего короля поэтов: настоящий немец терпеть не может французов, но обожает их вино.

Все присутствующие по очереди произносят тосты. Когда подходит черед Хильды, она говорит:

— Английский король поступает так, как велел английский король поэтов. Он призвал к себе сэра Уинстона Черчилля, следуя указанию Уильяма Шекспира: пусть вокруг меня будут упитанные мужи с лысыми головами, которые крепко спят ночью! Так выпьем за то, чтобы сэру Уинстону не спалось.

Тост Хильды производит должное впечатление.

Хагедорн поднимается и обнимает ее:

— Хорошо сказано, моя львица! Я поднимаю свой бокал за праздник, который мы устроим после взятия Лондона!

Хильда обдумывает следующую цитату из Шекспира, но Хагедорн не дает ей покоя. Он выпил больше, чем следовало, и ей приходится пересесть от него к доктору Паульзену.

— Боитесь, что дело дойдет до стычки с Хагедорном?

— Если позволите, господин советник, я отвечу вам словами Шекспира: предусмотрительность — лучшая сторона смелости.

Среди всеобщего веселья Хильда чувствует на себе чей-то печальный взгляд. Она оборачивается. Лицо молоденькой официантки кажется ей знакомым. Она выходит в коридор вслед за девушкой и спрашивает:

— У вас что-то случилось? Может быть, я могу помочь?

Темные глаза девушки наполняются слезами.

— Нет, ничего, госпожа, извините.

— Но я же вижу, у вас что-то стряслось.

Официантка кусает губы, чтобы не расплакаться:

— Мой жених погиб. Я ненавижу войну.

Хильда обнимает девушку:

— Успокойтесь! Так нельзя говорить!

Во взгляде девушки негодование, но Хильда тихо объясняет ей:

— Вас могут услышать.

Теперь темные глаза выражают понимание и благодарность.

— Все веселятся и ликуют. Разве у нас есть основания для этого?

Хильда чувствует к девушке симпатию, но продолжать разговор здесь опасно.

— Когда у вас выходной? Можно, я приглашу вас на чашку кофе?

Чем чаще встречаются их взгляды за время вечера, тем крепче между обеими молчаливое взаимопонимание.

«Имеют ли эти тщеславные, опьяненные победой люди понятие о том, что происходит в сердцах их сограждан? — думает Хильда. — Что они знают о страданиях других? Что они знают о силе солидарности?»

Три дня назад Хильда нашла в почтовом ящике открытку от своей портнихи с просьбой прийти на примерку: «Я отыскала для вас прелестный фасон на осень, фрейлейн Гёбель. О подкладке и прочих мелочах позаботьтесь, как обычно, сами, хорошо?» У этой портнихи всегда лежал ее отрез. Но на примерку Хильду давно не приглашали.

«Прочие мелочи» были записаны на открытке. Среди мерок по только ей известной системе Хильда обнаружила номер телефона и время. Она знала одну телефонную будку, из которой хорошо просматривалась вся улица. Туда она и отправилась к назначенному часу.

Ей ответил мужской голос:

«Майер слушает».

«Я звоню по объявлению. Вы хотели купить клетку для птиц?»

Когда Хильда была еще девочкой, у нее жили две канарейки. Пустая клетка до сих пор стоит в ее кабинете.

«Майер» и «клетка» — это пароль. Хильда слушала говорящего, и сердце ее билось все сильнее. Она узнала, что товарищам удалось благополучно переправить Отто за границу, в нейтральную страну. Окольными путями это известие дойдет и до ее мамы.

Но самая большая радость, тщательно завуалированная ничего не значащими фразами, ждала ее в конце разговора:

«Лютики в этом году на редкость хороши. У любителя цветов все в порядке. Передает привет».

Хильда идет домой по вечернему городу, как всегда, одна. Но она знает, что не одинока. Товарищи не оставят ее в беде. Эта уверенность придает ей силы. Невидимые друзья идут бок о бок с нею к одной цели. Она знает, что бреши, пробитые врагами в их рядах, быстро заполнятся. Тех, кто за них, становится все больше, и когда-нибудь они покинут свое подполье.

Хильда спокойна. Она верит в своих друзей и на нее тоже можно всегда положиться.

Редакция «Берлинер тагеблатт» шумела, как потревоженный улей. В спорах журналистов чувствовались смущение и беспомощность. Экономический спад, охвативший в октябре 1929 года Нью-Йорк, докатился до Европы, до Германии. Эксперты оценивали его как настоящую катастрофу.

«Чего же еще ждать, если уже нельзя положиться на американскую экономику, на курс доллара?»

Редактор отдела экономики доктор Маркус ожидал в передней главного редактора. Хильда, которая работала уже секретарем главного редактора, задавала ему бесчисленные вопросы. Ей хотелось как можно больше узнать о чреватом последствиями кризисе, о причинах его возникновения.

Во всех промышленных странах, и особенно в Соединенных Штатах, склады и магазины были забиты товарами. Почему же при таком изобилии огромное число людей испытывало нужду? Дело в том, что они бедны, они не покупатели. Выпуск продукции, однако, рос и рос, и многие биржевые маклеры и финансовые воротилы утопали в деньгах. Все играли на повышении цен, то есть надеялись на дальнейшие доходы за счет увеличения стоимости акций. В результате ловких махинаций было достигнуто повышение спроса. Закупки и поддержка потенциальных клиентов путем предоставления кредитов, лживые сообщения о крупных операциях, подогревали спекуляции. И вдруг нью-йоркская операция на повышение провалилась. Палку перегнули. Кредиты и сделки аннулировались. Банки приостановили платежи. Обанкротились многие известные предприниматели. Биржевики и финансисты искали выхода в самоубийстве или бежали за границу.

«Но это же настоящее безумие! — повторяла про себя Хильда. — С одной стороны, избыток сырья, неиспользованных товаров и рабочей силы, а с другой — нужда, голод, замерзающие дети. Ткацкие станки простаивают, а текстильщики, как и рабочие других отраслей, остаются без работы!»

Наступление Нового, 1929 года было ознаменовано все усиливавшимся кризисом. И вот Новый год опять не за горами, и доктор Маркус должен составить для праздничного выпуска достаточно оптимистический экономический прогноз.

«А что принесет нам 1930 год, знает только господь бог, во всяком случае не я», — заявил он Хильде.

Она протянула ему лист бумаги:

«Если хотите принять участие в праздновании Нового года, запишите себя, доктор Маркус».

С этим листом Хильда обошла почти всю редакцию. У Сибиллы Кнайф она увидела компанию горячо спорящих журналистов.

«Но это свойственно человеческой натуре! Еще кто-то из древних греков сказал, что каждое исполненное желание уступает место новому. В свободном переложении это означает, как я понимаю, одно — человек никогда не остановится в своих желаниях. Каждый американский миллионер хотел стать мультимиллионером, и некоторые из них перегнули палку. Уверен, что все мы, сидящие здесь, поступили бы на их месте так же». Йохен Брауэр, внешнеполитический редактор «Берлинер тагеблатт», был как раз таким человеком, который смог бы правильно обращаться с пресловутой палкой. Он находил выход из любого положения и всегда умел извлечь для себя выгоду.

«Я не хочу спорить сейчас о том, что называется человеческой натурой, — вступил в разговор Ганс Петер Клийнфельд, самый старший из присутствующих, свободный журналист и, как он сам себя именовал, воинствующий гуманист. Коллеги ценили его глубокие, основательные статьи, ко знали и о его скепсисе и склонности к пессимизму. — Перебои в международной экономике не имеют никакого отношения к человеческой натуре. Шопенгауэр однажды заметил: «Судьба перемешивает карты, а человек играет». И тут уж хоть шельмуй, хоть повышай ставки в надежде на свое счастье, от судьбы не уйдешь. Никто не может противостоять ей».

Хильда больше не могла сдерживаться:

«Человеческая натура! Судьба! Вы бросаетесь красивыми словами, а миллионы честных тружеников лишены куска хлеба. Может быть, человеческая натура виновата в том, что средства производства принадлежат горстке богачей, в то время как бедняк рассчитывает лишь на свои руки? Может быть, это судьба останавливает станки и выбрасывает рабочих на улицу?»

«Вы еще расскажите нам об излишках и прибыли, — прервал ее редактор отдела культуры и театральный критик доктор Бенедикт Вендланд. — Мы ведь тоже читали «Капитал», дорогая фрейлейн Гёбель. Маркс развивает любопытные теории. Но, во-первых, он жил много лет назад, а во-вторых, отмена частной собственности на средства производства все равно не решит всех проблем человечества».

Но Хильда не сдавалась:

«Никто из вас не станет утверждать, что мы живем в разумно устроенном мире. Но изменение существующих отношений отнюдь не является нашим долгом, пусть даже мы сослужим этим добрую службу большей части человечества, так, по-вашему?»

«Браво, детка, дай этим закоснелым писакам!» — поддержала свою протеже Сибилла Кнайф.

Доктор Вендланд проигнорировал ее замечание:

«Главное для человека — это знать, как наиболее верно выразить в творчестве свою точку зрения, и понимать, каким надо быть, чтобы быть человеком. Это не мои слова, фрейлейн Гёбель, это сказал великий мыслитель из Кенигсберга. Об Иммануиле Канте будут говорить и в то время, когда о докторе Марксе все уже забудут».

«Во времена вашей молодости вы, вероятно, принадлежали к числу людей, желающих сделать мир лучшим, коллега? В определенном возрасте все гонятся за социалистическими утопиями. И наша зависть, юная и одержимая, коллега, имеет право на свои фантазии и заблуждения, — с улыбкой снисходительного превосходства умудренного опытом человека обратился к Хильде Кляйнфельд. — Видите ли, моя маленькая фрейлейн, молодость всегда стремится к переменам, перестройке. Но как только вы создадите свою семью и станете матерью, все ваши помыслы пойдут по одному руслу: обслужить и сохранить семью, очаг».

«Аминь!» — насмешливо произнесла Сибилла Кнайф.

«Вы кичитесь своим образованием, а на самом деле скрываете за ним свою беспомощность! Вы прекрасно понимаете, что происходит кругом. И только лень и привычка к удобной жизни мешает вам выйти из игры — ведь пока еще вам живется совсем неплохо. Но это только пока. Послушаешь вас, так вам и Гитлер хорош. Он-то, по крайней мере, откровенно заявляет, что хочет получить самый большой кусок от мирового пирога».

Тут все начали говорить разом, перебивая и не слушая друг друга. Мужчины были так взбудоражены, что даже забыли о вежливости. Всем казалось, что, чем громче они кричат, тем больше правоты в их словах.

В комнату вошел главный редактор, но в пылу спора его никто не заметил, и он спросил Хильду с преувеличенной озабоченностью:

«Вы уже звонили в неотложку, фрейлейн Гёбель? Мне кажется, господа скоро впадут в бешенство, нельзя терять ни минуты!»

Сибилла, зная привычку шефа иронизировать, тоже включилась в игру:

«Я, кажется, могу поставить диагноз, господин доктор Фукс. Мы имеем дело с манией предсказывать судьбу, вызванной хроническим недостатком знаний и опасной неустойчивостью человеческой, то есть, простите, мужской природы».

Спор сразу стих. Хильда знала, что последует дальше: теперь все будут стараться обратить происшедшее в шутку, перещеголять друг друга в остроумии.

«Существует ли предопределение судьбы? — думала она. — Что такое человеческая природа? Ею обычно оправдывают все грехи. Или это просто отговорка? И чем отличается человеческая природа бедняка от природы миллионера? Гитлер может быть от природы злым человеком, по он поддерживает хозяев крупных концернов, они финансируют его, и тут он уже становится опасным. Почему они его финансируют? Не потому ли, что он забивает головы людей своими громовыми речами, и они не могут подумать о создавшемся положении, о таких вещах, как судьба и человеческая природа, о том, что скрывается за этими понятиями. А если человек задумается об этом…»

Соня Кляйн, официантка из кабачка в Целендорфе, обручилась 1 января 1940 года. Летом должна была состояться свадьба. Но она стала вдовой, не побыв еще женой.

— Я не могу праздновать победу, которая принесла мне самое большое несчастье в моей жизни!

Хильда понимающе кивает:

— Вы можете не оправдываться.

Женщины встретились в небольшом ресторанчике возле Александерплац. День клонился к вечеру, обычная ресторанная суета еще не началась, и они могли спокойно поболтать за столиком в углу зала.

— Раньше я никогда не задумывалась о себе, о будущем, вообще о смысле жизни.

Известие о гибели жениха разделило жизнь Сопи на две части: на то, что было до его смерти, и на то, что после.

— Мы знали друг друга много лет, выросли в одном доме. Сначала я совсем не замечала его. Он всегда мечтал стать поваром. Я же считала, что эта профессия не годится для мужчины. А потом стала официанткой, чтобы всегда быть рядом с ним. Мы были…

— Я вспомнила, — перебивает ее Хильда, — я видела вас в «Адлоне».

— Да, мы с Гансом работали там с тридцать седьмого года.

Благодаря своему расположению «Адлон» был излюбленным отелем дипломатов и других сотрудников министерства иностранных дел. Еще до войны, возвращаясь из Варшавы, Хильда часто останавливалась там.

— Место в Целендорфе помог мне получить доктор Паульзен. Я не могла больше оставаться в «Адлоне».

— Понимаю, вас мучили воспоминания.

— Да нет, это не из-за Ганса. Просто большинство клиентов, особенно господа дипломаты, считающие себя очень изысканными людьми, стали для меня совершенно невыносимы. Что для них значит официантка? Крикни «Эй!», и тебя тут же обслужат. И к тому же они считали, что я должна обслуживать их еще и по ночам в номерах. Денег при этом они не жалели. Конечно, большие чаевые делали работу в «Адлоне» весьма заманчивой. Но нет таких чаевых, за которые я согласилась бы продаваться.

— Я понимаю, — отвечает Хильда, и это не пустые слова Соня, тоненькая, с густыми черными волосами, круглыми темными глазами, пушком над верхней губой, крепкой грудью и красивыми ногами, казалась многим мужчинам лишь изысканной, легко доступной дичью. На Вильгельмштрассе — да и не только там — стала популярной страшная поговорка: «Наслаждайтесь, пока идет война; мир будет ужасным!»

Горькая усмешка на губах Сони становится заметнее.

— Для меня нет ничего хуже войны. Она отняла у меня все! Вы знаете… можно, я буду называть нас просто Хильда?

— Конечно!

— Я всегда была одна. У моих родителей больше не было детей. Можно даже сказать, у них была только их торговля, я их интересовала гораздо меньше. С утра до вечера они торчали в магазинчике, продавали всякие кустарные безделушки, сувениры и прочую ерунду. У них не пропадал ни один пфенниг. Они мечтали открыть для меня филиал. Наш магазинчик работал даже по воскресеньям и в праздничные дни, а вдруг зайдут туристы или отдыхающие! До тридцать третьего года они торговали в основном церковными безделушками, потому что поблизости находилась католическая церковь. Потом появился Гитлер, спрос на иконки и розовые венки упал. Родители попытались наверстать упущенное, обратившись к национальным немецким реликвиям и сувенирам. На каждое уличное шествие или парад мой отец выходил со своим лотком. Мать, конечно, больше не посещала церковь, а отец стал членом национал-социалистской немецкой рабочей партии. Судите сами, Хильда, сколько времени они уделяли мне, своей единственной дочери. Со мной никто не играл, не отвечал на мои вопросы, не интересовался моими заботами. Поэтому мне было нелегко и в школе, особенно в первое время. Тяжело было привыкать к общению с другими детьми.

Ганс незаметно заполнил всю мою жизнь. Однажды я поняла, что не могу без него. Он принадлежал мне одной. Он был частью меня. С ним ко мне вернулось детство. Игры, разговоры, общность интересов, тайны — я никогда не была еще так счастлива. Родители ничего не замечали. После ужасной «хрустальной ночи»[2] в ноябре тридцать восьмого дела их снова пришли в упадок. Отец, который всегда плохо разбирался в политических событиях, продолжал делать закупки у еврейского поставщика и, что самое смешное, покупал у него национал-социалистские сувениры. Все товары были конфискованы, разумеется, без компенсации. Мать не перенесла удара, она умерла следующей весной от простого гриппа. Отец замкнулся в себе, стал нелюдим. От проклятого магазина пришлось отказаться. Целыми днями он торчал в своем киоске и стремился получить концессию на торговлю сигаретами. Я его давно уже не видела. Моя жизнь была заполнена Гансом. Теперь она снова пуста. Все кончено.

Хильда знает, что словами здесь не поможешь. Она придвигается ближе. Женщины некоторое время смотрят друг на друга.

— Спасибо, Хильда.

— За что?

— Мне надо было выговориться. Вы очень помогли мне тем, что выслушали меня. Теперь мне будет легче, хотя бы первое время.

Хильде хочется обнять девушку, к которой она испытывает глубокую симпатию. «Работа поможет Соне, — думает она. — Сколько женщин уже оказалось в подобном положении? Скольким еще придется все это пережить? Теперь Соня не одна».

Конспиративная обстановка в семье Гёбель была привычной еще с детских лет. На пороге своей зрелости она уже была введена в круг единомышленников.

В канун Нового, 1930 года она сидела в кругу этих людей. Это ее родители, ее возлюбленный Бруно и гость Гейнер Вильке.

В комнате с нишей для кухонной плиты было тепло и уютно. Мама достала старые гирлянды и цветные фонарики. Комната должна быть ярко украшена, в противном случае жди неблагоприятного года. Глинтвейн хорош, и, как с удовлетворением отметили мужчины, черпак еще не скоро коснется дна миски. В коричневом фаянсовом сосуде обычно хранилось сливовое повидло. Но так как никто не удосужился съездить на речной островок в окрестностях Берлина, где можно купить дешевых слив, то горшок был пуст. Но мужчины считали, что это не так уж страшно. Бруно часто поглядывал на кухонный шкаф, где стояло большое блюдо со свежими пончиками. Мамаша Гёбель видела эти жадные взгляды, однако неукоснительно выдерживала одно из своих твердых правил — начинать есть пончики можно только в первый час Нового года.

Гость Гейнер Вильке, подмастерье бондаря, делился впечатлениями от своих поездок в немецкую провинцию. Он разъезжал как бондарь, мастеря и ремонтируя бочки крестьянам, пивоварам, виноградарям, пекарям, а бадьи и ванны мясникам, и как агитатор и курьер, выполняя поручения партии. О своем последнем пребывании в Баварии, откуда ему пришлось бежать в Берлин, он рассказывал с мрачным юмором:

«Они все исповедуют там три принципа: для женщин это церковь, дом и дети, а для мужчин — домашнее пиво, торговля и Гитлер. Эти твердолобые баварцы еще доставят нам немало хлопот. Там, в гуще баварского леса, я иногда радовался тому, что я чистокровный пруссак. Впечатление такое, что ты попал в средневековье. В горах Верхнего Пфальца, недалеко от небольшого городка Вейден, мне захотелось отдохнуть от пивоваров из Кульмбаха и Байрёйта. Я обосновался в деревушке Мариенау. Там я подрядился починить одному кулаку двенадцать бочек для капусты. Он освятил всех своих коров и быков. И я должен был после починки заговорить все его бочки, чтобы в них не вселился злой дух и не попортил капусту. Я даже придумал подходящий текст. Перед каждой едой — а кормил он недурно — я должен был молиться вместе со всеми. И я молился, не умирать же голодной смертью! Но в отличие от других, твердивших про себя вместо молитв всякие шуточки, я повторял, чтобы не забыть, слова «Манифеста»: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака». Остальные так громко бубнили свои заклинания, что мои слова никто не мог расслышать. Но даже если бы и расслышали, вряд ли бы поняли. Я сам насилу понимал этих баварцев, когда они обращались ко мне!

А в последний вечер, когда над столом уже носился аромат жареной свинины с капустой, я увлекся «Манифестом», радовался, что ничего не забыл, и даже не заметил, как вокруг стало тихо. Общая молитва закончилась, и мой одинокий голос был слышен особенно громко и отчетливо: «Но современная буржуазная частная собственность есть последнее и самое полное выражение такого производства и присвоения продуктов, которое держится на классовых антагонизмах, на эксплуатации одних другими. В этом смысле коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности».

Ну, конечно, закончить мне не удалось. Не дожидаясь, пока кулак со своими сыновьями и слугами меня схватит, я выпрыгнул в окно и прямо по сугробам помчался к ближнему лесу. Ох, что бы мне было, если бы они меня догнали!»

Когда смех умолк, все выпили за здоровье веселого бочара и за благополучный исход его поездки в священную Баварию. Одна только Хильда была погружена в раздумье. С сомнением в голосе она спросила у Гейнера:

«Ты говоришь, что убежал прямо из-за стола в чем был? Но в Берлин ты вернулся в своем пальто и со всеми инструментами!»

Все с удивлением посмотрели сначала на Хильду, потом на Гейнера. Но он только расхохотался в ответ:

«Эй, Бруно, поздравляю тебя с такой невестой! Запомни на будущее — она хочет знать все досконально».

«Мы тоже», — пробормотал Фриц Гёбель, а Бруно поднялся со стула и, как судья, выпрямился во весь рост перед Гейнером:

«Обвиняемый Вильке, вы должны говорить только правду, ничего не прибавляя и не утаивая. Расскажите еще раз подробно о вашем бегстве. Прибаутками и выдумками мы довольствоваться не желаем!»

Гейнер Вильке ухмыльнулся:

«Да ради бога! Сами увидите, как это получилось! Ну, значит, убежал я в лес. Это действительно правда. Да и что мне еще оставалось? Ночью я раздобыл длинную лестницу. Я знал, где расположена комната батрачки Лизель. Ну а умения лазать по окнам мне не занимать, чего-чего, а это я умею. Сначала я хорошенько согрелся, причем Лизель помогала мне, как могла. Но потом она начала беспокоиться, так как Макс, старший сын кулака, тоже собирался навестить ее этой ночью. Только она мне успела сказать об этом, как послышался скрип лестницы. Пулей выскочив из кровати, я забрался под нее, убедив еще раз Лизель в том, что отлично лазаю. Из-под кровати все прекрасно слышно. Лизель спросила Макса, куда хозяин запрятал инструменты этого красного из Берлина. Макс, конечно, все выболтал. Потом, когда он наконец убрался, прихватив с собой и лестницу, — ему, конечно, и в голову не пришло спросить, как она очутилась у окна, а может, он решил, что эту услугу оказал ему какой-нибудь святой Килиан, Корбиниан или Флориан, — так вот, когда он убрался, мы с Лизель стали обдумывать, как бы мне достать свои вещи и потихоньку выбраться из дома. Лизель дала мне юбку и большой платок на плечи, и я, одетый служанкой, прокрался, покуда не начало светать, в сарай и забрал свои вещи, а юбку и платок, как мы договорились, оставил в курятнике и припустил из Мариенау к ближайшей станции. Спокойным я себя почувствовал только тогда, когда сел в поезд, идущий в Берлин».

Хильда произнесла среди всеобщего смеха:

«Я пью за Лизель. А товарищу Гейнеру я ставлю в упрек то, что он поспешил с выводами, назвав всех баварцев твердолобыми. Что бы с тобой сейчас было, если бы не Лизель, неблагодарный ты человек! Ты всегда пасуешь перед трудностями во время поездок?»

Эльза Гёбель была согласна с дочерью. А отец и Бруно не приняли ничьей стороны. Они сказали, что сначала надо взглянуть на эту Лизель.

«Вы, пожалуй тоже захотите залезть к ней в окно, — запротестовала Хильда, — от вас всего можно ожидать».

Настроение у всех было прекрасное. Глинтвейн кончался. Старый год был на исходе.

«Принеси-ка миску, — попросил наконец Фриц Гёбель. — Будем разливать свинец. Посмотрим, что нам предскажет знаменитый берлинский свинцовый оракул».

Они расплавили свинец и с ложки опустили в воду. В холодной воде он застывал в виде причудливых фигур. Каждый постарался отгадать, что означает его фигура. Отгадки возникали одна фантастичнее другой.

Бруно показалось, что он видит большую колыбель с полдюжиной прелестных малышей.

У Гейнера получилось что-то крестообразное.

«Это распятие, — застонал он, — значит, баварские святоши не отказались от мысли догнать меня, Где же лестница? Мне опять придется спасаться у Лизель».

Мать попыталась но клубку беспорядочно переплетенных нитей свинца угадать, что ожидает ее сына Карла, который работает в Рейнской области.

Последнюю попытку с остатками свинца предпринял Фриц Гёбель. Коснувшись воды, свинец зашипел и раскатился крошечными капельками. В целом картина напомнила кольцо.

«В вашем доме будет свадьба», — предположил Гейнер.

Фриц покачал головой:

«Фактически они уже давно муж и жена. Когда они поставят штамп в паспорт, это не так важно. Нет, кольцо подсказывает мне, что если мы всегда будем крепко держаться друга друга, то нас никто не одолеет и даже через пятьдесят лет мы опять вместе справим такой же веселый новогодний вечер».

Стрелки кухонных часов отсчитывали последнюю минуту 1929 года. Хильда наполнила стаканы. Все встали, разговор стих. Любые слова были бы сейчас некстати. Все обнялись и расцеловались. Крепкие рукопожатия, которыми они обменялись, означали: мы остались теми же, мы не расстались, мы продолжим наш путь с высоко поднятой головой.

Обнимая отца, Хильда произнесла тихо, но так, чтобы ее слышали остальные:

«Мы не забудем твоего кольца, папа. И мы добьемся того, чтобы все люди могли быть так же счастливы, как мы сейчас. За счастливый тысяча девятьсот тридцатый!»

Хильда Гёбель, родом из рабочей семьи, без пяти минут журналистка, радовалась Новому году, который она проведет вместе со своими товарищами, вместе с Бруно и родителями. Но, несмотря на радость праздника и выпитый глинтвейн, она не могла забыть о беде, пришедшей из Нью-Йорка, из Соединенных Штатов и с быстротой заразной болезни распространяющейся по земному шару. Симптомы ее хорошо известны — кризис, безработица, нужда и голод.

Новый год приходит к людям не в одно и то же время.

Различные временные пояса, а также обусловленные религией обычаи и нравы определяют сроки его празднования. Но везде люди задают себе один и тот же вопрос: что принесет им Новый, 1930 год?

Первый день Нового года был ясным и солнечным. После позднего завтрака Хильда и Бруно пошли прогуляться по Фридрихсхайн. Мать принялась за уборку квартиры. Гейнер Вильке уехал в Бреслау[3], где его ждала новая работа.

Отец подвинул стул поближе к окну, взял газету — на этот раз не «Роте фане», а «Берлинер тагеблатт», — развернул на нужной странице, прочел заголовок:

ЧТО ТАКОЕ БИРЖА?

«Издревле люди с трепетом задавали друг другу вопрос: «Ты меня любишь?» Теперь этот вопрос утратил свою актуальность… В последние недели куда чаще приходится слышать: «Что такое биржа?»

Этот вопрос звучит во всех странах Земли, на всех языках. От ответа на него зависит жизнь многих людей. Маленький Дональд из Манчестера подвергает строгой проверке биржу своей матери. Ее биржа — это небольшой, потертый на всех швах и углах кожаный кошелек. Он уже не один раз заглядывал туда, но ни разу не находил много денег. Изредка он отваживался вытащить несколько монет. Он думает, что все дело, может быть, в кошельке, в этом кожаном мешочке, в котором всегда так мало денег. Но ведь если отец не найдет работу, в кошельке вообще ничего не будет Как глупо устроили мир эти взрослые! Или эта биржа заколдована? Тогда ее наверняка заколдовал злой волшебник. Почему папа не может с ним справиться? Ведь он все умеет. Почему ему не помогут товарищи? Ведь в Манчестере так много рабочих. Вот если бы они все объединились!

Люсьен Дуриак бежит на своих коротеньких полненьких ножках в порт по хорошо знакомым улицам Марселя. Там стоит так много кораблей! Отец говорил ей, что корабли никто не фрахтует, поэтому матросы и портовые рабочие не имеют заработка. А виновата в этом биржа, которая лопнула. Что такое биржа? Почему она лопается? Иногда отец строил ей карточный домик. Домик разваливался, стоило лишь качнуть под ним стол. Кто же качнул стол под биржей? Лопнувшая биржа находится где-то в Америке. Почему же американцы не следили за ней получше? Отец Пьера — каменщик. Он строит большие дома. Они никогда не лопаются. Быть может, биржа не похожа на обычный дом? Кому она принадлежит? Корабли застыли безмолвно и неподвижно на водной глади Марсельского порта. Одиннадцатилетняя Люсьен обращается к одному из мужчин, которые стоят, молча глядя на воду и корабли: «Ты матрос? Ты был в Америке? Ты видел биржу? Она большая? Отчего она лопнула?» Человек не отвечает. Может быть, он не знает, что ответить? Человек, который побывал в самой Америке, не знает, что ответить?

Нэнси Макпетерсон разглядывает себя в зеркало. Бордовое платье, сшитое специально для первого бала в нью-йоркском отеле «Вальдорф-Астория», выгодно оттеняет ее нежное лицо. Дженнифер заплакала бы от зависти, если бы увидела ее. Жаль, что Дженнифер не приедет. Ее отец проиграл на бирже все состояние. «Это могло случиться и с моим отцом, — думает Нэнси. — После моего шестнадцатилетия он обещал взять меня с собой на биржу. Может быть, он даст мне полезный совет? Это просто замечательно, что по одной бумажке можно выиграть целую кучу денег. Кто в этом ничего не понимает, пусть не суется в это дело, говорит отец. Да, вероятно, есть еще люди, которые не знают, что такое биржа. Что это за люди? Такие, как наш шофер, кухарка, горничная? Эта черная дрянь Сэлли, которая сожгла утюгом мой лучший теннисный костюм, не умеет даже читать! А рабочие на отцовских фабриках? Они, вероятно, тоже глупы, иначе они не стали бы работать на фабрике. А платье действительно чудесное! И зачем ломать себе голову над этими глупыми вопросами?»

Малыш Сэм, крепкий чернокожий подросток, уже несколько дней наблюдает за одетым в красивую униформу коридорным отеля «Вальдорф-Астория». «Негодяй, не хочет даже заболеть, — думает мальчик, — И почему он не сломает себе ногу? Почему он не даст мне тоже подработать? Мама говорит, что, если бы мне удалось получить место коридорного в отеле «Вальдорф-Астория», это было бы все равно что колоссальный выигрыш на бирже». Малыш Сэм знает, что такое биржа. Это когда он может перехватить работу у другого негритянского паренька, если тот заболеет или сломает себе ногу.

За громом и молниями, бурями и непогодами скрывались для наших предков таинственные, могущественные владыки, управлявшие их судьбами. Если кто-то отваживался спросить, что такое молния, ему грозили богами и злыми духами. Современные естествоиспытатели развенчали богов и отвергли духов.

Что такое молния? На этот вопрос ответ найден.

Что такое биржа? В состоянии ли экономисты ответить на этот вопрос? Или они не хотят давать ответа? Неужели никогда не настанет время развенчать богов и отвергнуть злых духов?

Х.Г.»

Фриц Гёбель позвал жену:

«Сядь, Эльза. Прочти-ка, что написала наша Хильда».

Эльза Гёбель прочитала статью очень вдумчиво. Она гордилась своей дочерью. И конечно, она нашла прекрасным все, что ею написано, но все-таки спросила:

«Почему же она сама не ответила на этот вопрос? Может, она тоже не знает, что такое биржа?»

Фриц Гёбель взял у жены газету, тщательно сложил — он хотел сохранить ее.

«Эльза, иногда важнее правильно поставить вопрос. Ответы легко читаются и поэтому легко забываются. А вопросы надолго остаются в памяти. Кто спрашивает, тот размышляет. Хильда хочет, чтобы число думающих людей возросло».

«Одна уже есть!» Эльза Гёбель достала из кухонного шкафа еще одну газету, «Берлинер берзекурир».

«Ну, мать! Ты хочешь сбыть наши акции?» — со смехом спросил Фриц Гёбель.

«Сейчас тебе станет не до смеха. Я не все поняла, Фриц. Быть может, ты поможешь мне разобраться? Или мне подождать, пока вернется наша дочь с зятем?»

Улицы, ведущие к Фридрихсхайн, были почти безлюдны. Видимо, желание провести праздничный вечер в теплой, уютной квартире у большинства людей сильнее, чем потребность в свежем воздухе.

Хильда и Бруно разглядывали дома, магазины и вдруг одновременно остановились у одной из витрин.

«Тебе тоже бросилось в глаза, что в праздники дома выглядят как-то иначе?» — спросила Хильда.

Бруно, внимательно вглядевшись в фасады домов, пожал плечами:

«Не вижу ничего особенного. Такие же каменные коробки, как и всегда».

«Нет, не такие. Некоторые дома я замечаю только по воскресеньям, будто в другие дни их не существует».

«Черт возьми!»

«Можешь поберечь свой дурацкий смех до другого раза. Я же не виновата, что ты смотришь и ничего не видишь».

«А я и не подозревал, что ты по-разному воспринимаешь мир».

«Ерунда! Это особое настроение, оно изменяет очертания фронтонов, крыш, окон и отделки. Даже воздух стал другим. Я чувствую это».

Бруно оживился:

«Вот в чем дело! Значит, не улицы стали другими, а ты сама, ты смотришь на все другими глазами. Извини меня, любимая, я вел себя как глупый мальчишка».

Хильда прижалась к нему:

«Ты реагировал вполне нормально, мой строгий эксперт по экономическим вопросам».

«Ты хочешь узнать, что варит на ужин твоя мать?»

«Нет, я хочу узнать, когда мы снова сможем поехать в Гревенитц за лютиками».

И они стали обсуждать совместные планы на будущее. Это были не совсем конкретные планы, часто они начинались со слова «если»: «Если мы найдем квартиру, если будем жить экономно, если минует экономический кризис, а если он обострится, если, если, если…»

Они стояли в самом начале своего жизненного пути и едва ли могли заглянуть на неделю вперед. Но они были полны надежд и стремлений.

«Не принимай все так близко к сердцу, дорогая, товарищи помогут нам».

Обсуждая проблемы политического развития, оба проявляли куда больше оптимизма, чем при обсуждении своих личных проблем. Хильда была убеждена, что немецкие рабочие смогут разгадать демагогические тирады Гитлера и попытки социал-демократических лидеров успокоить и обмануть рабочий класс.

Бруно больше полагался на широкую разъяснительную работу, которую коммунисты проводили на предприятиях, биржах труда и в других общественных местах.

«Промышленные воротилы, директора банков и крупные владельцы акций доказали свою беспомощность. Они не знают, как выйти из экономического кризиса. Они хотят таскать каштаны из огня руками Гитлера и его фашистских приспешников. Можем ли мы доверить Германию ему и его коричневым бандитам? Нет. Ты права, Хильда. — Бруно крепко обнял ее. — Немецкие рабочие не допустят этого. Нельзя доверять корабль обанкротившемуся беспомощному капитану и алчным офицерам, которые ради корысти готовы объединиться с пиратами против своей же команды. Иначе к чему это приведет?»

Соня Кляйн с изумлением смотрит на круглый партийный значок со свастикой посередине. На скромном костюме Хильды Гёбель он кажется ей отвратительным темным пятном.

— Я бы хотела выпить кофе, — произносит Хильда, чтобы вывести официантку из оцепенения.

— Кофе? Сию минуту, госпожа.

Даже самый внимательный наблюдатель не заметил бы сейчас между ними отношений более близких, чем между клиенткой и официанткой. Соня Кляйн обдумала предложение своей новой приятельницы вернуться работать в «Адлон». Поэтому она, не называя, конечно, имени Хильды Гёбель, обратилась к доктору Паульзену. Она сказала, что никак не может привыкнуть к работе в Целендорфе. Он поворчал на вечные женские прихоти и настроения, но в помощи не отказал. Квалифицированные специалисты стали редки и в области общественного питания, поэтому начальник отдела кадров с радостью принял блудную дочь на прежнее рабочее место. Теперь она снова работает в ресторане отеля, а иногда обслуживает и отдельные кабинеты. Мужчины тоже любят поболтать, и, чем удачнее прошел день, тем с большей охотой они обсуждают его события вечером. А у официантов хорошая профессиональная память.

В бюро информации министерства иностранных дел мужчины с удовлетворением отметили, что симпатичная фольксгеноссин Гёбель, кажется, несколько изменила свой отшельнический образ жизни. Теперь она время от времени показывается в отеле «Адлон».

— Получите с меня, — произносит Хильда.

Вместе с чаевыми Соня Кляйн незаметно забирает крошечную записку и кладет ее в свой кошелек. Прочтет она ее позднее, когда будет одна. Таким образом Хильда назначает ей время и место встречи. Если Соня хочет сообщить что-то Хильде, она пишет прописью число и месяц на счете, который Хильда оплачивает, а потом складывает и прячет в свою сумочку.

Они встречаются у портнихи Хильды, но только как заказчицы. Обе делают вид, что не знают друг друга и здороваются лишь потому, что этого требуют правила вежливости. Хозяйка просит дам немного подождать.

— Ничего, если я оставлю вас на минутку одних? Я работаю сегодня без помощников, а у меня кончились все пуговицы. Вы не будете возражать, если я отлучусь? Магазинчик здесь недалеко, а я бы хотела, чтобы вы взглянули на пуговицы, которые я куплю к вашему платью…

— Теперь можем говорить, Соня.

— Она тоже в курсе дела?

— У Марии работал мастер-еврей. Она знает столько, сколько ей нужно знать.

— Ах, Хильда, я так рада! А сначала я испугалась, не сердись на меня за это.

— Да в чем дело?

Соня прячет глаза от ее испытующего взгляда.

— A-а, понимаю. Мой значок…

— У меня сердце чуть не выскочило из груди от страха. Я думала, что ты предала меня и все это только ловушка.

— А ты думала, что я работаю у них и при этом не скрываю своей ненависти? Есть такая пословица: «С волками жить — по-волчьи выть». Я не собираюсь выть по-волчьи, но я должна жить в их стае, чтобы знать все их слабые места. — Соня смотрит на нее с удивлением. — Конечно, это нелегко. И ты тоже должна скрывать свои чувства, свою ненависть к ним. Никогда не забывай об этом!

Собственно говоря, Соня хотела излить душу, рассказать, как ей приходится пересиливать себя каждый раз, обслуживая избранных гостей «Адлона», с которыми нужно быть всегда внимательной и приветливой. Но теперь она поняла, что Хильде во сто крат труднее, чем ей самой.

— Ну, что ты слышала интересного?

— В основном разговоры об Англии. Я так понимаю, они хотят воздушными налетами и бомбардировками английских городов подготовить почву для высадки десанта. В конце недели у нас гуляли офицеры: летчики, моряки и с ними командир подводной лодки. Они говорили о том, кто первым поставит лживого лорда — так называют Черчилля — на колени. Так вот этот, с подводной лодки, говорил о тотальной блокаде Британских островов, что якобы фюрер уже отдал такой приказ. Уничтожение городов с воздуха только раздразнило британского льва, парни в голубой форме загонят его в угол и прикончат. Но последний удар нанесут десантники совместно с летчиками.

Я запомнила несколько цифр — потопленные корабли и подводные лодки, а также сбитые самолеты. Запишешь?

— Запомню так. Пойми, Соня, записывать сведения можно только если нет другого выхода.

Когда портниха возвращается, обе дамы погружены в разглядывание последних журналов мод. На примерку сначала приглашают Хильду, и она же первая уходит из ателье.

Советник фон Левитцов любит бродить вокруг памятников Бетховену, Моцарту и Гайдну, расположенных в парке недалеко от пруда с золотыми рыбками. Все чаще его влечет в последнее время сюда, к музыкальным гениям германской нации, как он их называет.

На скамейке, стоящей сбоку от узенькой дорожки, он замечает Хильду Гёбель. Она сидит, подставив лицо лучам нежаркого осеннего солнца. Он кланяется, она вежливо отвечает на его приветствие.

— Вы позволите мне присесть рядом с вами, глубокоуважаемая фрейлейн?

«Не может без своих фокусов, — отмечает про себя Хильда. — А впрочем, так оно и лучше. Каждый, кто с ним знаком, знает, что он всегда так держится. Не упускает возможности пофлиртовать. Если бы кто-то из коллег прошел мимо, то подумал бы с усмешкой, что Левитцов наметил себе новую жертву».

— Фрейлейн Гёбель, дело серьезное. Операция «Морской лев» будет проведена уже в этом году.

— Вы уверены?

— Я просто в отчаянии. Все идет именно так, как наметил Гитлер в своей директиве. Иногда мне делается страшно. Этот человек страдает манией величия, и остановить его невозможно. Геринг отдает приказы бомбить военные заводы, казармы и города. Дениц напускает свои подводные лодки на каждое суденышко, пытающееся приблизиться к берегам Англии. Если эта блокада удастся, то битву за Англию можно считать проигранной и богемский выскочка вторгнется в Вестминстер.

— Только без паники, Удо. Блокада не такая уж плотная, вы это сами знаете. А битва за Англию будет проиграна не раньше, чем нога немецкого солдата ступит на английскую землю. Будет ли высажен десант — вот сейчас самый важный вопрос. Вы слышали что-нибудь новое по этому поводу?

— Богатый дядя Сэм, кажется, все-таки собирается помочь своим британским племянникам.

— У вас есть информация из США?

— Соединенные Штаты заключили с Великобританией договор и предоставили в распоряжение королевского флота пятьдесят крейсеров и эсминцев. За это Америка получила право разместить свои базы сроком на девяносто девять лет на Ньюфаундленде, Ямайке, Бермудах, Багамских островах и других британских владениях в Западной Атлантике и Карибском море.

— Черт возьми, дело того стоило! Готовый к услугам дядюшка проявил себя неплохим дельцом!

— Почему американцы не действуют активнее, фрейлейн Гёбель?

— Это не отвечает интересам большого бизнеса. А может быть, советники Рузвельта иначе оценивают события.

— При наступлении итальянских войск в Северной Африке не были выдержаны сроки. В ставке фюрера состоялись первые совещания по вопросу о создании немецкого корпуса в Африке.

— Для мистера Черчилля это будет радостное известие, Удо. Вы только подумайте! Африканский корпус и десант в Англии — это уж слишком даже для человека, страдающего манией величия. Я боюсь, что у него другие планы. Удо, сознайтесь, вам известно еще что-то.

— Во Франции усилилось движение Сопротивления. Удалось установить контакт с офицерами английской контрразведки. Лондон организовал «управление специальных операций». Это особый орган, в задачи которого входит установление контактов с группами Сопротивления на континенте.

— У вас есть еще что-нибудь?

— Как дела с моими фунтами стерлингов? Я надеюсь, они беспрепятственно поступают на мой счет в швейцарском банке?

— У вас есть основания полагать, что я вас обманываю, господин фон Левитцов?

— Нет-нет, фрейлейн Гёбель. Но вы себе представить не можете, как успокаивает меня вид выписки из банковского счета.

— Удо, вы с ума сошли! Вы что, носите его с собой?

— Вы считаете, что чтение этой бумажки порадовало бы нашего уполномоченного службы безопасности?

— Если вам уже надоело жить, то доставьте ему это удовольствие.

Советник понимает предостережение. Он слышит и нотки озабоченности в голосе Хильды. Но, пересилив свой страх, держится по-прежнему самоуверенно.

— Нет, это меня не устраивает. Я собираюсь прожить тысячу и один год.

— У вас далеко идущие планы, — отвечает Хильда, тоже переходя на шутливый тон, но глаза ее остаются серьезными. — Надеюсь, они осуществятся.

— Я хочу пережить тысячелетний рейх Гитлера хотя бы на один год.

Ежедневный просмотр газет нейтральных стран стал давно привычным делом. И все же Хильда выполняет работу тщательно, стараясь не упустить ничего важного. Она просматривает материал быстро, но очень внимательно. И все же мысли ее невольно переключаются на другое. После длительного молчания снова объявился Тео. Встреча с ним назначена на воскресенье.

Газета «Базлер нахрихтен» дает подробный отчет о первых мероприятиях правительства Петена по переселению из Парижа в небольшое курортное местечко Виши, департамент Алье.

Во всех газетах упоминается некий генерал де Голль. Это еще кто? Почему такая шумиха вокруг французского генерала в Лондоне?

— Господин Хагедорн, — обращается Хильда к своему коллеге, — вы знаете что-нибудь о Шарле де Голле?

Обрадовавшись возможности блеснуть эрудицией, отставной офицер дает ей по-военному короткую справку:

— Бывший генерал танковых войск, военный теоретик, до занятия нами Франции был заместителем государственного секретаря в военном ведомстве Франции.

— Если не ошибаюсь, он имел отношение к событиям на Балканах? — спрашивает Хильда в надежде, что словоохотливый эксперт по Ближнему Востоку обязательно клюнет на эту удочку.

Настроение Хагедорна заметно улучшается.

— Нет, уважаемая коллега, для такой сложной области нужны головы поумнее. С политической точки зрения этот де Голль нуль, как и большинство французских генералов. Он годится разве на то, чтобы писать мемуары. Насколько мне известно, он был членом военной комиссии в Польше, руководимой генералом Вейганом. До Балкан он явно не дорос. Здесь джентльмены из Лондона и их окружение просто развлекаются. Британцы везде, где на карту поставлены их интересы. А Балканы они рассматривают как подступ к ближневосточной сфере влияния. Французскому генералу они не доверят даже чистить свои ботинки.

— Но я только что прочла, что британское правительство признало генерала Шарля Андре Жозефа де Голля главой свободных французов, — возражает Хильда, зная, что таким образом наверняка заставит Хагедорна разоткровенничаться. Он не переносит возражений и поэтому расценивает решение британского правительства как личное оскорбление.

— Но это смешно до абсурда! Англичанин и француз никогда не будут истинными партнерами. Вспомните Орлеанскую деву, вспомните Наполеона! Для старого бульдога Черчилля французы не более чем шахматные фигурки, которые он волен переставлять по своему усмотрению. Прелестные союзники! Вы еще не читали? Английский флот атаковал и потопил в портах Мерс-эль-Кебира и Дакара французские военные корабли. Да если бы не мы, Франция стала бы английской колонией!

— Ну конечно, то, что королевский флот позволил себе у берегов Африки, он не посмеет сделать на Ближнем Востоке! — И Хильда возвращается к своим газетам. «Неужели не клюнет?.. — думает она. — Или приманка была слишком очевидной?»

Хагедорн соскакивает со своего стула и в волнении начинает ходить по комнате.

— Мы не должны недооценивать бриттов. В них сочетается опыт многовекового мирового господства с природными преимуществами германской расы. Они, конечно, ничего не могут противопоставить гению фюрера, но они еще доставят нам немало хлопот, особенно на Ближнем Востоке. Я бы мог рассказать вам о кое-каких выходках британских агентов…

«Это как раз то, что мне надо», — думает Хильда.

Но уже первые слова эксперта по Ближнему Востоку прерывает телефонный звонок. Он в бешенстве хватает трубку, недовольно произносит:

— Хагедорн слушает! — но через секунду сбавляет тон: — Разумеется, господин советник, в любое время! — Он поспешно собирает некоторые документы и подчеркнуто равнодушно, хотя видно, что его прямо распирает от гордости, обращается к Хильде: — Ничего не поделаешь. Шеф хочет посоветоваться со мной по одному вопросу.

Хильда снова возвращается к своим газетам, но сосредоточиться ей удается с большим трудом.

Небо в воскресный полдень почти сплошь затянуто облаками. На дороге, ведущей через Тегельский лес в направлении Креммена, людей и машин в этот час мало. Только молодая женщина быстро едет на велосипеде из города. Неподалеку от станции Хайлигензее она слезает с велосипеда, озабоченно ощупывает заднюю шину, достает насос и пытается накачать ее, но безуспешно. Тогда она начинает шарить по карманам, ища что-нибудь подходящее, чтобы починить шину.

Возле нее останавливается «опель-блиц» — машина для доставки товаров. Шофер открывает дверцу и обращается к молодой женщине:

— Вам помочь?

— А у вас есть чем залатать шину?

— К сожалению, нет. А вы куда едете?

— Мне надо в Креммен.

— Я могу подвезти вас. — Любезный шофер вылезает из машины, поднимает велосипед и помогает молодой женщине сесть.

— Ну, Тео, минута в минуту!

— Да и твоя авария произошла точно в назначенный срок.

По их глазам видно, что они рады видеть друг друга. Слова тут не нужны. Хильда склоняет голову на плечо своего спутника. Ощущение такое, словно она вернулась домой после долгих скитаний.

— Как ты жил?

— Мои дела теперь лучше. Я работаю шофером в организации Тодта. Вожу довольно важную персону, иногда он даже доверяет мне свой портфель.

Хильда разглядывает крепкого приземистого человека, который улыбается ей в ответ. Находясь рядом с ним, она всегда заражается его спокойствием. Ей кажется, что Тео ничем не выведешь из себя.

Он догадывается о том, что происходит в душе молодой женщины. Уже с самого начала их совместной работы она видит в нем опытного товарища. Она полагается на него, как на старшего брата. Он вспоминает их первую встречу. Тогда Германия напала на Польшу. Хильда только что вернулась из Варшавы в Берлин и познакомилась с Тео, который должен был ввести ее в курс новых дел. Он никак не ожидал увидеть такую молодую и хорошенькую женщину, но ему удалось скрыть свое удивление. Они быстро нашли общий язык и стали добрыми приятелями, несмотря на то, что встречались нечасто. Друг друга они понимали с полуслова.

«Надеюсь, что она не заметит сегодня моего волнения, — думает он. — Я не должен рубить сплеча. Товарищи доверили ей нелегкое задание. Теперь ей будет еще тяжелее».

Он жил в Берлине с 1935 года под именем Тео Гофмана. Рабочий-металлург Карл Червински из Оберхаузена был в феврале 1933 года схвачен штурмовиками. Нацисты посчитали, что два года заключения помогли ему изменить свои взгляды, и он был отпущен на свободу. Ему удалось скрыться. В Берлине он появился уже под новым именем, с новыми документами и надежной легендой для продолжения прежней деятельности. Но ему пришлось еще несколько лет работать, чтобы проявить себя, прежде чем партия смогла доверить ему новое задание. Из-за повреждения тазобедренного сустава медицинская комиссия вермахта признала его годным только к гарнизонной службе. Когда он рассказывал об этом Хильде, он добавил: «Как видишь, пребывание в концлагере может иметь и положительные стороны».

— У тебя есть для меня какое-нибудь радостное известие? — Хильда смотрит на него с легким упреком.

Тео кажется, что она видит его насквозь, но он улыбается ей, он гордится ею.

— С этой минуты я буду работать под твоим руководством, так было решено. Сведения, которые я буду добывать, пойдут в Центр через тебя. От тебя я буду получать задания. Ты будешь старшей в группе, которую мы с тобой составим. Товарищи возлагают на нас большие надежды, Хильда. Они рассчитывают на тебя, Хильда, и желают нам успеха.

Хильда не отвечает. Она смотрит перед собой через стекло машины, но не видит ни дороги, ни деревьев на ее обочине. «Мне поручают новую работу, — думает она. — Значит, того, что я делала до сих пор, теперь недостаточно. Почему?» И она обращается к Тео:

— Что произошло?

— Состоялось совещание. Ведущие нацистские политиканы и вояки замыслили новый план. Началась подготовка к нападению на Советский Союз.

Этого можно было ожидать, и все же Хильда не на шутку встревожена. Чудовищно опасный зверь готовится к прыжку. Он чует хорошую поживу. Когда же он совершит свой прыжок? Каковы его силы? Как от него защищаться? Мысли обгоняют одна другую.

— Тео, на этот раз они просчитаются.

— Только численность сухопутных войск они хотят увеличить на сто восемьдесят дивизий. Возрастет выпуск продукции военных предприятий. Гитлер надеется на свой план «молниеносной войны».

Небольшой автомобиль катится по загородному шоссе. Двое людей в машине советуются, планируют свои дальнейшие шаги. Они знают своего противника, знают его намерения, его силу, методы, хитрости. Они начали неравную борьбу, но у них есть одно преимущество: враг их не знает.

Господа в серой, коричневой и черной форме, с красными лампасами, золотыми и серебряными погонами, а также их сообщники в безукоризненно сшитых костюмах сидят в прекрасно оборудованных кабинетах, ездят в дорогих автомобилях, созваниваются по телефону, советуются, обсуждают, упиваются мыслью о том, какую поживу принесет им очередное разбойничье нападение. В их распоряжении аппарат власти, неограниченное господство почти над всей Европой, и они мечтают о том, чтобы овладеть всем миром. Один приказ — и тысячи людей отправятся в далекий поход; один звонок — и любой документ, любые нужные сведения лягут на их письменный стол; одно распоряжение — и сотни станков начнут выпускать продукцию, нужную им для осуществления их планов; один росчерк пера — и покатятся с плеч человеческие головы. Эти господа хорошо образованны, они могут толково распоряжаться своей властью. Их сообщники держат под своим контролем многие страны, следят за каждым, кто внушает им опасения, и полагают, что останутся безнаказанными. Всеми доступными средствами они разыскивают своих противников, но они не знают их, не знают ничего о другом мире, который восстал против возврата ко времени первобытного кулачного права. Они ничего не знают о тех людях, которые, располагая гораздо меньшими средствами для своей борьбы, поднялись, чтобы дать им отпор. И они никогда не поймут таких людей.

В действие вновь пущена огромная, страшная машина войны. Ей противостоят Хильда Гёбель в министерстве иностранных дел, Тео Гофман, шофер из организации Тодта, и многие другие, военные и гражданские, в заводских цехах, бюро и военных штабах. Что дает им силу и уверенность в успехе? Они работают в одиночку или небольшими группами, не зная друг друга, но зная, что они не одиноки.

Назначено время следующей встречи. Хильда и Тео прощаются. Слова излишни. Он смотрит ей вслед. «Она похудела, — думает он. — Это женщина, о которой может мечтать каждый мужчина. Она заслуживает всего самого лучшего».

Летний день был так хорош, что даже серые ряды домов в его свете не казались угрюмыми. Хильда, в новом платье, стояла перед зеркалом, любуясь собой, Это платье сшила ей мать. В то воскресенье Хильда впервые надела его. До этого дня 1930 год доставлял ей мало радостей. А теперь лучи августовского солнца пробуждали воспоминания о лугах и лесных тропинках, о купанье в прохладной воде и прогулках вдвоем. Она знала, что Бруно сейчас в пути. Может быть, его удастся застать. Эта мысль придавала ей энергии. Зажав под мышкой старый, поношенный портфель, она покинула родительскую квартиру. Сами родители ушли еще рано утром.

На улице было много людей, они спешили, поодиночке или небольшими группами, не обращая внимания на других прохожих. Хильда с удовольствием присоединилась бы к ним, но у нее другая цель. Тем летом жизнь в Берлине била ключом. Безработные проводили демонстрации, многочисленные партии вели среди своих приверженцев агитационную работу в связи с сентябрьскими выборами в рейхстаг. А национал-социалисты развернули просто невиданную по размаху пропаганду. Откуда у Гитлера, Геббельса и Геринга столько денег? Вероятно, они имеют неограниченные кредиты у наиболее богатых финансистов и промышленников. К тому же Гитлера поддерживают теперь многие представители средних слоев, ремесленники, служащие и даже рабочие. Они слушают его речи и верят, что он поможет им выбраться из вечной денежной кабалы. Будут ли директора банков, угольные и стальные короли финансировать движение, якобы направленное против них? Хильде это кажется неправдоподобным. Людям, обманутым предвыборными обещаниями, надо открыть глаза на тех, кто стоит за спиной Гитлера. Но для этого надо иметь доказательства.

Одному из товарищей удалось добыть документы, свидетельствующие о размещении ассигнований: справки, квитанции, письма. Это уже настоящее оружие в предвыборной борьбе. Чтобы произвести наиболее сильное действие, эти документы должны появиться сначала не в коммунистической, а в умеренной газете.

Хильда несла эти драгоценные бумаги в стареньком портфеле. Она спешила передать их знакомому журналисту, который хотя п не скрывал своих антикоммунистических убеждений, по не меньше ее самой ненавидел Гитлера. Итак, Хильда торопилась к своему знакомому. Восхищенные взгляды, которыми окидывали ее встречные мужчины, не производили на нее впечатления. Бруно это задевало, а она привыкла, что на нее всегда смотрят, а порой просто раздевают взглядом.

Трое молодых людей, разглядывавших Хильду в упор, догнали ее уже второй раз. Их шаги раздавались у нее за спиной. Только бы не пристали! Вот уже и дом знакомого журналиста, который называл себя крестовым рыцарем либерализма и галантно ухаживал за Хильдой.

Трое молодых людей тоже ускорили шаги и приблизились к Хильде.

На прилегающей улице Хильда увидела много женщин с маленькими детьми, они образовали целую процессию. Некоторые несли плакаты с надписями: «Наш отец ищет работу», «Мы голодаем», «Мы хотим работы и хлеба — поэтому голосуем за красных».

Хильда остановилась на тротуаре, чтобы пропустить демонстрацию. Она кивала людям, стараясь показать, что с удовольствием присоединилась бы к ним. Трое молодых людей за ее спиной негромко переговаривались. Она не обращала внимания на их шепот. Вдруг молодые люди бросились на проезжую часть, подбежали к группе детей, оттолкнули в сторону женщину и попытались вырвать у ребенка плакат. Вокруг них тут же собралась толпа. Демонстранты защищались и кричали. Используя свое физическое превосходство, парни попытались пробиться, отбиваясь от женщин и детей палками, на которых был закреплен плакат. И вдруг на палку, которой размахивал один из них, наткнулась маленькая светловолосая девочка.

Хильда не выдержала. Она бросилась в гущу толпы и начала колотить парня портфелем.

«Уберите детей!» — закричала она женщинам.

Оставив женщин и детей, трое парней, словно по уговору, бросились к Хильде. Один из них схватился за портфель и попытался вырвать его у нее из рук.

«Это не уличные грабители, — пронеслось в голове Хильды. — Они хотят отнять портфель. Они с самого начала следили за мной». Она вцепилась в портфель обеими руками, уперлась изо всех сил. С трудом ей удалось оттолкнуть одного из нападающих. Но она с отчаянием почувствовала, что силы ее на исходе. Нет, одной не удержать!

В волнении она не заметила, что мужчин вокруг нее стало больше. Штурмовики отступали, теперь им приходилось обороняться. Но это продолжалось недолго. Получив несколько сильных ударов, они обратились в бегство.

Ошарашенная Хильда стояла на тротуаре. Опасность миновала, но Хильда начала безудержно плакать. Напряжение, злость и страх уступили место глубокому отчаянию. Документы пропали! Она подвела товарищей, не выполнила важное задание!

Около нее хлопотали две женщины. Неожиданно она услышала знакомый голос и сквозь пелену слез узнала Гейнера Вильке, веселого бочара. Он крепко обнял ее и молча протянул свой платок.

Женщины и дети уже преодолели страх и, восторженно галдя, обступили товарищей, так вовремя подоспевших им на помощь.

В подъезде дома Хильда опустилась на скамью, пытаясь взять себя в руки. Возле нее оказались маленькая светловолосая девочка и Гейнер.

«Спасибо тебе. Если бы я была верующей, я бы сказала, что тебя сам бог послал».

«С каких это пор твой Бруно стал богом?»

«Так вы здесь не случайно?»

«Да, это Бруно о тебе позаботился».

«О документах!»

«И о тебе!»

«Ах, Гейнер, что мне теперь делать? Я провалила задание!»

«Ты немедленно отправишься к своему писателю и все передашь ему. — При этом он значительно посмотрел на Хильду, и в его взгляде она увидела что-то такое, от чего у нее сделалось легче на душе. — Фокус-покус! — Таинственным жестом он вытащил из-за спины портфель и с поклоном вручил Хильде: — Правда, он немного пострадал, но все содержимое на месте, в целости и сохранности».

Хильда обняла его за шею и поцеловала:

«Гейнер, я никогда этого не забуду!»

«Согласен, — ответил он смеясь. — Тогда не закрывай свое окно, когда я приду к тебе с лестницей».

Женщины с детьми отправились в путь, с ними и несколько товарищей Гейнера. И Хильда под защитой друзей смело пошла дальше.

Несколько часов спустя она была уже на стадионе «Нейкелльнер», успев как раз к концу большого митинга. Она стояла в толпе незнакомых людей и чувствовала, что все они — часть огромного целого, что ей передаются их сила и уверенность.

При выходе со стадиона раздавали листовки с изложением программы Коммунистической партии Германии по национальному и социальному освобождению немецкого народа.

Подхваченная людским потоком, Хильда шла со стадиона в сторону дома, читая на ходу листовку, и не заметила Бруно, который стоял на углу, высматривая ее.

«Ты, вероятно, читаешь инструкцию по проведению следующей уличной битвы?»

«Бруно! Ты ждал меня?»

«Да разве тебя можно выпускать одну на улицу?»

Он бесцеремонно врезался в толпу, подошел к ней и постарался идти быстрее, чтобы выбраться из людской плотной массы.

Хильда сжала руку Бруно, ловя его взгляд. Она ожидала увидеть упрек, но прочла в его глазах, только заботу и любовь.

В саду-ресторане, за порцией сосисок с пивом, они рассказывали друг другу о событиях этого дня. Вдруг Бруно сделался очень серьезным:

«Хильда, я не могу каждый раз высылать тебе на выручку лейб-гвардию. Ты не должна так поддаваться мгновенному чувству. Нам не подходят люди, которые с такой готовностью подвергают себя риску».

Спустя несколько недель, вскоре после выборов в рейхстаг, к Хильде нежданно явились гости. Утром этого дня она очень удивилась, узнав, что Бруно не сможет встретиться с ней вечером. Да и родители проявили необычную инициативу: вдруг собрались в кино, причем ни за что не хотели взять ее с собой.

«Да что такое? Почему я обязательно должна сидеть одна в квартире?» — возмущалась Хильда.

Теперь она понимала: с ней хотели встретиться два товарища из центрального аппарата, поговорить о ее будущем.

«Я хочу стать хорошей журналисткой. Но мне надо уйти из «Берлинер тагеблатт». Дайте мне возможность устроиться в «Роте фане» или другой партийной газете. Если у меня действительно есть талант, пусть он служит настоящему делу».

«Специалисты говорят, что у тебя есть талант. Твои статьи обращают на себя внимание, легко читаются. Можно смело сказать, что у тебя выработался свой стиль. — Младший из пришедших товарищей смотрел на нее с доброжелательной улыбкой. — Поэтому мы считаем, что проще всего тебе сделать карьеру в «Берлинер тагеблатт», и ты не должна упускать такой шанс!»

«Наплевать мне на это. Если вы мне не доверяете, скажите честно. К разговорам вокруг да около я достаточно привыкла в «Тагеблатт», но я не думала, что в нашем кругу так тоже принято».

Старший из товарищей, к которому она обратила молящий о помощи взгляд, молчал и только внимательно смотрел на нее.

«Ты должна уметь держать себя в руках», — с улыбкой заметил ей младший товарищ.

Хильда почувствовала, как в ней растет недовольство. «Почему они не выскажутся прямо?» — подумала она.

«Ты знаешь, что на этих выборах мы получили на миллион четыреста тысяч больше голосов, чем на прошлых. Четыре миллиона шестьсот тысяч избирателей проголосовали за коммунистическую партию. Большинство буржуазных партий и социал-демократы получили меньше голосов, чем на прошлых выборах. Но национал-социалисты получили в рейхстаге сто семь мест. Шесть миллионов четыреста тысяч немцев в сентябре тысяча девятьсот тридцатого года сделали ставку на Гитлера».

«Вот поэтому я и хочу отныне писать по-новому. Никаких дурацких заметок и статеек о достопримечательностях Берлина или болтовни из светской жизни. Я хочу писать правду, я хочу, чтобы она дошла до людей. Как только рабочие узнают правду об истинных намерениях Гитлера, они перестанут голосовать за него».

«Ты считаешь, что редакторы центральной газеты и других партийных газет не справятся с этим без тебя?» Этот вопрос молодой гость задал без тени упрека.

Хильда опустила голову:

«Простите, пожалуйста».

«Значит, тебе известны истинные намерения Гитлера?» — спросил старший товарищ.

«Я читала «Майн кампф».

«Это его программа. В книге много высокопарных слов. Можно понять, чего хочет Гитлер, каковы его цели. Но знаешь ли ты, что конкретно он планирует сейчас? Знаешь ли ты о его связи с рейхсвером, с финансовыми воротилами? Кем станет Гитлер, что он предпримет на следующий год? Что он будет делать, если действительно придет к власти в Германии?»

Хильда внимательно слушала. Она догадывалась, что самое важное еще не сказано.

«Разве будут они обо всех своих намерениях писать в книгах или газетах? Ты думаешь, их газеты и ораторы говорят чистую правду? Как мы узнаем об их планах, с которых они не говорят с трибуны, но которые готовят тайно?»

«Я не знаю», — неуверенно ответила Хильда. Она не понимала, почему с ней обсуждают этот вопрос.

«Может быть, ты собираешься поехать в Мюнхен, зайти в коричневое здание, положить на стол журналистское удостоверение сотрудника «Роте фане» и заявить: «Господин Гитлер, я журналистка коммунистической газеты, пожалуйста, расскажите мне поподробнее о ваших планах»?»

Хильда понимала, что от нее не ждут ответа на этот вопрос. «Скоро они прямо скажут, — думала она, чего хотят от меня, какое дадут задание».

«Сотрудница буржуазной газеты нацистского толка имеет лучшие перспективы, ты согласна? Но речь идет не только об интервью, о материалах для газетных статен. Товарищ Гёбель, мы должны сделать тебе предложение. Выслушай спокойно, как мы представляем себе твою дальнейшую работу. Мы не требуем ответа сегодня. Ты готова выполнить поручение партии?»

«Да».

«Хорошо. Тогда в первую очередь ты должна прекратить всякие контакты с товарищами по партии и единомышленниками. Но не сразу, это не должно бросаться в глаза. Перемена должна произойти постепенно. Просто ты преодолела юношеский период бури и натиска и стала разумнее. Ты понимаешь, что подразумевают под этим словом немецкие буржуа?»

«Да».

«Кроме того, ты приложишь все усилия к тому, чтобы завоевать надежную позицию в «Берлинер тагеблатт» или в другой почтенной буржуазной газете. Ты должна развивать свой талант. Научись писать так, чтобы к тебе обращались с заказами. Пусть у тебя останется твой оригинальный, запоминающийся стиль, но все, что ты напишешь, должно доставлять удовольствие сильным мира сего. Свое собственное мнение держи при себе. Ты можешь, например, представить себе, что бы хотел увидеть в твоей статье о состоянии экономики Германии господин Гугенберг?»

«Да».

«Если Гугенберг, читая твою статью, скажет, что готов подписаться под каждой строчкой, значит, ты нашла верное направление. Ты должна овладеть новыми специфическими знаниями, улавливать каждый поворот в политике раньше своих коллег и, кроме того, всегда иметь наготове мнение, сходное с мнением господина Геббельса».

«Старые друзья отступятся от тебя, будут презирать тебя».

Хильда чувствовала каждый удар своего сердца. Она попыталась даже задержать дыхание, чтобы ничто не мешало ей внимательно слушать обоих товарищей, которые спокойно, но настойчиво задавали по очереди свои вопросы. Она слушала внимательно, но как бы ей хотелось, чтобы сейчас рядом с ней был Бруно! Она боялась, что ей не удастся спрятать от их пытливых глаз свое волнение.

«В трудных ситуациях ты должна уметь держать себя в руках. Советуем тебе развивать в себе это качество. Ничто не должно выводить тебя из себя».

«Мы разговаривали с твоим женихом, товарищем Бруно Керстеном. Он сказал, что ты должна решить все сама».

«Обдумывая наше предложение, не забудь, что тебе придется, вероятно, на некоторое время расстаться и с Бруно. Это будет нелегко для тебя».

Хильда кивнула.

«Кроме нас Бруно будет единственным, кто знает о тебе правду».

Следующий вопрос так явно читался в ее глазах, что они сразу же ответили:

«Твои родители не должны ни о чем догадываться. Может быть, они тоже однажды сочтут тебя отступницей, предательницей. И все же ты никогда, ни при каких обстоятельствах не должна разубеждать их. От этого будет зависеть и твоя, и их безопасность. Ты понимаешь?»

Конечно, она понимала. Но разве тут достаточно одного понимания?

«А когда ты станешь первоклассной журналисткой, ты добьешься, чтобы тебя послали за границу. И вот только тут, Хильда, и начнется твоя настоящая работа».

На мгновение воцарилась полная тишина. Хильда рассматривала свои руки, удивляясь, что они так спокойно лежат на коленях. Оба товарища глядели на нее, и глаза их выражали тепло и доверие.

«Выскажи все, что у тебя на сердце, Хильда». Эти слова прозвучали тихо, почти нежно.

Хильда встала:

«Позвольте предложить вам чаю?»

Они просидели еще почти два часа. Серьезный топ, соответствующий этому разговору, был забыт. Трое товарищей обменивались мнениями в дружеской беседе. Каждый сознавал, что речь идет о судьбе человека, даже, пожалуй, о большем.

«Все будет не так, как в кино, Хильда. Тебя ждут не развлекательные приключения. Это трудная, каждодневная черновая работа, которую ты обязана выполнять. Ты должна действовать по-научному четко и методично. Чтобы выбрать из массы сведений самую важную информацию, надо иметь не только терпение, но и знания, а еще больше — старание».

«Ты все время должна быть начеку. Но не путай бдительность с недоверием. Если в любой обстановке и к любому человеку ты будешь недоверчива, ты вообще не сможешь работать, не сможешь установить контакт, и у тебя просто скоро сдадут нервы».

«Хильда, ты должна забыть, что ты девушка из рабочей семьи. Они примут тебя в свой круг, только когда ты станешь такой же, как они. Ты должна перенять их манеры, их речь, их привычки и причуды».

«Ты видела в зоопарке хамелеона? Он всегда принимает окраску окружающей среды. Ты должна сделать больше. Только одной окраски будет мало».

«Но не будь и наивной овечкой, которая считает, что ей достаточно только набросить волчью шкуру, чтобы быть в безопасности в волчьей стае. У волков хороший нюх и острые зубы».

Они беседовали очень откровенно. Их связывала не только общая политическая идея, но и общая тайна. Мужчины видели, как непросто Хильде принять решение. Не однажды она сама начинала разговор и тут же меняла тему. Она рассказала о своей работе в редакции.

«Вы даже не смеетесь. Обычно я рассказываю очень забавно».

«Не спеши, Хильда. Подумай, не мучайся. Мы не требуем от тебя решения именно сегодня. Какое бы решение ты ни приняла, никто не будет на тебя в обиде».

Хильда улыбнулась, но эта едва заметная улыбка тут же сошла с ее лица.

«Я боюсь. Боюсь, что не справлюсь».

Мужчины не ответили. Они только смотрели на нее. И вот улыбка появилась снова. Теперь она светилась уже в трех парах глаз.

СОЮЗНИКИ

Элегантный кабриолет привлекает в Гревенитце всеобщее внимание, и это доставляет Удо фон Левитцову огромное удовольствие. Он еще вставляет в глаз монокль, хотя знает, что Хильда этого не любит. Перед гостиницей «Дойчес Хаус» он делает последний лихой разворот. Хозяйка, Труде Тетцлафф, приветствует гостей у входа:

— Как хорошо, что вы приехали, фрейлейн Гёбель. Я бы сейчас ни за что не согласилась остаться в Берлине. Ни за что на свете!

Левитцов пронзает хозяйку взглядом сквозь свой монокль и произносит тоном, какого Хильда от него еще не слышала:

— Скажите-ка, хозяйка, вы что, имеете что-нибудь против столицы рейха?

Но Труде Тетцлафф не так-то легко сбить с толку.

— Вы хотите провести уик-энд в Гревенитце, потому что моральный климат в Берлине не слишком полезен для здоровья?

Советник хохочет, перестает изображать из себя аристократа и превращается в обычного человека.

Хильда с признательностью кивает хозяйке:

— Позвольте представить вам господина фон Левитцова!

Та оглядывает носителя монокля с чуть заметной иронией и дружески протягивает ему руку.

— Добро пожаловать, — произносит она и снова обращается к Хильде — Я приказала приготовить две комнаты, как вы просили, фрейлейн Гёбель. — И, подыгрывая начатой игре, добавляет манерно: — На долю нашей скромной деревенской гостиницы не слишком часто выпадает встречать таких важных столичных гостей. Мы, право, польщены.

Они отвешивают друг другу вежливый поклон и, рассмеявшись, входят в дом. Левитцов спрятал свой монокль и, нагруженный сумками и чемоданами, больше походит теперь на слугу.

— Видите, фрау Тетцлафф, мы привезли вам хорошее настроение, — говорит Хильда, беря под руку хозяйку, очень располневшую со времени их последнего визита. — Часы, проведенные в Гревенитце, покажутся нам раем.

— Надеюсь, вы не будете разочарованы, фрейлейн Гёбель. Ведь «Дойчес Хаус» не более как сельская гостиница.

— Ну что вы, фрау Тетцлафф, — возражает Хильда, — когда я была здесь на пасху с матерью…

Но хозяйка не дает ей договорить:

— Пасха! Это было еще в мирное время. А теперь, когда ко всему прочему прибавилась и война с русскими, у нас тут стало несладко.

Вся напускная веселость куда-то исчезла. Гости из Берлина молча глядят друг на друга, размышляя об истинной цели своей поездки.

Левитцов встряхивает головой, словно желая отогнать неприятные мысли:

— Я отнесу вещи наверх. Можно взять ключ?

Обе женщины глядят ему вслед. Он поднимается по лестнице как актер, изображающий дворянина или лакея, который на самом деле является принцем. «Никогда не упустит случая», — думает Хильда.

— Вас можно поздравить, фрейлейн Гёбель! Такой представительный мужчина. И с машиной, и даже «фон».

— Что это вы мне приписываете, фрау Труде? Вы знаете, что я не гонюсь за розами и орхидеями. Моей привязанностью остались лютики.

Фрау. Тетцлафф и не ожидала другого ответа. Она просто хотела убедиться в этом. С материнским участием погладила она Хильду по волосам, потом решительно направилась за стойку, вспомнив о своих обязанностях хозяйки.

— Как вы смотрите на то, чтобы выпить за ваш приезд?

— Не откажусь. — Именно здесь Хильда научилась пить крепкий киршвассер одним глотком. Тогда она была вместе с Бруно. Нет, лучше не вспоминать! — Что нового в Гревенитце, фрау хозяйка?

— Новое-то есть, только хорошего мало. Они, наверное, опять начнут свои набеги, как на пасху. Тогда вы все узнаете из первых уст. Кто был дома, кто больше никогда не пойдет в отпуск, кто ожидает весточки с фронта и все такое прочее.

Советник фон Левитцов не только отнес наверх чемодан Хильды, но еще и позаботился о букете цветов для нее, рассчитывая на похвалу.

— Хильда, а мне здесь в самом деле нравится. Домик будто специально создан для приятного уик-энда.

— Удо, вы недооцениваете мою любовь к удовольствиям. Мне мало только уик-энда.

— Черт возьми, это что-то новое! Такой вы мне нравитесь еще больше, моя прекрасная фрейлейн!

Хильда подходит к нему полти вплотную и заглядывает в глаза:

— Предупреждаю вас, я пробуду здесь неделю, месяц — пока все не закончится.

— А как насчет небольшого аванса?

Но прежде, чем он успевает обнять ее, она проворно отскакивает в сторону и с привычной деловитостью начинает заниматься распаковкой вещей:

— Удо, для отдыха в вашем понимании время еще ке пришло. К тому же мы не имеем на это права. Вермахт рвется к Москве. Вы знаете, каких я жду сведений.

— Я знаю, как вы меня гоняете с самого начала русской кампании, моя дорогая. Но почему мы не можем совместить приятное с полезным?

— Что может быть сейчас более полезным, чем нужная информация?

Хильда искренне хочет внести свой вклад в дело защиты Советского Союза. А у нее уже в течение нескольких недель связаны руки. После нападения на Советский Союз, которого она ждала, опасалась и которое ее тем по менее чрезвычайно напугало, связь с Центром прервалась. Она приложила максимум усилий, чтобы в тяжелейших условиях восстановить этот контакт. Она еще старательнее собирает сведения и ищет возможность переправить их дальше. Каждая сводка о победе или специальное сообщение верховного командования вермахта подстегивают ее. Но она старается не показывать свое волнение перед другими.

Левитцов рассержен. Он не знает, восхищаться ли ему этой женщиной или, как мужчине, чувствовать себя уязвленным тем, что она так настойчиво дает ему отпор. Может, ему следует быть таким же последовательным, как она? Он знает, что никогда не сможет измениться, даже в угоду ей. Что же касается большого дела, которому они оба служат — правда, она никогда не говорит об этом, только действует, — то она требует от него фактов, сведений, цифр, информации. Все больше и больше.

— Знаете ли вы, железная женщина, что происходит в берлинском обществе?

— Могу представить. К счастью, в священных стенах нашей конторы по крайней мере прекратились ночные увеселения.

— К счастью для кого?

— В том числе и для вас, господин советник!

— Вот еще! Мне это доставляет удовольствие. Словно во Франции дореволюционных времен. Тост, который чаще всего провозглашают в берлинском обществе: «После нас хоть потоп!»

— И вы поехали со мной в Гревенитц, потому что рассчитывали провести выходной под этим лозунгом?

— Я знаю, зачем мы сюда приехали. Меня уже тошнит от этого! Простите, Хильда. Поездка сюда, тихая деревенская гостиница, уютные комнаты, ваша близость. Чего же вы еще от меня ждали?

— Сведении из Будапешта.

— В средние века женщин, подобных вам, сжигали на кострах как колдуний или причисляли к святым. — Господину фон Левитцову нужно несколько минут, чтобы восстановить внутреннее равновесие.

Хильда одаривает его очаровательной улыбкой. Она раскрывает свой саквояж, достает бутылку вина:

— Садитесь, Удо, давайте выпьем по глотку!

— Чтобы отбить у меня аппетит к тушеной капусте или священному фимиаму?

— Это настоящий токай!

— Токай из стаканчиков для чистки зубов. Это экстравагантно, но мне нравится. — Он поднимает свой стакан и словно преображается от выпитого вина: — О’кей, Хильда, вы победили. Токай превосходный. Давайте пока вернемся к Венгрии.

— Какие изменения в группе армий «Юг»?

— В самом начале похода на Россию на южном фланге выступили шестая, одиннадцатая и семнадцатая немецкие армии, третья и четвертая румынские армии, первая танковая группа и только один венгерский корпус. Но, правда, теперь адмирал Хорти под давлением ставки фюрера согласился на приведение в боевую готовность еще и других венгерских дивизий.

— Нам нужны точные данные о численности танковых и моторизованных частей. Предоставят ли балканские союзники авиацию для поддержки? Какую? Сколько? Как осуществляется переход на выпуск военной продукции на румынских предприятиях? Начальник венгерского генерального штаба генерал Верт вел переговоры с немецким генеральным штабом. О чем?

— Но переговоры велись с соблюдением строжайшей секретности. Хильда, как вы о них узнали?

— Частично в переговорах принимал участие представитель Риббентропа. Но это я знаю неточно.

— Мне удалось заглянуть в протокол.

— Отлично, Удо. Я слушаю.

— Не знаю, иногда у меня такое чувство, что вы прекрасно обошлись бы и без моих сведений!

— Вы требуете для себя исключительного права? Но вы же не новичок. Только многочисленная информация из многих источников позволяет составить полную картину. Это вы знаете не хуже меня.

— Да-да. Вы умная женщина, Хильда, н не только умная.

— Осторожно! Вспомните средние века!

— Я неоднократно задавал себе вопрос, почему вы одиноки.

— Вы так думаете? Я что, похожа на существо среднего рода? Или на человека из реторты, на гомункулуса?

— Так, значит, мужчина все-таки был?

— Почему же «был»? А если он и сейчас есть?

Левитцов берет бутылку токая, наливает, протягивает один стакан Хильде:

— Я пью за женщину, которая остается для меня загадкой. Мы знакомы почти десять лет, а меня не покидает чувство, что настоящей Хильды Гёбель я так и не знаю.

— Вы рассчитываете на открытия за этот уик-энд?

— Я надеюсь на приятные неожиданности.

— Не буду лишать вас надежды, но я бы хотела наконец послушать содержание протокола совещания.

— Вы неисправимы!

— Кто знает, была бы я лучше, если бы была иной?

На лестнице слышатся тяжелые шаги.

— Мы что, не единственные гости?

Шаги приближаются к комнате и стихают. Раздается стук в дверь.

— Это не хозяйка!

Стук становится сильнее, грубый голос за дверью кричит:

— Откройте! Полиция!

Хильда не теряет присутствия духа. Она готова к любым неожиданностям. Едва слышным шепотом она спрашивает:

— У вас есть с собой документы, записи?

— Кое-какие заметки.

— Давайте! — Она проворно прячет все в вырез платья и успокаивающе шепчет: —Это обычная проверка. — Затем спокойно открывает дверь: — В чем дело?

В дверном проеме стоят двое полицейских.

— Хайль Гитлер! — Они входят в комнату. Один встает к двери, закрыв ее спиной, другой по-военному строго, но все же не очень — ведь никогда не знаешь заранее, с кем имеешь дело, с преступником или с высоким начальством, — требует показать документы.

Дипломатический паспорт фон Левитцова производит впечатление. Документы Хильды рассматриваются с пристрастием. Потом полицейский возвращает паспорта:

— Вы должны понять нас, господин советник. Мы выполняем свой долг. Служба!

Полицейский, стоящий у двери, не видит дипломатического паспорта и потому спрашивает довольно нелюбезно:

— Какие причины побудили вас приехать в Гревенитц?

Тут Левитцов не упускает случая сыграть роль, которую с удовольствием играют многие мужчины: роль сдержанного, неболтливого джентльмена-любовника. С доверительной улыбкой он задает встречный вопрос:

— Разве можно найти более приятный повод для воскресной поездки?

Но полицейский у двери не теряет служебного рвения:

— У вас есть с собой багаж?

Хильда показывает на сумку и чемодан:

— Только самое необходимое.

— Вы записались в книге приезжающих?

— Разумеется. — Левитцов вытаскивает портсигар и протягивает полицейским — Угощайтесь, господа. Кто знает, сколько вам еще сегодня придется нести службу.

Полицейские перестают изображать строгих блюстителей порядка и, не скрывая удовольствия, берут прекрасные сигары.

— Чем мы можем быть вам полезны?

Вопрос Хильды звучит как обычное выражение вежливости и лишь отчасти как проявление женского любопытства. Полицейский, проверявший документы, снова проникается чувством долга:

— Вы должны быть нам полезны, юная фрау. Вы обязаны быть полезны. Это ваш долг. Кто не отметился в книге для приезжающих, тот подвергается штрафу. Если заметите что-нибудь подозрительное, немедленно сообщите!

Удо фон Левитцов, сознающий свой долг гражданина, согласно кивает:

— Ну разумеется. Но, к сожалению, мы не знаем, что или кто тут может быть подозрительным?

— Ладно, вам мы можем сказать. Здесь в округе шатается дезертир. Предполагают, что это радист люфтваффе, у которого где-то здесь живет подружка. Так что будьте начеку!

— Договорились, господа полицейские! — восклицает Левитцов и опять протягивает им свой портсигар. — Желаем вам успеха!

— А вам желаем приятно провести время! Хайль Гитлер! — бодро отзываются полицейские.

Хильда смотрит им вслед. Когда шаги на лестнице стихают, она негромко спрашивает;

— Вы желаете успеха этим охотникам за людьми, Удо?

— Вам было бы приятней, если бы они охотились за нами?

— Если человеку до чертиков опротивела война и он не хочет больше участвовать в ней, то его начинают травить, как дикого зверя.

— Полицейские не рассуждают так, Хильда, Они действуют по приказу. Они вообще не рассуждают. Им внушили, что думать надо предоставить лошадям — у них головы больше.

Хильда выглядывает в окно, видит удаляющихся полицейских и представляет себе их с лошадиной, нет, с волчьей головой и хищно раскрытой пастью, представляет их и без головы. Зачем им головы, если они не хотят думать? Ее взгляд переносится на церковную башню Гревенитца, на деревенскую площадь, на знакомые дома и дворы, и она наконец вспоминает.

— Здесь, в Гревенитце, мы однажды познакомились с полицейским, обыкновенным деревенским полицейским, который еще не разучился думать. Сначала мы были к нему несправедливы. Мы думали, что он такой, как все. А потом мы перед ним извинились.

— Кто это «мы»?

— Что за допрос, Удо? Он тоже был здесь.

— Кто?

— Мой муж.

Фон Левитцов смотрит на нее в смущении. Так ее голос еще никогда не звучал. А если это было ошибкой — приехать сюда? Она никак не может избавиться от воспоминаний.

Весной 1937 года Бруно не застал ее в Варшаве. Она возвращалась в Германию, хотела отдохнуть несколько дней. И он поехал со своим фальшивым паспортом через всю гитлеровскую Германию в Гревенитц.

«Я знал, что ты здесь, у фрау Тетцлафф».

«Бруно, милый, как ты догадался?»

«Прошу!» Он протянул ей букетик лютиков, собранный по дороге к гостинице «Дойчес Хаус».

Она крепко обняла его:

«Я сняла нашу прежнюю комнату, Бруно. Идем!»

На следующий день они бродили по знакомым дорогам. Говорили мало, хотя обоим было что сказать, друг другу. Они встретились после долгой разлуки, были счастливы и позволили себе немного отдохнуть от дел и провести вместе несколько часов.

К вечеру во всех вазочках, стаканах, чашках и мисках в комнате стояли лютики.

Фрау Тетцлафф искренне разделяла их радость. Для своих молодых гостей она накрыла праздничный стол. Первый стакан они выпили вместе. Это было такое же вино, как то, что они пили здесь в прошлый раз.

«Я бы с удовольствием свернула торговлю и попраздновала вместе с вами».

Хильда с Бруно еще обедали, когда за стойкой разгорелся жаркий спор. Молодые люди решили не обращать на него внимания, но голоса споривших становились все громче.

«Ты не можешь запретить мне говорить! Кто угодно, только не ты! Я утверждаю, что если Фридер попался там, то он сам виноват!»

«А ну-ка повтори!»

«Фридеру нечего было там искать, поэтому он сам виноват!»

«Ты свинья!»

Спорившие начали наступать друг на друга. Остальные пытались удержать их. Мужчины кричали и вырывались. Слышался звон разбиваемых стаканов.

Хозяйка, которой было жаль свое добро, попыталась вмешаться:

«Мужчины, будьте благоразумнее!»

Только что она была видна из-за своей стойки и вдруг исчезла среди дерущихся. Хильда едва сдерживалась, сидя на своем стуле:

«Бруно, мы должны помочь ей!»

«Сиди». Он поднял большой поднос и бросил его на пол. Словно удар гонга раздался в помещении. На мгновение дерущиеся остановились, и Бруно выкрикнул, как спортивный комментатор:

«Друзья мои! После первого раунда — ничья! — И добавил, уже меняя тон: — Если ваш Макс Шмелинг хочет посоревноваться, это отлично, но не за счет хозяйки, верно? Или вы собираетесь использовать ее как партнера по боксу?»

Мужчины смотрели друг на друга все еще угрюмо, по-прежнему сжимая кулаки.

«Надо отвлечь их внимание, — думал Бруно, — остудить эти горячие головы».

Фрау Тетцлафф ползала по полу, собирая уцелевшие Стаканы и прижимая их к груди. Потом подняла на драчунов глаза и произнесла:

«Какая муха вас укусила? Если два разумных человека, вместо того чтобы спокойно выпить по стаканчику, начинают дебоширить, мне это кажется странным!»

«В том-то и дело! Не на пользу пошло Селлентину Фридеру путешествие в Испанию. Туда он отправился на двух ногах, а теперь лежит в лазарете с одной».

«На алтарь свободы надо приносить жертвы!» — произнес один из крикунов и с вызовом посмотрел на другого.

«Опять ты со своими цитатами!»

Бруно помог хозяйке подняться и задал спорщикам вопрос, который опять разжег прекратившуюся было ссору:

«А что он делал в Испании, ваш Фридер?»

Размахивая руками, мужчины пустились в длительные рассуждения. Бруно задавал внешне безобидные вопросы п радовался тому скрытому неодобрению, с которым все присутствующие относились к использованию легиона «Кондор» в Испании на стороне Франко. Он не заметил, что мужчина, начавший ссору, больше ничего не говорил, а только наблюдал за спорящими.

На следующий день Хильда и Бруно завтракали, когда в гостинице появился деревенский полицейский. Он заказал себе пива и попросил разрешения присесть за их столик.

Густаву Борнеманну перевалило за пятьдесят. Более десяти лет он олицетворял власть в Гревенитце. Он знал людей, и это сделало его немногословным. Он сидел рядом с Хильдой и Бруно и неторопливо цедил свое пиво. Лишь выпив одну кружку и заказав вторую, он спросил:

«Вы впервые в наших краях?»

Он задал еще несколько вопросов, и ничто не указывало на то, что его любопытство неслучайно и носит служебный характер. Под конец он словно бы между прочим попросил их рассказать о вчерашней драке в гостинице.

Хильда и Бруно взглянули друг на друга. Фрау Тетцлафф, старательно протирающая свою стойку, тоже начала внимательно прислушиваться.

«Да в чем там дело, Густав? Парни всегда начинают дебоширить, если малость переберут».

Но Густав Борнеманн, переживший на своем посту многих начальников, не терял спокойствия.

«По мне, пускай дерутся, но на моем столе в кабинете лежит заявление на этого молодого человека. Он обвиняется в антиправительственных речах и подстрекательстве против мудрой политики фюрера».

«Ерунда какая! — взорвалась Труде Тетцлафф. — Да ведь все были в стельку пьяны!»

Хильда сидела совершенно спокойно, с ее лица не сходила улыбка. Но она сразу осознала, какая опасность им грозит. У Бруно фальшивые документы. Его наверняка разыскивает полиция. Едва ли товарищи найдут оправдание для его самовольной поездки сюда. И пошлют ли ее опять в Варшаву, если начнется следствие? А вдруг полицейский уже передал заявление по инстанции? Что он собирается предпринять дальше?

«Принесите-ка нам три рюмки киршвассера, хозяйка! Ведь вы не откажетесь выпить с нами?» — обратился Бруно к мирно сидящему полицейскому.

«Я пью всегда, когда у меня есть охота, и сейчас как раз такая минута, но я, к сожалению, на службе, — пробормотал Густав Борнеманн. — А когда я на службе, то…» Его взгляд пробежал по молодой женщине, ее другу, остановился на хозяйке, которая стояла с бутылкой в руке и не знала, наливать ей или нет.

«То что же, Густав?» — спросила она обеспокоенно.

«А когда я на службе, то мне ничего не лезет в горло. Кроме твоей вишневки, Труде, она мне нравится и на службе», — обдуманно, не торопясь произнес страж порядка. Его непроницаемое лицо сохраняло официальное выражение, лишь в глубине глаз теплился добрый огонек.

Хильда почувствовала, что напряжение постепенно покидает ее. «Хотя на нем полицейская форма, — подумала она, — глаза у него очень человечные. Они будто говорят; давайте забудем об этом заявлении».

Что стало с Густавом Борнеманном? Надо не забыть спросить об этом фрау Тетцлафф. Хильде не хочется говорить с господином фон Левитцовом о развязке этой истории. Ей кажется, что его мало интересует деревенский полицейский. Его больше занимает неизвестный мужчина, в существовании которого он, похоже, сомневается.

Вновь заданный Хильдой вопрос о содержании протокола совещания выводит Левитцова из задумчивости. Со свойственной ему точностью он перечисляет даты, факты, имена и цифры. Хильда выражает ему свою признательность и вспоминает о прекрасной кухне фрау Тетцлафф.

— Кулинарные способности нашей хозяйки не вызывают сомнения. Но что вы думаете о том, чтобы провести вечер в этой уютной комнате? — Он пытается ее обнять, но она успевает поставить между ними стул.

Свой отказ она смягчает очаровательной улыбкой:

— Во-первых, господин фон Левитцов, я считаю, что питаться надо регулярно, в определенный час. А во-вторых, я бы хотела узнать, удалось ли беглецу-радисту уйти от погони.

Фрау Тетцлафф не знает ни самого беглеца, ни того, что с ним случилось, но обещает все разузнать. Ее несколько огорчает, что гости, как ей кажется, не отдают должного ее превосходной кухне. Запах жаркого заполняет все помещение. Приготовленный по-охотничьи кролик с жареным салом, томатами, грибами и луком всегда нравился посетителям.

Хильда пытается скрыть свою нервозность. Но она чаще поглядывает на дверь и на стойку, чем в свою тарелку.

Ее спутник следит за ней, тоже забывая отдать должное вкусно приготовленным яствам. Он думает, что Хильда все еще занята мыслями о дезертире, и пытается развлечь ее. Он даже не теряет надежду на приятный вечер и, когда Хильда поднимается из-за стола, тоже встает, чтобы проводить ее.

Они допивают бутылку токайского, но вместо столь желанного тет-а-тет происходит лишь официальная беседа. Советнику удалось установить новые связи. Он получил важные и подробные сведения из самого штаба верховного командования вермахта. С источником своей информации он познакомился во время командировки в Турцию. Назвать его он не захотел, впрочем, Хильда и не настаивает на этом. Она молча слушает. Партнеру это не нравится.

— Раньше вы были более разговорчивой, — замечает он.

В ответ Хильда кокетливо поднимает ресницы:

— А что бы вы хотели от меня услышать, мой милый Удо?

— Вы просто не принимаете меня всерьез. Я, во всяком случае, представлял себе уик-энд вдвоем совсем иначе.

— И ответственность за ваши представления вы хотите возложить на меня?

— Зная характер нашего сотрудничества, я мог бы рассчитывать на большее доверие.

— Вы имеете в виду доверие или уступчивость?

Удо фон Левитцов начинает раздражаться;

— Мне известно ваше пристрастие к точным формулировкам, уважаемая фрейлейн. Ну что ж, давайте говорить точно. Я имел в виду и то, и другое. Если угодно, могу разъяснить подробнее.

— Нет, спасибо, достаточно. — Она смотрит на взрослого мужчину, который надулся, как мальчишка. Почему он никак не хочет понять? — Мы сотрудники, Удо, а не любовная парочка.

Он бросает на нее внимательный взгляд и меняет той:

— Вы считаете, что мы настоящие сотрудники? Почему же вы тогда умалчиваете о подлинной причине, побудившей нас приехать на уик-энд в это богом забытое место? Разумеется, потому, что не доверяете мне. Но не считайте меня полным идиотом. Я же вижу, вы здесь что-то выжидаете. Для того чтобы поговорить, мы могли бы встретиться и в Берлине.

— Удо, вы прекрасно знаете: наша собственная безопасность требует, чтобы каждый знал как можно меньше.

— Безопасность? Да разве я не рискую своей головой точно так же, как вы? — Советник в возбуждении ходит из угла в угол. Он закуривает сигарету, глубоко затягивается и наконец останавливается перед Хильдой: — Дорогая сотрудница, я даже не знаю, для кого таскаю каштаны из огня!

— Для победы антигитлеровской коалиции.

— Ах вот как! Ну что ж, спасибо за исчерпывающее объяснение. Конечно, о точной информации не может быть и речи. А вы не слышали последней сводки? На чьей стороне победа? Во всяком случае, не на стороне русских.

— Пока еще не на их стороне, — возражает Хильда, не сводя с него вопрошающего взгляда. Она чувствует, что о главном он еще не спросил.

— Когда мы ожидали вторжения немцев в Англию, вы не были так уверены, что Гитлер останется в проигрыше.

— Победить Советский Союз невозможно.

— Да? Вы так хорошо разбираетесь в этом вопросе?

— Почему вы ходите вокруг да около, Удо? Скажите прямо, что вас беспокоит?

— Хорошо, скажу. Но я сомневаюсь, что вы ответите.

— И все же попытайтесь.

— Кто переводит английские фунты на мой счет в швейцарском банке? С тех пор как Гитлер напал на Советский Союз, перечисления прекратились.

Хильда чувствует облегчение. Значит, его волнуют деньги.

— Об этом можете не беспокоиться.

И все-таки она его недооценивала. Это доказывает его реакция.

— Да плевал я на деньги, черт побери! Я собирал информацию и выполнял ваши поручения, потому что я против нацистов, да-да, против нацистов! Но должен ли я поэтому быть за русских?

Теперь Хильда знает, что его тревожат серьезные мысли, он переживает кризис. О себе она в этот момент не думает. Она спрашивает:

— Вы хотите выйти из игры?

Он в замешательстве смотрит на нее, потом саркастически смеется:

— Из чего мне выбирать? Я могу пойти в гестапо или повеситься — это одно и то же.

— Вы изменили свое мнение о Гитлере?

— Я ненавижу его, он хуже чумы! Он ведет Германию к гибели!

Теперь смеется Хильда, но не так, как он.

— Так давайте поможем тем, кто победит Гитлера.

— Честно говоря, победителей я представлял себе иначе.

— Ваш сэр Роберт тоже войдет в их число.

Удо фон Левитцов успокаивается. Он снова восхищается стройной симпатичной женщиной, которой по плечу любое дело. Он берет ее руку:

— Почему вы с самого начала не сказали мне всей правды? Почему не сказали, что мы работаем на русских, а не на британскую секретную службу?

«Он опять говорит «мы», — отмечает про себя Хильда. Она чувствует облегчение и в то же время сильную усталость, поэтому слегка прислоняется к его плечу, словно ищет опоры:

— Господин фон Левитцов, с которым я много лет назад познакомилась в Варшаве, был консервативным дипломатом старой школы. А сегодня у меня есть друг Удо, который многому научился.

— Благодарю, фрау учительница.

— Нет, Удо, если честно, вы могли до войны представить себе Сталина и Черчилля в роли союзников?

— Никогда!

— А мы с вами понимаем друг друга ненамного лучше, чем эти двое.

— Но это два пожилых человека. В то время как вы — молодая хорошенькая женщина, а я — мужчина. — Он чувствует, что сбился на фальшивый тон, потому что она тут же отстраняется и внимательно смотрит на него.

— Вы видите во мне награду, которая по праву причитается вам за хорошую работу?

— Хильда, простите меня, ради бога.

После этого у них не получается ни серьезного разговора, ни простой беседы. Вскоре Удо желает ей спокойной нови и отправляется к себе. Он долго не может заснуть, думает о своей сотруднице, своей начальнице, о женщине, которой он восхищается, поклоняется, верит, но которую так часто не понимает. «Так было всегда, — думает он. — Я ошибся в ней с самой первой встречи. Тогда я был лишь первым секретарем нашего посольства в Варшаве. В молоденькую, живую журналистку были влюблены все мужчины посольства. Я тоже ничего не имел против легкого увлечения. Что же она сделала? Она отшила меня, а затем предложила мне другое, политическое приключение, вероятно, самый большой шанс в моей жизни». Он понял это только теперь.

Это случилось незадолго до прихода Гитлера к власти.

«Я отыскала прелестное кафе в старой части города, господин секретарь. Единственное, чего мне недостает, — это спутника», — проговорила Хильда, озарив его улыбкой.

Пожирая ее глазами, он уже представлял себя торжествующим победителем среди других ее поклонников. Об этом же он рассуждал за кофе с коньяком так свободно и непринужденно, как никогда не говорил о своих взглядах и мнениях.

Она спокойно выслушала его, а потом перевела разговор в нужное ей русло.

Как ей это удалось, он до сих пор не знает. Но у него и теперь начинает сильнее биться сердце, когда он думает о том, как попался в западню.

«Мне неясно только одно, господин фон Левитцов, как вы собираетесь делать карьеру, не встав окончательно на ту или иную сторону?»

«Но это же очень просто, моя милая фрейлейн. Если в силу войдут социалисты, надо будет поддержать нацистов. А если Гитлер слишком уж вознесется, мы снова поддержим социалистов. Л если и те, и другие попадут впросак, мы сможем посмеяться, наблюдая со стороны».

«Мы», — уточнила Хильда, — это, вероятно, те господа, которые всегда держали власть и деньги в своих выхоленных руках?»

«Вы не только очаровательная, но еще и умненькая девочка, дорогая».

«А вы, господин секретарь, оппортунист».

«Я бы сказал, прагматик; потому что, если господин генерал-фельдмаршал фон Гинденбург все-таки капитулирует перед ефрейтором, я смогу приноровиться к изменившимся обстоятельствам — временно. Или вы думаете, что дилетанта Гитлера надолго оставят у власти?»

Она не ответила на этот вопрос, только смерила собеседника долгим взглядом и вскользь, ровным голосом заметила:

«Я думаю, господину Гитлеру было бы небезынтересно узнать, как оценивают его способности некоторые из его будущих дипломатов».

Он забеспокоился:

«Я думал, вы разделяете мои взгляды…»

«Иногда».

Он почувствовал, как сильно забилось сердце. Сознание опасности овладело им.

«Фрейлейн Гёбель, до сих пор я не думал, что вы…»

«Что?»

«Что вы делаете общее дело».

«С кем, господин фон Левитцов? Что вы имеете в виду? Или вы хотите отгадать?» Она выдержала длительную паузу, спокойно глядя на него.

Он медленно покрывался испариной, но старался сохранить безмятежное выражение лица.

Она перестала улыбаться:

«Вы легкомысленны, господин фон Левитцов. Вы позволяете заглянуть к себе в карты. Вообразите на минутку, что я действительно представляю интересы вышеназванных господ из Берлина. Что тогда?»

«Я в это не верю!» Он все еще надеялся на свое знание человеческой натуры, хотя оно только что его подвело.

Маленькая журналистка, которую он явно недооценил, ничем не показала, что понимает свое превосходство. Она продолжала говорить спокойным тоном, не выдававшим ее истинных мыслей:

«Иногда вера помогает сдвинуть горы. Но поможет ли она вам выбраться из лужи, в которую вы сами себя усадили своими легкомысленными речами?»

На первый взгляд, у нее не было открыто враждебных намерений. Он поспешил обезопасить себя:

«В дальнейшем я буду осторожнее».

Она снова взглянула на него, уже другими глазами, и уже другим тоном, от которого у него отлегло от сердца, сказала:

«Мне вы можете довериться во всем, господин фон Лeвитцов, по только мне. И если в будущем вы действительно собираетесь предпринять что-то против Гитлера и его политики, я знаю, как вам помочь. — Она сделала паузу. Он выжидательно глядел на нее. И она добавила, не спуская с него глаз: — У меня есть контакт с представителями великой державы. Там с тревогой следят, как рушится демократия в Германии».

Ему вдруг показалось, что он слышит звон Биг Бена. Он представил себе британский парламент во главе со спикером, вспомнил о незабываемых днях, проведенных в Лондоне, и сказал с воодушевлением:

«Я знаю только одну страну, где по-настоящему процветает демократия. Только англичане обладают достаточно здравым смыслом, чтобы не допустить у себя такого общественного явления, как фашизм!» Он был уверен, что попал в точку, заметив реакцию Хильды на свои слова. Он думал, что разгадал ее, и ликовал.

«Вы работаете на сэра Роберта! Это он вывел вас на меня? Ну конечно! В Лондоне знают меня и мои убеждения!»

Она оставалась невозмутимой:

«Предположим еще раз, что вы правы, господин секретарь. Вполне возможно, что ваши убеждения и ваши способности хорошо известны».

«От Интеллидженс сервис ничего не утаишь!»

Лицо ее стало строгим от этих слов, и он решил, что она рассердилась потому, что он теперь все знает.

«Те, кто дает мне задания, действуют в интересах немецкого народа».

Он рассмеялся:

«Фрейлейн Гёбель, поберегите, пожалуйста, ваши фразы для газетной статьи. Сэр Роберт думает о народе так же много или так же мало, как я. Скажите лучше, что я могу сделать?»

«У вас есть доступ к сведениям секретного характера?»

«Есть. — Он удобно откинулся на спинку стула и закурил сигарету. Ему хотелось в полной мере ощутить себя в безопасности. — А кто мне может гарантировать, глубокоуважаемая фрейлейн, что вы не троянский конь нацистов?»

«Это что, комплимент, господин фон Левитцов? Хотите, чтобы вас считали джентльменом, а сами сравниваете меня с конем? А кто же тогда Одиссей, который меня придумал? Может быть, толстый Геринг?»

В своем наигранном возмущении она показалась ему еще привлекательней.

«Простите, дорогая, это сравнение действительно не очень удачно, даже отвратительно».

«Кроме того, если вы собираетесь выступить в роли Ахилла, не забудьте о его уязвимой пяте».

«Да, я действительно позволил поглядеть в свои карты. Сознаюсь».

«Могу я быть уверена, что вы не прячете запасных козырей в рукаве? У вас ведь тоже есть свои связи в Берлине».

Нет, ее не обманешь. У нее на все есть ответ. Он попытался чуть припугнуть ее:

«Да, в столице рейха у меня большие связи».

«Значит, мы оба идем на риск», — кивнула она.

«Окупится ли он?»

Она ответила вопросом на вопрос:

«Так вы решились?»

«Во всяком случае, я заинтересован в том, чтобы открыть счет в банке высокогорной страны. — И, продолжая говорить недомолвками, добавил: — В ближайшие дни я еду в Берлин. Люблю небольшие сюрпризы. Вам я обязательно устрою один».

Это была их первая серьезная беседа. Он шел на это свидание, чувствуя себя победителем. Правда, ему не удалось одержать победу, но зато он сделал открытие: Хильда Гёбель была совсем не такой, какой ее представляли мужчины в германском посольстве в Варшаве. Он уехал в Берлин, провел там несколько недель и вернулся в Варшаву, обогащенный некоторым опытом.

В поезде он встретился с еще одним поклонником Хильды Гёбель. Роберт Вайземанн тоже был журналистом. До самой германо-польской границы он сидел рядом с Левитцовом, молчаливый и взволнованный. Пограничник, проводивший проверку, был очень вежлив. Он быстро просмотрел паспорта и вернул их со словами:

«Прошу вас, господа. Желаю вам доброго пути и приятного пребывания в Варшаве. Всего наилучшего».

«Спасибо, любезный», — ответил фон Левитцов.

Вайземанн безмолвствовал, пока граница не осталась позади, а потом взорвался:

«Это непостижимо, господин Левитцов! Этот чиновник обходится с нами с вежливостью, которая пристала учителю танцев в пансионе для благородных девиц, а подобные ему чиновники, облаченные в форму, заняты в Берлине тем, что пытаются опять узаконить средневековые пытки и охоту на ведьм и еретиков».

«Вы не преувеличиваете?»

«Возможно, вы и правы. Но такими бесчеловечными не были даже инквизиторы».

Столь печальный тон был необычен для Вайземанна, поэтому фон Левитцов с интересом смотрел на него.

«Вы никогда не были склонны к пессимизму».

«Это не единственная новость, господин секретарь. С тех пор как был совершен поджог рейхстага в Берлине, Геринг организует травлю всякого, кто утверждает или хотя бы подозревает, что поджигателями были не коммунисты».

«Кто же, по вашему мнению?»

«Национал-социалисты! Только они были заинтересованы в этом. Теперь у них прекрасный предлог избавиться от всех своих противников».

Удо фон Левитцов вспоминает, что после этого заявления он медленно вставил в глаз монокль и с сочувственно-ироничной улыбкой посмотрел на собеседника:

«Вы, по-моему, еще живы, Вайземанн».

«Если ты не получаешь больше удары, это не значит, что ты забыл о них. Теперь я представляю себе, в чем суть германского духа, который, как считали раньше, должен был оздоровить мир».

«Это очень любопытно, Вайземанн».

«Большинство наших соотечественников являются братьями и сестрами простоватого немецкого Михеля, тупые верноподданные, всегда готовые спасовать перед более сильным. А остальные стараются уподобиться модели сверхчеловека, «белокурой бестии», придуманной Фридрихом Ницше».

Разговор начал утомлять Удо. «И почему немецкие журналисты в большинстве своем такие жалкие философы? — подумал он. — Наверное, потому, что немецкие философы еще более жалкие писатели?»

«Вы похожи на Ницше с вашим стремлением переоценивать ценности», — сказал он.

Вайземанн пришел в еще большее возбуждение:

«Вы опять считаете, что я преувеличиваю, господин секретарь? Тогда давайте оставим вершины реакционной философии и обратимся к конкретным примерам. Меня арестовали, вместе со многими другими бросили в камеру, унижали, избивали утром, днем и вечером».

Удо вынул монокль. Он был ошарашен, испуган, искренне сочувствовал собеседнику.

«Ужасно. Но почему? За что?»

«Вы знаете, что обычно я пишу для либеральных газет. В последние годы охотно печатали мои статьи, где я высказывал свое мнение о лидерах нацистского движения, — теперь эти статьи можно найти разве что в архивах».

Удо почувствовал облегчение. Он никогда не был столь неосторожен.

«Так вы думаете, что вам мстили?»

«Кто выступает против нацистов, кто стоит у них на пути или хотя бы раз впал у них в немилость — тот пропащий человек».

«Но ведь вас освободили, господин Вайземанн»!

«Иногда я писал и для «Берлинер локальанцайгер». Эта газета принадлежит, как вам известно, Гугенбергу, А он сейчас министр в правительстве Гитлера. Вероятно, предположили, что после этого краткого, но весьма эффектного урока я вполне излечился».

Удо подумал, что, возможно, недооценил этого журналиста, и спросил:

«Так этого не случилось?»

«Ну почему? Мне помогли освободиться от иллюзий относительно качеств немецкого народа. Когда-то я мечтал о демократии и человеческом достоинстве в Германии. Но это была лишь мечта. Сейчас я не могу уснуть ночами. Страх гонит меня из страны. Мне осталась только надежда, что моя ненависть не будет бесплодной».

Удо всегда раздражали подобные разговоры о призвании. Многие либеральные журналисты любили выступать в роли исправителей мироздания, вместо того чтобы заняться собственной газетой. Он больше не старался скрыть иронии:

«Да, ведь при вас ваше бойкое перо».

«Я поделился с вами опытом, который сами вы никогда не обретете. Вы всегда принадлежали к элите, с самого рождения, и вы всегда будете принадлежать к ней, даже при нацистах. Но у нас с вами есть и общее: мы верили в игру по правилам, полагались на нее, придерживались определенных правил ее ведения».

«А что же теперь?»

«С приходом Гитлера правила изменились: если ты не хочешь быть моим братом, тебе проломят голову».

«Насколько я понимаю, вас не устраивает ни то, ни другое. Что же вы собираетесь делать?»

«Я хочу попытаться найти в немецком образе мыслей причины, вызвавшие к жизни те ужасы, которые происходят и еще произойдут в Германии».

«И вы собираетесь об этом писать? В Варшаве, наверное?»

«Нет, господин секретарь, я поеду в Австрию».

«Один?»

«Нет. Я не хочу быть виновным в том, что молодые неопытные создания попадутся на удочку Гитлера».

«Мне кажется, вы имеете в виду совершенно определенного человека, Вайземанн».

«Да, я возьму с собой в Австрию Хильду Гёбель».

Беспокойство шевельнулось в сердце Удо.

«Она согласна?» — спросил он.

«Нет. Она еще не знает о моих планах».

Удо вздохнул и удивился тому, что почувствовал такое облегчение.

«Я уверен, что она согласится, — продолжал Вайземанн, — для нее это было бы самое лучшее. Она талантливая журналистка, но еще неопытна. Очень восторженная. девушка. Мне кажется, она любит читать при свете свечи Стефана Георге и Рильке. Боюсь только, что ей мешает звук шагов марширующих штурмовиков. Я люблю ее за эту восторженность, за ее легковерие. Но в других она видит только те качества, которые свойственны ей самой. Она должна научиться видеть жизнь такой, как она есть».

«И вы полагаете, что только вы можете ей в этом помочь? Почему вы не скажете честно, как мужчина: Хильде Гёбель не обязательно преуспевать в работе, потому что я приготовил ей место в своей постели?»

«Разве это не мой долг — помогать женщине, которую я люблю? Уверяю вас, Хильда очень неопытна в политических вопросах».

Эта поездка в Варшаву и разговор с Вайземанном сохранились в памяти Удо фон Левитцова. Он размышляет об этом в своей комнате в гостинице «Дойчес Хаус», и ему становится ясно, что именно там он навсегда связал свою жизнь с Хильдой Гёбель. И тогда он впервые отметил, как по-разному оценивают ее люди; почти каждый, кто знал Хильду, представлял ее себе иной. И ему стало приятно, что он знает о ней больше, чем другие.

В вагоне он ответил журналисту:

«Может быть, вы недооцениваете вашу хорошенькую коллегу?»

«Да что вы о ней знаете? Вы думаете, что по анкетным данным, хранящимся в вашем посольстве, можно составить представление о человеке?»

«Нет, я ни в коем случае так не думаю», — вежливо ответил Удо и подумал: «Этот газетный писака пал жертвой собственных высоких фраз».

«Вам никогда не понять Хильду Гёбель!»

Удо снова вставил монокль и окинул Вайземанна долгим, оценивающим взглядом:

«А теперь вы недооцениваете меня».

«Простите, я не это хотел сказать, господин фон Левитцов. Вы везете какие-нибудь новости из Берлина?»

«А вы любопытны, Вайземанн».

«Я журналист».

«А я дипломат. И приучен помалкивать».

«Забывать вы тоже умеете?»

«Что именно?»

«Мои чувства, мои взгляды и намерения. Все, что я вам рассказал».

«Вы меня разочаровываете, Вайземанн. Приберегите ваш страх для более подходящего случая».

«Значит, вы не будете препятствовать мне?»

«Конечно нет. — Удо вынул и вновь вставил монокль. — Ведь вы еще собираетесь спасти невинную овечку из волчьей пасти».

«Не вижу здесь ничего смешного, господин секретарь».

Левитцов не ответил. Он думал о посольстве, о Хильде Гёбель, о том, какова будет ее реакция на предложение Вайземанна и на сообщение, которое он везет из Берлина.

Когда он видел Вайземанна снова? В тот же вечер. В посольстве отмечали праздник. Когда они вместе вошли в зал, музыка смолкла. Но это не имело отношения к их возвращению из Берлина.

Пресс-атташе Зигфрид фон дер Пфордтен вышел на середину зала, и то, что он произнес, было полнейшей неожиданностью для журналистов и обесценило новость, привезенную Удо.

«Дамы и господа! Разрешите мне объявить танец в честь фрейлейн Хильды Гёбель, которая сегодня назначена референтом по культурным вопросам при национал-социалистском руководителе немецкой колонии в Варшаве».

Музыканты заиграли туш. Удо почувствовал жалость к своему спутнику и даже позабыл о монокле, когда прошептал Вайземанну:

«Вот она, ваша невинная овечка!»

Тот ничего не ответил, только покачал головой. Потом он все пытался поговорить с Хильдой наедине. Наконец ему удалось увлечь ее в маленький голубой салон.

У дверей тут же встал первый секретарь посольства. С угрюмой усмешкой он похвалил себя за благородство, с каким предоставил сопернику возможность поговорить с девушкой. В то же время он оберегал свою будущую партнершу от всяких неожиданностей. Минуты тянулись нескончаемо медленно. Он ломал себе голову, стараясь придумать, как, не выходя из рамок вежливости, прекратить их беседу. Конец его мукам положило данное ему поручение.

Он постучался, быстро вошел в комнату и, не дав журналисту, встретившему его появление мрачным взглядом, и рта раскрыть, заговорил:

«Так вот вы где! А я вас везде ищу, фрейлейн Гёбель».

По ее глазам было видно, что она не поверила в его неосведомленность.

«Вы хотели со мной поговорить, господин фон Левитцов?»

«О нет, такая незначительная личность, как я, не может претендовать на ваше милостивое внимание. Вашего общества ищет более значительная персона. Вас жаждет увидеть господин Шмидтке, новоявленный специальный уполномоченный, дорогая».

Она оставила без внимания его высокопарный тон, только кивнула и протянула Вайземанну руку:

«Прощайте, Роберт».

Журналист был почти в полном отчаянии.

«Я подожду тебя здесь. Я должен закончить разговор с тобой. Это очень важно, Хильда, клянусь тебе!»

Она вышла, Удо последовал за ней, словно в его задачу входило проводить ее. На самом деле ему просто не хотелось выслушивать упреки возмущенного журналиста. И он стал развлекаться, как того требовало его положение. Он танцевал, болтал, блистал новыми шутками и анекдотами, вывезенными из далекого Берлина, и безуспешно старался подавить охватившее его беспокойство. Что же она сделала? Сделала ли она что-нибудь вообще? Как она ответила на предложение Вайземанна? Разве с приходом Гитлера к власти для нее ничего не изменилось?

Он был не в ладах с самим собой, упрекал себя в том, что боялся собственной смелости. Конечно, ничего не изменилось. Случилось то, чего и следовало ожидать. Потом его снова обуяли сомнения. Осталось ли между ними что-нибудь общее? Он размышлял, комбинировал, надеялся и боялся собственных надежд, но внешне оставался элегантным дипломатом, флиртовал с дамами и пил шампанское бокал за бокалом. Он мог вынести многое, он чувствовал, что профессия обязывает его к этому. И все же он никого и ничего не упускал из внимания. Он отметил, что среди персонала посольства образовалась новая группировка. Консервативное аристократическое ядро вокруг посла обособилось еще больше, чем раньше. Более молодые чиновники, которые сделали ставку на нацистов, чувствовали себя победителями и надеялись на скорую карьеру. Да и появление специального уполномоченного предполагало некоторые изменения в составе посольства.

Удо видел, как Хильда вернулась с беседы с уполномоченным, как ее тут же подхватил Вайземанн и они исчезли в голубом салоне. Решившись, он подошел ближе и стал слушать. Говорил Вайземанн:

«Ты уверяешь, что не боишься, Хильда. Но ты даже не знаешь, какое это ужасное чувство — страх. Ты не знаешь, что…»

«Пардон! — Удо понимал, что лучше прервать возбужденного оратора. Он слегка поклонился: — Вы хотели поговорить со мной, фрейлейн Гёбель?»

Журналист в бешенстве чуть не бросился на него:

«Нет! Фрейлейн Гёбель сейчас ни с кем не хочет говорить!»

Удо фон Левитцов не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне. Он всегда придавал большое значение хорошим манерам. Своей подчеркнутой вежливостью и любезностью он несколько обезоружил противника.

«Дорогой господин Вайземанн, я уже говорил вам, что, будучи дипломатом, привык молчать и забывать. Теперь я хотел бы еще добавить, что мне пришлось затратить немало усилий, чтобы натренировать свою память».

Было видно, что в душе Вайземанна происходит борьба между возмущением и страхом.

«Что вы хотите этим сказать, господин фон Левитцов?»

«Желаю вам доброго пути в Вену, дорогой Вайземанн».

Журналист не прореагировал на эти слова. Возникло неловкое молчание. Хильда старалась не замечать устремленного на нее с мольбой взгляда. Наконец она сказала тихо:

«Всего наилучшего, Роберт, Каждый должен идти своей дорогой».

Оба мужчины понимали, что это конец. С опущенной головой, неуверенными шагами, словно его кто-то подталкивал, Роберт Вайземанн направился к двери. Вдруг он остановился и проговорил в пространство:

«Но почему у нас должны быть разные дороги? — Он не дождался ответа и добавил чуть слышно: — Не забывай меня, Хильда!»

Она опустилась в кресло. Медленно шли секунды. Удо фон Левитцов не любил затянувшегося молчания. Он должен был говорить, освободиться от терзавшего его волнения, расшевелить погруженную в свои мысли молодую женщину. Пусть она его ругает или хвалит — все равно, лишь бы она заговорила. С видом заправского конферансье он произнес:

«Действие второе, сцена прощания».

«Господин фон Левитцов, — отозвалась Хильда, — я была бы сейчас очень рассержена, если бы вы не сообщили мне своего положительного решения».

Он был смущен. Он не ожидал такого категоричного заявления, произнесенного таким спокойным и уверенным тоном.

«Что же мне делать?»

«В своем возбуждении Роберт Вайземанн чуть не отправил нас в преисподнюю. Почему вы решили освободить меня от него? Зачем вы перечеркнули его планы?»

В этих словах слышались горькие нотки. Но он не обратил на них внимания; он был уверен, что она благодарна ему.

«Вы неплохой комбинатор, фрейлейн. И кое-что понимаете в маскировке. Поздравляю со званием референта. Или?..»

Она недоуменно посмотрела на него;

«Или что?»

«Или это была только уловка нового Одиссея?»

«О женских уловках вы, как видно, невысокого мнения?»

«Очень высокого, с тех пор как познакомился с Хильдой Гёбель».

«А как прикажете расценивать ваше вступление в нацистскую партию, господин фон Левитцов? — Она отметила про себя его удивление и разочарование. — Это и было вашим обещанным сюрпризом. Или вы преследовали этим другую цель?»

«Можно его рассматривать как маскировку?»

«Пожалуй».

Он чувствовал себя как ученик, успешно сдавший экзамен строгому учителю. Он присел с ней рядом:

«Прекрасно, тогда мы можем наконец серьезно поговорить. Фрейлейн Гёбель, через мои руки проходят все важные и секретные бумаги посольства».

Она сделала большие глаза:

«Да что вы говорите?»

Он чуть не клюнул на эту удочку, чуть не поверил в искренность ее удивления. Он нашел выход в иронии:

«Я осел! Я опять недооценил вас!»

Но она не остановилась на этом и деловито продолжила:

«Значит, я могу рассчитывать на вас?»

«Да, — ответил он, но ему тут же пришлось сделать над собой усилие, чтобы задать следующий вопрос. Он был деловой, по скромный человек. — А на что я могу рассчитывать? — спросил он и, чтобы скрыть неловкость, опять взялся за монокль. — Я надеюсь на хорошие английские фунты».

Она не ответила прямо, а только осведомилась с усмешкой:

«Хотите погасить долги вашей семьи?».

Этими словами она снова сбила с него всю самоуверенность. Нет, ему далеко до нее. Откуда она может знать о долгах его семьи? «Наверное, она умеет читать мысли», — подумал он, когда она разъяснила ему, что всегда старается как можно больше узнать об окружающих ее людях.

«Об этой стороне нашей будущей совместной работы вы можете не беспокоиться, господин фон Левитцов. Все будет сделано в соответствии с вашими пожеланиями».

«Примите мои комплименты, дорогая, сэр Роберт вас отлично подготовил».

Ока продолжала дружелюбно смотреть на него, и в ее голосе не было и тени неодобрения или упрека.

«Господин фон Левитцов, нам нужна всякая информация, которая послужит тому, чтобы перечеркнуть планы Гитлера. Это наша общая цель. Поэтому будет лучше и для вашей, и для моей безопасности, если мы в наших разговорах не будем называть имен».

Он улыбнулся в надежде, что хоть в чем-то может одержать верх:

«Вы разрешите мне сделать одно отступление от ваших строгих правил?»

«Пожалуйста, если у вас есть что-то конкретное. Но только прошу избавить меня от обычной дипломатической болтовни».

«Ваше желание для меня закон. Запомните: Йохнер, полковник Вернер Йохнер. Это одаренный офицер штаба, ему подчинена дипломатическая миссия в Эстонии. Неофициально он является связным отдела абвера при эстонском генеральном штабе. Конечно, это направлено в первую очередь против большевиков, по все, что происходит в районе Балтийского моря, может представлять интерес и для заокеанского лорда».

«Вполне вероятно».

Итак, первый шаг был сделан. Понимал ли он тогда, на какой путь вступил? Он попытался скрыть волнение за напускной развязностью:

«Теперь я у вас в руках, Гёбель!»

«Нет, вы просто протянули мне руку, мне и тем, кто стоит за мной. Мы вместе взялись за нелегкое дело».

«Этот безумный мир! Мы должны расхлебывать кашу, заваренную безродным выскочкой и его сообщниками!»

Хильда дружелюбно кивнула:

«Надеюсь, мы справимся с этой кашей, прежде чем ее успеют предложить народу».

«Ах, оставьте эти социальные сентенции, Гёбель! Это не ваш стиль».

«Простите мне эту оплошность. В вопросах стиля я полностью полагаюсь на вашу компетентность, господин фон Левитцов». Но по ее глазам было видно, что она не принимает его всерьез.

Да, принимала ли она его вообще когда-нибудь всерьез? С тех пор они работают вместе в полном согласии. Но всегда, когда он о ней думает, ему многое в ней непонятно.

В эту ночь он спит мало. Ему не лежится одному на широкой удобной кровати гостиницы в Гревенитце. Удо думает о своей работе с Хильдой Гёбель и как бы подводит общий итог.

— Чего я ожидал? Чего ради я так хлопочу из-за этой женщины? Я добивался ее со встречи в маленьком кафе в Варшаве и до этой поездки в сельскую гостиницу.

— Удо, ты получил полный отказ, тебя просто водили за нос. У тебя есть все основания считать себя оскорбленным! Этого нельзя больше терпеть! Она всегда была к тебе безразлична. Но, правда, она никогда ничего тебе не обещала.

— Отказ всегда отказ, в какой бы форме его ни преподнесли. Но мог бы я представить свою жизнь без этого партнерства?

— Удо, не становись сентиментальным. Сознайся, ты сам дал себя провести.

— Нет, не то! Правильней сказать, меня провела женщина, которую я хотел соблазнить.

— Ты понял это только теперь?

— Я знал это давно. Почему мужчина не может признать превосходства умной женщины?

— Я должен попросить вас, господин фон Левитцов, не обольщайтесь!

— Но как это сделать? Она никогда не вводила меня в заблуждение. Почему я не могу перенять у нее это и не вводить в заблуждение самого себя?

— Что касается меня, я был бы не прочь получить еще один хороший урок. В конце концов, человек учится всю жизнь.

— С каких это пор ты стал довольствоваться такими прописными истинами?

— Я тоже спрашиваю себя, действительно ли она никогда не обманывала меня? Будучи женщиной, она была столь же искренна, сколь привлекательна.

Будучи женщиной. Имел ли ты дело только с женщиной? Впрочем, она никогда не утверждала, что действует от имени сэра Роберта, она только не разубеждала тебя в этом.

— Но она действовала. Она знает, чего хочет.

— А чего хочешь ты?

— Чего я хочу? Женщину? Денег в фунтах стерлингов? Бороться против Гитлера?

За окном забрезжил рассвет. Удо фон Левитцов не может найти ответа на свои вопросы; он не может найти покоя и сна.

Хильда Гёбель завтракает одна. Ее спутник появляется только к обеду. Он собирается извиниться за свое опоздание, но она не дает ему и рта раскрыть:

— Я надеюсь, вы хорошо отдохнули. Если вы хотите загладить свою вину, пригласите меня на бутылку вина.

Советник кивает в знак согласия и подзывает хозяйку:

— Уважаемая фрау Тетцлафф, если вы хотите послужить отечеству, принесите-ка нам одну из тех бутылок с золотистой влагой, которые вы прячете в глубине вашего погреба.

Хозяйка улыбается, вопросительно смотрит на Хильду и, когда та кивает, заявляет:

— Ну что ж, постараюсь угодить высокочтимым господам по мере моих скромных возможностей.

Один из клиентов, стоявших у стойки, кричит:

— Фрау хозяйка, еще раз то же самое!

Хильда бросает взгляд в его сторону — это молодой человек в серой форме вермахта.

— Идите, фрау Тетцлафф, — обращается Хильда к женщине, — мы подождем.

— Это отпускник. Он вернулся с Восточного фронта.

Видимо, молодой человек слышит ее слова, потому что начинает петь на мотив музыки популярного шлягера:

— Для чего нам отпуск? Он для развлечений!

Фрау Тетцлафф хочет пройти мимо него к стойке, но он преграждает ей дорогу и, вытянувшись, как перед командиром, говорит:

— Позвольте доложить, фрау хозяйка, крепость будет сегодня взята!

— Разумеется, мой мальчик. А если ты принесешь букет красивых цветов, то девушка капитулирует добровольно.

— Благодарю, фрау хозяйка. Не подскажете ли еще, где мне найти такую покладистую девушку? Тоска моя так велика, а отпуск так короток!

Фрау Тетцлафф наливает ему еще стаканчик и смотрит на него сочувственно:

— Так ты нездешний?

— Нет, я живу в Рурской области. То есть я жил там, в Оберхаузен-Штеркраде, на Гинденбургштрассе. Теперь на месте нашего дома осталась только воронка от бомбы. Там погибла вся моя семья — родители, сестра.

— И поэтому тебе дали отпуск, мой мальчик?

Солдат кивает:

— Внеочередной отпуск для урегулирования семейных дел. Да какие могут быть семейные дела теперь, когда вся семья погибла? Вот я и приехал в Гревенитц. Сюда занесло одного из братьев моей матери, моего, так сказать, дядюшку. Правда, мы мало знакомы с ним.

Оказывается, фрау Тетцлафф лучше информирована о родственных отношениях молодого солдата, чем он сам. Она знает и его дядюшку.

— У нас только один имел родственников в Рурской области — Пауль Кранбюлер.

Ее осведомленность явно производит на солдата впечатление, и он хочет до конца использовать это.

— Раз вы все знаете, фрау хозяйка, то подскажите, где мне найти девушку в Гревенитце, пока мой букет совсем не увял?

Молодому человеку определенно везет.

— Сегодня в Фельдкирхене будет танцевальный вечер. Можешь выбрать себе девушку там.

— В Фельдкирхене?

— Это не больше четырех километров отсюда.

— Нет, фрау хозяйка, хоть я и пехотинец, но топать пешком в собственный отпуск мне неохота. Я разыщу себе велосипед. Там, на фронте, у нас это называлось «организовать», и до сих пор не было еще ничего такого, чего бы мы не могли «организовать». — Голос молодого отпускника звучит непривычно громко.

«А ведь он почти ничего не пил», — отмечает про себя фрау Тетцлафф. Она успокаивает его:

— У Пауля Кранбюлера, насколько я знаю, как раз стоит в сарае подходящая старая развалина.

Хильда с интересом прислушивается к их беседе.

— Кранбюлер? — переспрашивает она хозяйку. — Это не его ли самый красивый дом с резными ставнями?

— Так точно, госпожа. — Солдат делает несколько шагов к их столику. — Я тоже узнал дом и разыскал своего дядюшку по этим резным ставням.

Но хозяйка незаметно, с чисто женской ловкостью снова возвращает его к стойке:

— Принести тебе что-нибудь поесть, мой мальчик?

— А почему бы и нет? Только сначала плесните мне еще в стакан. Сегодня у меня есть повод выпить. Раз уж мне удалось разыскать дядюшку, то удастся найти и подходящую девчонку.

Сидя за столом, советник следит за Хильдой, которая не спускает глаз с отпускника.

— Он, безусловно, мог бы рассказать много интересного, — тихо шепчет она.

— Он насторожится, если мы начнем его выспрашивать, — бормочет в ответ Удо фон Левитцов.

— Почему такой мрачный тон, Удо?

— Потому что мне кажется, что вас интересуют не его впечатления от Восточного фронта, а дом с резными ставнями или сам этот кавалер с букетом лютиков.

— Так вы еще и ревнивы, господин фон Левитцов? Или причиной вашего скверного настроения являются голод и жажда, которые вы еще не утолили?

Тут, как по мановению волшебной палочки, появляется фрау Тетцлафф. В корзине, которую она несет очень бережно, покоится бутылка. Фрау указывает на этикетку.

— Черт возьми! «Нирштейнер бургвег»! Прекрасно, хозяйка, это великолепный рейнвейн!

— А что есть к этому благородному вину? — вмешивается Хильда. — Дорогая фрау Тетцлафф, мне и моей матери вы подавали в прошлый раз отличную свежую форель. Не откажите в любезности поджарить ее и сегодня, пожалуйста!

Хозяйка колеблется, но потом решается:

— С удовольствием, но только вечером.

— Вечером мы уже возвращаемся обратно в Берлин.

— Но сейчас у меня нет форелей. Они перепадают мне время от времени от местного рыбака. Он тоже любит иногда пропустить стаканчик.

— Далеко он живет?

— Нет, фрейлейн Гёбель, но к обеду мне уже все равно не успеть.

— А я так мечтала поесть форелей! — Хильда смотрит на хозяйку глазами обиженного ребенка, но в них отражается не только разочарование.

Хозяйка понимает ее:

— Если бы на машине, то можно было бы и успеть.

— Удо, это идея! — в восторге восклицает Хильда.

— Да так ли уж нужны эти форели? — спрашивает советник, но, будучи кавалером старой школы, он встает, не дожидаясь ответа, чтобы исполнить желание дамы. — Вы тоже едете, фрау хозяйка?

— К сожалению, я не могу оставить стойку и кухню без присмотра! — Она дает галантному кавалеру указания, бутылку для рыбака и провожает его к машине.

Хильда недолго остается одна. Молодой отпускник просит разрешения подсесть к ее столику. Он продолжает изображать этакого весельчака, ищущего знакомства. Он громко балагурит, шутит, но между словами тихо, так что слышит его только Хильда, произносит:

— Я Томас. Я уже боялся, что мне придется рассказывать свою историю до самого вечера.

— Как только я услышала про резные ставни, тут же поняла, что ты человек, которого я жду.

— Значит, ты «Альфа».

Тут Хильда замечает, что к ним подходит любопытная хозяйка.

— Принесите, пожалуйста, еще один стакан, фрау Тетцлафф. Молодой человек любезно согласился развлечь меня, пока вернется господин фон Левитцов с форелями.

Хозяйка усмехается: кажется, она все поняла и героически решилась сдержать свое любопытство. Для Хильды Гёбель она готова даже на это.

— Твой спутник в курсе? — тихо спрашивает молодой человек.

— Нет.

— Так вот почему тебе так захотелось форелей? А я-то удивился, «Альфа», о которой мне говорил «Омега», не просто взыскательная дама.

— Томас, у нас мало времени. Я очень рада, что до сих пор у тебя все шло успешно.

— После того как «Омега» получил твое последнее донесение, что в Гревенитце действительно есть этот дядюшка с его примечательными ставнями, я успел свыкнуться со своей новой биографией.

— А дядюшка? Он тебя признал?

— Пауль Кранбюлер видел в последний раз своего племянника, когда тот еще под стол пешком ходил. Кроме того, я подробно расспросил обо всем солдата, который дал мне свои документы.

— Многие ли военнопленные согласились сотрудничать?

— Нет. Ослабить воздействие геббельсовской пропаганды не так-то просто. Несколькими докладами и беседами не вытеснишь из головы идей, вдалбливавшихся годами. Многие солдаты еще продолжают верить в окончательную победу Гитлера.

— Тебя сбросили с парашютом?

— Нет, линия фронта постоянно менялась, и Центр решился на второй вариант: через фронт меня переправили партизаны.

— А проверки в тылу?

— «Омега» и его люди все предусмотрели. У меня настоящая солдатская книжка, настоящее отпускное свидетельство, срок действия которого истекает ровно через одиннадцать дней.

— А где передатчик?

— В надежном укрытии.

— Хорошо, ты можешь принести его позднее. На первое время я дам тебе один адрес в Берлине. Ты будешь легально жить у моей старой квартирной хозяйки. Если ты уйдешь в подполье, у тебя не будет такой свободы действий. Фрау Йёкель, моя хозяйка, была для меня когда-то второй матерью. Она плохо разбирается в политике. Она никогда не понимала, что происходит вокруг нее. В первую мировую войну она потеряла мужа, в прошлом году — единственного сына. Теперь она упрекает себя, что не удержала сына, когда он приезжал в свой последний отпуск. Она поможет каждому, кто больше не хочет возвращаться на фронт.

— Я должен остаться у нее?

— Нет, Томас. Ты получишь там гражданскую одежду и новые документы.

— От твоей квартирной хозяйки?

— Костюм — да. Документы тебе принесут.

— Не навлеку ли я опасность на фрау Йёкель?

— Ты пробудешь у нее буквально пару дней. Для соседей ты будешь товарищем сына. Я устрою тебя работать шофером на один из берлинских военных заводов. Надеюсь, мне удастся раздобыть тебе надежную броню.

— А где я буду жить?

— Ты получишь справку, что твой дом разбомбили, и переедешь в загородный поселок. Так ты сможешь собрать передатчик. На связь мы выходим каждую неделю, но в разное время. Ты как можно чаще будешь ездить на своей машине заправляться на Хеерштрассе. К тебе подойдет один из людей, ожидающих заправки. Он назовет тебе время встречи, если оно изменится.

— Ты будешь приходить?

— Нет, Томас. Приходить будет один и тот же человек, мы будем поддерживать контакт только через него. Если все удастся, то сколько тебе потребуется времени, чтобы собрать передатчик? Ты же знаешь, после нападения Гитлера на Советский Союз все связи сразу оборвались. Мне удалось обходными путями информировать «Омегу» и устроить в Гревенитце встречу с тобой. Томас, Центр ждет собранной нами информации!

Молодой отпускник, назвавший себя Томасом, беззаботно улыбается:

— Не беспокойся! Мы неделями тренировались. Собрать передатчик я смогу в считанные минуты. Разобрать еще быстрее.

— Хорошо. Тебе, вероятно, придется часто менять место. — Хильда озабоченно поднимает глаза и видит, что Томас снова беспечно улыбается. Она смотрит на него очень серьезно: — Ты недостаточно осторожен. Даже если сейчас нам не грозит непосредственная опасность, нельзя забывать об обычных ежедневных проверках. Никто не должен даже догадываться о нашей работе.

Через час возвращается Удо фон Левитцов с форелями. Хильда, как и прежде, сидит за столом одна. Томас уже на пути в Берлин. Предварительно он подробно расспросил хозяйку, как попасть, в Фельдкирхен. Хильда размышляет о молодом товарище, своем радисте, который должен восстановить прерванную связь с Центром. Время сомнений, нелегких вопросов о том, есть ли смысл собирать информацию, если ее все равно нельзя передать, — это время теперь позади. Тогда она пыталась подавить мучительную неуверенность повышенной активностью. Теперь все изменилось. Хильда чувствует себя, как потерпевший кораблекрушение, который после многих безнадежных часов увидел перед глазами землю. Она снова может передавать данные, ее подпольная кличка «Альфа» опять обрела смысл, прямая связь с «Омегой» будет восстановлена.

Советник смотрит на нее с нескрываемым удивлением. Явное улучшение настроения — и это из-за нескольких форелей? Такого он не ожидал. «Это что-то новое в ней, — думает он. — Перспектива изысканного обеда словно выводит ее из равновесия».

— Вы даже не представляете, как я рада, Удо!

— Я теперь знаком с поставщиком форелей. Если хотите, следующий уик-энд мы опять проведем здесь.

Она смеется в ответ:

— Нет, мой дорогой, на следующие недели у нас есть кое-что получше.

«Так она еще привлекательней, — думает он. — А форелей можно раздобыть и в Берлине». Он старается разделить ее воодушевление:

— Мы протрубим сигнал к атаке и скоро будем знать больше, чем знал когда-либо сам господин Канарис.

Она смотрит на него так, что он весь сжимается. Он смущенно оглядывается. В зале, кроме них, никого нет.

— Простите, коллега. Нас тут никто не слышит.

Хильда Гёбель не отвечает. Она только смотрит на него. Улыбки на ее лице как не бывало.

Советник фон Левитцов рассержен.

— Я знаю, что вы мне хотите сказать. Но больше со мной такого не случится, обещаю вам. Можете не беспокоиться.

ТЕО

Хильда идет в парк Гумбольдта, предвкушая радость встречи с Тео. В маленьком кафе почти все столики заняты. Тео сидит один, он погружен в чтение газеты «Фелькишер беобахтер» и не видит подошедшей Хильды.

— У вас не занято?

Неразборчивое ворчание и утвердительный кивок означают, что место не занято, но говорить здесь нельзя.

Хильда садится и подзывает официантку. Она заказывает чашку кофе. Мужчина использует возможность расплатиться за свой заказ. Он встает, тщательно складывает газету, что-то ворчит на прощание и уходит. Газета остается на столе.

Хильда, скучая, принимается листать газету. Как и большинство женщин, в первую очередь она интересуется объявлениями. Чьи-то родственники с глубоким прискорбием сообщают, что их отец, муж, сын пал смертью героя за фюрера и великую Германию. В некоторых объявлениях уведомляют о панихиде. Одна из них состоится в Элизабеткирхе. Это название подчеркнуто карандашом, рядом нарисована стрелочка, а возле стрелочки обозначено время — шестнадцать часов. Хильда смотрит на свои часики. «Времени у меня достаточно, — думает она. — И церковь должна быть открыта». Она спокойно допивает кофе, расплачивается и уходит. Газету она забирает с собой.

До Элизабеткирхе, которая расположена возле Брунненштрассе, идти недалеко. На фоне высоких сумрачных церковных окон она видит мужчину, одиноко сидящего в стороне от верующих. Она присаживается рядом с ним.

Тео шепчет вполголоса, со стороны можно подумать, что он молится. Он приветствует ее и задает свои вопросы:

— За тобой никто не шел? Никто не следил? Подозрительного ничего не заметила?

Хильда тоже отвечает едва слышно:

— Нет, ничего подозрительного. Нас никто не разыскивает.

Голос Тео становится еще тише:

— Они разыскивают нас всегда. Они нас не знают, но хотят выследить.

Хильде известна эта его особенность: на каждом шагу напоминать об осторожности и бдительности. Она сама так же поступает с новыми, еще неопытными соратниками. За эти годы она привыкла придерживаться правил, которым ее обучили. Предостережения Тео она не воспринимает как упрек. Наоборот, его постоянное внимание и забота радуют ее.

— Томас возобновил радиосвязь, — шепчет она. — Я так рада.

Тео незаметно передает ей конверт и говорит тихо:

— Будь вы в другом месте, вы бы так не радовались.

В штабе верховного командования вермахта идет служебное совещание. Полковник генерального штаба Вильгельм Герике зло смотрит на сидящих перед ним офицеров:

— Чем вы объясните, господа, тот факт, что реакция противника на некоторые наши мероприятия позволяет сделать вывод, что он информирован о наших намерениях? И это уже не первый раз! Что я должен ответить в ставке, если меня спросят, не в нашем ли учреждении происходит утечка информации? Дело может дойти до того, что каждого из нас станут допрашивать! Представляете ли вы себе такой допрос, если его будут проводить не у нас, на Бендлерштрассе, а на Принц-Альбрехт-штрассе? — Полковник Герике делает паузу, дожидаясь, пока присутствующие осознают нависшую угрозу, и ищет что-то в своих бумагах. Он находит нужный документ с обозначенным на нем сроком доклада командованию и продолжает лающим голосом:

— Мы найдем этого мерзавца или мерзавцев, не прибегая к помощи рейхсфюрера. На нашем следующем совещании через два дня я жду от вас, во-первых, список лиц, которые, по-вашему, могут сотрудничать с врагом; во-вторых, подробных предложений о том, как выявить и обезвредить лиц, находившихся до сих пор вне подозрений, а таким лицом может быть любой из наших сотрудников; в-третьих, краткого доклада об ответственности каждого с конкретными предложениями по ликвидации утечки информации. Сейчас вы можете ознакомиться с моими документами, содержащими важные и, естественно, секретные сведения; не исключено, что противник уже знает о них. Записывать ничего нельзя. Напрягите хоть раз в порядке исключения свои умственные способности.

Офицеры углубляются в бумаги, на многих из которых стоит гриф «Совершенно секретно» или «Государственной важности».

Полковник разглядывает своих сотрудников. «Кто? — думает он. — Как его найти? Я должен найти его, пока этим не занялся рейхсфюрер».

Бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг ожидает на Принц-Альбрехт-штрассе, 8, своего старого товарища. Он сидит в одном из обитых кожей кресел, внимательно изучая этикетку на бутылке французского коньяка, потом наливает почти до краев две рюмки. Он радуется предстоящей игре в кошки-мышки, он давно готовился к ней. Ему доставляет удовольствие время от времени нагонять страх на советника уголовной полиции Пауля Пихотку. Спец по уликам, как его прозвали коллеги, был одаренным сыщиком. Он раскрыл уже немало запутанных дел и с помощью улик выявил преступника или целую шайку преступников. Но в его прошлом было и несколько темных пятен, В сейфе бригаде-фюрера хранилось довольно пухлое досье, с помощью которого он и держал Пауля Пихотку в руках. В зависимости от настроения он иронически называл его то старым товарищем, то ищейкой для особых поручений, то ублюдком, рожденным из огня и дерьма, или, в минуты раздражения, временно отпущенным узником концлагеря, подчеркивая слово «временно». Бутылка коньяка указывала на то, что сейчас советник уголовной полиции входил в разряд старых товарищей. Если он не сможет выполнить данное ему поручение в установленный срок, ему, конечно, предложат не коньяк, а что-то другое. Бригадефюрер установил, что движет Пихоткой в его удивительном рвении: страх. Страх, владеющий им, заставляет его быть грубым с дичью, на которую он должен охотиться. Страх, столь искусно растравляемый Шелленбергом, рождает у Пихотки способности, создавшие ему славу прекрасного специалиста.

Пауль Пихотка не доверял никому, даже самому себе. Он на собственном опыте знал, на какие поступки, превращения, предательство и низость способен человек, живущий под постоянным гнетом страха. То небольшое чувство самоуважения, которое у него еще оставалось, позволяло ему считать себя не хуже других. От каждого человека он мог ожидать любого поступка.

В уголовной полиции он служил еще со времен Веймарской республики. Тогда он был членом СДПГ. Все руководство Пруссии, министр внутренних дел, шеф полиции были в то время социал-демократами. Идеология и программа партии его не интересовали. Когда времена изменились, ему удалось своевременно ретироваться. Он хотел было еще уничтожить некоторые документы, доказывавшие его участие в одной афере, связанной с подкупом и получением значительной суммы денег. В этом деле были замешаны и руководящие лица его тогдашней партии. Обвинительные материалы по этому делу так и не попали в руки адвокатов. Зато он получил повышение по службе и значительно увеличил свой счет в банке. И вот эти-то документы много лет лежат недосягаемые для Пихотки, в сейфе бригадефюрера.

Переменить фронт как раз перед тем, как нацисты вытеснили социал-демократов, удалось, но его репутация недолго оставалась незапятнанной. Пихотка вступил в штурмовые отряды. Он узнал о запланированной кровавой расправе над начальником штаба Ремом и информировал об этом некоторых лиц из числа руководства штурмовиков и из его окружения. Предупрежденным им лицам это не помогло, они, как и предусматривалось, были убиты. Пауль Пихотка отделался страхом. Этот страх в виде письменного свидетельства также находился в вышеупомянутом сейфе.

— Хайль Гитлер, бригадефюрер! По вашему приказанию прибыл. — Краем глаза советник уголовной полиции видит бутылку и две наполненные рюмки. Внутреннее напряжение спадает. Он понимает, что сегодня ему не угрожает опасность.

Бригадефюрер смотрит на него, отмечает едва заметное изменение выражения лица своего гостя и ухмыляется.

— Садись, Пихотка. Я пью за твое здоровье, старый друг. — Игра в кошки-мышки началась. — Рад был бы видеть тебя старшим советником, — говорит хозяин, сразу устремляясь к своей цели. — Для этого нужно только выполнить небольшое задание. Если это не удастся, о чем я буду глубоко сожалеть, то вряд ли я смогу еще раз увидеться с тобой. Я занятой человек, Пихотка, и при всем моем желании едва ли смогу выбрать время навестить тебя в концлагере. А если уж ты туда попадешь… выпустят тебя только в виде праха. Твое здоровье! Я пью за твое здоровье. Тебе не нравится мой коньяк?

Пихотка выпивает, стараясь подавить охвативший его страх.

Шелленберг с удовлетворением разглядывает жемчужные капли пота, внезапно выступившие на лбу его гостя.

— Тебе жарко, дорогой мой? Я разрешаю тебе снять мундир. — И вдруг добавляет резким командирским голосом: — Советую вам также засучить рукава, господин советник уголовной полиции! От вас потребуется быстрая и качественная работа!

Чувство беспомощности, которое сейчас терзает Пихотку, зависимость, которую он ощущает, он потом с лихвой выместит на своих жертвах. А сейчас советник сидит, сжавшись в неловкой позе, и ожидает указаний.

— Вот и прекрасно, моя ищейка. Я уже слышу рычание. Ты еще не разучился выслеживать и хватать? Но хочу предупредить тебя. Я твои штучки знаю. Ты, конечно, притащишь мне жертву, даже две, три или сколько я потребую. Ты всегда работал под девизом: «Лучше один, пусть даже невинный, чем совсем никого». Но теперь я хочу получить действительных виновников. Подозреваются многие, почти все.

«Наконец-то он перешел к делу», — думает Пауль Пихотка, не отваживаясь, однако, задать ни одного вопроса.

Бригадефюрер опять ухмыляется:

— Не торопись. Сначала мы насладимся еще раз незабываемым букетом этого «Эннесси». — Он поднимает свою рюмку, с наслаждением смакует коньяк, проглатывает и без всякого перехода, совсем другим тоном продолжает: — Где-то в столице рейха обосновались смертельные враги фюрера. Они выведывают важные секретные военные и политические сведения и передают их большевикам. Где находятся эти преступники, мы не знаем, пока не знаем. Может быть, в штабе верховного командования вермахта, в генеральном штабе, в министерстве экономики, на военных заводах, среди дипломатов Риббентропа, в организации Тодта, среди чванливой клики летчиков Геринга — они могут быть везде, даже в ставке фюрера. Как я уже сказал, мы этого еще не знаем. Офицеры штаба с Бендлерштрассе, это высокомерное отродье, уже подняли переполох. Они хотят загнать зверя без нас. Но моя ищейка не допустит этого, не так ли? Я этого не желаю! Я хочу видеть преступников здесь, в моем кабинете, причем скоро, Пихотка!

Шелленберг чуть приподнимается из своего кресла, и Пихотка вскакивает, вытягивает руки по швам. Им владеет не только страх, но и желание продвинуться, его подстегивает жажда охоты на людей.

— Бумаги возьмите с собой, господин советник уголовной полиции. Вы отвечаете за них головой. Я жду вашего скорейшего доклада о выполнении задания, тогда мы и выпьем за старшего советника. Встретимся ли мы еще раз добрыми друзьями, зависит только от вас.

Шелленберг садится за свой письменный стол и тут же забывает о присутствии Пихотки, который прячет бумаги в портфель, отдает по всем правилам честь и выходит из комнаты.

В своем бюро в главном полицейском управлении на Александерплац Пихотка сразу развивает бурную деятельность. Он звонит по телефону, отдает приказы и указания, разбрасывая свою гигантскую сеть, мобилизует целую армию ловких шпиков, пускает в ход бесчисленных доносчиков и устанавливает строжайший контроль во всех учреждениях и предприятиях. Чтобы спасти свою шкуру, он готов положить под нож гильотины всякого, на кого падет тень хоть малейшего подозрения.

В ресторане отеля «Адлон» Хильда Гёбель просит официантку Соню Кляйн принести бефстроганов. Расплачиваясь, она вместе с бумажными деньгами незаметно передает Соне билет в кино.

Хильда уже сидит на своем месте в ложе, когда в темном зале кинотеатра появляется Соня. Идет киножурнал. Два оставшихся в ложе места Хильда тоже купила. Сегодня демонстрируется новый фильм-ревю с участием Марики Рокк. И пока кинозвезда танцует, распевая свои песенки на экране, молодые женщины могут поговорить, не рискуя быть услышанными.

— Хильда, я обслуживала прощальный вечер. Его давал капитан Трендельштайн, он отправляется секретарем посольства в Иран, в Тегеран. Ты его не знаешь. Он не из министерства иностранных дел, а из ведомства Канариса. С ним были только офицеры. Из твоего учреждения никого не было. Этот Трендельштайн должен сколотить в Иране и Афганистане диверсионно-саботажную группу из бывших белогвардейских офицеров, их будут использовать на русском фронте. В Тегеране Трендельштайн будет работать не под своей фамилией, а как Фолькер Гунтерманн.

— Он что, заявил об этом во всеуслышание прямо в «Адлоне»? — В голосе Хильды легкий упрек.

— Конечно нет. Я даже уверена, что эту кличку не знал никто из присутствовавших. Мне только бросилось в глаза, что, когда швейцар позвал к телефону господина Фолькера Гунтерманна, никто не отозвался, а Трендельштайн заметно встревожился. Через несколько минут он извинился, вышел из-за стола и незаметно направился к телефонной будке в холле. Я сделала вид, что мне тоже нужно выйти, и, навострив уши, пошла следом за ним. Он набрал номер и назвался Гунтерманном. Больше я ничего не слышала.

— Ты просто умница, Соня, спасибо.

— Когда мы увидимся?

— Ты заметишь меня, когда я снова сяду за твой столик. Если будет что-то срочное, то ты знаешь, как меня известить. Всего доброго тебе!

— Ты уже уходишь?

— Надо. А ты досмотри фильм до конца.

И в то время как Хильда торопливо идет по темным улицам, по крупицам данных составляя картину планов агрессора, в то время как на ее родине сотни тысяч людей, не разгибая спины, работают на войну, а многие тысячи на предприятиях, в лагерях и тюрьмах оказывают сопротивление, в то время как бесчисленное количество солдат погибает на поле боя, кинозвезда поет под ликующие звуки скрипок: «Пусть мир всегда будет прекрасен, как сейчас…»

Портниха Мария Крюгер качает головой. Костюм вновь придется переделывать: с прошлого раза Хильда Гёбель опять похудела.

— Если так пойдет и дальше, вы станете королевой стройности!

— Я думаю, нет, сейчас слишком велика конкуренция.

— Это так, фрейлейн Гёбель. В наше славное время ни у кого нет проблем с фигурой, разве что у толстяка Геринга.

— Хотела бы я знать, какой дурак придумал сказку о том, что от забот человек толстеет.

Портниха сравнивает новые мерки со старыми, сделанными несколько месяцев назад, и вздыхает:

— У всех моих заказчиц одно и то же. Либо перешивание старых вещей, либо траурное платье. Когда я училась, черные платья заказывали в основном пожилые женщины. А сейчас молоденькие заказчицы приносят мне красивые цветные отрезы, чтобы я перекрасила их в черный цвет!

Хильда смотрит на невзрачную худенькую женщину, которая одна решает все свои проблемы, поддерживает других в их горе и находит в себе мужество помогать Хильде.

— К сожалению, слезы ослепляют, Мария. До тех пор пока в своих объявлениях они будут писать о гордой скорби, их печаль не превратится в ненависть, а ненависть не перейдет в сопротивление.

Разговор смолкает. Мария Крюгер молча заканчивает свою работу. Впрочем, женщины понимают друг друга и без слов. Когда они начинают прощаться, Хильде кажется, что портниха хочет поделиться с ней своими нелегкими, печальными мыслями. На ее ресницах блестят слезы. Но она пересиливает себя и улыбается:

— Одну минутку, фрейлейн Гёбель. У меня есть кое-что для вас. Последние журналы мод из Швейцарии. Можете взять их с собой и спокойно просмотреть дома. Конечно, для таких моделей у меня нет материала и прежде всего заказчиц. Тем не менее просмотрите их внимательно!

Журналы уже аккуратно свернуты. Мария Крюгер обернула их экземпляром сомнительной газеты «Глаубе унд шенхайт».

«Она все это приготовила заранее, — догадывается Хильда. — Ведь не думает же она, что я действительно очень интересуюсь последними швейцарскими новинками?» Этот вопрос занимает Хильду на протяжении всего пути домой. Она чувствует, как в ней нарастает нетерпеливое беспокойство. Но все же она ни в чем не изменяет своим привычкам. Она раздевается, умывается, надевает фартук, греет воду для чая, делает два бутерброда. Маленькое кресло она подтаскивает ближе к окну, ставит чайные чашки и маленькие тарелочки для ужина на небольшой круглый стол и только тогда развязывает сверток с журналами. «За едой не читают, — думает она самокритично, но ей так хочется посмотреть хоть несколько картинок. Она листает журнал, разглядывает так и этак заинтересовавшую ее элегантную модель, но мысли ее о другом. — Может быть, я заблуждалась?»

Она принимается старательно искать и находит адресованное ей письмо из Швейцарии. В графе отправителя написано только одно слово: «Сибилла». Сибилла Кнайф, ее бывшая подруга по работе, написала ей письмо? Вот это неожиданность!

Письмо без марки. Каким же путем оно дошло? Кто его привез? Этого ей, наверное, никогда не узнать. Чай остыл, бутерброды забыты. Хильда открывает письмо и читает.

«Хильда, детка!

Я бы многое отдала, чтобы оказаться в эту минуту рядом с тобой и посмотреть на твое удивленное лицо, когда ты получишь это письмо. Итак, я еще существую. И живу очень неплохо, даже хорошо. Если бы еще ты была рядом со мной! Я бы тебя избаловала, это так же точно, как то, что швейцарский сыр — со слезой. Что касается меня, то мне сейчас совсем не до слез, даже наоборот.

Как ни тяжело далось мне прощание с Рейном, все же я была счастлива захлопнуть за собой дверь «тысячелетнего» рейха. Последние месяцы в Берлине были невыносимы. И на Рейне было немногим лучше. К тому же я все время помнила: шансы на то, что любезное отечество обеспечит меня бесплатным питанием и квартирой в известном учреждении, достаточно велики. Впервые я по-настоящему отдохнула только у наших друзей-швейцарцев. Для полного счастья мне бы хотелось еще только одного: чтобы мой муж позволил мне работать, позволил мне писать.

Хильда, детка! Не протирай в изумлении глаза. Ты прочла правильно. Твоя Сибилла, хотя она и тянет на девяносто шесть кило — а может быть, именно поэтому, — нашла героя, который согласился носить ее на руках. Не смейся, он действительно делает это. Мой Ганс-Иорг, так его имя, имеет еще массу качеств, которые говорят в его пользу. Он добр, богат, начитан, обладает чувством юмора и еще раз богат, не любит работать, любит наслаждаться жизнью, он душа-человек и опять-таки богат! Только не думай, что он купил меня. Но своим опытом он обогатил меня. Хильда, детка, это золотые слова: кто живет богато, тот живет приятно! У нас прекрасный дом в Винтертуре, неподалеку от Цюриха, и дачка в Тессине. Вечерами мы сидим у камина, потягиваем «Шато-лафит» и грызем шоколад «Линдт». Не думай, что я спятила, если рассуждаю как добропорядочная жена буржуа; я иногда сама себе удивляюсь, но все это действительно очень вкусно!

Как назвать эти противоречия: антагонистическими или неантагонистическими? Или ты больше не занимаешься такими вопросами? Иногда я рассказываю своему Иоргли — мой мальчик весит тоже без малого двести фунтов — о днях, проведенных с тобой в Берлине. Ну а теперь фрау Сибилла Бюркли сообщает тебе, в чем, собственно, дело: Хильда, детка, мы приглашаем тебя. Приезжай к нам. Нет, не в гости, мы понимаем, что это невозможно. Но мой муж сумеет помочь тебе совсем выбраться оттуда. Предоставь им самим проиграть эту войну. Ты мне дороже всего на свете. Приезжай, пожалуйста! Мы с тобой вдвоем поднажмем на моего мужа, и он купит нам газету. Ага, вот этот злой мальчишка смеется, потому что читает без зазрения совести через мое плечо все, что я пишу. Он заявляет, что будет рад, если ты обдумаешь наше предложение. Хильда, серьезно, я не знаю, каков сейчас твой образ мыслей, но я не верю, что мы с тобой не сможем найти общего языка. Пожалуйста, отвечай скорее! Отдай свое письмо тому, кто передаст тебе мое, не волнуйся, оно дойдет. Я жду тебя!

Хильда, дорогая, приезжай. Сердечный привет от Иоргли и его женушки, твоей Сибиллы».

По старой журналистской привычке Хильда принимается читать письмо второй раз, уже медленнее, по ее изумление не проходит. «Дорогая Сибилла», — думает она, и ей вдруг приходит в голову, что она никогда еще не ела шоколад «Линдт». Но Хильда тут же сердится на себя за такие мысли. А вкус «Шато-лафита» она уже давно забыла. В Швейцарии он, должно быть, великолепен. А Сибилла, наверное, стала еще полнее. Ей не надо ушивать свои платья. Да и юмора у нее прибавилось. Фрау Сибилла Бюркли сидит вечерами у камина и болтает со своим мужем и друзьями. Однако можно быть полезным, даже живя в Швейцарии.

Она читает письмо в третий раз. «Можно ли там выпускать антифашистскую газету? Да, если есть деньги! Нет, это безумие! Сибилла просто взбудоражила меня. Она всегда любила строить планы. Бруно умирал со смеху над ее жаждой предпринимательства и сумасбродными идеями. Вот бы он удивился, если бы я вдруг возникла перед ним. Бруно и я в Швейцарии? Я могла бы повидать его. Бруно, твоя жена мысленно совершает побег в Швейцарию. В голове у нее при этом следующее: антифашистская газета, «Шато-лафит» и шоколад «Линдт»!

Ах, Сибилла, ты, конечно, права, мы бы нашли с тобой общий язык. Потом, когда все кончится, мы навестим тебя в Швейцарии. Может быть, нам удастся всем вместе провести отпуск где-нибудь за границей. Ну а до тех пор могу только сказать: «Спасибо, милая!»

Значит, есть верный и безопасный путь из Швейцарии в Берлин и обратно. С какими людьми общается семья Бюркли? Ну, на Сибиллу-то всегда можно было положиться. Она поможет. Но как объяснить ей, что представляет собой моя работа? Я не могу, не имею права. Тут даже нечего спрашивать разрешения у товарищей.

Милая, добрая Сибилла вышла замуж. Жаль, если Ганс-Иорг огорчает ее. Хорошо было бы побеседовать с богатым нейтральным иностранцем. Вряд ли он глуп и реакционен, иначе Сибилла никогда бы не согласилась стать его женой. Жизнерадостная умница Сибилла, которая так хорошо во всем разбиралась и которой так не везло… Она никогда не была красавицей, но она привлекала мужчин. Вокруг нее всегда царило веселье. Она получала радость от жизни и любви. И ей пришлось так много испытать».

Это была хорошая комнатка, просторная, заполненная мебелью и безделушками. В центре, посреди картин и книг, царственно возвышалась Сибилла Кнайф. В ее берлинской комнатке совершалось порой нечто большее, чем в иной богатой господской квартире. Осенью 1931 года они часто встречались там, спорили, дискутировали и пытались раскрыть секрет того, как стать преуспевающим журналистом.

Хильда уютно устроилась на старой, но очень удобной софе.

Сибилла пританцовывала по комнате с грацией, которую редко встретишь у полных людей. Она то поправляла покосившуюся плюшевую собачонку, то убирала со стула несколько журналов, пока произносила темпераментную речь.

«Хильда, детка, я согласна. Киш, конечно, блестящий журналист, поэтому я и порекомендовала тебе его книгу. Но все имеет свои границы. Дай мне договорить! Он обо всем толкует с марксистских позиций».

«Ну и что? Речь идет о том, как он это делает!»

«Что и требовалось доказать. Вот это я и хотела от тебя услышать. Меня больше всего интересовала в этом деле ты. Киш сказал однажды: побеждает не лучшее дело, а дело, которое представят как лучшее».

«А какое это имеет отношение ко мне?» — спросила искренне удивленная Хильда. Сибилла недавно обратила ее внимание на книгу, составленную, прокомментированную и изданную Эгоном Эрвином Кишем. Это была антология «Классическая журналистика. Шедевры газетного материала». Хильда прочла ее и пришла в восторг. Она даже сравнила книгу с библией и полагала, что ее необходимо прочитать каждому журналисту. Но теперь она не могла понять, на что ей хотела открыть глаза ее приятельница Сибилла.

Сибилла перекрыла своим сильным голосом все посторонние шумы и непререкаемым тоном произнесла:

«Ты не должна так восхищаться позицией Киша, его точкой зрения. Восхищайся его стилем, обрати внимание на его приемы, старайся перенять их, учись у него, учись писать так, как он. — Сибилла произнесла это перед софой, на которой стоял поднос, тесно уставленный стаканами, тарелками и мисочками. — Ты же можешь писать, Хильда, детка! Но ты могла бы писать еще лучше. Часто, когда ты берешься за работу, принимаешь чью-либо сторону, ты рубишь сплеча, начинаешь рассуждать как догматик. Ты говоришь: это так, я так сказала, иначе быть не может. Точка. Аминь! — Не обращая внимания на протесты Хильды, она продолжала разносить ее в пух и прах. — Согласна, раньше у тебя получалось еще хуже. Иногда я даже говорила, что ты отказалась не от своего плакатного стиля, а от своих первоначальных воззрений. Извини, пожалуйста! Я часто слышала твои рассуждения о классовой борьбе. Это твое дело. Мне все равно, будешь ты жить с идеями Маркса или без них. Мне не все равно только одно: как написаны статьи, под которыми стоит твое имя. Забудь о марксисте Кише, учись у мастера Киша».

«Но это неразделимые понятия».

«Возможно».

Хильда растерялась. Она хотела бы многое высказать, но самое важное объяснить не могла. Ей было тяжело скрывать от близкой подруги, почему она изменила свои взгляды. Прежде она странно и неумело объясняла свою позицию.

В этом ее часто упрекал Бруно. Но она знала твердо, что мастерство журналиста Киша было бы немыслимо без его марксистских познаний, и была в смущении, потому что могла бы поспорить, разъяснить и указать умнице Сибилле на ее заблуждения, но не смела этого сделать в интересах предстоящей работы. «И к этому мне придется привыкнуть», — подумала она, потом попыталась сменить тему разговора:

«Зачем это ты накрыла стол на троих?»

«Ну и ну! — удивилась Сибилла. — Видимо, твоя память пострадала от изучения трудов преуспевающего журналиста. Я же тебе говорила, у Эгона сегодня нет концерта, он тоже придет поужинать».

«Так где же он?»

«Пошел купить бутылочку красного вина».

Подруги посмотрели друг на друга. Обеим пришла в голову одна и та же мысль, но ни одна не решалась ее высказать. Эгон Грандерат был талантливый музыкант, концертмейстер симфонического оркестра радио. Он обожал Сибиллу, находил удовольствие в ее обществе, но у него не хватало силы воли справиться со своей слабостью. Всегда, когда он шел мимо бара, он входил туда пропустить стаканчик. К сожалению, ему каждый день приходилось проходить мимо многих заведений такого рода.

Сибилле захотелось сменить тему.

«Девочка моя, я училась у человека, который был ветераном газетного дела и часто имел дело с газетными утками и опровержениями. Иногда мне казалось: он именно тот человек, который писал репортажи о том, как Ноев ковчег пристал к горе Арарат. Он был стар, как Мафусаил, настырен, как Диоген, и хитер, как Одиссей. Он все время напоминал мне о трех высказываниях, которые он называл святыми заповедями журналистики.

Как газетчик, ты должна быть на необходимом удалении и никогда не сомневаться в своей ценности.

Ты не должна вмешиваться в дела пророков, потому что знаешь: все происходит иначе, Чем предполагается.

А потом уже ты должна писать так, чтобы твой простодушный читатель со священным трепетом подумал, что ты, конечно, знала все заранее».

Даже искренний смех не помог обеим избавиться от чувства неуверенности. Наконец решительная Сибилла преодолела неловкость от этого незаконченного разговора:

«Хотя я и благодарна отцу, давшему мне славное имя Кнайф[4], это еще не значит, что я увиливаю. Хильда, ты права в своих предположениях, Эгон, вероятно, где-то напился. Иначе где же он может быть еще?»

Они высунулись из окна, высматривая пропавшего концертмейстера.

«Почему он не бросит пить, Сибилла?»

«Почему? Потому что он никогда не сможет понять, что с ним происходит. Когда он трезвый, он не помнит, как вел себя пьяный. Он такой впечатлительный, весь в своей музыке. Мне приходится довольствоваться тем, что остается. Но ему нравится хороший коньяк. Он спрашивает себя: «Чем может повредить мне хороший коньяк?» И делает это опять и опять. Вторая рюмка нравится ему еще больше, а вредит меньше. После третьей рюмки он не в состоянии считать. Ему уже ничего не нравится, но он продолжает пить, точнее, продолжает нализываться. И этим он занимается на протяжении нескольких лет. Сколько он еще продержится? Он пока ни разу не сорвал ни одного концерта. Он пьет только по свободным дням. По крайней мере, до сих пор. Да, Хильда, детка, я не раз говорила себе, что если выйду за него замуж, то буду чувствовать себя женой двух мужей. По утрам у меня будет трезвый, достойный любви человек по имени Эгон. А по вечерам — в доску пьяное существо, которое по нелепой случайности тоже называется Эгоном. Это два совершенно различных человека: одного из них я люблю, другого подчас готова убить своими руками».

Хильда обняла подругу за плечи:

«Если кто ему и может помочь, то это только ты».

«Он идет!»

В сопровождении нескольких улюлюкающих мальчишек Эгон Грандерат появился из-за угла и не без труда повернул к нужному дому. В каждой руке у него было по бутылке. Его качало из стороны в сторону, иногда неведомая сила сталкивала его с тротуара на мостовую.

Обе женщины смотрели на него как завороженные. Они были бы рады отойти от окна, но их словно что-то удерживало. «Я не сочувствую ему, — подумала Хильда. — Если в этой ситуации кто заслуживает сочувствия, так это Сибилла».

Опустив голову, человек остановился как раз напротив их дома, прислонился спиной к витрине скобяной лавки. Его колени подогнулись, он медленно опустился на землю, беспомощный и недвижимый.

Хильда заметила, как напряглась Сибилла. Их взгляды встретились. Они снова могли смотреть друг на друга. Они больше не стыдились ни друг друга, ни беспомощного человека, лежащего внизу.

«Я пойду притащу его», — совершенно спокойно проговорила Сибилла.

«Я с тобой».

Следующие двадцать минут сблизили этих женщин сильнее, чем многочасовые задушевные разговоры. Не говоря ни слова, под взглядами и насмешками быстро собравшихся людей они тащили тяжелого мужчину в дом. Они не обращали внимания на пошлые выкрики, они их просто не слышали.

Надо было втащить на два лестничных пролета это безвольное тело, совершенно не способное управлять собой. Нелегкая то была работа.

Хильда вспоминает об этом, держа в руке письмо фрау Сибиллы Бюркли.

С Эгоном дела обстояли все хуже и хуже. Сибилла не оставляла его до самого конца, пока он, собрав последние остатки самоуважения, дрожащий от временного воздержания от спиртного, не взял свой узелок с вещами, свою скрипку и не исчез.

Хильда тогда удивлялась своей жизнерадостной и такой отважной подруге, всегда готовой к развлечениям. Она училась у нее и с ее помощью. По реакции Сибиллы она могла судить о том, удается ли и как удается ее превращение в аполитичную, оппортунистическую, но все же талантливую журналистку.

Дома, с родителями, все было иначе.

24 января 1932 года, к двухсотдвадцатому юбилею со дня рождения Фридриха Второго, в газете «Берлинер локальанцайгер», выпускаемой издательством «Аугуст-Шерль», появилась статья, озаглавленная «Интервью с королем». Автором ее была Хильда Гёбель.

Коллеги Фрица Гёбеля не оставили этот факт без внимания.

«Твоя дочь в последнее время стала писать в «Локальанцайгер».

«Где?»

«Не принимай близко к сердцу, Фриц, дружище. Так было испокон веку: чье кушаю, того и слушаю».

Папаша Гёбель пошел к газетному киоску и впервые в жизни купил «Берлинер локальанцайгер».

Придя домой, он застал жену за чтением той же самой статьи.

Он швырнул газету на стол и обратился к жене:

«Ну, что скажешь?»

Эльза Гёбель осталась спокойной. У нее было время подготовиться к атаке.

«А что я, собственно, должна говорить?»

«Ты читала статью, которую твоя дочь написала для этой сомнительной газеты?» — Фриц Гёбель опустился, тяжело дыша, на стул, стараясь совладать со своим возбуждением, осмотрел комнату, поймал взгляд жены, отвел глаза, поднял газету, опять положил ее, потом, сделав усилие, взял снова и принялся читать.

Интервью с королем

Наша сотрудница Хильда Гёбель имела возможность поздравить в Потсдаме Фридриха Великого с днем его рождения. Фридрих Великий, увековеченный в камне в замке Сан-Суси для наших взоров, но оставшийся живым в нашей памяти, любезно согласился ответить на все вопросы.

«Позвольте мне от имени наших читателей поблагодарить вас за то, что вы согласились дать это интервью. И разрешите задать сначала вопрос: как мне следует обращаться к ожившему памятнику?»

«Мой отец называл меня Фрицем. Я бы не хотел, чтобы такое юное и цветущее создание, как вы, называли меня стариком».

«Разве этикет не предписывает, как надо обращаться в таких случаях?»

«Вы имеете в виду то стремление к титулам, которое так живуче до сих пор? Что значит титул? Важно дело. Как называют того, кто правит лошадьми?»

«Кучером».

«Кучер правит лошадьми, король правит государством».

«Так как прикажете обращаться: господин король или господин правитель?»

«Как угодно».

«Господин король, сегодняшние правители не любят, когда речь заходит о свободе печати. Ежегодно вокруг любой газетной статьи поднимается шум. Многие газеты подвергаются критике и цензуре и запрещаются под разного рода предлогами. Вы можете поделиться вашим мнением по этому вопросу?»

«В свое время я указал своим министрам, что ГАЗЕТЫ, КОЛЬ СРОЧНО ОНИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ИНТЕРЕСНЫМИ, НЕ ДОЛЖНЫ БЫТЬ СТЕСНЕНЫ».

«Господин король, в нашей и других странах все еще не решена проблема безработицы, Спастись от нее — это, по-вашему, нормально? Или это мятежное желание? Вы бы хотели остаться без работы?»

«Тысяча чертей! НЕВАЖНО, ЧТО Я ЖИВУ, ВАЖНО, ЧТО Я ДЕЙСТВУЮ».

«Господин король, некий Курт Тухольски, поэт и журналист, утверждает, что идеалом в Германии является мечта сидеть за окошечком учреждения, а судьба людей такова, что они вынуждены стоять перед окошечком. Однако остальные писатели утверждают, что клиент, стоящий перед окошечком, всегда король».

«Черт побери! Какая бессмыслица! Разумеется, клиент должен служить! Как он может желать стать выше короля? Ведь КОРОЛЬ ПЕРВЫЙ СЛУГА СВОЕГО ГОСУДАРСТВА!»

«Господин король, если бедный человек с сотней марок в кармане и богатый человек с сотней тысяч марок в кармане преступают закон, суд выносит решение: бедному заплатить сто марок штрафа и богатому заплатить сто марок штрафа. Это справедливо?»

«Точно так. ПОТОМУ ЧТО ПЕРЕД ЗАКОНОМ ВСЕ РАВНЫ!»

«Господин король, Кройгер-концерн поставляет спички во все страны мира. Он получает огромные прибыли, в том числе за счет подлогов и обманных сделок. Что вы думаете по этому поводу?»

«МОЙ ДОЛГ БОРОТЬСЯ С ЭТИМ СБРОДОМ!»

«Господин король, в нашей стране сейчас распространился слух, что рейхстаг распускают. Что же делать многочисленным партиям, что делать гражданам в ответ на эту акцию?»

«Бог мой! Что я могу сказать? Я УСТАЛ УПРАВЛЯТЬ РАБАМИ!»

«Господин король, художники предоставляют нам удивительное разнообразие стилей, в то время как мода ежегодно предписывает, что следует считать красивым. А пляжные моды становятся все экстравагантнее, если не сказать, легкомысленнее. Как надо поступать? Со всем соглашаться? Или вы можете порекомендовать для каждого случая своего рода рамки?»

«ЗДЕСЬ КАЖДЫЙ МОЖЕТ ПОСТУПАТЬ СООБРАЗНО СВОИМ ЖЕЛАНИЯМ!»

«Господин король, говорят, ночью все кошки серы. К тому же ночью многие мужчины навеселе. Некоторые светские мужчины считают берлинскую ночную жизнь весьма утомительной. Как должен светский человек, если позволите такой фривольный вопрос, относиться к проблемам ночи?»

«Так называемый светский человек должен поступать так, как я, иначе он не мужчина. Я был ВСЕГДА НА ПОСТУ».

«Господин король, позвольте поблагодарить вас за приятную беседу».

Фриц Гёбель почувствовал себя растерянным. Он не знал, как реагировать на это. Может, ему следовало бы гордиться? Сердиться? А если его дочь заблуждалась? Или она на верной дороге? Обсуждать этот вопрос с женой ему не хотелось. Она могла догадаться о его растерянности. Наконец он избрал путь наименьшего сопротивления: решил уйти из дому, то есть показать, что сдается.

Но он не успел осуществить свое решение, потому что возвратилась Хильда. Она была в хорошем настроении. Хильда заметила развернутые газеты на пустом столе:

«А что, ужина сегодня не будет?»

«Ужина? «Чье кушаю…» — вспомнил отец. — С каких это пор ты стала петь дифирамбы абсолютизму? С каких это пор ты стала писать для них?»

«Я нахожу статью очень милой», — попыталась смягчить разговор мать.

Фрицем Гёбелем снова овладел гнев.

«Может, это и мило, и забавно, может, это даже и хорошо. Но для кого это хорошо? На чью мельницу ты льешь воду такими интервью?»

Хильда попыталась объяснить, доказать, что по всем принципиальным вопросам она вложила в уста короля вполне прогрессивные высказывания. Но отец не согласился ни с одним из ее аргументов. Больше всего его возмутило не то, что она написала, а то, в какой газете она выступила. Но об этом он ничего не сказал. Он не решался сделать это и потому сердился еще больше.

«Что я отвечу моим коллегам, если они меня спросят? Что я отвечу моим товарищам?»

«Отец, ты же знаешь, что я хочу выехать в качестве журналиста-международника в Варшаву. Но если я поеду только от одной газеты, этого недостаточно, Я должна быть уверена, что мои статьи будут публиковать многие газеты».

«Если это цена за поездку в Варшаву, то она слишком высока!» Это было его последнее слово.

Беседы за ужином не получилось. После ужина Хильда ушла, не сказав куда.

Ее родители в угнетенном состоянии легли спать, но заснуть не могли, не могли даже говорить друг с другом.

Когда Хильда пришла к Бруно, ее встретили радостными возгласами. Здесь же сидели и оба товарища, принявшие решение о ее поездке. Они обсуждали интервью, и их точка зрения была полностью противоположна оценке ее отца. Для них была важна не сама статья, хотя они и признали, что написана она хорошо. Как и для отца Хильды, для них было важно, где она напечатана. Но они поздравили Хильду с тем, что ей удалось напечататься в «Берлинер локальанцайгер».

«Так держать, Хильда! Летом ты должна быть в Варшаве. Раз ты сотрудничаешь в «Локальанцайгер», считай, что половина билета у тебя в кармане».

Размышляя о письме Сибиллы Бюркли, Хильда пьет свой остывший чай.

Она принимается за работу. Но это уже не интервью с королем. Ей надо зашифровать сведения, которые следующей ночью будут переданы по радио «Омеге». Томас ждет их.

Пренебрегая правилами конспирации, Тео звонит утром на работу Хильде. Это, однако, как раз тот случай, когда исключение подтверждает правило.

Трубку, конечно, первым поднимает Иоахим Хагедорн, потом протягивает ее Хильде:

— Это вас.

— Да, Гёбель слушает. Кто заболел? Да, конечно, я постараюсь сейчас же приехать. — Она кладет трубку. Свое волнение, которое она и не пытается скрыть, она так объясняет Хагедорну: — Это звонил мой сосед. Что-то случилось с мамой. Извините меня, я хочу попросить шефа, чтобы он сейчас же отпустил меня домой.

— Ну, разумеется. Располагайте мной, если понадобится помощь.

Доктор Паульзен отпускает Хильду до конца рабочего дня. С этой своей аккуратной и надежной сотрудницей он великодушнее, чем с прочими.

Хильда берет такси и едет к матери, которая очень рада неожиданному визиту.

— Мама, ты должна помочь мне. Не спрашивай сейчас ни о чем. Если я смогу, я объясню тебе все позже. А сейчас мне нужна твоя помощь.

Фрау Гёбель ничем не показывает волнения, она совершенно спокойна. Хорошо, что дочь нуждается в ней. Попутно она вспоминает и об Отто: ему тоже нужна была помощь. Нет ли тут взаимосвязи?

Хильда приближается к ней:

— Мамочка, пожалуйста, не задавай никаких вопросов. Я сейчас привезу врача, потому что у тебя сердечный приступ.

— Что у меня?

— Я расскажу тебе все симптомы, о которых ты скажешь врачу. Ты ложись. Я сегодня отпросилась в министерстве под предлогом того, что у тебя сердечный приступ. Пожалуйста, мамочка, ты поняла меня?

— Не трать попусту слов! Вези врача! — Мать ставит на стол пузырек валерьянки, снимает туфли и ложится на диван. — Иди же. Что сказать доктору, я знаю не хуже тебя.

Мать прекрасно сыграла свою роль. Врач вполне верит рассказанной истории, выписывает рецепт и квитанцию в больничную кассу, дает несколько рекомендаций и уходит.

Как только дверь за ним захлопывается, мать заговорщически подмигивает дочери:

— Ну, какова я?

— Ты была просто великолепна. Продолжай, пожалуйста, лежать. Я привезу тебе лекарства. Если я задержусь, не беспокойся. Я хочу уладить попутно кое-какие мелочи.

«Ага», — думает мать, но сдерживается и не задает вопроса, готового сорваться с языка.

Немногим позже двенадцати Хильда торопливо сбегает по лестнице, быстрым шагом направляется к электричке. Тео ждет ее в час у дачного поселка Конкордия, в котором его поселили. Речь идет о Томасе и о передатчике. Что именно случилось, Тео не мог объяснить по телефону. Сидя в электричке, Хильда перебирает в уме все возможные варианты. Если произошла катастрофа, ей уже нет смысла ехать туда. И все же там что-то из ряда вон выходящее. Тео звонил ей в министерство. Это случилось впервые. Он хочет встретиться с ней в дачном поселке. Эго опасно для всех: для Томаса, для Тео, для нее. Если он идет на такой риск, значит, с радистом или с передатчиком что-то действительно серьезное.

Как и было условлено, Тео встречает ее на остановке. В руке у него букет цветов.

«Ясно, значит, мы — влюбленная парочка», — соображает Хильда и улыбается, несмотря на волнение.

— Мы могли бы проехать еще три остановки, — говорит кавалер во время преувеличенно шумных приветственных объятий, — но нам едва ли удастся спокойно поговорить в электричке. К тому же у нас есть время.

— Значит, идем пешком. Что случилось, Тео? — Она пристраивается рядом, и они не слишком быстро, чтобы не привлекать внимания, направляются к дачному поселку.

— Жители поселка уже несколько дней не знают покоя, Почти каждую ночь здесь совершаются кражи со взломом. Воры забирают все, что имеет хоть какую-то ценность, и всегда всех кроликов. Они, по-видимому, хорошо информированы, потому что приходят только тогда, когда хозяев нет дома. Несколько раз они врывались к людям, которые постоянно живут здесь и лишь на одну ночь уехали с ночевкой в город к родственникам. Значит, можно предположить, что взломщики сами живут здесь, в поселке. Теперь полиция незаметно оцепила всю местность. Сегодня ночью будет большая облава. Об этом никого не оповещали. Это должно случиться неожиданно. Таким образом они надеются поймать преступников. Томас как-то оказал услугу одному полицейскому — помог ему затащить мебель. Вот он и предупредил Томаса.

— А если это ловушка?

— Не исключено, что полицейский приставлен к Томасу. Я уже думал об этом. И Томас, наверное, тоже принимает это в расчет. Но это не меняет сути дела.

Теперь Хильде ясна опасность. От неизвестности она избавлена. Она раздумывает некоторое время, потом говорит:

— Мы знаем, что будет произведена облава. Неважно, направлена ли она на Томаса или на похитителей кроликов. Томас надежно спрятал передатчик?

— Конечно. Но они будут разыскивать и тайники. Ведь им надо найти, куда воры прячут награбленное добро. Или, возможно, передатчик.

— Абсолютно надежного тайника не существует, во всяком случае здесь. А тайник, который разыскивают, уже не тайник. У тебя есть какая-нибудь идея, Тео?

— Если мы попытаемся унести передатчик, нас могут на этом поймать.

— Нет, Тео, мы не можем рисковать передатчиком. К тому же мы не должны подвергать опасности ни тебя, ни меня, ни Томаса.

— А если Томас просто возьмет и исчезнет?..

— Тогда и с передатчиком пиши пропало. Они тут же объявят розыск Томаса. Даже если ему и удастся потом выбраться, он уже никогда не сможет работать спокойно.

Обычно такой сдержанный, Тео начинает нервничать:

— Мы должны наконец решить: или передатчик, или наша безопасность!

— Нет. Если мы отдадим им в руки передатчик, мы тем самым выдадим и Томаса. — Она произносит это без особого выражения, но с твердостью, которая показывает, что никакими аргументами ее не заставишь отказаться от этого «нет». — Ты сказал, Тео, что они будут разыскивать и тайники?

— Да.

— Значит, у Томаса не должно быть никаких тайников. Ведь они не будут искать то, что не спрятано. Передатчик надо разобрать, и пусть отдельные части лежат открыто. Убрать надо только то, что явно указывает, что это детали от передатчика.

Тео тут же загорается этой идеей:

— Конечно, Томас может сидеть и чинить свое радио! И тут же могут валяться трубки, катушки и другие детали. А подозрительные детали он может спрятать в сумку или, скажем, в чайник!

— Или хорошенько зарыть в цветочный горшок. Во всяком случае, ни одну из деталей никто не примет за кролика.

— Хильда, это выход! Никаких тайников! Я уж совсем было отчаялся.

— Подожди, облава еще не миновала. Если все пройдет благополучно, нам придется подыскать Томасу другое убежище, и как можно быстрее. Не исключено, что спустя некоторое время полицейские вдруг вспомнят о радиолюбителе. У нас только один шанс, потому что сегодня ночью у них в голове будут только кролики и награбленное добро.

— Мы уже почти пришли, Хильда.

— Ты собираешься идти в поселок?

— Нет, я тоже кое-что соображаю. На углу есть небольшая закусочная. Томас обещал забежать сюда во время обеда. Да вот и его машина.

— Прекрасно. Надеюсь, он позаботился о том, чтобы за его столиком было два свободных места. Мы подсядем и познакомимся с ним.

— Как чувствует себя ваша мама, фольксгеноссин Гёбель? — спрашивает советник посольства доктор Паульзен, зайдя в комнату, где работает Хильда, чтобы навестить ее. Такое случается очень редко.

«И что ему нужно?» — думает эксперт по Ближнему Востоку Хагедорн.

Хильда благодарит шефа за участие:

— Она еще под наблюдением врача, но ей уже значительно лучше.

— Вы слышали о неприятности, случившейся с нашей фрау доктором Мальковски?

Хильда кивает:

— Воспаление слепой кишки. Я хотела навестить ее в воскресенье в больнице.

— Я ожидал этого. — Доктор Паульзен рад, что не ошибся в Гёбель. Она, конечно, не откажется принять его предложение, — К сожалению, теперь некому выполнять работу доктора Мальковски. — Он выжидательно смотрит на Хильду.

«Ах вот оно что! — думает она. — Я едва справляюсь со своими делами. Неужели я еще обязана прорабатывать отчеты послов? А, собственно, почему бы и нет? В сводках из стран-сателлитов содержится больше сведений, чем в их газетах. Но я не стану навязываться со своими услугами. Нет, пускай меня заставят этим заниматься. Господин Паульзен должен уговорить меня работать с этими документами, пока фрау Мальковски лежит в больнице».

Так и происходит. После долгих уговоров советнику посольства наконец удается добиться согласия Хильды взяться за дополнительную работу.

Преодолевая усталость, Хильда Гёбель сидит вечером, уже после работы, над секретными сведениями, поступающими от германских послов из Рима, Будапешта, Бухареста, Мадрида и Токио. Доктор Паульзен составил ей список вопросов. Его интересуют некоторые факты о настроениях и деятельности общественности. А она запоминает попутно цифры и факты, которые могут заинтересовать «Омегу». Домой она приходит очень поздно. Принимает тонизирующую таблетку и садится за шифровки для Томаса, который уже на новом месте ждет добытых ею сведений.

Министериальдиректор доктор Рюдигер Детлеф фон Вейден, значительное лицо в министерстве иностранных дел на Вильгельмштрассе, робко сидит в кабинете бригадефюрера Шелленберга на Принц-Альбрехт-штрассе.

За последние несколько дней здесь уже побывали руководитель организации Тодта, директора и руководящие работники военного и финансового министерств, чиновники из министерства труда и путей сообщения. При встречах с ними всегда присутствовал советник уголовной полиции Пауль Пихотка. Бригадефюрер кратко говорил о необходимости принять усиленные меры безопасности. После этого Пауль Пихотка мог задавать свои вопросы. Первые дни ему это даже доставляло удовольствие, но вскоре надоело повторять одно и то же.

Человек с Вильгельмштрассе едва ли представляет для него интерес. «Это такой же ревностный служака, как и другие, — думает Пихотка. — И в его учреждении наверняка тоже нет повода для подозрений. До сих пор ни один из этих господ не замечал никаких отклонений от нормы. Ничто не обращало на себя их внимания. Или все же было что-то?»

Министериальдиректор горячо произносит:

— Мы вновь возобновим расследование, но теперь уже по-другому. Мы выявим эти вредные элементы. Ведь это крайняя степень развращенности — устраивать в нелегкий для родины час ночные оргии в помещении министерства. Да к тому же не один раз! Несмотря на строгие предупреждения, эти отвратительные явления повторялись!

— Они происходят, и сейчас? — осведомляется Пихотка с долей интереса, который носит не только служебный характер. Шелленберг тоже не может удержаться от одобрительной усмешки.

— В последнее время — нет. Я усилил контроль за выдачей ключей и тем самым положил конец этим мероприятиям.

Шелленберг и Пихотка обмениваются взглядами.

— Господин министериальдиректор полагает, что тот, кто пьет и блудит по ночам, тот и крадет документы? — Шелленберг надвигается на чиновника с Вильгельмштрассе: — Господин фон Вейден! Вы, может быть, станете утверждать, что и я подозрительный субъект?

— Бригадефюрер! Мне это и в голову не приходило, — возражает побледневший фон Вейден.

Шелленберг смотрит на дипломата так, как смотрят разве что на грязную тряпку:

— В моем учреждении, господин министериальдиректор, кое-кто тоже не пренебрегает ночными утехами. Вот у меня стоит мягкий диван. Не пренебрегаем мы и ковром. Спросите-ка у моих секретарш! У меня их пять. Они подтвердят! — Безрезультатность и подхалимская болтовня разозлили бригадефюрера.

Пихотка, однако, придерживается делового настроя.

— Вы недооцениваете противника. Этого нельзя допускать, господин министериальдиректор. Шпионы редко подвергают себя риску. Во всяком-случае, из-за водки и баб они не захотят поплатиться головой. Времена Маты Хари давно минули. Ваши ночные гуляки нас не интересуют. Если вы поймаете одного из них, пригрозите ему отправкой на фронт. Тому, кто не боится привлечь к себе внимание, нечего скрывать. Займитесь лучше безупречными сотрудниками, самыми старательными и неутомимыми. Нам не интересны те, кто ведет себя столь вызывающе. Позаботьтесь о тех, кто старается не бросаться в глаза. И если хоть что-то заметите, немедленно сообщите нам.

Комната сверкает чистотой. На столе стоит свежеиспеченный пирог. Эльза Гёбель довольно улыбается. Она надеется, что дочь придет навестить ее. Хильде известно, что сегодня собирался зайти доктор. Он недавно осматривал мать и остался доволен. Он сказал, что желает себе еще таких же бравых пациенток.

«Если бы он знал, — думает мамаша Гёбель. — Эти медики воображают, что видят человека насквозь. Да ничего они не видят! Почему, например, доктор не обратил внимания на то, как плохо выглядит в последнее время Хильда? Почему он не заставит ее отлежаться? Нет, он носится вокруг меня, хотя я совершенно здорова. Но что же с Хильдой? Почему она снова стала появляться так редко? Почему не позволяет мне заботиться о ней?»

Дочь ничего не знает о мыслях своей матери. Она спит глубоко и крепко впервые за последние несколько недель. У нее кончились все тонизирующие таблетки. Ночная работа приостановилась.

АНДЖЕЙ

— Нет, сударыня, препаратов с кофеином мы уже давно не получаем. А предложить вам что-нибудь равноценное я без рецепта не могу. Вам придется обратиться к вашему врачу. Извините.

Хильда замечает, каким оценивающим взглядом окидывает ее аптекарь. «Если бы на мне была норковая шуба, нашлись бы и таблетки с кофеином. Обратиться к врачу! Да какой врач согласится, чтобы я ему указывала, что именно мне нужно прописать? Мамин домашний врач? Он тут же уложит меня в постель. Другой врач? Где я возьму время, чтобы часами ожидать в приемной? Обеденного перерыва едва хватает на то, чтобы забежать в аптеку. А вечером я договорилась встретиться с Удо фон Левитцовом. Конечно, приятно получить новую информацию, но приходится принимать и его приглашения. Мне кажется, он постарается раздобыть где-нибудь форелей. Он всегда так кичится своими связями. Утверждает, что может достать все при удобном случае… Он может все достать? Так, значит, и таблетки с кофеином! И как я сразу не сообразила!»

Ей повезло, Хагедорн как раз вышел из комнаты. Ему не обязательно слушать, о чем она будет говорить с фон Левитцовом.

— Это Гёбель. Господин советник, можно вас оторвать на минутку? Вы один? Хорошо, я сейчас зайду.

Она договаривает последние слова, когда в комнату возвращается ее коллега. Хильда кладет трубку.

Иоахим Хагедорн с любопытством осведомляется:

— Вы к шефу? Чего он хочет? У вас тут ходят разговоры о новой проверке. Может, вы что узнаете?

Хильда с сожалеющей улыбкой качает головой:

— Нет, это был не шеф. Меня просил зайти советник фон Левитцов. Я еще не знаю, что ему нужно. Надеюсь, это ненадолго.

Идя по коридорам и лестницам, она раздумывает, что это за проверка, о которой все говорят. Может, Удо что-то знает?

Он искренне рад ее визиту и тут же упрекает ее за то, что она заходит так редко. Конечно, он достанет ей таблетки.

— Вы хотите первитин или что-нибудь более сильно действующее?

Ее скромные желания почти разочаровали его. Поэтому он обещает ей на вечер изумительное меню. Да, он знает о проверке. Это делается по требованию, полученному с Принц-Альбрехт-штрассе. Руководящие лица министерства иностранных дел не очень рады ей, хотя проводится она чисто формально.

— Службу безопасности здесь не очень-то жалуют, Хильда. Что тут поделаешь? Приходится мириться с этим, дорогая моя.

Хильда почти не слушает его иронические комментарии. Она подыскивает слова, чтобы отказаться от приглашения на вечер. У нее нет ни времени, ни сил на этот ужин вдвоем.

— Вы очень сердитесь на меня, Удо?

— Ничуть, — уверяет он.

В дверь стучат. В ответ на недружелюбное «Ну, что там?», брошенное Удо, дверь распахивается и на пороге появляется бывший посол Германии в Варшаве граф Гельмут фон Мольтке.

— Ах, это вы! — торопится навстречу гостю советник. — Вот это действительно приятная неожиданность! Входите же, граф. И прошу прощения за не очень любезный тон. Я не думал, что это окажетесь вы.

— Рад видеть вас снова, фрейлейн Гёбель, — говорит граф, целуя ей руку. — Моя жена часто вспоминает вас. Я думаю, она будет очень рада, если вы выберете время навестить нас. Я знаю вашу приверженность к правилам вежливости, поэтому примите мое официальное, но сердечное приглашение. — Он искоса поглядывает на советника и произносит: — Насколько я вас знаю, Левитцов, вы придете в любом случае. Так что примите и вы мое приглашение.

— Благодарю вас, господин посол.

Они сидят втроем вокруг низкого столика. Левитцов вытаскивает откуда-то бутылку портвейна и, не спрашивая согласия, наливает.

— Эх, хорошее времечко было в Варшаве!

Варшава! Это слово служит магическим паролем, пробуждающим воспоминания о прекраснейшем городе на Висле, где жили и работали они — небольшая группа людей с различными взглядами, привычками и устремлениями, людей, прочно связанных между собой, хотя порой они и старались избегать друг друга.

После первого глотка портвейна Хильда забывает об усталости, переутомлении и работе, ожидающей ее. Она нагонит, когда Удо достанет ей таблетки. А пока можно отдаться воспоминаниям.

— Вы не забыли еще?

— Я прекрасно помню…

— Неужели прошло уже пять лет?

— Господин граф, весной тридцать четвертого года ваша супруга впервые пригласила меня на чашку чая. Я помню это, как сейчас.

Бывший посол тоже погружается в воспоминания, хотя и не очень для него приятные, потому что они связаны со стычкой, происшедшей между ним и его женой. Она не хотела приглашать «нацистскую журналистку», а он настаивал на приглашении.

«Достаточно того, что эти люди имеют все права в Германии. Мы живем в Варшаве. И я не хочу видеть эту личность в своем доме».

«Гвендолин, прошу тебя! Именно потому, что мы живем в Варшаве и не стремимся в ближайшее время вернуться в Берлин, нам необходимо пригласить фрейлейн Гёбель. Лучше мы здесь займемся ею, чем она займется нами в своих отчетах. Она неплохо разбирается в искусстве. Так что тебе необязательно говорить с ней о политике. Расскажи ей что-нибудь о театре».

В девятнадцать часов он вернулся со службы домой и с удивлением увидел, что журналистка Хильда Гёбель все еще сидит в салоне его жены. Она рассказывала о постановках в берлинских театрах, запомнившихся ей с детских лет, и забавно пародировала известных актеров.

Графиня не сразу заметила мужа, а заметив, тут же ошарашила его заявлением:

«Ты, конечно, не будешь возражать, милый, я предложила фрейлейн Гёбель остаться поужинать с нами».

В течение этого весьма приятного вечера посол не раз возвращался к мысли о том, как можно ошибиться в оценке человека. Он следил за молоденькой, интеллигентной и остроумной журналисткой и думал: «Милое дитя, или вы не нацистка, или они совсем другие. Но есть, однако, нацисты, непохожие на вас. Например, господин Вильгельм Шмидтке, специальный уполномоченный, который успел отравить мне жизнь уже в первые месяцы после прихода Гитлера к власти». Как ни странно, этот типичный коричневый выскочка тоже был поклонником хорошенькой журналистки. Он хотел все время видеть ее возле себя, после того как имел с ней доверительный разговор еще в начале своей деятельности в Варшаве.

«Садитесь, фольксгеноссин Гёбель. Вы для меня словно напоминающий о родине оазис в этой обреченной на вымирание славянской пустыне. Для меня вы зоркий часовой фюрера, к тому же очень привлекательный».

«Господин Шмидтке, вы пригласили меня к себе, чтобы говорить мне комплименты?» Хильда подготовилась к этому разговору. От этого человека зависело, сможет ли она продолжать свою работу в Варшаве. Если сейчас, летом 1933 года, ее отошлют в Берлин, кто знает, сможет ли она еще когда-нибудь работать за рубежом. «Почему он решил испортить мне именно этот праздничный вечер?» — гадала она, но не находила ответа. Она слишком мало знала об этом человеке. У нее не было опыта общения с влиятельными гитлеровцами. Поэтому она была насторожена.

Шмидтке налил ей водки. В посольстве поговаривали, что он привез с собой целый ящик этого напитка. Везде, где бы ни находился, он исповедовал принцип: настоящий немец пьет только немецкую водку.

Хильда не отказалась выпить и удостоилась одобрительной улыбки.

«Я всегда знал, что в вашей хорошенькой головке таится больше, чем думают ваши коллеги-журналисты».

Она вопросительно посмотрела на него, но он только широко ухмыльнулся в ответ.

«Ну что ж, поговорим о деле. У меня есть вполне определенные подозрения. И сегодня они подтвердились. Каким образом? Это уж мое дело. От вас я жду только, что вы будете совершенно откровенны со мной».

«Конечно, охотно! — В подтверждение своих слов Хильда энергично кивнула, думая при этом: «Надо быть осторожной». И добавила с выражением беспомощности в больших глазах и тяжелым вздохом: — Но должна вам сознаться, господин Шмидтке, я не совсем понимаю, чего вы от меня ждете. Я пребываю в полнейшей неизвестности».

Он покровительственно засмеялся:

«Позвольте вам не поверить. Вы не хуже меня видите, что здесь происходит. Его превосходительство господин посол граф фон Мольтке едва удостаивает меня беседы о внешней политике рейха, ведь я все-таки специальный уполномоченный, но его превосходительство не принимает меня всерьез. А каков поп, таков и приход! Все считают, что Гитлер и его люди вскоре прогорят. Возьмите хотя бы первого секретаря посольства!»

«Господин фон Левитцов?» Хильда насторожилась. Неужели придется потерять первого завоеванного ею соратника?

«Этот господин фон Левитцов пользуется нашей забывчивостью. Мечтает о коварном Альбионе, а деньги получает от рейха. Его родня неплохо поживилась на деле помощи юнкерам и помещикам на Востоке. И это еще по явно заниженным данным. Я до всего докопался! Он думает, что стоит только нацепить значок партии — и можно спокойно жить дальше. Все эти сливки общества считают, что они всегда будут наверху. Но они плохо знают фюрера!»

«Значит, в посольстве следует ожидать перемен?»

Лицо Шмидтке омрачилось. Он был недоволен.

«К сожалению, я должен только поторопить этих господ. Конечно, кое-кого из них я уберу, но большинство останется на своих местах».

«Что ни говорите, это все-таки опытные специалисты», — отважилась возразить Хильда.

«Верно. Поэтому и откладывается окончательная расплата с ними. Пока я могу позволить себе самое большее наступить его превосходительству на мозоль, но не дать ему пинка под зад».

«Не понимаю только, какая роль отводится в этом мне?»

Шмидтке долил стаканы и с ухмылкой неуклюже подошел к Хильде.

«О господи, — подумала она, — уж не собирается ли он выпить со мной на брудершафт? А вдруг? Может быть, я должна была сама ему это предложить?»

Но Шмидтке только чокнулся с ней:

«Девочка моя, я вижу, вы настоящий человек. Поймите же меня, вся эта консервативная клика аристократов и дипломатов будет саботировать мою работу. Они все время находят предлоги, чтобы создавать мне трудности. Эти господа не могут примириться с мыслью, что над ними поставлен сын мелкого служащего сберегательной кассы! Но Вильгельм Шмидтке в качестве командира отряда штурмовиков сделал для возвышения нации больше, чем эти пожиратели устриц — графы и бароны. И поэтому вы обязаны помочь мне, фольксгеноссин Гёбель. Я знаю, вы тоже сами пробивали себе дорогу в жизни. Вы сможете понять меня».

«Так он еще и завистлив, — подумала Хильда, — жаждет устриц и других прелестей, о которых знает только понаслышке». Вслух она, однако, сказала:

«Господин Шмидтке, мне кажется, ваши подозрения необоснованны».

«Нет-нет, во время ревизий кассы меня всегда боялись, потому что от меня ничто не укроется».

«А чего бы вы хотели от меня?»

«Девочка моя, как вы думаете, почему я позаботился о том, чтобы назначить вас референтом по вопросам культуры? Вы имеете то, чего недостает мне: вы владеете культурой. Помогите мне разделаться с этой знатью по всем правилам».

Она подавила желание расхохотаться и спросила серьезно и деловито:

«Спецкурс по французской кухне и дипломатическому этикету?»

«Если угодно, да, — ответил ее собеседник, которого боялись все сотрудники посольства. Он посмотрел на нее с немного смущенной, но полной надежды улыбкой: — Давайте держаться друг друга, девочка моя. Поверьте, на меня можно положиться!..»

«Отличная компания для меня, — думает Хильда. — Как он уставился на меня! Что вам еще угодно, господин Шмидтке?

Почему его лицо вдруг становится таким озабоченным? Что ему не нравится? Господи, да это совсем не Шмидтке! Это Анджей. Как ты здесь очутился? Тебе не понравился мой фельетон? Анджей, не смотри так сердито! Что ты говоришь? Я не узнаю твой голос. И глаза у тебя стали другие. Так всегда смотрит на меня советник фон Левитцов. Что он говорит?

Как господин посол оказался в Желязова-Воле? Какое отношение он имеет к Шопену? Почему все говорят обо мне? Я хочу слушать музыку. Я хочу спокойно побеседовать с Шопеном. Нет, вы действительно не имеете об этом понятия, господин Шмидтке. Вам больше по душе марш Баденвейлера, нежели мазурка. Да почему вы все время вмешиваетесь, господин фон Левитцов? Вы любите форелей в ля бемоль мажоре? Разве Анджей не сказал вам, что я уехала с Бруно в Желязова-Волю? Бруно! Что с Бруно?»

— Она приходит в себя! — с облегчением произносит Удо фон Левитцов. Хильда Гёбель недоуменно смотрит на встревоженные лица мужчин:

— Что произошло?

— Детка, мы сидели, вспоминали наше совместное житье-бытье в Варшаве. И вдруг вам стало плохо. Как вы себя чувствуете? — Граф фон Мольтке с тревогой смотрит в бледное лицо Хильды. — Вы нездоровы, фрейлейн Гёбель, вам надо немедленно обратиться, к врачу.

— Мне не следовало пить портвейн.

— Глупости! — вмешивается фон Левитцов. — Граф прав, Хильда. Вам нужно немедленно лечь в постель. Вы сейчас же пойдете к доктору Паульзену и скажете ему, что заболели.

— Ну зачем же? Я себя вполне прилично чувствую. Извините за причиненное беспокойство.

Она произносит это, встает и тут же падает, и Левитцов едва успевает подхватить ее. Она снова теряет сознание.

Четверо суток Эльза Гёбель не отходила от постели своей дочери. Советник уведомил шефа Хильды о ее болезни, пригласил своего знакомого врача и отвез больную не в ее маленькую комнатку, а к матери. Он хотел быть уверен, что за ней будет надлежащий уход. Таким образом он заботился и о собственной безопасности: ведь в бреду человек не контролирует своей речи. А мать, если что и услышит, не будет никому пересказывать. Во всяком случае, такая мать, как у Хильды Гёбель.

Врачу все стало ясно с первого взгляда. Он был настроен не очень дружелюбно. Он хотел оказать услугу своему старому приятелю Удо фон Левитцову и даже подробно разъяснил, какого ухода требует больная. Но он был так завален работой, переутомлен, измучен многомесячным недосыпанием, что его слова, которые он сам считал любезными, звучали как сдержанное рычание хищного, но пока не кровожадно настроенного зверя.

— Вам все понятно, фрау Гёбель? Ваша дочь довела себя до крайнего истощения и переутомления. Возможно, она полагала, что своей неустанной работой ускорит приближение нашей славной победы. Она, наверное, считала, что все колесики должны быть пущены в ход, — мы все знаем для чего. Но ваша дочь не колесо. Даже и колесу нужен отдых, нужны уход, чистка, смазка. Кроме того, я нахожу у нее симптомы запущенного экссудативного плеврита. А из него может развиться пневмония. С этим шутить не следует! Что вы так уставились на меня? Я не желаю вашей дочери зла. Она сама довела себя до такого состояния. Простите, фрау Гёбель, вы, вероятно, ничего не поняли. У нас, медиков, свой язык, он служит для того, чтобы один специалист легко и точно мог понять другого. Не скрою, среди моих коллег есть и такие, которые любят блеснуть в обществе замысловатой латынью. Простите, я все говорю и говорю, а вам, конечно, хочется услышать, что же с вашей дочерью. У нее плеврит. И она должна благодарить бога, если он только существует, что воспаление не перешло на легкое. Но она выздоровеет, фрау Гёбель, я уж об этом позабочусь. А когда это произойдет, я се хорошенько отшлепаю за то, что она так неразумно относится к своему здоровью. Тонизирующие средства она, по-моему, поедает как конфеты. Ведь это очень вредно.

Врач бросает взгляд на худое бледное лицо молодой женщины, которая спит после укола. Почему она так варварски относится к своему здоровью? «Мать я могу успокоить, — думает он, — а вот смогу ли помочь этому полуребенку? Какой источник энергии скрывается в этом хрупком теле? Молодая женщина, нормально развитая, хорошенькая, интеллигентная, настолько отдается своей работе, что ничего больше не хочет знать! В каком мире она живет? Почему она так не щадит себя? Почему ее не привлекают более приятные стороны жизни? Или для нее определяющим началом является человеческая воля? Какое безумие! Воля может стать лучшим средством, с помощью которого человек погубит себя. Для того ли я забивал себе голову книжными премудростями, чтобы смотреть, как молодое человеческое существо изнуряет себя работой?»

— Я еще заеду, фрау Гёбель. Следите, чтобы ваша дочь не поднималась с постели, ясно? И, если сможете, кормите ее получше. Всякие посещения запрещаю! До свидания!

Эльза Гёбель провожает врача до двери. Он не понравился ей, уж слишком начальственным тоном разговаривал. Но она почувствовала в нем союзника, специалиста, который поможет ее Хильде.

Она садится у кровати дочери, смотрит в ее осунувшееся, бледное лицо и строит планы, как станет заботиться о том, чтобы Хильда не перегружала себя работой, да и вообще переменила образ жизни.

Глубокий сои уносит Хильду в последние дни осени 1937 года.

…Она сидит с Анджеем в небольшом саду в Желязова-Воле под Варшавой и слушает мелодию под названием «Маленькая ночная серенада». Предлогом для знакомства с польским журналистом Анджеем Зелинским послужил написанный Хильдой фельетон. Анджей подошел к ней после пресс-конференции в посольстве:

«Это вы написали «Маленькую ночную серенаду»?»

«К сожалению, не я. Из справочника Кехеля вы легко можете узнать, что имя композитора Вольфганг Амадей Моцарт».

«Я имею в виду не музыку. То же самое вы еще прекраснее передали словами. Будь я Фридериком Шопеном или Вольфгангом Амадеем Моцартом, я бы просто влюбился в автора фельетона, где Шопен слушает музыку Моцарта, а Моцарт восхищается фортепьянной игрой Шопена и где немецкая и польская музыка составляют удивительную гармонию».

Хильда спит и улыбается, вспоминая во сне очаровательного коллегу-журналиста, ухаживающего за ней с неподражаемой польской галантностью и веселой изобретательностью.

Эльза Гёбель замечает улыбку на лице дочери и снова дает себе торжественное обещание смотреть за ней получше. «Пусть мою девочку оставят наконец в покое! Эти так называемые друзья, эти коллеги и вообще все! Теперь я сама стану смотреть за ней!»

Советник уголовной полиции Пауль Пихотка, закрыв глаза, сидит за своим письменным столом и пытается сосредоточиться. Он блуждает в своих мыслях, как праздный бродяга, над которым не властны ни обязанности, ни сроки, ни начальство. Но еще нет такой мысли, на которой следовало бы остановиться, однако он чувствует легкое, приятное возбуждение. Он может сидеть так довольно долго, пока это возбуждение не перейдет в своего рода зуд, который побудит его перейти от пассивного состояния к активному. Ему хорошо и спокойно. Его секретарша надежно охраняет дверь в кабинет. Он знает, на что способна маленькая серая «мышка», носящая совершенно не подходящую ей фамилию Клосс[5]. По желанию советника уголовной полиции эта маленькая, болезненная, худая как щепка женщина превращается в грозного цербера. При появлении бригадефюрера этот рыкающий волкодав снова становится маленькой повизгивающей собачкой. Но Шелленберг не нарушит его покоя. Сегодня, во всяком случае, это ему не удастся. Пихотка узнал от одного своего приятеля с Принц-Альбрехт-штрассе, что бригадефюрера вызвали с докладом в ставку фюрера. Путь от бункера назад в Берлин — это не рукой подать даже для человека с неограниченными возможностями, каким был Шелленберг. Поэтому Пауль Пихотка уверен: сегодня он вполне может насладиться покоем.

На письменном столе перед ним в строгом порядке лежат стопки чистой бумаги. В обрезанной снарядной гильзе времен первой мировой войны торчат тщательно зачиненные карандаши. Словно забавляющийся ребенок, советник черкает то на одном, то на другом листе по одному слову. Он пока еще не распоряжается своими блуждающими мыслями, он только хочет время от времени подтолкнуть их, придать им другое направление. Каждое написанное слово он заканчивает вопросительным знаком различной величины. Вопросительный знак, сопровождающий слово «Кто?», занимает почти полстраницы. «Когда? Где? Как?» похожи по размеру друг на друга. На другом листочке он пишет: «Для кого?» и «С кем?».

Пауль Пихотка ищет ответа на множество вопросов. Его поиски ведутся пока без всякой системы, хотя он отлично умеет следовать ей. Если бы это зависело от него, он называл бы себя не «спец по уликам», а «спец по окружению». Он не сомневается, что и в этот раз выследит преступника, окружит его, опутает сетью и изобличит. Эта уверенность колеблется только тогда, когда он разговаривает с бригадефюрером. «Прежде всего мне нужно выиграть время, — думает он. — Если я доложу Шелленбергу хотя бы о частичных успехах, предъявляю ему хоть один след, он оставит меня на время в покое».

Преступник или группа преступников собирают сведения о военных и внешнеполитических решениях рейха, а также данные, касающиеся производства вооружения, и передают их противнику. Каким образом, кем и от каких лиц собираются эти сведения? Кем и какими путями они передаются на ту сторону?

Советник уголовной полиции пытается представить себе этого неизвестного или неизвестных, которыми заняты его мысли. Постепенно он начинает ощущать знакомый зуд. В нем пробуждается жажда охоты. Он невысокого мнения о неизвестных величинах, он не желает признавать некоего мистера Икс. За свою многолетнюю работу ему уже неоднократно приходилось наблюдать, как «таинственный неизвестный» постепенно вырисовывается, обретает черты лица, имя, привычки, слабости, которые становятся для него роковыми. Пауль Пихотка с удовольствием задерживается на этом этапе своих раздумий. «К счастью, — думает он, — каждый из тех, за кем я охочусь, имеет голову, в которой рождаются глупые идеи, и руки, а на руках — запястья, отлично приспособленные для того, чтобы защелкивать на них наручники».

Он придвигается ближе к столу, берет чистый листок бумаги. Откуда исходили сведения, ставшие известными противнику? Число возможных источников чрезвычайно велико. «Если я начну с этого, мне понадобятся годы, а Шелленберг не дает мне и месяца». Совершенно ясно, что преступник не из числа вскрывателей сейфов, взломщиков и тому подобных молодчиков-рецидивистов, которых легко установить с помощью картотеки. Это могут быть офицеры штаба или телефонистки, руководители учреждении или шоферы грузовиков, инженеры, конструкторы, мастеровые или рабочие, дипломаты или кельнеры. Предполагаемый круг виновных, таким образом, необозримо велик.

«Прелестно, — бормочет про себя Пихотка, — в поле моей деятельности попадает весь рейх с оккупированными областями и весь германский народ в качестве потенциального преступника. Так я далеко не уйду! Не обыскивать же мне всю Европу от Северного полюса до Сицилии и от Атлантического океана до Москвы? Где концентрируется большинство сведений? В Берлине. Значит, запишем: место — Берлин. Где мы можем захватить преступника с поличным? При сборе или передаче сведений. При сборе отпадает, так как я не могу приставить к каждому из тысячи возможных преступников своего человека. Значит, сконцентрируемся на передаче сведений. Скорее всего, передача производится при встрече. Как? Где? Кто с кем встречается? Кроме того, поток информации распределяется по двум направлениям. От противника поступают вопросы, а ему направляются ответы».

Пихотка ставит один знак вопроса за другим. Он замыкает полукруг одного из знаков п замечает, что вопросительный знак стал похож на воздушный шар.

«Хорошо, — решает он наконец. — Я запущу несколько пробных шаров. Шпиков у меня сколько угодно. Среди них есть и серьезные люди, которые смогут войти в доверие к любому фольксгеноссе. Поступим так, как советовал старый Мольтке: выступать но одному, а удар наносить сообща!

Часть моих сотрудников будет изображать людей, интересующихся важными военными сведениями. Они могут пустить в ход деньги, они могут начать антивоенные выступления. Сейчас очень возросла жажда жизни. А кто хочет хорошо жить, должен иметь немалые средства. На эту приманку обязательно клюнут. Если я поймаю настоящего преступника, он выведет меня на других. А если попадется дилетант, что ж, принесу его в жертву бригадефюреру.

Вторая группа будет изображать источник информации. Их мотивы тоже должны быть различны. А о том, какие сведения они будут поставлять, я позабочусь. Да и кто станет проверять достоверность этих сведений? Каким образом можно проверить эту достоверность? Главное — найти лиц, заинтересованных в этих сведениях».

Советник уголовной полиции отодвигает свои записки в сторону. Теперь он принял решение и намерен действовать. Время раздумий кончилось. Он вызывает свою секретаршу:

— Сварите мне кофе, фрау Клосс! Чашку возьмите побольше. И не забудьте: если я говорю «кофе», то я имею в виду не бурду, а напиток, известный у наших турецких друзей под названием «мокко». Кроме того, быстренько соберите ко мне весь отдел. Через полчаса я хотел бы видеть у себя всех своих сотрудников, какими бы неотложными делами они ни занимались. И еще, Клоссхен, если наши друзья будут вас о чем-нибудь спрашивать — а они будут вас спрашивать, — то скажите им, что со следующей недели у нас начнется беспокойная жизнь. Скажите всем: старик трубит сигнал к наступлению!

Сидя в ночной рубашке на кровати, Хильда взглядом отыскивает свои вещи. Куда же она дела платье?

В комнату входит мать и тут же приказывает ей снова лечь.

— Не нужны тебе никакие вещи. А твое платье я заперла в шкаф. Тебе еще нельзя вставать. Доктор сказал, что тебе нужен покой, полный покой!

Хильда качает головой:

— Нет, так не пойдет, мама. Мне действительно нужно встать. Это чрезвычайно важно. Не сердись, мама, сейчас я ничего не могу тебе объяснить. Но в сложившейся ситуации я не могу целый день проваляться в постели. Мне необходимо выйти на работу, я должна!

Эльза Гёбель старается придать твердость своему голосу. Она подавляет желание просто взять дочь на руки и покачать ее, как маленькую девочку.

— Так, значит, ты не можешь валяться в постели? Но ведь так приказал врач. Ты больна, у тебя температура. К тому же ты пролежала у меня уже четыре дня, четыре раза по двадцать четыре часа! Я давала тебе лекарство, кормила тебя, а ты меня даже не узнавала!

Четыре дня! Хильда пытается собраться с мыслями. Не пропустила ли она назначенной встречи? Что должно было произойти за эти четыре дня? «Я должна связаться с Тео! Томас ждет сведений, а «Омега» ждет выхода в эфир Томаса». Она испытующе смотрит на мать:

— Меня кто-нибудь спрашивал? Я ничего не говорила в бреду?

— Врач запретил всякие посещения. А этого господина фон Левитцова я и на порог не пущу. Конечно, ты бредила. — От внимательных материнских глаз не ускользает, что дочь вся напряглась. — Ты говорила всякий вздор, из которого ничего нельзя было понять. Я, во всяком случае, не поняла ни одного слова.

Некоторое время дочь и мать молча смотрят друг на друга. Обе хотели бы спросить кое-что еще, но ни одна не решается.

Наконец материнское любопытство Эльзы Гёбель берет верх над стремлением поберечь дочь.

— Кто такой Анджей? — спрашивает она.

— Анджей? — Хильда удивлена. Анджей далеко отсюда. Кто знает, жив ли он. Со времени захвата Польши, с тех пор как она вернулась из Варшавы, она ничего не слышала о нем. Почему мать спрашивает именно об Анджее? Неужели она говорила о нем в бреду?

Потом она вспомнила о разговоре с Левитцовом и послом. Они говорили о годах, проведенных совместно в Варшаве. Вероятно, она тогда уже была больна, и лепта воспоминаний продолжала автоматически разматываться в бреду. Не назвала ли она еще каких-нибудь имен, которые не должна знать даже мать? Может ли человек контролировать себя в бреду?

— Так кто такой Анджей? — спрашивает мать нетерпеливо и боязливо одновременно.

— Это один очень милый польский коллега, много помогавший мне в Варшаве.

— Милый коллега?

— Не то, о чем ты думаешь, мама. Возможно, Анджей и был влюблен в меня. Да нет, я точно знаю, что был. Уж очень он старался ради меня. Да и он не был мне безразличен.

— Ну и?..

— Я рассказала ему о Бруно. К тому же Анджей был влюблен не только в меня.

— Так вот он какой!

— Его второй возлюбленной была Польша. Он мог часами рассказывать ее историю. Тогда я поняла, какие неразрешимые проблемы стоят между Германией и Польшей еще с прошедших времен. Но Анджей убедил меня, что непреодолимых трудностей не бывает. Он хотел, чтобы мы первыми взялись за это. Он считал, что историю всегда творили люди, а теперь настало время творить ее для людей. Он был хорошим парнем, мама.

— Я верю тебе, девочка. И убеждена, что, если бы он был сейчас здесь, он бы тоже велел тебе лечь. Хильда, делай то, что я говорю, ведь так приказал доктор. Будь же благоразумна, выпей таблетку и сразу выздоровеешь!

И прежде чем ослабевшая от болезни Хильда успевает возразить или увернуться, мать уже дает ей лекарство и укладывает в постель.

Хильда чувствует, как ее охватывает приятная усталость, и с удовольствием опускает голову на подушку. Потом она протягивает матери руку и говорит:

— Если Анджей жив, я обязательно познакомлю тебя с ним. Если Бруно будет с нами, если все это кончится, если мы сможем пригласить нашего польского товарища… Он тебе обязательно понравится, мой Анджей.

Последних слов уже почти не разобрать. Эльза Гёбель сидит у постели спокойно спящей дочери. Материнский инстинкт подсказывает ей, что это уже не прежний сон. Хильда лежит спокойно, ее не лихорадит. Она удобно вытянулась, уткнула нос в подушку, как делала еще ребенком. Хильда больше не бредит. Ей снится сон.

…Она с Бруно и Анджеем едет в то место, которое любит больше других в Варшаве. В Желязова-Воле они идут маленьким садом к небольшому дому, где родился Фридерик Шопен. Они слушают полонезы, вальсы, мазурки и потом кружатся в танце по улицам Варшавы. В маленьком кафе Бруно и Анджей пьют на брудершафт. Хильда грызет польское лакомство — конфеты «Птичье молоко» и ничуть не удивляется, что через окно варшавского кафе видит краковский Вавель. Анджей рассказывает о Ягеллонском университете в Кракове. Во всей Средней Европе это старейший университет после пражского. По улицам прекрасного старого города ее сопровождает седоволосый симпатичный человек, который представился как Николай Коперник и тут же начал с Бруно теологический спор, а Анджей, чтобы привлечь к себе внимание Хильды, сделал стойку на руках у Флорианских ворот. В одном из варшавских танцзалов Бруно и Анджей затевают спор, кому из них первому танцевать с Хильдой. Пока они спорят, она дает руку Фридерику Шопену и танцует с ним зажигательную мазурку. На большой площади перед замком собирается много народу, люди аплодируют прекрасной паре и смеются тому, как Хильда обманула все еще спорящих Бруно и Анджея. Внезапно смех смолкает. Человек в черных сапогах, высотой с Кёльнский собор, раздавил толпу зевак, словно муравьиную кучу. Он вырвал Хильду из рук Шопена, развалил хорошенький концертный флигель в Желязова-Воле, вытащил бумагу из пистолетной кобуры и лающим голосом, показавшимся Хильде знакомым, начал зачитывать приказ фюрера.

Теперь Хильда узнает человека в высоченных сапогах.

Это Зигфрид фон дер Пфордтен, пресс-атташе германского посольства в Варшаве. Он смотрит ей в глаза неподвижным взглядом. «Фюрер и германская мораль запрещают немецкой женщине танцевать с поляком. Особенно если она не желает лечь со мной в постель!» И он протягивает к ней длинные руки.

Она пытается вырваться, кричит:

«Пустите меня!»

Эльза Гёбель озабоченно заглядывает в испуганные, широко раскрытые глаза дочери:

— Успокойся, что с тобой? Я не хотела тебя будить, но к тебе пришли. Он настаивает на встрече, говорит, это касается работы.

— Кто?

— Да опять этот господин фон Левитцов.

— Пусть войдет. Пожалуйста, мама, это действительно важно.

Советник вручает матери букетик фиалок, больной — букет роз и корзинку свежих фруктов и целует ей руку, которую Хильда, смущенно взглянув на мать, пытается у него вырвать.

— Я рад, Хильда, что вам уже лучше. Ваши глаза блестят, как прежде. Доктор тоже доволен вами. Я уполномочен передать вам привет от доктора Паульзена, от всех дам и мужчин вашего отдела и особо сердечный привет от старого посла. Графиня также желает вам скорейшего выздоровления. Нам недоставало вас, Хильда, особенно мне.

Мать считает, что ей пора вмешаться:

— Господин доктор дал мне указание никого не пускать к Хильде!

Удо фон Левитцов не отвечает. Он не хочет вступать в пререкания. Ему хочется поговорить с Хильдой, если удастся, наедине. Он смотрит на нее вопрошающе и требовательно.

Хильда понимает, чего он ждет. И она знает, что им действительно нужно о многом переговорить. Она уже на пути к выздоровлению, но еще недостаточно окрепла. А работа должна продолжаться, она не может стоять из-за ее болезни.

С любезностью, на какую он только способен, советник обращается к матери:

— Мне кажется, цветам было бы полезно утолить жажду в какой-нибудь красивой вазе. Тогда они могли бы много дней радовать глаз нашей пациентки, не правда ли?

Мать кивает, но остается на своем месте.

«Если я ее попрошу, она выйдет, — думает Хильда. — Тогда я смогла бы дать Удо указания. Но нужно ля это? До сих пор он имел дело только со мной. О других ему ничего не известно. Конечно, он мог бы поддерживать связь с Тео. Я знаю, сейчас Удо искренне хочет помочь и не думает об опасности. Кроме того, ему так и так грозит опасность. Если они выйдут на него, они выйдут и на меня, больше ни ка кого. На мне цепочка оборвется, если мне удастся выдержать. Могу ли я поручиться за себя? Могу ли поручиться за него? Могу ли доверить ему больше, чем он уже знает? Могу ли выдать Тео? Должна ли я установить между ними связь, чтобы они продолжали вести работу? Или же мне лучше подождать, чтобы в дальнейшем я могла работать без всякого риска? Удо для меня сделает все. Но сможет ли он вынести все?» Она заставляет себя улыбнуться:

— Я рада вашему визиту, Удо. Но я еще очень слаба, быстро утомляюсь. Давайте оставим все служебные дела до моего выздоровления.

Господин фон Левитцов все понимает и по всей форме начинает прощаться. Тщеславие не позволяет ему показать, что происходит в его душе. Значит, Хильда Гёбель ему не доверяет. Он для нее только поставщик информации, не больше. Правда, он пытается успокоить себя тем, что, если бы матери в комнате не было, а Хильда не была бы еще так слаба, она бы, конечно, дала ему важное поручение. Он все еще чувствует себя задетым, но на душе его становится легче. Интеллигентность и способность к самооценке оказываются в нем сильнее, чем тщеславие и легкомыслие. Он думает, что мог бы справиться с заданием, которое ему не по плечу.

Мамаша Гёбель счастлива. Ее Хильда отшила наконец эту «холеную обезьяну», как она называет про себя советника. Она бежит на кухню, приносит вазу, тарелочку для фруктов и с видом заговорщика улыбается дочери. «Наконец-то мы ему показали», — думает она.

Она и не подозревает, какие сомнения терзают Хильду. Правильно ли она поступила? Имеет ли она право заставить «Омегу» ждать только из-за опасения риска? Ах, если бы можно было с кем-нибудь посоветоваться! «Может, Тео сам попытается установить со мной связь? Известно ли ему, почему я не даю о себе знать, что со мной случилось?»

Мать поставила свой стул вплотную к кровати. На ее коленях лежит большая картонная папка.

— Хильда, ты часто и с радостью вспоминаешь о времени, проведенном в Варшаве?

— Да, мама.

— У меня для тебя кое-что есть.

Она раскрывает папку. В ней находятся разложенные строго в хронологическом порядке все репортажи и фельетоны, которые Хильда написала для берлинских газет, живя в Варшаве.

Хильда широко раскрывает глаза:

— И ты все это собирала? Ты никогда не говорила мне об этом, мама. И этой папки я у тебя никогда не видела.

— Стало быть, ты знаешь не обо всех моих тайниках, детка. — Она кладет раскрытую папку на пододеяльник. — Хочешь окунуться в воспоминания?

Сначала Хильда колеблется, потом берет одну вырезку, другую и наконец забывает обо всем, полностью углубившись в чтение.

Довольно улыбаясь, мать на цыпочках выходит из комнаты. Она рада, что в голову ей пришла такая удачная мысль. «Позаботьтесь о том, — сказал ей доктор, — чтобы ваша дочь не погружалась сразу с головой в работу».

Хильда словно снова прогуливается по улицам и паркам Варшавы. Она сама себе гид. Она читает, вспоминает, когда это было написано, и перед ее глазами возникают ставшие ей родными места в Варшаве и Кракове, дворец Собесского и Краковские ворота в Люблине, виллы фабрикантов и рабочие кварталы в Лодзи, ратуша в стиле ренессанс в Познани п базарная площадь в Замосцье. Она будто снова купается в Балтийском море на Гельской косе и взбирается на Рысы, самую высокую вершину в польских Татрах.

Она изъездила всю страну, изучила ее и успела полюбить. В поездках ее часто сопровождал Анджей. Многие статьи были написаны с его помощью.

Какие сведения об истории Польши вынесла она из школы? С какой надменностью многие сотрудники посольства рассуждали об этой стране! Когда речь заходила об этом, Хильда всегда заставляла себя сдерживаться, чтобы но вступить в спор с этими неисправимыми шовинистами.

С Анджеем кроме своей основной работы она могла говорить о чем угодно. Может быть, он о чем-то и догадывался, но никогда не показывал вида. Этот прогрессивно настроенный человек не был коммунистом, но был настоящим патриотом своей страны, он смотрел на мир не через розовые очки и видел в нем много недостатков. Это был веселый п забавный человек. Когда они вместе осматривали замки, он разговаривал с ней, как с принцессой:

«Позвольте всеподданнейше заметить вашему королевскому высочеству, что я уже утратил интерес к готике, классике, барокко и ренессансу. Мои желания устремляются к вещам не менее значительным. Позвольте, сиятельная принцесса, обратить ваше внимание на нечто, заключающее в себе отменные вкусовые качества!»

«Охотно, мой принц, — ответила она, рассмеявшись, и спросила с любопытством: — Что же это?»

«Порция жареной свинины!»

В маленьком кафе он изображал художника, ищущего сюжеты для своих картин. Он заговаривал с каждым, чье лицо хоть чем-то привлекало его. Нередко дело доходило до того, что договаривались о портрете и сеансах позирования. Так они познакомились со многими интересными людьми, а Хильда установила контакт со страной и ее жителями. Некоторые из этих мимолетных знакомств перешли в тесную дружбу, и скоро она чувствовала себя в Польше как дома. Анджей устраивал Хильде любую встречу по ее желанию. С его помощью ей удалось получить много интервью.

Читая описание замка в варшавском парке Лазенки, она вдруг слышит торжественный звон фанфар, оповещающих о важном сообщении верховного командования вермахта. Вероятно, мать включила на кухне радио.

Хильда застывает в кровати. Такой же сигнал возвестил о начале бомбардировки Варшавы самолетами Геринга. Ее статьи рассказывают о погибшем мире. То, что создавалось веками, в считанные минуты разрушили люди со свастикой на мундире.

Хильда кладет папку с газетными вырезками возле кровати. Она не имеет права лежать в бездействии, в то время как клика обезумевших авантюристов именем Германии сеет на планете смерть и опустошение.

Мать осторожно приоткрывает дверь и заглядывает в комнату:

— Ты не спишь, Хильда? Я хотела…

— Нет! — перебивает ее дочь. — Важное сообщение меня не интересует!

— Да я его не слушала. К тебе пришли. Это не с работы. Какая-то фрейлейн Кляйн. Сказать, что ты спишь, или впустить ее?

— Кляйн? Соня! Впусти, мама, скорее! — Хильда выскакивает из кровати, бросается навстречу гостье и крепко обнимает ее: — Соня, как хорошо, что ты пришла!

— Доктор сказал…

— Да, мама, я сейчас же лягу. Теперь я быстро поправлюсь, вот увидишь! Пожалуйста, приготовь нам кофе! — Хильда сияет от радости, а Соня пытается скрыть смущение. — Не смотри на меня так. Меня лихорадило, поэтому я такая бледная. Но теперь все прошло. Как ты нашла меня? Как узнала, что я нездорова?

— Я обслуживала двух сотрудников вашего министерства. Они говорили о твоей болезни.

— Дипломаты всегда преувеличивают. Но ты молодец, что научилась ко всему прислушиваться.

— Есть кое-что новое. Рассказать?

— Потом. — Хильда поднимается и внимательно смотрит на подругу. — Соня, ты нам немало помогала. Ты знаешь, о чем идет речь. Готова ли ты взяться за сложное и опасное поручение?

— Что я должна делать?

— Ты неплохо потрудился, Пихотка. Даже кое-чего достиг. Поздравляю, Пихотка! — Голос бригадефюрера звучит доброжелательно, но глаза смотрят холодно.

Советник уголовной полиции стоит перед его столом; ему даже не предложили сесть.

Вы позволите, бригадефюрер? — Пауль Пихотка хотел показать принесенные с собой документы.

— Не надо, Пихотка. Я знаю, как фабрикуют отчеты. Для этого у меня есть специалисты получше тебя. А что будет с этими комичными созданиями, которых ты приказал схватить? Не думаешь же ты в самом деле, Что я приму их за шпионов и предателей отечества? У них, конечно, тоже рыльце в пуху. И они свое получат. Но это не те люди, которые нам нужны. И ты знаешь это. Ты отлично знаешь это, Пихотка! А какая мысль осенила твою голову, я, конечно, додуматься не смогу; ты считаешь себя гораздо умнее этого несчастного бригадефюрера. Надо сознаться, у тебя интересные мысли, Пихотка. Я прикажу заспиртовать твои благородные мозги, если только тебе удастся уберечь их от выстрела в затылок!

— У меня есть еще доказательства, бригадефюрер!

— Мерзавец! — Бригадефюрер выходит из комнаты, оставив советника стоять возле стола.

У Пауля Пихотки подгибаются колени. «Это конец, — думает он, — сейчас меня арестуют». Он лихорадочно пытается найти выход, решившись даже предпринять безумный по своей смелости побег, по все еще продолжает стоять навытяжку перед пустым столом.

Входит адъютант бригадефюрера.

«Для ареста обычно приходят двое», — отмечает про себя Пихотка и непроизвольно вытягивается еще сильнее.

Офицер протягивает ему пухлую папку:

— Бригадефюрер советует вам ознакомиться с этим, господин советник уголовной полиции. Он передает вам привет и просит не забывать об упоминавшемся спирте или выстреле в затылок. Он сказал, что вы поймете.

Едва сев в машину, Пихотка тут же принимается рассматривать документы. При помощи новой пеленгаторной установки и хитроумной системы радиоконтроль обнаружил нелегальную радиостанцию, передававшую шифровки противнику. В качестве возможного места расположения передатчика указывалось дачное местечко Конкордия.

Он продолжает читать дальше и вдруг останавливается. Дачный поселок Конкордия? Он недавно уже слышал о нем. В какой же связи? Он ломает себе голову, но вспомнить никак не может. «Ладно, это установим потом, — решает он. — Думаю, я найду ту самую нить, которая поможет размотать весь клубок». В глубине души его еще таится страх, но натренированный мыслительный аппарат советника подавляет его. Бездеятельность не приносит успеха. В нем вновь пробуждается охотничий азарт. Он стремительно входит в приемную.

— Клосс, я хочу поговорить с человеком, который занимается случаем в дачном поселке Конкордия. Сейчас же, Клосс, то есть еще в этот час, в ближайшую же минуту!

Неутомимая Клоссхен поднимается навстречу своему шефу.

— Но, господин советник уголовной полиции, в Конкордии речь шла всего лишь о похищении кроликов!

— Ну и что? — Пихотка припоминает, что поводом для плоских шуток в столовой послужил безуспешный поиск этих особо опасных преступников. «Так вот, оказывается, как, — размышляет он, — эта Клосс вое держит в своей голове». Вслух же он произносит довольно нелюбезно: — О чем там шла речь, мне известно. Я просто хотел бы просмотреть документы и взглянуть на человека, занимавшегося этим делом! И поживее, если можно! Или вы ждете письменных указаний?

Как и было договорено, Соня Кляйн стоит на Ангальтском вокзале и высматривает человека, с которым ей поручено встретиться. Хильда описала его очень подробно. У него будет легкий матерчатый чемодан в разноцветную клетку, а в сетке он будет нести плюшевого медвежонка. В ответ на ее приветствие он должен обнять ее и спросить, как здоровье тети Эммы.

Соня, как и было условлено, надела желтую соломенную шляпу, очень шедшую к ее густым черным волосам. В руках у нее чехол от гитары, в котором и на самом деле лежит инструмент. Раньше она очень любила играть. Когда Ганс был жив, они часто играли вместе: она на гитаре, он на аккордеоне.

Поезд подходит. Соня поднимается на цыпочки. Она высматривает клетчатый чемодан. Мимо нее проходит много мужчин: в гражданском платье и в форме. Почти у всех у них в руках чемоданы. Она начинает нервничать: «А если мы не узнаем друг друга? Вдруг он не приехал с этим поездом?»

Тут она замечает большого медвежонка, качающегося в сетке. Соня бросается навстречу, но, словно натолкнувшись на препятствие, застывает в потоке людей. Человек с медвежонком одет в военную форму. Неужели кто-то предупредил о встрече? Или все это ловушка?

Человек подходит ближе. Теперь она видит и чемодан в клетку. Человек в форме организации Тодта определенно идет к ней, подходит, улыбается как близкому человеку, обнимает се и, целуя в щеку, спрашивает негромко:

— Как здоровье тети Эммы?

— Она поправилась на три фунта.

Это отзыв, который должна дать Соня. Но он звучит так смешно! Кроме того, оба чувствуют, что напряжение спало, и одновременно фыркают от смеха.

Тео с признательностью глядит на свою новую партнершу и снова от души обнимает ее. Он задерживает объятие чуть дольше, чем требует простое приветствие. Соня отмечает про себя, что во второй раз он обнимает ее уже иначе, но это ей ничуть не неприятно.

На всех вокзалах ежедневно происходят сотни встреч п прощаний, поэтому на них никто не обращает внимания. Наконец Тео отпускает ее, дает ей сетку с медвежонком, берет гитару и командует, направляясь к выходу;

— Идем, я проголодался!

Соня теряется. Она представляла себе все совсем иначе.

— Но ведь у нас…

— Не бойся, — успокаивает он ее. — У меня есть деньги. Мы можем позволить себе отметить этот день прекрасным обедом. Я знаю тут неподалеку одно тихое местечко, где неплохо кормят. — И уже тише он добавляет, глядя на нее так, словно собирается признаться в любви: — И там мы сможем обо всем поговорить.

Еда действительно очень вкусна. Но местечко, где они сидят, никак нельзя назвать тихим. Соня и Тео могут говорить только намеками. К тому же почти все присутствующие мужчины оглядывают жадными глазами хорошенькую черноволосую Соню, а потом Тео, отчасти завистливо, отчасти оценивающе. Он по опыту знает, что еще немного — и кто-нибудь отважится подойти к их столу. Среди присутствующих есть офицеры, а они не станут обращать внимания на простого шофера из организации Тодта.

Сопя тоже догадывается о том, что может произойти. По опыту своей работы в «Адлоне» она знает, как неосмотрительно могут вести себя представители этой расы господ, если им приходит охота пофлиртовать. Поэтому она берет инициативу на себя:

— Вставай, Тео, пойдем ко мне.

Идя по сумеречным улицам, а позднее в электричке они пытаются завязать непринужденную беседу. Оба смущены, хотя сами не понимают отчего.

«Он должен понять, что это самое лучшее решение, — волнуется Соня. — Он не должен думать, что я просто воспользовалась возникшей ситуацией». Служа в «Адлоне», она нередко слышала, как потешаются мужчины над уловками женщин определенного сорта, уловками, шитыми белыми нитками, на которые они все же позволяют себя поймать.

Тео догадывается, какие мысли тревожат его спутницу. Он знает, как нелегко сочетать в себе чувства женщины с качествами разведчицы. Он представляет себе, как переживает за них Хильда, как желает им успеха. «Если мы выполним все как надо, если все удастся, мы тут же доложим Хильде. Это будет для нее лучшим лекарством».

Соня живо кивает и смотрит на него с благодарностью. «Конечно, его и сравнивать нельзя с мужчинами из «Адлона», — думает она. — Но в то же время он мужчина. И он мне правится».

Соня снимает квартиру. Ее хозяйка, муж которой на фронте, работает на военном заводе. На этой неделе у нее ночная смена. Поэтому Соня уверена, что им никто не помешает. Хотя фрау Кемпених всегда говорила, что не имеет ничего против визитов мужчин, Хильда несколько раз подчеркнула, что будет лучше, если никто из знакомых не увидит Соню с Тео.

Заварив чай и поставив на стол керамическую вазу с печеньем, Сопя садится возле мужчины, который молча и внимательно смотрит на нее.

— Соня, — начинает он, — пока Хильда болеет, от тебя будет зависеть работа нашей группы. Ты можешь ходить к ней так часто, как потребуется, не возбуждая подозрений. Никого не удивит, что ты посещаешь больную подругу. Я там показываться не могу. Но у меня собирается информация, которую может рассортировать, оценить и, главное, зашифровать только Хильда. Итак, ты от меня будешь относить ей материал, а приносить то, что она сочтет нужным передать дальше. Эта передача будет производиться только через меня.

Соню удивляет та спокойная деловитость, с которой говорит Тео.

— Как ты это делаешь? — интересуется она. — Я имею в виду, каким образом ты передаешь их дальше?

Тео не отвечает. Он отпивает глоток чая, смотрит на нее без улыбки и думает: «Об этом ты должна догадаться сама». Соня Кляйн удивляется — ее словоохотливый собеседник вдруг замолчал. Потом ей становится ясно, почему он не ответил на ее вопрос. Он не имеет права. Она сердится на себя за свою наивность и надеется, что он не отнесется к ней с обычным для мужчин чувством превосходства, не скажет, что маленьким девочкам не обязательно все знать или что-то в этом роде.

Он оставляет ее вопрос без внимания и старается изменить неловкую ситуацию.

— Ты можешь предложить, где и как нам незаметно встречаться в последующие дни? Нам надо будет условиться о встрече в особых случаях.

Ее предложения он находит разумными, и они скоро обо всем договариваются. Соню радует его одобрение, но в то же время что-то и печалит ее. «Как только мы все решим, он уйдет», — думает она.

Но он удобно располагается в кресле и говорит:

— Ну вот и все. Не думай, что ты так быстро от меня отделаешься. Мне у тебя нравится.

— Благодарю за комплимент.

— Ах, Соня, я давно разучился делать комплименты. Зачем мне тебя обманывать? У меня назначена встреча через два часа. Мне не хотелось бы дольше, чем нужно, болтаться по улицам Берлина.

«Он еще останется, — думает она, — он не обманывает. Я постараюсь но разочаровать его, его и Хильду. Они могут на меня положиться». И спрашивает:

— Ты давно знаешь Хильду? Или я опять делаю ошибку, интересуясь этим?

— Хорошо, что ты все поняла.

— Господин рейхсминистр просит войти.

Удо фон Левитцов, к которому обращены эти слова, раздумывает: «Шеф заставил меня ждать не больше трех минут. Значит, либо я вхожу в круг избранных, либо речь пойдет о малоприятных вещах. Нет, Риббентроп не любит доводить дело до неприятностей». Он важно кивает личному референту министра иностранных дел и входит в кабинет.

— Ну, что поделывают амуры, дорогой мой Левитцов? Проходите, садитесь. Сигару?

— Даже если бы я не курил, господин министр, я бы никогда не позволил себе отказаться от вашего любезного предложения.

— Как так? Я вас не понимаю.

Советник смотрит на своего начальника. «Он никогда не был интеллигентом, — думает Левитцов. — Еще будучи послом в Лондоне, он не один раз компрометировал рейх, но в то время он по крайней мере еще понимал шутки».

— Господин министр, это право всех высокопоставленных лиц — угощать своих подчиненных сигарами!

Теперь Риббентроп смеется:

— Вы все такой же шутник, Левитцов. И еще по-прежнему продолжаются разговоры о ваших похождениях.

От Удо не ускользает насмешливая нотка в последнем высказывании, но он с достоинством парирует:

— Каждый делает, что может, господин министр.

— Но надо знать меру, господин советник. Думаете, мне доставляет удовольствие, когда рейхсфюрер спрашивает меня, знаю ли я, что происходит в моем ведомстве? Я, конечно, заступился за своих людей. Я сказал Гиммлеру, что ночные увеселения происходили с моего ведома. Этим господам из службы безопасности в каждом неофициальном мероприятии мерещатся происки врага. Но у меня работают только верные последователи фюрера, сказал я им. И был прав, не так ли, Левитцов? Я был бы вам очень признателен, Левитцов, если бы вы меня подробно информировали об этих ночных эскападах. Насколько я вас знаю, вы тоже принимали в них участие. Я думаю, вы меня поняли, господин советник. Я пекусь о том, чтобы господа с Принц-Альбрехт-штрассе оставили в покое моих сотрудников, поэтому составьте мне исчерпывающий отчет о ваших бдениях: кто, когда и как. В письменном виде.

«Если я составлю ему письменный отчет, то через несколько часов отчет уже будет лежать на столе одного из главарей тайной полиции», — проносится в голове Удо, в то время как он подчеркнуто вежливо с едва заметной доверительной улыбкой на губах отвечает министру;

— Благодарю вас от имени всех причастных дам и мужчин, господин рейхсминистр. Для меня большая честь работать в учреждении, во главе которого стоит настоящий джентльмен. — Он внимательно оглядывает своего шефа и с облегчением отмечает; «Клюнуло. Можно было сработать и грубее. Ссылка на его джентльменские качества всегда была беспроигрышным номером».

Иоахим фон Риббентроп, бывший представитель фирмы по производству шампанских вин, был обязан своей карьерой удачной женитьбе на богатой наследнице и своей слепой преданности, благодаря которой он заслужил благосклонность фюрера. Он стремился к тому, чтобы его считали своим среди дипломатов старой школы, особенно представителей высшей аристократии, и всегда боялся показаться выскочкой. Грубая лесть советника пролила бальзам на его раны.

Ну ладно, можете ничего по писать, достаточно будет вашего честного слова, Левитцов. Но вы должны рассказать мне все. — С видом исповедника он удобно устраивается в кресле, ожидая пикантных подробностей.

Левитцов говорит больше часа, не забыв описать в деталях белье всех хорошеньких секретарш.

Министр слушает, довольно ухмыляется и не замечает, что, повествуя о комбинациях и трусиках, о бедрах и грудях, Левитцов не называет ни одного имени.

— Прекрасно, Левитцов, вы великолепный рассказчик, у вас тонкое чутье. Надеюсь, у нас еще выдастся возможность поболтать по-мужски с глазу на глаз. Мы не позволим людям Гиммлера трепать нам нервы. Мы же не виноваты в том, что дела на Восточном фронте идут не так, как было задумано. Надо было прислушаться к нашему совету. Надо было прежде всего заключить союз с Великобританией, а потом совместно ударить по большевикам. Но это между нами, Левитцов! И будьте впредь поосторожней с вашими похождениями, господин советник.

— Благодарю вас, господин рейхсминистр. — Левитцов уходит с чувством облегчения, но все еще погруженный в раздумье. «Хильда Гёбель предупреждала меня, — вспоминает он. — У нее разумная голова, и, кажется, она умеет пользоваться ею лучше, чем я».

Эльза Гёбель радуется каждый раз, как только Соня Кляйн приходит навестить ее больную дочь. В такие дни у Хильды всегда хорошее настроение, и она охотнее подчиняется указаниям матери беречь себя.

— У тебя больше не поднимается температура, девочка. И доктор тоже тобой доволен. Но ты еще очень слаба, для того чтобы вставать с постели и уж тем более заниматься работой. Тебе надо больше спать!

Она не знает, что Хильда работает ночами при свете настольной лампы — сортирует и зашифровывает донесения.

— Смотри-ка, что я еще нашла! — Она кладет на одеяло перевязанный бечевкой пакетик. — Это письма, которые ты нам писала из Варшавы. Между прочим, об Анджее в них пет ни слова.

— Да, мама, вполне возможно, что я писала не обо всем и не обо всех. Ты не должна сердиться на меня за это. А о моей дружбе с Анджеем не знали даже посол и мои коллеги. Не смотри так подозрительно! Как ты думаешь, почему я держала это в секрете? Как может немецкая женщина, корреспондентка газет германского рейха, референт немецкой колонии по вопросам культуры, водить дружбу с поляком? Разве я могла поставить под удар свою карьеру?

— Ты и твоя карьера! — вздыхает мать и отправляется на кухню готовить ужин.

Хильда смотрит ей вслед п вспоминает дни, когда она могла обо всем разговаривать с матерью. Как жаль, что эти дни миновали! Она берет пакетик с письмами, вынимает из середины одно наугад и начинает читать:

«Дорогая мама!

Большое спасибо за письмо и посылку. Ты не должна тратить на меня так много. Ты спрашиваешь, как я отметила свой день рождения? До обеда я была в посольстве, устраивала кофе с пирожными для сотрудников отдела печати. Господин фон дер Пфордтен, пресс-атташе, вручил мне чудесный подарок — избранные произведения немецкого философа Фридриха Ницше в кожаном переплете. Господин посол, граф фон Мольтке, тоже зашел поздравить меня. Графиня прислала мне изумительную мозаичную вазу. Потом я обедала с первым секретарем посольства господином фон Левитцовом в «Гранд-отеле». Он меня пригласил. Вечером ходила с друзьями в бар потанцевать. Это был чудесный день. Но самые лучшие дни рождения я справляла дома. Может быть, осенью мне удастся получить несколько дней отпуска. Тогда я обязательно приеду. У меня все хорошо. Мои статьи пользуются спросом. Работа доставляет мне радость…»

Хильда опускает письмо. Она вспоминает, какого труда ей всегда стоило писать строчки, полные обмана. Но она должна была учитывать, что ее письма подвергаются цензуре. Что думала мать после ее писем? А тот день рождения, о котором она писала матери, прошел совсем иначе.

Она ушла утром на открытие выставки, о которой должна была написать статью, и вдруг заметила, что уже некоторое время рядом с ней медленно едет мотоцикл. Она всмотрелась в улыбающееся лицо водителя и узнала Анджея Зелинского.

«Садитесь, пожалуйста, сегодня мы едем за город!»

«Что ты, Анджей! Я должна работать. Сегодня открывается выставка».

«Я знаю. Древнее искусство гуралей. Но выставка будет открыта и на следующей неделе, и через месяц. Живые гурали куда красивее и интереснее. Мы поедем сегодня в деревню к живым гуралям».

«Анджей, но почему именно сегодня?»

«Потому что завтра у тебя день рождения».

Она остановилась в нерешительности. Он с улыбкой указал ей на сиденье:

«Прошу садиться!»

«Ты с ума сошел!»

«Хорошо. Я сошел с ума. Ты не сошла с ума, поэтому садись».

Хильду привлекла идея этого неожиданного приключения, этого побега от забот повседневности. Но она все еще колебалась.

«У меня нет ничего с собой».

«Ничего и не надо. Надо только сесть на мотоцикл».

И она решилась. Мотоцикл, взревев, покатился на юг. Они долго мчались на предельной скорости. Наконец сделали остановку на окраине небольшого городка.

«Мотору нужен бензин, — объяснил Анджей, — а нам с тобой хлеб с маслом и сыром. Я сейчас все достану».

Хильда ни о чем больше не спрашивала. Она наслаждалась хорошим днем, быстрой ездой, прекрасным ландшафтом и чувством свободы, К вечеру они добрались до цели своего путешествия — маленькой деревушки у подножия Бескид. Анджей остановил машину возле красивого дома:

«Здесь живут родители и невеста моего друга студенческих времен. У них сегодня свадьба, настоящая гуральская свадьба».

Хильду и Анджея приветствовали с искренностью и сердечностью, как старых друзей. Мужчины и женщины в ярких, богато украшенных нарядах смеялись, пели и угощали гостей напитками. Хильде даже показалось, что это она виновница торжества. Каждый спешил обратиться к ней, что-то рассказать, пояснить. Анджей терпеливо исполнял роль переводчика. Хильда заметила, что он переводит не все, но ее небольшие знания польского помогли ей понять, что их приняли за влюбленных. Анджея поздравляли с такой хорошенькой невестой, а этот хитрец и не думал возражать, только благодарил с сияющим лицом.

Потом он умоляюще посмотрел на нее:

«Пожалуйста, не сердись! Ты же понимаешь шутки».

Под большим навесом накрыли столы для праздничного ужина. Женщины приносили бесчисленные миски, подносы, горшки. Хозяин поставил на стол бутылки с водкой. Без перерыва играл цыганский оркестр. Хильда ела, пила, смеялась, болтала с соседями по столу, и ей было хорошо и привольно.

Молодые деревенские парни исполнили танец лесорубов. Они рассекали воздух топорами на длинных топорищах, делали акробатические прыжки и при этом еще пели. Вдруг один из парней вышел из круга и пригласил Хильду танцевать. Молоденькая девушка подошла к Анджею.

Хильда кружилась в танце со своим партнером. Она чувствовала себя легкой как перышко. Сама ли она скользила с такой легкостью по воздуху пли это водка сделала ее невесомой? Время от времени она видела среди танцующих Анджея, который подпрыгивал и скакал, стараясь подражать деревенским парням. Он кивнул ей, стянул с ног ботинки и начал танцевать босиком, вертясь как волчок. Музыканты играли все быстрее и быстрее. Хильда тоже стала делать как Анджей: она смотрела, как танцуют другие девушки, и повторяла их движения. «Жизнь прекрасна, — думала она. — Я танцую на гуральской свадьбе. Я хотела бы только кружиться под музыку и радоваться, как мои новые друзья». Партнер, разжигаемый ее веселостью, прыгал выше и выше. Его сменил другой. Он перепрыгивал взад и вперед через топор, который держал в руках. Третий танцор перепрыгивал через топоры, которыми размахивали другие.

Хильде тоже захотелось рискнуть. Она набралась смелости, прыгнула, потом еще раз, уже выше. Остальные восторженно приветствовали ее. Она задыхалась, хватала ртом воздух. Огляделась в поисках помощи, но круг танцующих был так плотен, что не было возможности выбраться. Но вот к ней подошел Анджей, теперь они танцевали в паре, и он ловко вывел ее из круга. Оба без сил упали на скамью, рассмеялись. Кто-то протянул им стакан, они пили, поглядывая друг на друга, и опять начинали смеяться.

«Ну что, Хильда? Это лучше, чем гурали на выставке?»

Хильде казалось, этой ночи не будет конца, но она чувствовала, что очень устала. Внимательный Анджей понял это:

«Идем спать, Хильда».

Она сразу насторожилась. Неужели он только для этого проехал с ней чуть ли не через всю Польшу? Что он сказал?

«Нет!» — услышала она. Он произнес просто: «Нет!»

«Неужели я что-то проговорила вслух?» — подумала Хильда.

«Идем, Хильда, — снова повторил Анджей. — Идем спать. Мы устали».

Он нашел для нее уютное местечко в сарае на мягком душистом сене. Видя его страстные глаза, она слегка покачала головой, зарылась глубже в сено, смежила веки и заснула.

Она проснулась первой. Анджей укрыл ее ночью своим пиджаком, а сам, как страж, улегся у ее ног и крепко заснул. Хильда обеими руками взяла его за голову, нежно поцеловала. Заметив, что он проснулся, она отодвинула его от себя и тихо сказала:

«Спасибо тебе, Анджей!»

СОНЯ И ТЕО

Пауля Пихотку последнее время не оставляет предчувствие, что его назначение на должность старшего советника не за горами. Он несколько раз внимательно перечитал протоколы допросов и отчеты сотрудников. Его предположение подтвердилось: облава на похитителей кроликов спугнула владельца или владельцев тайного радиопередатчика. Такому стреляному воробью, как Пихотка, не составляло труда установить, не исчез ли кто-либо из жителей поселка незадолго перед облавой, кто спасся бегством и как они были предупреждены. Его указания были целенаправленными и тщательно продуманными. Результаты лежали перед ним. Один из полицейских проболтался, и теперь его отправят в составе специального отряда на Восточный фронт. Исчез в неизвестном направлении и некий житель поселка. Он был водителем грузовика на военном заводе, но со времени облавы на работе не появлялся. Этот человек был радиолюбителем. Его звали Иоганн Меллентин. Вероятно, это имя было фальшивым, как и документы, которые он предъявил, устраиваясь на работу на завод. Но его словесный портрет, сделанный полицейским и подтвержденный и дополненный несколькими свидетелями, был настоящим, подробным и точным.

Советник уголовной полиции распорядился объявить розыск Иоганна Меллентина. Через несколько часов каждый полицейский в Берлине, а немного позднее и во всем рейхе будет иметь описание этого человека: возраст примерно двадцать восемь лет, брюнет, волосы слегка вьющиеся, глаза серо-зеленые, на подбородке ямочка, слева внизу золотой зуб.

Пауль Пихотка самодовольно улыбается. Таинственный незнакомец приобретает очертания. Уже определился облик радиста. С ямочкой на подбородке. Над ней есть рот, и этот рот заговорит. «Он заговорит, — думает советник уголовной полиции, — и я узнаю имена и адреса. Это не займет много времени, и я вскоре смогу преподнести всю эту банду до последнего человека бригадефюреру на подносе. Я скажу ему только одно: «Прошу вас, бригадефюрер». Длинные речи пусть он произносит сам, пусть только не забудет о моем повышении». Охотник доволен. Он напал на след дичи. Он почти наступает ей на пятки.

— Клоссхен! — В дверях тут же появляется секретарша. — Соедините меня с капитаном Кляйнфельдом из радиоконтроля. Может быть, радист не бросил свою рацию. Может быть, он попадется в сеть. Во всяком случае, уйти ему от меня не удастся.

Небольшие улицы пустеют уже с наступлением сумерек. Из окон домов не проникает ни луча света. Хильда Гёбель еще болеет, по врач разрешил ей небольшую прогулку раз в день. Неподалеку от дома матери она сворачивает на узкую улицу, кажущуюся особенно безлюдной. По одну сторону этой улицы находятся небольшие фабрики и мастерские, в которых в эту пору никого обычно не бывает. Уже издалека она замечает стоящий грузовичок «опель-бенц». Она замедляет шаги, осторожно оглядывается. Вокруг не видно ни души. В окнах близлежащих домов тоже не заметно ничего подозрительного. Едва она поравнялась с грузовичком, дверь кабины изнутри открывается. Она садится в машину. Машина тут же трогается с места.

— Вот и я.

Тео кивает. Он держит руль одной рукой, а другой обнимает Хильду за плечи и в знак приветствия крепко прижимает к себе:

— Я рад, что ты выздоровела, Хильда. Я принес тебе пару свежих яиц. Томас передает тебе сердечный привет и стакан меда.

— Если вы будете меня так баловать, я стану скоро такой сильной, что смогу выдергивать деревья с корнем. Спасибо, Тео. По в дальнейшем ешьте все это лучше сами. Вам это тоже необходимо. Свежие яйца и мед — это звучит как сказка. Откуда в наше время такие чудесные вещи?

— Это удивительно. Чем хуже положение с продуктами, тем больше можно купить из-под полы. Хильда, ты не представляешь себе, сколько припрятывают эти корректные фольксгеноссен! Я бы мог тебе многое рассказать!

— Представляю себе, Тео. Но ты, наверное, не для этого назначил мне встречу?

— И да, и нет. Это взаимосвязано. Мне нужен твой совет.

Теперь они едут по потемневшему пригороду. Но Тео не сбавляет скорости. Он больше занят разговором, чем дорогой.

— Я попал в грандиозную аферу и не знаю, что мне теперь делать.

— Рассказывай! Сколько у нас, собственно, времени?

— У меня обычный рейс. Я должен погрузить кровельный толь в Эберсвальде. Этой дорогой мне приходится ездить почти каждую неделю, и пока меня ни разу не останавливали.

— Если нас все же вдруг остановят, то ты меня не знаешь. Я голосовала на дороге, и ты подсадил меня.

— Естественно. Ведь это так и было. — Тео пытается улыбнуться, но улыбка не выходит.

Хильда замечает, что он изо всех сил старается подавить волнение.

— И надо же было этому негодяю обратиться именно ко мне! Лишь случайно я узнал, для каких вспомогательных целей меня использовали. В последнее время оберфюрер Краутнер часто просил меня подвезти его в моей машине, когда я возвращался домой. Причем у него самого есть служебная машина и персональный шофер. Я еще думал, что и среди великих мира сего попадаются такие, которые не пользуются своими благами и экономят государственный бензин. Две недели назад я должен был везти из Бранденбурга велосипеды. Этот Краутнер случайно увидел мой путевой лист и спросил, не смогу ли я прихватить его на обратном пути. Он тоже будет в тех краях, и ему не на чем добираться назад. Ну можно ли отказать начальнику? И вот я, как мы и договорились, ожидал его в закусочной недалеко от вокзала.

«Принесите мне еще кофе, фрейлейн». Тео посмотрел на свои часы. До прихода оберфюрера еще почти два часа. И зачем он только торопился? Вдруг он услышал позади себя знакомый голос. Краутнер! В зале, отделанном в деревенском стиле, хозяин поставил деревянные перегородки, и получилось несколько ниш. Кто там сидит, не видно, а что говорят, слышно, особенно если прислушаться, что и сделал Тео.

«Я же сказал тебе, что мы поставим у тебя еще один «опель-капитан». Почему ты не позаботился о месте в своем гараже? Если исправная машина будет стоять у тебя во дворе, ее может увидеть какой-нибудь ревностный идиот из вермахта и конфисковать. Надо снять резину, вынуть мотор, а машину, поставив на козлы, спрятать в гараж. Не вздумай ездить на ней! В документах указано, что она списана, предназначена на лом».

«Да когда это на наших улицах проверяли? Я мог бы на ней спокойно добывать жратву, которую ты всегда с таким нетерпением ждешь, Краутнер!»

«Ты должен ездить на велосипеде, идиот несчастный! Думай не только о своих делишках, которые ты можешь обстряпать сегодня! Мы должны позаботиться и о послевоенном времени. Тогда мы сможем развернуться, независимо от того, чем окончится эта заваруха с русскими. Подумай только, какие перспективы откроются перед нами. Говорю тебе, придет время, когда моторизация будет иметь исключительное значение. На сегодняшний день я раздобыл уже двенадцать машин с настоящими документами, где написано, что машины проданы организацией Тодта, так как они признаны мной, специалистом, непригодными. Если мы будем осторожны, а ты не будешь болтаться по окрестностям на машине, которой по документам вообще уже не существует, я достану еще. А «опель-капитан» убери, не держи на виду. Чтобы комар носа не подточил!»

Того, что услышал Тео, было более чем достаточно. Он кивнул официантке, расплатился и вышел. К счастью, его никто не заметил. И только в условленный срок, через два часа, он снова вернулся сюда и подошел к Краутнеру, который сидел за столиком уже один.

— Представляешь, Хильда, с каким чувством я разглядывал его всю обратную дорогу? Стоит афере провалиться, я тоже окажусь втянутым в нее, потому что почти каждый раз отвозил Краутнера назад, после того как он, заботясь о своей послевоенной карьере, сбывал машину налево. И тогда мне придется выбирать между штрафной ротой и концлагерем. А когда-нибудь его махинации обязательно раскроются, если он будет иметь дело с такими людьми, как этот, из Бранденбурга. К тому же сам Краутнер становится все наглее. Я наблюдал за ним и пришел к кое-каким выводам. Он подкупает водителей и ремонтников, он так «раздевает» пригодные к эксплуатации машины, что их потом хоть выбрасывай. И еще хвалится тем, что оказывает услугу организации, находя покупателя на этот ржавый хлам. Он вызывает во мне отвращение. Что мне теперь делать, чтобы выпутаться из этой истории, Хильда?

— Если ты выдашь его, он из мести потянет тебя за собой.

— Да к тому же слово даже проворовавшегося оберфюрера стоит больше, чем слово простого водителя.

— Верно. Если ты будешь молчать, а дело все же выплывет наружу, то на тебя падет подозрение в соучастии или в сокрытии. Да, ситуация не из лучших, Too.

— Ты тоже так считаешь, Хильда? У тебя, конечно, своих забот по горло, но мне хотелось поговорить с тобой об этом, выслушать твой совет, как выбраться из этой истории.

— Ты можешь перевестись на другую работу, Тео?

— Наверное. Надежных шоферов везде не хватает. Но мы не можем забывать о том, Хильда, что я здесь выполняю и другую задачу.

— Да, не хотелось бы терять здесь место, по ведь, если они втянут тебя в это дело, тебе конец.

— Ах, если бы мне удалось устроиться на другую работу в Берлине!

Хильда размышляет об обширных связях фон Левитцова, по вскоре отбрасывает эту мысль. Привлечь сюда Левитцова, значило бы установить связь между нею, Тео и им.

— Хильда, мне бы хотелось остаться в Берлине, ведь для пашей работы необходима машина. Но мне нужно уйти от Краутнера.

— Или Краутнеру уйти от тебя.

— Было бы неплохо.

— Дай мне немного подумать. Если я что-нибудь найду, я дам тебе знать.

Тео снова обрел утраченное было спокойствие. Он поделился своими заботами, и они сразу показались ему не такими тяжелыми. Он вспомнил о Соне. Это было еще одной причиной, по которой ему не хотелось уезжать из Берлина. И конечно, он вздрогнул, как застигнутый на месте преступления, когда Хильда спросила его:

— Как тебе нравится наш новый курьер?

— Соня просто чудо! — Тео хотел придерживаться делового тона, но явно увлекся, рассказывая о своем сотрудничестве с Соней Кляйн.

Хильда слушает его очень внимательно, от нее не ускользает блеск его глаз, и она радуется за Соню, за него, за них обоих и понимает, что на ее плечи ляжет еще одна забота.

Начальник генерального штаба упоминает не только о дивизиях, предназначенных для летней кампании, он подчеркивает также возросшую боевую мощь германского вермахта, приводя цифровые данные о производстве вооружения.

— Господа, в прошлом году военные заводы рейха поставили нам пять тысяч сто тридцать восемь танков и бронемашин. В этом году их число возрастет до девяти тысяч трехсот. Что касается орудий, то вместо восьми тысяч их будут выпускать четырнадцать тысяч единиц. Производство боеприпасов повышено почти на сто пятнадцать процентов. В соответствии с указанием фюрера рейхсминистр по вооружению выполнил свой долг. И теперь от вас, господа, от старших армейских командиров, зависит успех летнего наступления сорок второго года, зависит окончательная победа над большевизмом. Удар наступающих армий нацелен через Дон в обширные районы Юга России вплоть до Волги, на Сталинград, а на флангах — в направлении Кавказа, к источникам русской нефти. Все приготовления, которые необходимо провести до начала наступления, следует держать в строгом секрете. Полковник Герике проинформирует вас о соответствующих мероприятиях, которые прикажет провести ставка фюрера. Необходимо сделать все, чтобы русской разведке не стали известны сроки наступления, направления главных ударов и состав сил. Нельзя дать противнику ни малейшей возможности приготовиться к отражению нашего уничтожающего удара. Гений фюрера, качество немецкого оружия, мужество наших солдат и фактор внезапности гарантируют нам успех. Прошу вас, полковник Герике.

На окраине Берлина, в квартире бывшего мастера, находившейся над маленькой, теперь уже закрытой фабрикой, Томас нашел себе новое пристанище. На работу он пока еще не устроился. Всем необходимым его снабжает Тео, и Томас может проводить большую часть времени у радиопередатчика. Прячет он ого в пустом пространстве между стенами, образовавшемся при перестройке дома. Квартира располагается над бывшим машинным помещением. Со всех сторон в стенах окна, так что окружающая территория хорошо просматривается, и Томас гарантирован от неожиданных визитов. К одиночеству он уже успел привыкнуть. Ночами или поздним вечером он выходит на прогулку. Его встречи с Тео и постоянно меняющееся время выхода в эфир обусловлены заранее. Он насвистывает новую песенку из музыкального фильма с участием Ильзы Вернер. Эту мелодию почти ежедневно можно услышать по радио. А фильм он видел незадолго до своего исчезновения из дачного поселка. Для тренировки памяти он время от времени заставляет себя вспоминать в подробностях незамысловатый сюжет и слова песенок этого фильма.

Томас бросает взгляд на часы. Уже время. Он вытаскивает из тайника передатчик и настраивает его. Если у товарищей есть для него сообщение, то через несколько секунд они дадут о себе знать. Он поправляет наушники, слышит знакомые позывные и словно ощущает связь, установившуюся через сотни километров между ним и миллионами борцов, живущими в стране, которую он так любит. Он торопливо записывает до тех пор, пока приемник не замолкает. Последняя комбинация цифр означает, что сообщение следует расшифровать немедленно, используя старый ключ. Он берет с полки роман Рудольфа Герцога «Женщины из рода Штольтеннамп», раскрывает его на девяносто пятой странице и принимается за работу. Вскоре расшифрованный текст уже лежит перед ним.

«Омега» — «Альфе». Срочно. Передайте подробное сообщение о запланированном летнем наступлении. Нужны конкретные данные о численности, вoopyжении, резервах, исходных районах. Каковы цели верховного командования вермахта? Назначен ли срок наступления? Срочно. Поздравляем «Альфу» с выздоровлением. Просим все внимание сосредоточить на выполнении задания. «Омега».

Томас понимает, что действовать надо немедленно. Он должен связаться с «Альфой». Для особых случаев, таких, например, как этот, у него записан номер телефона. Во время ночных прогулок он разведал, какие телефонные будки в округе исправны. Мелочь для телефона у него всегда наготове. Несколькими заученными движениями приемник разобран и спрятан. Томас гасит лампу, поднимает светомаскировочные занавески и внимательно смотрит в окно. Кругом пустынно и спокойно. Можно отправляться в путь.

Однажды у Сони и Тео была назначена встреча в кино. Из зала они вышли по одному, разными дорогами отправились в заранее выбранную закусочную, следя за тем, чтобы не встретить по пути знакомых. Их встреча выглядела со стороны совершенно случайной. Соня облюбовала столик в углу. Удастся ли им поговорить? Им нужно так много сказать друг другу.

Тео подошел к ее столу, спросил, можно ли присесть. Хотя эта их встреча не носила делового характера, они строго придерживались обычных правил. Оба думали о Хильде Гёбель и чувствовали себя виноватыми. Может быть, следовало сначала посоветоваться с ней или хотя бы поставить ее в известность? Они почти не разговаривали друг с другом — не больше, чем разговаривали бы люди, случайно оказавшиеся за одним столом. Они были рады побыть вместе, хотя бы посмотреть друг на друга. Даже скучноватая атмосфера закусочной не могла лишить их радостного чувства: они вместе.

«Тьфу, черт бы тебя побрал! — вдруг выругался Тео. — Этого не должно быть!»

К нему поспешно подошла официантка:

«Вы что-то хотели?»

«Простите, это я не вам. Принесите, пожалуйста, бутылку вина. — Он повернулся к Соне: — Вы разрешите предложить вам стакан вина? — Тео искренне заговорил о том, что его волнует: — Что это за мир, в котором мы не отважимся высказать свои мысли, в котором наши желания остаются несбыточной мечтой? Соня, я хотел бы никогда с тобой не расставаться. Разве я хочу слишком многого?»

Она дала Тео возможность выговориться, зная, что ему станет от этого легче. И только когда он слишком повысил голос, предостерегла его взглядом. Она внимательно оглядела других посетителей, ни на секунду не забывая о том, что поставлено на карту.

Ему, опытному, годами привыкавшему к конспиративной работе человеку, с трудом удалось взять себя в руки. Сказывалось длительное одиночество и постоянное тревожное ожидание чего-то.

«Соня, ведь я не прошу ничего необычного».

«В самом деле?»

Этот заданный вскользь вопрос сбил его с толку. Он недоуменно посмотрел на нее и подумал в смущении: «Может, она действительно не понимает меня?»

«Тео, по сравнению с замашками Краутнера твои требования действительно невысоки. Но стоит ли тебе равняться на Краутнера? Перепродавать машины или изменять мир — что, по-твоему, достойнее?»

Его переполняла волна бесконечной нежности. Имя Краутнера и связанная с ним опасность были подавлены счастливой уверенностью: «Она сидит здесь, женщина, которую я люблю, которая принадлежит мне, привязана ко мне, у нее такие же мысли, что и у меня». Ему не хватало слов, и он только смотрел на нее. Она покрылась румянцем под его взглядом, но глаз не опустила.

В ресторане отеля «Адлон» Удо фон Левитцов заказывает себе коньяк и кофе. Он потягивает кофе и нервно поглядывает на часы. После условленного срока прошел уже почти час. Раньше месье Паскье был более пунктуален. Может, его задержал патруль? Но у него дипломатический паспорт. Защитит ли его этот паспорт от нападок гестапо? Его знает на границе каждый чиновник. Частые поездки Паскье из Берна в Берлин входят в круг его служебных обязанностей. Где же взять денег, если он все-таки не придет? Левитцов думает, пытаясь найти выход. Но выбора у него нет. Надо ждать. Наконец-то! Он вскакивает из-за стола, приветствуя француза:

— Месье Паскье, вы заставили меня поволноваться! Добро пожаловать в Берлин. Что вам заказать?

Французский дипломат, находящийся на службе петеновского режима Виши, немного подумав, заказывает себе аперитив, рагу и десерт. Потом смотрит на своего визави со скрытой усмешкой, злорадствуя про себя: «Ну что ж, поволнуйся еще немного!» И, поглаживая холеными пальцами узкую бородку, заводит пустой разговор о дорожных впечатлениях.

Но советник почти не слушает его, терзаясь нетерпением. И едва Паскье принимается за рагу, он тут же использует эту возможность:

— Вы принесли?

— Естественно! Пардон, господин фон Левитцов, я чуть было не забыл! — Он сует руку во внутренний карман своего отлично сшитого костюма, вытаскивает заклеенный конверт и передает его советнику. Тот с облегчением вздыхает.

— Шестьсот? — спрашивает он.

— Пятьсот, — отзывается француз и, предупреждая следующий вопрос, добавляет: — Не забывайте принимать в расчет некоторые неудобства и большой риск, господин советник. Если это вас не устраивает, вы можете сами ездить в Швейцарию и привозить то, чего ждете от меня.

Явная ирония в его голосе приводит Удо в бешенство и еще раз напоминает ему о собственном бессилии. Он вынуждает себя улыбнуться:

— Всегда уважал в людях ловкость.

— Мне известна ваша слабость к англичанам.

Левитцов вздрагивает: а вдруг вслед за унижением последует шантаж?

Француз вновь принимается за еду. Он одобрительно кивает:

— Отлично! Кухня в «Адлоне» всегда была превосходной.

«Чтоб у тебя кусок застрял в горле», — думает Левитцов и произносит вслух:

— Я рад, что вам понравилось.

«Что бы это значило? — думает он чуть позже. — Полчаса назад я боялся совсем другого. А теперь у меня в кармане пятьсот добрых английских фунтов».

В столовой берлинского полицейского управления Пауль Пихотка ест гороховый суп. Он вообще-то непритязательный едок, но густой суп, заменяющий и первое, и второе, который ему приходится есть через день, не способствует улучшению его и без того неважного настроения. На сладкое приходится довольствоваться хвастливыми речами коллег, которые за соседним столиком разговаривают о своих успехах. Сейчас в центре внимания некий Менкмейер, мнивший себя настоящим Шерлоком Холмсом, потому что ему удалось разоблачить шайку спекулянтов.

— Ты устроил им хитроумную ловушку или победил их в открытом бою, Менкмейер? — ехидно бормочет Пихотка. — Насколько я знаю, ты просто приказал обыскивать всех приезжающих на Силезском вокзале! Так что не очень-то задавайся. — Советник ловит на себе удивленные и сочувствующие взгляды. Некоторые из присутствующих знают, как отравляет ему жизнь бригадефюрер, и это бесит его.

К нему обращается Макс Гербердинг, его бывший ассистент:

— У меня сейчас такое запутанное дело, Пауль, может, посоветуешь что-нибудь?

— Спроси лучше Менкмейера, грозу преступного мира! — все еще сердито отзывается Пихотка, но тут же сдается: — Выкладывай, что там у тебя, Макс. — Он любит, когда более молодые сотрудники обращаются к нему за помощью.

— Целый ряд фактов указывает на то, что в организации Тодта среди водителей дело нечисто. Пропадает инвентарь, целые вагоны с грузом не доходят до получателя. Дело дошло уже до спекуляции автомобилями.

— Ну?

— Я обязан действовать решительно, но в то же время ни в коем случае не могу затронуть кого-либо из высокопоставленных лиц. Представь себе мое положение, Пауль: я должен стать перед этими разряженными господами на задние лапки и клянчить: «Позвольте, пожалуйста, провести дознание».

Пихотка не присоединяется к веселому смеху своих коллег. «Это как раз то, что мне надо, — думает он. — Нашим друзьям из организации Тодта я бы с удовольствием подложил свинью. Они начинают трястись, едва только завидят удостоверение сотрудника уголовной полиции. Но почему этот Макс так держится? В таком-то деле? Его-то Шелленберг не подгоняет!» Однако вслух он произносит:

— Тебе не надо разыгрывать перед этими господами слона в посудной лавке, Макс. — В его голосе нет и нотки снисхождения. — Тебе нужно только почаще показываться у них и задавать вопросы, много вопросов. Говори дружески с каждым, но держи дистанцию. Пусть каждый думает, что тебе известно больше, чем ему хотелось бы. Увидишь, кто-то один расколется — тот, у кого нет надежной опоры и на чью долю выпадает самый меньший кусок. Выискать такого человека — большое искусство. Но у тебя неплохой нюх, Макс.

Возвращаясь к себе в кабинет, Пихотка в душе надеется, что секретарша встретит его сообщением: «Господин советник уголовной полиции, вам звонил капитан Кляйнфельд из радиоконтроля. У него для вас хорошие известия».

Но мечте не суждено исполниться. Клоссхен не издает ни звука, пока он проходит через приемную. На письменном столе он видит записку, написанную ее рукой: бригаде-фюрер ждет его звонка.

У Сони Кляйн был утомительный день. В «Адлоне» кутили командиры подводных лодок. Их обслуживала Соня. Она старательно вылавливала из их разговоров наиболее важные сведения, цифры, новые приказы. Теперь она торопится домой. Вздрогнув, она останавливается, когда навстречу ей из подворотни выходит мужчина. Вглядевшись и узнав Тео, она облегченно вздыхает.

— Мне так хотелось увидеть тебя сегодня вечером. Не сердись, Соня!

Соня берет его под руку и с упреком говорит:

— Что это тебе пришло в голову подкарауливать беспомощную женщину после тяжелой работы на улице?

Тео слышит ее голос, тон, но ее слова имеют для него совсем другой смысл: я рада, любимый, я так рада!

— Представь себе, Соня, я избавился от Краутнера. Он нашел себе место на строительстве бункера на Атлантическом побережье. Завтра он отплывает. Ах, если бы узнать, кто подкинул ему эту прекрасную мысль!

— Спроси меня!

— Тебя? Соня, ты-то какое имеешь к этому отношение?

— Я думаю, твой Краутнер получил анонимное письмо. Мне кажется, ему предложили раскошелиться, иначе заговорят пропавшие машины.

— Так это сделала ты?

— Хильда. Она сказала, этого парня надо припугнуть. Она сказала, люди такого пошиба сразу впадают в панику, как только кто-то узнает об их делишках.

— Хильда… Значит, она все-таки нашла выход. Она рассказала тебе эту историю?

— Да, а я разыскала адрес Краутнера.

— Так вот в чем дело! Ах, эти женщины! — Он обнимает ее и целует долго, очень долго.

Она пытается высвободиться и, протестуя, восклицает:

— А больше тебе нечего мне сказать?

— Есть, — отвечает он.

Она видит, что он снова хочет привлечь ее к себе, и предупреждает его желание.

Хильда получила открытку от своей портнихи. Ее приглашали на последнюю примерку, то есть прийти надо было срочно. Точно в назначенный час она уже стояла у дверей Марии Крюгер. Портниха спокойно и вежливо поздоровалась, пригласила войти, не говоря ни слова о причине вызова.

Хильда с тревогой глядела на нее. Что случилось с Марией? В этот раз все происходило совсем не так, как прежде. Вдруг Хильда почувствовала, что в комнате еще кто-то есть. Она решительно повернулась и направилась к двери.

«Постойте!» — раздался у нее за спиной знакомый мужской голос. Из полутемного пространства между стеной и шифоньером выбрался человек. Она сразу узнала его. Это был один из тех, кто поставлял ей информацию. Они познакомились много лет назад, еще в Варшаве. Благодаря ему Хильде удалось получить немало цепных сведений. Единственным его условием было не поддерживать с ним прямого, личного контакта. Она всегда строго выполняла это условие. Теперь же он сам искал встречи с ней. Это был известный актер Бернгард Винкельманн. Он протянул ей руку, взглянул в окно и произнес:

«Я расскажу вам одну историю. Нас было трое школьных друзей — Конрад, Гейнц и я. Мы были неразлучны. Вместе проказничали, сдавали экзамены, ухаживали за девушками. Позже мы разошлись по своим политическим убеждениям, но все же остались друзьями. Конрад, чистый пруссак, стал офицером. Родина — это его бог. Гейнц стал юристом и страстным приверженцем Гитлера. Я стал актером и всегда был противником национал-социализма. Они возвели меня в ранг государственного актера, а я ненавижу их больше, чем когда-либо. Я надеюсь, те сведения, которые я давал вам до сих пор, действительно оказали помощь в борьбе с этим коричневым безумием. Я не знаю, что бы сделали мои друзья, если бы они узнали о моей конспиративной деятельности за последние несколько лет.

Думаю, Гейнц теперь понял бы меня. Но, к сожалению, этого уже нельзя узнать. Еще в начале войны он добровольцем отправился на фронт. Через несколько недель его расстреляли за невыполнение приказа. Он должен был принять участие в ликвидации евреев — не только мужчин, но и женщин и детей.

Конрад стал полковником генерального штаба, однако остался пруссаком, правда ортодоксальным. Гитлера и его приспешников он уже не считает представителями родины. Он хочет свергнуть Гитлера, чтобы спасти Пруссию. Я этого не знал, но все же отважился попросить у него сведения о летнем наступлении, которыми вы так интересуетесь. Конрад поблагодарил меня. Он воспринял это как сигнал к тому, чтобы не смотреть больше в бездействии на то, как клика господ ввергает его отечество в пучину безумия. Но он поставил условие: он не хочет отдавать материалы мне в руки, он отдаст их только вам. Я не сказал ему, что мне известен такой человек, потому что не знал, будете это вы или кто-то еще. Кроме того, Конрад может дать вам бумаги только на одну ночь. Если вы готовы пойти на риск, то я предлагаю следующее: вы придете ко мне в театр после представления под видом одной из моих поклонниц. Принесите с собой цветы, Я позабочусь о том, чтобы вы спокойно смогли встретиться с Конрадом в моей уборной. Он посещает меня довольно часто. Все остальное зависит от вас. Если вы найдете мое предложение неприемлемым, то прошу вас забыть обо всем, что я рассказал».

Актер все еще продолжал смотреть в окно. И только когда Хильда проговорила: «Когда я могу прийти к вам?» — он обернулся к ней и крепко пожал руку.

«Приходите в следующий вторник, — сказал он. — Я играю Лестер[6]. Я оставлю вам билет на имя Марии. Как пройти ко мне в уборную, спросите у кого-нибудь из служителей сцены. Не забудьте взять цветы». Он поклонился ы вышел из комнаты.

Хильда попросила врача выписать ее. Ведь если она будет продолжать болеть, то не сможет пойти в театр. На работе она доложила шефу о своем выздоровлении. Доктор Паульзен был рад, что одна из самых прилежных сотрудниц снова приступила к выполнению своих обязанностей.

— С обзором нейтральной прессы без вас совсем не ладилось, фольксгеноссин Гёбель, — говорит он и добавляет: — Вы что-то еще неважно выглядите. Вам следует щадить себя.

Иоахим Хагедорн в знак приветствия кладет ей на стол букетик ландышей. Вскоре он опять принимается рассказывать о своем брате, который за время ее болезни успел стать подполковником. Он сообщает и последние сплетни: Марион Мюллер ждет от Хагена фон Габленца ребенка, а он теперь не хочет о ней больше слышать. Фрау доктор Мальковски все еще больна, и неизвестно, можно ли ее оперировать.

Хильда кладет перед собой огромную кипу газет, а ее коллега продолжает беззаботно болтать. Он счастлив, что снова обрел слушателя.

Прогуливаясь после обеда по зоопарку, Хильда встречает Удо фон Левитцова. Была ли эта встреча намеренной с его стороны? Она не однажды просила его ограничить официальный контакт с ней в министерстве. Он просиял, увидев ее, и протянул ей соломенную корзиночку, украшенную весенними цветами:

— Добро пожаловать, Хильда, я рад снова видеть вас среди работников нашего министерства.

Ну можно ли на него сердиться? Однако Хильда все же говорит:

— Ведь мы с вами твердо решили — на работе наши пути не должны скрещиваться, не правда ли?

— Так точно, господин генерал! — Он вытягивается в струнку, желая развеселить ее, но она даже не улыбается. — Простите, Хильда, сегодняшний день — это исключение. Вы вышли на работу. Я действительно искренне рад, что вы снова на ногах.

Она кивает и хочет отойти.

Советник удерживает ее:

— Разве вы совсем нелюбопытны? Не хотите взглянуть, что лежит в корзиночке? — И он с гордостью показывает ей деликатесы, раздобытые специально для нее: кофе в зернах, португальские сардины в масле, датская ветчина, голландский шоколад и английский чай.

— Удо, вы с ума сошли! Где вы это достали?

— Я надеюсь, это поможет вам быстрее восстановить силы.

— Но вы не ответили на мой вопрос, Удо!

— Вы же знаете, у меня широкие связи. К тому же у меня есть некое волшебное средство, открывающее мне доступ ко всем продовольственным складам. — И он хлопает ладонью по карману, где обычно носит бумажник.

Поняв его жест, Хильда бледнеет:

— Удо, не хотите вы этим сказать, что получили ваше волшебное средство из Швейцарии? Вы платили валютой, английскими фунтами? Вы в своем уме, Удо? Из-за нескольких деликатесов вы готовы все поставить на карту? Разве вы не знаете изданных фюрером приказов? Валюту в бумажнике не носят. Ее сдают в банк рейха. Удо, что вы наделали?! Сколько людей знают теперь о ваших фунтах? А если кто-то из них донесет на вас, что тогда, Удо?

Хильда Гёбель смотрит в глаза советника. Она не повышает голоса, но в ушах у него стоит гул, потому что он знает: она права, права, как всегда.

— Никогда больше не делайте так, пожалуйста, господин фон Левитцов. Если вас не волнует все прочее, то подумайте хотя бы о себе, о своей безопасности! — Оставив его стоять одного, она уходит в министерство. Поступок Удо потряс ее. К тому же она еще слаба. Но никто не должен заметить это.

Елизавета, королева Англии, господствует на сцене. Обезглавив своего врага, Марию Стюарт, она не добилась желаемого. Покинутая самыми верными своими помощниками и советниками, она ищет поддержки у человека, который любил ее.

«Позовите графа Лестера».

«Лорд просил извинить его, он отправился во Францию».

Она стоит, величественно выпрямившись, полная сознания своего достоинства королева, покинутая женщина или просто великолепная актриса? Под гром аплодисментов падает занавес.

Хильда Гёбель, все еще под впечатлением прекрасного спектакля и прекрасной игры, быстро поднимается со своего места. Дорога каждая минута. На боковой улочке, возле театра, ее ждет в машине Тео. Томас готов в любую минуту начать работу. Служитель сцены, пожилой, добродушный человек, ничуть не удивлен. Молодые женщины — это как раз тот тип людей, которые всегда хотят попасть в уборную знаменитого актера. Он бросает взгляд на букет в ее руках и объясняет, как пройти. Помедлив минуту, Хильда стучится в дверь.

— Войдите.

Она видит актера сидящим перед зеркалом. Он как раз собирался снимать грим. Он молча встает, берет у нее букет, указывает ей на стул, запахивается в халат и идет к двери. Там он оборачивается, произносит:

— Конрад, твоя реплика! — и выходит из уборной.

Хильда слышит, что он закрыл дверь снаружи на ключ.

Она не успевает подумать, как ей на это реагировать, потому что из-за перегородки выходит высокий стройный офицер. По переплетенным погонам она узнает, что это полковник.

Ой приветствует ее коротким поклоном:

— Вы понимаете, на что идете?

— Да, — отвечает она.

— Вам за это платят?

— Нет.

— Почему же вы это делаете?

— А вы разве можете спокойно наблюдать за тем, как преступник убивает вашу мать, вашего отца, братьев, жену и детей, господин полковник?

— Если я вас правильно понял, вы считаете фюрера преступником?

— Да, он преступник.

— Вы мужественная женщина. Для кого вы берете эти планы? — Он указывает на папку из черной кожи.

— Я отдам их в хорошие руки.

— Значит, вы работаете на врагов отечества?

— Враги отечества сидят в ставке фюрера.

— Почему же так мало немцев знают об этом?

— А давно ли знаете это вы, господин полковник?

Он снова внимательно смотрит на нее, словно желая разгадать ее тайные мысли.

— Если вы мне сейчас заявите, что вы коммунистка, могу себе представить, сколько мне еще надо познать. — Не дожидаясь ответа, он протягивает ей папку: — Завтра, в семь часов утра, она должна быть ужо здесь со всеми документами.

— Можете быть спокойны. Благодарю вас.

Снова короткий поклон. Условным стуком он стучит в стенку. Вскоре дверь уборной открывается. Хильда с черной папкой под мышкой уходит из театра.

На следующий вечер Тео встречается с Соней. Они решают сходить в кино. Он безуспешно пытается подавить зевоту и извиняется:

— Я не могу, любимая. Я засну еще до начала фильма.

— Пойдем ко мне, Тео. Моя хозяйка сегодня в ночную смену.

Дома она делает несколько бутербродов, но, прежде чем успевает закончить, он уже засыпает.

К утру Тео просыпается и не может понять, где он, пока не обнаруживает рядом с собой теплое, мягкое тело Сони. Он нежно гладит ее по голове. Она тут же раскрывает глаза, обнимает его за шею и притягивает к себе.

Для Тео это их уединение — настоящее чудо. Многолетнему одиночеству пришел конец. Он наслаждается счастьем, гладя, лаская, целуя и прижимая к себе чудесное женское тело.

Потом они лежат рядом, тяжело дыша, держа друг друга за руки.

— Можно задать вопрос моей жене?

— Моему мужу можно все.

— Ты будешь помогать мне, чтобы у нас всегда все было так же прекрасно, как сегодня?

— Да, Тео.

— Я люблю тебя, — Эти три слова он произносит впервые.

— Я так счастлива! — говорит она и тихо добавляет: — Хорошо, если бы это была девочка.

Он вытягивается, нежно привлекает ее к себе и произносит:

— Мы назовем ее Хильдой.

ТОМАС

«Омега» дал согласие на то, чтобы увеличить время работы в эфире. Иначе Томасу понадобилось бы несколько дней, чтобы передать документы полковника Конрада. Сейчас он смотрит на стопку лежащих перед ним шифровок и думает: «Ну и ночка была!»

Тео предусмотрительно принес с собой два термоса крепкого горячего чая. Хильда раскрывает черную папку, достает материалы, быстро проглядывает их:

— Это именно то, что хотел «Омега». Мы сделаем так: я рассортирую все и сформулирую самое важное как можно короче. Вы оба будете шифровать. Наши сведения обработают и используют. Как только я управлюсь, помогу вам.

Присутствие этой женщины, совместная работа — удовольствие для Томаса. Дело у них быстро продвигается. Отправляя в эфир колонки цифр, он размышляет, какие действия предпримет Центр в ответ на их сообщения. Он гордится своей группой, ее большим участием в предстоящей оборонительной битве. Не без злорадства думает он о том, какая суматоха поднимется в некоторых штабах.

О реакции противника он еще не думает. Он гонит от себя мысль о том, что их может обнаружить радиопеленгатор. Теперь, когда время работы в эфире увеличилось, сделать это стало гораздо легче. Он полностью отдался работе и переключился на прием.

«Омега» подтвердил, что информация получена.

«Передайте «Альфе» и другим членам группы благодарность от Центра. Время выхода в эфир поменяйте согласно плану «S». Время работы в эфире будет больше обычного, пока не передадите весь материал. Будьте бдительны!»

Томас выпрямляется и потягивается. Долгое сидение в неудобной позе утомило его. «Сейчас мне просто необходимо прогуляться», — решает он. Быстрый взгляд в окно убеждает его, что вокруг все спокойно. Он выходит на улицу.

Пройдя несколько улиц, он замечает в утренних сумерках очертания большой машины и настораживается. Прежде он никогда не видел здесь этой машины, но волноваться пока рано. Разве никто не мог просто оставить здесь на время свой грузовик? Потом он замечает за рулем водителя в форме. На двери и бортах машины надпись: «Имперская почта». Что им здесь понадобилось? Прокладывают или чинят телефонный кабель? Среди ночи?

Когда он проходил подготовку на специальных курсах радистов, преподаватели все время обращали их внимание на постоянно совершенствующиеся методы радиопеленгации. Поэтому они советовали как можно чаще менять время передачи, а по возможности и место.

Может быть, это радиопеленгаторная машина? Томас осторожно переходит на другую сторону улицы и останавливается в тени дома, откуда ему все хорошо видно, а сам он мало заметен со стороны. Он ждет больше часа, но ничего не происходит. На улицах уже почти совсем светло, ему нельзя больше стоять, иначе он привлечет к себе внимание. Вдруг задняя дверца машины открывается, из нее выпрыгивает человек, становится под ближайшим фонарем и мочится. На нем форма почтальона. Потом он подходит к кабине водителя, стучит в дверцу, садится в машину. Машина трогается с места и едет в сторону центра.

Что означает форма почтальона? Что еще, кроме радиопеленгации, могла делать здесь эта машина? Почему не было видно антенну? В машину больше никто не сел, значит, больше никого не ждали. «Надо всегда рассчитывать на худшее, — говорит себе Томас, отправляясь в свое убежище. — Значит, они разыскивают меня. Если бы я знал, была ли здесь ночью вторая такая машина!» Он оглядывается, чтобы убедиться, что за ним никто не следит. Пока еще никто. Он принимает решение продолжать работу: «Омега» ждет сведений. Он будет осматривать близлежащие улицы, чтобы установить, появляются ли машины с радиопеленгаторами, и если появляются, то когда. Дома Томас заводит будильник и укладывается на свою импровизированную постель. Вскоре он уже крепко спит.

В воскресенье Хильда Гёбель едет на электричке в Грюнау. Врач рекомендовал ей прогулки по лесу. Он, правда, не сказал, нужен ли ей провожатый.

Встреча с советником на лесной просеке кажется совершенно непреднамеренной.

— Как я рад встретить вас, фрейлейн Гёбель. Вы тоже любите побродить по лесу?

— Это полезно для моего здоровья.

Они пожимают друг другу руки и вместе идут дальше.

— Бумаги у вас с собой, Удо?

— Да, вы будете удивлены. В мои сети попала крупная рыба. Наш обожаемый фюрер задумал еще большую, еще более победную авантюру. Мне удалось получить об этом кое-какую информацию.

— Вы имеете в виду летнее наступление на южном участке Восточного фронта?

— Вы уже знаете? Я надеялся, что это будет для вас новостью.

— Удо, для меня важна каждая дата, каждая цифра и каждый факт. А если мы получим одну и ту же информацию из двух источников, значит, она точная.

— Мои сведения были до сих пор вполне точны.

— Конечно, Удо, я знаю это. Но я знаю также и то, что мы не можем недооценивать господ из ставки фюрера. Перед каждой крупной операцией они распускают ложные слухи. Они стараются сбить с толку разведку противника. Вполне может быть, что ваш источник информации искренне убежден в ее достоверности. В этом-то и заключается опасность.

— Я полагаю, ваши люди могут проверить это, Хильда. — Он передает ей объемистый конверт.

— Не так уж вы легковерны, Удо.

Некоторое время они молча бредут по лесу. Светит солнце, пахнет свежей листвой. Хильда наслаждается покоем. Советник искоса поглядывает на нее. Ему хотелось бы снова найти непринужденный тон разговора, который ему всегда так удавался. Но в ушах у него еще звучат ее упреки, которые ему пришлось выслушать недавно. И надо сознаться, упреки справедливые.

Она, кажется, догадывается, что происходит в его душе, и шутливо подталкивает его плечом:

— Ну-ка сознавайтесь, что вы там еще натворили?

— Нет, Хильда, ничего. Даю слово, в дальнейшем вы можете на меня спокойно положиться.

Она кивает и подставляет лицо солнечным лучам.

Только теперь Удо фон Левитцов отваживается предложить ей руку.

— У меня есть идея, — произносит он, — давайте выпьем где-нибудь за наше примирение!

— Нет! — возражает она. — Врач прописал мне лес, а не ресторан.

Советник уголовной полиции Пауль Пихотка слушает своего молодого коллегу Макса Гербердинга. Интересно, что же дало его дознание в организации Тодта? Может быть, всё, в чем их подозревали, просто злобные сплетни? В организации все было в полном порядке. Книги велись правильно, все требуемые бумаги оказались в наличии. Никаких грехов ни за кем ни числилось. И водители не могли сказать ничего компрометирующего о своем начальстве.

Пихотка навостряет уши, когда Гербердинг принимается рассказывать о переводе некоторых оберфюреров на фронт, «Так-так, — думает он, — значит, в Берлине им надоело и они добровольно отправляются на фронт. Хотелось бы мне узнать, куда именно. И посмотреть на этих ребят, которые готовы уехать из Берлина. Надо бы еще и еще раз проверить их личные дела. Но если Гербердинг считает, что там псе в порядке, стоит ли лишать парня этой счастливой уверенности? Стоит ли тыкать его носом в промахи, чтобы потом он мог с гордостью считать себя отличным сыщиком?»

Фрейлейн Клосс просовывает в дверь голову:

— Господин советник, капитан Кляйнфельд хочет поговорить с вами.

Пихотка хватает телефонную трубку.

— Нет, нет, — шепотом говорит секретарша, — капитан ждет в приемной.

Пихотка оживляется:

— Впустите его, Клоссхен! Я рад, я очень рад видеть капитана. Извини, Макс, — обращается он к своему коллеге.

Капитан Кляйнфельд и в самом деле принес добрые вести. Передатчик, который они искали, снова заработал. И даже интенсивнее, чем прежде.

— Мы обнаружили его в квадрате, включающем шесть— восемь больших улиц. В ближайшие несколько дней мы сможем определить точнее, господин советник.

— Он ни в коем случае не должен обнаружить вас!

— Поэтому я и пришел. В моем распоряжении только экипажи радиопеленгационных машин. Если бы подключились вы с вашими людьми, мы бы могли создать более плотную сеть.

— Сделаем, господин капитан, сделаем. Мы подключимся, да еще как! — Пихотка подводит капитана к огромной карте города, занимающей почти всю стену. — Покажите, где вы предполагаете обнаружить его гнездо.

Он вглядывается в нанесенные на карту улицы, запоминает, по какому маршруту машина пойдет в следующий раз. Вместе с капитаном они разрабатывают план действий. Пока специалисты будут следить за эфиром, его ребята под видом электриков обследуют все квартиры. Они будут искать повреждения в проводах и проверять счетчики. Все должны действовать незаметно и очень осторожно, чтобы не спугнуть радиста.

— Мы будем поддерживать связь до той минуты, пока ловушка не захлопнется, господин капитан.

Пихотка снова ощущает под ногами твердую землю. Наконец-то он может действовать. Сегодня и скромная трапеза из гороха покажется ему лукулловым пиром.

Адрес фон Левитцову дал один венгерский коллега, дипломат. Но в витрине маленького ювелирного магазина в Шарлоттенбурге он увидел только украшения из фальшивого золота. Решившись, он вошел в магазинчик. Невзрачный пожилой мужчина в когда-то элегантном, но теперь потерявшем всякий вид костюме спросил Удо, чего он желает.

— Я хотел бы что-нибудь действительно ценное. Я собираюсь сделать подарок жене.

Владелец магазина сочувственно пожал плечами:

— Мне очень жаль, господин, но помочь ничем не могу. Сами понимаете, какие сейчас времена и обстоятельства.

«Неужели венгр обманул меня?» — подумал Удо фон Левитцов и проговорил доверительно, вполголоса:

— Мне рекомендовали обратиться к вам.

Пожилой мужчина никак не отреагировал.

«Надо намекнуть, что я могу заплатить валютой», — решил Удо и сказал продавцу:

— О плате мы договоримся. У меня большие возможности!

Мужчина снова не ответил, но от Удо не укрылось легкое движение его век. Он решил действовать смелее.

— Хочу вам заметить, что моя жена подданная Великобритании.

На лице ювелира мелькнула улыбка. Но заговорил он тише, чем прежде:

— Ничего не могу пообещать. Может, быть, вы заглянете в следующую пятницу?

— В пятницу? Отлично! — Удо поклонился и вышел из магазина, очень довольный собой. Он так хорошо все придумал. Английские фунты, которые Удо продолжал носить при себе в бумажнике, он обменяет на золото или драгоценности. Иметь драгоценности законом не запрещается. Вот и решение проблемы. Хильда Гёбель, конечно, великолепная женщина, но иногда она все же перегибает палку. Во всяком случае, теперь у нее не будет повода запугивать его.

По пустынным ночным улицам на велосипеде едет человек. Это Томас. Из деталей многих старых велосипедов, которые он подобрал на заднем дворе фабрики, он с трудом собрал более или менее годный и получил большую свободу передвижения. За короткое время он может объехать все прилегающие улицы. Вскоре Томас снова замечает почтовый грузовик и подъезжает чуть поближе. «Теперь надо объехать и посмотреть с другой стороны, — решает он, — Если с противоположного конца улицы на таком же расстоянии тоже стоит машина, то все ясно». Он проезжает улицу за улицей. Бесшумно крутятся колеса велосипеда. Он тщательно укрепил все детали, которые могут скрипеть или стучать, и смазал маслом все шарниры и ободья колес.

Он почти готов отказаться от своей идеи, потому что проехал уже достаточно большое расстояние — и ничего. И вдруг на перекрестке он видит еще одну машину, тоже с надписью: «Имперская почта». На крыше закреплена антенна. Теперь Томас знает наверняка: они напали на его след. Так, значит, эти люди, на которых он вчера обратил внимание во время прогулки, не простые электрики или почтальоны, какими они хотели казаться.

Возвращается он уже другим путем. Дома, готовя себе ужин, он размышляет: «Что теперь делать? Мне нужно еще по крайней мере трижды выйти в эфир, чтобы передать «Омеге» весь материал. Сдаться раньше времени? Ни за что! Надо уведомить Тео и подготовить все для переезда. Три дня еще они меня точно не тронут. На почте все происходит не так быстро. Мрачный юмор! Нет, у меня все пока не так плохо. Я использую свое преимущество. Они не знают, что я уже обо всем догадался, и поэтому будут стараться подготовить свою ловушку как можно тщательнее и незаметнее. Только что делать с передатчиком?»

На небольшой, совершенно тихой и безлюдной в послеобеденное время улочке во Фридрихсхайне Тео ожидает на своей машине Хильду. Он послал ей телеграмму: «Тетя Тони заболела. Ждет твоего визита. Привет. Тео».

Встречу во Фридрихсхайне назначали только в самых крайних случаях. Хильда появляется минута в минуту, Они молча пожимают друг другу руки.

— Что случилось, Тео?

— Томасу грозит опасность. Недалеко от своего дома он видел две машины с радиопеленгаторами.

— Его надо перевести в безопасное место!

— Он и слышать ничего не хочет до тех пор, пока не передаст весь материал. Он считает, что еще успеет.

— А потом?

— Об этом я и хотел поговорить с тобой, Хильда. Мы должны обсудить все до мельчайших подробностей. Один раз Томасу удалось ускользнуть. Но у них наверняка есть его словесный портрет.

— Да, наверное. Вполне возможно, что они и тогда успели его запеленговать. Так что догадаться нетрудно: человек, который исчез после облавы, мог быть только радистом. Ему необходимо перебраться в безопасное место! У насесть его настоящие документы, военный билет, отпускное свидетельство. Если ему удастся попасть на фронт, то он сможет потом перейти на ту сторону.

— А рация?

— Быть может, он успеет спрятать ее? Нет, не стоит и пытаться. Это слишком опасно. Тео, сейчас надо думать только о Томасе. Он должен проинформировать обо всем «Омегу» и попросить прислать другого радиста.

Оба понимают последствия этой просьбы. Томас тоже все поймет. Один из этапов его борьбы закончился. На его место встанет другой борец.

Хильда вспоминает свою первую встречу с Томасом в «Дойчес Хаус» в Гревенитце. Сердце ее колотится.

— Тео, пожалуйста, скажи ему, пусть он прекратит передачи, пока не поздно. Он не имеет права рисковать собой!

О том, что это представляет опасность и для нее, она сейчас не думает.

Тео старается бодриться:

— Томас сам понимает, что делает. Он прошел отличную школу. Разве им удалось застать его врасплох? Нет, он первый обнаружил их. Хильда, пусть он сам решает!

— Хорошо. Только передай ему, и это будет нашим окончательным решением, что его главная задача — доставить в целости и сохранности разведчика Томаса туда, откуда он появился, чтобы помочь нам. Когда вы встретитесь?

— Сегодня.

— Передай ему привет. Подожди, Тео, у меня к нему есть еще просьба. Пусть он там передаст от меня привет. Он знает кому.

— Я отправлюсь немедленно.

— Подожди, Тео, у меня есть кое-что, касающееся и тебя. Тебе будет нелегко, но ты должен понять. Я бы хотела, чтобы ты не встречался так часто с Соней. Я знаю, что происходит между вами. Поэтому ты и должен держаться от нее на расстоянии. Ты будешь встречаться с ней, только если не будет другого выхода. Она была у меня на квартире. Ты понимаешь, чем это может грозить? А ваши личные отношения? Если ты действительно любишь Соню, Тео, подумай о ее безопасности.

Он не отвечает. Она видит, что он все понял правильно.

Хильда выходит из машины и долго смотрит ей вслед.

— Пихотка, разве я не советовал тебе поберечь свой затылок? Почему ты не слушаешь своего старого друга? — Бригадефюрер Шелленберг появился в кабинете советника уголовной полиции внезапно, без предупреждения. — Я думал, ты охотишься за врагами рейха. А ты, оказывается, предпочитаешь удобства. Господин советник, — взревел он вдруг, — вы считаете, что вражеские агенты выберутся из своего логова и сами явятся к вам? Что вы тут расселись? Вы обнадежили меня, вы мне заявили, что для вас не существует таинственных незнакомцев. Вы разыщете его, его логово и всю его банду. Или вы изволили шутить?

Пауль Пихотка бледнеет. Но в этот раз у него хватает мужества побороть свой страх. Он уверен, что со дня на день схватит радиста, и говорит об этом бригадефюреру.

— Ах, Пихотка, когда ты наконец поумнеешь? Что мне твой радист? Мне нужен мозг группы, ее руководитель! Я хочу знать, кто похищает у нас наши планы, а не кто передает их на ту сторону. Мы превратим этого радиста в смердящую падаль, но чего мы этим добьемся? Я уже и так давно удивляюсь, почему ты до сих пор не притащил мне какой-нибудь продырявленный труп, утверждая, что это и есть радист!

Входит Клоссхен, неся бутылку коньяка и два стакана. Бригадефюрер, проследив за ней взглядом, снова обращается к советнику:

— Вот уж не думал, что у тебя такой дурной вкус. — Он берет бутылку, наливает доверху оба стакана. — Но ты ее отлично выдрессировал, Пихотка. Как только приходит кто-то опасный и начинает кричать, она уже тут как тут с бутылкой коньяка. Кто из мужчин откажется выпить? — Он поднимает стакан.

Советник уголовной полиции решает воспользоваться возможностью изложить свой план действий, но Шелленберг говорит:

— Это меня не интересует. И к тому же тебя это не спасет, Пихотка. До нас дошли тревожные сведения, что план нашего нового наступления уже известен в Кремле, он уже на столе у Сталина! — Он спохватывается, что сболтнул лишнее, а потом мрачно добавляет: — Это, конечно, шутка, господин советник. Но все же не хотел бы я оказаться в твоей шкуре. И не воображай, что я прихожу сюда, чтобы выслушивать твои байки и пить дрянной коньяк. Начиная с этого дня я ежедневно жду от тебя рапорта, господин советник уголовной полиции! Это приказ!

Соня Кляйн перешла улицу и остановилась возле дежурных машин организации Тодта, размещенных в старой полицейской казарме. Соня не видела Тео уже несколько дней. Она знала, что помимо работы он должен еще выполнять поручения Хильды Гёбель и ее группы. Но если у него выдавались свободные полчаса, он посвящал их ей. Это она тоже знала. Но она тосковала по нему. Разыскивая адрес Краутнера, она узнала и адрес, где находятся дежурные машины организации. И вот сегодня, ранним утром, она приехала сюда и остановилась перед витриной табачной лавки, словно рассматривая разложенные здесь скудные товары. Каждый раз, услышав шум мотора, она оборачивалась. Но только в шестой машине, выезжавшей со двора, Соня увидела Тео. Она кивнула, но он не заметил ее. Соня не позволила себе огорчиться. Она видела его. Он здоров. Если он не появится в ближайшее время, она снова придет сюда.

Полковник Герике распрощался со своими сотрудниками. Его переводили в штаб дивизии на южный участок русского фронта, и он считал, что еще легко отделался.

Когда его спросили, кого бы он хотел видеть вместо себя, он предложил полковника Конрада фон Брокхаузена, офицера старой прусской школы. Герике удивился, когда его бывший адъютант заявил:

— У вас будет приятное общество, господин полковник. В одном поезде с вами едет полковник фон Брокхаузен, тоже вызвавшийся добровольцем на русский фронт.

«Он милый парень, этот мой адъютант, — подумал тогда Герике. — Кроме баб, у него ничего нет в голове, но он может прелестно врать. Вот сейчас он заявил, что я еду на Восточный фронт добровольно».

— Нет, мамочка, я в самом деле не могу больше есть. Ты наделала бутербродов на целую компанию. Мало того, что ты поставила меня на ноги, ты еще хочешь откормить меня, чтобы я стала толстухой.

Эльза Гёбель смотрит в худое лицо дочери и дает себе слово почаще подсовывать ей тайком лакомые кусочки. Уж она постарается раздобыть что-нибудь повкуснее!

— Хорошо, Хильда, если ты наелась, я уберу со стола. Но не забывай, что ты мне обещала!

— Нет, мама, я буду навещать тебя, как только смогу выкроить время. Ведь мне не надо больше заранее предупреждать тебя о своих визитах.

Мать вздрагивает.

— Прости, я, кажется, сказала лишнее.

Но Эльза Гёбель ничего не слышит. Она думает об Отто. Ей передали, что он в безопасности. Может быть, объяснить Хильде, почему она тогда так держалась? Пока она обдумывает это, Хильда задает ей необычный вопрос:

— Мамочка, можно тебя кое о чем попросить?

— Конечно, Хильда. Что ты хотела?

— Пожалуйста, не рассказывай никому, что, когда я болела, ко мне часто заходила Соня Кляйн.

— Эта хорошенькая брюнетка?

— Да, мама. Запомни, она никогда не была у меня. Сейчас я не могу тебе ничего объяснить. Пожалуйста, не говори никому, сделай это для меня.

— Фрейлейн Кляйн работает официанткой?

— Да.

Эльза Гёбель отказывается понимать. Возможно ли такое? Хильда стыдится, что ее подруга простая официантка? Мать отводит в сторону глаза и вспоминает о том, как сильно изменилась дочь, с тех пор как стала работать в министерстве. Распрощались они холоднее, чем обычно.

В эфир ушли последние донесения «Омеги». Томас знает, что машины с радиопеленгаторами находятся уже на соседней улице. И усердные «электрики» крутятся совсем рядом. Он приготовил для них приятный сюрприз. Это, во-первых, ручная граната. Он укрепил ее под столом, на котором стоит рация. Его друг, служивший до разведшколы сапером, научил его этому трюку: как только дверь в комнату снаружи раскроется, произойдет взрыв.

Если рация будет сегодня долго работать, они смогут застать его с поличным. Пока передатчик будет действовать, они подумают, что он сидит, ничего не подозревая, в своей комнате и его можно спокойно окружить и взять. Поэтому он и изобрел это хитроумное приспособление: при помощи магнитного барабана он сконструировал прерыватель, который через определенные промежутки времени имитировал работу телеграфным ключом. Если кто-либо будет подслушивать, то непременно решит, что кто-то радирует. Они явятся, чтобы схватить радиста, и вот тогда-то…

Кроме того, в беззаботном велосипедисте никто не заподозрит радиста, потому что тот должен еще сидеть у рации, иначе радиопеленгаторы перестали бы улавливать сигналы.

Все вещи уже уложены. В том числе и новые документы, которые принес Тео. Велосипед стоит у задней двери, ведущей в другой двор фабрики. Он примыкает к улице, на которой нет машин. Все двери тщательно смазаны и не издают ни единого скрипа. Томас последний раз окидывает взглядом комнату, служившую ему эти дни и домом, и рабочим местом. Еще раз проверяет рацию. Она работает, его взрывное устройство действует. Он включает его и выходит из комнаты, не погасив света. Он представил себе, как они уставятся на луч света, выбивающийся из-под двери. Он тихо спускается по лестнице. Во двор они еще не ворвались. Он ловко минует все препятствия, потому что знает, где они находятся. Непрошеные гости не могли бы передвигаться так бесшумно. Велосипед стоит на месте. Он тихо катит его по двору, открывает калитку на улицу, садится и едет. Он едет спокойно, без бросающейся в глаза поспешности.

От следующего угла улицы навстречу ему идут двое мужчин. На багажнике у Томаса сумка и котелок, как у рабочего, который едет к своей смене. Мужчины оглядывают его. Велосипедист бормочет что-то похожее на приветствие. Он спиной чувствует их взгляды. Только не торопиться. Если они не закричат, можно считать, что дело удалось. Он сворачивает на другую улицу, едет дальше, мимо полицейской машины. Никто не обращает на него внимания. Вот и улица, ведущая на север от Берлина. В его документах написано, что он следует в Нейстрелиц, в одно из вновь сформированных подразделений. В Гранзее его ждет Тео с военной формой. Может быть, лучше поехать по главной улице?

Так он доберется быстрее, но боковые улицы безопаснее. На главной улице они могли соорудить уличные заграждения. Взрыва все еще нет.

Минут пять он едет по широкой аллее, и тут раздается приглушенный расстоянием взрыв. Томас сворачивает в переулок. Езда на велосипеде доставляет ему удовольствие, и он сильнее нажимает на педали.

Пауль Пихотка неподвижным взглядом сморит на свой письменный стол, на котором в безупречном порядке разложены листы чистой бумаги. Что записать? За что еще приняться? Эти дилетанты из радиоконтроля испортили все дело. Радист ускользнул, рация непоправимо испорчена, два его сотрудника ранены.

Гизеле Клосс дано категорическое указание никого к нему не впускать. Ежедневный звонок, которым его вызывали для рапорта бригадефюреру, еще не раздался. Может быть, Шелленберг уже в курсе? Телефон не звонит, и Пихотку все больше и больше охватывает страх. К тому же он знает, что, как только ожидаемый звонок раздастся, страх сожмет железными пальцами его сердце. Наконец в голову ему приходит идея, пусть не спасительная, но способная по крайней мере отсрочить расплату. Он с поспешностью покидает свой кабинет, чтобы телефонный звонок не застал его в последнюю минуту.

— Клоссхен, — кричит он секретарше, — если меня будут опрашивать, скажите, я поехал к старой фабрике еще раз осмотреть следы, вы в курсе!

«Выбор еще беднее, чем несколько дней назад», — решает Удо фон Левитцов, осматривая витрину ювелирного магазинчика, прежде чем войти.

Невзрачный пожилой продавец приветствует его, не поднимая глаз, и просит пройти в соседнюю комнату.

— Деньги у вас с собой? — спрашивает он, показывая на маленький стол, на котором на подушечках голубого бархата разложены великолепные кольца.

Не отрывая глаз от колец, Удо вытаскивает из бумажника пакетик с фунтами.

— Прошу! — Он бросает деньги на стол, склоняется над кольцами. И вдруг чувствует сквозняк. Удо поднимает глаза.

Вторая дверь, ведущая в эту комнату, открыта. На пороге стоят два молодых человека.

— Вы арестованы, — произносит один.

Второй быстро защелкивает на руке Левитцова наручники, прежде чем Удо успевает понять, что с ним происходит. Тут Удо начинает протестовать. Он называет себя, свою должность.

Но они не слушают его.

— Расскажите все это в другом месте. А сейчас заткнитесь! Вы пойдете с нами!

Оба молодых человека выходят. Прикованный к одному из них наручниками, Удо вынужден идти следом, стараясь приноровиться к движениям ведущего его мужчины. Ему больно. Он садится в машину и всю дорогу сидит как оглушенный, не в силах собраться с мыслями.

Процедуру помещения в следственную тюрьму он вначале воспринимает довольно бесстрастно. Но когда у него отбирают его вещи, документы, все, что у него было при себе, он пытается сопротивляться.

Чиновник бьет его по лицу.

Несколько минут спустя Удо стоит в зловонной камере, слышит, как за ним захлопывается дверь, скрипит замок, стучат задвижки, и чувствует, как его охватывает полное отчаяние.

Хильда Гёбель предлагает своему коллеге Хагедорну сигарету. Он изумленно смотрит на нее. «Раньше она никогда не делала ничего подобного», — думает он.

— Возьмите и не смотрите на меня такими глазами. Должна же я рассчитаться с вами за ландыши. Возьмите всю пачку. Вы же знаете, я не курю.

Он благодарит и в ответ делится с ней несколькими злободневными историями. Хильда Гёбель хохочет, как никогда, и это значительно улучшает его настроение. «Я сегодня в форме», — думает он.

Но хорошее настроение его коллеги имеет под собой другую почву. Еще до начала работы Тео передал ей, что Томас вне опасности. Они встретились в Гранзее, и Тео проводил его до казармы в Нейстрелиц.

После обеда Иоахим Хагедорн приносит последнюю новость, над которой Хильда Гёбель уже не смеется: советник Удо фон Левитцов арестован.

СТРАХ

Они и сами не знали, почему именно к советнику применяли самые изощренные методы допроса. Им даже и в голову не приходило, что, схватив Удо, они поймали крупную дичь.

Он проснулся с ощущением, что его избили палками. Это второе пробуждение в тесной камере окончательно доконало его. После первой ночи он еще надеялся, что это просто недоразумение и все скоро выяснится. Пребывание в тюрьме изводило его. Этот невыносимый шум: дверь открылась, дверь захлопнулась, отрывистые команды, топот по коридорам. И ужасный запах! Он хотел было объяснить тюремному надзирателю, что с ним случилось, кто он такой, попросить сообщить о нем в министерство господину министру иностранных дел. К полудню он придумал, что скажет; он надеялся, что его заявление произведет нужное впечатление на тюремщиков.

Шум снова усилился. Шаги во всех коридорах, бесконечный скрежет ключей в замках, повелительные команды. Удо фон Левитцов пощупал подбородок. Небритый, неопрятный, Удо боялся, что не сможет произвести должного впечатления. Он поднялся, и тут дверь в его камеру открылась.

— Обед! — недовольно буркнул ему человек в арестантской одежде.

В дверях стояли четверо. Двое заключенных держали большой котел, из которого исходил непонятный малоаппетитный запах. Третий держал наготове большой половник. Рядом стоял надзиратель с безучастным выражением лица.

Советник обратился к нему:

— Господин начальник охраны, произошло досадное недоразумение. Будьте так добры, доложите, пожалуйста, обо мне вашему начальству. Я советник Удо фон Левитцов, сотрудник министерства иностранных дел.

Тюремщик даже не взглянул на него. Он кивнул заключенному, державшему половник, и отвернулся.

— Морда! Подхалим! — Арестант сильно толкнул Левитцова половником в грудь.

Левитцов качнулся назад, не удержался на скользком полу, упал, ударился затылком о деревянную скамейку и потерял сознание.

Очнулся он от сильной боли в затылке, с усилием поднялся и со стоном взобрался на нары. Что произошло? Он попытался вспомнить, но не мог собраться с мыслями.

Дверь снова громыхнула, в камеру ворвались два тюремщика.

— Ты, может, думаешь, что попал в санаторий, ты, ленивая свинья!

— Средь бела дня развалился на нарах!

— Ну ничего, мы тебя научим хорошим манерам!

Взревев, они бросились к нему, заставили его подняться, но после сильного удара по шее тяжелой связкой ключей Удо опять снопом свалился на землю. Его били ногами, но он уже ничего не чувствовал.

Ночь он провел дрожа от лихорадки и страха, все его тело болело. Он почти не сомкнул глаз. Желудок взбунтовался, сильно мутило. Его стошнило, и сразу стало легче, боль прошла. Он почувствовал, что панический страх, вцепившийся в него, как стая волков, отступил. Теперь он осознал: то, что произошло, не ошибка. Это серьезно, смертельно серьезно. Пытаясь найти спасение в своей обычной иронии, он несколько минут забавлял себя мыслью, что здесь не привыкли иметь дело с джентльменами. И почти тут же ему стало ясно, что пришла пора проститься с джентльменскими привычками. Речь идет о жизни и смерти. Его снова охватил страх, ужасный страх, за несколько часов убивший в нем все, что еще поддерживало его. Какая польза в имени, должности, деньгах? Он хочет жить. И зачем он связался с этой Гёбель? Это она во всем виновата! Он ненавидит ее, ненавидит всех, кто остался за стенами тюрьмы. Страх крепко держит его в своих лапах, трясет его и не отпускает больше ни на минуту.

— Можешь быть спокоен, Тео, за мной точно никто не следил.

По пути в «Меркишес музеум» Хильда петляла, меняла направление. Стоя у витрины, но не глядя на выставленные товары, они обсуждали обстановку.

— Тебе надо перебраться в безопасное место, Хильда.

— Нет, время для чрезвычайных мер еще не настало. Мы просто прервем между собой все контакты, предупредим всех, кто дает нам информацию, и переждем некоторое время.

— Хильда, если они хорошенько возьмутся за Левитцова, он не выдержит и все выболтает. Он постарается спасти свою шкуру.

— Мы еще ничего не знаем. А вдруг он завтра снова явится на работу?

— Не заблуждайся, Хильда. Надо рассчитывать на худшее.

— Я уже несколько лет так и поступаю. Я знаю, что мне делать. Мы не должны допустить, чтобы раскрыли всю группу. Пусть все ведут себя как обычно и уничтожат все, что может бросить на них тень подозрения. Непосредственная опасность пока никому не угрожает. Советник знает только меня.

— Вот именно. Почему бы тебе не скрыться на время?

— Не беспокойся обо мне, Тео. Я все время начеку. Позаботься лучше о Соне. Поцелуй ее за меня. Счастливо, Тео. У меня еще кое-какие дела!

— Хильда!

— Не унывай, Тео, все будет в порядке!

Министериальдиректор доктор Рюдигер Детлеф фон Вейден навел справки на Принц-Альбрехт-штрассе. Там никто ничего не знал. С чувством облегчения он созвал всех руководителей отделов и произнес перед ними энергичную речь о ниспосланных испытаниях и великих целях фюрера.

Но эти господа были разочарованы. Их любопытство так и осталось неудовлетворенным. Что же с фон Левитцовом? По учреждению ходили самые нелепые слухи. Основной упор делался на вопросы деликатного характера. Все секретарши с необычным рвением целыми днями сновали по коридорам словно по делам, на самом деле — за свежими новостями. Начальство вело себя сдержаннее.

Министериальдиректор закончил свою бессодержательную речь:

— Вот таким образом, господа.

Когда все поднялись, он добавил:

— Доктор Паульзен, задержитесь на минутку.

Советник посольства взял предложенную ему сигарету и всем своим видом выразил внимание.

— Скажите-ка, Паульзен, у вас работает некая фрейлейн Гёбель? Она знакома с советником еще с Варшавы? Здесь она также поддерживала с ним контакт? Выясните все это. И доложите мне.

Инспектор уголовной полиции Брайтенбах беспомощно смотрел на свой заваленный бумагами стол. Он был не в состоянии разобрать их все. Шайки спекулянтов росли как грибы после дождя, а ему так и не дали помощника. Разве он справится один с такой кучей дел? А между тем, что ни день, ему подбрасывали все новые и новые документы с пометкой: «Срочно. Исполнить немедленно».

Он угрюмо перечитывал бумаги. На одной из папок было написано: «Валютные преступления». Раскрыв папку, он нашел протокол допроса, прочитал имя и замер. Советник из министерства иностранных дел — это что-то новое! Просмотрел дело, пробормотал: «Пустяк» — и взглянул на число.

«Черт возьми, этот господин сидит уже два дня. Надо посмотреть на него побыстрее, иначе на мой стол прилетит еще жалоба из министерства, от самого Риббентропа».

Он распорядился по телефону, чтобы к нему на допрос доставили фон Левитцова. Все его усилия навести на письменном столе элементарный порядок потерпели неудачу. Он с облегчением услышал стук в дверь.

— Да, войдите.

Инспектор рассердился. Ребята явно перестарались — вошедший человек едва держался на ногах. Он весь трясся от возбуждения. Это могло доставить немало хлопот.

— Садитесь. — Сопровождающему полицейскому инспектор сказал: — Идите, я позову вас. — Брайтенбах хотел задать подследственному первый вопрос, но ему не удалось и рта раскрыть.

Извергаемый советником поток слов был способен прорвать плотину:

— Господин комиссар, я преисполнен сознания тяжести своего преступления против фюрера и народа, вернее, я это осознал лишь сейчас. Все эти годы я не понимал, что делаю. Я рассчитывал на союз между Германией и Великобританией, я хотел сыграть на английской карте. Вы знаете, представитель фюрера тоже выступал за соглашение с Англией. Я работал несколько лет, я собирал информацию для сэра Роберта. Но Хильда Гёбель работает на русских. Я не знал этого. Она обманула меня, она втянула меня в это. Я был лишь инструментом в ее руках. Хильда Гёбель — мозг. Она может все подтвердить.

— Подождите, о чем вы?

— Я знаю, это был шпионаж, но я не знал, не предполагал, она сказала… — Он говорил и говорил, торопливо, подгоняемый страхом, пронявшим его до мозга костей.

Инспектор Брайтенбах заколебался. Что это: случайное везение или ошибка? Он ударил ладонью по столу:

— Стоп!

Человек, сидящий напротив него, умолк, но задрожал еще сильнее.

— Будете отвечать только на мои вопросы, ясно?

Ответы были сначала сбивчивые, но становились все понятнее, точнее. Инспектор требовал разъяснения подробностей и постепенно пришел к убеждению: это крупный улов. Это уже не входило в его компетенцию. Он приказал увести задержанного, который все еще пытался что-то рассказывать и объяснять. Потом он снова взял папку с надписью: «Валютные преступления», прочел показания невзрачного ювелира, потрошившего своих клиентов, как рождественских гусей, покачал головой и взялся за телефон:

— Соедините меня с советником уголовной полиции Пихоткой!

Хильда больше не оборачивается. Она и так знает, что человек в небольшой серой шляпе неотступно следует за ней. Сначала она думала, что это просто случайность. Потом она попыталась отвязаться от него. Но он больше часа прождал ее у парикмахерской. Теперь она идет без всякой цели. Она понимает, почему ее до сих пор не задержали. Ищейка надеется, что она выведет их еще на кого-нибудь. «Хоть бы не встретить никого из знакомых, — думала она. — Каждый, кто подойдет ко мне, попадет под подозрение».

Навстречу ей идет офицер-эсэсовец. Вот бы заговорить с ним! Пусть потом доказывает, что он ее не знает! Она чувствует усталость и поворачивает к дому, полагая, что там ее уже ждут, однако дома никого нет. Она ложится в кровать, но сон не идет. Раздумывать больше не о чем. «Бруно, — зовет она мысленно, — где ты?»

Советник уголовной полиции Пихотка не был склонен верить своему сотруднику. Гёбель его, конечно, заметила, иначе зачем было ей петлять? А жаль, ему бы так хотелось выйти на кого-нибудь из ее помощников.

Он отпустил человека, следившего за Хильдой, и занялся подведением итогов. Итак, что он имеет? Показания полуобезумевшего от страха человека, но и их не стоит сбрасывать со счетов. Он сообщил важные сведения. Но Пихотка все же не верил, что эта молодая женщина была главой шпионской группы. За ней должен стоять кто-то еще. Значит, надо заставить ее говорить.

«Даже если я и удостоверюсь в том, что она действительно является руководителем, бригадефюрер едва ли поверит мне. Из показаний следует, что группа работает уже несколько лет. У нее должна быть прямая связь с той стороной или, по крайней мере, была». Он вспоминает о взорванной рации и ускользнувшем от них радисте.

«За этим скрывается нечто несомненно большее. Этой Хильдой Гёбель мне надо заняться самому. Она знает больше, чем Левитцов. А я хочу знать все, что знает она. Она должна заговорить. Она заговорит».

Хильда видит у своего подъезда машину. В ней сидят двое в штатском. Один из них вылезает и подходит к ней:

— Вы Хильда Гёбель?

— Да, это я.

— Уголовная полиция. Вы арестованы.

Во время поездки никто не проронил ни слова. Эти двое доставляют Хильду в управление полиции. Там их с нетерпением ожидает Пауль Пихотка. Увидев ее, он чувствует разочарование. Эта худенькая женщина вряд ли чем-либо опасна. Он предлагает ей сесть и, листая документы, незаметно наблюдает за ней. Смотри-ка, эта баба сидит совершенно спокойно, как будто ей не из-за чего волноваться. Наконец он решает перейти в наступление:

— Вы обвиняетесь в предательстве, в том, что собирали информацию и передавали ее врагу. Мы располагаем неопровержимыми свидетельствами, подтверждающими эту вашу деятельность. Вас может спасти только чистосердечное признание. Не пытайтесь вводить меня в заблуждение, я имел дело и не с такими, как вы. Вам понятно?

Ответа нет. Молодая женщина молча смотрит на него, на ее лице — ни тени страха и волнения.

— Фрейлейн Гёбель, вы должны благодарить бога, что оказались у меня, а не на Принц-Альбрехт-штрассе, в гестапо. Я обходительный человек. Так что лучше не создавайте мне дополнительных трудностей. Вам понятно, в чем вас обвиняют?

И снова в ответ молчание. Он говорит резче:

— Кто ваши осведомители, ваши сообщники?

— У меня их нет, — отвечает она ровным голосом.

— Детка, так не пойдет. С конспирацией пора кончать. Игра в прятки вам не поможет. Господин фон Левитцов уже заговорил, и он будет говорить дальше, он скажет все. Он изобличает вас. Какой вам смысл покрывать его? Ведь вы о нем тоже кое-что знаете. Так расскажите?

Она даже не раскрывает рта.

Но Пауль Пихотка не теряет спокойствия. «Наверняка ее арестовали впервые, — думает он. — Ей еще не приходилось бывать в тюремной камере. Но в конце концов ей надоест разыгрывать передо мной Орлеанскую деву. У меня есть время». Но тут он вспоминает о бригадефюрере и приходите неистовство:

— Вы просто ненормальная личность! Не думайте, что вам удастся пробудить во мне симпатию. Вы совершили самое страшное преступление, какое только можно себе представить. Наши доблестные солдаты не щадят своей жизни на фронте. А вы всаживаете им нож в спину! Вы знаете, что сделали бы с вами ваши соотечественники?

— Да, это по вашей части — расправляться с беззащитными женщинами и детьми.

— Довольно! Бесстыжая баба! — Пихотка вскакивает, снова садится, не в силах сдержать гнев. Он хотел вывести ее из спокойного состояния, а вместо этого разозлился сам. — Гёбель, предупреждаю вас, — начинает он тихо и угрожающе, — сегодня у нас первый допрос. Мы продолжим наши беседы до тех пор, пока я не узнаю все, что меня интересует. И вы заговорите, поверьте мне. Итак, какие поручения вы давали господину фон Левитцову?

— Он же вам все рассказал.

— Я хочу услышать это от вас!

— У меня плохая память.

— Ничего, Гёбель, ничего. У нас есть много методов, способных освежить вашу память. Левитцов назвал нам даже имя вашего радиста.

«Он лжет, — думает Хильда. — Удо даже никогда не слышал о Томасе».

— Скоро мы устроим вам очную ставку с Иоганном Меллентином.

Неужели они схватили Томаса? Она смешалась, но ничем не выдала своего смущения. К счастью, Пихотка продолжает говорить, угрожая и хвастая своей осведомленностью. «Под фамилией Меллентин Томас жил в дачном поселке, — размышляет тем временем Хильда. — Значит, полиция знает его только по этим данным. В его новых документах стоит другое имя. Нет, на эту приманку им меня не поймать. Они знают только о Левитцове и обо мне. Больше ни о ком. И они больше ничего не узнают».

— Сначала все думают, что они могут воспрепятствовать ведению дела, если будут давать ложные показания или молчать. Но вы знаете, Гёбель, хорошо смеется тот, кто смеется последним. До сих пор последними всегда оказывались мы. У всех, кто считал нас глупее себя, мы отбили охоту смеяться. И если вы сегодня не желаете говорить, Гёбель, вы заговорите завтра или послезавтра. Но вы заговорите!

Он приказывает увести ее, а сам остается за письменным столом, размышляя об этом первом безрезультатном допросе и не желая сознаваться самому себе в собственной беспомощности. Он не знает, как заставить эту женщину подчиниться его воле. Некоторое утешение приносит лишь мысль о том, что в ее лице он, возможно, имеет дело с руководителем группы. «Я должен больше знать о ней. Я должен нащупать ее слабые места». Он поднимает телефонную трубку и приказывает привести на допрос советника.

— Ну, — произносит он, глядя на совершенно опустившегося за эти дни человека, — что вы еще припомнили? Рассказывайте. Иначе я расспрошу вашу начальницу. Фрейлейн Гёбель горит желанием выложить все до последнего.

Удо фон Левитцов с недоумением смотрит на советника уголовной полиции. Впервые со дня ареста ему удается рассуждать логически. Он понимает, что Пихотка лжет. Хильда не из болтливых. И тут Левитцов пугается. Только теперь до него доходит, что ее схватили на основе его показаний. Теперь уже ничего исправить нельзя, но он впервые пробует оказать своему противнику сопротивление. Он молчит.

— Говорите же! — кричит Пихотка. Он уже понял, что допустил ошибку. Но то, что даже этот безвольный человек заупрямился, приводит его в бешенство. — Не испытывайте мое терпение, — грозит он, — или вы хотите лишить себя последнего шанса, Левитцов?

— Я все сказал.

— Да? Тогда я вам скажу, господин советник. Я вам не верю. Вы сами поставили себя в такое положение, и еще посмотрим, удастся ли вам из него выбраться. Единственный путь — рассказать все начистоту.

Удо фон Левитцов сидит молча, опустив голову.

— Не желаете? Тогда я вам расскажу, кто вам все это подстроил. Не знаете? Нет, не Гёбель. Вы сами, господин фон Левитцов, вы предали сами себя. Мы задержали вас только потому, что при вас была английская валюта. В нашем распоряжении был лишь единственный донос. Один высокопоставленный чиновник подозревал, что ювелир надул его. Возможно, этот чиновник обещал ему валюту, а заплатил немецкими марками и вместо золота получил позолоченную подделку. Поэтому мы и начали следить за ювелиром, за этим ничем не примечательным старичком. Мы взяли его магазинчик под наблюдение, поймали его с поличным на спекуляции и зажали в тиски. Так он стал работать на нас. Он был только подсадной уткой. Его лавка стала ловушкой, которую поставили мы. И кто же в нее попадается? Элегантный господин фон Левитцов с бумажником, туго набитым фунтами. Ловушка захлопнулась, вы попались. Но мы знали только о валюте. Вы сами были так любезны, что преподнесли нам в подарок рассказ о шпионаже. Сидите спокойно, мы в самом деле вам признательны. Мы долго разыскивали вас и ваших приятелей. И поэтому теперь вам придется рассказать все, что вам известно о Гёбель и обо всех остальных.

«Только из-за английских фунтов?» Удо фон Левитцову кажется, что все это дурной сон.

Советник уголовной полиции изображает на лице глуповатую ухмылку:

— Не стройте иллюзий, Левитцов. Доказательством послужат ваши собственные показания, а подтверждением к ним — копии секретных документов, найденные в вашей квартире. Обратного пути нет, Левитцов. Маленькое валютное дело переросло в дело о государственной измене.

Катастрофа была окончательной и бесповоротной. Пасть ниже уже невозможно. Он не только подлый предатель, он еще и сам себя сделал посмешищем. Его презрение к самому себе не имеет границ. Последняя воля к сопротивлению сломлена. Он становится мягким воском в руках Пихотки, поэтому и клюет на удочку, заброшенную Пихоткой с целью настроить его против Хильды.

— Она здорово взбесилась, эта ваша Гёбель. Если бы вы сами нам все не рассказали, нам бы стоило труда заполучить очаровательную фрейлейн. Она обязательно будет свидетельствовать против вас, Левитцов. Поэтому будет лучше, если вы все расскажете сами.

И он сдается. Он вспоминает встречи в Варшаве и в Берлине, документы, сведения, поручения и споры. Он говорит как автомат, безвольно, понукаемый неясной силой, с которой он не в состоянии совладать, — страхом.

Протокол занял не одну страницу. Но Пихотка все же недоволен. Он узнал много новых фактов, много новых деталей, но ни одного нового имени. Если Гёбель и впрямь была руководителем, она поступила верно, больше ни во что не посвятив Левитцова. Придется заняться ею.

Увидев у своих дверей двух мужчин, Эльза Гёбель удивлена столь поздним визитом. Сначала она ничего не может понять. Потом до нее доходит смысл сказанного:

— Вы арестованы! Следуйте за нами.

«Из-за Отто, — проносится у нее в голове. — Как же это он попался? Ведь прошло уже столько времени». Она огорчается из-за Отто. О себе она не думает.

На первом допросе, который проводит советник уголовной полиции, она не может понять, чего от нее требуют.

— Если хотите, можете назвать это государственной изменой, — сердится она. — Я хотела помочь Отто, спрятала его у себя, а потом он исчез.

Пихотка настораживается. Новый поворот дела!

— А ваша дочь помогала вам в этом?

— Хильда? Господи помилуй! Я боялась, как бы она чего не заметила. Мне бы хотелось, чтобы она вообще не приходила к нам. Нет, она не имеет к этому никакого отношения. Она бы и не стала никогда вмешиваться в такое дело. Разве вы не знаете, где работает моя дочь?

Это звучит искренне. Пихотка в смущении. Дочь не знает, чем занимается ее мать? А она представления не имеет о делах дочери? Вероятно, придется приготовиться ко всяким неожиданностям. Но о чем бы он ни спрашивал, из матери нельзя вытащить больше ни слова. Инстинкт подсказывает ему, что она действительно больше ничего не знает. И все же он не прекращает допрашивать и терзать ее.

Обыск в квартире Хильды Гёбель не дает результатов. В этой маленькой квартире одинокой молодой женщины нет ничего необычного, ничего экстравагантного, никаких адресов, документов, ни клочка бумаги.

Пауль Пихотка недоволен. Он провел еще один обыск, установил за квартирой наблюдение в надежде, что придет кто-то, с кем работала Хильда. Но его длительное терпеливое ожидание ничем не вознаграждено. «Если бы у меня было хоть одно доказательство, я бы сломил эту женщину», — думает он. Безукоризненный порядок в комнате приводит его в бешенство. Ну уж его ребята позаботятся о том, чтобы от него и следа не осталось.

Бригадефюрер Шелленберг ничем не выказывает своего удовлетворения. Пока на Пихотку давишь, он усерден. Если похвалить его раньше времени, он станет небрежен. Но Шелленберг рад, что удалось обойти хоть одного из представителей аристократического сброда в министерстве иностранных дел. Эти господа всегда кичились своими особыми привилегиями. Настало время покончить с этим. Советник и сотрудница информационного бюро — не так уж плохо! Но на этом нельзя останавливаться.

— Пихотка, переверни все вверх дном! Я хочу получить всю группу: осведомителей, руководителя. Гёбель у них не главная, это точно. Кто знает, кого она скрывает? Радиста тоже надо найти. А утечка информации в верховном командовании вермахта? Ни Левитцов, ни Гёбель не имели доступа к военной документации. Потряси-ка их обоих!

Пихотка кладет перед бригадефюрером письменные показания советника. Тот отодвигает их в сторону.

— Подробности меня не интересуют. Мне нужны имела остальных. Пихотка, отдаешь ли ты себе отчет в том, что поставлено на карту? Фюрер хочет получить исчерпывающую информацию об этом деле. Речь идет о большевистском заговоре в сердце рейха. Предатели должны быть выявлены все до одного! Поэтому нам нужны все имена, осведомители, связные — все соучастники. Каждый, кто только разговаривал, да, только разговаривал с Гёбель, должен быть взят под подозрение. Левитцов или она — один из них и будет той веревочкой, при помощи которой мы размотаем весь клубок. Левитцов уже разговорился. Кто давал ему указания? Гёбель? Значит, она знает больше, чем он. Она должна заговорить. Пихотка, твоя задача заставить ее говорить.

Утром народу в церкви немного. У бокового алтаря на коленях стоят Соня и Тео. Со стороны кажется, что они молятся. На самом же деле они чуть слышно разговаривают между собой. Звуки органа заполняют все пространство, заглушая посторонний шум.

— Я боюсь, Тео. Я так рада тебя видеть, но я боюсь.

— Соня, нельзя терять голову. На Хильду мы можем положиться.

— Господи, как она там? — Соня ужасается, подумав о том, какими методами пользуются в гестапо. — Хильда знает, что делать. Она думает о нас и надеется, что мы не потеряли мужества, что мы выстоим и продолжим наше дело.

— Продолжим? Это звучит как крик отчаяния.

— Сейчас нам надо затаиться. Сейчас они настороже, и опасность возросла вдвое. Но позже мы возобновим все контакты и начнем опять работать. Или ты хочешь оставить Хильду в беде?

— Нет, Тео. Но если бы ты всегда мог быть рядом со мной!

— Я всегда с тобой. Точно так же, как и Хильда всегда с нами. Ни один из нас не одинок, потому что мы никого не оставляем в беде. Ты знаешь это.

Она кивает, незаметно прислоняется к его плечу и снова обретает мужество.

— У нас есть уверенность, Соня. Те, кто сейчас мучает Хильду, будут в свое время призваны к ответу!

— Я ненавижу их!

— Это хорошо, Соня. Твоя ненависть должна быть сильнее страха, тогда и ты станешь сильнее их.

Пихотка рассматривает молодую женщину, ставшую как будто еще тоньше и бледнее. Скоро у нее уже не хватит сил сопротивляться. Возможно, ее уже не придется переправлять на Принц-Альбрехт-штрассе.

— Ну, фрейлейн Гёбель, вы подумали?

— Я много думала, господин советник уголовной полиции.

— Рассказывайте!

— Я знаю теперь, что могла сделать лучше. Я допустила несколько ошибок.

— Хорошо. Теперь с этим покончено. Будьте благоразумны и расскажите все.

Она молча смотрит на него.

— Назовите мне имена, Гёбель. Кто был вашим осведомителем в штабе верховного командования вермахта? Кто доставал вам документы? Мне нужны имена, Гёбель!

Она молчит.

— Гёбель, мне дали указание передать вас гестапо. Там с вами не будут так церемониться. Вы представляете себе, что вас там ожидает?

— Да.

Советник уголовной полиции говорит, упрашивает, злится, но не достигает успеха. Он не хочет отдавать свою жертву на Принц-Альбрехт-штрассе. И дело здесь не в его человечности, просто ему жаль делиться успехом. Он хочет довести дело до конца, причем самостоятельно. Он отдает распоряжение применить к подследственной Гёбель особые условия содержания под стражей, «Она еще не дозрела, — думает он, — скоро я опять займусь ею».

Игрой Бернгарда Винкельманна, исполняющего роль Лестера, были восхищены даже актеры. Он никогда еще не был так великолепен. Артист вложил в роль все свое волнение, весь страх.

…Я здесь, быть может, и всесилен, но не в деле,

В котором я довериться вам должен,

Тут я слабей всех прочих при дворе,

Всех уязвимей для людских изветов.

Эта фраза не выходила у него из головы, не давала ему покоя. «Одно ее слово, и мне конец. Хильда Гёбель арестована, ее свидетельство может меня погубить. Она заговорит. Они ни перед чем не остановятся. Эта молодая женщина заговорит, и ее показания могут меня погубить».

Вечер за вечером сидит он в своей уборной, весь в холодном поту. Растет число его поклонниц — и растет его страх.

«Конрад избрал лучший путь. Он бежал на фронт. А я сижу здесь, в постоянном страхе и ожидании. Какие дешевые сцены разыгрываем мы часто! Я знаю теперь, как мучительно силен может быть страх. Ее свидетельство может погубить меня».

— Гёбель, да говорите же наконец! Если вы не прекратите свое упорное молчание, вы восстановите против себя весь суд. Вы понимаете, что это значит?

— Я знаю. То, что вы называете судом, это сборище жестоких людей, которое будет против меня независимо от того, буду я говорить или молчать. Господин советник уголовной полиции, я предстану не перед судом, я предстану перед лицом своих врагов, которые являются и врагами нашего народа. Я предстану перед ними, потому что я всегда противостояла им.

«Она говорит, — радуется Пихотка, — неважно что, важно, что говорит. Пусть она ругает суд. Кто говорит, тот может однажды легко проговориться. И если у нее вырвется хоть одно слово, хоть одно имя, я позабочусь о том, чтобы она не остановилась на этом». Вслух же он произносит:

— Вы одна против целого государства, Гёбель? Вам понадобится поддержка! Кто ваши друзья? Кто ваши помощники?

— Я должна назвать всех, господин советник?

— Говорите!

— Они удерживают целый фронт — от Ленинграда до Сталинграда.

Пихотка с размаху бьет ее. И его злоба только усиливается, когда он видит, как она вытирает ладонью кровь с лица и улыбается.

— Ты у меня заговоришь, дрянь! — рычит он.

Мария Крюгер с головой погружена в работу. Она шьет, делает примерки, гладит, подшивает, но мозг ее неотступно сверлит один и тот же вопрос: а вдруг Хильда Гёбель назовет ее имя? «Как долго она еще сможет продержаться? Сколько бы я продержалась, если бы это случилось со мной?» — думает она.

Неприметная, доверчивая портниха испуганно заглядывает в лица своих клиентов, потому что ей кажется, что они слышат биение ее сердца, которое стучит громче часов на церковной башне. Постепенно страх ее спадает и уступает место тихой покорности. Она благодарна судьбе за каждый отпущенный ей час. Иногда перед глазами ее встает худое лицо Хильды. Тогда она успокаивается, и в душе у нее начинает шевелиться крохотная надежда.

Всегда, когда дневная суета на бензоколонке прекращается, Герхард Корн, пожилой человек, потерявший в аварии ногу и носивший протез, вспоминает своего старого товарища Фрица Гёбеля. Он слышал, что дочь Фрица арестовали. Может быть, она пошла по стопам своего отца? Иногда Корн оказывал ей кое-какие услуги: выполнял небольшие поручения, передавал письма. Помнит ли она еще об этом? Хочется думать, что поминает добрым словом. Хочется надеяться, что она не упомянет его имя там, где сейчас находится.

В первую минуту Иоахима Хагедорна охватывает ужас. Так, значит, его коллега — шпионка. А ведь она была очень мила и умела прекрасно слушать. «Что же я ей рассказывал? О своем брате. Если она упомянет об этом, то там подумают, что я… Но я и в мыслях не держал… Хитрая змея! Сваливать вину на других — это они умеют. Топить с собой и невинного — это подлость!» Он ругает и проклинает свою бывшую коллегу. Его трясет от страха.

Адвокат доктор Хаберфельд был юрисконсультом крупной фирмы, в которую входили и военные заводы. Он был католиком и не сочувствовал идеям Гитлера. Поэтому он несколько раз давал Хильде, которую знал, так как она однажды интервьюировала его, кое-какие сведения.

«И почему я разболтался с нею? Ведь раньше я никогда не давал интервью!» Он ненавидит журналистку, которая расспрашивала его, потому что это ее профессия. Он ненавидит и взывает о спасении к своему богу.

— Гёбель, я же не изверг. Назовите мне хоть одно имя, и я отпущу вас с миром. И даже замолвлю за вас словечко.

Она смотрит на Пихотку и молчит.

— Гёбель, вы же интеллигентная женщина. Вы вполне могли бы оказаться на моем месте. Вы отлично можете владеть собой. Ведь вы столько времени жили под чужой личиной, и ни разу не выдали себя. — Однако это обращение тоже не имеет успеха. Он злобно смотрит на нее и грубо кричит: — Ну, довольно, я хочу знать имена!

— Какие?

— Кто с вами сотрудничал? Кто входил в вашу группу? Как звали осведомителей? Где они? Где радист?

Она молча смотрит в окно — сквозь стекло видны ветви деревьев. Из окна ее камеры была видна только голая серая стена и кусочек неба.

— Гёбель, ведь я могу поговорить с вами иначе.

— Я это знаю.

— Один-два раза вы, может, и выдержите, но на третий — уже нет! Господин фон Левитцов рассказал нам все после первого же раза.

— Зачем же вы меня спрашиваете, если уже все знаете?

Пихотка хватает телефонную трубку:

— Приведите подследственного Левитцова!

Увидев советника, Хильда поражается. За эти несколько дней он постарел, сильно постарел. Он выглядит совсем обессилевшим.

Советник уголовной полиции с удовлетворением отмечает то впечатление, которое произвела на Хильду эта встреча.

— Не стесняйтесь, Левитцов. Используйте возможность поблагодарить вашу бывшую руководительницу за все, что она для вас сделала.

Левитцов стоит, опустив голову. Хильда прекрасно понимает циничный трюк своего мучителя, который почти дружеским тоном произносит:

— Ну что же, Левитцов, почему вы не говорите спасибо? Я думал, вы вежливый человек!

— Я знала Удо фон Левитцова не только как вежливого, но и как порядочного человека.

— А я вас не спрашиваю, Гёбель. И к тому же ваш порядочный Левитцов без всякой необходимости свалил на вас всю вину. Он рассказал все о вашей преступной деятельности. Он вас не щадил.

— А вы его пощадили, господин советник уголовной полиции?

— Придержите язык, Гёбель! Я жду ваших показаний, и терпение мое на исходе!

Он в бешенстве оборачивается к советнику:

— Левитцов, повторите то, что вы мне рассказывали!

— Я подписал протокол.

— Повторите, говорят вам!

— Мне нечего добавить к тому, что я сказал. — Он впервые поднимает голову и произносит: — Простите меня, Хильда.

Лицо Пауля Пихотки наливается кровью. Он достиг совсем не того, чего хотел.

— Левитцов, вы что, желаете, чтобы и к вам были применены особые условия содержания под стражей?

Левитцова уводят. Пихотка пускает в ход свой последний козырь.

— Вам нечего радоваться, Гёбель! Левитцов рассказал то, что знал. Вы знаете больше, Гёбель. Вы руководили группой. Кто входил в состав вашей группы? Назовите имена!

Не дождавшись ответа, на который он и не рассчитывал, Пихотка тихо и угрожающе добавляет:

— Гёбель, вы хотели бы снова увидеть вашу мать? Разумеется, хотели бы. Если вы заговорите, я попытаюсь спасти ее от концлагеря.

— Как чувствует себя мама?

— Я хочу знать имена!

— Мою мать зовут Эльза Гёбель.

Исчерпав безрезультатно все свои возможности, Пихотка внезапно успокаивается:

— Сознаюсь, вы импонируете мне, Гёбель. Вопрос только, удастся ли вам сохранить ваше невозмутимое спокойствие на Принц-Альбрехт-штрассе.

Оставшись один в кабинете, советник уголовной полиции долго смотрит на внушительный по размерам документ, который он должен передать бригадефюреру. Ему ясно, мать действительно была не в курсе дела. Но это ее не спасет. Он все еще никак не может согласиться с мыслью, что Хильде Гёбель удавалось вести скрытную вторую жизнь. «И пусть бригадефюрер этому не верит, а я не могу это доказать, но не исключено, что она действительно была руководителем группы».

«Чего доброго, я и в самом деле стану набожным», — не без иронии думает Тео, опускаясь на колени перед алтарем. Он ждет Соню. Ему нужно с ней посоветоваться. Словно целиком углубившись в молитву, он опускает голову на сложенные руки и думает о Хильде: «Как ее можно спасти? В чем была наша ошибка?» Он мучительно размышляет, но в глубине души понимает, что не придет ни к какому выводу, потому что мысли его невольно переключаются на другое.

Рядом с ним опускается Соня. Она побледнела и похудела, но осталась такой же хорошенькой.

Мысль о том, что Соня могла угодить в лапы этих охотников за людьми, разрывает ему сердце. Страх за нее, которая так не похожа на решительную Хильду, перехватывает ему дыхание.

Соня рассказывает, что она слышала в «Адлоне». Ходят ужасные слухи. Одни называют Хильду Гёбель опаснейшей шпионкой после Маты Хари, другие утверждают, что она стала жертвой злобной клеветы. Она работала одна, так как никто больше не арестован. Советник схвачен только из-за валюты. Кое-кто поговаривает уже о готовящемся процессе.

— Она ничего не сказала, Соня. И она ничего не скажет.

— Неужели мы не можем ей помочь?

— Поверь мне, Соня, если бы мы могли переговорить с ней, она бы нам приказала: затаитесь на некоторое время, а потом продолжайте наше дело. Она наверняка много думает о нас.

— Я думаю о ней день и ночь.

Облаченный в черную форму, бригадефюрер Шелленберг сидит за письменным столом. Пауль Пихотка держится на заднем плане. Он чувствует, как его охватывает легкий озноб. Хильда Гёбель провела на Принц-Альбрехт-штрассе только около суток, а ее уже трудно узнать. При взгляде на нее его снова охватывает страх, который он уже начал было забывать. Достаточно одного слова бригадефюрера, и его тоже бросят в подземелье. А уж там с ним не станут церемониться. Только глаза Хильды Гёбель остались прежними. Они даже стали как будто больше. На человека в черной форме она не смотрит. Она вообще не обращает на него внимания, кричит ли он или говорит едва слышно. «Ей больно, — понимает Пихотка, — и она из последних сил старается не показать этого».

— Все порядочные немцы с негодованием отвернутся от такой личности! — вопит в бешенстве Шелленберг, потому что видит, как мало впечатления производят его слова на эту женщину, на это, по сравнению с ним, ничтожество, — Твое упрямое молчание является для нас лучшим подтверждением вины. А твоих сообщников мы найдем так или иначе. Так почему ты молчишь?

Она покачнулась, но тут же выпрямилась.

— Может быть, на советника уголовной полиции твои уловки и действовали. Он страдает приступами сентиментальности. А я позерства не терплю. Ты для меня все равно что кусок дерьма.

«Какая все-таки у нее сила воли», — думает Пихотка.

Это понимает и бригадефюрер. Он продолжает говорить о величии фюрера, которого не сокрушить никакими предательствами, но привычное воодушевление не приходит.

— Увести! — кричит он в телефон. Пихотке он говорит: — Забери ее назад. — И больше ничего — ни приветствия, ни угрозы, ни порицания.

Советник уголовной полиции покидает Принц-Альбрехт-штрассе в смятенном состоянии духа. «Мне и на этот раз удалось легко отделаться», — думает он.

Полковник Конрад фон Брокхаузен получил из Берлина письмо от своего друга, актера Бернгарда Винкельманна. В завуалированных выражениях, чтобы не догадалась цензура, актер сообщил об аресте Хильды Гёбель.

Полковник решил опередить полевую жандармерию. Через полчаса он был найден застрелившимся у себя на квартире. Его похоронили со всеми воинскими почестями. Причина самоубийства осталась неизвестной, поэтому решили распространить версию, что полковник пал жертвой партизанского налета.

Уже несколько дней Хильду Гёбель не водят на допрос. Следы кратковременного пребывания в гестапо еще не исчезли с ее лица и тела. Но она получила небольшой отдых и возможность собраться с мыслями. Впечатления последних недель она старается гнать прочь, как кошмарный сон. Она знает, что ее ждет, но мысленно уносится в прошлое. Ей в камеру приносят обвинительное заключение. Она читает его без особого интереса. Какое ей дело до высокопарных фраз нацистского прокурора, если в мыслях она может бродить с Бруно по лесу! Они держат друг друга за руки, бегают наперегонки и собирают огромный букет лютиков.

ХИЛЬДА ГЁБЕЛЬ

— Обвиняемая Гёбель, решение имперского военного трибунала вы должны выслушать стоя. От имени немецкого народа я оглашаю приговор: уголовное дело, возбужденное против Хильды Гёбель, рожденной седьмого мая тысяча девятьсот одиннадцатого года в Берлине, проживающей в Берлине, незамужней, работавшей в министерстве иностранных дел рейха, вменяет в вину государственную измену, передачу враждебной державе сведений, составляющих государственную и военную тайну. Обвиняемая Гёбель сама себя поставила вые рамок нашего народного единства. Будучи фанатически приверженной антигерманскому лжеучению, она с каждым годом активизировала свою преступную деятельность. В то время как миллионы мужчин и женщин Германии проявляли свою преданность фюреру и рейху, она была полностью лишена чувства долга.

После того как благодаря гениальной политике фюрера была преодолена безработица, обвиняемая, являясь интеллигентной женщиной, могла бы сделать карьеру в любой области. Ей предоставлялась такая возможность, когда она была еще моложе. Двадцати одного года она была послана одной из немецких газет корреспонденткой за границу. Но в то время как огромная армия мужчин и женщин Германии строила светлое будущее национал-социалистского немецкого рейха, она противопоставила себя фюреру и отчизне. Ее одноклассники и друзья юношеских лет испытывают к обвиняемой только одно чувство — презрение.

Председателя суда доктора Крелля смущают большие глаза обвиняемой, так упорно смотрящей на него, словно она хочет получше запомнить его лицо. Ему неуютно от ее взгляда, и он, боясь сбиться, опускает глаза в свои записи.

— Мы должны осудить преступление, представляющее особую опасность для великой Германии, для военного руководства. Конечно, не вызывает сомнений тот факт, что обвиняемая в итоге не смогла бы добиться успеха. Хильда Гёбель до сих пор не осознала бессмысленности своей преступной деятельности. В этом суд должен усмотреть еще одно доказательство опасности обвиняемой. Ее соучастники, имена которых она упорно скрывала, скоро будут выявлены. Их тоже осудят по всей строгости закона.

На всех допросах Гёбель держалась очень замкнуто и упорствовала в своем бессмысленном молчании. Ей следует винить во всем только себя. Потому что тот, кто упорствует в своих заблуждениях и не испытывает ни малейшего раскаяния, тот неизбежно окажется вне рамок народного единства. К тому же очевидно, что обвиняемой было известно о недопустимости и наказуемости ее действий. Так что о смягчающих обстоятельствах не может быть и речи. Подсудимая Гёбель виновна в тяжком преступлении против родины. Показания сообвиняемого Удо фон Левитцова, процесс по делу которого состоится позже, изобличают ее в подстрекательской деятельности, причем сама Гёбель не отрицает этого. Поэтому в этот решающий для германского рейха час суд мог вынести только одно решение: применить к обвиняемой Гёбель высшую меру наказания.

Похудевшая и бледная Хильда Гёбель стоит под маленьким зарешеченным окном и смотрит на виднеющийся в нем кусочек голубого неба. По нему плывет белое облако. Ей кажется, что она плывет вместе с облаком.

— Бруно, нам еще долго идти?

— Лесная дорога скоро кончится, и ты увидишь деревню.

— Давай споем?

— Начинай, Хильда.

— Нет, ты начинай!

— «Мы — молодая гвардия», — бодро начинает Бруно. Он поет очень громко, но при этом отчаянно фальшивит.

Хильда подтягивает, но тут же сбивается, потому что начинает смеяться:

— Нет, Бруно, так нельзя. Ты поешь неправильно.

— Ну, одна-две ноты не считаются.

— Нет, Бруно, из нот состоит мелодия.

— Мне важен текст. — Он не смущаясь продолжает петь дальше.

Хильда остается на месте. Она смеясь держится за куст лещины и кричит ему вслед:

— Это просто удивительно, с какой точностью ты не попадаешь в тон!

Бруно тоже останавливается.

— Пойдем дальше, пой вместе со мной, и тогда тебе не будет слышно моего тона.

— Я знаю лучшее средство! — Она подбегает к нему, бросается ему на шею и от всего сердца целует.

— Твое средство недурное, — замечает Бруно, — по так я никогда не научусь музыке.

Хильда делает грозное выражение лица:

— Тот, кто производит или распространяет фальшивые ноты, подлежит наказанию, — и смеется.

Он берет ее за руки, нежно привлекает к себе:

— Хильда, когда ты смеешься, ты становишься еще красивее.

— Это первый комплимент, который ты мне сказал! — Она вырывается из его объятий, бежит от него и хохочет, хохочет. — Догони меня! — Она убегает от него. — Догони меня, Бруно! Почему ты не смеешься? Жизнь так прекрасна!

Примечания

1

Дипломатический ранг в фашистской Германии, — Прим. ред.

2

Погром в ночь на 9 ноября 1938 г., послуживший началом массового уничтожения евреев в фашистской Германии. — Прим. ред.

3

Ныне Вроцлав.

4

От немецкого kneifen — увиливать.

5

Kloss — глыба (нем.).

6

Роберт Дадли, граф Лестер, приближенный английской королевы Елизаветы (XVI в.). — Прим. пер.

Content

Курт Циммерман
ТАИНСТВЕННАЯ НЕЗНАКОМКА

МАТЬ

КОЛЛЕГИ

ЛЮБИМЫЙ

ТОВАРИЩИ

СОЮЗНИКИ

ТЕО

АНДЖЕЙ

СОНЯ И ТЕО

ТОМАС

СТРАХ

ХИЛЬДА ГЁБЕЛЬ

Примечания