Габриель Веральди

АКЦИЯ В СТРАСБУРГЕ

Роман

От автора

Этот роман впервые появился в 1960 году под тем же названием, но был подписан псевдонимом Вильям Шмидт. Сюжет книги был навеян громким процессом, выявившим скользкую политическую подоплеку, поэтому я счел за благо воспользоваться вымышленным именем.

Книга успела приобрести известность, когда в ее судьбу вмешалось правосудие. Некий страсбургский адвокат потребовал изъять роман из продажи. Мотив? Один из персонажей книги — адвокат — не только носил фамилию почтенного служителя закона, но и имел контору по тому же адресу.

Как вы догадываетесь, мне не удалось убедить истца, что речь идет о чисто случайном совпадении. Да и была ли это случайность? Общество представляет один из аспектов мироздания, а мироздание упорядочено. Писатель, обладающий некоторым опытом, создает «аналог» действительности, подчас слишком похожий на реальность. И это сходство начинает чинить ему неприятности.

С ускорением хода истории и рождением информационного взрыва наш мир все больше кажется многим головокружительным хаосом. Чаще всего потому, что механизмы движущих сил скрыты от широкой публики. Между тем, взяв на себя труд и риск кропотливого поиска, можно прояснить подоплеку немалого числа «таинственных» событий.

Действительно, на наших глазах индустриальным способом выковывается миф. Диву даешься, какая масса слов и кинокадров потрачена на то, что имеет вполне точное наименование именно на языке шпионажа: на дезинформацию. Вымысел за последние десятилетия практически полностью вытеснил реальность.

Хочу подчеркнуть, что события, о которых пойдет речь, разворачивались на самом деле не в Страсбурге. Я выбрал этот город на Рейне, потому что его «общеевропейский» статус был необходим для повествования. То же относится к Штутгарту. Хорошо информированные люди знают, что организации, подобные описанной в книге, расположены в ФРГ в другом месте, а вовсе не в покойной столице земли Баден-Вюртемберг. Осталась лишь история, а она не зависит от места и времени, ибо, если верить древним, вначале было Искушение.

Г. В.

ома, угрюмой стеной окружали Банхофоплац; голые деревья Шлоссгарте-на вызывали озноб. Зарывшись носами в шарфы, прохожие дисциплинированно ожидали, когда светофор позволит им начать переход. В безликой толпе он испытывал странное чувство комфорта. Горячий паштет из гусиной печенки с яблоками, съеденный у «Валантен-Сорга» перед отъездом из Страсбурга, согревал его в этот февральский день.

Красный сигнал погас. Повинуясь надписи «Идите», толпа двинулась как один человек. Он отлепился от нее только у подъезда «Графа Цеппелина».

— Добрый день. Моя фамилия Шовель. Из Парижа.

— Добрый день, месье Шовель. Мы получили ваш заказ. Номер на двое суток?

— Да, верно.

Он положил свой паспорт перед портье и скосил глаза на холл. Какое-то беспокойство, совсем легкое. Портье, словно рентгеновский аппарат, профессиональным взором просветил его. Шовель вполне подходил для самого дорогого отеля Штутгарта: кашемировое пальто, строгая тройка, чемоданчик «атташе» — молодой бизнесмен. Кстати, не так далеко от истины.

Войдя в номер, он раскрыл чемодан, побрился и пригладил щеткой прямые черные волосы. В зеркале отразилось красивое лицо. Впрочем, красота действует раздражающе — шеф из министерства сказал ему в первый день: «С вашей внешностью, Шовель, надо делать карьеру в кино, а не на службе».

Он поправил галстук, сунул под жилет плотный конверт…

На улице уже сгущались сумерки, машины текли как призраки в тумане. Мысленно сверившись с планом, он пошел по Кёнигштрассе. Прохожих было мало.

Он без труда добрался до центра, яркие витрины пустых магазинов были покрыты изморосью. «Игрушки». Шовель взглянул на часы: еще шесть минут. Ребенком он всегда тянулся к витринам с игрушками, которых ему не покупали. Самолеты, пушки, танки, ракеты. Интересно, какую партию поддерживают игрушечные магнаты?

Пора. Он перешел на ту сторону. Крайнее окно на пятом этаже было освещено, шторы отодвинуты. Все в порядке.

Стальная табличка извещала: «Доктор Иммануэль Фрош, присяжный переводчик». Дверь отворилась еще до того, как он успел позвонить.

— Рад видеть вас, герр доктор.

— Со счастливым прибытием, месье Шовель, — сдержанно улыбнулся немец.

Фрош помог Шовелю снять пальто и жестом пригласил войти. Квартира была обставлена строго. Никаких безделушек, скандинавская мебель, абстрактные картины по стенам. В кабинете на зеркально отполированном столе две пепельницы, сигаретница, ножницы. Ни одной фотографии.

— Как доехали? — осведомился Фрош, задергивая шторы.

— Благополучно… Вот. — Шовель вытащил конверт.

— Ага, прекрасно. — Фрош направился было к столу, но вспомнил о хозяйских обязанностях. — Что-нибудь выпьете?

— Охотно. Виски без льда.

Доктор открыл бар, скрытый в библиотечных полках, и вынул оттуда серебряный поднос, толстый хрустальный стакан и бутылку «Тичерза» — это виски было модным в тот год за Рейном.

— Благодарю вас.

Шовель взял стакан и начал обходить комнату, предоставив Фрошу знакомиться с содержимым конверта. Странно, никаких дорогих вещей, ничего, что вообще свидетельствовало бы о вкусах или склонностях хозяина. Живет явно один, нигде не видно следов женского присутствия. Любопытный персонаж. Пятьдесят пять лет, худой блондин, седины не видно, узкий подбородок, непропорционально высокий лоб — он, казалось, состарился, так и не выйдя из отрочества. Почему этот хрупкий интеллигент занимается таким делом?

…Фрош был его «контролером», но никогда не переходил границ вежливого интереса. А отношения с остальными членами организации ограничивались короткими директивными указаниями. Вопросники привозили два курьера, совершавшие поездки по очереди. Он заполнял их, черпая ответы из досье, добывая сведения у приятелей, у журналистов — «информаторов по неведению». Потом курьер забирал вопросники в туалете кинотеатра, имевшего несколько выходов. Кроме того, раз в месяц Шовель обрабатывал слухи, появлявшиеся во французской прессе или ходившие среди публики. Одним словом, рутинное занятие, которое вполне мог бы выполнять аккуратный сотрудник иностранного агентства печати в Париже.

Вначале он воспринял его с облегчением: новая работа оказалась не опаснее канцелярской службы. Но теперь его тошнило от запаха бумаг и клея. Конечно, не хотелось бы очутиться в невесомости, бояться звонка в дверь, отказываться выпить с приятелями из боязни сболтнуть лишнее, высматривать в отражениях витрин возможную слежку. Однако это, по крайней мере, придает остроту существованию.

Шовель вдруг понял, каким образом агент теряет осторожность, испытывает подсознательное желание оказаться арестованным, вырваться из одиночества, найти людей, которые заинтересуются им, пусть даже полицейских. И он решился…

Утром, едва начала работать почта, он послал Фрошу условную телеграмму, означавшую: нужно срочно встретиться.

Немец приехал в тот же вечер встревоженный. За эти часы Шовель все как следует взвесил и клял себя за идиотизм. Предположим, организация откажется: вам не нравится? Прекрасно, мы принимаем вашу отставку. Хорош он будет! Но дело сделано, и блеф оставалось довести до конца.

По счастью, Фрош был так доволен — не случилось ничего серьезного, — что пообещал поговорить о Шовеле с шефом. С того времени в каждой почте он уведомлял: терпение, я помню о вас. Наконец в прошлую неделю курьер привез задание по Страсбургу. В конце бумаги значилось: доложить лично в Штутгарте…

— Превосходно! — Фрош кончил читать и сложил конверт.

— Зибель очень помог мне.

— Вам удалось наладить отношения с этим… типом?

— В общем, да… Конечно, от него разит, как от помойной собаки, но нюх у него есть… Впрочем, я рассчитываю на более интересные контакты.

Фрош улыбнулся.

— Вы настроены по-боевому.

— Еще бы! Стоит ли посвящать свою жизнь собиранию оплетен, даже если они касаются окружения президента?

— «Посвящать свою жизнь». — Фрош покачал головой. — Вам тридцать четыре года. Три из них вы состоите в организации. Возглавляете парижский филиал. Разве мало? Но люди вашего поколения хотят все и разом…

Шовель пожал плечами:

— Это не так. Просто я констатирую: первое, я трачу время на второстепенные задания; второе, дело — это профессия, а не карьера. Кем я буду через десять лет? По-прежнему хозяином небольшого рекламного агентства. Ну, поменяю свой «вольво» на «астон-мартин», двухкомнатную квартиру на улице Демур — на четырехкомнатную в Сен-Клу. Жена? Вряд ли, потому что она будет помехой в моей двойной жизни…

— Вы влюблены?

— Нет, успокойтесь. Но настанет день, когда мне захочется обзавестись семьей, иметь твердое положение.

— Иными словами, вас не прельщает кончить как я. — Фрош жестом остановил собиравшегося возразить Шовеля. — Давайте вернемся к вашему предложению. Вы полагаете, агентство можно передать надежному человеку?

— Да, это мой приятель. Принят в свете, масса знакомств. Двадцать восемь лет, инженер. Никаких моральных препон, готов на все.

— Ваши интересы ясны. А наши?

— Но это же очевидно! Агентство будет продолжать рутинную работу. А я смогу оказывать действительно важные услуги.

Фрош помедлил.

— Я ничего не обещаю вам. Но шеф склоняется к тому, чтобы дать вам шанс.

— Спасибо, герр доктор!

— Благодарить будете позже. Прежде чем принять решение, шеф хочет увидеться с вами.

Шовель покрылся испариной.

— Значит… это…

— Абсолютно серьезно.

— И шеф меня примет сейчас?

— Да.

— Лично господин Хеннеке?

Фрош внимательно посмотрел на Шовеля.

— Откуда у вас такие сведения?

Шовель пружинисто встал.

— Послушайте, Фрош, вы же взяли меня в организацию. А значит, не считайте идиотом. С десяток моих однокашников работают в министерстве внутренних дел. В управлении безопасности имеется довольно полная картотека, так что…

— Продолжайте.

— В Западной Германии числится множество разведцентров. По большей части они занимаются коммунистическими странами… За Францией следят три официальные организации и столько же частных агентств. Одно из них — в Штутгарте.

— Логично.

— Итак, Штутгарт. Во главе, как значится во французской картотеке, стоит бывший полковник генштаба Пауль Хеннеке. Кадровый разведчик, ревнитель кастовых традиций, друг адмирала Канариса. После покушения на Гитлера 20 июля 1944 года арестован, но не казнен. В 1946 году основывает в английской оккупационной зоне Акционерное общество коммерческой документации. Верно?

— Ну что же, я рад, что мы не ошиблись в вас. К тому же вы существенно облегчили мне задачу. — Фрош поднялся.

— Можем идти? — Шовель потянулся было за пальто, но Фрош направился в глубь квартиры, в ванную. Там было окно с матовым стеклом, выходившее, очевидно, во двор, и два стенных шкафа. На полочке под зеркалом стояла целая батарея косметических флаконов. Фрош повернул ключ в одном из шкафов. Дверца отворилась, обнаружив узкий ход.

— Прошу прощения, я пойду первым.

— Доктор, это прямо кино!

— Потайные лестницы существовали задолго до изобретения кинематографии.

Проход был шириной сантиметров в семьдесят. Металлическая лестница поднималась куда-то вверх — видимо, на крышу. Но Фрош открыл еще одну дверь, и они оказались в тесном помещении, занятом лабораторными столами и множительным аппаратом «ксерокс».

— Одну минуту, я закрою шкаф.

Фрош вернулся. Из лаборатории они вышли в обычный коридор, и немец толкнул обитую кожей массивную дверь.

— Прошу.

После полумрака Шовель заморгал. Большая комната была освещена неоновыми трубками на пололке и двумя огромными торшерами по краям дубового стола для заседаний. Вокруг него стояло двенадцать кресел с вделанными в подлокотники пепельницами из тяжелого стекла. В углу — кабинетный холодильник, обшитый палисандровым деревом Ноги ступали по мягкому ковру темно-зеленого цвета. На стене в раме висела карта Европы десятиметровой длины. Напротив нее — большая абстрактная картина в духе Миро, похожая на ту, что была у Фроша. Пахло добротной кожей, деревом, сигарами и большими деньгами.

Шовель вопросительно поднес палец к губам.

— Здесь можно говорить свободно, — с улыбкой сказал Фрош.

— Неужели это место неведомо полиции и контрразведке?

— Пять минут назад вы доказали обратное.

— И вас не беспокоят? Странно. Уголовный кодекс Федеративной Республики предусматривает наказание за шпионаж. Статьи 99, 100 и 101, если память мне не изменяет.

— Она вас не подводит. Всякое агентство, занимающееся сбором конфиденциальных сведений, вынуждено иметь ширму. Для ведомства Гелена — это фирма по выпуску шарикоподшипников «Кугеллагер продукцион гезелльшафт» в Дюссельдорфе, хотя его главная контора размещается в Пуллахе, под Мюнхеном. Наша берлога, кстати, тоже за городом, воздух там значительно чище.

— Но федеральная полиция в курсе?

— Да, и у нее нет причин наступать нам на ноги. Мы не нарушаем закона. Уголовный кодекс ведь призван ограждать безопасность граждан ФРГ. Заниматься же безопасностью других государств, например Франции, было бы противно принципу невмешательства в чужие дела. И потом, мы ходим по дому, не дотрагиваясь до мебели. Как кошки Да, кстати… — Фрош вытащил из бумажника листок.

— Это чтобы оправдать ваш приезд в Штутгарт. Обратитесь завтра с предложением рекламных услуг на фабрику оптических приборов. Постарайтесь получить у них заказ. Даже убыточный. Отныне это не должно вас смущать…

Дверь распахнулась, пропустив миловидную женщину с подносом. Она стрельнула глазами в сторону Шовеля, быстро оценив его внешность.

— Добрый вечер, господа.

— Добрый вечер, фрау Марта.

Француза ей не представили. Марта расторопно расположила на столе ящик с сигарами, пять хрустальных бокалов и бутылку «Дом Периньона» в серебряном ведерке, после чего зажгла толстую свечу, и в кабинете запахло ливанским кедром. Жаль, она никак не походила на обольстительных секретарш из шпионских фильмов. Могучий торс напоминал бронзовую статую Германии где-нибудь в Мюнхене, не хватало только шлема и бронзового бюстгальтера.

Из коридора донесся густой бас:

— …Тогда он, в свою очередь, освободился от брюк и легонько потрепал первого по плечу: «Эй, Макс! Смена караула!» Ах-ха-ха!

Первыми вошли двое мужчин, на которых Шовель едва обратил внимание, потому что позади них, возвышаясь почти на голову, двигался хохочущий человек. «Представляю, как импозантно он выглядел в мундире штаб-оберста», — мелькнуло у Шовеля.

— Джентльмены, — с иронической торжественностью произнес Хеннеке, — позвольте представить вам нашего французского друга. Месье Бло, Антуан Бло. Мистер Смит, мистер Холмс.

Мужчины обменялись рукопожатиями. Хеннеке опустился в кресло у торца, «Смит» и «Холмс» справа от него; Фрош и «Бло» — слева. Фрау Марта разлила шампанское, погасила верхний свет и вышла, затворив за собой двери.

Шампанское было великолепное, почти без пузырьков. Шовель, поднимая бокал к губам, оглядел прибывших. Сухой черноволосый Смит куда больше отдавал Средиземноморьем, нежели Ла-Маншем. Холмс, мясистый блондин с широкими скулами, не мог скрыть восточноевропейской породы. У обоих были нарочито спокойные лица профессиональных игроков; неопределенный возраст, когда коктейли уравновешиваются витаминными вливаниями, ночные кабаре — сауной, а дорогие рестораны — спортивным клубом. Манеры жесткие. И за этой жесткостью стояло голодное детство в трущобах Неаполя и унизительное томление в лагере для перемещенных лиц. Тип людей, «сделавших себя своими силами».

— Сигару? — предложил Хеннеке. — Нет? Напрасно. Это, пожалуй, единственная трава, которая делает нашу чертову планету приемлемой. Я склоняюсь к мысли, что Христос имел в виду сигары, когда учил: «Не хлебом единым жив человек».

Шеф выбрал «корону», понюхал ее, провел несколько раз над пламенем свечи. Ничто другое, похоже, его в данный момент не интересовало. И Шовель вдруг понял — это пронзило его с удивительной отчетливостью, — что так оно и есть. Раскуривание сигары представляло для этого старика сейчас важнейшее событие в мире. И непотребный анекдот, который он доканчивал, когда входил, не был трюком, призванным разрядить атмосферу. Штаб-оберст смотрел на мир как на непотребство. Розовая кожа с несходящим загаром (не менее четырех поездок в году на курорт) была прорезана презрительными складками в углах рта.

Смит поерзал в кресле и обратился к хозяину.

— Насколько я понимаю, этот джентльмен представляет ваши интересы в Страсбурге?

Хеннеке выпустил клуб дыма.

— Месье Бло — лучший из наших французских друзей.

Театральная пауза.

— Он энарх!

— Кто, простите?

— Доктор Фрош не откажет в удовольствии рассказать вам более подробно.

Выучка генштаба не позволяла шефу брать на себя работу подчиненных.

— Аббревиатура ЭНА означает «Эколь насьональ д’администрасьон» — Высшая школа управления. Ее выпускники составляют привилегированную касту правительственных чиновников, которых называют во Франции «энархами».

Хеннеке оценивал степень посвященности своих собеседников не слишком высоко.

— ЭНА была создана в 1945 году еще первым правительством де Голля. Управленческая элита, конечно, была необходима стране, чья политика менялась чаще, чем модели одежды. Правительства приходили и уходили, а чиновники оставались на местах. Таким образом, французы могли развлекаться своим излюбленным спортом — возведением баррикад Извините, Фрош, продолжайте…

— Ученики ЭНА, как выходцы из скромных буржуазных семей, так и отпрыски громких фамилий, проходят строгий отбор, просеиваются через конкурсные экзамены. Напомню, что в обычный университет просто записываются. Выпуск ЭНА насчитывает не более ста человек. Эти люди направляются в ведущие учреждения страны: Государственный совет, министерства финансов, иностранных и внутренних дел, дирекцию национализированных отраслей промышленности и так далее. Постепенно энархи утвердились на всех ключевых постах французской экономики. Они поддерживают друг друга подобно членам тайной секты. В настоящий момент, скажем, они занимают шестнадцать из двадцати девяти министерских кабинетов Важнейших, разумеется.

— Выпускники британских «паблик скулз» тоже помогают друг другу, — заметил Смит.

— Не в такой степени. Энархи получают специализированную подготовку и пронизаны мистической идеей технократии. «Государством должны управлять специалисты» — вот их лозунг. Это скорее напоминает иезуитов, — вставил Хеннеке.

— В каком же министерстве служите вы, месье Бло? — осведомился Холмс.

— Я оставил службу.

— Некоторая доля энархов отсеивается в частный сектор, — спокойно продолжал Фрош. — Но они полностью сохраняют корпоративный дух, и это еще больше распространяет влияние школы.

Хеннеке опустил сигару.

— Что скажете, господа?

— Очень интересно! — откликнулся Холмс.

Смит согласно кивнул головой.

— Мы вас слушаем, дорогой Бло, — заключил шеф.

Шовель выложил перед собой пачку фотографий и отчет. Он был совершенно спокоен. Рассказ Фроша было бы неплохо дополнить личными воспоминаниями, подсиживание, непосильная программа, вражда столичных и провинциалов. А стажировка в префектуре! Прибытие на место было обставлено с помпой: черный «ситроен» с шофером, вытянувшийся по стойке «смирно» охранник у въезда в префектуру — бастион государства Но жена префекта в первый же вечер скорчила мину, когда он неловко взял рыбу с подноса… Он был виноват с самого начала. Виноват, что вторгся в круг, который не был ему предназначен по рождению..

— Мне было поручено собрать сведения о французском политическом деятеле по имени Жан-Поль Левен, — начал он уверенно — Родился в 1918 году в Кольмаре, Эльзас, в семье прокурора. Его отец стал со временем председателем апелляционного суда. По получении стипендии доктора права Жан-Поль Левен преподавал в университете. Во время войны — активный участник Сопротивления. После освобождения быстро пошел вверх. Депутат Национального собрания с 1946 по 1958 год. Государственный секретарь при трех правительствах четвертой республики.

— Их сменилось во Франции двенадцать за два десятка лет, — заметил Хеннеке. — Одно просуществовало лишь двое суток… Продолжайте, Бло.

— Когда де Голль вернулся к власти, Левен перешел в оппозицию и потерпел поражение на выборах. Сейчас является лидером группировки, выступающей за создание Соединенных Штатов Европы. Идея особенно близка ему лично, поскольку он женат на наследнице голландской фирмы, полтора века специализирующейся на перевозках по Рейну. Сейчас Левен — президент семейной фирмы «Ван Петерс, Левен и компания» с главной конторой в Страсбурге. Агентства рассыпаны по нескольким странам от Базеля до Роттердама. Живет в собственном особняке в Страсбурге. Трое детей. Старшая дочь замужем за врачом из Нанси, вторая учится в школе. Сын с прошлого года занимается делами фирмы с тем, чтобы высвободить отцу больше времени для политики… Кстати, Левен выставил свою кандидатуру на выборах, которые должны состояться через месяц.

— Он может быть избран? — с интересом спросил Смит, до этого в задумчивости водивший карандашом по блокноту в ожидании, когда речь пойдет о сведениях, не значащихся в справочнике «Кто есть кто».

— Исключено. У идеи Соединенных Штатов Европы, возможно, есть будущее. Но нет настоящего. Левен не блокируется ни с одной партией, он выставился как независимый. Хотя в ОСП у него много влиятельных друзей.

— ОСП? — поднял брови Холмс

— Объединенная социалистическая партия, — пояснил Хеннеке. — Называется так потому, что насчитывает столько же течений, сколько членов.

— Вряд ли стоит ее недооценивать, — возразил Шовель. — На мой взгляд, это одна из немногих политических групп, где пытаются размышлять.

— Настоящие политики никогда не размышляют.

— ОСП… — протянул в задумчивости Холмс. — Что-то мне напоминает… Ах, да! ОВП. Есть какая-нибудь разница?

— Некоторая, — кивнул Хеннеке. — ОВП — это Общество взаимных пари, тотализатор на бегах. Люди ставят там на верных лошадок. В отличие от ОСП.

Шовель рассмеялся, двое «англичан» сохранили невозмутимость.

— Каков его рэкет? — спросил Смит. — Политик желает власти или денег. Иначе он идиот.

— Левен не столь однозначен…

— Что?! Вы хотите сказать, что это честный идеалист?

— У него устоявшаяся репутация. Есть средства…

Короткая пауза. Шовель почувствовал на себе взгляд шефа

— Он выжидает, покуда сложатся благоприятные обстоятельства. Политика поворачивается и так и эдак. И потом, люди ведь созданы не из одного только расчета. Левен — человек увлеченный, упрямый, уверенный в себе.

Хеннеке придвинул пачку фотографий и стал разглядывать их по очереди, держа руку на отлете, как это делают дальнозоркие Потом начал передавать их по одной Смиту и Холмсу. Интересно, какое на них впечатление произведет Левен? За две недели слежки Шовель успел насмотреться на высокую, чуть сутулую фигуру. Лицо с выдвинутым вперед бойцовским подбородком, высокий лоб в обрамлении седых жестких волос, глубоко посаженные глаза.

Хозяин молча наполнил бокалы.

— Значит, — протянул Смит, — ни одного темного пятна?

Шовель не отказал себе в удовольствии растянуть паузу и посмаковать шампанское. Потом поставил бокал и продолжил, довольный произведенным эффектом.

— Есть давняя связь. Лилиана Шонц, двадцать восемь лет. Бывшая секретарша в конторе «Ван Петерс и Левен». В 1970 году открыла модный магазин на улице Мезанж. Сейчас, похоже, между ними все кончено. Она появляется всюду с одним бельгийцем, сотрудником Европейского парламента[1].Как вам, конечно, известно, эта организация располагается в Страсбурге и бурно парламентирует за неимением возможности действовать.

Он пододвинул к Холмсу новую пачку фотографий.

— Очень миленькая, — оценил Холмс.

— Вы правы. Хотя при увеличении с пленки «минокса» многое пропадает. Позвольте уж на словах: блондинка, ухоженная, васильковые глаза.

— Вы с ней встречались?

— Я купил у нее в лавке шелковый платок. Магазинчик маленький, но изысканный. Лилиана занимает двухкомнатную квартиру прямо над ним.

Смит побарабанил пальцами по снимкам:

— Во Франции не иметь любовницы — это все равно что в Англии не состоять в клубе.

— О нет. Не следует забывать, что Эльзас — провинция, где мораль и семью высоко чтут по традиции. Здесь свои нравы, свой диалект, свой образ мысли. По Эльзасу прокатилось несметное число войн, нашествий и революций. Только за последнее столетие он четырежды переходил от Франции к Германии и обратно, не потеряв при этом своего лица. Так что здесь слова «долг», «пример», «семья» вовсе не пустой звук.

— Можно ли взять Левена на крючок с помощью этой милашки?

— Если «с помощью», то нет… Левен не таков, чтобы поддаться на простой шантаж. В Страсбурге будут стоять за него горой. Там не любят, когда чужие вмешиваются в их дела.

— Его жена в курсе? — бросил Холмс.

— Я спрашивал об этом нашего человека в Страсбурге. Он не без гонора ответил: «Мы тут не в Париже». Иными словами, копаемся в грязном белье сами, не делая из этого зрелища для зевак.

— У вас есть уверенность, что Левена побьют на ближайших выборах?

— Да.

Шовель сказал это тоном, каким их учили в ЭНА произносить окончательные выводы из разбора ситуации.

— Это ничего не меняет, — сказал Холмс. — Левен крепко врос в дело независимо от того, станет ли он депутатом. Что вы об этом думаете, майн герр?

— Вам решать, джентльмены, — с явным удовольствием развел руками Хеннеке.

— О’кэй, — медленно протянул Смит. — Можете действовать.

— Рад, что вы высказались столь определенно… У вас есть еще какие-либо пожелания? Банальное уличное происшествие? Или клиенту слишком хорошо запомнилась ваша первая попытка потрогать его? Смит покачал головой.

— Это не мы. В тот день, когда я начну работать так топорно, я отправлюсь на ферму выращивать цыплят.

— Я имел в виду попытку ваших порученцев. Второй раз вы не можете себе позволить такой оплошности, а посему обратились к нам. Я верно излагаю?

— Верно.

— Видимо, в сейфе у его нотариуса уже лежит заготовленное письмо с пометкой: «Вскрыть в случае моей внезапной смерти или исчезновения»?

Только тут Шовель понял все. Он вдруг почувствовал, как кровь отливает у него от лица. Торшер, лица — все затянула какая-то кисея. Уши заложило, и голоса доносились с трудом.

— Разумеется, Левен взял страховку. По крайней мере, мы обязаны считаться с такой возможностью.

Да, эти люди со старательным английским выговором и вежливыми манерами обсуждают убийство!

— Общественная нейтрализация… — говорил Хеннеке. — Перерезать пути отхода…

Значит, убивать не обязательно, а это уж не так страшно… любое другое не страшно… ликвидировать не надо…

— Но мы должны иметь гарантию, — протянул Смит. — Как вы намерены действовать?

Хеннеке поглядел внимательно на сигару и аккуратно стряхнул сизый пепел. Он чуть потянулся, словно в конце трудного заседания, когда уже ясно виден конец:

— Вы что-то предлагаете?

— Боже упаси! Это ваша проблема.

— Именно.

Хеннеке повернулся к Шовелю. В лице у него промелькнуло нечто похожее на усмешку. Он прикоснулся пальцами к столешнице. Тотчас возникла фрау Марта.

— Прошу вас — еще шампанского. И проводите месье Бло.

Шовель начал торопливо собирать разбросанные фотографии.

— Не надо, оставьте карточки. Спасибо, Бло, вы провели расследование блестяще. Доктор Фрош посетит вас завтра рано утром. А нам предстоит обсудить еще кое-какие детали.

Шеф возвышался над двумя англичанами.

— Необыкновенно рад был с вами познакомиться, месье Бло, — склонил голову Холмс.

— Надеюсь в скором времени иметь удовольствие вновь видеть вас, — пожал ему руку Смит.

— Джентльмены… доктор… — раскланялся Шовель.

Когда дверь закрылась, он облегченно вздохнул, словно все время, проведенное там, не дышал. Происшедшее все еще казалось нереальным. «Физическое устранение… внезапное исчезновение… нейтрализация». Фрау Марта показалась в коридоре с «Периньоном» в серебряном ведерке. За ней следовал светловолосый молодой человек с выгоревшими бровями.

— Месье Бло, Фриц проводит вас.

— Благодарю, фрау Марта.

— К вашим услугам. Желаю приятного времяпрепровождения.

Фриц все так же молча провел Шовеля через лабораторию с «ксероксом», затем через узкий ход в ванную Фроша, а оттуда — в прихожую, помог надеть пальто, открыл входную дверь и нажал кнопку лифта. Ни слова.

На тротуаре Шовель подставил разгоряченное лицо влажному ветру. Улица была пуста. Витрины озарялись мертвенным светом. Надо действовать. Но мысли ворочались тяжело, будто со сна…

Он быстро зашагал, надеясь, что ходьба взбодрит его; обогнул дом и двинулся по параллельной улице. Фасады были увешаны мраморными и бронзовыми табличками: конторы, кабинеты, хирург, архитектор, какие-то «АГ», «ИГ». Ничего не значащие обтекаемые названия.

Пройдя еще квартал, он увидел кафе с уже опущенной шторой. Надо поесть. И выпить, обязательно выпить. Но где приткнуться в этом чертовом городе расчетливых бюргеров! Все замкнуто, заморожено. Он глянул на часы — и это десять вечера!

Сколько он уже прошагал? Все так же пусты улицы, занавешены окна. Он заблудился в лесу безликих домов.

Шлоссплац. В тумане над входом в подвал желтеют фонари, слышны голоса и музыка. Жизнь с промозглых улиц ушла в преисподнюю. Наверное, «бирштубе», пивная.

В подвале было около сотни людей, по большей части немолодых, хорошо одетых. Пахло тушеной капустой и копченой свининой. На маленькой эстраде арфист в кожаных шортах и молодая женщина в баварском наряде с громадным аккордеоном на коленях играли что-то буколическое, невероятно наивное в век электрогитар.

Он сел с краю стола, спросил пива. Горькая жидкость слегка покалывала язык. Он вышил кружку залпом и опустил ее на подставку. Соседи посмотрели на него одобрительно; вот так и надо, это по-нашему. Незнакомец знал обычай.

Стало лучше. Тупая тяжесть в затылке отпускала, но, как ни странно, запах капусты и сосисок отбил аппетит.

Он прошел к тяжелой двери в глубине; там был другой зал, откуда накатывался шум, похожий на рокот океана. Несколько десятков человек — мужчины, женщины, молодые, старые — в простой одежде сидели за длинными некрашеными столами. В углу надрывался тирольский оркестрик, а все присутствующие отбивали ритм пудовыми кружками и хором подхватывали куплет.

Шовель остановился в нерешительности. Сыщется ли ему место здесь, на этом ежевечернем причастии? Немецкая пивная не имеет ничего общего с французским кафе, где люди остаются в своей скорлупе и не способны пропеть хором даже «Марсельезу»; ничего общего с американским «парти», где одиночество растворяется только в сильной дозе алкоголя. Он ощущал себя чужаком больше, чем там, у шефа.

Кто-то потянул его за рукав, усадил рядом. Он поблагодарил вымученной улыбкой. Сосед хлопнул его по плечу, приглашая петь вместе. Но он не знал слов, не знал мелодии. Он не мог разделить с ними их веселья.

Музыканты, вытирая обильный пот, запросили пощады. Публика заревела, но смилостивилась. Парень, сидевший рядом, обратился к Шовелю на диалекте. Он с трудом уловил смысл.

— Нет, я не грустный. Я просто думаю.

— О чем?

— Обо всем.

— Ха! Обо всем! — Парень обратился к застолью. — Герр доктор наверняка философ. Угадал?

— Да.

— Да здравствует философия! — заревел парень, снимая с подноса у официанта кружки.

К ним уже спешил человек с повязкой «Орднунг».

— Все в порядке, Ганс. Это мой товарищ! — крикнул ему парень.

— Да, я его товарищ, — быстро проговорил Шовель.

Оркестр, заправившись пивом, грянул с новой силой «Три бука, три бука росли у дороги!». Соседи, сцепившись руками, закачались в такт, и зал вновь напомнил разошедшийся океан. «Как в детстве, когда нет ни прошлого, ни будущего», — мелькнуло у Шовеля. Есть только радость минуты. «Три бука, три бука…» Ритм вальса завлек его…

Когда он вернулся на Театерплац, туман успел рассеяться. Звезды холодно смотрели на город. Голова Шовеля тоже была ясной. Ничего, будет утро, будут мысли. А сейчас все хорошо, все в порядке, он ляжет в постель и уснет сном младенца.

— Шовель!

Он замер. Из окна белого «опеля», припаркованного возле «Графа Цеппелина», махнули рукой. Фрош! Страх противно засосал под ложечкой. Шовель сглотнул… Нет, кажется, доктор один в машине.

— Садитесь.

Шовель опустился рядом на сиденье.

— Где вы были? Я уже три часа торчу здесь.

— Распевал «Три бука» в бирштубе. А в чем дело?

— Не притворяйтесь. Вы же едва не свалились в обморок там.

— С чего вы взяли?

— Я видел это. И Хеннеке тоже. К счастью, он спас положение.

— В общем, я был… шокирован. Мне предложили совершить убийство, и при этом никто не спросил моего мнения! — Шовеля передернуло. — Вы молчите, Фрош?

— Это моя вина. Я обязан был вас предупредить и доложить о вашей реакции.

— Почему же… Значит, вы доложили, что я согласен?

— Я был уверен в вас. Ну что ж, значит, я ошибся. Все ошибаются. Даже Хеннеке. Вы заметили, как он перекладывает решения на других? Сегодня Смит и Холмс. До этого — другие. А еще раньше был Канарис. Если дело обернется нежелательным образом, он всегда останется чистым. Вот почему он до сих пор жив. И богат.

— Он что-нибудь сказал обо мне?

— Да. Он опросил: «Что вы намерены делать с вашим французиком, Фрош?»

Шовель жадно закурил. Он чувствовал, что его подстегивает самый мощный из допингов: унижение.

— И что ж вы намерены делать с вашим французиком?

— Не надо обижаться, Ален, — примирительно ответил доктор. — Вы же знаете, я вам симпатизирую. И потом, моей вины в этом деле больше.

Он побарабанил пальцами по рулю.

— Несчастье в том, что вы Теперь знаете слишком много. Вернуться к прежнему амплуа вам не удастся — Рубикон перейден. Сказавши «а», придется говорить «б». Либо замолчать…

Шовель посмотрел ему в лицо,

— Да, Ален. Я рекомендовал вас шефу как человека, рвущегося наверх. Разве не так?

— Но ведь до этого никогда речь не шла об убийстве! По крайней мере, таком хладнокровном. И по совершенно мне неведомым мотивам.

— Если вы будете знать мотивы, вы перейдете в следующую категорию ответственности. И потребуются куда более значительные гарантии преданности и надежности… Нельзя быть профессионалом, а рассуждать как дилетант. В игре слишком большие деньги. Большие, чем вы, очевидно, себе представляете.

Фрош снял перчатку.

— Как бы то ни было, заказ принят. Поскольку контрагентом выступаю я, мне легче уладить дело… ну, словом, вы понимаете. Есть один человек, который поможет нам выбраться. Я уже звонил ему. Он будет здесь завтра.

— Я с ним встречаюсь?

— Он подойдет к вам ровно в семь вечера у магазина ковров, угол Лаутеншлагер и Кроненштрассе… Хеннеке очень считается с ним.

— А кто он?

— Он скажет, если сочтет нужным.

Шовель щелчком выбросил окурок. Как ни странно, он ощущал свое превосходство.

— Послушайте, Фрош. Мы оба завязли в дерьме из-за того, что вы скрыли от меня существенные факты. Не надо держаться старой тактики.

Доктор поколебался.

— Хорошо… Это англичанин.

— Такой же, как Смит и Холмс?

— Нет. Стопроцентный англичанин. Из хорошей семьи, Итон, Оксфорд и все остальное. Во время войны действовал в составе Отдела специальных операций британской разведки. Много раз летал в тыл — во Францию, в Германию. Часть его заданий до сих пор остается секретной.

— Значит, организация под крылом у британской Интеллидженс сервис?

— Господь с вами! Мы коммерсанты, не более того. Англичанин же работает независимо. Нечто вроде международного эксперта.

— И никаких связей с прежними коллегами? — Шовель прищурился.

— Видите ли… Часть кадровых работников британской разведки перешла на приватную деятельность. Они считают, что Интеллидженс сервис не заслуживает доверия — слишком тесная связь с американцами. Потом все эти сенсационные случаи перевербовок. Они ушли, дабы собственными силами защищать Англию. Вернее ту Англию, которую они считают истинной.

— Я знавал людей, которые устраивали покушения на де Голля ради защиты той Франции, которая им казалась истинной. Ну да ладно. А что он может сделать для меня?

— Не знаю. Пока это единственный способ вам помочь, по крайней мере, выиграть время. Я говорил уже о вас с английским другом в прошлом году. Так между прочим. Он ответил, что вы его заинтересовали и пожелал познакомиться с вами при случае. Теперь этот случай настал.

Мимо них медленно прошла машина. Фрош отвернулся и прикрыл лицо.

— Возьмите из чемодана самое необходимое. Я отвезу вас в Бад-Канштадт, переночуете в отеле «Конкордия». Завтра отправитесь на оптическую фабрику — адрес у вас. Поедете на трамвае 12. До встречи с моим человеком будьте все время на людях, избегайте уединенных мест.

— Так серьезно?

— Да. Хеннеке не любит быстрых решений, но иногда поступает самым неожиданным образом. Англичанин обещал мне вытянуть вас. Он мне обязан и обычно щедро возвращает долги.

Шовель застыл. Мозг работал ясно и четко. Он понимал, что проблема неразрешима.

— Чего вы ждете?

— Вы сказали что отвезете меня в безопасное место. Но какая гарантия что меня не ожидает там «прогулка при луне», как любят выражаться американские мафиози?

Фрош грустно улыбнулся.

— У меня есть причины не желать вам ничего дурного, Ален…

Войдя в отель «Конкордия», Шовель спросил, прибыла ли фройлейн Эльга Шмидт. Нет? Можно позвонить?

Он заказал из «Конкордии» по телефону такси, которое довезло его до гостиницы «Крессе» на другом конце города. Подождав в холле, покуда такси не отъехало, он вышел и пешком дошел до скромного пансиона фрау Целлер, где записался под вымышленным именем. Теперь можно было спокойно выспаться.

…Беспокойство охватило его еще до того, как он открыл глаза. Попробуем просчитать варианты. Тайком уехать сейчас — значит лишиться поддержки Фроша и повесить себе на хвост исполнителей организации. Значит… Да, остается действовать как было договорено.

Визит на фабрику не должен таить ловушки — ведь о нем было условлено до… инцидента.

На фабрике оптических приборов его встретил заведующий отделом внешних сношений, сама любезность. Предложил позавтракать затем повел в кабинет генерального директора. Директор разразился пространной речью, из которой явствовало, что выход фирмы на французский рынок предусмотрен планом развития, и это замечательно, что месье Шовель взял на себя инициативу рекламной подготовки. Шовель слушал его с горькой усмешкой: старое правило — успех приходит сам, когда ты меньше всего добиваешься его.

При выходе с фабрики Шовель был особенно внимателен. Похоже, никто не сел на хвост. Он проверил это несколькими остановками у витрин, а возле Катериненштрассе резко повернул и два квартала шел назад. Следить за человеком, не чуящим за собой слежки, детская игра. Зато тренированный человек в большом городе требует полдюжины филеров и пару машин. Вдвое больше — если есть метро.

Шовель нырнул в кино, оставив чемоданчик на вешалке Теперь, сидя в темноте, можно подвести предварительные итоги Тревога поселилась в нем прочно Она наполняла пульсирующей болью нарыв, но боль проходила, если о ней не думать. Как вести себя с англичанином? Данных слишком мало, чтобы сделать какие-то выводы… Он попытался заинтересоваться происходящим на экране.

Это была шпионская лента, итальянская продукция в стиле Джеймса Бонда. Продюсер не пожалел средств на антураж. Портрет королевы на стене у босса означал, что речь идет об Интеллидженс сервис. Актеры старательно имитировали британскую сдержанность. Обычный набор: группа убийц в черных трико (дабы не бросаться в глаза). Электронный мозг, по-видимому, пораженный кретинизмом, ибо из него нельзя было выжать ничего осмысленней «би-би-би-бип». Радары и телевизоры. Лазеры и крокодилы. Пышная суперзвезда, призванная символизировать возвращение человечества в эру матриархата, она командовала безумцами учеными и батальоном соблазнительниц в бикини из алюминиевой фольги. В конце фильма герой побеждал крокодилов и ученых, замыкал обрывком проволоки электронный мозг, вызывал землетрясение, водил за нос службу береговой охраны США и соблазнял суперзвезду.

На этом уровне глупость приобретала размах грандиозного явления природы — Ниагары, торнадо, тучи саранчи. Она облегчала душу, как ругательства облегчают вспышку ярости. Бессознательно к этому примешивалась логика: коль скоро публика восхищается убийцами, зачем нужны угрызения совести? Если подобная несусветица триумфально шествует по свету, почему бы не принять ее как данность?

К сожалению, его работа обходилась без широкоформатного экрана и цветов текниколора.

…На улице было светло и холодно, холодней, чем накануне. Шовель вышел из другого хода — через туалет. Пусто. Ни одной машины. Ничего подозрительного.

Без десяти семь он купил в киоске номер «Штутгартер вохе» и встал возле коврового магазина, делая вид, что читает газету при свете витрины. Этот?

По тротуару шел высокий человек в сером пальто. Шовель сложил газету. Шагах в пяти человек остановился и оглядел его.

— Добрый вечер. Меня зовут Уиндем Норкотт.

— Ален Шовель.

Испытание позади: его оценили и приняли.

— Я читаю в британской прессе политические комментарии некоего Норкотта. Каждый раз — блестяще.

— Благодарю.

— Так это вы!

— Я… У нас, кажется, есть тема для обсуждения. Вы не возражаете против ужина? Дорога была несколько утомительной.

— И всему виной я. Мне очень жаль.

— Давайте договоримся сразу, старина. Я здесь по собственному желанию. Никаких извинений, никакой благодарности, пожалуйста…

Они молча прошли метров сто.

— Здесь недалеко есть уютное местечко, где нам не станут мешать.

…Зал на втором этаже, отделанный темным деревом, был почти пуст. Дом был нов, как и весь квартал, сметенный бомбежками в войну, но ресторанному залу можно было дать все двести лет. Стены украшали медные блюда и кувшины, над камином красовались алебарды, пики, мечи.

— Они не потеряли ни одной алебарды со времен Тридцатилетней войны. Поразительная любовь, — заметил Шовель.

— Кстати, вы обратили внимание, что по-немецки и «меч» и «девушка» среднего рода? — отозвался Норкотт. — А вот, кстати, и она.

— Есть гуляш с картофелем, — с милой улыбкой объявило существо среднего рода.

— Чудесно. А красное вино какое?

— Вюртембергское.

— Итак, два гуляша и бутылка вюртембергского… Хотя, ей-богу, надо быть маккартистом, чтобы усмотреть красноту в этом вине… Яволь[2]?

Норкотт выложил на домотканую скатерть металлическую коробку с сигаретами «555».

— Я вас слушаю.

— Вам, видимо, уже известна ситуация…

— Я говорил с Фрошем. Но меня больше интересует ваша версия.

— Все очень просто я ничего не понимаю. Почему, скажем, учитывая обычную скрытность Организации, меня показали Смиту и Холмсу?

Норкотт согласно кивнул.

— Я вижу, ваше образование надо начинать с азов. Пробежим еще раз сценарий. Место действия: Лондон или Нью-Йорк, Стокгольм, любая другая экономическая столица. Обстановка: заседание совета директоров или деловой обед, площадка для гольфа или охотничий домик. Все присутствующие — очень значительные персоны. Один из них говорит: «Похоже, конъюнктура складывается благоприятно для выхода на французский рынок». — «Вы правы Но там есть помеха, это бывший министр, как его?» — «Левей». — «Вот именно. Не будь его, мы сделали бы значительный шаг». Замечание услышано доверенным лицом. Это какой-нибудь шестой вице-президент с неясными функциями, специальный советник при дирекции или просто человек, вхожий в дома сильных мира сего. Несколько дней спустя мы видим его в компании двух господ, значащихся в картотеке Интерпола под фамилиями Понга и Боркман. Они столько разъезжают по белу свету, что полиция не обращает на них внимания. Уже ясно — эти два индивидуума не могут заниматься «настоящей» работой,

У Интерпола в картотеке тридцать тысяч подозрительных физиономий, так что даже спокойней, когда две из них все время мелькают на виду. Понга и Боркман в результате имеют свободу передвижений, но не свободу рук. Их рэкет — посредничество. Таким образом, высказанное в верхах желание доходит до Хеннеке5 который и берет на себя организационные функции. Получается, что между значительными персонами и Левеном оказываются три звена, причем ни одно не знает о другом,

— Понимаю.

— Это всего лишь предположение, заметьте… Хеннеке стало известно, что Левен мешает людям, готовым заплатить большие деньги за его исчезновение. Этой информации для него достаточно.

— Смит… то есть Понга опасается, что Левен пройдет в парламент на будущих выборах.

— Разумеется. Став депутатом, Левен автоматически попадет под опеку политической полиции. А если его к тому же сделают государственным секретарем, к нему приставят охрану. Малейшее происшествие вызовет тревогу и тщательное расследование.

— Понимаю…

Официантка принесла гуляш. Норкотт разлил вино и с аппетитом принялся есть. Шовель вяло жевал. Теперь, когда он уяснил, насколько все зашло далеко, страх исчез. Он перестал бояться. «Я хотел бы походить на этого англичанина лет через десять», — мелькнуло у Шовеля.

— Да, я все еще не ответил на ваш вопрос: почему Хеннеке решил продемонстрировать вас двум посредникам? Он хотел, конечно, произвести впечатление качеством своих агентов. Сейчас не послевоенное время, когда можно было получить квалифицированные кадры по сходной цене. Вербовка новых людей затруднена. Фильмы и романы приучили молодых, что соглашаться можно при одном условии: гоночную «феррари», Брижитт Бардо и открытый счет после первого повышения.

Шовель улыбнулся:

— Возможно, Хеннеке и добавил себе престижу, но ведь он тем самым «засветил» меня.

Англичанин слегка приподнял брови.

— Право слово, вы бродите в тумане. Руководители коммерческого предприятия по шпионажу обязаны быть на виду. Иначе как к ним станут обращаться клиенты и посредники? Серьезные профессионалы типа Понги и Боркмана должны знать вас в лицо.

— Вы полагаете, что Хеннеке действительно собирался дать мне ответственный пост?

— А разве вы не добивались этого?

— Добивался.

— Тогда что же?

— Я не догадывался о последствиях. Фрош ни о чем не предупредил меня!

— Организация не может посвятить вас в свои тайны, не «замочив» вас с головой, — простите мне уголовный жаргон. И не надо говорить дурно о Фроше. Он хочет вытянуть вас.

Единственная пожилая пара, ужинавшая в углу, ушла. Норкотт кивком подозвал официантку:

— Вы остаетесь из-за нас? — Та ответила «найн» с очаровательной немецкой улыбкой.

— Чудесно. Тогда принесите нам сыр и еще одну бутылку.

— Согласитесь, что Фрош ведет себя странно, — начал Шовель, когда девушка скрылась за портьерой. — Он делает все украдкой, не предупреждает, а когда я оказываюсь в диком положении, без ведома шефа пытается вытащить меня.

— Фрош умный человек. Вы важны ему как ценное приобретение — квалифицированный агент, не нуждающийся в постоянном контроле. Сплетение интересов перевесило чашу весов в вашу пользу, вы не в претензии? Надеюсь, вы немного оправились от вчерашнего шока. У вас есть рабочее решение?

— Иными словами, намерен ли я убить человека?

— Хеннеке не требует, чтобы вы самолично душили Левена. Это для него второстепенная деталь. Важно устранить чьего-то конкурента.

— Понимаю. — Шовель уперся локтями в стол. Пора было вскрывать нарыв. — Страх наказания вынесем за скобки. Я жаловался на рутину, и вот Организация предлагает мне нечто стимулирующее. А вслед за этим, очевидно, широкую международную карьеру. Деньги. Острое ощущение риска, так, видимо? Левен умен, богат, влиятелен, иными словами — достойный противник.

Девушка внесла блюдо с камамбером, наполнила рюмки и встала в отдалении возле камина, искоса поглядывая на мужчин. Шовель взял немного сыра, чтобы отбить вкус бесчисленных сигарет, выкуренных за эти сутки.

— Но чем больше я об этом думаю, тем больше я ставлю себя на место Левена. Вот он живет, ведет спокойное существование, ни о чем не догадывается. А тем временем невидимки следят за ним, изучают, как букашку, ползущую под микроскопом, потом собираются в роскошном кабинете и походя решают, как его убить…

— М-м, великолепный сыр, — одобрил Норкотт.

— Я понимаю ваше желание увести меня от этой мысли. Но чувствую, что хладнокровное убийство отсечет меня от людей… Вчера я сидел в бирштубе, там было полно простого люда. У меня с ними не было ничего общего. Кроме главного: человеческого удела. Шпионаж не отсек меня от людей, а просто отдалил. Но ведь всякая особенность отдаляет, даже самая замечательная — например, неординарный ум. Подростком я стал чужим с родителями, но это не мешало нам любить друг друга… Есть какая-то грань, которую я не могу перейти. — Шовель не выдержал и снова закурил. — Убийство как таковое меня не пугает. Убить из мести, из ненависти — это я понимаю. Тут хотя бы есть мотив. Но Левен…

Норкотт отодвинул тарелку и промокнул губы салфеткой. Девушка встрепенулась: кофе? Англичанин покачал головой: нет, спасибо. Они улыбнулись, как два сообщника. «Считает меня глупцом», — подумал Шовель. Он встал и возле вешалки наблюдал, как Норкотт расплачивается, доигрывая маленькую идиллию с официанткой.

— Очаровательная девушка, — сказал англичанин на улице. Он сделал несколько глубоких вдохов, прочищая легкие, как ныряльщик. — А теперь куда? Вы извините, что я не реагирую на ваши рассуждения. Просто, чтобы дать какой-то совет, я должен знать вашу жизнь. Пока мы еще мало знакомы.

— У меня номер в «Цеппелине».

— Я тоже ночую там. Но у меня правило — никаких бесед в отелях. Может, в парк? Здесь недалеко Шлоссгартен.

— Мне надо забрать чемоданчик, я оставил его на вешалке в кино.

— Тогда в машину.

Почти на том самом месте, где вчера стоял «опель» Фроша, Шовель увидел большой черный «Мерседес-300», весь забрызганный грязью.

— Что за картину вы смотрели?

— Шпионаж. Клоунская лента, но публика съедает ее охотно.

— Правильно. Настоящий фильм о шпионаже невозможен. Если публике показать правду, она сломает стулья. Вспомните слова Клемансо перед смертью. «Если я расскажу все, что знаю, ни один человек не согласится умирать за родину».

Они доехали до кинотеатра, потом поискали стоянку у решетки Шлоссгартена. Войдя в парк, Шовель вздрогнул — ему показалось, что за темными деревьями мелькнули какие-то силуэты. Захотелось опрометью броситься назад в город, где огни, люди, движение. Но вокруг была тишина, которой звездное небо придавало объемность..

Лицо англичанина в профиль приобрело хищное выражение.

— Начнем? Из вашего досье мне известно, что вы единственный сын в семье. Ваш отец фельдшер, сейчас на пенсии; мать — лаборантка.

Мир встал на ноги… Сын фельдшера, ставший шпионом, чье досье перелистывают посторонние, не имеет возможности предаваться паскалевским размышлениям о бесконечности.

— Да. Я родился в «доме с умеренной квартплатой» на улице Камброн в XV округе Парижа. Родители провели там всю жизнь. Лишь два года назад я смог купить им крохотный домик возле Ментоны на Лазурном берегу. Сам я прожил на улице Камброн до двадцати шести лет. Дешевая постройка с тонкими перегородками, шумными соседями и поющими водопроводными трубами. Большинство жильцов — мелкие служащие, лавочники. Кстати, жизнь «белых воротничков» куда безрадостней жизни пролетария в спецовке. Они так же бедны, как рабочие предместий, но полны буржуазных претензий. Вечный страх «манкировать» окружающим, v патетическая потребность блефовать перед соседями… Мои родители были несколько иными. В доме были книги, репродукции. Жизнь скромная, дисциплинированная и… как бы это сказать… сплоченная. Я обожал родителей, а они меня.

— Словом, ваше детство протекало счастливо.

— Да. После сдачи экзамена на бакалавра, в шестнадцать лет, надо было выбирать карьеру. Роди-телц мечтали, чтобы я стал врачом. Но пример отца никак не вдохновлял меня — заниматься паралитиками и старческими немощами, нет, увольте. Я решил поступать в Высшую школу политических наук.

— Вот как!

— Двое приятелей, задававших тон в классе, собирались туда. Ну и мне не хотелось отставать… В школе сразу начались неприятности.

— Догадываюсь, — отозвался Норкотт. Он заговорил жеманным тоном сноба: — «Дорогой мой, кем вы приходитесь послу Жану Шовелю?»

— Точно, — Шовель криво усмехнулся. — Я все время чувствовал себя надевшим чужую личину. Впрочем, однокашники так и смотрели на меня. Какое право имеет сын фельдшера носить фамилию посла Французской республики! Наши мальчики и девочки вели разговоры о людях и местах, мне неведомых. Я был одинок. Вернее, я был никем.

— Это не привело вас к анархизму?

— Нет. Родители как чумы чурались политики. Они даже отказались от второго ребенка, чтобы я рос без ущерба. И я не мог огорчить их, дав себя вовлечь в пустопорожнюю болтовню. У них было тщеславие… наивного свойства. Они принимали общество как оно есть и желали лишь, чтобы я занял в нем «достойное» место. В идеале они видели меня на верхушке пирамиды, но таким же простым и неиспорченным. А я… я был тщеславен. В классическом французском духе — Растиньяк и все такое. «Париж у ног!» Иными словами: общество мерзопакостно, мужчины продаются ради успеха, женщины — ради прочного положения, и я тоже хочу денег, удовольствий, власти и готов пойти ради этого на все. Но внешне я оставался пай-мальчиком. В ожидании, когда я смогу начать свою игру, оставалось трудиться. Трудиться усердней других… Война в Алжире не изменила моих позиций Я не участвовал в боях, я был лишь офицер-наблюдатель, выпускник привилегированной школы Годичный срок я кончил с двумя медалями, которые украсили мою биографию, как спортивные титулы — моих богатых однокашников. Ракетка, парус и лошадь были мне недоступны… Я вернулся, преисполненный уверенности, и выдержал труднейший конкурс в ЭНА, третьим в экзаменационном списке.

В конце аллеи Шовель остановился, в недоумении глядя на блеклое зарево над городом. Увлекшись воспоминаниями, он совсем забыл, где находится.

— Я вас не очень утомил?

— Напротив. Я выслушал прекрасный, хотя и несколько технократический анализ прошлого. Вы излагаете сложную проблему — а что может быть сложней человеческой жизни, — как деловой вопрос. Пункт первый, второй, третий… выводы, заключение.

— Я не только рассуждаю, как технократ, я и чувствую технократически. И потом, я ведь француз. Меня воспитали на культуре, изгоняющей все иррациональное. Наша страна за четыре столетия преуспела в искусстве рационального анализа — взгляните на нашу математику или литературу. Как меня учили в лицее: «Это неясно, следовательно, не по-французски».

— Гёте говорил: «Ясность — это верное распределение света и тени».

— Но Гёте был немецким романтиком. Когда Франция начинает сомневаться в себе — а обычно это бывает после крупного поражения, — она попадает под немецкое влияние: романтизм, психоанализ, экзистенциализм, Но это не отражается на национальном характере. Не случайно ни психоаналитики, ни экзистенциалисты не в силах объясняться по-французски, им приходится вымучивать жаргон, который большинство людей не в силах понять. Пример тому — я.

Шовель передернул плечами.

— Вот почему мне не по себе в этом городе. Я чувствую тошноту сартровских героев. Романтические кошмары отдаются во мне несварением желудка. Бр-р!

— Ну-ну, в Штутгарте жить приятней, чем в Париже. Люди приветливее, девушки свежей, спорт доступней, а расстояния меньше.

— Может, летом я бы чувствовал себя по-другому. Обещаю вернуться сюда… если только штаб-оберст Хеннеке не прикончит меня до этого.

Норкотт слегка дотронулся до его руки.

— Надеюсь, сообща мы найдем решение. Только вам придется отделаться от французской привычки все делить на четкие параграфы. Декарт подложил вам хорошую свинью! Рассудочность — химера. Ну, представьте, кто может похвастать, что имеет четкие и ясные представления о сексуальности?

Шовель рассмеялся. Норкотт обладал удивительным умением разряжать обстановку.

— Хорошо, я продолжу жизнеописание. Итак, я прошел в ЭНА. Атмосфера здесь была иной. В школе политических наук были в основном юные буржуа, гнавшиеся за синекурами, и девушки, охотившиеся на мужей. Конкурс в ЭНА отметал любителей. Здесь люди должны были обладать достоинствами.

— Будущие меритократы?

— Именно. И их оценивали по способностям. Они могли получить визу в касту руководителей, могли породниться с влиятельной фамилией. Причем в этом деле заметен прогресс: сейчас уже не нужно очаровывать родителей, дочери выбирают сами, хотя лично я не знаю ни одного брака в этой среде без согласия родителей. Задача состояла в том, чтобы по знакомиться с такими девушками, а это нелегко.

— И вы не женились?

— Совершил серию банальных ошибок. Я целил слишком высоко и не смог поэтому верно оценить психологию девушки, которая в двадцать три года владела собственной квартирой в доме, принадлежащем родителям, на авеню Мессин, гардеробом от Сен-Лорана и «ягуаром» по индивидуальному заказу.

— Как ее звали?

— Женевьева. Я промахнулся, как промахивается большинство неимущих молодых людей при встрече с подлинной роскошью. Женевьева была умна более того — проницательна. Вовсе не балованный ребенок, заявляющий с победным смехом: «Представляешь, я сегодня ехала на метро!» или: «Я записалась к маоистам — пусть-ка папаша побесится!» Нет. Она очень тактично избавляла меня от необходимости тратить деньги. Ужинали мы у нее или ее друзей. В барах и дансингах, куда мы ходили, ей полагалась за счет отцовской фирмы бутылка виски. Билеты в театр или концерты заказывал личный секретарь отца.

— И все же, — в тон ему продолжал Норкотт, — цветы, мелкие знаки внимания и ваш новый гардероб поглощали бюджет без остатка.

— Дело не в этом. Родители — эта деталь рисует их целиком — сэкономили некоторую сумму специально для периода моего «становления». Загвоздка была в том, что у меня не оставалось времени для работы. Женевьева завела правило, чтобы я приходил к ней часов в шесть вечера и уходил утром. На уик-энды мы ездили к знакомым в Довиль или Аркашон. А приятные привычки быстро усваиваются. Когда Женевьева отправлялась — это случалось редко — на визиты к родственникам, я уже был не в состоянии корпеть над книгами. В шесть часов я словно павловская собачка кидался опрометью из дома — куда угодно, хоть в кино. Я жил как в наваждении.

— Ревновали?

— Ревновал к ее прошлому, к ее нынешним знакомым, ее независимости. Вот типичная сцена: «Почему ты полюбила меня?» — «Потому что ты красив. Я люблю тебя, потому что ты не нудишь. Знаешь, ты чем-то напоминаешь отца. Он, конечно, сволочь, но это настоящий мужчина. Ты еще не стал мерзавцем. Но это придет. У тебя все данные». — «Ты выйдешь за меня замуж?» — «Нет». — «Думаешь, я всегда буду нищим, заглядывающим в окна особняков XVI округа?» — «Нет, милый. Родители были бы довольны такой партией. Они страшно боятся, что я втюрюсь в какого-нибудь джазмена или наркомана». — «Так в чем же дело?» — «В тебе слишком много амбиции. А я не хочу быть женой тщеславного мужа. Не хочу принимать людей, которые бог знает почему «нужны». А так — нравится, поеду на месяц во Флоренцию. Просто потому, что захотелось. И никто не будет меня пилить, что я гроблю ему карьеру. А ты что, с самого начала хотел на мне жениться?!» — «Нет, но я привязался к тебе».

Она вдруг так странно. Посмотрела на меня и четко произнесла: «Милый друг, прежде чем сесть за стол, я люблю пропустить несколько коктейлей. А ты путаешь сухой мартини с бифштексом». Я встал и ушел. Но на улице сразу же пожалел о вспышке гордости. Я реагировал именно так благодаря Женевьеве. Общаясь с ней, я отрешался от роли согбенного мещанина, который не может себе позволить роскошь подобных жестов и поступков. Шагая, чтобы успокоиться, от авеню Мессин до улицы Камброн, я вдруг обнаружил странную вещь. Мои отношения с Женевьевой были поначалу предельно просты. Юная дама отдается авантюристу; проходимец ищет приданое. Все верно. Только одно «но»: появились новые точки отсчета, новые мерки для меня самого.

«Тебе звонили. Два раза», — сказала со значением мать, когда я вернулся. Она вся жила этим романом, сведения о котором до нее доходили урывками. Вскоре телефон зазвонил снова: «Милый, почему ты стучишь дверью вместо того, чтобы стукнуть меня?» — «Исполнение приговора суд отложил до следующего преступления». Я говорил весело, хотя понимал, что это я получил отсрочку. Возможно, Женевьева тоже менялась. Или это была просто надежда… «Если преступление произойдет сегодня вечером, ты вернешься исполнить приговор? Кстати, моя мать приглашает тебя на ужин». Меня как-то представили матери Женевьевы, и официальное приглашение вносило новую ноту в наши отношения. «В знак признательности, я не буду пользоваться топором. Трепещи, несчастная, возмездие грядет!» Я простоял несколько минут, держа трубку словно хищник, уцепившийся за добычу. А мать смотрела на меня с восхищением…

Родители Женевьевы излучали шарм. Отец, видимо, успел навести обо мне справки; энарх — это серьезная партия; мать думала о том, что внуки будут красивыми. Женевьева была нежна и повторяла: «Дай мне привыкнуть к этой мысли». А я… меня занимали другие заботы: приближался конкурсный экзамен. Безделье дало себя знать — я занял пятьдесят седьмое место. Учитывая убогие результаты, меня сунули в министерство экономического развития. Крохотный кабинет с видом на задворки. Шеф, подверженный мании всех второразрядных начальников — бездельничать днем и теребить сотрудников после пяти вечера. Продолжать?

— Да, вы упустили лирическую линию…

— Нет. Просто ситуация стала предельно ясной. Я догадывался о комментариях отца так, словно сидел у них под столом. У нас не произошло разрыва. Связь медленно угасала. Со временем мы перестали встречаться. Я не сопротивлялся: «болезнь неудачника» захватывает своих жертв как неизлечимый недуг. Я следил за симптомами с обреченностью онколога, больного раком. Мне стало нравиться сидеть дома в тапочках, мыть посуду; я оглушал себя телевизором. Реакция слабого человека, скажете вы. Но окиньте взором картину в целом: «Этот малыш Шовель, — судачили администраторы, — какое-то время подавал надежды. Да, поверхностный лоск. Но нет характера. Помните, как он пытался жениться на дочери магната X?» Я стал притчей во языцех: «Шовель? Это тот, что…» Или: «Только смотрите не кончите, как Шовель». Как говорил генерал де Гол ль, я шел через свою пустыню. Постепенно, очень постепенно я возвращался в нормальное состояние, уже не впадая в отрочество…

— Любопытная формула, — оценил Норкотт. — Немало интеллигентов, потерпев неудачу во взрослой жизни, впадают в отрочество. Извините, я прервал…

— Однажды утром ко мне в министерство на набережной Бранли явился человек по имени Демосфен Таладис, выдававший себя за грека и представившийся международным адвокатом.

— Все правильно. Он потом был замешан в заговоре «черных полковников».

— Но в те времена он представлял итальянскую фирму кухонного оборудования… Они продавали свой товар во Франции по более дешевой цене. Французские фабриканты искали предлог, чтобы сжить их со свету. Кляузное дело в результате свалили на меня. Таладис говорил со мной так, будто от одного моего слова зависела его жизнь. Игра была грубой, но она ужасно льстила самолюбию, по которому ступал ногами всяк, кому не лень. Я постарался сделать все от меня зависящее и даже немного больше. Незамедлительно последовал вызов к директору. Ч-черт! Он мне выговаривал, как учитель провинившемуся мальчишке. Я позорю его министерство, я неисправим, я неблагодарный выскочка и меня ждет перевод в департамент Восточные Пиренеи. Он отбирает у меня это дело — и «пусть это послужит последним предупреждением, вы можете идти, Шовель». К счастью, начался обеденный перерыв. Трясясь от ярости, я помчался в бар и выпил три двойных виски. На голодный желудок такая порция взывала к мести. Таладис упомянул, что в обед его можно всегда найти в отеле «Георг V». Я позвонил ему и принялся рассказывать о случившемся. Это было не просто неосторожностью или нарушением правил, это было прямое должностное преступление. Узнай о разговоре директор, он бы не удовлетворился моим переводом даже на острова Сен-Пьер и Микелон. Меня бы просто уволили с волчьим билетом Грек остановил меня после первых фраз и пригласил приехать отобедать с ним.

Шовель хмыкнул. Его рассказ, несмотря на комичность изложения, походил на жалобу.

— Теперь вообразите меня входящим в бар отеля «Георг V» в потертом костюмчике, с перекошенной физиономией. А вокруг люди, ведущие себя так, словно им принадлежит мир. Таладис повел меня в укромный уголок грилльбара. Выбрав роскошное меню, он оказывал мне такие знаки внимания, что метрдотель, не в силах припомнить, кто я такой, серьезно опасался за провал памяти. Лангусты и шампанское подбодрили меня. Я блистал… Таладис внимательнейшим образом вникал в мои политико-экономические излияния, хохотал над сарказмами, переспрашивал, иногда задумывался. Льстивое выражение слетело с его лица, оно дышало волей. Кофе подали, когда я уже обязан был сидеть за столом в министерстве. Таладис перехватил мой взгляд, брошенный на часы. «Я очень удивлен, месье Шовель. Очень. Человек с вашими талантами явно не на месте…» — «К сожалению, дирекция не разделяет вашего любезного мнения». — «Если бы вам предложили пост, более отвечающий впрочем, бросим околичности. Место в частном бизнесе, высокие гонорары, вы бы согласились?» — «Без колебаний». — «Сегодня у нас среда. Я позвоню вам в субботу утром, хорошо? Ваш домашний номер?» Он записал его на крохотной атласной карточке. Усаживая меня в такси, Таладис извинился, что не может изложить сейчас все подробности. Но он уверен, что я не пожалею о своем решении.

Как нарочно, шеф ожидал в коридоре. И пока он выговаривал мне за опоздание, я, переполненный шампанским, седлом барашка и надеждами, смотрел на него с пренебрежением говори, говори, ты мне не страшен. В пятницу вечером я был у приятеля, который отмечал помолвку — он взял невесту с хорошим приданым. Ко мне все относились с жалостью. Теперь, когда я перестал быть конкурентом, они могли позволить себе роскошь блюсти гимназический кодекс. Меня предупредили по-хорошему, что докладная записка шефа с визой директора дошла до генерального инспектора. И тот, сам бывший энарх, решил, что мне пора преподать урок дисциплины и хороших манер. Он так буквально и выразился: «хороших манер». Приятель, сообщив мне эту новость, потупился. Я легко вообразил себе, какие еще комментарии позволил себе генеральный инспектор — тут и происхождение, и неудачное ухаживание, и карьера… На следующее утро я ждал звонка Таладиса. Нервы были напряжены больше, чем когда в Алжире наша машина попала в засаду. Звонок заставил меня подскочить чуть не до потолка. Встреча назначена на понедельник в ресторане «Лаперуз» — многообещающее место. У «Лаперуза» встречаются деловые люди, у «Максима» — высший свет, а в «Тур д’аржан» — богатая богема.

Таладис и «швейцарский банкир Вилли Клейн» — в действительности наш друг Фрош — встретили меня в отдельном кабинете. Бальзаковская атмосфера: серебро, вычурный фарфор, незаметная обслуга. Чуть потускневшее зеркало, на котором знаменитые кокотки минувших времен вырезали даты своих забав брильянтовыми перстнями, полученными в дар за услады в этих же кабинетах… Ах, вот когда была жизнь! Грек, как я и думал, заставил меня повторить на «бис» номер, исполненный в «Георге V». На сей раз я хорошо подготовился… Когда наконец виночерпий, метрдотель и официант втроем стряхнули крошки со скатерти, уставили стол ликерами, проветрили кабинет, предложили сигары и благоговейно затворили дверь, Клейн — Фрош перешел к делу:

— Месье Шовель, после этой встречи я полностью разделяю мнение, высказанное о вас моим другом Таладисом. Фирма, которую я представляю, сможет должным образом оценить ваши способности.

— Благодарю. Чем мне предстоит заниматься?

— Сбором конфиденциальной информации в ряде секторов экономики.

— Меня это интересует живейшим образом. Гм… и мои гонорары будут…

— Минимум в два раза больше вашего нынешнего заработка. В дальнейшем они, возможно, возрастут.

— Прекрасно. Я в вашем распоряжении.

— Условимся об испытательном периоде в полгода. Между нами, это чистая формальность. Убежден, мы сработаемся. Но шесть месяцев — это тот срок, на который вы можете испросить отпуск без сохранения содержания. Если вам не подойдет новая деятельность, вы вернетесь в министерство.

— Я надеюсь, что вам подойдут мои услуги.

— Постарайтесь освободиться как можно скорее. В тот же день отправите мне письмо вот по этому адресу. Обратной почтой я вам назначу встречу. Предупредите своих родных, что будете отсутствовать месяца два. Вот конверт… на предварительные расходы.

Адрес был написан на открытке с видом Женевы. А в пухлом конверте едва умещалась пачка швейцарских и французских купюр. Я никогда еще не получал столько денег разом. Почти миллион старыми, мелькнуло у меня. Мил-ли-он! Фрош с улыбкой поднялся, поблагодарил Таладиса и долго тряс мне руку. Когда он отбыл, мы с Таладисом вышли к подъезду, эскортируемые прислугой.

— К «Георгу V», — бросил Таладис, усаживаясь в такси. — Ну, дорогой мой, вы довольны?

— Не нахожу слов.

Таладис посмотрел на меня, как на ребенка, чью радость он понимает, но не может разделить.

— Господин Клейн тоже доволен. Слушайтесь его, и вы не пожалеете.

— А кого он представляет?

— Один крупный швейцарский банк. Заграничные инвестиции, номерные счета, вы понимаете?..

Такси катило по набережной Сены. Желтеющие деревья, кораблики, нежная сень Парижа, туманный вечер навевали поэтическую негу Это было как любовное умиротворение, когда ты, чуть-чуть хмельной от пережитого наслаждения смотришь на все, словно заново родившись. К тому же в кармане у меня лежал первый в жизни миллион.

Шовель замолк, проверяя, верно ли он описал тогдашнее свое состояние.

— Да, все было именно так. Таладис высадил меня на Елисейских полях. Я пошел к «Драгстору», потому что там было светло, были люди, соблазны. Но перво-наперво я заперся в кабинке туалета и пересчитал деньги, Девять тысяч швейцарских франков и тысяча французских. Должно быть, на лице у меня читалась победа, потому что в зале оборачивались женщины. Я выделялся среди скучающих масок, которые напяливают на себя нынешние мужчины. Но я твердил: будь начеку, Шовель. Тебе дан второй шанс, не упускай его, иначе все будет кончено — на сей раз уже навсегда… Я прошел как Парсифаль по Елисейским полям, купил подарки для матери и отца и явился на улицу Каморой. Заснул я около пяти утра. А в девять с совершенно идиотской ухмылкой вошел в свой кабинет на набережной Бранли. На столе лежала записка директорской секретарши: «Директор ждет вас в 11.30». Я с удовольствием затянулся сигаретой — еще было время, нет, не для раздумий, а чтобы как следует насладиться предстоящим разговором. Чиновнику редко когда выпадает такой триумф. На бланке министерства я написал письмо в Женеву. Затем, растягивая удовольствие и останавливаясь на каждом слове, я составил прошение об отставке.

Через день я получил ироническое письмо директора, уведомившего меня, что прошение об отставке будет удовлетворено и он с большим интересом станет следить за моей будущей карьерой. Что означало: любезнейший Шовель, вы теперь в черном списке и через год будете ночевать с клошарами под мостом. С той же почтой пришло письмо из Женевы: в субботу на мое имя забронирован номер в отеле «Резиданс». — Шовель взглянул на собеседника. — Я был уверен, что отныне начинается новая жизнь. Это сидело во мне как болезнь.

— Почему вы зовете это болезнью? Еще в Древнем Египте верили, что человек проживает несколько жизней. А сильные потрясения неизбежно порождают такое ощущение.

— С вами легко быть откровенным. Иначе бы я не стал рассказывать, каким был болваном в то утро, отправляясь в Орли. Представьте, что до этого я не летал на пассажирском самолете. Ритуал отлета я — переживал со страстью неофита, вступающего в храм… Женева выглядела серебристо-серой, безмятежной, как долгое счастье. «Резиданс» оказался старой уютной гостиницей с садом. У портье меня ждало запечатанное письмо: «В пять пополудни в номере» Я погулял по городу, складывая впечатления, как камешки мозаики. Меня радовало, что я буду работать на швейцарских банкиров. Ваш министр Джордж Браун еще не успел обозвать их «цюрихскими гномами».

— Какая нелепость! Несчастья Англии происходят по вине не цюрихских гнномов, а карликов с Уайтхолла.

— Их французские коллеги тоже не семи пядей во лбу… Короче, Женева развеяла последние остатки моих сомнений. Скрытное поведение Клейна и Таладиса не наводило на мысль об опасности. Да и что особенного предложили они!.. В пять часов Клейн без стука вошел ко мне в номер и пригласил осмотреть город. Два часа спустя я вернулся. Но теперь все представало в ином свете. Клейн сказал:

— Секрет наших банковских операций — это не только вопрос техники, месье. Это еще и моральная обязанность. Финансовый успех подарил мир и богатство крохотной стране, а швейцарские банки финансировали возрождение континента в масштабах, равных «плану Маршалла»

Отставленный от места, брошенный на произвол судьбы, я мало интересовался проблемами спасения мира. Но всегда приятно чувствовать себя морально чистым, когда это ничего не стоит. Промыв мне мозги, Клейн перешел к конкретным инструкциям. Три дня мне надлежит прожить в «Резиданс», разыгрывая из себя туриста. Во всех крупных отелях, учил Клейн, есть осведомители. Правда, они ведут себя осторожно и не беспокоят богатых клиентов. В среду я отправлюсь в Амстердам. Поездом — авиапассажиры легче запоминаются. Там я явлюсь по такому-то адресу к одному респектабельному голландцу. У него я буду жить шесть недель, в течение которых он преподаст мне основы рекламного дела и введет в тонкости собирания конфиденциальной информации. Бывшему энарху не так уж трудно освоить это ремесло. По возвращении в Париж я получу в банке заем для открытия небольшого рекламного агентства. Это будет оправдывать мои частые контакты с прессой, промышленными кругами и деловыми людьми. Было сказано, что если я проявлю умение и инициативу, то обрету твердое материальное положение с широкими перспективами на будущее.

— Я знаю, что вы блестяще справились с программой А когда вы заметили, что фокус со швейцарским банком послужил лишь приманкой?

— Очень поздно Разумеется, когда год спустя я проходил переподготовку, от меня не скрывали, что речь отныне пойдет о разведывательной работе Но без экономических сведений немыслимо международное финансирование. Промышленным шпионажем занимаются все крупные концерны. Я однажды вычитал, что во Франции действуют двадцать тысяч тайных агентов, причем девяносто процентов — в экономической сфере. В первом ряду стоят наши славные союзники — американцы, англичане, западные немцы. Ну а швейцарским банкам сам бог велел быть хорошо информированными и не довольствоваться официальной статистикой. Меня натаскивал на новую роль некто Альтермайер, вы его знаете?

— Да, бывший штурмбаннфюрер.

Шовель дернулся:

— Бог ты мой! Эсэсовец?

— Ну как вам сказать… Он не служил в гестапо. Альтермайер был агентом абвера в войсках СС. После войны союзная комиссия объявила его «чистым».

— Спасибо хоть за это… Посвящение в искусство шпионажа было захватывающим. С чем бы это сравнить?.. Пожалуй, с разработкой учеными военной техники. Несмотря на все соображения морали, они ведь получают истинное наслаждение, глядя на свои красивые игрушки. Старик к тому же оказался прирожденным педагогом. Как сейчас слышу его фельдфебельский рык: «Отставить французскую логику!»

— Удачная команда. Чему он вас учил?

— Главное — методу мышления. Разведчик, повторял он, должен ощущать свое превосходство. Тренируй свою волю и тело. Привыкай к лишениям. Настоящая твердость заключается в отсутствии жалости к себе. В нем жил неистребимый прусский дух.

— Ничего удивительного. Человек, как и народ, компенсирует поражения гордостью за былое. Сколько лет наполеоновская легенда помогала Франции зализывать раны и обретать веру в себя? Хотя Европа натерпелась от Наполеона предостаточно.

— Наполеон не додумался до концлагерей.

— Нет, — улыбнулся Норкотт. — Это наше изобретение времен бурской войны.

— Все же ваши лагеря в Трансваале не были Дахау.

— Вы знакомы с Дахау?

— Я был тогда ребенком.

— А мне довелось отдыхать в Маутхаузене, потом в Хайнцерте. Вам говорит что-нибудь это название?

— Хайнцерт? Нет.

— Там творились такие ужасы, что само гестапо называло его «лагерь-призрак». В сорок четвертом они стерли его с лица земля, не оставив ни могил, ни пепла.

— А как же вы?

— Незадолго до того абверу потребовалось допросить меня еще раз. Приказ доставил в лагерь один лейтенант, причем по собственной инициативе. Его фамилия была Фрош. Вопросы есть?

— Вы знали Фроша до войны?

— Нет… Но он понимал, что война кончается и такой человек, как я, очень скоро может пригодиться…

Они медленно шли назад к машине. Шовель был опустошен долгой исповедью, во рту пересохло. Они сели в настывший «мерседес».

— Я благодарен вам за откровенность, Ален, — сказал англичанин. — Не зовите меня Уиндемом, это имя можно переваривать только по ту сторону Ла-Манша. Как пудинг. Норкотт — вполне достаточно…

Выиграл, мелькнуло у Шовеля. Только что!

— В общем, ваша проблема достаточно банальна. Она есть прямое порождение нашей цивилизации. Нас ведь учат, что свобода, которую мы имеем, — высшее благо, и одновременно обставляют эту свободу таким количеством моральных, социальных, религиозных, кастовых запретов, что от свободы не остается во рту даже вкуса.

— Я не улавливаю связи…

— Разве? Вы отрицаете свой удел и одновременно завинчиваете болты на гаротте вокруг шеи. Стремитесь взлететь — и вязнете в трясине… Но я помогу вам! Моего влияния на Хеннеке достаточно, чтобы восстановить статус-кво: вы вернетесь в Париж и будете продолжать заниматься своим делом, как прежде Или второй вариант: я еду с вами в Страсбург и помогу вам стать свободным человеком.

— Когда мне дать ответ?

Шовель с ужасом почувствовал, что голова совершенно пуста.

— Сейчас. Чем дольше вы будете думать, тем труднее вам будет выбрать.

Это была правда!.. Неужели нет компромисса?.. Левен. Его участь решена так или иначе — со мной или без меня…

— Я согласен.

— Предупреждаю, от вас потребуется больше, нежели военная дисциплина. Полное подчинение послушника своему наставнику.

— Согласен. С одним условием: не причинять вреда этой женщине. Лилиане.

— Даю слово…

Норкотт вытащил из плаща ручку с вмонтированным фонариком, а из перчаточного отделения прекрасно выполненную дорожную карту.

— Первая заповедь Клаузевица: тылы Я обоснуюсь в Базеле. Прикрытие: сбор материалов для статьи о Международном валютном фонде. Звоните мне в «Гранд-отель», номер 24–45–00. В Страсбург я буду ездить по очереди Кольмарским шоссе и автобаном по немецкой стороне. Ммм… сто двадцать восемь километров по одному, сто сорок шесть по второму: два часа максимум. Где вы останавливались в Страсбурге в первый приезд?

— «Мэзон-Руж» на площади Клебер.

— Прекрасно. Но нужна вторая база не так на виду. Возможно, потребуется выписать специалистов. Поручите резиденту Организации… как там его?

— Зибель. Николя Зибель.

— Ничего?

— Деловой человек Родился в Страсбурге, француз, пятьдесят четыре года. Очень вульгарен.

— Так. Поручите ему подыскать меблированную квартиру. В столице Европейского совета полно иностранцев, они не должны вызывать подозрений. Зибелю обо мне скажете, что я — Брауэр, заказчик Организации. Визуальный контакт послезавтра, в девятнадцать часов в пивной «Оботт». Знаете, где это?

— Да.

— Через десять минут после того, как заметите меня, уходите. Я выйду следом. Все.

Норкотт сложил карту, на мгновение задержавшись на слове «Германия».

— Неистовая энергия! Со времен Фридриха II произвести такую плеяду коронованных гангстеров. Иногда я думаю, не от слова ли «мания» идет название…

Мотор мощно зарокотал на низкой ноте.

— Выйдите возле магазина ковров. В «Цеппелин» возвращаемся порознь. Если встретимся случайно в коридоре — мы незнакомы.

— Естественно.

Мысли Шовеля бродили вокруг вещей земных: возле вокзала должно работать кафе — франкфуртские сосиски с горчицей, ржаной хлеб, пиво…

— Я бесконечно признателен вам, Норкотт.

— Никаких благодарностей. Это противоречит пакту.

Пакт! У этих англичан подчас такая любовь к выспренности…

— Ну вот и логово, — сказал Шовель. — У каждого жильца свой ключ от подъезда. Консьержка живет во дворе. Квартира на третьем.

— Как вы ее сняли?

— Позвонил в агентство, представился вымышленным именем — инженер, ищу работу в городе. Старая хозяйка живет на втором, на четвертом — профессор-лингвист, снимает квартиру уже двадцать лет.

Норкотт проинспектировал две жилые комнаты, ванную, большую кухню, выложенную розовым кафелем. Все чисто, но как говорят о женщине — квартира «с прошлым».

— Надо обследовать ее со всем тщанием. Контрразведка иногда оставляет микрофоны впрок.

— Зибель уже обследовал.

— Телефоном пользоваться только для обычных разговоров. О, какая прелесть!

Норкотт остановился возле старинного шкафа — его притащили, очевидно, с чердака, настолько он выделялся среди современной утилитарной мебели. За стеклами виднелся механизм — цепи, зубчатые колеса. Шовель покрутил рукоять, металлический диск со скрежетом пришел в движение, и из механического пианино послышалось: «Навсегда, навсегда Эльзас останется французским…»

— Боже! Эти чудовища следовало запретить по гуманным мотивам

— Вы еще не видели самого главного. — Шовель подошел к окну и раздвинул бежевые репсовые занавески. — Лилиана живет напротив. Я не случайно остановился на этой квартире, хотя были и подешевле. Кто знает, у нас так мало данных.

— Боюсь, что да. Ладно, доложите диспозицию.

Шовель, прихватив «атташе», последовал за Норкоттом в столовую и выложил на стол план города.

— Мы находимся на улице Мезанж. Вот здесь. В двухстах метрах площадь Брой, контора Левена. Пятьсот метров к северу авеню Пэ, его особняк.

— У Левена есть загородный дом?

— Имение возле Агно, принадлежит жене. Это примерно в тридцати километрах дальше по берегу Рейна.

— Часто он там бывает?

— Не знаю. За время наблюдения ни разу не отлучался из Страсбурга.

— А жена, дети?

— Не могу вам сказать.

— Надо узнать. Кто живет на авеню Пэ?

— Левен, жена, младшая дочь, прислуга — пожилая чета и ирландский сеттер.

— Привычки?

— Каждое утро около десяти Левен отправляется в контору.

— Поздновато для провинции!

— Зато и спать ложится поздно. В час дня приезжает домой обедать. После обеда инспектирует суда, склады, работает в штаб-квартире своей партии на Гран-рю. Около восьми приезжает домой ужинать, а затем возвращается в контору и сидит там до двух ночи.

— Ага! Что бы это значило?

— Старая привычка. Когда связь с Лилианой прекратилась, он уже не мог проводить вечера дома — жена удивилась бы резкой смене распорядка.

— Резонно. — Норкотт склонился над фотографиями, тщательно перебрал их. — Как расположен особняк?

— Низкая решетка, за ней вокруг дома песчаная дорожка. За домом газон, на который выходят окна жилых покоев. В комнатах по фасаду сейчас никто не живет. А это дом фирмы «Ван Петерс, Левен и компания». Два этажа — рабочие помещения, третий этаж — дирекция и бухгалтерия. Два окна, помеченные крестами, светятся поздно ночью: там Левен работает один. Служебный вход справа за углом.

— Есть ли сторож?

— Зибель говорит, что раньше был. Очевидно, его уволили из экономии. Судоходство по Рейну переживает кризис, компании рвут Друг у друга заказы и стараются до минимума сократить накладные расходы.

— Это мне известно. А Лилиана?

— Дом похож на наш. Слева от магазина вход в подъезд, окна во двор. Лилиана сидит за прилавком до семи, иногда выходит в полдень за покупками. Почти каждый вечер за ней заезжает бельгиец. Возвращаются часов в десять, иногда в полночь. Зибель засек, что обычно парень выходит от нее часа в три ночи.

— Машины?

— Левен сам водит темно-синий «ситроен». Его жена — серый «Рено-8», Лилиана — кремовую «Симку-1000». У бельгийца «Фольксваген-1600» зеленого цвета. Вот список номеров. А это список телефонов фирмы, программа предвыборных собраний, где он должен выступать. Ну и всякие мелочи.

Норкотт поднял голову.

— У вас найдется стакан чаю?

— Только «нескафе».

— Неважно. Лишь бы горячий.

Когда Шовель вернулся в комнату, Норкотт задумчиво глядел на план. Кивком он поблагодарил за кофе. Шовель со своей чашкой подошел к окну. «Фольксваген» бельгийца стоял во втором ряду у тротуара.

— Взгляните, — позвал Шовель.

Из подъезда вышла высокая женщина в легкой шубке. Розоволицый молодой человек в модном приталенном костюме подержал ей дверцу автомобиля, затем уселся сам, и машина вихрем сорвалась с места.

— Не ведают, что творят, — пробормотал Норкотт. Он вернулся к столу и сгреб снимки в сторону. — Подведем итоги… Чтобы выстрелить человеку в голову или более элегантно вызвать у него остановку сердца, не требуется особых усилий. Но изменить его судьбу органически сложнее. Завтра, если только я не отменю распоряжение по телефону, вы ждете здесь, начиная с двадцати одного часа, парня по имени Ромоло. Это мой личный друг, итальянец. Об Организации ему ничего не говорить. Меня он знает под именем дона Джулиана. С ним вы должны посетить квартиру Лилианы и контору Левена. Сфотографируйте все интересное. Особое внимание обратите на бумаги. Пленки отдадите проявлять Зибелю. Он же будет вас прикрывать в машине на площади Брой и мигнет фарами в случае опасности. Понятно?

— Да. А что искать?

— Понятия не имею. Но у каждого есть скелет в шкафу.

Норкотт взглянул на список автомашин.

— Арендуйте в Лионе «Рено-8», точно такой же, как у мадам Левен. Нам нужна оперативная машина, похожая на левеновскую, а его «Ситроен-21» слишком приметен. Пусть Зибель приготовит копии номеров машин Левена.

Шовель развернул номер газеты «Вельт», служившей шифром в переписке. Слово «рено» он не нашел, поэтому закодировал его по буквам:

«Господа, меня заинтересовали изделия, значащиеся в вашем каталоге под номерами 3, 4–1, 4–9, 1–9, 1–1, 2–5 и т. д.». Уточнив сроки поставок, он уверил «дирекцию фирмы» в своем совершеннейшем почтении.

Тем временем Норкотт исследовал квартиру.

— Закончили? Идите сюда.

Он отвинтил заслонку старинного газового нагревателя: в образовавшемся пространстве вполне умещался чемоданчик.

— Будете пользоваться этим укрытием. Покажете его Ромоло. Кстати, вы говорите по-итальянски? Жаль. Не беспокойтесь, он поймет все, что надо. У этого парня удивительная природная смекалка… Пойдемте поужинаем.

— В городе?! Я полагал, нам не следует показываться вместе…

Норкотт поставил на место заслонку и стянул перчатки.

— Вы директор рекламного агентства и можете появляться всюду, за исключением мест, где ваше присутствие вызовет недоумение. А у меня всегда в запасе подходящая тема для статьи…

Они молча прошли несколько кварталов. Фасады старинных домов с двойными окнами, утопленными в толще стен, производили впечатление надежности. За ними стояли века нелегкого труда, упрямой бюргерской независимости, отвергавшей феодальную опеку.

На площади Катедраль они остановились. Посреди вздымался собор из розового песчаника. «Человек, подними голову! То, что ты ищешь, не обретешь, ползая по земле», — было начертано над входом.

Норкотт показал на эльзасский дом с островерхой крышей, почерневшей голубятней и резными балками. «Хауз Каммерцель» — «Торговый дом».

— У этого сыроторговца был отменный вкус. Мы всегда говорим об искусстве мастера. Но ведь есть и искусство заказчика. Право слово, жаль, что на новый Ренессанс не приходится рассчитывать…

На втором этаже «Каммерцеля» в ресторанном зале плавал аромат соусов.

— Что вы скажете, Ален, о консоме на закуску и петухе в вине по-эльзасски?

— Я и не знал, что вас интересует кухня.

— Просто я отличаю потребность в пище от наслаждения ею. Нюанс.

— В вас открываются все новые черты, Норкотт. Хотя до конца вас разгадать, очевидно, невозможно. К примеру, я так и не понял, состоите ли в штутгартской фирме…

Англичанин прислушался к разговорам за дальними столиками, оценивая акустику, и развернул салфетку.

— Нет, я не состою членом этого клуба. Он слишком уязвим. Сейчас это дом со стеклянными стенами. После войны оставшиеся не у дел агенты создали несколько частных контор, продавая информацию тому, кто лучше заплатит. Но теперь, когда экономика теснейшим образом сплетена с национальными интересами, экономический шпионаж полностью попал под контроль государства. Некоторые американские химические и нефтяные картели завели свои разведывательные службы лет за двадцать до того, как Вашингтон придумал Управление стратегических служб. Когда с появлением ЦРУ потребовалась централизация всех усилий в области разведки, бизнесмены сочли это посягательством на их любимый принцип свободного предпринимательства. Последовало кровавое сведение счетов между частными и федеральными агентами. Драка велась в Европе, в Южной Америке, на Ближнем Востоке. И концерны поняли, что им не совладать. Теперь они стараются внедрять своих людей в правительственные разведслужбы и делают это успешно. Западная Германия — особый случай. Расчленение на полуавтономные «земли» во многом парализует работу полиции. Здесь полно «перемещенных лиц», которые ведут свою игру, — достаточно назвать вам хорватских усташей. Подобная среда притягивает секретные службы точно так же, как Швейцария притягивает деньги. Хеннеке довольно ловко удит свою рыбу в этой мутной воде. Но время работает против него. В один прекрасный день федеральное правительство начнет расчищать джунгли, и Западная Германия перестанет быть заповедным полем для шпионажа.

Шовель кивнул.

— Я это предчувствовал. Вот почему мне хотелось добиться независимого положения.

Консоме было чудесным.

— Иными словами, свободы, которые есть у вас, Норкотт…

— Данный продукт идет по очень дорогой цене. И это справедливо, учитывая, сколь редко он встречается.

— И вы… счастливы?

— Счастлив? Ален, рекламное дело оказывает пагубное влияние на тех, кто им занимается. Поэтому, продавая тигра! в моторы, настоящую скандинавскую мужественность, подлинный французский вкус и огуречный крем для молодоженов, не поддавайтесь всей этой отраве… Счастье! От этого слова разит пошлостью. Торгаши кишат на нем как мухи на навозе.

Лицо Норкотта исказилось такой гримасой отвращения, что метрдотель в тревоге двинулся к столику.

— Ну вот. Не хватает еще, чтобы шеф-повар покончил с собой от горя.

Англичанин чуть склонился к серебряному блюду, на котором покоился петух, и изобразил райское блаженство.

— Извините за резкость. У меня развилась нетерпимость к идее счастья в ее нынешнем виде. Я не маньяк, романтизирующий страдания или доброе старое время. Римская поговорка гласит: «Женщинам, детям, животным и рабам надлежит быть счастливыми». Но у мужчин, достойных этого имени, должны быть иные заботы.

— Например?

— Стремиться к невозможному — заглянуть богам в лицо.

— У вашей программы большой замах, как сказал де Голль своему адъютанту, воскликнувшему: «Смерть дуракам!»

— Возможно. Но, согласитесь, куда заманчивей, чем жениться на дочери сталеплавильного короля. Кто ваши боги, Ален?

Шовель отодвинул тарелку.

— У меня никогда не было досуга, чтобы заниматься теологией, абстрактной живописью или игрой в поло, с другой стороны, я не был столь нищ, чтобы впасть в суеверие.

— Ваши боги, Ален, — это племенные идолы. Древние поклонялись Магна Матер, Великой Матери. Сегодня на Западе она выродилась в Биг-Мам, чей пророк — Санта-Клаус. Богиня промышленного изобилия, паранойяльной рекламы — будьте счастливы сегодня, платите завтра! Религия потребления правит бал. Черт, пожалуй, уже поздно. Сыр, десерт?

— Вы отбили мне аппетит. Вернее, мою способность к потреблению.

— Боже, рекламист в припадке аскетизма — дивный сюжет для комедии! Кофе и счет, пожалуйста. Поздравьте повара — петух был великолепен, — милостиво произнес англичанин метрдотелю.

Выходя из «Торгового дома», Шовель поднял глаза на собор. Каменные фигуры показались ему угрожающими.

— С Ромоло постарайтесь быть помягче. Как большинство виртуозов, он очень чувствителен, — сказал Норкотт сухим тоном. — Надо непременно найти что-нибудь у наших подопечных. Иначе все затянется до бесконечности.

«Мерседес», еще более заляпанный, чем в Штутгарте, стоял на площади Гутенберга.

— Грязная машина не запоминается, — заметил Норкотт. — У вас, конечно, она блестит и сверкает? Когда мы начнем работать вместе, сделайте одолжение, обзаведитесь серийным «рено» или «ситроеном».

— Слушаюсь, сэр.

— Вольно. Как только что-нибудь нащупаете, позвоните мне в Базель. Спокойной ночи, Ален.

— Счастливого пути, Норкотт.

Англичанин дружески поднял руку в перчатке Шовель какое-то время стоял, глядя на удалявшиеся красные огоньки.

— Ну вот, — почему-то промолвил он вслух.

Выслушивать уроки морали от шпиона — поистине мир встал на голову! Впрочем, тут Норкотт не оригинален в последние годы моралистом объявляет себя каждый встречный. Если нас учат жить идолы модных песенок, отставные генералы и каторжники, почему же шпионам оставаться в стороне?..

Шовель побрел к гостинице. На площади Клебер он остановился закурить. Неоновая вывеска кинотеатра привлекла его внимание: «Детектив Нибель». С неудовольствием он вспомнил, что за неделю скопилась чертова уйма работы — не меньше полусотни газет и журналов. Придется завтра встать на рассвете, вооружиться ножницами и занести вырезки на карточки, иначе не управиться до приезда виртуоза Ромоло.

Но спать не хотелось. Ноги сами повели Шовеля к особняку на авеню Пэ. Там принимали гостей, из тех, что американцы называют VIS — «очень значительные особы», а швейцарцы более конкретно — «толстые затылки». Балконная дверь была приоткрыта, слышались женские голоса, ветер доносил запах сигар. Шовель стоял в тени деревьев. Странное чувство охватило его. Вот человек, у которого есть все, что можно пожелать: богатство, влияние, известность. Но до чего все это зыбко, и он, Шовель, знает это лучше других, издали наблюдая за людишками, смешно дергающимися, как марионетки на ниточке.

Итальянец ему понравился. Маленький, пухлый, с круглыми глазками, Ромоло походил на диснеевского Зайчика. Да и по характеру он был такой же беззаботный. Со вчерашнего вечера Ромоло только и делал, что ел и спал. За час до выхода он без всяких напоминаний встал, умыл лицо, размял пальцы, как пианист перед выступлением, съел бутерброд с колбасой и аккуратно разложил сверкающие хирургической сталью инструменты по многочисленным кармашкам на внутренней стороне куртки.

Оделся он в застиранный синий комбинезон, на голову нахлобучил засаленную каскетку с надписью «Срочный ремонт». В холщовой сумке у него лежал фотоаппарат «контакс» со вспышкой и обломок свинцовой трубы. В таком виде молодой рабочий не должен был никому броситься в глаза: десятки его близнецов ходили по городу днем и ночью.

Затем он проверил экипировку Шовеля. Потянул за пуговицы, тщательно завязал шнурки на ботинках, вытащил из карманов мелочь, ключи. Поведя носом, промолвил: «Сигаретте. Не есть хорошо», — и вручил Шовелю жевательную резинку.

В восемь оба были в полной готовности, но Зибель появился только в 10.05. Шовель, выплюнув сладкую жвачку, рявкнул:

— Где вас носило?

— Клиенты ели кнаки в «Одетте».

— Ели что;´?

— Страсбургские сосиски, — пояснил эльзасец. — Теперь они в кино. У вас полтора часа в распоряжении.

— Если они неожиданно вернутся, подадите сигнал фарами и постарайтесь их задержать.

— Понятно.

Они вышли с интервалом в две минуты…

На лестнице дома Лилианы никого не было. Сквозь двери доносились музыка из телевизоров, детские голоса, шаги.

Ромоло дважды щелкнул пальцами: дверь открыта.

Квартира Лилианы была обставлена очень кокетливо: комод б стиле Луи-Филиппа, пуфики, занавески в тон ковру, безделушки, саксонские статуэтки — представление о роскоши девушки из небогатого семейства. Ромоло прошелся по комнате; остановившись перед книжным шкафом, по очереди жестом фокусника перелистал книги, потом принялся за ящики комода. Шовель присел на корточки. Ничего интересного. Бумаги — старые счета, открытки, письма подружек. Из «потайного» отделения Ромоло вытащил несколько связок писем, перевязанных ленточкой. Укрепив на складной треноге «контакс», он быстро защелкал камерой.

В ванной ничего не нашлось, платяные шкафы в идеальном порядке.

Ромоло почти закончил. Шесть отснятых катушек лежали рядком на ковре. Шовель переложил их в карман. Итальянец тщательно сдул с ковра бумажные пылинки. Выключил лампу. Несколько секунд они постояли, привыкая к темноте. Все…

Зибель озабоченно поглядывал на часы.

— Ну как? Есть результат?

Шовель протянул ему катушки.

— Сможете проявить до утра?

— Да. Но отпечатать не успею. Я принесу вам портативный проектор.

— Вам лучше знать… Устали? — обратился он к итальянцу.

Ромоло отрицательно мотнул головой.

— Тогда второй адрес?

— Си, си.

— Так, — вздохнул Зибель. — Вот вам ключи от черного хода конторы. Они подходят, я проверял. Желаю удачи.

И Зибель ушел…

Дома Ромоло сменил батарейки и постучал по циферблату часов: когда? Шовель показал ногтем: два часа. Итальянец кивнул и отправился к себе в комнату. «Мне тоже следовало бы прилечь», — подумал Шовель. Он развязал галстук и устроился на диване. Потянулся было за сигаретами, но вспомнил, что Левен курит только сигары и трубку.

Связь с Лилианой, говорил Зибель, началась, когда Левен потерпел поражение на выборах. Бедный малый! В пятьдесят лет неудача ощущается особенно остро. Возраст, когда подводят итоги, а на горизонте маячит старость. Девушка, наделенная умом, может использовать эту ситуацию с большой выгодой…

Будильник, поставленный на два часа, вырвал его из дремы. Ромоло был уже на ногах и жевал таблетку амфетамина…

Машина Зибеля стояла метрах в двадцати от конторы «Ван Петерс». Самого эльзасца не было видно — должно быть, лег на заднее сиденье. Проходя мимо, Шовель тихонько поскреб по капоту. Внутри что-то шевельнулось — порядок.

Дверь черного хода открылась без скрипа — контора содержалась в образцовом порядке. Второй этаж, третий. Кабинет Левена не был заперт. Как люди уверены в себе!

Ромоло вошел следом и встал у окна. Шовель провел фонариком по помещению. Подлинный ампир, красное дерево, позолоченная бронза. Два застекленных шкафа, ключи торчат в замках. Не стоит — лучше поискать скрытое.

Луч уперся в сейф, облицованный красным деревом. Ромоло подошел к замку, присел и отрицательно помотал головой. Ни на что особенно не рассчитывая, Шовель начал открывать ящики стола. Чековая книжка, пистолет МАБ калибра 6,35 и… толстая связка ключей! Так, это от машины, от дома, а эти два ощетинившиеся бородками должны быть от сейфа. Попробуем. Один подошел. Ромоло быстро вытащил стетоскоп, приставил его к сейфу и начал поворачивать ключ. Щелк, щелк.

— Долго? — выдохнул Шовель.

Итальянец махнул рукой: кто знает? Шовель сел, пытаясь побороть нетерпение. Черт, до чего хочется курить.

Из окна почти напротив поднималось, массивное здание префектуры. Норкотт оценил бы эту деталь мелодрамы. Акт III, сцена V: герой отказался от государственной службы, сулившей ему почет, деньги, уважение престарелых родителей, сделавшись вместо этого вором., И вот, совершая очередной взлом, он видит из окна величественное здание префектуры. Несчастный думает о том, что порок никогда не остается безнаказанным, душу его охватывает ужас содеянного. Он дает зарок больше не воровать и…

Ромоло присвистнул, подняв большой палец.

Невероятно!

Если человек настолько беззаботен, может, ему нечего скрывать? Но Левен не идиот. Он должен знать, что у него есть враги. А если нет? Если заказчики Боркмана и Понги переоценили его? Если «страховка», ради которой мобилизованы секретные агенты четырех стран, вообще не существует в природе! Это ведь только предположение, подчеркнул Норкотт. Хотя, с другой стороны, почему нужно отвергать абсурд?

Толстенная дверь сейфа отворилась с тихим скрипом. Шовель высветил груду картонных папок. Внизу было еще одно закрытое отделение. Он вставил туда второй ключ. Подходит.

В отделении лежал толстый конверт, запечатанный сургучом. «В случае моей смерти или исчезновения передать господину Готье или адвокату де Флерону».

Ромоло извлек из кармана металлическую пластинку, нагрел ее над пламенем зажигалки и приложил к сургучной печати. Та отошла. В конверте — копия завещания, длинный список распоряжений, два аккредитива и плоский ключик.

Завещание было выдержано в типичных выражениях человека, сознающего себя главой семьи, фирмы и политической группировки. Законченный образ. Бумага начиналась: «Моей дорогой супруге…» — и заканчивалась: «Вам, моим душеприказчикам, я доверяю исполнить изложенную волю. Мой верный Готье, сто тысяч франков, которые вы возьмете с моего текущего счета, будут слабым выражением благодарности за тридцать лет преданной службы. Вам, дорогой Флерон, я завещаю на память картину Ватто, которой вы не раз восхищались, бывая у меня в доме».

Инструкции касались именного сейфа в подвале банка «Лионский кредит». Список хранящихся там бумаг был длинный: уничтожить, уничтожить, сдать на хранение в Национальный архив, передать моему сыну, моему преемнику, председателю партии и так далее… Ага, вот: «№ 18 — Запечатанный конверт. Передать господину министру юстиции в собственные руки».

Не так уж он прост, этот Левен.

Шовелю стало весело. Он предвидел подобный сбой. У Норкот-та все выходило просто — одни технические детали. Но Левен провел всех.

Шовель возвратил Ромоло бумаги, тот положил их в конверт и начал снова колдовать над сургучом.

Проектор поставили в столовой, Шовель покрутил ручку, и на импровизированном экране из простыни возникли строчки, написанные старательным ученическим почерком.

— «Лили, — начал читать вслух Зибель. — Я тебя люблю по-прежнему, но с твоим прошлым у нас ничего не получится. Твой старик прислал мне письмо. Я переписал его, потому что хочу оставить оригинал, кто знает, вдруг он вздумает мне пакостить. Я человек современный и знаю, что жизнь есть жизнь. Никто не требует, чтобы ты была белоснежкой. Но я уважаемый коммерсант, у меня на руках фамильное дело. Груффе не может жениться со скандалом. И потом, я не знал, что ты позировала ему для таких фотографий. Выходит, ты от меня это скрывала. Давай останемся друзьями, но лучше нам больше не встречаться. Обнимаю тебя в последний раз. Твой Мартин».

Шовель перевел кадр.

— «Месье, — продолжал Зибель, — в телефонном разговоре мне, кажется, не удалось убедить Вас. Вы вынуждаете меня поэтому действовать весьма неприятным для меня образом.

Мадемуазель Л. не может и не должна стать Вашей женой. Она недостойна носить имя Вашего почтенного семейства. Прилагаемые здесь фотографии свидетельствуют об этом достаточно красноречиво.

Что касается меня, то человек в зрелом возрасте имеет право на определенное снисхождение. Это и другие обстоятельства позволяют мне взять на себя заботу о мадемуазель Л.

Мое положение не позволяет подписать данное письмо. Тем не менее я уверен, Вы не сочтете его анонимным. Поверьте, я вынужден был исполнить эту неприятную обязанность исключительно в интересах сохранения Вашего доброго имени».

Зибель в изумлении повернулся к Шовелю.

— Председатель Левен написал это?

— Мало того, еще отправил фотографии жениху Лилианы. Несостоявшемуся жениху… Кстати, вы знаете этого Мартина Груффе?

— Конечно. Это хозяин таверны «Железный человек». Он перенял дело у своего отца Леона.

Шовель взял телефонный справочник.

— Так, Груффе, Леон, вилла «Светелка», шоссе Шарль-Пайо. Где это?

— Километрах в десяти от города. А таверна сразу за площадью Клебер. Я иду туда. Минут через десять выходите и вы. — Зибель покачал головой. — Надо же! Вот тебе и умный человек. Стоило после этого быть министром!

Шовель обреченно сложил документы. Акции Левена на бирже моральных ценностей стремительно катились вниз. И все равно. Убивать, наверное, можно, только не зная о человеке ничего, — силуэт, мишень…

Таверна «Железный человек» была по соседству с аптекой.

Шовель вдруг представил себя со стороны — глупый персонаж, вовлеченный в фарс, сюжет которого ему не дано прочесть.

Он толкнул ногой дверь. Зибель, привалившись животом к стойке, беседовал с широкоплечим парнем в кожаном жилете. Светлые волосы, вздернутый нос. Болтая и смеясь, он ловко наполнял кружки пивом.

— Заходите, заходите, месье, — густым басом крикнул Мартин Груффе, — желаете поужинать?

— Нет, спасибо. Кружку темного.

— Сейчас сделаем. — Он мгновенно наполнил фигурную кружку, снял дощечкой пену и понимающе подмигнул Шовелю.

Почему вдруг? Принял за туриста, отправляющегося на ночное развлечение? Неважно. Шовель выпил залпом кружку и вышел. Бессмысленно ввязываться в работу, которую Зибель проведет лучше.

Сколько сейчас? Без двадцати семь. Пора звонить Норкотту. Он заторопился к ближайшему почтовому отделению, разменял деньги и тщательно прихлопнул дверцу телефонной кабины.

— Норкотт слушает, — раздался спокойный голос в трубке.

— Добрый вечер. Я приготовил данные о судоходстве по Рейну.

— Есть что-нибудь интересное для статьи?

— Вам судить.

— Скажем… в воскресенье, двадцать часов, у вас.

— Прекрасно.

— Всего хорошего. До встречи.

С учетом условленного разрыва во времени это означало в субботу, 17.00.

В квартире на улице Мезанж пахло пиццей. Ромоло колдовал над большим противнем, сыпля соль и перец точными движениями, как он вскрывал сейф. Жестом он пригласил Шовеля за стол.

— Как жаль, старина, что мы не можем поболтать. Хотелось бы знать, что тебя толкнуло й это дело. Откуда ты родом, где твоя семья.

При слове «семья» лицо Ромоло осветилось.

— Провинция Мессина. — Руки его нарисовали в воздухе очертания маленького домика. — Мама. — Он показал дородную женщину и множество ребятишек. Потом двумя пальцами изобразил идущие ноги: — Милано.

Шовель завороженно следил за немым повествованием, словно глядя чаплинский фильм. Жизнь в Милане была трудна для подростка с юга. Но в конце концов он стал хорошим слесарем. Однажды «дон Джулиано» позвал его вскрывать какой-то ящик и заплатил более чем щедро.

— А что ты станешь делать, когда разбогатеешь?

— Мессина. Большой дом. Красивая девушка, которая вскоре превратится в дородную «маму» и народит мне кучу «бамбини». — Ромоло сделал безнадежный жест и разразился веселым хохотом.

Шовель смотрел на него неотрывно. Этот человечек шагал к своей цели сквозь голод, чуму, потрясения, войны и несчастья, возрождаясь каждый раз заново.

«Боже, — мелькнуло у Шовеля. — Ты куда более мудр, мой сицилийский друг, чем все доны Джулианы на свете. Их великие замыслы только дым. А ты и твои бамбини, вы пребудете вечно…

Кстати, ты уверен, что Ромоло об этом не ведает? Он смотрит на тебя с веселым прищуром крестьянина, разыгрывающего дурака-туриста. Ты думаешь, что используешь его, а ведь это он доит тебя…»

Шовель возвратился в «Мэзон-Руж», принял душ, постирал воротнички рубашек и лег. День был тяжелый, он мало спал накануне. Потом этот сюрприз с письмом Левена. Страсть, нежность — чувства, которые, надо думать, были подлинными у стареющего человека, цепляющегося всеми способами за последнюю любовь. Ты заслужил, Левен… Только что? И во имя чего вершится суд?..

Мысли Шовеля погружались в сон.

Он проснулся как от толчка. Что такое? Ни звука. Кто-то пытался войти? Он тихонько встал и подкрался к двери. Тишина. Открыл. Никого. На балконе тоже пусто. Время без пяти двенадцать. Наверное, приснилось.

Нервы, нервы. Спать перехотелось. Он пошел в ванную, сполоснул холодной водой лицо. А может… У портье, конечно, есть телефоны девушек, но они все на учете в полиции.

Он спустился в холл. Где-то неподалеку от отеля было ночное кабаре — вывеска мелькнула, когда он шел от дома Левена. Действительно, в переулке горели красные неоновые буквы…

Официант провел его в полутемный зал и усадил за пустой столик.

— Двойное виски. И лед отдельно.

Три пары лениво танцевали ча-ча-ча. В углу, сдвинув столики, хохотала компания юнцов. Человек с седыми висками сидел перед пустой бутылкой.

Шовель пригубил свой стакан.

— Вы танцуете, месье?

Он повернулся на голос. Перед столиком стояла высокая шатенка. Видимо, двойная порция «Джонни Уокера» заставила дирекцию заведения отнестись к Шовелю с особым вниманием.

— Танцую. Но, может, вначале вы выпьете что-нибудь? Шампанское?

Девушка села. У нее были очаровательные скулы и то особое очарование, которое свойственно юным созданиям на окраинах немецкого мира, когда венгерская, французская и итальянская кровь добавляют живость голубым глазам и оттеняют белую кожу уроженок севера. Со вкусом одета — редкая вещь в наше время, когда молодежь рядится в клоунские тряпки.

Бармен откупорил бутылку «Мумма» шестилетней давности. Двести франков. Девушка стоит их.

— Вы дали обет молчания?

— Я выслушала уже столько бреда за вечер… А шампанское в самом деле чудесное.

Она говорила с чуть певучим эльзасским акцентом.

— Значит, мне предстоит монолог?

— В ночном клубе свой стереотип. Я заранее знаю, что вы мне скажете. Вы преуспеваете в делах, несмотря на идиота-начальника и коллег-завистников. Ваша машина — самая лучшая. Вы очень уважаете свою жену. Вы неотразимы, и, если я буду ласкова с вами, я не пожалею. Правильно?

— Увы! Мои дела складываются из рук вон плохо. Свою машину я охотно сменил бы на любую другую. Я холост. И, не будучи по натуре оптимистом, я не слишком рассчитываю на ваши ласки.

— Неплохо. Обычно мужчины скорее дадут вырвать себе язык, чем признаются, что они несчастны. Правда, случается, они рыдают у меня на плече. — Она сделала паузу. — Я имею в виду пожилых. Молодые, те просто считают, что жизнь невыносима. Недавно один молодой человек выступал тут, как Симона де Бовуар. Я посоветовала ему утопиться. Это продлевает удовольствие при самоубийстве.

— Какая начитанность!

— Необычно для платной танцпартнерши, верно?

— Ага, я выиграл! Вы первой сползли на стереотип.

Она улыбнулась.

— Выиграли. И вашим призом будет танец.

На девушке из провинциального ночного клуба было черное платье с ниткой жемчуга — просто хозяйка хорошего дома.

Оркестр вкрадчиво начал блюз. Она легко положила ему на плечо руку. И чудо произошло. Это было словно короткое замыкание, та сладкая сердечная боль, которая проходит потом и не возвращается годами… Рука на плече стала чуть тяжелее.

Музыка смолкла, а они стояли еще Несколько мгновений неподвижно. Неужели все? Чудо вздрогнуло вновь с первыми тактами. Оно не отходило от них, оно было приручено.

— Который час? — тихо спросила она.

Шовель повернул кисть руки.

— Два.

— Конец. Сейчас они сыграют марш, что в переводе значит: расплачивайтесь и катитесь вон.

— Я буду ждать вас.

Бармен иронически поглядел на него, когда Шовель торопливо выкладывал деньги на стойку.

Она появилась из боковой двери, придерживая ворот пальто.

— Теперь куда?

— Я совсем не знаю Страсбурга.

— В это время здесь уже все — могила. Вы в каком отеле?

— «Мэзон-Руж».

Она поколебалась, потом решительно застегнула пальто.

— Пройдемся немного.

Они двинулись в темноту. Девушка взяла Шовеля под руку, чуть прижавшись к нему. Он жадно пил напоенный туманной влагой воздух в городе мертвых, где из живых были только они одни.

«Не воспаряй, — осадил его внутренний голос. — Просто вы болтаетесь по городу — едва оперившийся шпион и профессионалка…».

На улице Алебард она остановилась возле старинного дома, второй этаж которого нависал над тротуаром, и вопросительно посмотрела на Шовеля. Ален сделал шаг к парадному. Они поднялись наверх. Девушка долго искала в сумочке ключ.

Комната в мансарде была довольно просторной.

— Вы живете одна?

— Да.

— Как вам удалось найти такую прелесть?

— Это квартира моей бабушки. Вам нравится? Располагайтесь, я сейчас вернусь.

Широкий диван, застланный шотландскими пледами, со множеством подушек, глубокое кресло, испанская шаль на зеркале, причудливая рама, хрустальные висюльки на люстре, репродукции гравюр Доре и Гойи, полки забиты книгами — классика, библиотека «Плеяды», словари, дешевые карманные издания, на полу стереопроигрыватель. Типичная обстановка интеллигентной девушки, у которой есть вкус и мало денег…

Она появилась с охапкой дощечек и опустилась на колени возле решетки камина, чиркнула спичкой. Пламя побежало по бумаге.

Она хотела встать, но он удержал ее за плечи.

— Куда вы опять?

— Приготовлю бутерброды и кофе.

— Проголодались?

— Нет, это вам.

— Поставьте какую-нибудь музыку и давайте посмотрим на огонь.

Она склонилась над проигрывателем. Глубокий звук виолончели заполнил мансарду.

— Это что?

— Ля-мажорный квинтет Дворжака, — улыбнулась. — А я Микки.

— Ален.

Он уселся на ковер. Она положила ему голову на плечо и вытянула ноги. «Боже, такого не бывает», — подумал Шовель.

— Микки… А ведь я уезжаю завтра. Но если вы скажете, вернусь через неделю.

Она смотрела на него растерянно, губы то расползались, то сжимались в сомнении, надежде, борьбе.

— Да, — прошептала она.

Он потянулся к ней, но она отодвинулась…

— Еще кофе?

— Нет, спасибо. Продолжай…

— Бабушка переехала жить к дяде и оставила мне свой чердак. Она так и не простила матери, что та снова вышла замуж после смерти моего отца. В качестве платы за жилье я обязана выслушивать наставления по телефону и являться по воскресеньям к ней на обед. Иногда мне казалось, что это слишком дорого. Правда, бабушка прелесть. Вот. Я проработала три месяца в универмаге, в отделе мебели. Целый день на ногах. К вечеру так уставала, что уже не могла читать. Решила возобновить занятия в университете, а для этого приискать вечернюю работу. Один приятель, он в консерватории, привел меня в этот клуб. Там я танцую с десяти вечера до двух ночи. Зато через год получу диплом. Мечтаю уехать преподавать куда-нибудь подальше. В Испанию или Англию. Новая жизнь!

Шовель улыбнулся. Короткое замыкание было не случайным: они походили друг на друга во всем. Даже в своих грезах.

— Страсбург не пляс Пигаль. Жена хозяина — она играет на пианино — обращается со мной как с дочерью. Кстати, сегодня меня ждет выволочка. Ушла с клиентом, представляешь!

Она ткнулась носом в его шею, и Алена вновь охватила сладкая боль в сердце, которой… да, которой никогда не было ни с Женевьевой, ни со всеми остальными…

Часы на башне собора пробили двенадцать. Шовель встрепенулся.

— Тебе пора?

— Да. Но в следующую субботу в это же время ты будешь меня ждать здесь, в мансарде…

— Да. Здесь, в мансарде… «И сердце выну для тебя».

— Верлен! Ты не находишь, что слишком начитанна даже для учительницы?

— Как доехали? — осведомился Шовель.

— Европа сошла с ума. По субботам обязательно должна быть плохая погода — снегопад, метель, гололед, иначе машины забьют дороги в два слоя. Полчаса пересекал границу. — Норкотт положил на стол чемоданчик из натуральной кожи. — Итак?

— Мы пропустили через частый гребень квартиру Лилианы и контору Левена. У девицы вот эти два письма. — Он протянул фотокопии. Англичанин внимательно прочел их и кивнул. — У Левена в сейфе лежит завещание и список бумаг, хранящихся в «Лионском кредите». Документ № 18 адресован министру юстиции, возможно, это и есть «страховка».

— Скорее всего. И извлечь ее будет весьма трудно. Во всяком случае, за то короткое время, которое у нас есть.

— Тогда…

— Совершенно верно. Тогда Левен перестанет быть козырным тузом. Нам во что бы то ни стало надо избежать вмешательства политической полиции и контрразведки. Вы думаете, на бульваре Мортье. будут сидеть сложа руки, когда газеты разразятся заголовками типа «Дело Левена: новая затея барбузов»[3].

Шовель поднял брови.

— Да, дорогой мой. Мы остаемся невидимками только до той поры, пока не смотрят в нашу сторону. Следы остаются всегда, и хорошие профессионалы умеют их находить. Пример: откуда Зибель узнал о связи Левена с Лилианой?

— У него приятель в полиции, рядовой инспектор, любитель посплетничать за бутылкой красного. Думаю, что вряд ли вспомнит случайный разговор.

— Гм… Как сказать. Навести на след чиновника, прибывшего расследовать это дело из Парижа, — значит проявить способности… Нет, Ален, малейшее подозрение, что Левей стал жертвой преднамеренной акции, рискует высветить нас. Надо, чтобы дело оставалось чисто уголовным, подведомственным местной полиции

В следующую субботу, в полдень…

— Что это за несостоявшийся жених?

— Просто парень ее возраста. — Шовель вдруг почувствовал, как ему неприятно говорить это. — Хозяин пивной, торговля идет бойко. Живет с родителями в предместье. Зибель сегодня днем возил меня разведать местность. — Шовель нарисовал в блокноте треугольник, обращенный на северо-восток. — Вот шоссе на Мольсгейм. Наверху шоссе Шарль-Пайо. На этой стороне двенадцать вилл. «Светелка» — седьмая по счету. Дальше идет лесок, который огибает дорога. Место довольно пустынное.

Он перелистнул блокнот и начал новый рисунок.

— Вилла в пятнадцати метрах от шоссе, перед ней садик, позади огород. Банальный дом. Родители спят на втором этаже; Мартин занимает правую комнату до фасаду. Да, еще есть собака, старая эльзасская овчарка. Вход на кухню с задней стороны, думаю, проникнуть оттуда в дом не составит труда.

— Хорошо. У вас есть свитер и темный шейный платок?

— Нет.

— Купите. И заодно две пары тапочек. Да, еще: Левен хранит пистолет в конторе?

— МАБ-6,35 военного образца.

— Передайте это Фрошу своим кодом.

Шовель вернулся через полчаса. По пути он заехал в продуктовую лавку — Ромоло очень быстро опустошал холодильник. Норкотта не было. Оно и к лучшему. Рухнув в кресло, Шовель налил себе виски и стал с удовольствием думать о Микки. Воспоминания были совсем свежие, но все случившееся уже представлялось нереальным. По опыту предыдущих связей он знал, что должен пройти какой-то срок, прежде чем сможет глядеть на все это со стороны. Пока же он был слишком увлечен. Что Микки делает сейчас? А может… От сознания собственной беспомощности он задрожал, руки стали мокрыми.

Норкотт вернулся и прошел прямо на кухню. Шовель поставил стакан и последовал за ним. Норкотт вытащил из потайного отделения своего чемодана плоскую коробку.

— Выслушайте диспозицию. Вы посетите виллу на шоссе, а если понадобится, и пивную Груффе. Надо обязательно найти оригинал левеновского письма. Учтите, что поиски в обитаемом доме ведутся по совершенно иным правилам, чем в пустой конторе. А это снаряжение, которое мы используем в дальнейшем.

Норкотт выложил на стол трубку длиной сантиметров тридцать, похожую на велосипедный насос, пневматический пистолет, коробочку с патронами 9-го калибра, пластиковый мешочек с оперенными стрелами, металлический цилиндр с распылителем, два маленьких транзистора 10x2 сантиметра с надписью «Стандартное переговорное устройство» и четыре тюбика, похожих на упаковки губной помады с клеймом «Томми. Сделано в Японии».

— Пневматический пистолет стреляет стрелками с ядом — идеальная вещь для нейтрализации собак. Не уколитесь, синтетическое кураре — вещь нешуточная. Опять же для собаки «тигриный помет» в герметичной упаковке. Понюхав его, животное впадает в прострацию. Этот аэрозоль — последнее изобретение американцев, полиция применяет его для разгона уличных демонстраций. Усыпляет при разбрызгивании в лицо. Осторожней, не нажмите случайно на распылитель — Ромоло придется туго, если вы заснете на ходу.

— А что за вещество?

— Фенилхлорметилцетон. Вы химик-любитель?

— Нет.

— Большое упущение. Теперь переговорное устройство. Им можно пользоваться только при крайней необходимости. Пеленгация коротковолновых передач во Франции ведется довольно эффективно. Послание рискует попасть на стол уполномоченному контрразведки по Страсбургу и вызвать любопытство. Зато эти миниатюрные сигнализаторы позволят нам синхронизировать действия.

Он указал на «губную помаду».

— Зибель, скажем, стережет площадь Брой и, пока Левен сидит в конторе, держит включенным приемник в своей машине. А вы, находясь в нескольких километрах, слушаете программу. Черт! Забыл наушники. Придется съездить завтра в Швейцарию.

— Но завтра же воскресенье.

— Я знаю радиомагазин, который открыт по воскресеньям.

— Статья 179 швейцарского уголовного кодекса: вторжение в частную жизнь.

— Вы изучали швейцарское право?

— Не специально. Я ознакомился с законодательством соседних стран, касающимся шпионажа. Профессиональный интерес.

Норкотт одобрительно кивнул:

— ЭНА прививает добросовестность, редкое качество по нынешним временам. В дальнейшем полезно помнить, что Швейцария запрещает применение электронных подслушивающих устройств на своей территории. А их продажа на экспорт не только разрешена, но и поощряется.

— Тонкая деталь!

— Дорогой мой, маленькая страна с четырьмя языками, окруженная постоянно воюющими государствами, должна пускаться на все ухищрения, чтобы выжить. Швейцария — чемпион по классу выживания… Итак, Зибель настроил свой приемник на программу станции Пари-Интер. Для вас это означает, что Левен находится в конторе. Иными словами, без алиби. Служба прослушивания эфира не обратит внимания на передачу официальной радиостанции.

— Н-да, недаром именно англичанин написал книгу под названием «Об убийстве как об одном из изящных искусств», — с восхищением сказал Шовель.

— Но это ваш Наполеон заметил: «В любви и на войне все дозволено». Вопросы есть?

— Нет.

— Тогда уберите снаряжение в тайник.

— Но мне очень хочется посмотреть вашу снасть. — Шовель осторожно отвинтил тюбик с «тигриным пометом» и понюхал. — Впечатляет. Но, честно сказать, и огорчает тоже. Я думал, настоящее дело непохоже на кино. Выходит, я ошибался…

— Дорогой Ален. Я ведь не привез стреляющих авторучек из амуниции Джеймса Бонда. Все это коммерческая продукция, чуть-чуть приспособленная для удобства пользования. Любой человек может довести радиус действия этих «томми» до восьми километров, достаточно вмонтировать туда тонкие кристаллы и мощные микробатарейки.

— Вы инженер?

— Ничего похожего. Я просто секретный агент, желающий выжить. — Он улыбнулся. — Но война вытащила меня из Оксфорда, я собирался стать археологом.

Ромоло одну за другой без шелеста отодвигал ветви бирючины. Присев на корточки в сырой траве, Шовель дышал сквозь колпак. Ночная щетина цеплялась за тонкую материю. Скрытое лицо создавало иллюзию безопасности.

Стоп. Ромоло перевалил через ограду и знаком позвал Шовеля. Луна едва проглядывала сквозь клубы облаков. Дом приближался пока еще бесформенной белесой массой. Шовель наткнулся на руку итальянца. Стоп.

Дверь на кухню открыта. Шовель присел на пороге и сменил мокрые тапочки на сухие, лежавшие за пазухой. Лучик Ромоло высветил линолеум, он пах энкаустиком. Пауза. Темнота. Время тянулось бесконечно, пока глаза не начали различать предметы. Ага, вот дверь в комнату. Спокойно. Дверь подалась без скрипа.

В комнате Мартина было прохладно. Напротив открытого окна стояла кровать, на подушке отчетливо темнела голова. Шовель сделал шаг, еще шаг, вынул из кармана цилиндр, вытянул руку и утопил кнопку. Легкое шипение. Два — три вздоха спящего человека. Шовель затаил дыхание. Все.

Быстро подойдя к окну, он прочистил легкие. Уличный фонарь отбрасывал во дворе длинные тени голых деревьев.

Ромоло обвел фонариком предметы в комнате. Стол с выдвижными ящиками. Все три забиты обрывками проволоки и деталями радиоприемников — остатки детских увлечений. На ночном столике фотоснимок девушки, раскрашенный в художественном ателье провинциального фотографа. В массивном платяном шкафу аккуратно сложено белье. Ага, внизу ящик с бумагами. Накладные, рекламные проспекты, конверты…

Вот! Адрес Мартина Груффе отпечатан на машинке, а внутри письмо Левена, фотографии обнаженной Лилианы. Он торопливо сунул его в карман, и тут же сердце отчаянно забилось — наверху раздался скрип. В луче появилась рука Ромоло, делающая успокаивающий жест, потом свет погас. Шовель почувствовал, как противная изжога поднимается по пищеводу к горлу. Теперь уже ничего нельзя поделать, как в самолете, у которого отказал мотор… Ромоло потянул его за дверь.

Прильнув ухом, Шовель уловил шаркающие шаги, потом звон стакана и шум воды из крана. Шаги приблизились, дверь приоткрылась. Из груди рвалось: нет, нет, нет!

— Явился, полуночник, — пробормотал голос совсем рядом, за тонкими досками двери.

Шаги удалились. Шовеля охватила, неудержимая зевота. Он сунул руку под колпак и прикрыл рот. Ромоло успокаивающе сжал ему локоть.

Путь назад был проделан с прежней осторожностью. Но только перевалив через ограду, Шовель сумел перевести дух. Все в порядке. Не надо обшаривать таверну. Дело сделано. Сделано? Но это ведь только начало. Что прикажет дальше Норкотт?

Впрочем, его это занимало меньше, чем мысли о Микки. В этот час она объясняется с хозяйкой. А потом? Вернется на мансарду и поставит квинтет Дворжака?

Шовель машинально переложил письмо в руку Ромоло. Тот осторожно потянул его за колпак. Вот дьявольщина! Он и забыл о нем…

Англичанин сложил туринскую «Стампу» и побарабанил пальцами по столу. Рассказ Шовеля, похоже, удовлетворил его.

— Так. Когда обычно возвращается Мартин Груффе?

— Около десяти. Четыре раза в неделю он встает на рассвете и ездит за провизией на рынок.

— Прекрасно. Пока вы ходили в универмаг, я позвонил Фрошу и попросил прислать нам профессионального убийцу с фигурой, похожей на левеновскую. Вы проконтролируете завтра его прибытие, поезд тринадцать тридцать из Киля. На нем будет темно-зеленый плащ; он оставит коричневый чемодан в камере хранения и остановится в отеле «Бристоль» — скромное заведение на вокзальной площади. В семнадцать часов у него контакт с вами в ботаническом саду возле обсерватории. Ваш пароль: «Французская логика…» Отзыв: «…только не сегодня».

— Весьма остроумно!

— Извините. Мне это пришло совершенно случайно.

— И вы так легко нашли копию Левена?

— Конечно, это не двойник, но сходство в фигуре есть. Он должен застрелить Мартина Груффе, пока Левен сидит у себя в конторе. Затем разбросает бумаги, изобразив поспешные поиски, подбросит на видном месте письмо и уедет на «рено-8» с левеновским номером. На нем будет пальто и шляпа, в которых Левен фигурирует на одном из ваших снимков. Завтра уточним все детали акции… Вы хотите что-то возразить?

— Убить Мартина Груффе!..

— Но нам же требуется уголовное дело, не так ли?

— Да, но… он совершенно ни при чем. Это чудовищно!

— Ален, — мягко, как втолковывают ребенку, начал англичанин, — нам нужен труп. Вы отказались от Лилианы. Альтернатива — этот парень. Он имел дело с Левеном. Легко доступен. Не замешан в политике. Идеальная жертва.

Шовель вспомнил парня в красной рубахе, ловко подставляющего кружки под пенную струю.

— Вас что-то смущает?

— Все. Нелепость и безжалостность ситуации. Абсурд!

— Жестокость и абсурдность бытия… Взгляните на дело трезво, Ален. В мире идет безостановочная война. Это факт. На войне людей убивают потому, что они оказываются в данный момент в данном месте, а не потому, что они хорошие или плохие. Мартин Груффе оказался в неудачном месте, и тут ничего не поделаешь.

Норкотт замолчал, ожидая протеста. Шовель уставился в пол.

— Впрочем, эти оправдания излишни. Считайте, что вы выполняете приказ.

— А если я не согласен?

— Тогда вас придется устранить из игры.

Шовель поднял глаза. Англичанин все так же флегматично постукивал по столу.

— А вы не допускаете, что я могу вас убить первым? — спросил Шовель, подобравшись.

— Что ж, такая возможность есть. Однако, прежде чем принять решение, я советую вам все хорошенько взвесить. Не я вовлек вас в эту историю. Моя смерть нисколько не облегчит ваше положение. Напротив.

Шовель представил Норкотта, рухнувшего на ковер. Ромоло, привлеченный шумом, вбегает в комнату. Два трупа. Но остается Организация. И еще Микки.

— Извините меня за глупый выпад.

— Не стоит. Это в порядке вещей. Вы не забыли инструкций по приему гостя из Киля?

— Все запомнил. Как мне его называть?

— Это несущественная деталь.

— Понимаю… Как все будет происходить? Ваш человек впрыгнет в окно, застрелит Груффе, откроет ящики, выбросит бумаги, положит письмо с фотографиями и удерет?

— Скорее всего так. Но прежде нужно позаботиться о собаке. Она может всполошить всех раньше времени… Кстати, собака уже стара, и ее смерть не вызовет удивления у хозяев. У вас какие-то сомнения?

— Как бы вам объяснить… Вы, конечно, специалист, но ваш план кажется мне чересчур сложным. Меня всегда учили, что простые решения самые безопасные.

— Это верно. Любители обычно попадаются на том, что все усложняют. Но мы с вами профессионалы. Не надо считать полицейских дураками. Из статистики министерства внутренних дел явствует, что нераскрытыми остается менее сорока процентов преступлений. Кроме того, французская полиция — преемник внушительной традиции, идущей от Бертильона; ее криминологи работают очень четко. У полиции опыт десятилетней борьбы с гангстерами, ОАС, торговцами наркотиками. Это хорошая школа.

Телефон прозвонил восемь раз.

— Груффе закрыл таверну и поехал домой, — прокомментировал Шовель.

Норкотт сложил «Доменика дель коррьере» и развернул «Трибюн де Лозанн». Шовель в который раз позавидовал выдержке англичанина. Сам он все еще перебирал в памяти встречу с киль-ским гостем.

Они встретились ровно в пять, когда зимние сумерки уже начинали скрадывать очертания. Обменявшись условленными фразами по-немецки, Шовель осведомился о прикрытии визитера.

— Я инженер Баум. Прибыл чинить заводскую установку по кондиционированию воздуха. Работать буду ночью — так мне сказали.

Голос был довольно ленивый, акцент жесткий, выдававший уроженца севера. Во внешности никакого сходства с Левеном, разве что рост. Они сели в машину и поехали к вилле Груффе…

— Вам придется что-нибудь надеть под пиджак: Левен полнее вас… Сегодня, а если понадобится, и в последующие дни в девять вечера вы должны быть в пивной на улице Малсгейм. Закажете ужин. Я войду в десять, выпью кружку пива и выйду. Вы расплатитесь и через десять минут тоже уйдете. Я буду вас ждать в «рено-8» у перекрестка. Если я не приду, около полуночи возвращайтесь в отель.

— Да.

— Пистолет при вас?

— Да.

— Патроны французские?

— Да.

— Я довезу вас сюда. Дальше до виллы поедете сами. Входить будете через окно. Расстояние от земли — метр шестьдесят. Там будет спать человек. Подойдите к шкафу и вытащите из ящика бумаги, бросьте их на пол. Сверху письмо. Когда человек проснется и попытается встать, сделаете несколько выстрелов, как будто вы испугались. Понятно?

— Да.

— Осторожно, человек молод и силен. Бумаги разбросать обязательно. Я буду ждать вас здесь под деревом… Теперь садитесь за руль: обратно «рено» поведете сами.

«Баум» вел машину уверенно, будто бывал в этих местах не один раз.

— Вопросы есть?

— Нет.

Настоящий робот: «да», «нет». Шовель был не в силах побороть антипатии… «Но разве я могу привередничать? — думал он сейчас, сидя в кресле напротив Норкотта. — Морально я делю с ним ответственность. Странно, в Алжире это не приходило мне в голову. Я был доволен, что мне не надо марать рук. Хотя все время, что я щеголял в мундире с нашивками, я убивал феллахов пулями парашютистов».

— Вас что-то гложет? — раздался голос англичанина.

— Нет… просто задумался… Телефон прозвонил пять раз.

— Левен вернулся домой, — сказал Норкотт.

— Сегодня воскресенье, семейный день. Возможно, он не пойдет в контору после ужина.

— Согласен. Не будем рисковать… Кстати, это прекрасный повод пораньше улечься спать. Вы что-нибудь читаете?

— Да, «Гиммлер и его империя». Там есть вещи малопонятные…

— Нацизм вообще малопонятен. Я вам объясню, но на это понадобится время. Спокойной ночи, Ален.

…К двум часам ночи он одолел меньше половины книги. Кофе, в обилии выпитый в преддверии ночной операции, держал мозг в напряжении.

«Кровавое крещение было обязательным для элиты, — читал Шовель. — Только после участия в кровавых массовых убийствах, когда в учетной карточке делалась отметка, что он доказал свою преданность Партии и Ордену СС, человек мог занять ответственный пост, особенно связанный с заграничной службой. Ни в ходе Нюрнбергского процесса, ни во время других расследований не удалось выявить сверхсекретный церемониал посвящения в нацистские рыцари. Из редких сохранившихся документов, однако, можно заключить, что рыцари непременно должны были, лично убивать, участвуя в акциях зондеркоманд на оккупированных территориях или в концлагерях».

«Блюттауфе», кровавое крещение! Его взгляд бегал по комнате, словно выискивая призраков. Мебель красного дерева, штофные обои — все, что придавало помещению обжитой, домашний вид, казалось ему ловушкой. Камуфляжем.

Какая выгода Норкотту от устранения Левена? Его интересую только я. Убийство необходимо для того, чтобы дать мне кровавое крещение. Организации было нужно лишь удержать меня на привязи. А Норкотт настаивает, чтобы между нами лежал труп в самом буквальном смысле. Ему требуется не помощник, а послушник.

Шовель встал, лихорадочно оделся и вышел в коридор, застегивая на ходу пальто. Страх порождал в нем простейшие инстинкты: убежать, скрыться.

Прячась в тени домов, он миновал центр города <и оказался в незнакомом месте. Мост пересекал несколько параллельных каналов. Посреди темнели вытянутые островки со старыми домами. Слева к набережной спускалась лестница, ступени уходили в маслянистую воду. Шовель остановился, глядя на дрожащую луну.

Все решено. Он не будет участвовать в убийстве. Решено, подписано, точка. Затем? Чтобы быть логичным, следовало предупредить Левена о том, что замышляется против него и Груффе. Результат: охрана со стороны полиции или органов контрразведки. Он выдаст им Норкотта (плевать!), Зибеля, Баума (этого давно пора!), Ромоло (действует на нервы!); придется рассказать и о своей роли в Организации. А родители? Их ждет отчаяние. Да и опасность тоже. Штаб-оберст Хеннеке не из тех, кто оставляет подобные вещи безнаказанными…

Нет, это невозможно. Попросту невозможно. Но у него на руках козыри: уже потрачено столько сил и средств. Можно поторговаться. Припугнуть «страховкой». Он будет молчать, пусть только его оставят в покое.

Ясность решения даже удивила Шовеля. Впрочем, нет, подсознательно он давно уже взбунтовался. Готовое решение просто должно было вызреть.

Первая заповедь Клаузевица: тыл. По счастью, у него теперь было абсолютно надежное убежище, встреча с Микки поистине была даром провидения.

Шовель отделился от стенки набережной и дотронулся до дерева. Покой естества, покой природы. Твердым шагом он поднялся по лестнице. На мосту оглянулся на город: сквозь ночной туман проступал шпиль собора. Ориентир есть, отсюда до Микки минут пять ходьбы, не больше.

Он дошел до улицы Алебард, бегом взобрался до чердачного этажа. Здесь. После звонка очень долгое молчание и наконец голос, такой знакомый:

— Кто тут?

— Ален. Молчание.

— Это я, Ален. Открой!

Она приоткрыла дверь, загораживая вход.

— Не ждала? Пусти же меня.

Она осталась на месте. Ее лицо всеми силами пыталось сохранить независимое выражение.

— Ты что, не одна? — еще не, думая, спросил он. Но пуля уже вылетела, больно ужалив грудь. Холодное ясное отчаяние, как перед лицом смерти. Он смотрел на нее, словно пытаясь запомнить Навсегда. Белый стеганый халатик, который он уже знал, распущенные волосы.

— Значит, не судьба, — быстро прошептал он. — Прощай.

Потом, повернувшись, ринулся вниз, в холод. Неистовая сила несла его вперед. Он бежал, почти не останавливаясь, до улицы Мезанж. Дверь отворилась, едва он прикоснулся к ручке. В передней стоял всклокоченный Норкотт с пистолетом. Длинный глушитель уперся ему прямо в грудь.

— Что случилось, Ален?

Шовель почувствовал, как глупо выглядит вся сцена. Он попытался выжать из себя улыбку.

— Ничего. Все кончено.

Англичанин положил ему на плечо руку и повлек в столовую. Шовель рухнул в кресло. Немедленно возник Ромоло со стаканчиком виски. В глазах его поселилось беспокойство. Шовель залпом выпил, закашлялся.

— Нет, нет, ничего… Я с вами.

Восемь звонков.

— Мартин Груффе вышел на сцену, — сказал Норкотт, оторвавшись на секунду от чтения русской «Экономической газеты». Он сидел, удобно утонув в кресле, как клубный завсегдатай, обменивающийся репликами с соседями. Шовель искоса наблюдал за ним. Чтобы обмануть нетерпение, он взял со стола карту и проговаривал про себя инструкцию об отходе. Итак: Норкотт подает знак Зибелю выключить радио, проехав мимо него на машине. Резидент возвращается домой и прекращает все контакты. Норкотт включает свой передатчик и едет со скоростью 75 километров в час по шоссе № 83. Я следую за ним с той же скоростью в трех километрах. Если Норкотт замечает, что полиция перекрыла дорогу, он выключает радио. Я сворачиваю на ближайшем перекрестие. Бели все спокойно, я проезжаю Кольмар, Руфаш и высаживаю Ромоло с Баумом возле станции Сультцмат, после чего возвращаюсь в Страсбург. Норкотт следует туда же по другой дороге. Норкотт, Норкотт Норкотт… Каждый раз, произнося в уме это имя, он как будто дергал за обнаженный нерв.

Тишина становилась невыносимой, но говорить не хотелось. Слишком много было говорено ночью после его бесславного возвращения. Надо бы сменить тему.

— Не знаю, хорошо ли оставлять Ромоло одного на станции. Он не знает языка, первый раз на этой линии.

— Не бойтесь, Ромоло прекрасно разберется. Утром он будет у нашего лионского корреспондента, а вечером ляжет спать уже в Милане.

— На таможне могут увидеть его инструменты.

— Естественно, он впишет их в декларацию. У Ромоло профсоюзная карточка, разрешение на работу. Не беспокойтесь, он наделен острым нюхом.

Шовель развел руками: вы шеф, вам и карты в руки.

— Беспокоитесь?

— Я восхищаюсь вашей способностью заглядывать в будущее и пренебрегать фактором неожиданности.

— В познании, равно как и в действии, предвидеть будущее — значит его создавать. Это единственный способ. Все остальное — литература.

— Создавать! Микки провела меня, как последнего коммивояжера из провинции…

Вот. Он не смог удержаться. Казалось, он был готов рычать от ярости.

— Вы обманули сами себя, — Норкотт отложил газету. — Девушка оказалась с милым молодым человеком, холостяком, при деньгах, любовником, который просто умолял обмануть его.

Подлинное спокойствие заразительно не меньше неврастении. Шовель издал смешок.

— Н-да… Я из кожи лез вон, чтобы не разрушить иллюзию. Даже пахло от нее свежестью… Правда, скорей всего она пользуется хлорофилловыми пастилками, как наш Ромоло.

— Вы старательно сжигаете мосты, Ален. А если взглянуть на вашу историю трезво, то вы увидите: Микки солгала вам чуть-чуть. Вернее, даже не солгала, а просто умолчала о некоторых фактах. Какая женщина рассказывает действительно все любимому мужчине? Одна на тысячу при оптимистической оценке. А это юное создание надеялось на будущее с вами.

— Нет, у нее не хватило ума. Иначе она бы не стала приводить к себе типа — а вдруг я вернусь?

— Разве вы собирались возвращаться к ней раньше?

— Нет.

— Вот видите, она только упустила из виду, что мужчины меняют намерения. В двадцать лет это простительно. Кстати, каковы ее координаты? Она заслуживает того, чтобы я взглянул на нее. Будет жаль, если такой авантюрный талант пропадет втуне.

— Бар «Табу», улица Тампль-Неф. Вы разочаруетесь. Все дело было во мне. Я сам вывалялся в муке, лег на сковородку и обжарился. Оставалось только подать к столу…

— Ну-ну, не надо самобичеваний. Может, это был ее единственный шанс? Она ведь пленница своего положения.

Шовель провел рукой по лицу.

— Свое положение я осознаю четко — больше не будет игр в Шерлока Холмса.

— Вот это прекрасно! Вы взрослый человек, а значит, сами распоряжаетесь своей судьбой.

— Ой ли? Вот вы, властелин своей судьбы, разве вы могли предугадать мой вчерашний кризис? Уверяю вас, все висело на волоске. Будь Микки одна, я бы торпедировал операцию. И вашу блистательную карьеру. В это самое время у вас на хвосте уже висела бы контрразведка.

— Я знал, что такого не произойдет.

— Это уж слишком! — почти задохнулся Шовель. — Встреча с Микки, мой идиотизм, книжка о Гиммлере, неожиданный клиент на улице Алебард, словом, все — это цепь абсолютных случайностей.

— Разве? Давайте начнем сначала. Шпионаж — это подземный ход, через который вы бежали от изощренной системы рабства.

— Бог с вами, я просто поменял одного плантатора на другого!

— Это не так. Вам отдают приказы. Но у вас остается широкое поле для инициативы. Роботы не могут быть хорошими агентами, а люди способные не умещаются в предписанные им рамки, и самые талантливые в конце концов испытывают острое желание повернуть оружие вспять или взорвать все вокруг, в том числе и себя.

Норкотт взглянул на часы. Шовель примирительно улыбнулся:

— Я не стану больше делать глупостей, обещаю.

— Вы уже прошли эту стадию, Ален. Но будет… практичнее, если вы подниметесь на следующую ступень. А для этого вам необходимо уяснить, что жизнь в основном лишена случайностей. Ситуация непосредственно вытекает из ваших действий и ваших желаний. Вам предстоит лишь испытание, а данная акция идеально подходит для вас. Это отрицание детства, унаследованной от родителей мелкобуржуазной морали, всей вашей подготовки верного служителя общества! Устраняя Левена, вы уничтожаете человека, который воплощает в себе то, чем вы хотели стать. Смотрите — ни благородное происхождение, ни женитьба на богатой, ни политическое положение, никакие заслуги не в силах защитить его от вас! А эпизод с Микки? Разве это не яркое подтверждение тому, что банальный выход не для вас? Что ваш удел иной?

Шовель оперся локтями на стол и закрыл лицо ладонями.

Телефонный звонок заставил подскочить Алена — настолько он прозвучал неуместно. Раз, еще раз…

— Зибель подтверждает сообщение, — вслух перевел Шовель. — Я успел уже забыть про Левена! Пора.

— Одну минуту, Ален. — Норкотт встал и улыбнулся открытой, дружеской улыбкой. — С субботы я только и делаю, что заставляю вас. А это нарушает правила игры. Я снимаю с вас обязательства.

— То есть?

— Вы можете не участвовать в акции.

— А кто отвезет Баума?

— Я. Организация ничего не узнает. Вы получите деньги и повышение. Хеннеке умеет ценить людей.

Шовель на секунду заколебался…

— Я признателен вам, Норкотт. Но нет. Я продолжаю.

Он надел пальто, прошел через переднюю, бросив «чао!» Ромоло, и быстро спустился вниз. Перед тем как сесть в машину, он взглянул на окна Лилианы — уютный розовый свет сочился сквозь занавески.

Ромоло успел поставить на «рено» фальшивые номера левеновской машины. Шовель доехал до вокзала, вытащил из автоматической камеры хранения чемодан Баума…

…Без одной минуты десять. Вот и пивная. Шовель. быстро выпил кружку пива и вышел. Убийца, сидя за столиком в углу, методично дожевывал мясо.

Десять минут спустя Баум сидел в машине и переодевался в пальто Левена…

…Шовель вышел на обочину, добрел до ближайшей опушки, вытащил крохотный приемничек и приложил его к уху. Музыка ворвалась в него далекими синкопами. Он вернулся к машине и похлопал по капоту, словно пуская в галоп лошадь. «Рено» рванул с места.

Через десять минут Мартин Груффе будет мертв. Стоило ли разводить такую канитель!..

…Вдали раздались женские вопли. Потом рев мотора. Скрип тормозов — говорил ведь, не так резко! «Рено» выскочил из-за поворота и остановился. Никаких признаков погони. Все, акция удалась.

Когда Шовель выехал на шоссе и зажег фары, убийца сухо, без малейших эмоций доложил о происшедшем.

Баум открыл калитку в сад и двинулся по аллее. Метрах в пяти — шести от дома он увидел, что там зажегся свет, и старческий мужской голос спросил:

— Кто там?

Баум был готов к этому варианту. Припадая на ногу, он произнес с усилием:

— Я иностранец, — это объясняло акцент. — Катастроф.

Старик, поддерживая его под локоть, провел в дом. Сверху окликнула женщина:

— Что там такое?

— Человек попал в катастрофу. Иностранец.

— Боже мой! Сейчас спущусь.

Баум принимает решение: старик видел его отчетливо. Сейчас он вызовет «скорую помощь». Он стреляет: одну пулю в лоб, три других врассыпную, для правдоподобия. Быстро вбегает в комнату, вытаскивает указанный ящик, раскидывает бумаги по полу, сверху письмо и бежит к машине. Женщина страшным голосом кричит вслед. Все.

— Ну? — Норкотт оторвался от бумаг. — Как все прошло?

— Кувырком! Мартина не оказалось в комнате. Баума встретил старик Груффе, и он застрелил его.

— Еще кто-то видел Баума?

— Старуха слышала, как он прошел, а потом звала соседей.

— Бумаги разбросаны? Письмо там?

— Да.

— Левен в конторе — я слушаю музыку… Отходим по плану. Я первый, Ромоло за вами. Не забудьте свой «атташе».

Машина ехала по Кольмарскому шоссе, из приемника в кармане пальто тихонько доносилась музыка. Мысли Шовеля бежали по кругу. Когда они с Ромоло были на вилле, старик, войдя в комнату, буркнул: «Явился, полуночник». Значит, Мартин часто отсутствовал. Снимок девушки на ночном столике! У него была невеста. Как это не отложилось сразу! При всех случаях он обязан был рассказать об этом Норкотту. Я заносчивый болван. Из меня ничего не выйдет…

По счастью, надо было следить за дорогой — не хватало еще, чтобы их остановил инспектор. Селеста, Кольмар, Руфаш были пусты. Указатель: «До Сультцмата — 20 км». Почему не видно «мерседеса»? Ага, на фоне леса два раза мигнули фары.

Он попрощался с Ромоло. Потом протянул руку убийце. Тот едва коснулся ее.

К лесу вела мокрая дорожка, пахло хвоей. Луна освещала вершины Вогезов. Он открыл дверцу машины. Внутри «мерседеса» было тепло, пахло кожей, табаком и хорошим одеколоном.

Норкотт, не зажигая огней, выбрался на шоссе и поехал назад, к Страсбургу.

— Вы подавлены, Ален?

— Еще бы! Все провалилось…

— Ну-ну. В этот самый момент полиция допрашивает Мартина Груффе и его мать. Письмо Левена найдено. Следователь получает достаточно материалов для хорошего процесса. Все на поверхности — Левен решил воспользоваться отсутствием Мартина, чтобы изъять компрометирующее письмо. Его неожиданно застал отец, он испугался и выстрелил.

— Но ведь последние слова старика были: «Человек попал в катастрофу. Иностранец». А это не вяжется с Левеном.

— Не вяжется, и прекрасно. Чем больше дыр, тем лучше. Журналисты обожают строить предположения. Если дело простое, от него никакого удовольствия. А так все соблюдено. Есть убийца с безукоризненной репутацией, есть политика, любовница и, наконец, труп. Готовый полицейский роман.

— Выстрелы произведены не из его пистолета.

— Не из его зарегистрированного пистолета. Но точно такой же модели. Вот еще косвенная улика. А Франция одна из немногих счастливых стран, где по косвенным уликам выносят смертные приговоры.

— Да… Левену, пожалуй, не выпутаться.

— В одиночку нет. Но мы могли бы ему помочь.

Шовель ошарашенно молчал.

— Вы удивлены? Что ж, давайте по порядку. Несмотря на явные улики, Левена не арестуют в ближайшие дни. Вначале в Париже должны взвесить все политические последствия этого дела. Вот эту паузу я и хочу использовать. Кто заказал акцию через посредство Боркмана — Понги и Хеннеке? Один из моих людей занимается сейчас этим. Он швейцарский адвокат, специалист по деликатным международным банковским связям. Его задачей будет добыть у Левена нужные сведения в обмен на оправдание. Конечно, Левену придется отойти от дел, но его семья не разорится.

— Сбросив в реку, вы протянете ему спасательный круг?

— Дорогой Ален, мы же не собираемся с вами на покой, не так ли? Дело Левена, о котором поговорят и скоро забудут, представляет лишь частичку в большой игре, которую мы ведем. Чтобы приобщиться к ней, вам понадобится помощь. Поэтому сегодня в десять часов вы встретитесь со швейцарским адвокатом перед кафе на набережной Финквиллер. Его зовут Магнус фон Эттерли.

— Ого!

— Это его настоящее имя. Пятьдесят четыре года, среднего роста, изысканно одет. В левой руке у него будет небольшой портфель крокодиловой кожи. Пароль: «Вы знаете город?» Отзыв: «Лучше, чем Амстердам». Подтверждение: «Я предпочитаю Сан-Паулу». Договоритесь о связи.

— А как же моя работа для Организации?

«Мерседес» сбавил ход и мягко свернул на боковую дорогу.

— Я забираю вас оттуда. Если только предстоящее расставание с штаб-оберстом не разрывает вам сердце. Завтра я еду в Штутгарт договариваться о переходе. Вы согласны?

— Еще бы!

Никогда он не принимал решения так быстро, так легкомысленно. Впрочем… какая разница? Дважды за вечер Норкотт припирал его спиной к свободе. Но разве ты свободен, если вырван из привычной среды, если тебе грозят смертью, улещают посулами, окружают незнакомыми людьми, дезориентируют, вдалбливают неведомые истины, лишают сна? Тебя просто несет на волне.

Норкотт снова выключил фары и, подавшись вперед, почти касаясь лицом ветрового стекла, повел машину по узкой дороге; ветви хлестали по кабине. Он остановил «мерседес» на краю крутого склона, сбегавшего к реке. Помолчал.

— Приближается самая захватывающая часть охоты. В восемь утра Левен услышит о преступлении на вилле «Светелка» по радио в первой сводке местных известий. Политик всегда слушает новости. Как он станет реагировать? — вот в чем вопрос. Если он поедет в Париж, я опережу его на самолете и возьму след на вокзале или при въезде в город. Если останется в Страсбурге, сообщите мне в Базель.

— А если я попаду в поле зрения полиции?

— При полицейском расследовании надо держаться трех принципов. Первое: уничтожьте, все материальные улики. Второе: избегайте малейших контактов с сообщниками. Третье: все отрицайте. Ромоло, псевдо-Баум и я испаримся. О существовании Зибеля вы ничего не знаете. Единственное слабое звено — ваше проживание в Страсбурге по двум адресам и под разными фамилиями. Поэтому постарайтесь побыстрее уехать с квартиры на улице Мезанж… Какой-то процент риска всегда остается, и он психологически необходим. Это, в сущности, и есть наибольшее удовольствие в нашей профессии. Если вы будете действовать неловко, Левен вас «засечет». Он может проследить, что вы живете в «Мэзон-Руж», узнает ваше имя и попросит своего старого друга, скажем, товарища по Сопротивлению, который работает сейчас в полиции, выяснить вашу личность. Последствия вы представляете?

— В полной мере.

— Давайте сюда бумаги!

Выйдя из машины, Шовель услыхал мощный ток реки. Норкотт взял фонарик и направился к темной массе, вырисовывавшейся неподалеку. Присмотревшись, Шовель угадал старый бетонный дот с железной дверью.

— Я присмотрел это место для возможных допросов, — обронил Норкотт. — Вытряхивайте ваш портфель.

Шовель опорожнил «атташе». Норкотт вылил спирт из флакона, отошел на два шага, бросил зажженную спичку. Бумага мгновенно вспыхнула.

— Грустно, да? — тихо спросил Норкотт.

— Немного. Я сжигаю кусок жизни. Не только чужой, но и своей.

— Все верно. Это очень по-человечески. Но поиски минувшего времени — бесплоднейшее из за-, нятий.

Шовель смотрел на разрушенный блокгауз, наивный памятник тем временам, когда Франция надеялась пережить лихолетье за линией Мажино. Маленький костерок у подножия — это завершение половины отпущенной ему жизни, его устремлений, упорной работы, родительских жертв.

— Редко кому так помогали разрушить свое прошлое, как мне.

— Не надо благодарностей, — отпарировал Норкотт. — Знание истины налагает столько же обязательств, сколько дает и прав.

— Знаете, Норкотт, вы будете считать меня неблагодарной свиньей, но мои примитивные мозги не в силах усвоить ваших уроков. Как только вы уедете, я вновь стану тем человеком, которого вы встретили возле магазина ковров в Штутгарте.

— Вы полагаете? Я не буду затевать академический спор, сейчас слишком поздно со всех точек зрения. Если я правильно перевожу вашу мысль, мои смутные рассуждения вас не убедили. Но моя личность, простите за выспренний слог, кажется вам… как бы это сказать… достаточно убедительным подтверждением?

— Перевод правильный.

— Тогда слушайте меня внимательно. Выбор, который вам предстоит, это не игра, хотя она вам и кажется иногда игрой.

— О нет! Ради бога, избавьте меня от церемонии «свободно сделанного выбора». Вы выиграли. Приказывайте мне, давайте директивы, приобщайте — я буду повиноваться, и давайте кончим на этом.

— Очень жаль. Решение, продиктованное смирением или усталостью, весит немного.

— Я не устал. Разве что от себя самого.

— Прекрасно! Дабы поддержать вас, пока вы будете один, постарайтесь сохранить в памяти мой образ. Не спрашивайте себя: как бы поступил Норкотт на моем месте? Вообразите, что вы и есть Норкотт. Вспомните, что одна из главных книг христианской истории называется «Подражание Иисусу Христу». Это просто древний способ идентификации.

Огонь умирал. Все обратилось в серый пепел, из-под которого едва пробивались фиолетовые сполохи.

— Все. Пора в путь.

Норкотт поднял обломок бетона и тщательно растер пепел.

Шовель поставил машину на набережной. Впереди, метрах в ста, вдоль реки медленно шла фигура с чемоданчиком, крокодиловой кожи.

— Простите, месье, вы знаете город?

Умные, глубоко посаженные глаза на костистом лице.

— Лучше, чем Амстердам.

— А я предпочитаю Сан-Паулу.

— Это действительно замечательное место.

Человек сел в машину, и Шовель тронул с места. Краем глаза он оглядел попутчика. Темно-серый костюм, галстук в горошинку, рубашка с едва заметной синевой, перчатки. Аристократ, отметил бы прежний Шовель. Но Шовель — Норкотт больше был занят выбором удобного для разговора места.

— Итак, вы последнее приобретение нашего общего друга?

— Разрешите представиться: Ален Шовель.

— Магнус фон Эттерли. — Инстинкт тут же дал себя знать. — Вы не родственник послу?

— Нет.

— Как прекрасно, что не надо шутливо извиняться, тем самым выдавая смущение. Я польщен, что вы мне оказали доверие, назвав свое настоящее имя, метр.

— Вы очень любезны. У Уиндема удивительный талант очаровывать достойных людей.

— Норкотт — человек исключительный во всех отношениях.

— Безусловно, — согласился Эттерли.

— Вы давно знакомы?

— О, мы уж отметили серебряную свадьбу!

— Значит… с войны?

— Я понимаю, вы удивлены. Будучи швейцарским гражданином, я мог оставаться в стороне… Но у меня были причины воевать с Гитлером. Мои родственники остались в Австрии.

— Понимаю…

— В апреле 1942 года я встретил в оккупированной зоне Франции юного британского лейтенанта разведки. Мне он представился под именем Ясон… Псевдоним в полной мере отражал авантюрный характер этого человека и был, видимо, выбран в память о предвоенных занятиях археологией. Нам часто приходилось контактировать с английскими агентами. Их полное незнание жизни на оккупированной территории доставляло нам немало хлопот. Ясон был не таков. Когда мы сдружились, он сказал, что побывал уже в Австрии и Германии; за его поимку гестапо назначило большую награду. По-видимому, лондонское начальство считало его присутствие во Франции абсолютно необходимым, иначе зачем было посылать «сгоревшего» агента! Вскоре он отбыл через Испанию в Лондон. В июне 43-го нас предупредили, что к нам сбросят возле Буржа капитана Альтамира с важными инструкциями. Несмотря на выкрашенные в черный цвет волосы и видоизмененную внешность, я сразу узнал нашего Норкотта. Мы поняли, что Отдел специальных операций английской разведки готовит серьезную акцию, прислав одного из лучших своих людей…

Эттерли взглянул на Шовеля. Они остановились за городом, где кончались виллы.

— Вы что-нибудь слышали об операции «Фортитьюд»?

— Да, я читал. Это была серия акций британской разведслужбы, направленная на то, чтобы обмануть немцев насчет времени и места высадки союзников.

— Да, — в голосе Эттерли была затаенная грусть. — «Фортитьюд», «Силу духа», описывают сейчас как грандиозную удачу в истории тайной войны. Но какой ценой далась эта удача… Англичане заслали на оккупированную территорию целый ряд агентов, которым было известно время и место высадки: 8 сентября 1943 года между Дюнкерком и Роттердамом. И то и другое за ведомая ложь. Смысл операции был в том, что агенты, попав в руки гестапо — а они должны были попасть туда, — не выдержат пыток и раскроют «секрет». Действительно, в день 8 сентября немецкая армия во всеоружии готовилась сбросить союзников в Северное море. Однако союзники высадились на следующий день, 9 сентября, и в Италии. Вскоре десятки агентов были схвачены гестаповцами. Когда за Норкоттом явились жандармы, он проглотил капсулу цианистого калия. Прежде он никогда не брал яд, отправляясь на задание. На сей раз, владея тайной, которая могла повлечь смерть тысяч и тысяч людей, он счел себя вправе рисковать. Так вот, оказалось, что капсула, выданная ему в Лондоне перед отлетом, была фальшивой. А его мучители на одном из допросов сказали, что в Лондоне наверняка знали, что явка в Бельгии, куда он направлялся, была провалена. Сидя в камере брюссельской тюрьмы, он со всей ясностью понял, что его принесли в жертву.

Эттерли сделал паузу.

— Норкотту повезло. Больше, чем его командиру майору Просперу, которого повесили в лагере Флоссенбург на струне от рояля в тот же день, что и адмирала Канариса и других заговорщиков против Гитлера. Норкотта от правили в концлагерь с пометкой «Возвращение нежелательно» Но он вернулся… В 1948 году мы встретились в Швейцарии. Он оправился от лагерной дистрофии, но вера ушла от него. Ваше поколение не знает, что такое «вера», и я сомневаюсь, понимаете ли вы меня. Уиндем жаждал сражаться. Но его предали все, за чью свободу он воевал король, генералы, Англия. Более того, когда война кончилась, Великобритания потеряла империю, престиж, свою роль в мире, ее фактически аннексировали Соединенные Штаты. Мерзостный цинизм, жертвой которого он стал вместе с другими достойнейшими людьми, не имел никакого оправдания. Архивы ОСО — Отдела специальных операций — были уничтожены. Уинстон Черчилль написал в мемуарах: «He пришло еще время от крыть все, что было сделано для обмана врага». В ответ на протесты патриотов: голландцев, бельгийцев, норвежцев, датчан, фактически отданных в руки гестапо, британский Форин офис заявил: «Английский народ и правительство его величества считали бы позором подобный образ действий». Народ, конечно. Но не секретная служба…

Я пытался помочь Уиндему как мог. Психологически мне было легче понять безжалостную логику войны — я не успел, к счастью, познать гестапо и концлагерь. И в конце концов итог операции «Фортитьюд» был положительным. Норкотт же хотел истины… Он получил докторскую степень в Оксфорде, попробовал себя в журналистике, банковском деле, истории, приобрел массу светских знакомых. Но, несмотря на блестящие способности, он не мог подолгу заниматься ничем. Подсознательно он хотел сжечь свое прошлое точно так же, как ОСО сжег свои архивы… Так продолжалось до 1952 года. Осенью Уиндем приезжал ко мне — повеселевший, брызжущий энергией и… более скрытный, чем в те времена, когда по пятам за ним ходило гестапо. Он рассказал мне, что возвратило ему вкус к жизни.

Шовель встрепенулся. Барон продолжал все тем же размеренным тоном:

— Какое-то наваждение! Норкотт побывал на Цейлоне и присутствовал на церемонии хождения по огню. До этого он избегал искушения растворить свои горести в оккультизме. Обычно археологи защищены от этого. Но тут перед ним открылось другое: уверенность в том, что с тобой ничего не случится, позволяет, оказывается, человеку ходить по огню. В буквальном смысле. «Магнус, — сказал он мне, — я открыл себя заново». Что нашел Норкотт? Не знаю и, честно говоря, не стремлюсь знать. Во всяком случае, ко мне вернулся преображенный человек — тот, которого вы, к своему несчастью, увидали перед собой.

— Почему вы рассказали мне все это?

— Не догадываетесь?

— Нет. Вы старый друг Норкотта, однако…

— Чей я друг? Того прекрасного человека, которого я любил? Он не вернулся из концлагеря. Его заменил другой, одержимый неистовостью. Сегодняшний Норкотт одержим тем, что наши предки называли «бесовщиной».

Шовель рассмеялся:

— Присяжные заседатели оценили ваше красноречие, метр, но все же почтительно просят доказательств.

— Вы их почувствуете на себе, — очень серьезно ответил Эт-терли.

— Но, простите за назойливость, почему вы в таком случае работаете на него?

— Я уже близок к этому… Новый Норкотт нуждался в подручных, которые бы слепо повиновались ему. Он опробовал на мне те способы, с помощью которых современные инквизиторы манипулируют сознанием. Ничего не получилось. Возможно, потому, что я давно знаю Норкотта, и близость лишала его необходимого ореола, либо потому, что я прошел: хорошую школу подпольной войны. Бог весть. Когда он убедился, что гипноз не срабатывает, он прибег к более простому, но зато верному способу: шантажу. Не смотрите на меня так, месье… Моя единственная слабость — мой сын. Способнейший мальчик. Но юный мозг слишком жадно впитывает отраву. Норкотт знает это и шантажировал меня: если я не соглашусь он вовлечет в дело моего сына, что неизбежно приведет его к гибели. Неопытному и горячему существу нет места в тайной войне. Надо быть Норкоттом, чтобы уметь так ловко действовать чужими руками… Вы, очевидно, думаете, что он делит с вами ответственность в этой акции? Ошибка. В глазах полиции вы подстроили все один. Норкотта не видел ни убийца, ни резидент Организации. У него железное алиби. А итальянец — подите отыщите его.

— Позвольте не согласиться с вами. Мы ужинали с Норкоттом в «Каммерцеле». Прислуга сможет подтвердить.

— Ну и что из этого? Случайная встреча в ресторане. Юридически вы виновный. Не он. Фрош, Хеннеке? Они отрекутся. Откуда вы о них знаете? Вы сами по глупости — извините на резком слове — дали ответ: справку навел ваш товарищ из министерства внутренних дел… Нет, он крепко держит вас за горло.

Барон говорил правду. Не хватало только самого главного, решающего.

— Вы обладаете профессиональным даром убеждения, метр. И все же есть один непроясненный аспект. Норкотт действует не из любви к искусству, поскольку, кроме дьявольского обольщения, он прибегает еще и к шантажу. Значит, у него есть цель. Какая же?

Эттерли смотрел на темный пейзаж, расстилавшийся по ту сторону реки. Над водой парил легкий туман.

— Месть. Но не конкретным людям, а обществу в целом. Он сказал мне: «Мы займемся децивилизацией, Магнус. Какой прекрасный спорт для элиты! Ты не в восторге, Магнус? Тогда я переименовываю тебя в Минуса. Но ты нужен мне даже в виде Минуса. Ты прекрасно шпионил во Франции, а мне нужны люди, знакомые с местностью». Норкотт — наше собственное порождение, обернувшее оружие против нас. Машина, вырвавшаяся из-под контроля…

Шовель посмотрел на часы — одиннадцать десять. Что ж, адвокат выступил блестяще, факты были преподнесены с предельной ловкостью.

— Мне надо позвонить, — сказал он. — Где вы остановились?

— По отдельности мы пропадем, месье. А вдвоем могли бы попытаться сбросить с себя его цепи.

— Где вы остановились?

— Гостиница «Софитель»… Я знал, что это безнадежно… — Вокруг рта у Эттерли собрались складки. Шовель вздрогнул — до такой степени на лице барона читалось удовольствие от проигрыша, свойственное слабым.

— Я позвоню вам сразу, как получу инструкции от Норкотта… Разумеется, метр, этот разговор останется между нами.

— Мне это безразлично, — презрительно выпятив губу, промолвил барон…

Перевел с французского

А. Григорьев

Журнал «Вокруг света», №№ 7–10, 1978 год

Примечания

1

Один из органов «Общего рынка» (Европейского экономического сообщества), международного государственно-монополистического объединения ряда стран Западной Европы. (Примеч. пер.).

2

Да (нем.).

3

Буквально — «бородачи». Кличка, закрепившаяся за агентами французских специальных служб. (Примеч. пер.)

Content

Габриель Веральди
АКЦИЯ В СТРАСБУРГЕ
Роман

Примечания