Рейнольдс Аластер

Великая Стена

Аннотация

В настоящем сборнике помещены научно-фантастические повести и рассказы британского писателя-фантаста Аластера Рейнольдса (англ. Alastair Reynolds).

Великая Стена

Great Wall of Mars

« Премия Сэйун / Seiunsho (2004)»

Повесть, 2000 год

Перевод на русский: О. Ратникова

Аннотация:

Далекое будущее. Разрозненное человечество разделилось на три лагеря: Объединенные, Коалиция и партия Демаршистов. Последние придерживаются нейтралитета, первые два находятся в состоянии конфронтации. Вот-вот снова вспыхнет война, и Нэвил Клавэйн, родной брат Уоррена Клавэйна, военного предводителя Коалиции, отправляется на Марс на встречу с руководством Объединенных в попытке мирным, дипломатическим путем разрешить имеющиеся противоречия...

Входит в цикл «Пространство Откровения»

* * *

Ты понимаешь, что можешь там погибнуть? - спросил Уоррен.

Невил Клавэйн посмотрел в единственный глаз брата; второго Уоррен лишился в битве с Объединенными на плато Тарсис.

- Да, понимаю, - ответил он. - Но, если начнется новая война, мы все можем погибнуть. Лучше я рискну сейчас, пока остается хоть какая-то надежда на мир.

Уоррен медленно, терпеливо покачал головой:

- Мы уже столько раз проходили через это. Мне кажется, на этот раз ты вряд ли чего-то добьешься, а? Пока они там, не может быть никакого мира. Вот чего ты не понимаешь, Невил. Единственное решение, гарантирующее прочный результат, - это… - Он смолк.

- Продолжай, - подбодрил его Клавэйн. - Скажи это слово. Геноцид.

Уоррен хотел ответить, но в этот момент со стороны прибывшего корабля, в конце стыковочного коридора, возникли шум и оживление. Через дверь Клавэйн разглядел толпу репортеров, затем увидел, как кто-то пробирается к выходу, отделываясь от вопросов предельно краткими ответами. Это была Сандра Вой, женщина из партии Демар-шистов, которая собиралась лететь с ним на Марс.

- Это не геноцид; они просто клика, а не этнически обособленная раса, - возразил Уоррен, прежде чем Вой оказалась в пределах слышимости.

- Что же это в таком случае?

- Не знаю. Предусмотрительность?

Подошла Вой. Она держалась прямо, на лице застыла маска безмолвной покорности. Ее корабль только что прибыл из Кольца Юпитера после трехнедельного перелета на максимальной скорости. Все это время надежды на мирное урегулирование кризиса оставалось все меньше.

- Добро пожаловать на Деймос, - сказал Уоррен.

- Итак, - начала Сандра, обращаясь к обоим, - мне жаль, но положение сейчас тяжелое. Давайте сразу перейдем к делу. Уоррен, как вы думаете, скоро ли нам удастся найти решение?

- Думаю, да. Если Галиана по-прежнему будет придерживаться той же тактики, что и в последние полгода, то нам следует ожидать очередной попытки побега через… - Уоррен взглянул на дисплей, встроенный в браслет. - Примерно через три дня. Если она действительно попытается запустить с Марса очередной шаттл, то у нас не останется иного выбора, кроме обострения отношений.

Все понимали, что это означает вооруженное нападение на гнездо Объединенных.

- До сих пор вы терпели ее попытки, - заметила Вой.- И каждый раз полностью уничтожали корабль и всех находящихся на нем людей. Общий риск успешного прорыва не увеличился. Так зачем же отвечать сейчас?

- Ответ прост. После каждого нарушения мы посылали Галиане все более жесткие предупреждения. Последнее было абсолютным и окончательным.

- Если вы атакуете, то нарушите договор. Уоррен улыбнулся, внутренне торжествуя:

- Не совсем, Сандра. Возможно, вы не полностью ознакомлены с особыми условиями договора, но мы обнаружили, что он позволяет нам напасть на гнездо Галианы, ничего не нарушая. Техническое выражение - «полицейская акция», если мне не изменяет память.

Клавэйн увидел, что Вой на несколько мгновений потеряла дар речи. Он не удивился. Договор между Коалицией и Объединенными, который помогали составлять нейтральные Демаршисты Вой, оказался самым долговечным документом, за исключением кое-каких туманных, составленных с помощью компьютера выкладок. Предполагалось, что он будет недвусмысленным, хотя только машины читали его от начала до конца и только машины могли найти в нем лазейку, которой сейчас хвастался Уоррен.

- Нет… - произнесла Сандра Вой. - Здесь какая-то ошибка.

- Боюсь, что он прав, - возразил Клавэйн. - Я видел краткие резюме на нормальном языке, и в законности полицейской акции сомневаться не приходится. Но в ней нет необходимости. Я уверен, что смогу уговорить Галиану не предпринимать новой попытки к бегству.

- А если у нас ничего не получится? - Теперь Вой смотрела на Уоррена. - Мы с Невилом через три дня, возможно, будем еще на Марсе.

- Мой вам совет: не суйтесь туда.

Почувствовав отвращение, Вой отвернулась и ступила в зеленую прохладу шаттла. На минуту Клавэйн остался наедине с братом. Уоррен прикоснулся хромовым пальцем протеза к кожаной нашлепке, закрывающей его пустую глазницу, словно желая напомнить Клавэйну о том, чего ему стоила война и как мало любви он испытывал к врагу даже теперь.

- У нас нет шансов на успех, верно? - спросил Клавэйн. - Мы летим туда только для того, чтобы ты мог сказать, что испробовал все мирные способы, прежде чем посылать войска. На самом деле ты хочешь очередной проклятой войны.

- Не будь таким пораженцем, - возразил Уоррен, печально качая головой, как старший брат, разочарованный в неудачнике младшем. - Это тебе действительно не к лицу.

- Пораженец здесь не я, - парировал Клавэйн.

- Нет. Разумеется, нет. Просто постарайся изо всех сил, братишка.

Уоррен протянул ему руку. Помедлив, Клавэйн снова взглянул в единственный глаз брата. На него смотрел следователь: глаз был светлым, бесцветным и холодным, как январское солнце. Он горел ненавистью. Уоррен презирал Клавэйна за пацифизм; за веру в то, что любой мир, даже мир, представляющий собой периоды настороженного затишья между кризисами, всегда лучше войны. Эти разногласия уничтожили последние братские чувства, еще теплившиеся между ними. Сейчас, напоминая Клавэйну о том, что они братья, Уоррен не скрывал неприязни.

- Ты неверно судишь обо мне, - прошептал Клавэйн, затем осторожно пожал Уоррену руку.

- Нет, я прав, уверен в этом.

Клавэйн миновал шлюз, и люк захлопнулся за ним. Вой уже пристегнулась; взгляд ее был безжизненным, словно она смотрела в бесконечность. Клавэйн подумал, что она загружает копию договора через свои имплантаты, прокручивает его перед глазами, пытаясь найти лазейку, возможно, запустила глобальный поиск ссылок на полицейские акции.

Корабль узнал Клавэйна, и его интерьер преобразился в соответствии со вкусами пилота. Теперь зеленый цвет приобрел бирюзовый оттенок, показатели приборов и рычаги управления расположились как можно компактнее, отражая только наиболее важные системы. Несмотря на то что шаттл был самым маленьким гражданским судном, на котором доводилось летать Клавэйну, он казался собором по сравнению с десантными кораблями, использовавшимися во время войны: те были такими крошечными, что облегали пилота, как средневековые доспехи.

- Не волнуйтесь насчет договора, - сказал Клавэйн. - Обещаю вам, Уоррен не получит возможности использовать свою лазейку.

Вой очнулась от транса в раздражении:

- Лучше бы вы оказались правы, Невил. Кто надеется на неудачу - я или ваш брат? - Она говорила по-французски с квебекским выговором, Клавэйну пришлось сделать усилие и переключиться, чтобы понимать ее. - Если мои люди обнаружат здесь скрытый подвох, вам придется чертовски дорого заплатить.

- У Уоррена есть куча причин ненавидеть Объединенных после битвы на плато, - объяснил Клавэйн. - И он тактик, не специалист по полевым операциям. После прекращения огня мои знания о червях стали высоко цениться, так что мне нашлось дело. Но Уоррен не обладает гибкостью.

- Значит, это дает ему право подталкивать нас к новой войне? - Вой говорила так, словно ее люди тоже участвовали в последнем столкновении.

Но Клавэйн знал, что она права. Если вражда между Коалицией и Объединенными вспыхнет с новой силой, Де-маршисты не смогут оставаться в стороне, как пятнадцать лет назад. И все догадывались, на чью сторону они станут.

- Войны не будет.

- А если вы не сможете договориться с Галианой? Или вы собираетесь воспользоваться личным знакомством?

- Я просто был ее пленником, и всё.

Клавэйн взялся за рычаги управления - Вой говорила, что пилотирование наводит на нее скуку, - и поднял шаттл с Деймоса. Они полетели по касательной к экваториальному кольцу, окружающему спутник, и сразу перешли в свободное падение. Клавэйн пальцем очертил на стене прямоугольный иллюминатор, который тотчас же стал прозрачным.

На мгновение перед ним мелькнуло отражение в стекле: он выглядел гораздо старше своего возраста; седая борода и волосы делали его похожим на старца, скорее даже на патриарха. Потушив свет в кабине, Клавэйн испытал некоторое облегчение; он увидел Деймос, уменьшающийся с удивительной скоростью. Темная громада дальнего из двух спутников Марса, окруженная яркой, усеянной окнами лентой подвижного кольца, щетинилась орудиями. Последние девять лет Деймос был его миром, но сейчас он мог бы обхватить его большим и указательным пальцами.

- Не просто пленником, - возразила Вой. - Никто, кроме вас, не возвращался от Объединенных в здравом уме. Галиана даже не попыталась внедрить в вас свои аппараты.

- Нет, не пыталась. Но лишь потому, что время было на моей стороне. - Клавэйн повторял старые аргументы - столько же ради себя, сколько и ради Вой. - Я был у нее единственным пленником. Тогда она проигрывала войну; еще один новообращенный не изменил бы положения. Условия прекращения огня были тщательно выработаны, и она знала, что ей выгодно освободить меня, не причинив вреда. Но было и еще кое-что. Мы считали, что Объединенные не способны на такие примитивные чувства, как милосердие. Когда дело касалось нас, они вели себя хуже пауков. Поступок Галианы изменил это мнение. Среди высшего командования возникли разногласия. Если бы она не отпустила меня, то они вполне могли бы нанести по ней ядерный удар.

- Значит, здесь не было совершенно ничего личного?

- Нет, - ответил Клавэйн. - Абсолютно ничего личного.

Вой кивнула, в остальном никак не показывая, что верит ему. Это было искусство, в котором некоторые женщины достигают совершенства, подумал Клавэйн.

Разумеется, он очень уважал Вой. Она была в числе первых людей, которые несколько десятилетий назад проникли в океан Европы. Сейчас планировалось сооружение сказочных городов подо льдом, и Сандра Вой возглавляла этот проект. Предполагалось, что в неструктурированном демар-шистском обществе нет места иерархии, но люди, обладавшие талантами Вой, поднимались по карьерной лестнице, ею же самой и созданной. Она содействовала мирным переговорам между Объединенными и Коалицией Клавэйна и поэтому сейчас летела на Марс; Галиана согласилась на визит Клавэйна только при условии, что его будет сопровождать нейтральный наблюдатель, и очевидный выбор пал на Вой. Уважать было легко. Однако доверять оказалось гораздо сложнее: Клавэйну приходилось мириться с тем фактом, что женщина-Демаршист, голова которой была нашпигована имплантатами, мало чем отличалась от врагов.

Спуск на Марс был трудным: они садились под прямым углом.

Один или два раза их засекли автоматические системы слежения, расположенные на сети заградительных спутников. Орудия, парившие над гнездом, вращаясь синхронно с орбитой Марса, на несколько секунд нацелились на корабль, магнитные рельсовые пушки приготовились к бою, но затем выяснился дипломатический статус шаттла, и ему позволили лететь дальше. Заграждение действовало весьма эффективно; иначе и быть не могло, ведь Клавэйн в основном сконструировал его сам. За пятнадцать лет ни один корабль не смог ни войти в атмосферу Марса, ни покинуть ее и ни одно наземное средство передвижения не выбралось из гнезда Галианы.

- Вот она, - произнес Клавэйн, когда за горизонтом показалась Великая Стена.

- Почему вы говорите об этом сооружении в женском роде? - удивилась Вой. - Я никогда не чувствовала потребности персонифицировать его, хотя это мое создание. А кроме того… даже если когда-то оно было живым, сейчас оно мертво.

Вой была права, но на Стену по-прежнему нельзя было смотреть без благоговейного восхищения. С орбиты она представлялась бледной окружностью на поверхности Марса, диаметром две тысячи километров. Подобно атоллу, она поддерживала внутри собственные погодные условия; диск голубого воздуха, усеянный кремово-белыми облаками, резко обрывался на границе Стены.

Когда-то внутри этой ячейки, в теплой, плотной, богатой кислородом атмосфере, существовали тысячи поселений. Стена стала самым дерзким и зрелищным из проектов Вой. Ход рассуждений был безупречен: требовался быстрый способ сделать из Марса подобие Земли, не прибегая к таким длительным общепринятым методикам, как бомбардировка кометами или таяние полярных шапок. Стена позволяла сконцентрировать первые усилия на относительно малом участке, диаметром тысяча километров, вместо того чтобы модифицировать сразу всю атмосферу. Здесь отсутствовали достаточно глубокие кратеры, так что Стена была полностью искусственной: огромная кольцеобразная атмосферная дамба, спроектированная таким образом, чтобы медленно расширяться, охватывая все большую область поверхности, со скоростью двадцать километров в год. Стену пришлось сделать очень высокой, так как в условиях марсианской гравитации для возникновения определенного давления атмосферный столб должен быть выше, чем на Земле. У поверхности ее валы, темные, как глетчерный лед, имели сотни метров в толщину, они пускали корни глубоко в литосферу, выискивая руду, требуемую для непрерывного роста Стены. Но на высоте двести километров Стена представляла собой прозрачную мембрану толщиной всего несколько микрон, абсолютно невидимую, кроме тех моментов, когда редкие оптические эффекты заставляли ее сверкать на фоне звезд, словно полярное сияние. Инженеры-экологи заселили пригодное для жизни пространство внутри Стены организмами с Земли, их геномы были тщательно модифицированы в орбитальных лабораториях. Флора и фауна распространялись, словно живые волны, и нетерпеливо плескались о границы Стены. Но Стена была мертва.

Она прекратила расти во время войны, пораженная каким-то биологическим оружием, которое повредило ее репродуцирующие механизмы, и теперь даже экосистема внутри ее гибла; атмосфера охлаждалась, кислород улетучивался в космос, давление необратимо приближалось к марсианской норме - одна семитысячная от земного.

«Каково Вой видеть все это? Может быть, она смотрит на Стену, как на умершее дитя?» - подумал Клавэйн.

- Мне жаль, что нам пришлось убить ее, - произнес он, собираясь уже добавить, что подобные действия оправдываются войной, но решил, что это прозвучало бы беспомощно - словно он защищается от нее.

- Вам не нужно извиняться, - отозвалась Вой. - Это было всего лишь механическое оборудование. Честно говоря, я удивляюсь, что оно просуществовало так долго. Видимо, там еще продолжают действовать какие-то остаточные программы ликвидации повреждений. Как вам известно, мы, Де-маршисты, построили Стену для последующих поколений.

Да, и это заботило соратников Клавэйна. Говорили об ограничении превосходства Демаршистов во внешней Солнечной системе; предлагали даже установить господство Коалиции вокруг Юпитера.

Они скользнули по верхушке Стены и прошли сквозь исчезающие слои атмосферы внутри ее, при этом корпус шаттла принял заостренную форму. Почва выглядела иссушенной, безжизненной, повсюду виднелись разрушенные дома, проломленные купола, развороченный транспорт, сбитые шаттлы. Мелькали пятна тундровой растительности, с неглубокими корнями, в основном темно-красного цвета: пушица, камнеломка, арктические маки и лишайник. Клавэйн узнавал каждое растение по четкому инфракрасному следу; теперь, когда занесенные сюда виды птиц вымерли, растения также угасали. Лед лежал огромными серебристыми пластами, лишь небольшие, оставшиеся незамерзшими участки воды подогревались скрытыми в почве термоэлементами. Повсюду целые отрезки почвы покрылись почти бесплодным слоем вечной мерзлоты. Здесь мог бы цвести настоящий рай, подумалось Клавэйну, если бы война все не разрушила. И тем не менее, если они допустят новую войну, происшедшее здесь побледнеет перед картиной опустошения, которое воцарится во всей системе, на Земле и Марсе.

- Вы уже видите гнездо? - спросила Вой.

- Подождите секунду, - ответил Клавэйн, запросив с закрепленного прямо перед глазами дисплея вид на гнездо. - Вот оно. Хороший, отчетливый тепловой след. На мили вокруг ничего нет, по крайней мере никаких живых существ.

- Да. Теперь я вижу.

Гнездо Объединенных располагалось на расстоянии трети от конца Стены, недалеко от подножия горы Арсия. Лагерь имел в окружности всего километр и был обнесен насыпью, с внешней стороны которой накопилась груда пыли. Пространство внутри Великой Стены было достаточно большим, чтобы здесь мог сформироваться особый климат. Стена простиралась довольно далеко с севера на юг и с запада на восток планеты, так что под действием кориолисо-вой силы1 и в результате суточного нагревания-охлаждения здесь возникали воздушные потоки.

Теперь он видел гнездо гораздо отчетливее: из дымки выступали отдельные детали.

Внешне планировка была ему отлично знакома. С тех пор как прекратился вооруженный конфликт, команда Клавэйна изучала гнездо с наблюдательного пункта на Деймосе. Фобос, имеющий более низкую орбиту, разумеется, еще лучше подходил для этой цели - но здесь уже ничего нельзя было поделать, и, возможно, Клавэйну удастся использовать проблему Фобоса в переговорах с Галианой. Руководительница находилась где-то в гнезде, - он знал это; под одним из двадцати куполов различного размера, расположенных внутри насыпи, связанных герметичными туннелями или сливающихся стенками, словно мыльные пузыри. Гнездо включало в себя несколько десятков, если не больше, уровней, уходивших под поверхность Марса.

- Как вы думаете, сколько там внутри людей? - спросила Вой.

- Девятьсот человек или около того, - ответил Клавэйн. - Эта оценка основана на сведениях, полученных мною во время плена, к тому же нам известно, что с тех пор при попытках к бегству погибло около сотни. Должен признаться, что в основном это наши предположения.

- Наши оценки совпадают. Тысяча или чуть меньше здесь, и, возможно, еще три-четыре тысячи разбросаны по системе, по меньшим гнездам. Я знаю, ваши люди думают, что мы обладаем более точными сведениями, но это не так.

- Я вам верю.

Корпус шаттла изгибался вокруг них, принимая очертания, подходящие для полета на небольшой высоте, у него выросли широкие крылья, как у летучей мыши.

- Я просто надеялся, что у вас может быть какая-то гипотеза насчет того, почему Галиана продолжает рисковать драгоценными жизнями в попытках к бегству.

Вой пожала плечами:

- Возможно, для нее жизни не настолько драгоценны, как вы считаете.

- Вы и в самом деле так думаете?

- Мне кажется, мы не можем постичь образ мышления общества коллективного сознания, Клавэйн. Даже с точки зрения Демаршистов.

Со стороны приборной панели донеслось какое-то чириканье: Галиана подавала им сигнал. Клавэйн настроился на канал, зарезервированный для дипломатических переговоров между Коалицией и Объединенными.

- Невил Клавэйн? - услышал он.

- Да. - Он попытался говорить как можно спокойнее. - Со мной Сандра Вой. Мы готовы приземлиться, как только вы укажете нам место.

- Отлично, - произнесла Галиана. - Направьте корабль к западной части ограждения. И прошу вас, будьте осторожнее.

- Благодарю. Есть какие-то особые причины для осторожности?

- Просто поторопитесь, Невил.

Они сделали вираж над гнездом, сбрасывая скорость, и теперь скользили всего в нескольких десятках метров над источенной ветрами поверхностью Марса. В бетонной Стене открылась широкая прямоугольная дверь, за которой виднелся отсек ангара, сияющий желтыми огнями.

- Должно быть, отсюда Галиана запускает свои шаттлы, - прошептал Клавэйн. - Мы всегда считали, что в западной части Стены должен существовать широкий проход, но нам не удавалось получить хорошую картинку.

- Однако по-прежнему неясно, зачем она это делает, - заметила Вой.

Панель снова пискнула - связь была плохой, хотя они находились совсем близко.

- Нос выше! - велела Галиана. - Вы летите слишком низко и медленно. Наберите немного высоты, иначе вас засекут черви.

- Вы что, хотите сказать, что здесь есть черви?! - воскликнул Клавэйн.

- Мне казалось, что вы эксперт по червям, Невил. Он задрал нос шаттла, но было уже поздно. Впереди из

земли с молниеносной скоростью выросло нечто, в пыли извивались кольца, в тупорылой бронированной голове сверкали металлические челюсти. Он сразу же определил его: класс Уроборос.  Черви этого вида инфицировали сотни уголков во всей системе. Не такие высокоорганизованные, как те, что наводнили Фобос, но все же весьма опасные.

- Дерьмо! - выругалась Вой; на мгновение холодный демаршистский лоск слетел с нее.

- Это вы сказали, - произнес Невил.

Уроборос нырнул под шаттл, раздался леденящий кровь стук: это челюсти вонзились в днище. Клавэйн почувствовал, что корабль тошнотворно накренился; это был теперь не летательный аппарат, а пособие по баллистике. Прохладный, сдержанный бирюзовый интерьер сменился аварийной конфигурацией, замигали сообщения об опасности, данные о статусе вооружений. Сиденья под пассажирами надулись.

- Держитесь, - предупредил Клавэйн. - Снижаемся. К Вой вернулось спокойствие:

- Вы думаете, нам удастся вовремя добраться до гнезда?

- Шансов крайне мало. - Он все равно пытался сражаться с рычагами, но положение не улучшалось. Земля угрожающе быстро неслась им навстречу. - Жаль, что Галиана не предупредила нас чуть-чуть раньше…

- Наверное, она думала, что мы уже знаем.

Удар оказался сильнее, чем предполагал Клавэйн, но шаттл не разлетелся на куски, а сиденье смягчило приземление. Их занесло на несколько метров, затем они налетели на песчаный холм и остановились носом вверх. В иллюминатор Клавэйн заметил белого червя - робот полз к ним, изгибая составленное из сегментов тело.

- Думаю, нам конец, - произнесла Вой.

- Не совсем, - возразил Клавэйн. - Вам это не понравится, но… - Прикусив язык, он включил скрытые орудия шаттла.

С потолка спустился прицел; взглянув в него, Клавэйн поймал в перекрестье Уробороса. Совсем как в старые времена…

- Чтоб вас!.. - сказала Вой. - Это планировалось как невооруженная миссия!

- Можете подать формальную жалобу.

Клавэйн выстрелил, и корпус содрогнулся от отдачи. В боковой иллюминатор они увидели, как белый червь разлетелся на короткие сегменты. Обломки вонзились в песок.

- Хороший выстрел, - заметила Вой почти нехотя. - Он обезврежен?

- На некоторое время, - ответил Клавэйн. - На то, чтобы сегменты соединились в действующего червя, понадобится несколько часов.

- Отлично, - сказала Вой, выбираясь из кресла. - Но формальная жалоба будет, попомните мои слова.

- Может быть, вы предпочли бы, чтобы червь съел нас?

- Я просто ненавижу двуличие, Клавэйн. Он снова попробовал включить радио:

- Галиана? Мы сели, попали в переделку, но оба целы.

- Слава богу. - Старая манера выражаться отмирала с трудом, даже среди Объединенных. - Но вам нельзя там оставаться. Там есть еще черви. Как вы думаете, сможете добраться до гнезда пешком?

- До него всего двести метров, - сказала Вой. - Это будет нетрудно.

Да, двести метров - но двести метров по ненадежной почве, покрытой ямами, провалами, небольшими углублениями, где может скрываться дюжина червей. А потом им придется карабкаться по Стене, чтобы достичь дверей ангара, находящихся на высоте десяти-пятнадцати метров над землей.

- Будем надеяться, что да, - ответил Клавэйн.

Он отстегнул ремни и, впервые поднявшись на ноги при марсианской силе тяжести, почувствовал легкое головокружение. Он слишком привык к гравитации кольца Деймоса, созданной для удобства тактиков с Земли. Подойдя к аварийному шкафчику, он нашел маску, которая удобно облегала лицо, другую дал Вой. Подсоединив баллоны с воздухом, они направились к двери шаттла. На этот раз, когда она открылась, дверной проем оказался затянут блестящей мембраной - это была недавно запатентованная новинка демаршистской технологии. Клавэйн прошел сквозь мембрану, и материал ее облепил его с мокрым хлюпающим звуком. Когда он спрыгнул на землю, мембрана уже затвердела вокруг его ступней и начала, оставаясь прозрачной, образовывать сочленения и складки.

Вой вышла вслед за ним, тоже в прозрачном скафандре.

Они бросились бежать прочь от разбитого шаттла, направляясь к Стене. Если поблизости были черви, то они уже, безусловно, зафиксировали вызываемые бегущими колебания почвы. Возможно, сейчас роботов больше интересовал корабль, но на это не приходилось рассчитывать. Клавэйн отлично разбирался в поведении червей, знал основные механизмы их поведения, но это знание не гарантировало ему выживания. Оно чуть не подвело его на Фобосе.

Маска прилипла к лицу. Теоретически воздухом у основания Великой Стены еще можно было дышать, но не имело смысла проверять это при такой нехватке времени. Ноги его еле отрывались от земли, и, хотя он двигался вперед, Стена, казалось, упрямо отказывалась приближаться. Она была выше, чем виделось с места крушения, и находилась по крайней мере вдвое дальше.

- Еще червь, - сказала Вой.

С западной стороны из песка показались белые кольца. Уроборос, извиваясь, зигзагами приближался к ним с хищным спокойствием, понимая, что может позволить себе не торопиться. В туннелях Фобоса у них не было этого преимущества - заранее знать о приближении червя. Враги наносили удар из засады, быстрые, словно питоны.

- Бежим! - скомандовал Клавэйн.

В отверстии дверей высоко над землей показались темные фигуры. Со Стены упала веревочная лестница. Клавэйн, направляясь к основанию Стены, не старался соблюдать осторожность, зная, что червь наверняка поймал его в прицел.

Он оглянулся.

Червь остановился у брошенного шаттла, затем ударил головой с алмазными челюстями по корпусу, проткнув его насквозь. Червь встал на дыбы, корабль повис на нем, словно гирлянда. Затем он встряхнулся, и шаттл разлетелся, словно истлевший скелет. Червь снова обратил внимание на Клавэйна и Вой. Подобно гремучей змее, он вытащил из песка свое тридцатиметровое тело и покатился к ним, свернувшись кольцом, словно колесо.

Клавэйн добежал до лестницы.

Прежде он мог бы вскарабкаться по ней, цепляясь одними руками, даже при земной гравитации, но сейчас лестница раскачивалась, словно живая, у него под ногами. Он начал было карабкаться, но понял, что скорее не взбирается по перекладинам, а падает вниз. Объединенные втаскивали его на Стену.

Оглянувшись, он увидел, что Вой споткнулась.

- Сандра! Нет!

Она попыталась подняться, но было уже поздно. Когда червь обрушился на нее, Клавэйну оставалось лишь отвернуться и молиться, чтобы смерть ее была быстрой. Если смерть эта оказалась бессмысленной, подумал он, по крайней мере пусть она будет быстрой. Затем Клавэйн вспомнил о себе.

- Быстрее! - крикнул он, но из-за маски вместо крика раздалось какое-то паническое мычание. Он забыл настроить передатчик скафандра на нужную частоту.

Червь с разгону ударился о Стену, затем поднялся на дыбы, раскрыв пасть - обрамленное алмазами отверстие, словно от бура проходческого щита. Клавэйн заметил нескольких Объединенных; опустившись на колени, они выглядывали сверху, направляя вниз ружья. Червь извивался в сильном раздражении. Клавэйн увидел, что по песку к нему приближаются другие черви. Должно быть, гнездо окружали дюжины чудовищ. Неудивительно, что люди Галианы почти не предпринимали попыток сбежать по земле.

Объединенные подтащили Клавэйна на десять метров, и он оказался в безопасности. В тех местах, где шкуру червя задело выстрелами, виднелись кибернетические схемы. Разъярившись, червь обрушился на Стену, откалывая куски бетона размером с большой валун. Когда Клавэйна тащили наверх, он чувствовал, как сотрясается Стена.

Червь снова ударил, и Стена содрогнулась еще сильнее. К своему ужасу, Клавэйн увидел, как один из Объединенных потерял равновесие и падает со Стены прямо на него. Время замедлило ход. Человек почти долетел до него. Клавэйн машинально прижался плотнее к стене, вцепившись в лестницу, а затем внезапно схватил человека за руку. Несмотря на марсианскую гравитацию и худобу упавшего, они, столкнувшись, чуть не рухнули в пасть Уроборосу. Клавэйн почувствовал, что руки его вылетают из суставов, затрещали хрящи, но он ухитрился удержать и Объединенного, и лестницу.

У основания Стены Объединенные без труда дышали воздухом. На человеке был только легкий костюм, нечто вроде серой шелковой пижамы с поясом. Марсианская внешность человека - запавшие щеки и голый череп - придавали ему сходство с мертвецом. Но он каким-то образом ухитрился не выронить оружие, держа его в другой руке.

- Отпустите меня, - сказал человек.

Червь все приближался, несмотря на ущерб, причиненный ему Объединенными.

- Нет, - ответил Клавэйн сквозь стиснутые зубы и искажающую звук мембрану на лице, - я вас не отпущу.

- У вас нет выбора. - Голос его был бесстрастен. - Они не смогут втащить нас обоих наверх достаточно быстро, Клавэйн.

Клавэйн вгляделся человеку в лицо, пытаясь определить его возраст. Лет тридцать, а может быть, даже меньше, просто внешность сильно портила его. Клавэйн был явно раза в два старше; он наверняка прожил более богатую событиями жизнь, удачно избегал смерти в трех-четырех предыдущих случаях.

- Это я должен умереть, а не вы.

- Нет, - возразил Объединенный. - Они найдут способ взвалить на нас вину за вашу смерть. Они сделают из этого повод к войне. - Человек бесстрастно направил ружье на свою голову и вышиб себе мозги.

Скорее от потрясения, чем при мысли, что человека ему уже не спасти, Клавэйн выпустил его. Мертвец полетел вниз, в пасть червя, который только что расправился с Сандрой Вой.

Ничего не чувствуя, Клавэйн позволил втащить себя в безопасное место.

Когда бронированная дверь ангара закрылась, Объединенные обрызгали костюм Клавэйна жидкостью, содержащей ферменты. Ферменты за несколько секунд растворили материал, и Клавэйн, тяжело переводя дыхание, оказался в луже слизи. Затем с помощью двоих Объединенных он нетвердо встал на ноги и через некоторое время, прикладывая к лицу маску, смог нормально дышать. Сквозь слезы, выступившие от напряжения, он рассмотрел, что ангар набит наполовину законченными кораблями - скелетами, похожими на акул, предназначенными для того, чтобы мгновенно пронзать атмосферу.

- Сандра Вой погибла, - сказал он, убрав маску. Разумеется, Объединенные отлично видели это, но ему

казалось бесчеловечным не упомянуть о случившемся.

- Я знаю, - ответила Галиана. - Но вы, по крайней мере, выжили.

Клавэйн подумал о человеке, упавшем в пасть червя.

- Я сожалею о вашем… - Он смолк; несмотря на все свои глубокие знания об Объединенных, он понятия не имел, как назвать этого человека.

- Пытаясь спасти его, вы подвергали свою жизнь опасности.

- Ему не нужно было умирать.

Галиана с глубокомысленным видом кивнула:

- Согласна; может быть, и не нужно. Но вы сильно рисковали. Вы слышали, что он сказал. Вашу смерть приписали бы нашему злому умыслу; это стало бы оправданием для превентивного удара по гнезду. Даже Демаршисты обратились бы против нас, если бы решили, что мы убили дипломата.

Сделав еще один глоток воздуха из маски, он взглянул в лицо собеседнице. Клавэйн разговаривал с Галианой по низкочастотным видеоканалам, но, лишь оказавшись рядом с ней, он ясно понял, что за пятнадцать лет эта женщина почти не изменилась. Полтора десятка лет привычного выражения лица должны были впечатать в ее кожу жесткие линии, но у Объединенных не было привычных выражений лиц. За это время Галиана видела мало солнечного света, сидя здесь, в гнезде, а в марсианской гравитации кости сохранялись гораздо лучше, чем на Деймосе. Она все еще блистала той жестокой красотой, которую он помнил со времени своего плена. Единственным свидетельством старения были серебряные нити в ее волосах, когда-то черных, словно вороново крыло.

- Почему вы не предупредили нас насчет червей?

- Предупредить вас? - В первый раз на ее лице мелькнуло нечто вроде сомнения, но это продолжалось лишь мгновение. - Мы считали, что вы отлично знаете о заражении Уроборосом. Эти черви многие годы спали - были неактивны, но они всегда находились там. Только увидев, как неосторожно вы приближаетесь, я поняла…

- Что мы об этом не знаем?

Черви представляли собой оборонительное оружие - это были автономные мины-охотники. После войны во многих частях Солнечной системы остались места, занятые активными червями. Эти машины в некотором смысле обладали разумом. Никто никогда не признавался в их использовании, и обычно не представлялось возможным дать им понять, что война закончилась и они должны тихо прекратить свое существование.

- После того что произошло с вами на Фобосе, - сказала Галиана, - я решила, что насчет червей вас учить нечему.

Он не любил вспоминать о Фобосе: боль въелась слишком глубоко. Но если бы не полученные там увечья, его никогда не отправили бы на Деймос поправляться, никогда не завербовали бы в разведывательное отделение его брата, изучать Объединенных. Глубоко погрузившись во все, касающееся противника, Клавэйн смог стать посредником - а теперь даже дипломатом - накануне новой войны. Сейчас Фобос занимал центральное место в его мыслях, потому что он считал его выходом из тупика, - возможно, последним шансом на мирный исход. Но было еще слишком рано делиться этими идеями с Галианой. Он вообще сомневался, что его миссия получит продолжение после того, что случилось.

- Я так понимаю, что сейчас мы в безопасности?

- Да, мы можем возместить ущерб, нанесенный Стене. В принципе, на червей можно не обращать внимания.

- Нас должны были предупредить. Послушайте, мне нужно поговорить с братом.

- С Уорреном? Конечно. Это легко устроить.

Они вышли из ангара, прочь от недостроенных кораблей. Клавэйн знал, что где-то глубоко в недрах гнезда есть завод, изготавливающий компоненты для этих кораблей из материалов, добываемых на Марсе, или из отходов жизнедеятельности гнезда. Объединенные ухитрялись запускать корабль примерно раз в шесть недель; это продолжалось уже шесть месяцев. Ни одному кораблю не удалось покинуть атмосферу Марса - они были сбиты… но рано или поздно ему придется спросить Галиану, почему она упорствует в этом безрассудстве.

Но время для этого еще не пришло - даже если поверить словам Уоррена о том, что до следующей провокации осталось всего три дня.

Воздух в гнезде был плотнее и теплее, чем в ангаре, а это означало, что Клавэйн мог избавиться от маски. Галиана провела его коротким коридором с серыми металлическими стенками в круглую комнату с пультом. Он узнал эту комнату - отсюда Галиана говорила с ним, когда он был на Деймосе. Она показала ему, как пользоваться системой, и, пока он устанавливал связь с Деймосом, оставила его одного.

Вскоре на экране возникло лицо Уоррена, составленное из крупных точек, словно портрет в стиле импрессионизма. Объединенным разрешали отправлять в другие части системы не более нескольких килобайтов в секунду. Значительную часть ширины канала занимало это изображение.

- Думаю, ты уже слышал, - начал Клавэйн. Уоррен кивнул, лицо его было пепельно-серым.

- Разумеется, мы получаем хорошую картинку с орбиты. Достаточно хорошую для того, чтобы увидеть, что стало с Вой. Бедная женщина. Мы были уверены, что ты спасся, но я рад получить подтверждение.

- Ты хочешь, чтобы я прервал миссию? Уоррен на некоторое время задумался.

- Нет… Я это предполагал, разумеется, и высшее командование согласно со мной. Смерть Вой - трагедия, от этого никуда не денешься. Но она летела вместе с тобой лишь в качестве нейтрального наблюдателя. Если Галиана позволит тебе остаться, предлагаю так и сделать.

- Но ты по-прежнему считаешь, что у меня только три дня?

- Это зависит от Галианы, верно? Ты что-нибудь узнал?

- Ты издеваешься. Я видел только шаттлы, готовые к полетам, это все. И я еще не заговаривал о Фобосе. Время сейчас не совсем подходящее, после того что случилось с Вой.

- Да. Если бы только мы знали об этих Уроборосах. Клавэйн склонился ближе к экрану:

- Вот именно. Почему, черт побери, мы не знали? Галиана считала, что мы знаем, и я ее за это не виню. Мы вели постоянное наблюдение за гнездом в течение пятнадцати лет. Разумеется, за это время мы должны были заметить червей.

- Тебе нравится так думать, не правда ли?

- Что ты хочешь сказать?

- Я хочу сказать, что черви, возможно, не всегда были там.

Понимая, что разговор их не может быть конфиденциальным, но не желая уходить от этой темы, Клавэйн переспросил:

- Ты считаешь, что Объединенные устроили нам засаду?

- Я считаю, что нельзя пренебрегать ни одной гипотезой, какой бы отвратительной она ни была.

- Галиана не способна на такое.

- Верно, не способна, - вмешалась предводительница Объединенных, только что вернувшаяся в комнату. - И я разочарована тем, что вы вообще стали обсуждать такую возможность.

Клавэйн прервал связь с Деймосом.

- Знаете, подслушивать - не очень красивая привычка.

- А чего вы ждали от меня?

- Неужели вы мне совсем не доверяете? Или это требует слишком больших усилий?

- Когда вы были моим пленником, я не испытывала необходимости доверять вам, - ответила Галиана. - От этого наши взаимоотношения были намного проще, а наши роли - определеннее.

- А сейчас? Если вы мне настолько не доверяете, зачем вообще согласились принять меня? Вместо меня могло бы отправиться множество других специалистов. Вы вообще имели возможность отказаться от переговоров.

- Люди Вой давили на нас, чтобы мы согласились на ваш визит, - пояснила Галиана. - Так же, как давили на вас, чтобы вы еще на некоторое время воздержались от насилия.

- И это все?

На сей раз она слегка помедлила.

- Я… знала вас.

- Знали меня? Вы так называете год тюремного заключения? А как насчет тысяч разговоров между нами, когда мы забывали наши разногласия, чтобы поговорить о чем-то еще, кроме проклятой войны? Я ушел от вас в здравом уме, Галиана. Я никогда не забывал об этом. Вот почему я рискнул своей жизнью, чтобы попасть сюда и отговорить вас от новой провокации.

- Теперь дело обстоит совершенно иначе.

- Ну конечно! - Он едва сдерживался, чтобы не закричать. - Конечно иначе. Но главное не изменилось. Мы все еще можем восстановить это доверие и найти выход из кризиса.

- А разве ваши сторонники действительно хотят найти выход?

Клавэйн ответил не сразу; он понимал, что в чем-то Галиана права.

- Я не уверен. Но я не уверен также, что вы этого хотите, иначе вы перестали бы испытывать судьбу. - В нем словно что-то щелкнуло, и он задал вопрос, который намеревался задать гораздо более дипломатично: - Почему вы продолжаете это делать, Галиана? Почему вы запускаете эти корабли, зная, что их собьют, как только они покинут гнездо?

Она твердо взглянула ему прямо в глаза:

- Потому что мы можем себе это позволить. Потому что рано или поздно один из них уйдет невредимым.

Клавэйн кивнул. Он боялся, что она ответит именно так.

Она вела его по другим серым коридорам, они спустились на несколько уровней ниже. Свет лился из извивающихся полос, встроенных в стены, словно артерии. Возможно, дизайн был декоративным, но Клавэйн подумал, что полосы просто выросли таким образом, подражая биологическим алгоритмам. Хотя не было сведений о том, что Объединенные пытались оживить окружающие их вещи и сделать их в каком-то смысле подобными людям.

- Вы подвергаетесь ужасной опасности, - заметил Клавэйн.

- Но теперешнее положение невыносимо. Я от всей души хочу избежать новой войны, но если дело до нее дойдет, у нас по крайней мере есть возможность сбросить эти оковы.

- Если вас сначала не уничтожат…

- Мы сможем этого избежать. В любом случае страх не влияет на наш образ мыслей. Вы видели человека, который принял свою судьбу на насыпи, когда понял, что ваша смерть повредит нам больше, чем его гибель. Он изменил свое состояние духа, пришел к полному всеприятию.

- Прекрасно. Тогда все становится на свои места.

Она остановилась. Они были одни в коридоре, освещенном змееподобными лампами; с тех пор как они покинули ангар, Клавэйн не видел никого из жителей.

- Мы не считаем жизнь отдельного человека ничего не стоящей, смерть - это жертва для нас, как если бы вы отдали часть тела. Но сейчас, став частью единого целого…

- Вы имеете в виду Всеобщее Просветление?

Этим термином Объединенные определяли состояние единства нервной системы, в котором они пребывали, оно осуществлялось посредством механизмов, встроенных в мозг каждого из них. Если Демаршисты пользовались им-плантатами, чтобы создавать демократию, действующую в реальном времени, то Объединенные с помощью машин разделяли чувственную информацию, воспоминания и даже сознательные мысли. Именно это ускорило начало войны. Тогда, в 2190 году, половина человечества пользовалась сетями, позволяющими обмениваться информацией посредством нервных имплантатов. А затем эксперименты Объединенных перешли некую черту, и в сети был запущен трансформирующий вирус. Имплантаты начали видоизменяться, инфицируя миллионы людей шаблонами мышления Объединенных. Инфицированные немедленно перешли в разряд врагов. Земля и другие внутренние планеты всегда были более консервативны и предпочитали получать доступ к сетям традиционными способами.

После того как поселения на Марсе и поясе астероидов пали жертвой феномена Объединенных, власти Коалиции поспешно собрали силы, чтобы предотвратить распространение эпидемии в своих владениях. Демаршисты, обитавшие на спутниках газовых гигантов, успели вовремя установить файерваны, и пострадало лишь незначительное количество их поселений. Они предпочли нейтралитет, а Коалиция попыталась сдержать распространение влияния Объединенных - некоторые употребляли слово «стерилизация». Через три года, после одной из самых кровопролитных битв за всю историю человечества, Объединенных оттеснили в разбросанные по всей системе убежища. И все это время, несмотря ни на что, они изображали какое-то невинное удивление при виде того, что остальные сопротивляются их идеям. Ведь в конце концов ни один из принятых в их среду не пожалел об этом. Скорее, наоборот. Немногочисленные пленные, которых Объединенные неохотно вернули в их прежнее состояние, всячески стремились снова соединиться с их сообществом. Некоторые даже предпочитали смерть жизни вне Всеобщего Просветления. Подобно послушникам, удостоившимся видений рая, они посвящали всю свою сознательную жизнь поискам нового шанса.

- Всеобщее Просветление притупляет в нас сознание индивидуальности, - объяснила Галиана. - Когда этот человек выбрал смерть, жертва не была для него в полном смысле слова жертвой. Он знал, что большая часть его сознания останется жить среди нас.

- Но это лишь один пример. А как насчет сотни жизней, которые вы погубили в попытках бежать? Мы знаем - мы считали тела.

- Недостающих солдат всегда можно клонировать. Клавэйн надеялся, что ему удалось скрыть отвращение.

В его окружении даже упоминание о клонировании считалось непростительным промахом, вызывающим в памяти всякие ужасы. Для Галианы клонирование стало бы лишь еще одной технологией, дополняющей ее арсенал.

- Но вы ведь не занимаетесь клонированием, верно? И теряете людей. Мы считали, что в этом гнезде вас должно быть девятьсот человек, но мы сильно переоценивали вашу численность, так?

- Пока что вы видели немного, - сказала Галиана.

- Да, но здесь пахнет запустением. Вы не сможете скрыть отсутствие людей, Галиана. Бьюсь об заклад, здесь осталось не более сотни жителей.

- Вы ошибаетесь, - возразила Галиана. - Мы владеем технологией клонирования, но мы пользовались ею совсем мало. Какой смысл? Мы не стремимся к генетическому единству, что бы там ни думали ваши пропагандисты. Поиски оптимума ведут лишь к минимизации. Мы уважаем собственные ошибки. Мы активно стремимся к постоянной неустойчивости.

- Ну хорошо. - Сейчас он меньше всего нуждался в образчике красноречия Объединенных. - Так где, черт побери, все?

Через несколько минут он получил если не полный, то частичный ответ. Добравшись до конца лабиринта коридоров, на значительной глубине под поверхностью Марса, Клавэйн и Галиана оказались в детской.

Детская потрясла Клавэйна тем, что совершенно не соответствовала его представлениям. Она не только была совершенно иной, чем думали там, на Деймосе, но противоречила всем его догадкам, основанным на знании жизни гнезда. Находясь на Деймосе, он предполагал, что в детской Объединенных действует лишь угрюмая медицинская целесообразность: сверкающие аппараты с младенцами, подключенными к некоему центральному устройству, словно чудовищно продуктивная кукольная фабрика. Оказавшись в гнезде, он пересмотрел свое мнение, исходя из сократившегося числа Объединенных. Если здесь и была детская, то явно не слишком продуктивная. Меньше детей - но по-прежнему картина огромных серых машин, купающихся в свете змееподобных ламп.

Но детская оказалась совсем иной.

Просторная комната, куда привела его Галиана, была почти болезненно яркой и веселой - детская фантазия, воплощенная в приятных формах и основных цветах. Стены и потолок представляли собой голографическое изображение неба: бесконечный голубой простор и груды снежно-белых облаков. Пол был сделан в виде волнистого ковра синтетической травы, с холмами и лугами. Здесь имелись и цветочные клумбы, и леса карликовых деревьев. Присутствовали и животные-роботы: сказочные птицы и кролики, слегка антропоморфные, чтобы обмануть Клавэйна. Они походили на зверей из детских книжек - большеглазые и счастливые. В траве валялись игрушки.

Здесь были дети. Примерно тридцать-сорок человек, в возрасте от нескольких месяцев до шести-семи стандартных лет. Некоторые копошились среди кроликов; другие дети, постарше, собирались около древесных пней, верхушки которых мигали быстро сменявшимися картинками, Освещая лица зрителей. Они разговаривали, смеялись или пели. Среди детей ползали на коленях взрослые Объединенные; Клавэйн насчитал их полдюжины. При взгляде на одежду детей, сделанную из окрашенных в кричащие цвета тканей с орнаментальными узорами, болели глаза. Взрослые двигались среди них, словно вороны. Но дети, казалось, чувствовали себя беззаботно в их обществе.

- Это не похоже на то, что вы ожидали, верно?

- Нет… совсем не похоже. - Лгать не имело смысла. - Мы считали, что вы выращиваете детей в упрощенной версии механической мастерской, в которой вы обитаете.

- В самом начале дело обстояло более или менее так.- Тон Галианы едва заметно изменился. - Вы знаете, почему шимпанзе не обладают разумом в отличие от людей?

Клавэйн моргнул, не сразу уловив, к чему она ведет.

- Понятия не имею, может быть, их мозг меньше?

- Да, но мозг дельфина больше человеческого мозга, а дельфины едва ли смышленее собак.

Галиана остановилась у ближайшего свободного пня. Клавэйн не заметил, чтобы она что-то сделала, но на срезе пня возникло изображение мозга млекопитающего, и Галиана принялась водить по нему пальцем, указывая на нужные участки:

- Важен не столько общий объем мозга, сколько процесс его развития. Разница в массе мозга новорожденного шимпанзе и взрослой особи составляет всего около двадцати процентов. К тому времени, как шимпанзе появляется на свет и начинает получать информацию из внешнего мира, мозг его практически теряет пластичность. Точно так же дельфины рождаются с почти полным набором моделей взрослого поведения. Человеческий мозг, напротив, продолжает расти в течение всех лет обучения. Мы обратили эти сведения себе на пользу. Если для формирования интеллекта так важны данные, полученные до рождения, мы решили, что, возможно, нам удастся повысить его уровень путем вмешательства на ранних стадиях развития мозга.

- В утробе матери?

- Да.

Теперь на пне появилось изображение человеческого эмбриона - от начала цикла деления клеток до формирования едва заметных складок рудиментарного спинного нерва и утолщения на нем - крошечного мозга. В нем кишели мириады внутриклеточных машин, заполняя зарождающуюся нервную систему. Затем развитие эмбриона резко рванулось вперед, и вот уже Клавэйн смотрел на нерожденное человеческое дитя.

- Что произошло?

- Мы совершили ужасную ошибку, - ответила Галиана. - Вместо того чтобы ускорить нормальное развитие нервной системы, мы причинили ей сильный ущерб. Все кончилось тем, что дети выросли умственно отсталыми, но обладали некими сверхъестественными способностями.

Клавэйн огляделся:

- И тогда вы позволили остальным детям развиваться нормально?

- Более или менее. Разумеется, у нас нет семей, но опять же существует множество человеческих обществ и обществ приматов, в которых коллектив играет большую роль в развитии ребенка, чем семья. Пока мы не обнаружили никаких патологий.

Клавэйн наблюдал, как одного из старших детей уводят из комнаты-лужайки через дверь в небе. Когда взрослый подошел к двери, ребенок остановился, упираясь, хотя взрослый мягко увлекал его за собой. Ребенок на миг оглянулся, затем последовал за своим спутником.

- Куда идет этот ребенок?

- На следующую стадию развития.

Клавэйн размышлял, позволят ли ему наблюдать, как ребенок переходит на новую ступень. Вряд ли, решил он, если не существует программы ускоренного обучения как можно более значительного числа детей. Пока он раздумывал об этом, Галиана провела его в другую часть детской. Хотя эта комната была меньше по размеру и более строгой, все же здесь было больше красок, чем в любом другом месте гнезда, которые он видел до зеленой комнаты. Стены украшала мозаика тесно переплетающихся орнаментов, среди них кишели движущиеся изображения и быстро мелькающий текст. Клавэйн заметил стадо зебр, скачущих через ядро нейтронной звезды. В другом месте осьминог выпускал струю чернил в лицо какому-то диктатору XX века. Экраны росли из пола, словно японские бумажные ширмы, и были переполнены информацией. Дети - в возрасте до одинна-дцати-двенадцати лет - небольшими группами сидели у экранов на мягких черных сиденьях в форме поганок и что-то обсуждали. Вокруг были разбросаны музыкальные инструменты: голографические клавесины, воздушные гитары. Некоторые дети, с серыми повязками на глазах, тыкали пальцами в какие-то абстрактные конструкции, исследуя глубины математического пространства, населенные драконами. Клавэйн увидел, чем они манипулируют на плоских экранах, и сердце у него сжалось.

- Они почти на месте, - сказал он. - Машины еще не внутри их мозга, но скоро проникнут туда. Когда это произойдет?

- Скоро, очень скоро.

- Вы спешите, верно? Пытаетесь сделать Объединенными как можно больше детей. Что у вас на уме?

- Что-то… произошло, вот и все. Вы прибыли или вовремя, или очень некстати, это зависит от вашей точки зрения.

И прежде чем он успел спросить ее, что это значит, Галиана добавила:

- Клавэйн, я хочу, чтобы вы кое с кем познакомились.

- С кем?

- Этот человек очень дорог нам.

Она провела его через ряд дверей, защищенных от детей, и наконец они оказались в маленькой круглой комнате. Стены были серыми, с прожилками; комната выглядела спокойной по сравнению с тем, что ему довелось только что видеть. В центре комнаты, на полу, скрестив ноги, сидел ребенок. Клавэйн оценил возраст девочки в десять стандартных лет, может быть чуть больше. Но она никак не отреагировала на появление Клавэйна - взрослый, даже ребенок, будь он нормальным, проявил бы хоть какую-то реакцию. Она просто продолжала делать то, что делала, когда они вошли, словно их и не было вовсе. Чем она занималась, было неясно. Она медленно, сосредоточенно двигала руками перед собой, словно играя на голографическом клавесине или представляя призрачный кукольный спектакль. Время от времени она поворачивалась в другую сторону и продолжала выполнять те же движения.

- Ее зовут Фелка, - сказала Галиана.

- Здравствуй, Фелка… - Он подождал, но ответа не было. - Я вижу, с ней что-то не в порядке.

- Она одна из тех умственно неполноценных детей. Фелка развивалась с машинами в мозгу. Как раз после ее рождения мы поняли свою ошибку.

Что-то во внешности Фелки встревожило Клавэйна. Возможно, то, что она продолжала свое бессмысленное занятие, поглощенная деятельностью, которой она, видимо, придавала величайшее значение, но которая явно не имела никакого смысла для разумного человека.

- Мне кажется, она нас не замечает.

- Она сильно отличается от всех нас, - пояснила Галиана. - Ее не интересуют другие человеческие существа.

У нее агнозия на лица - она не способна отличить одного человека от другого. Мы все кажемся ей одинаковыми. Вы можете представить себе нечто более странное?

Он попытался, но безуспешно. Жизнь, с точки зрения Фелки, была, должно быть, каким-то кошмаром - ее окружали сплошные клоны, внутреннюю жизнь которых она не могла постичь. Неудивительно, что она так увлеклась своей игрой.

- А почему она так важна для вас? - спросил Клавэйн, не слишком желая получить ответ.

- Она спасает нас от гибели, - сказала Галиана.

Разумеется, он спросил Галиану, что она имеет в виду. Но она лишь сказала, что он еще не готов увидеть ответ.

- А что именно требуется от меня для того, чтобы понять его?

- Простая процедура.

О да, это он хорошо понял. Всего только согласиться на установку нескольких имплантатов в определенные части мозга, и он постигнет истину. Вежливо, изо всех сил стараясь скрыть неприязнь, Клавэйн отказался. К счастью, Галиана не настаивала, так как наступило время встречи, которую ему обещали и ради которой он прибыл на Марс.

Он наблюдал, как группа обитателей гнезда цепочкой входит в конференц-зал. Галиана была их лидером, поскольку она основала здесь лабораторию, где начался эксперимент, и ей оказывали уважение как старшей. Она также явно лучше всех подходила, чтобы представлять их интересы. Все они имели специальные знания, которые нельзя было легко разделить между сообществом Объединенных; это сильно отличалось от общества похожих друг на друга клонов с общим сознанием, которое фигурировало в пропаганде Коалиции. Если гнездо в чем-то и походило на колонию муравьев, то это была колония, в которой каждый муравей играл особую роль, предназначенную только ему. Конечно, отдельному человеку нельзя было неограниченно вверять умение, важное для гнезда, - это была бы опасная крайность, - но тем не менее отдельные личности не полностью сливались с коллективным сознанием.

Должно быть, конференц-зал был построен в те дни, когда гнездо выполняло роль исследовательской станции, или даже раньше, в начале XXII века, когда здесь располагалось нечто вроде базы горняков. Он был слишком велик для этой непреклонной горстки Объединенных, которые собрались вокруг главного стола. На экранах вокруг стола мелькали тактические данные о наращивании ударных сил вокруг зоны строгого режима на Марсе, возможные траектории высадки наземных войск.

- Невил Клавэйн, - представила гостя Галиана. Все заняли свои места. - Мне жаль, что с нами нет Сандры Вой. Мы все скорбим о ней. Но возможно, после этого ужасного несчастья мы сможем найти общий язык. Невил, прежде чем прилететь сюда, вы сообщили нам, что у вас имеется проект мирного разрешения кризиса.

- Действительно, хотелось бы его услышать, - отчетливо пробормотал один из присутствующих.

У Клавэйна пересохло в горле. С точки зрения дипломатии он очутился среди зыбучих песков.

- Мое предложение касается Фобоса…

- Продолжайте.

- Я получил там ранения, - сказал он. - Очень серьезные. Наша попытка очистить его от червей провалилась, и я потерял несколько хороших друзей. Теперь у меня имеется личный счет к червям. Но я принял бы любую помощь, чтобы справиться с ними.

Прежде чем ответить, Галиана быстро оглядела своих соратников:

- Вы предлагаете совместную операцию?

- Это может сработать.

- Да… - На мгновение Галиана, казалось, растерялась. - Думаю, что это может быть выходом из тупика. Мы тоже потерпели неудачу в борьбе с червями - а заграждение помешало нам попытаться еще раз. - И снова она впала в задумчивость. - Но кто получит реальную выгоду от очистки Фобоса? Мы по-прежнему будем заперты здесь.

Клавэйн наклонился вперед:

- Я думаю, что именно совместные боевые действия могут привести к ослаблению заградительных мер. Но для меня это не главное. Подумайте об угрозе со стороны червей.

- Угрозе? Клавэйн кивнул:

- Возможно, вы этого не заметили. - Он снова наклонился, положив локти на стол. - Мы озабочены присутствием на Фобосе червей. Они начали изменять орбиту спутника. В настоящее время сдвиг едва заметен, но он достаточно велик, чтобы понять: это не случайность.

Галиана на миг отвела взгляд, словно взвешивая «за» и «против», затем произнесла:

- Нам это известно, но мы считали, что вы не можете этого знать.

Благодарность?

Он полагал, что деятельность червей не ускользнет от внимания Галианы.

- Мы наблюдали странное поведение и в других колониях червей по всей системе - вещи, которые выглядят как проявление рассудка, - но ничего целенаправленного. Должно быть, у этой партии существует какая-то подпрограмма, о существовании которой мы не догадывались. У вас есть предположения относительно того, что они затевают?

И снова последовало короткое молчание, словно она обсуждала со своими соратниками правильный ответ. Затем Галиана кивнула в сторону мужчины, сидящего напротив нее; Клавэйн подумал, что жест предназначался исключительно для удобства гостя. У мужчины были волнистые черные волосы, гладкое, безмятежное лицо, как и у Галианы, симметричными чертами он походил на нее.

- Это Ремонтуар, - сказала Галиана. - Он наш специалист по ситуации на Фобосе.

Ремонтуар вежливо кивнул.

- На ваш вопрос могу ответить, что у нас в настоящее время нет четкой теории относительно того, что они делают, но мы знаем одно: они увеличивают апоцентр орбиты спутника.

Клавэйн знал, что апоцентром называется марсианский эквивалент апогея для объекта, вращающегося вокруг Земли, - наиболее удаленная точка эллиптической орбиты.

Ремонтуар продолжал неестественно спокойным голосом, словно отец, читающий книгу ребенку:

- На самом деле нормальная орбита Фобоса находится внутри предела Роша1 для гравитационно связанного спутника; Фобос порождает на Марсе приливные силы2, но из-за трения эти приливы немного отстают от Фобоса. Поэтому Фобос медленно приближается к Марсу по спирали, со скоростью примерно два метра в сто лет. Через несколько десятков миллионов лет то, что останется от спутника, врежется в Марс.

- И вы думаете, что черви увеличивают радиус орбиты, чтобы избежать катастрофы, грозящей им в таком отдаленном будущем?

- Не знаю, - ответил Ремонтуар. - Я предполагаю, что изменения орбиты могут также происходить в результате какой-то менее значительной активности червей.

- Согласен, - сказал Клавэйн. - Но опасность остается. Если черви в состоянии увеличить радиус орбиты спутника - даже непреднамеренно, - то можно предположить, что они в состоянии также уменьшить его перицентр. Они могут сбросить Фобос на ваше гнездо. Неужели это не пугает вас настолько, чтобы рассмотреть возможность союза с Коалицией?

Галиана уперла кончики пальцев в лоб; у людей этот жест служил признаком сосредоточенного размышления, и даже пребывание в среде Объединенных не смогло уничтожить его. Клавэйн почти чувствовал, как в комнате образуется паутина мыслей: призрачные нити узнавания протянулись между всеми Объединенными, сидящими за столом, и куда-то прочь, к другим жителям гнезда.

- Команда победителей, вот в чем ваша мысль?

- Это наверняка лучше, чем война, - заметил Клавэйн. - Вы согласны?

Галиана, наверное, собралась ответить, но в этот момент на лице ее отразилось беспокойство. Клавэйн увидел, как всех остальных практически мгновенно захлестнула волна тревоги. Что-то подсказало ему, что волнение не имело отношения к его предложению.

Половина дисплеев, окружающих стол, автоматически переключилась на другой канал. Лицо, на которое смотрел Клавэйн, сильно походило на его собственное, если не считать того, что у человека на экране не хватало одного глаза. Это был его брат. Изображение Уоррена перекрывали официальные эмблемы Коалиции и дюжины межпланетных информационных картелей.

Он как раз говорил что-то.

- …выразить свое потрясение, - произнес Уоррен. - Или, если на то пошло, свой гнев. Они убили не просто исключительно ценного сотрудника и опытного члена моей команды. Они убили моего брата.

Клавэйн ощутил смертельный холод:

- Что это такое?

- Прямой эфир с Деймоса,- выдохнула Галиана. - Это передается по всем сетям, даже в поселения за пределами Плутона.

- Их действия - пример отвратительного предательства, - продолжал Уоррен. - Это не что иное, как намеренное хладнокровное убийство мирных представителей.

Лицо Уоррена сменил видеоклип. Видимо, изображение было получено с Деймоса или одного из заградительных спутников. Был виден шаттл Клавэйна, валяющийся в пыли неподалеку от стены. Клавэйн смотрел, как Уроборос крушит шаттл, затем изображение укрупнилось, и стали видны фигуры его и Вой, спасающиеся бегством к гнезду. Уроборос напал на Вой. Но на этот раз веревочной лестницы для Клавэйна не было. Вместо этого он увидел, как со стороны Стены к нему несутся смертоносные лучи, сбивают его с ног. Получив ужасные раны, он попытался подняться, прополз несколько дюймов к своим мучителям, но червь уже догнал его.

Он смотрел, как его едят.

На экране снова возник Уоррен:

- Черви вокруг гнезда - это ловушка Объединенных. Смерть моего брата была запланирована за несколько дней - а может быть, за несколько недель - до его прибытия. - Его холодное лицо излучало воинственность. -

На подобные действия мы можем ответить только одним, и Объединенные отлично понимают это. Уже несколько месяцев они провоцируют нас на силовые меры. - Он помолчал, затем кивнул невидимым зрителям. - Что же, теперь они получат то, чего добивались. Наш ответный удар уже начался.

- О боже, нет! - застонал Клавэйн, но подтверждение этих слов уже поступило: все дисплеи вокруг стола передавали изображение флота Коалиции, несущегося к Марсу.

- Думаю, это война, - заключила Галиана.

Объединенные бросились на крышу гнезда, занимая оборонительные позиции вокруг куполов и на краю стены. Большая часть их была вооружена такими же ружьями, которыми они пользовались против Уроборосов. Несколько человек устанавливали автоматические пушки на треногах. Двое тащили на позицию огромные оборонительные орудия. По большей части это были излишки военной промышленности. Пятнадцать лет назад, чтобы избежать уничтожения, Объединенные использовали оружие ужасной разрушительной силы, но орудия, пригодные для сражений между кораблями, были попросту слишком мощными в ближнем бою. Теперь они пользовались менее разрушительным оружием, годным для примитивного сражения, и Клавэйн знал, что против атаки, разработанной Уорреном, вооружение Объединенных беспомощно. Они могут задержать атаку, но не более того.

Галиана дала Клавэйну новую дыхательную маску, заставила его надеть легкий камуфляжный бронированный костюм и насильно вручила ему небольшое ружье. Держать ружье было непривычно; он не думал, что ему снова придется взять в руки оружие. Единственным оправданием ему служило то, что он собирался воспользоваться им против солдат своего брата - против своих людей.

Способен ли он на это?

Было очевидно, что Уоррен предал его; он наверняка знал о червях, окружающих гнездо. Так что его брат способен не только на презрение, но и на предательское убийство. Впервые Клавэйн почувствовал настоящую ненависть к Уоррену. Он, должно быть, надеялся, что черви полностью уничтожат шаттл и заодно прикончат Клавэйна и Вой.

И наверное, ему больно было видеть, как Клавэйн взобрался на Стену… и еще больнее слышать, как он рассказывает о трагедии. Но в основном план Уоррена не пострадал. Дипломатический канал между гнездом и Деймосом был секретным - даже Демаршисты не могли бы сразу получить к нему доступ. Так что о вызове Клавэйна с Марса можно было просто забыть; изображение, полученное со спутника-шпиона, было подкорректировано, и создалось впечатление, что он не добрался до Стены… что его предали Объединенные. Демаршисты со временем обязательно обнаружат обман… но, если план Уоррена сработает, задолго до этого они будут вовлечены в войну. А только это, понимал Клавэйн, и требовалось Уоррену.

Два брата, думал Клавэйн. Во многом такие разные. Когда-то оба участвовали в войне, но Клавэйн, словно ветреный возлюбленный, устал от ее лавров. Его даже не так серьезно ранили, как Уоррена… и возможно, дело было также и в этом. Уоррену требовалась новая война, чтобы отомстить за то, что у него отняли.

Клавэйн одновременно презирал и жалел его.

Он поискал предохранитель. Изучив винтовку внимательнее, он понял, что она не так уж сильно отличается от тех, которыми он пользовался во время войны. Цифры на дисплее показывали, что аммиачная ячейка полностью заряжена.

Он посмотрел на небо.

Атакующие корабли вошли в атмосферу Марса над Стеной, под прямым углом; пятьсот шаровых молний, визжа, неслись к гнезду. При вхождении в атмосферу на большинстве кораблей выгорело некоторое количество удаляемой брони; несколько кораблей, летевших слишком быстро, сгорело. Клавэйн прекрасно знал, что происходит; он годами изучал возможные сценарии атаки, в память ему неизгладимо врезались цифры потерь.

Оборонительные орудия уже вступили в бой, зафиксировав плазменные следы, расцветающие в небе, вращались, ища крошечные огненные искорки, рассчитывая индексы рефракции для лазеров и выплевывая в небо смерть. Невезучие корабли превращались в белые вспышки, режущие глаз, и рассыпались миллионами гаснущих искр. Дюжина - затем еще дюжина. Прежде чем орудия потеряли возможность ловить цели, они сбили примерно пятьдесят кораблей. Это было слишком мало. По разработкам атак Клавэйн помнил, что из этой волны после вхождения в атмосферу и обстрела Объединенных должны выжить по меньшей мере четыреста кораблей.

Что бы ни предпринимала Галиана, теперь это не имело значения.

Его снова поразил этот парадокс. Галиане были доступны те же соображения. Она с самого начала не могла не понимать, что ее провокации приведут к атаке, которую она никогда не сможет отразить.

К атаке, которая приведет к уничтожению гнезда.

Уцелевшие корабли теперь выравнивались, начиная длинные низкие виражи, неслись на гнездо со всех сторон. Солдаты, упакованные внутри, сейчас подвергались тяжелым перегрузкам… но они были к этому готовы: в их сердечно-сосудистую систему были встроены имплантаты единственного разрешенного Коалицией типа.

Первые корабли приблизились на сверхзвуковой скорости, описывая дуги. Повсюду черви пытались схватить их в воздухе, но роботы были слишком медлительными, чтобы поймать десантные корабли. Люди Галианы заняли позиции у пушек и изо всех сил старались отогнать врага. Клавэйн сжал ружье, но пока не стрелял. Лучше поберечь заряд до того момента, когда появится верная цель.

Первые корабли наверху сделали поворот на сто восемьдесят градусов, направив носы в самоубийственном броске прямо на гнездо. Затем они распались, и показались падающие пилоты в луковицеобразных скафандрах. Непосредственно перед падением вокруг каждого пилота возник черный баллон, поглощающий удар, и солдаты стали похожи на ягоды черники, катившиеся по гнезду; но баллоны спустились так же быстро, и пилоты уже стояли на земле. К этому моменту у каждого пилота - теперь они превратились в солдат - имелась прекрасная смоделированная компьютером карта всех уголков гнезда; позиции врага изображались в реальном времени по данным со спутников.

Клавэйн спрятался за купол, прежде чем ближайший солдат поймал его в прицел. Теперь начинался бой с огнестрельным оружием. Ему пришлось оставить это людям Галианы - они сражались как дьяволы. И они были организованы не хуже нападающих. Но их оружие и обмундирование просто не подходили для этого сражения. Камуфляж был по-настоящему эффективен против единичного врага или против массы врагов, движущихся в одном направлении. Но теперь, когда их окружали солдаты Коалиции, костюм Клавэйна буквально обезумел, пытаясь стать сразу нескольких цветов, словно хамелеон в комнате с зеркальными стенами.

Небо приобрело странный, темно-пурпурный цвет. Над гнездом распространялся фиолетовый туман. Галиана применила какой-то тип химической дымовой завесы, непроницаемый для инфракрасных и видимых лучей, решил Клавэйн. Она скроет гнездо от спутников-шпионов и, должно быть, прилипает только к вражескому камуфляжу. Этого Уоррен не предвидел. Галиана получила небольшое преимущество.

Из тумана выступил солдат, темное дуло ружья было направлено на Клавэйна. Его камуфляжный костюм покрывали круглые ярко-лиловые пятна, мешавшие маскировке. Человек выстрелил, но заряд пропал зря - костюм спас Клавэйна. Он ответил тем же, и его соотечественник упал. Он подумал: технически то, что он сейчас сделал,- не предательство. Пока еще нет. Все, что он совершил, он совершил в целях самозащиты.

Человек был ранен, но еще не умер. Клавэйн пробрался сквозь пурпурную завесу и опустился на колени рядом с солдатом. Он старался не смотреть на рану.

- Вы меня слышите? - спросил он.

Раненый не ответил, но Клавэйну показалось, что он увидел движение губ за щитком, скрывающим лицо. Это был еще ребенок - едва ли он помнил последнюю войну.

- Вы должны узнать кое-что, - продолжал Клавэйн. - Вы понимаете, кто я?

Он подумал, можно ли узнать его в дыхательной маске. Затем что-то заставило его бросить эту затею. Он может сказать этому человеку, что он - Невил Клавэйн, но чего он этим добьется? Через несколько минут, может быть, секунд солдат умрет. Никакой пользы не будет оттого, что он узнает о лжи, из-за которой его повели в атаку, о том, что он пожертвовал своей жизнью ради неправого дела. Вселенная может обойтись без подобной жестокости.

- Все в порядке, - сказал Клавэйн, отворачиваясь от своей жертвы.

Затем он направился к центру гнезда, взглянуть, кого еще можно убить, до того как превосходящие своей численностью враги прикончат его.

Но этого не случилось.

- Вам всегда везло, - произнесла Галиана, склоняясь над ним.

Они снова находились где-то под землей - глубоко в недрах гнезда. Судя по виду, это был медицинский отсек. Клавэйн лежал на кровати, полностью одетый, не хватало только внешнего слоя камуфляжного костюма. Комната с серыми стенами имела форму чайника и была опоясана круглым балконом.

- Что произошло?

- Вас ранили в голову, но вы будете жить. Он попытался сформулировать нужный вопрос:

- А как атака Уоррена?

- Мы отразили три волны. Разумеется, понесли тяжелые потери.

По окружности балкона стояло примерно тридцать серых коек, немного углубленных в ниши, набитые серым медицинским оборудованием. Все они были заняты. В этой комнате находилось больше Объединенных, чем Клавэйн до сих пор видел за один раз. Некоторые из них, казалось, были на пороге смерти.

Клавэйн поднял руку и осторожно ощупал голову. На спутавшихся волосах засохло немного крови; тело несколько онемело, но могло быть гораздо хуже. Он чувствовал себя нормально: ни провалов в памяти, ни афазии. Когда он попытался встать с кровати, тело послушалось его, лишь слегка закружилась голова.

- Уоррен не остановится на трех волнах, Галиана.

- Я знаю. - Она помолчала. - Мы знаем, что будут еще.

Подойдя к перилам, ограждающим балкон, он взглянул вниз. Он ожидал увидеть какие-нибудь громадные непонятные медицинские приспособления, но в центре комнаты зияла пустая яма с гладкими серыми стенами. Он содрогнулся. Воздух здесь был холоднее, чем в других виденных им частях гнезда, стоял резкий больничный запах, напомнивший ему о госпитале для выздоравливающих на Деймосе. Но еще сильнее он вздрогнул, когда увидел, что некоторые из раненых - из мертвых - были едва старше тех детей, которых он посетил несколько часов назад. Возможно, здесь были и те дети, мобилизованные прямо из детской, вооруженные боевыми навыками при помощи своих новых имплантатов.

- Что вы собираетесь предпринять? Вы же знаете, что не можете победить. Уоррен в этих трех атаках потерял ничтожную часть своих сил. А здесь все выглядит так, словно погибла половина гнезда.

- Дело обстоит намного хуже, - призналась Галиана.

- Что вы имеете в виду?

- Вы еще не совсем готовы. Но я могу показать вам это через минуту.

Он почувствовал, что леденеет.

- Что значит - не совсем готов? Галиана взглянула ему прямо в глаза:

- Вы получили серьезное ранение в голову, Клавэйн. Сама рана была невелика, но внутреннее кровотечение… Если бы мы не вмешались, вы бы погибли. - Прежде чем он успел задать неизбежный вопрос, она ответила на него сама: - Мы сделали вам небольшую инъекцию медицинских машин в мозг. Они легко устранили повреждения. Но мы предусмотрительно позволили им расти.

- Вы поместили мне в мозг репликаторы?

- Не стоит так пугаться. Они уже растут - распространяются и устанавливают взаимодействие с уже существующими нервными схемами, но они занимают лишь ничтожную часть всей глиальной массы, всего несколько кубических миллиметров во всем вашем мозгу.

«А вдруг это блеф?» - подумал Клавэйн.

- Я ничего не чувствую.

- И не должны - почувствуете примерно через минуту. - Она указала на пустую яму в центре комнаты. - Станьте там и посмотрите вперед.

- Там ничего нет.

Но не успел он произнести эти слова, как понял, что ошибся. В яме что-то было. Моргнув, он отвел взгляд, но, посмотрев опять в яму, снова увидел этот предмет - сначала призрачный, молочно-белый, он с каждой секундой становился ярче, принимал четкие очертания. Это была трехмерная структура, сложная, как клубок белковой молекулы. Переплетение петель и связок, узлов и туннелей, встроенное в призрачную красную матрицу.

Внезапно он понял, что перед ним: это была карта гнезда, уходящего глубоко в недра Марса. Как и подозревала Коалиция, база стала гораздо больше, она расширилась и уходила в землю глубже, чем можно было себе представить. Клавэйн попытался запечатлеть в памяти хотя бы часть увиденного - рефлекс собирания информации оказался сильнее осознания того, что он никогда уже не увидит Деймос.

- Нанниты в мозгу установили связь с вашей зрительной корой, - объяснила Галиана. - Это первый шаг на пути к Всеобщему Просветлению. Теперь вы можете видеть созданные компьютером образы, закодированные полями, через которые мы движемся, по крайней мере большую часть их.

- Скажите мне, что вы не планировали это, Галиана. Скажите, что вы не намеревались при первой возможности запихнуть мне в голову нанниты.

- Нет, я не собиралась этого делать. Но я не могла позволить вашим фобиям помешать мне спасти вашу жизнь.

Изображение усложнялось. В туннелях появились светящиеся точки, некоторые медленно двигались по лабиринту.

- Что это?

- Вы видите местонахождение Объединенных, - ответила Галиана. - Нас здесь так же много, как вы представляли себе?

Клавэйн насчитал во всем комплексе не более семидесяти огоньков. Он поискал скопление, изображающее комнату, в которой находился. Вот она: двадцать ярких точек, среди них одна более тусклая. Это он сам, разумеется. На верхнем этаже гнезда было всего несколько человек; либо во время атаки обрушилась половина туннелей, либо Галиана сама приказала завалить их.

- А где все остальные? Где дети?

- Большинство из них погибли. - Она помолчала. - Вы были правы, предполагая, что мы торопились приобщить их к Всеобщему Просветлению, Клавэйн.

- Зачем?

- Потому что это единственный выход отсюда.

Изображение вновь приняло иной вид. Теперь все огоньки были связаны между собой мерцающей нитью. Структура сети постоянно менялась, словно картинка в калейдоскопе. Время от времени - это происходило слишком быстро, чтобы Клавэйн мог быть уверенным, - образовывалось нечто вроде неуловимого симметричного геометрического узора, затем узор растворялся в мерцающем хаосе изменчивой структуры. Он присмотрелся к узелку, обозначавшему Га-лиану, и увидел, что, даже разговаривая с ним, она поддерживала постоянную связь с остальными жителями гнезда.

Затем в центре изображения появилось нечто очень яркое, похожее на крошечную звезду, и по сравнению с ней мерцающая сетка стала бледной, почти невидимой.

- Сейчас сетка стала всеобщей, - сказала Галиана. - Яркий свет символизирует ее единство - единство во Всеобщем Просветлении. Смотрите.

Он стал смотреть. От яркого свечения - самого прекрасного и манящего, что доводилось когда-либо видеть Клавэйну, - исходил луч в направлении одинокого огонька, который изображал его самого. Луч пробивался сквозь матрицу, приближаясь с каждой секундой.

- Новые структуры в вашем мозгу почти закончили развиваться, - объяснила Галиана. - Когда луч прикоснется к вам, вы вступите в частичную интеграцию со всеми нами. Приготовьтесь, Невил.

В ее словах не было необходимости. Свет подбирался все ближе и ближе к его огоньку, и Клавэйн стиснул перила взмокшими ладонями.

- Я должен возненавидеть вас за это, - сказал Клавэйн.

- Почему же не возненавидите? Ненависть всегда самый легкий путь.

- Потому что…

Потому что теперь это не имело значения. Его прежняя жизнь осталась позади. Он протянул руки к Галиане - ему нужно было за что-то ухватиться, защититься от надвигающегося удара. Галиана сжала его руку, и мгновение спустя он познал Всеобщее Просветление. Ощущение было потрясающим - не болезненным, не страшным, но совершенно новым. Он буквально начал думать иначе, чем думал несколько микросекунд назад.

Потом, когда Клавэйн пытался мысленно описать происшедшее, он понял, что слова не годятся для этого. И неудивительно: в процессе эволюции язык приспособился передавать многие понятия, но не такие, как переход от индивидуальности к части сетки, состоящей из множества личностей. Но если он не был способен передать суть происшедшего, то он, по крайней мере, мог изобразить его с помощью метафоры. Словно он стоял на берегу океана и гигантская волна накрыла его. Какое-то время он пытался добраться до поверхности, пытался не наглотаться воды. Но поверхности не было. Океан, поглотивший его, простирался бесконечно во всех направлениях. Ему оставалось лишь подчиниться. Но шли минуты, и это пугающее, незнакомое превращалось в нечто приемлемое; ему начинало даже казаться, что оно успокаивает. Уже тогда он понял, что это лишь тень тех ощущений, которые переживает Галиана в каждое мгновение своей жизни.

- Все в порядке, - сказала Галиана. - Пока достаточно.

Волна Всеобщего Просветления отступила, словно тускнеющее изображение божества. У Клавэйна остались лишь чувственные ощущения; больше не было прямой связи с остальными. Его сознание сокрушительно быстро вернулось к нормальному состоянию.

- Вы в порядке, Невил?

- Да… - У него пересохло в горле. - Думаю, что да.

- Оглянитесь.

Он огляделся по сторонам.

Комната совершенно изменилась. Изменились и все присутствующие.

Преодолевая головокружение, Клавэйн вышел на свет. Прежде серые, стены были испещрены манящими узорами, словно мрачная чаща внезапно превратилась в заколдованный лес из сказки. В воздухе, будто вуали, висели данные: схемы, диаграммы, - цифры роились вокруг коек раненых, тая в пространстве, словно фантастические, хрупкие неоновые скульптуры. Когда он двинулся навстречу рисункам, те, словно в насмешку, разбежались от него, подобно косякам сверкающих рыб. Иногда казалось, что они поют; иногда нос его щекотали наполовину знакомые запахи.

- Теперь вы можете воспринимать эти вещи, - заметила Галиана. - Но они не многое скажут вам. Для этого вам нужно или несколько лет учиться, или встроить в мозг более мощные нанниты, которые создают когнитивные уровни. Мы читаем все это почти подсознательно.

Теперь Галиана была одета иначе. Он по-прежнему смутно различал очертания ее серого комбинезона, но вокруг него волновались клубки света, развертываясь по краям в цепочки чисел логики Буля1. В ее волосах, словно ангелы, плясали рисунки. Он видел едва заметную паутину мыслей, связывающую ее с другими Объединенными.

Галиана сияла нечеловеческой красотой.

- Вы сказали, что дело обстоит намного хуже, - произнес Клавэйн. - Теперь вы готовы показать мне?

Она снова отвела его к Фелке. Они миновали покинутые детские комнаты, единственными обитателями которых теперь стали механические зверюшки. Фелка осталась в детской одна.

В прошлый раз Клавэйн испытал потрясение при виде Фелки, но причины этого он не мог бы назвать. Было что-то такое в целеустремленности, проявлявшейся в ее действиях, выполнявшейся с нечеловеческой сосредоточенностью, словно судьба Вселенной зависела от исхода ее игры. Со времени его посещения ни Фелка, ни комната не изменились. Обстановка была такой же строгой, даже угнетающей. Девочка выглядела по-прежнему. По всему казалось, что они покинули ее лишь мгновение назад; словно начало войны и нападения на гнездо - битва, в которой лишь наступила передышка, - были выдумками из чужого кошмарного сна; ничто не могло отвлечь Фелку от ее занятия.

И это занятие повергло Клавэйна в благоговейный ужас.

Раньше он видел, что она делает перед собой странные жесты. Теперь имплантаты в его голове позволяли ему разглядеть, какую цель она преследует. Вокруг Фелки, окружая ее, словно баррикада, высилась призрачная копия Великой Стены.

Она что-то делала со Стеной.

Клавэйн понял, что это не точное изображение. Стена казалась гораздо выше, чем в действительности. А поверхность ее была не невидимой мембраной, как у настоящей Стены, но походила на травленое стекло. На поверхности были вытравлены филигранные линии и узлы, становившиеся все меньше и меньше, наконец они превращались в неясные очертания, которые не мог различить глаз. Стена колебалась и изменяла цвет, и теперь Клавэйн видел, что Фелка реагировала на эти изменения с пугающей быстротой. Казалось, цветовые изменения предупреждали о какой-то опасности, угрожавшей части Стены, и, прикасаясь к ним, действуя при помощи какого-то тактильного кода, Фелка могла изменять узоры, блокируя и нейтрализуя опасность, прежде чем та успевала распространиться.

- Я не понимаю, - произнес Клавэйн. - Я думал, что мы разрушили Стену, полностью уничтожили ее системы.

- Нет, - возразила Галиана. - Вы лишь нанесли ей некоторый ущерб. Остановили ее рост, лишили ее возможности корректно ликвидировать повреждения… но на самом деле вы не убили ее.

Клавэйн понял, что Сандра Вой догадывалась об этом. Она удивлялась, как Стена могла прожить так долго.

Галиана рассказала ему все остальное - как им удалось пятнадцать лет назад установить связь гнезда со Стеной при помощи оптических кабелей, проложенных глубоко под занятой червями зоной.

- Мы приостановили разрушение Стены при помощи программ, выполняемых простейшими машинами, - говорила она. - Но когда родилась Фелка, мы обнаружили, что она может справиться с задачей не хуже компьютеров, в каком-то смысле даже эффективнее. В сущности, казалось, что от этого ей становилось лучше. Словно в Стене она нашла… - Галиана смолкла. - Я хотела сказать - нашла друга.

- И почему же не сказали?

- Потому что Стена - это просто машина. А это значит, что если Фелка имеет с ней что-то общее… кто же тогда она сама?

- Одинокий ребенок, вот кто. - Клавэйн наблюдал за движениями девочки. - Мне кажется, она двигается быстрее, чем раньше. Это возможно?

- Я сказала вам, что дело обстоит хуже, чем прежде. Ей приходится работать напряженнее, чтобы удержать Стену от разрушения.

- Должно быть, Уоррен задел ее, - предположил Клавэйн. - Возможность разрушения Стены всегда фигурировала в наших планах новой войны как случайное обстоятельство. Но я не думал, что это произойдет так скоро. - Он снова посмотрел на Фелку. Может быть, ему показалось, но она ускорила движения с того момента, как они вошли в комнату. - Как вы думаете, долго еще она сможет держаться?

- Не слишком, - ответила Галиана. - Откровенно говоря, я думаю, что она уже потерпела поражение.

Это была правда. Взглянув пристальнее на призрачную Стену, Клавэйн заметил, что верхний край ее не был больше, как прежде, математически строгим кольцом; там появились дюжины крошечных дыр с зазубренными краями, которые все расширялись. Фелка обращала все больше внимания на эти щели в Стене; она приказывала структуре Стены отводить энергию и строительные материалы к этим критическим точкам. Когда Клавэйн представлял себе, какими процессами управляет на расстоянии Фелка, ему становилось страшно. Внутри Стены располагалась лимфатическая система, на периферии к ней присоединялись подводящие трубки диаметром от нескольких метров до долей миллиметра; жестами девочка устанавливала связь между поврежденными участками и фабриками, расположенными в толще Стены, которые производили требуемый тип механизмов. Галиана рассказала, что Фелка более десяти лет удерживала Стену от распада, - но большую часть времени ее противниками были лишь естественный процесс разрушения и случайные повреждения. Теперь, когда Стену снова атаковали, положение изменилось. В этой игре она не могла надеяться выиграть.

Движения Фелки становились быстрее, теряли плавность. Лицо ее оставалось бесстрастным, но по движениям глаз, все быстрее перебегающим от одной точки к другой, можно было уловить первые признаки паники. И неудивительно: самые глубокие трещины уже прогрызли четверть пути до основания Стены и они были слишком широки и не поддавались исправлению. Стена распадалась по этим трещинам. Через образовавшиеся отверстия наружу уносило кубические километры атмосферы. Сначала потеря давления могла казаться неизмеримо малой, потому что у верхнего края Стены цилиндр воздуха был лишь чуть плотнее марсианской атмосферы. Но это лишь сначала…

- Нужно уйти вглубь, - сказал Клавэйн. - Когда Стена рухнет, нам ни за что не выжить, если мы останемся у поверхности. Возникнет самое мощное торнадо в истории.

- А что предпримет ваш брат? Сбросит на нас ядерную бомбу?

- Нет, не думаю. Он захочет завладеть всеми технологиями, которые вы скрываете. Он подождет, пока пылевая буря не стихнет, затем нападет на гнездо с армией, в сотню раз большей, чем вы видели до сих пор. Вы не сможете сопротивляться, Галиана. Если вам повезет, вы доживете до того, как вас возьмут в плен.

- Пленных не будет, - возразила Галиана.

- Вы собираетесь погибнуть в бою?

- Нет. И массовое самоубийство также не входит в наши планы. В этом нет необходимости. К тому времени, когда ваш брат доберется сюда, в гнезде никого не останется.

Клавэйн вспомнил о червях, окружавших их, о том, как малы шансы оказаться в безопасности, если придется идти мимо них.

- Секретные туннели под зоной червей, так? Надеюсь, вы говорите серьезно.

- Серьезно, как никогда, - ответила Галиана. - Да, существует секретный туннель. Оставшиеся дети уже прошли сквозь него. Но он расположен не под зоной червей.

- Где же тогда?

- Немного дальше отсюда.

Когда они снова проходили через медицинский центр, там было пусто - лишь несколько S-образных роботов терпеливо ожидали новых пострадавших. Они оставили Фел-ку чинить Стену; руки ее мелькали с безумной быстротой, она пыталась отдалить крах. Клавэйн попытался заставить ее идти с ними, но Галиана сказала, что он напрасно тратит время: она скорее умрет, чем расстанется со Стеной.

- Вы не понимаете, - объяснила Галиана. - Вы наделяете ее' человеческими качествами. Поддержание существования Стены - единственное, самое важное ее занятие в жизни, это для нее важнее любви, боли, смерти - всего, что я или вы признаем человечным.

- А что случится с ней, если Стена рухнет?

- Ее жизнь закончится, - сказала Галиана.

Он оставил девочку неохотно, с чувством стыда. С точки зрения разума это был лучший выход: без помощи Фелки Стена рухнула бы гораздо быстрее, и они, скорее всего, погибли бы вместе с безумной девочкой. Насколько глубоко им нужно спрятаться, чтобы их не засосало в воронку? Сохранится ли хотя бы часть гнезда?

Коридоры, по которым они спускались, оставались такими же серыми и холодными, как прежде. В стенах не было генераторов изображения, на которые реагировали имплантаты в голове Клавэйна, и даже светлая аура Галианы исчезла. Они встретили лишь нескольких Объединенных, и те, казалось, двигались в том же направлении - вниз, к основанию гнезда. Эта территория была незнакома Клавэйну.

Куда же ведет его Галиана?

- Если у вас с самого начала имелся выход, почему вы сразу не отправили туда детей?

- Я же сказала вам, что мы не могли так быстро приобщить их к Всеобщему Просветлению. Чем старше дети, тем лучше, - объяснила Галиана. - Но теперь…

- Ждать больше нельзя, верно?

Наконец они оказались в комнате с таким же эхом, как и в ангаре наверху. Здесь было темно, за исключением нескольких светлых островков, но в тени Клавэйн различил поврежденное землеройное оборудование и грузовые поддоны, краны и деактивированных роботов. Пахло озоном. Здесь продолжалась какая-то деятельность.

- Это завод, на котором производятся корабли? - спросил Клавэйн.

- Да, мы делаем здесь кое-что, - подтвердила Галиана. - Но это было побочное производство.

- А основное?

- Основное - это туннель, разумеется.

Галиана включила свет. В дальнем конце помещения, куда они направлялись, находилось несколько цилиндрических предметов с заостренными концами, напоминавших гигантские патроны. Они стояли на рельсах, друг за другом. Рядом с верхушкой первого «патрона» в стене было темное отверстие. Клавэйн хотел было что-то спросить, когда раздалось неожиданное громкое гудение, и первый «патрон» исчез в дыре. Остальные снаряды - их осталось три - медленно подъехали ближе к дыре и остановились. Объединенные ждали своей очереди, чтобы забраться внутрь.

Он вспомнил слова Галианы о том, что в гнезде никого не останется.

- Что здесь происходит?

- Это путь прочь из гнезда, - объяснила Галиана. - И с Марса, хотя, думаю, вы уже сами кое о чем догадались.

- С Марса нет пути, - возразил Клавэйн. - Заграждение работает эффективно. Вы не поняли этого после гибели своих кораблей?

- Корабли были отвлекающим маневром, - сказала Галиана. - Мы хотели заставить вас думать, что по-прежнему пытаемся улететь, а на самом деле наш путь уже действовал.

- Дорого вам обошелся этот отвлекающий маневр.

- Не так уж дорого. Я солгала вам, сказав, что мы не проводили клонирования. Мы занимались этим - но лишь для того, чтобы создавать тела без мозга. Еще до старта корабли были полны трупов.

В первый раз с той минуты, как Клавэйн покинул Деймос, он улыбнулся, позабавленный явными отклонениями в мышлении Галианы.

- Разумеется, была еще одна цель, - добавила она. - Эти корабли провоцировали ваших людей на прямую атаку гнезда.

- Значит, все это было заранее задумано?

- Да. Нам требовалось привлечь ваше внимание, чтобы вы сосредоточили вооруженные силы на низкой орбите, поблизости от гнезда. Разумеется, мы надеялись, что нападение начнется позже… но мы не знали о заговоре Уоррена.

- Значит, вы что-то замышляли.

- Вот именно.

Следующий «патрон» нырнул в дыру, на впускных рельсах потрескивал озон. Теперь снарядов осталось только два.

- Мы можем поговорить позже. Времени мало. - Она создала в его визуальном поле изображение Стены, наполовину испещренной гигантскими трещинами. - Она рушится.

- А Фелка?

- Она все еще пытается спасти Стену.

Клавэйн взглянул на Объединенных, которые забирались в первый «патрон», и попытался представить, куда они полетят. Может быть, это какое-то убежище, которое ему знакомо, а может быть, это находится за пределами его понимания и для него равносильно смерти? Найдутся ли у него силы проверить это? Возможно. В конце концов, теперь ему нечего терять; он наверняка больше не вернется домой. Но если он последует в изгнание за Галианой, то всегда будет мучиться от сознания, что бросил Фелку.

Ответ, когда он пришел, оказался прост:

- Я возвращаюсь за ней. Если вы не можете меня ждать, не нужно. Но не пытайтесь меня остановить.

Галиана, взглянув на него, медленно покачала головой:

- Она не поблагодарит вас за то, что вы спасли ей жизнь, Клавэйн.

- Может быть, позже, - ответил он.

У него было такое чувство, что он возвращается обратно в горящий дом. Если вспомнить, что говорила Галиана насчет безумия Фелки - что, строго выражаясь, она мало чем отличалась от автомата, - его поступок не имел смысла, был просто самоубийством. Но если он ее бросит, он сам перестанет быть человеком. Клавэйн совершенно неверно понял слова Галианы о том, что девочка им дорога. Он считал, что они привязаны к ней… а Галиана хотела сказать, что этот ребенок обеспечивает их существование. И вот, когда гнездо было покинуто, в ней больше не нуждались. Неужели Галиана теперь сама стала холодна, как машина, - или она была просто ужасно реалистична? После одного-двух ошибочных поворотов он нашел детскую и комнату Фелки. Его имплантаты снова создавали в воздухе призрачные картины. Теперь огромные расщелины в Стене достигали поверхности Марса. От Стены откалывались куски размером с айсберг, они лежали на марсианской пыли, словно гигантские осколки стекла.

Фелка проиграла, она сама понимала это. Это была не просто очередная трудная фаза игры. С этим она не в силах была справиться, и по лицу ее было ясно, что она знает. Она по-прежнему яростно размахивала руками, но лицо ее покраснело, его исказила гримаса обиды, гнева и страха.

Казалось, она впервые заметила его.

Что-то проникло сквозь ее скорлупу, решил Клавэйн. Впервые за многие годы произошло событие, с которым она не могла справиться, событие, угрожавшее разрушить аккуратную геометрическую вселенную, созданную ею для себя. Может быть, она и не отличала его лицо от лиц остальных людей, окружавших ее, но она наверняка поняла что-то… поняла, что мир взрослых гораздо больше ее мира и что только оттуда может прийти спасение.

А затем она совершила то, что неописуемо потрясло его. Она взглянула ему прямо в глаза и протянула руку.

Но он ничем не мог помочь ей.

Потом - ему показалось, что прошли часы, хотя на самом деле миновало минут двадцать-тридцать - Клавэйн обнаружил, что снова может нормально дышать. Они покинули Марс - Галиана, Фелка и он, летя на последнем «патроне».

И они были еще живы.

Вакуумный туннель, по которому двигался «патрон», представлял собой неглубокую дугу, пробуренную в толще Марса и соединяющую две точки его поверхности. Туннель выходил наружу на расстоянии двух тысяч километров от гнезда, далеко за пределами Стены, где атмосфера была такой же разреженной, как и на всей планете. Для Объединенных пробурить туннель было не слишком трудной задачей. Подобный коридор невозможно было бы проделать на планете, поверхность которой образована тектоническими плитами, но под литосферой Марса находился неподвижный пласт коры. Им не пришлось даже беспокоиться об отходах. Извлеченный грунт сжимали, сплавляли и использовали для укрепления стенок туннеля с помощью каких-то фокусов с пьезоэлектричеством, и стенки эти выдерживали чудовищное давление. «Патрон» непрерывно ускорялся, и ускорение его составляло три единицы за шесть секунд. Сиденья наклонились назад и обхватили их, к ногам было приложено давление, чтобы поддерживать кровоток к мозгу. И даже при этом было тяжело думать, не то что двигаться, но Клавэйн знал, что самым первым космонавтам во время вылазок за пределы Земли приходилось выдерживать и не такие перегрузки. И он испытал подобные мучения на войне, во время запусков боевых ракет.

Двигаясь со скоростью десять километров в секунду, они достигли поверхности, вылетев через замаскированный люк. На какой-то миг их поглотила атмосфера… но почти сразу же Клавэйн почувствовал, что корабль тормозит; все кончилось. И действительно, поверхность Марса быстро удалялась от них.

Через тридцать секунд они очутились в космосе.

- Сенсорная сеть заграждения не может засечь нас,- сказала Галиана. - Вы расположили лучшие спутники-шпионы прямо над гнездом. Это была ошибка, Клавэйн, - хотя мы изо всех сил старались привлечь ваше внимание кораблями. Но сейчас мы далеко за пределами чувствительности ваших сенсоров.

Клавэйн кивнул:

- Но когда мы удалимся от поверхности, нам все равно несдобровать. Тогда мы будем выглядеть просто как корабль, пытающийся уйти в дальний космос. Может быть, сеть обнаружит нас не сразу, но в конце концов нас все же заметят.

- Это было бы верно, - возразила Галиана, - если бы мы действительно направлялись в дальний космос.

Рядом с ним пошевелилась Фелка. Она впала в нечто вроде кататонии. Разлука со Стеной подорвала самые основы ее существования; теперь она летела в бездну бессмыслицы. Возможно, подумал Клавэйн, она будет падать туда вечно. Если так, то он лишь ускорил ее гибель. Неужели это так уж жестоко? Может быть, он обманывал себя, но неужели когда-нибудь Галиана с помощью своего оборудования не сможет исправить вред, нанесенный десятью годами раньше? Конечно же, они могут попытаться. Это зависит от того, куда они направляются. Сначала Клавэйн решил, что их цель - одно из гнезд Объединенных в Солнечной системе, хотя непохоже было, что они доживут до конца путешествия. При скорости десять километров в секунду это могло занять вечность…

- Куда вы нас везете? - спросил он.

Галиана мысленно отдала некую команду, и «патрон», казалось, стал прозрачным.

- Туда, - сказала она.

Далеко впереди возник какой-то объект. Галиана увеличила изображение, и объект стал виден лучше.

Темный, бесформенный. Похож на Деймос, только без укреплений.

- Фобос, - произнес пораженный Клавэйн. - Мы летим на Фобос.

- Да, - ответила Галиана.

- Но как же черви…

- Червей больше нет. - Она говорила с тем же терпением учителя, с каким Ремонтуар не так давно разговаривал с ним на ту же тему. - Ваши попытки изгнать червей потерпели неудачу. Вы сочли, что и наша последующая попытка также провалилась… но мы лишь хотели заставить вас думать так.

На мгновение он лишился дара речи.

- Так у вас все это время были люди на Фобосе?

- Да, со времени прекращения огня. И они были весьма заняты.

Фобос изменился. Несколько слоев поверхности было снято, и открылось блестящее устройство, спрятанное в его центре, готовое к полету. Клавэйн никогда не видел ничего подобного, но назначение этого предмета не вызывало сомнений. Это было нечто удивительное; ничего похожего не создал никто за всю историю человечества.

Перед ним был звездолет.

- Скоро мы отправляемся, - объявила Галиана. - Разумеется, они попытаются остановить нас. Но сейчас, когда их силы сосредоточены у поверхности, им это не удастся. Мы оставляем Фобос и Марс и посылаем сообщения остальным гнездам. Если они смогут вырваться и присоединиться к нам, мы заберем и их. Мы улетаем из этой системы.

- Куда вы направляетесь?

- Вы хотели сказать, куда мы направляемся? Ведь в конце концов вы летите с нами. - Она сделала паузу. - Есть несколько подходящих систем. Наш выбор зависит от траектории кораблей Коалиции, которые отправятся в погоню за нами.

- А как насчет Демаршистов?

- Им нас не остановить.

Это было сказано с абсолютной уверенностью. Что означала эта уверенность? То, что Демаршисты знали об этом корабле? Возможно. Давно ходили слухи о том, что Демаршисты и Объединенные были ближе друг к другу, чем хотели казаться.

Клавэйну пришла в голову мысль:

- А изменения орбиты, вызванные червями?

- Это результат нашей работы, - сказала Галиана. - Ничего не могли с этим поделать. Каждый раз, когда мы взрывали один из этих баллонов, мы толкали Фобос на новую орбиту. Даже после того, как мы взорвали тысячу баллонов, эффект был едва заметным - скорость Фобоса изменилась меньше чем на одну десятую миллиметра в секунду, - но скрыть это было невозможно. - Она замолчала и посмотрела на Клавэйна с некоторым опасением. - Мы прибываем через три с лишним минуты. Вы хотите жить?

- Простите?

- Подумайте об этом. Длина трубы на Марсе составляет две тысячи километров, и это позволило нам поддерживать ускорение в течение шести минут. Даже там оно превышало величину ускорения свободного падения на Земле в три раза. Но на Фобосе для этого просто нет места. Мы будем тормозить гораздо резче.

Клавэйн почувствовал, что волосы у него на затылке стали дыбом.

- Насколько быстро?

- Полное торможение за одну пятую секунды. - Она дала ему время осмыслить услышанное. - Пятикратная перегрузка.

- Я не перенесу этого.

- Нет, вы не в состоянии. По крайней мере сейчас. Но у вас в голове имеются имплантаты. Если вы позволите, у них еще есть время построить в вашем мозгу структурирующую сетку. Мы заполним кабину пеной. Мы все временно умрем, но ничего непоправимого не произойдет - на Фобосе все смогут исправить.

- Это будет не просто структурирующая сетка, верно? Я стану похожим на вас, исчезнут все различия между нами.

- Да, вы станете одним из Объединенных. - Галиана едва заметно улыбнулась. - Процедура обратима. Просто никто еще не захотел вернуться обратно.

- И вы еще говорите мне, что все это не было задумано?

- Нет, но я и не жду, чтобы вы мне поверили. Хотя я не знаю, важно ли это… Вы хороший человек, Клавэйн. Вы можете принести пользу Всеобщему Просветлению. Возможно, подсознательно я… то есть мы…

- Вы всегда надеялись, что дело этим кончится? Галиана улыбнулась.

Клавэйн посмотрел на Фобос. Даже без увеличения он стал явно больше. Очень скоро они прилетят. Он хотел бы поразмыслить об этом подольше, но время было не на его стороне. Затем он взглянул на Фелку и подумал: кому из них это путешествие кажется более странным? Фелке, с ее поиском смысла жизни во Вселенной, без ее любимой Стены, или ему на его пути ко Всеобщему Просветлению? Так получилось, что ни то ни другое не будет легким. Но вместе, возможно, они даже смогут найти способы помочь друг другу. Сейчас ему оставалось надеяться только на это.

Клавэйн кивнул, готовый к тому, что рой машин опутает его мозг.

Он был готов дезертировать.

«Найтингейл»[1]

Nightingale

Повесть, 2006 год

Перевод на русский: С. Абовская

Аннотация:

Огромный, затерянный в пространстве космический корабль-госпиталь, напичканый роботами и электроникой противостоит группе поиска, состоящией из профессионалов своего дела, нанятых для поиска опасного военного преступника. Кто выйдет победителем в этой схватке?

Входит в цикл «Пространство Откровения»

* * *

Я еще раз сверила данный мне адрес Томаса Мартинеса, прикрывая листок бумаги от дождя, пока разбиралась в собственных каракулях. Номер, записанный мною, не соответствовал номерам давно устаревших офисных зданий, но зато полностью совпадал с цифрами, указанными на одном из сдаваемых за небольшую плату особнячков, которые располагались на уровне улицы.

В этом районе вертикальные поверхности каньона Тредфолл на высоту шести или семи этажей были изрезаны и застроены всяческими зданиями, занимавшими также и все свободное пространство внизу котловины. Большую часть стен покрывали строения, громоздившиеся на крышах друг у друга и поддерживаемые хаотично расположенными системами стоек и шаткими бамбуковыми мостками. С одной стороны улицы на другую протянулись перекидные мостики со ступеньками и веревочными лесенками, змеящимися в темных расщелинах между домами. Там и здесь стремительно рассекали воду колеса транспортников, гоня мутные волны коричневатой жидкости по собственным следам. Изредка над головами плавно скользили клешнеобразные «летуны». «Летуны» были техникой из внешнего мира, и поэтому не многие жители Края Неба могли позволить себе такую роскошь.

М-да, хотя и выглядит неправдоподобно, но очевидно — это то самое место.

Я шагнула с залитой водой улицы на деревянную платформу перед зданием и постучала в стеклянную входную дверь. Струи дождя обильно поливали меня сквозь прорези полосатого навеса над крыльцом. Я откинула волосы с лица, и в этот момент дверь отворилась.

Я видела достаточно фотографий Мартинеса, чтобы сообразить, что передо мной не он. Крупный, быкообразного вида мужчина занимал весь дверной проем. Он скрестил руки на мощной груди, прикрытой только черным жилетом с застежкой на талии. Мыщцы его выпирали столь рельефно, будто он натянул на себя нечто вроде обтягивающего костюма с накладной мускулатурой. Массивная и полностью лишенная волос голова покоилась на толстой и бугристой, как древесный ствол, шее. Кожу вокруг правого глаза украшало четко видимое бледное пятно, отличающееся цветом от остального лица.

Очень большой человек оглядел меня с высоты своего роста, как грязь, намытую дождем.

— Ну? — произнес он голосом, напоминавшим отдаленный грохот артиллерийской канонады.

— Я к мистеру Мартинесу.

— Мистер Мартинес перед вами, — заявил он.

— Как вам будет угодно. Но я здесь, чтобы увидеть мистера Мартинеса. Он назначил мне встречу, и я…

— Диксия Скэрроу. — Голос, произнесший мое имя, был намного приветливее и принадлежал невысокому пожилому мужчине, которой, сдернув изящное пенсне с носа, появился позади перегородившего дверь великана. — Впусти ее, Норберт. Ее ожидают. Просто она немного опоздала.

— Я задержалась в районе Арместо, мой взятый напрокат «колесник» угодил в яму и перевернулся. Я не смогла снова его завести, и поэтому пришлось…

Невысокий мужчина жестом прервал мои извинения:

— Вы уже здесь. Так что все это не имеет значения. Если хотите, Норберт высушит вашу одежду.

— Было бы неплохо Я сняла пальто.

— Норберт также позаботится о ваших галошах. Желаете что-нибудь выпить? Чай уже приготовлен, но если вы предпочитаете что-нибудь другое…

— Чай — это замечательно, мистер Мартинес, — сказала я.

— Пожалуйста, зовите меня Томас. Мое искреннее желание, чтобы мы сотрудничали и общались по-дружески.

Я вылезла из галош и вручила громиле забрызганное дождевыми каплями пальто. Мартинес сухо кивнул, по-птичьи склонив голову, и затем церемонно пригласил меня пройти в помещение. Он оказался худощавее и старше, чем я ожидала, но все же походил на свои фотографии. В его поредевших волосах обильно проступала седина, лицо было чисто выбрито. Серый плащ поверх серого же цвета рубашки — манера одеваться придавала Томасу Мартинесу вид унылого, скучного клерка.

Мы двинулись в глубь здания по извилистому лабиринту между штабелей коричневых ящиков высотой в человеческий рост.

— Прошу прошения за беспорядок, — извинился Мартинес, покосившись через плечо в мою сторону. — Я знаю, что мне следует всерьез заняться проблемами сортировки и хранения, но постоянно возникают более важные дела, а до этого руки не доходят.

— Я удивляюсь, что вы находите время, чтобы поесть, не говоря уже о вышеупомянутых проблемах.

— Ну, должен признаться, в последнее время такие вещи действительно мало меня беспокоят. Если вы следите за новостями, то знаете, что я уже поймал свою самую большую рыбу. Чтобы закончить эту работу, требуется совсем немного усилий, но я сейчас так занят, что… — Мартинес внезапно остановился около ряда коробок, водрузил пенсне на кончик носа и смахнул пыль с бумажного ярлычка, прикрепленного к боку ближайшего к нему ящика. — Нет, — раздраженно пробормотал он, покачав головой. — Не на том месте. Черт побери, не на том месте! Норберт!

Норберт плелся следом за нами, мое промокшее пальто было изящно наброшено на его огромную мощную руку.

— Мистер Мартинес?

— Этот ящик стоит не там, где надо! — Невысокий мужчина повернулся и ткнул пальцем в просвет между двумя коробками на противоположной стороне прохода. — Он должен быть здесь.  Надо его передвинуть. Дело Кесслера передается в суд в следующем месяце, и мне не нужны неприятности из-за пропавшей документации.

— Позаботиться об этом, — громыхнул Норберт.

Прозвучало как приказ, но я восприняла это как высказывание в том смысле, что он займется ящиком после того, как справится с чисткой моих вещей.

— Кесслер? — переспросила я, когда Норберт ушел. — Тилман Кесслер, дознаватель Северной Коалиции?

— Именно так. Вы с ним пересекались?

— Ну, тогда бы я тут не стояла.

— Вполне вероятно. Однако имеется небольшое количество людей, которым удалось выжить после встречи с Кесслером. Их свидетельские показания отдадут Кесслера в руки суда.

— На котором вы подвергнете его пыткам.

— В ваших словах звучит некоторое неодобрение, Диксия, — заметил Мартинес.

— Вы правы. Это варварство.

— Подобные вещи всегда происходят. Вспомните Хауссмана, если вам угодно.

Скай Хауссман, человек, который дал имя этому миру[2] и развязал 250-летнюю войну, которую лишь недавно и с большим трудом удалось прекратить. Когда они пытали Ская, они думали, что таким образом положат скорейший конец жестокостям. Большей ошибки нельзя было допустить. С тех пор пытки применялись при каждой казни.

— Вы просили меня приехать сюда из-за Кесслера, сэр? Вы полагаете, я могу что-нибудь добавить к показаниям против него?

Мартинес приостановился у массивной деревянной двери.

— Нет, не из-за Кесслера. К концу года я очень рассчитываю увидеть его прибитым гвоздями к верхушке Моста. Дело касается человека, чьим орудием был Кесслер.

Я на мгновение задумалась:

— Кесслер работал на полковника Джекса, не так ли? Мартинес открыл дверь и ввел меня в комнату. Теперь, по

логике вещей, мы должны были находиться внутри стен каньона. Дышалось здесь трудновато, словно в подземной гробнице.

— Да, Кесслер был человеком Джекса, — подтвердил Мартинес. — Я рад, что вы улавливаете связь. Это избавит меня от объяснений, почему Джекса надо отдать в руки правосудия.

— Я полностью с вами согласна. Половина здешнего населения разделяет ваше мнение. Но я боюсь, вы немного опоздали — Джекс давно умер.

В комнате нас уже дожидались двое. Мужчина и женщина сидели на диванчиках по обе стороны низкого черного столика, где располагалось скупое угощение — чай, кофе и какой-то алкоголь, кажется бренди с лимонным соком.

— Джеке не умер, — покачал головой Мартинес. — Он просто исчез, но теперь я знаю, где он. Садитесь, пожалуйста.

Он знал, что я заинтригована. Знал, что я не смогу выйти из этой комнаты, прежде чем не услышу всю историю о полковнике Брэндоне Джексе. Но было и еще кое-что, заставившее меня подчиниться. В голосе Мартинеса звучали непререкаемые командирские ноты, исключавшие всякую возможность неповиновения. Во время службы в Национальной гвардии мне пришлось усвоить, что некоторые люди обладают подобной харизмой, а некоторые нет. Этому нельзя обучить или освоить самостоятельно, и притворяться тоже бесполезно. Ты либо обладаешь такой способностью с рождения, либо — увы.

— Диксия Скэрроу, позвольте представить вам моих гостей, — произнес Мартинес, когда я заняла свое место за столом. — Джентльмен напротив вас — Сальваторе Николаси, ветеран одного из отрядов Службы анабиоза Северной Коалиции. Справа — Ингрид Соллис, эксперт по личной безопасности, специалист в области систем противовторжения. Ингрид первоначально участвовала в военных действиях на стороне Саутлэнда, но потом оставила военную службу и занялась работой в сфере личной безопасности.

Я прикусила язык и отвела взгляд от этой женщины, прежде чем с моих губ слетели слова, о которых мне пришлось бы сожалеть потом. Мужчина — Николаси — больше напоминал актера, чем солдата. Полное отсутствие шрамов. Лицо украшает выхоленная остроконечная борода столь красиво очерченной формы, словно ее вырезали по трафарету. Агенты Службы анабиоза всегда меня раздражали, независимо от того, чью сторону они занимали. Они постоянно кичились своим превосходством над обычными войсками и поэтому не считали нужным утруждать себя физической подготовкой, а уж до того, чтобы обзавестись такой мускулатурой, как у Норберта, у этих ребят дело никогда не доходило.

— Позвольте представить вам Диксию Скэрроу, — продолжил Мартинес, кивнув в мою сторону. — На счету Диксии пятнадцать лет безупречной службы в Национальной гвардии Саутлэнда вплоть до окончания военных действий. У нее блестящий послужной список. Я надеюсь, она будет ценным дополнением к нашей команде.

— Возможно, мы немного забегаем вперед, — заметила я. — Я не давала согласие на участие в какой-либо команде.

— Мы преследуем Джекса, — примирительно пояснил Николаси. — Разве вас это не интересует?

— Он был на вашей стороне, — напомнила я. — Отчего вы так стремитесь увидеть его повешенным?

Николаси на мгновение скривился, как от боли:

— Он был военным преступником, Диксия. Мне очень хочется, чтобы такие чудовища, как Джекс, предстали перед судом. В той же степени я желаю подобной участи мерзавцам из Саутлэнда, которые занимались тем же, что и он.

— Николаси прав, — подала голос Ингрид Соллис. — Если мы собираемся научиться мирно сосуществовать на этой планете, мы должны судить по закону всех и каждого, невзирая на их бывшую государственную принадлежность.

— Слова, вполне естественные для дезертира, — медленно проговорила я. — Очевидно, государственная принадлежность не слишком много значила для вас в прошлом, поэтому меня не удивляет, что она ничего не значит для вас сейчас.

Мартинес, все еще стоявший во главе стола, примирительно улыбнулся, как будто ничего иного от меня и не ожидал.

— Вы неправильно поняли меня, Диксия. Ингрид не дезертировала. Ее ранило при исполнении служебного долга. Серьезное ранение. После выздоровления она была отмечена за отвагу, проявленную в боях, и ей предложили выбор между почетным увольнением и возвращением на фронт. Нельзя винить ее за вышеупомянутый выбор, особенно после того, что ей пришлось пережить.

— О, простите, я ошиблась. Просто я никогда не слышала о людях, вышедших в отставку до окончания войны.

Соллис холодно взглянула на меня:

— Некоторые из нас поступили именно так.

— Все присутствующие здесь имеют безупречный послужной список. — Мартинес слегка повысил голос. — Я твердо уверен в этом, поскольку весьма тщательно изучил ваши биографии. Вы именно те, кто подходит для нашей работы.

— А я в этом не уверена, — возразила я, порываясь встать. — Я просто отставной солдат, который испытывает неприязнь к дезертирам. Я не состояла ни в каких дерьмовых отрядах Службы анабиоза, и я не совершила ничего такого, за что бы мне выразили благодарность за отвагу. Так что жаль, коллеги,  но мне кажется…

— Сядьте, Диксия.

И я вновь ему повиновалась.

Мартинес продолжил, его голос сохранил размеренность и терпение.

— Вы участвовали по крайней мере в трех операциях с высокой степенью риска, Диксия, — три опасных рейда в тылы врага. Вывод двух глубоко внедрившихся саутлэндских шпионов и — серьезный козырь — перебежчика из Северной Коалиции. Вы же не станете это отрицать?

Я покачала головой. Суть того, что он предлагает, все еще ускользала от меня.

— Я не смогу вам помочь. Я ничего не знаю о Джексе…

— Знать  вам и не нужно. Это мои проблемы.

— Откуда у вас такая уверенность, что он жив?

— Я бы тоже хотел это знать, — вступил в разговор Николаси, поглаживая изящными пальцами бороду.

Мартинес наконец сел в кресло, стоящее во главе стола. Таким образом, получилось, что он возвышается над приглашенными. Он снял пенсне и, повертев в руках, положил на колени.

— Вы должны убедиться в важности и достоверности того, что я собираюсь вам сказать. Я долгие годы собираю данные о таких людях, как Джекс, и в этом деле приходится полагаться на целую сеть информаторов, многие из которых, поставляя мне сведения, подвергают себя огромному риску. Если я расскажу вам все полностью и хотя бы часть сказанного распространится за пределы моего кабинета, их жизнь окажется под угрозой. Не говоря уже о том, что это серьезно подорвет мои возможности передать в руки правосудия других скрывающихся от закона преступников.

— Мы понимаем, — кивнула Соллис, и меня возмутило, что она осмеливается говорить за всех.

Возможно, она считала, будто в долгу перед Мартинесом просто потому, что он принял ее сторону в недавней перепалке. И снова я прикусила язык и ничего не сказала.

— Долгое время я получал любопытные сведения относительно полковника Джекса: поговаривали, что он на самом деле не умер и находится на свободе.

— Где? — спросила Соллис. — На Крае Неба?

— Похоже что нет. Конечно, было много слухов и ложных следов, указывающих на то, что Джекс зарыт в землю где-то на этой планете. Но я не принимал их на веру и отмел один за другим. Постепенно правда становилась очевидной. Джекс все еще жив и находится в пределах этой системы.

Я почувствовала, что пришло время внести свой позитивный вклад в разговор:

— Не кажется ли вам, что такой кусок дерьма, как Джекс, попытался бы удрать из системы при первой же возможности?

Мартинес благосклонно отнесся к моему замечанию и удостоил меня взглядом:

— Я тоже боялся, что он может сбежать, но появившиеся факты говорят о другом.

Он протянул руку, чтобы налить себе чаю. Коктейли остались на столе невостребованными. Сомневаюсь, что желудки кого-либо из присутствующих способны потреблять алкоголь в это время суток.

— Где же он тогда? — спросил Николаси. — У множества криминальных сообществ есть причины, чтобы предоставить убежище такому человеку, как Джекс, но цена, назначенная за его голову, — серьезный соблазн выдать его властям…

— Он не скрывается, — возразил Мартинес, отхлебнув немного чаю, прежде чем продолжить. — Он на борту космического корабля, в полном одиночестве. Корабль предположительно утерян или разрушен в самом конце войны, когда обострилось противостояние в космосе, но у меня есть сведения, что корабль практически не поврежден, его системы жизнеобеспечения функционируют. Это веская причина предполагать, что Джекс еще жив и находится на борту этого транспортного средства в пределах системы.

— Чего же он дожидается? — поинтересовалась я.

— Когда воспоминания о нем потускнеют, — усмехнулся Мартинес. — Подобно многим физически крепким людям, Джекс мог применить препараты, продлевающие жизнь, или, по крайней мере, исключающие угрозу ее прекращения, на последних стадиях войны. Время не властно над ним.

— Этот корабль… — Я подалась вперед. — Вы полагаете, надо просто проникнуть на борт и взять Джекса живьем?

Мартинеса, казалось, удивила прямолинейность моего вопроса. Прежде чем ответить, он на мгновение прикрыл глаза.

— По существу, да.

— Он не будет оказывать сопротивление?

— Думаю, не будет. Ультрас, которые определили местоположение транспорта, сообщили мне, что корабль производит впечатление впавшего в спячку: он находится в режиме силовой консервации. Сам Джекс, возможно, заморожен и пребывает в анабиозе. Корабль не отвечает на сигналы ультрас, поэтому нет повода полагать, что он как-то отреагирует на наш подлет и стыковку.

— Насколько близко подходили ультрас? — спросила Соллис.

— В пределах трех-четырех световых минут. Опять же нет причин полагать, что мы не можем подойти ближе, не вызвав тревогу на корабле.

— Откуда вы знаете, что Джекс на борту корабля? — подключился к расспросам Николаси. — Это может быть просто никому не нужный бродяга.

— Сведения, которые я тщательно собирал, указывают на присутствие на борту человека пожилого возраста, определенных размеров и внешнего вида. Все совпадает.

— Итак, давайте займемся охотой, — заявила Соллис, снова взяв на себя право высказываться за всех. — Вы собрали нас здесь, поскольку полагаете, что мы — подходящая команда, чтобы захватить полковника. Я специалист по вторжению, поэтому вы можете рассчитывать, что я проведу вас внутрь корабля. Николаси — ветеран службы, значит, не говоря уже о том, что он отлично управляется с несколькими видами оружия, он сообразит, как вывести Джекса из анабиоза, если полковник подвергся заморозке. А она — как вы сказали, ее зовут?

— Диксия, — напомнила я, и, возможно, в моем голосе прозвучала угроза.

— А она выведет нас оттуда. Как я понимаю, она спец в своей области, иначе бы ее здесь не было.

Мартинес выдержал паузу и затем кивнул:

— Вы совершенно правы, Ингрид: состав исполнителей подбирался именно так. Я приношу извинения, что мои намерения столь ясны и прозрачны. Но факт в том, что вы действительно идеальная команда для этой операции. Я не сомневаюсь, что, объединив ваши таланты, вы добьетесь успеха в возвращении полковника Джекса на Край Неба и, следовательно, передаче его суду. Теперь согласитесь: это будет нечто особенное, не так ли? Убить последнего дракона!

Николаси обозначил свое согласие глубоким вздохом.

— Люди, подобные Кесслеру, просто безумцы. Когда вы уничтожаете таких чудовищ, как Кесслер, вы на самом деле караете нож, а не человека, который им орудует. Если вы желаете истинной справедливости, надо найти настоящего убийцу. Для этого нужны профессионалы.

— Сколько нам заплатят? — поинтересовалась Соллис. На лице Мартинеса промелькнула улыбка.

— Пятьдесят тысяч аустралов каждому после доставки полковника Джекса целым и невредимым.

— Что, если мы найдем его мертвым? — вмешалась я. — К этому времени мы уже не раз подвергнемся риску при подлете и стыковке.

— Если Джекс уже мертв, тогда вам заплатят по двадцать пять тысяч аустралов.

Мы обменялись взглядами. Я знала, о чем думают остальные. Пятьдесят тысяч аустралов — деньги, которые могут изменить всю твою жизнь, но и половина этой суммы совсем неплоха. Убить Джекса будет намного легче и безопаснее, чем вытаскивать с корабля…

— Само собой разумеется, я буду находиться рядом, — сказал Мартинес. — Поэтому вам не придется заботиться о доказательствах того, что Джекс уже был мертв, когда вы появились. Если это произойдет.

— Если с нами пойдете вы, — спросила я, — возможно, есть еще кто-то, о ком нам необходимо знать?

— Только Норберт. В его компетенции вы можете не сомневаться.

— Значит, нас будет пятеро.

— Пять — хорошее число, не правда ли? И это проверенная на практике оптимальная численность диверсионной группы. Я приобрел небольшой, но мощный корабль, полностью соответствующий нашим целям. Если он перевезет пятерых, у него хватит мощности вернуться обратно с полковником. Я обеспечу оружие, оборудование и скафандры, но вы вправе взять с собой все, что, на ваш взгляд, может оказаться полезным.

Я оглядела скупую, монашескую обстановку комнаты и вспомнила мрачные интерьеры офисов, расположенных у подножия каньона Тредфолл.

— Три раза по пятьдесят тысяч аустралов… плюс то, сколько стоит нанять и оборудовать корабль. Не возражаете, если я спрошу… Из каких источников вы черпаете деньги?

— Это мои личные фонды, — отрезал Мартинес. — Поимка Джекса — долговременная цель, а не некая эксцентричная выходка, затеянная мною недавно. Я счел бы за счастье умереть в нищете, если бы знал, что Джекс подвешен на самой высокой опоре Моста.

Некоторое время все молчали. Мартинес высказался столь мягко и спокойно, что мы восприняли смысл его слов с некоторым запозданием. И когда он все же дошел до нас, думаю, мы все воочию увидели ошметки человеческого тела, казненного традиционным способом, «по Хауссману».

— Оружие качественное? — спросила я. — Никакого некондиционного дерьма с черного рынка?

— Только самое лучшее.

— Технические характеристики корабля Джекса? — Соллис подключилась к выяснению деталей операции.

— У вас будет достаточно времени, чтобы просмотреть данные в пути. Я не сомневаюсь, что женщина с вашими талантами легко сможет определить точку входа.

Соллис польщенно улыбнулась:

— Полагаю, что да. Что скажете, Сальваторе?

— Полковник Джекс и ему подобные позорят честь и достоинство Северной Коалиции. Мы не монстры. Если я могу сделать что-то, чтобы заставить людей поверить в это… — Николаси умолк и пожал плечами. — Да, я согласен. Это мой долг, мистер Мартинес.

— Тогда остаетесь вы, Диксия, — сказала Соллис. — Для меня сумма в пятьдесят тысяч аустралов звучит очень заманчиво. Полагаю, что и для вас тоже.

— Это вас не касается.

— Как сказать… Похоже, вам так же сильно нужны деньги, как и нам.

Я подумала, что очень близка к тому, чтобы ответить «нет», выйти из этой комнаты и вернуться под непрекращающийся мутный дождь каньона Тредфолл. Вероятно, если я сильно постараюсь, Норберт не станет меня задерживать, поэтому мне не придется выслушивать дальнейшую болтовню о том, как группа совместными усилиями арестует полковника Джекса. Но я никогда не получу шанса узнать, что задумал Мартинес, если не пойду с ним.

И еще мне следовало вспомнить о том, что я вижу, когда гляжусь в зеркало, и на что могу употребить пятьдесят тысяч аустралов.

Поэтому я сказала «да».

Мартинес жестом указал на одну из пустых свинцово-серых стен в отсеке шаттла, она вспыхнула и заполнилась яркими неоновыми линиями. Эти линии, сливаясь и пересекаясь, образовывали схематический чертеж корабля в соответствующем масштабе.

— Сведения о корабле Джекса отрывочны и фрагментарны. Если отмести все противоречащие друг другу сообщения и избавиться от ненадежных данных, то у нас остается вот это.

— Это все? — спросила Соллис.

— Когда мы достигнем области визуального обзора, мы сможем добиться большего. Я перепроверю все сообщения, включая те, которые мы отбросили. Некоторые из них — когда мы проведем сравнение с настоящим кораблем — могут, в конце концов, вывернуть все наизнанку. Или, в свою очередь, пролить столь необходимый свет на внутреннюю планировку корабля и вероятное местонахождение Джекса. Кроме того, мы, естественно, получим данные наших собственных инфракрасных датчиков и радаров глубокого проникновения.

— Похоже, это очень большой корабль, — заметила я, оценив схему, мерцающую у меня над головой.

Мы находились в дне пути от Арместо, на маленьком шаттле, прикрепленном к брюху легкого перехватчика дальнего действия под названием «Смерть Софонисб».

— Большой, но не такой правильной формы, как у перехватчика, — добавила Соллис. — Ну и что нам теперь делать?

— Хороший вопрос.

То, на что указывал нам Мартинес, представляло собой прямоугольную оболочку длиной в километр, примерно сто метров в глубину и сто в ширину, с несколькими сферическими выпуклостями вдоль части длины. На одном конце находилось нечто, отдаленно напоминающее двигатели, а на другом — рукавицеобразный стыковочный комплекс. У корабля были слишком резкие очертания для межзвездных путешествий, и ему недоставало выносных опор для двигателей, что было характерно для всех транспортных устройств конджойнеров.

— Хотя выглядит как что-то знакомое… — Смутные образы вертелись у меня в голове. — Кого-нибудь еще посетило дежавю или только меня?

— Не знаю, — откликнулся Николаси. — Когда я это увидел, то подумал… — Он покачал головой. — Это невозможно. Дизайн корпуса должен быть стандартным.

— Ну, ты же сам видишь.

— У этого корабля есть имя? — обратился Николаси к Мартинесу.

— Я не знаю, как Джекс называет свой корабль.

— Он спросил не об этом, — сказала Соллис. — Он спросил…

— Я знаю имя этого корабля, — прошептала я. — Однажды я видела похожий корабль, когда меня доставили на его борт. Я была ранена в перестрелке в одном из последних больших сражений на поверхности. Меня вывезли в космос — вероятно, на шаттле — и доставили на борт этого корабля. Это корабль-госпиталь, вращающийся на орбите вокруг планеты.

— Как имя этого корабля? — настойчиво повторил Николаси.

— «Найтингейл», — ответила я.

— О боже, нет!

— Вы удивлены?

— Да, черт побери, я удивлен! Я тоже был на борту «Найтингейл». Мне наложили швы, потом репатриировали

— Так же как и я. — Голос Соллис почти перешел в шепот. — Однако я не узнала его. Они чертовски потрудились надо мной, прежде чем затащили на борт этого корабля. Кажется, я догадываюсь…

— И я тоже, — кивнул Николаси.

Медленно, не сговариваясь, мы повернулись и посмотрели на Мартинеса. Даже Норберт, до этого момента ни во что не вмешивавшийся, обернулся и оценивающе уставился на своего хозяина. Мартинес слегка прищурился, но в остальном он безупречно сохранял самообладание.

— Это действительно «Найтингейл». Было слишком рискованно говорить вам об этом, когда мы еще находились на планете. Узнай об этом какие-нибудь друзья Джекса, и вся операция…

— Поэтому вы не сказали нам? — оборвала его Соллис. — Или потому, что мы все уже когда-то побывали на борту этой штуки?

— То, что все вы побывали на борту «Найтингейл», было одним из факторов вашего отбора, и не более того. Вы привлечены к выполнению этой миссии благодаря вашим навыкам, а не медицинской карте.

— Итак, почему вы не рассказали нам? — повторила она.

— Я уже сказал, что это не более чем разумное решение…

— Вы лжете!

— Я не занимаюсь подобными вещами.

— Подождите, — вмешался Николаси, его голос был спокойнее, чем я ожидала. — Давайте… просто разберемся, что нам сейчас делать. Вы зациклились на факте, что всех нас лечили на борту «Найтингейл», когда правильный вопрос, который нужно задать, состоит в следующем: что Джеке, черт возьми, делает на борту корабля, который больше не существует?

— А в чем проблема с этим кораблем? — поинтересовалась я.

— Проблема в том, — ответил Николаси, обращаясь непосредственно ко мне, — что «Найтингейл», по поступившим сообщениям, уничтожена в конце войны. Или вы не имеете привычки слушать новости?

— Наверное, нет.

— И тем не менее вы знали о корабле достаточно, чтобы опознать его.

— Я уже сказала: я помню, как он выглядит при подлете с медицинского шаттла. Меня накачали лекарствами, я не знала, выживу или умру… Все было таким преувеличенно резким, как в плохом сне. Но после того, как они вылечили меня и отправили обратно на поверхность… Не думаю, что я вообще когда-либо вспоминала о «Найтингейл».

— И даже тогда, когда смотрели в зеркало? — тихо спросил Николаси.

— Я думала о том, что они сделали со мной… Это можно было сделать намного лучше. Но мне в голову не приходило поинтересоваться, что потом произошло с кораблем. Ну и что же произошло?

— Вы сказали: «Они вылечили меня», — заметил Николаси. — Значит ли это, что вы общались с докторами, женщинами или мужчинами?

— А что, могло быть иначе? Он покачал головой:

— Полагаю, что вы были ранены и перевезены на борт корабля-госпиталя вскоре после того, как он был развернут?

— Возможно.

— В тот момент «Найтингейл» находилась на стадии введения в строй. Я попал на борт позже. А вы, Ингрид?

— Я тоже. И я едва ли видела хотя бы еще одно человеческое существо за то время, что провела на борту этой штуки.

— Так ему и было предназначено функционировать — немногочисленный костяк персонала, чтобы принимать медицинские решения, которые корабль не в состоянии взять на себя. Большую часть времени они должны были находиться за сценой.

— Все, что я помню, — госпитальный корабль, — нахмурилась я. — Я ничего не знаю о введении в строй.

Николаси объяснил мне суть дела с таким терпением, словно я была маленьким ребенком, отданным ему на воспитание.

«Найтингел» финансировалась и строилась консорциумом бессмертных, действовавших из лучших побуждений. С тех пор как их политическое влияние не достигло успеха в прекращении войны (а многие их высокопоставленные друзья находили удовольствие в продолжении оной), они решили внести свой вклад другим, более продуктивным способом: облегчить страдания смертных мужчин и женщин, участвовавших в войне.

Поэтому они создали корабль-госпиталь, который никак не был связан ни с Северной Коалицией, ни с Национальной гвардией Саутлэнда. «Найтингейл» предназначалась для всех раненых воинов, независимо от их гражданства. На борту нейтрального корабля раненых предполагалось лечить до полного выздоровления и затем возвращать на родину. Наибольшей критике подверглась идея очевидного возвращения раненых в действующие армии. Сама «Найтингейл» являлась последним достижением науки, с наилучшими медицинскими возможностями, которыми не обладал ни один госпиталь на Краю Неба или в его окрестностях. Конечно, не блистательная магия медицины демаршистов, но возможности госпиталя превосходили все, чем до сих пор обладало большинство смертных.

«Найтингейл» предназначалось неутомимо трудиться, посвятив все усилия совершенствованию процесса исцеления. Корабль был рассчитан на автономную работу. Под руководством специалистов из числа людей ему полагалось постепенно улучшать свои методики, пока он не превзойдет учителей. Я попала на борт госпиталя на ранней стадии его обучения, но — как я узнала от Николаси — «Найтингейл» вскоре вступила в «оперативную» фазу. К тому времени все многокилометровое судно находилось под контролем небольшой группы техников и хирургов, а его гамма-уровень интеллекта рос день ото дня, побуждая решать все более сложные задачи, В этот период на корабле побывали Соллис и Николаси. Их лечили машины, возникало лишь смутное ощущение того, что за ними наблюдают находящиеся за стенами люди.

— Какое-то время это работало, — продолжал Николаси. — Корабль делал все, на что рассчитывали организаторы проекта. Он функционировал как огромный квалифицированный конвейер: всасывал в себя раненых и выплевывал их вылеченными.

— Только для того, чтобы вернуть на войну, — добавила я.

— Деятельность корабля никак не контролировали до тех пор, пока выздоровевшие бойцы не возвращались обратно. По крайней мере все они были живы, никто не умер на поле битвы или на операционном столе. Спонсоры могли верить в то, что делают доброе дело, и спокойно спать по ночам.

— Итак, «Найтингейл» добилась успеха, — подытожила я рассказ Николаси. — Так в чем же проблема? Поворот к мирной жизни после окончания войны?

— Корабль был взорван еще до прекращения огня. Поэтому мы не должны были обнаружить его здесь. Шальная ракета Северной Коалиции с ядерной боеголовкой — слишком быстрая, чтобы корабль успел принять контрмеры. Она уничтожила «Найтингейл» вместе с находящимися на борту пациентами и персоналом.

— Теперь, когда ты упомянул об этом… возможно, я что-то такое слышала…

Соллис бросила свирепый взгляд на Мартинеса:

— Думаю, мы пересмотрим условия соглашения. Он никогда не говорил нам, что мы должны вытащить Джекса с этого корабля-призрака, черт его подери!

Норберт двинулся в сторону хозяина, словно намеревался защитить его от разъяренной Соллис. Мартинес, долгое время молчавший, снял пенсне, протер стекла тряпочкой и неторопливо водрузил его на нос.

— Возможно, вы правы, что сердитесь на меня, Ингрид. И возможно, я совершил ошибку, не упомянув о «Найтингейл» ранее. Но это продиктовано тем, что я не могу одним опрометчивым шагом подвергнуть риску всю операцию. Вся моя жизнь нацелена на выполнение одной-единственной задачи: передать полковника Джекса в руки правосудия. Я не имею права потерпеть крах.

— Вы должны были сказать нам о госпитале, — покачал головой Николаси. — Ни у кого из нас нет причин распространять эту информацию. Мы все хотим, чтобы полковник Джекс получил по заслугам.

— Тогда я совершил ошибку, за которую приношу извинения.

— Не думаю, что, принося извинения, вы чего-нибудь добьетесь, — фыркнула Соллис. — Если бы я знала, что должна буду вернуться на борт этой штуки…

— Вы правы, — произнес Мартинес, обращаясь ко всем. — Этот корабль вызывает у вас травмирующие сознание ассоциации, и с моей стороны недопустимо было скрывать эту информацию.

— Да будет так, — отозвалась Соллис.

Я почувствовала, что наступила моя очередь принять участие в разговоре.

— Не думала, что кто-нибудь из нас вернется туда, Томас. Но, может быть, — с учетом того, что мы знаем о корабле, — слегка увеличить наше вознаграждение… Неплохая мысль, как вы думаете?

— Я сам собирался сделать вам подобное предложение, — заявил Мартинес. — Вы должны представлять, что мои карманы небездонны, и мои первоначальные условия и так следует считать очень щедрыми… но сейчас мы можем говорить еще о дополнительных пяти тысячах аустралов каждому.

— Доведите до десяти, и тогда мы останемся в деле. — Соллис отреагировала быстрее, чем я сумела ей подмигнуть.

Мартинес посмотрел на Норберта, потом — с выражением лица, демонстрирующим, что он дает раздеть себя до последней нитки, — кивнул Соллис:

— Хорошо, десять тысяч аустралов. Вы заключили выгодную сделку, Ингрид.

— Пока мы обсуждаем условия, — вмешался Николаси. — Есть ли, по вашему мнению, еще какая-то информация, которую нам необходимо знать?

— Я сказал вам, что этот корабль — «Найтингейл». — Март-нинес вновь привлек наше внимание к чертежу на стене. — Этим, к моему стыду, исчерпываются все имеющиеся знания о данном корабле.

— Существует ли конструкторский проект? — спросила я.

— Вся документация утеряна во время войны.

— Фотографии? Видеоматериалы?

— Тоже нет. «Найтингейл» функционировала в зоне военных действий, Диксия. Тем несчастным, кто оказывался вблизи нее, было не до обзора достопримечательностей.

— Что вы знаете о персонале, побывавшем на борту? — продолжил расспросы Николаси. — Они вам что-нибудь рассказывали?

— Я разговаривал с несколькими выжившими — докторами и техниками, которые находились на корабле в период введения его в строй. Их замечания были полезными… когда они изъявляли желание со мной беседовать.

— А как насчет людей, которые находились на борту перед перемирием? — гнул свое Николаси.

— Мне не удалось найти их следы.

— Но ведь очевидно, что они не умерли. Если корабль все еще в космосе, та неисправная ракета в него не попала.

— Зачем кому-то выдумывать историю о том, что корабль разнесло в клочья, если на самом деле этого не произошло? — спросила я.

— На войне иногда случаются странные вещи, — пожал плечами Мартинес. — Не обязательно подразумевается злой умысел. Возможно, был уничтожен другой корабль-госпиталь. В конце концов, на орбите вокруг Края Неба присутствовало не одно такое судно. Какое-то из них, может быть, даже имело похожее название. Весьма вероятно, что некоторые факты могли перепутать в сумятице и неразберихе, царивших в те дни.

— Все же это не объясняет, почему вы не сумели найти никого из выживших, — возразил Николаси.

Мартинес беспокойно поерзал на сиденье.

— Если Джекс присвоил корабль, тогда он наверняка не захотел, чтобы кто-нибудь рассказывал о нем. Персоналу с «Найтингейл» могли заплатить за молчание или пригрозить.

— Полагаю, к этому все сводится, — сказала я.

— В этом мире деньги могут решить многие проблемы.

Два дня спустя «Смерть Софонисб» набрал скорость и умчался во тьму, в то время как корабль Мартинеса, следуя запрограммированному плану полета, доставил нас в зону видимости космического госпиталя. Ультрас еще раз просканировали «Найтингейл» и снова не получили никакого поддающегося обнаружению отклика от «спящего» судна. Все показания приборов свидетельствовали о том, что корабль находится в глубокой кибернетической коме, возможно, близок к смерти и только горсточка насущно необходимых систем жизнеобеспечения продолжала действовать, питаясь крохами резервной энергии.

За двадцать четыре часа мы подкрались ближе, сократив расстояние До световых секунд и затем до сотен тысяч километров. Никакой реакции не последовало. Но когда мы приблизились, наши приборы начали увеличивать детали, полученные при сканировании. Пока большинство из нас отсыпалось, Мартинес, сидя за пультом управления, сопоставлял данные и совершенствовал свои чертежи. Норберт также все время проводил склонившись над приборами, пристально всматриваясь в увеличивающийся в размерах корабль. Иногда он бормотал себе под нос какие-то пояснения или замечания, на которые Мартинес откликался терпеливым, слегка снисходительным шепотом, словно учитель, вынужденный прислушиваться к туго соображающему, но прилежному ученику. Уже не в первый раз меня трогала очевидная доброта Мартинеса по отношению к огромному, неповоротливому Норберту. Мне было очень интересно, что могло служить основой таких отношений.

За десять часов до стыковки Мартинес обнародовал плоды своего труда. Схема космического госпиталя теперь приобрела трехмерность и демонстрировалась на навигационном проекционном барабане, прикрепленном к полетной доске в рубке управления кораблем. Хотя базовая структура корабля не изменилась, новый план был намного более детализирован, чем предыдущий. Он показывал стыковочные узлы, воздушные шлюзы, основные механизмы и самые большие коридоры и площадки, пронизывающие внутренности кораблся. О многом еще приходилось догадываться, но ощущения, что мы вступаем на полностью неизведанную территорию, уже не возникало.

— Наибольшая область теплоизлучения здесь. — Мартинес указал на пятно, расположенное примерно в четверти пути от входа. — Если Джекс тут, я полагаю, это самое подходящее место, где его надо искать.

— Тогда это просто, — сказал Николаси. — Входим через шлюз на верхнем фюзеляже, потом бросок вниз, чтобы попасть в шахту. Тут метров пятьдесят-шестьдесят, не больше.

— Ну, меня это не вдохновляет, — протянула Соллис. — Люк большой, вероятно, укреплен зубьями и набит датчиками слежения и системами сигнализации.

— Как ты предлагаешь войти? — спросил Николаси.

— Дверь предоставьте мне, внутрь я вас проведу. Но я не смогу обойти все возможные системы безопасности, и вы можете быть чертовски уверены, что корабль о нас узнает, если мы пойдем через основной шлюз.

— Как насчет других шлюзов? — Я постаралась, чтобы это не прозвучало так, будто я лезу в ее дела. — Какова вероятность чисто пройти через них?

— Никаких гарантий. Но я все же предпочла бы попытать счастье с черного хода.

— Думаю, Ингрид права, — произнес Мартинес, кивнув в знак одобрения. — Это даст нам возможность подойти тихо и незаметно пристыковаться. У Джекса будут деактивированы все второстепенные системы, включая датчики сближения. Если это так, если мы не увидим явных признаков тревоги при подходе, тогда я поверю, что мы наилучшим образом информированы о хитростях защиты. — Он указал на точки на схеме, в срединной части выпуклости. — Мы доберемся сюда или сюда через один из небольших служебных шлюзов. Я согласен с Ингрид: вероятно, они не поднимут тревогу.

— Тогда нам придется проползти четыре или пять сотен метров внутри корабля, — заметил Николаси тоном, не оставляющим сомнения в том, что он думает об этом плане. — Четыреста или пятьсот метров, относительно которых у нас есть только очень грубая карта.

— Указания о направлении движения будут передаваться по связи, — напомнил Мартинес.

— Это меня беспокоит. Но поскольку вы расплачиваетесь за принятые решения, то я это переживу.

Я повернулась к Соллис:

— Что ты сказала тогда… что не проведешь на борту «Найтингейл» ни одной лишней минуты сверх необходимого?

— Я не шутила.

— Знаю. Но потом ты назвала его этой штукой.  Есть что-то, что ты знаешь об этом корабле, а мы нет? Ты явно нервничала, и я не понимаю почему. В конце концов, это просто заброшенный космический госпиталь.

Соллис, прежде чем ответить, некоторое время изучала меня взглядом:

— Скажи ей, Николаси.

— Сказать ей что? — Николаси безмятежно посмотрел на нее.

— То, что она явно не знает. О чем мы все очень боимся говорить.

— О, пожалуйста!

— О, пожалуйста, что? — переспросила я.

— Это просто сказка, примитивная легенда, — вздохнул Николаси.

— Глупая история, которая, однако, утверждает, что «Найтингейл» не взорвалась.

— О чем вы все говорите? — возмутилась я. — Что за история?

Объяснять взялся Мартинес:

— На ее борту произошел несчастный случай. Последняя партия больных и раненых поступила на корабль, но по каким-то причинам никогда его не покинула. Все попытки контакта с техническим персоналом провалились. Тогда на корабль послали исследовательскую группу, и потом о ней больше никто не слышал.

— Черт возьми! — Я рассмеялась. — Отличная новость! И теперь вы планируете попасть на борт?

— Ну вот, теперь ты понимаешь, почему я озаботилась по поводу дополнительной платы, — усмехнулась Соллис.

— Это просто легенда, — проворчал Мартинес. — И ничего больше. Сказочка для перепуганных детишек, которая не может повлиять на наше намерение захватить Джекса. Меня нисколько не удивит, если выяснится, что Джекс или его дружки каким-то образом несут ответственность за эту ложь. Если бы мы повернули назад из-за этого, они пришли бы в полный восторг, не правда ли?

— Может быть, — неуверенно согласилась я. — Но мне все же было бы намного приятнее, если бы мне рассказали раньше. Это не изменило бы моего отношения к работе, однако приятно знать, что мне доверяют.

— Я вам доверяю, Диксия. Я просто полагал, что вас не интересуют детские сказки.

— Как вы узнали, что Джекс на корабле?

— Мы уже проходили это. У меня есть свои источники, — источники, которые я обязан оберегать, и потому…

— Он был пациентом, не так ли?

Мартинес резко сдернул пенсне с носа, словно мое замечание явилось для него неожиданным отклонением от темы разговора.

— Я знаю только, что Джекс на борту «Найтингейл». Обстоятельства, при которых он попал сюда, меня не волнуют.

— И вас не тревожит, что он попросту мертв, как мертвы все остальные, кто находился под конец на этом корабле? — спросила Соллис.

— Если он мертв, вы получите свои двадцать пять тысяч аустралов.

— Плюс еще десять, о которых мы договаривались.

— И их тоже, — сказал Мартинес так, словно делал нам одолжение.

— Ох как мне это не нравится, — пробормотала Соллис.

— И мне тоже, — откликнулся Николаси. — Но мы пришли сюда выполнить работу, и обстоятельства существенно не изменились. Есть корабль, и человек, который нам нужен, находится на его борту. Мартинес говорит правду: мы не должны бояться всяческих россказней, особенно когда наша цель так близка.

— Мы пришли сюда, мы раздобудем Джекса и вместе с ним уберемся из этого чертова места, — подытожила Соллис. — Никаких промедлений, осмотров достопримечательностей и охотничьих сувениров.

— С этим у меня совершенно нет проблем, — сказала я.

— Берите что хотите, — объявил Мартинес из-за плеча Норберта, когда мы вошли в оружейный отсек, расположенный в задней части секций шаттла. — Но помните, что на вас будут скафандры и вам придется двигаться в узких замкнутых пространствах. И вы будете на борту корабля.

Соллис, энергично протолкавшись вперед, ухватилась за то, что я едва заметила. Она погладила пальцами блестящий иссиня-зеленый ствол лазерной винтовки и взвесила оружие на руке:

— Ух ты, «брайтенбах»!

— Рождество наступило раньше, чем обычно? — съязвила я. Соллис встала в стойку и принялась осматривать винтовку,

поворачивая ствол в сторону воображаемых целей и щелкая переключателем мощности. Оружие услужливо взвыло. Голубые огоньки усеяли его приклад, показывая готовность к стрельбе.

— Потому что я его достойна, — продекламировала Соллис.

— Хотелось бы, чтобы ты упражнялась с этой штукой где-нибудь в другом месте.

— Лучше бы ты нигде с ней не упражнялась, — поддержал меня Николаси. Он тоже осматривал предложенный на выбор арсенал. Бородатый пижон завладел длинным матово-черным оружием, на стволе которого был наляпан по трафарету рубиново-красный дракон с брюхом, раздутым, как у заглотившего добычу питона. — Плазменная базука с лазерным затвором, — восторженно пояснил он. — Мерзкая вещь, но работает отлично.

— Видимо, изящество не в твоем вкусе.

— Никогда не пользуйся такими штуками на войне, Диксия.

— И не собираюсь. Потому что их запретили. Одно из тех здравых решений, по которым обе стороны пришли к соглашению.

— Теперь это мой шанс.

— Мне казалось, что наша задача захватить Джекса, а не проделать десятиметровые дыры в обшивке «Найтингейл».

— Не волнуйся. Я буду очень-очень осторожен. — Николаси закинул базуку на плечо и пошел дальше по проходу.

Я взяла пистолет, взвесила его на руке и вернула на стеллаж. Дальше обнаружилось кое-что, пришедшееся мне по душе, — тяжелое двухкурковое ружье. Я, щелкнув, проверила магазин, чтобы убедиться, что обойма полная. Примитив, но зато безотказное оружие. Двое моих напарников купились на энергетическое высокотехнологичное вооружение, но я-то знала, как легко оно может выйти из строя в разгар боя.

— Отличный ствол, Диксия, — покровительственно сказала Соллис.

— Я — поклонник старой школы.

— Да, я заметила.

— Если у тебя есть проблемы с этим, мы всегда можем попрактиковаться в стрельбе.

— Эй, никаких возражений! Просто я рада, что ты нашла то, что тебе нравится. В любом случае действует лучше, чем старина Норберт. — Соллис кинула взгляд через плечо. — Похоже, он на самом деле спит на ходу.

Я посмотрела вдоль прохода. Норберт стоял в дальнем конце, около одной из стоек, и осматривал маленькое пузатое оружие — я не знала, что это за модель. В его огромных ладонях оно выглядело смешно, словно было игрушкой.

— Ты уверен, что хочешь взять это? — окликнула я. — Может, ты лучше посмотришь одну из тех…

Норберт взглянул на меня как на идиотку. Я не знаю, что он сделал потом — никакого движения руки я не успела заметить, — но это коротенькое и маленькое стремительно преобразилось, вытягиваясь и раскрываясь подобно сложной составной головоломке до тех пор, пока не увеличилось вдвое, став и на вид вдвое более смертоносным. Серебристое совершенство инженерной мысли, дорогая техника не из нашего мира. Игрушка демаршистов, наверное, но весьма и весьма страшная игрушка.

Соллис и я молча обменялись взглядами. Норберт отыскал самое продвинутое и самое эффективное оружие из того, что здесь имелось.

— Пойдем, — пробасил Норберт, сложил свою штуку и повесил ее на пояс.

Мы подкрадывались все ближе и ближе. Десятки тысяч километров, потом тысячи, потом сотни. Я наблюдала за пространством через иллюминаторы, смещая корпусные огни и направляя их туда, где по показаниям радаров и инфракрасных сканеров нас ожидал корабль-госпиталь. Когда мы приблизились на расстояние в два десятка километров, я поняла, что должна уже видеть корабль, однако передо мной были только звезды и отвратительный, тошнотворный мрак между ними. Внезапно у меня возникло интуитивное понимание того, как легко мы можем затеряться здесь, в этом пространстве, быстро сменившееся головокружительным ощущением нашего ничтожества и одиночества в космосе теперь, когда ушел перехватчик.

И затем неожиданно появилась «Найтингейл».

Мы подошли под таким углом, что корабль был наклонен по отношению к нам и зрительно уменьшался в размерах. В полной тьме четко виднелись только его контуры и поверхность. Ни иллюминаторов, ни ограничительных огней, ни освещения стыковочных причалов. Корабль выглядел мертвым и черным, как кусок угля. Мысль о том, что кто-то живой может скрываться на его борту, вдруг показалась полным абсурдом. Полковник Джекс, вероятно, мертвее мертвого, но его живущее или даже жизнеподдерживаемое тело гарантирует нам получение оговоренной платы.

Теперь Мартинес перевел корабль на ручное управление. Маленькими бросками, умело маневрируя, он сократил дистанцию до десяти километров. На шести километрах Мартинес в целях безопасности предполагал активировать каскадные огни и направить их вдоль корабля, чтобы окончательно удостовериться в том, где расположены шлюзы и площадки стыковки. На обшивке «Найтингейл» обнаружились царапины от ударов небольших метеоритов и несколько подпалин от столкновения с высокоэнергетическими частицами, но в общем ничего особенного с учетом того, что корабль болтался в космосе со времен войны. Если на нем имелись ремонтные механизмы, они тоже спали. Даже когда мы облетели вокруг корабля и осмотрели его с другой стороны, никакой реакции не последовало. Николаси с неохотой признал, что мы можем следовать плану входа, предложенному Соллис, то есть пробраться внутрь через один из служебных шлюзов.

Пришло время действовать.

Мы пристыковались. Подошли мягко, но все же раздался сильный щелчок, когда захваты сцепились и прижали наш маленький космический корабль к огромному госпиталю. Я подумала, что эхо от щелчка распространится по всей длине «Найтингейл», постепенно затихая, но не настолько, чтобы не достигнуть чутких систем оповещения, которые предупредят спящий корабль о незваном госте. Несколько минут мы висели в космосе в тревожном молчании, глядя в иллюминаторы на датчики, фиксирующие малейшие следы активности. Но черный корабль оставался таким же темным и неподвижным. Видимых перемен в его состоянии не произошло.

— Ничего не происходит, — шепотом нарушил молчание Мартинес. — Он все еще не знает, что мы здесь. Шлюзы в вашем распоряжении, Ингрид. Я уже открыл наши люки.

Соллис, облачившаяся в скафандр, прихватив свой инструмент, двинулась в туннель к выходу. Пока она работала, остальные возились со своими костюмами и экипировкой, стараясь производить как можно меньше шума. Прежде мне не приходилось надевать скафандр, но Норберт помог нам справиться с этим непривычным занятием: его огромные руки расправлялись с непростыми соединениями и застежками с удивительной сноровкой. Надев скафандр, я не почувствовала больших отличий от костюма полномасштабной биологической защиты и быстро подключила датчики жизнеобеспечения, размещенные вокруг лицевого щитка. На проверку ушло минимум времени: за исключением некоторых незадействованных второстепенных функций, скафандр был полностью укомплектован энергией и ресурсами, обеспечивающими мне жизнедеятельность и полный комфорт на трое суток; при более длительном сроке пришлось бы мириться с некоторыми неудобствами. Однако никто из нас не собирался так долго торчать на борту «Найтингейл».

Соллис еще копалась в электронике, когда мы собрались за ее спиной в шлюзе. Внутренние и внешние двери с нашей стороны были открыты, демонстрируя внешний серо-стальной люк космического госпиталя, намертво прижатый к переходнику шлюза пневматическими запорами. Я сомневалась, что ей когда-либо прежде приходилось проникать внутрь корабля, но, кажется, конструкция двери не представляла для Соллис особых трудностей. Она рывком открыла панель доступа и подключила к ней пучок разноцветных проводов, тянущихся к электронному модулю в ее наборе инструментов. Потом вытащила небольшую клавиатуру, которая замигала огоньками, изменяя коды панели доступа. Лицо женщины — темное, невыразительное и в то же время суровое и незабываемое — появилось в овальной рамке над панелью доступа.

— Кто это? — спросила я.

— «Найтингейл», — ответила Соллис и добавила, сочтя нужным объяснить: — Корабль имеет собственный гамма-уровень личности, сохраняемый на все время его существования. Во всех отношениях хитрый продукт мыследеятельности: полное соответствие по Тьюрингу;[3] умна, насколько вообще может быть умна машина, прежде чем она начнет бороться за права человека.

Я посмотрела на суровое лицо женщины, ожидая, что она в любой момент обратится к нам. Я представила ее резкий и оскорбительный тон, которым она потребует от нас объяснений: по какому праву мы находимся здесь, посягая на ее  корабль, ее  госпиталь.

— Знает ли она?.. — начала я. Соллис покачала головой:

— Это всего лишь информационная ячейка основной конструкции. Не просто неактивная — этот образ вморожен в память интерфейса, но, кажется, не имеет никакой связи с каналом передачи данных основной, наделенной сознанием машины. Так, «Найтингейл»?

Лицо смотрело на нас невозмутимо, и ответа не последовало.

— Видишь, мертвая зона. Полагаю, что сознание корабля практически полностью бездействует. Хватает лишь капли интеллекта, чтобы по инерции продолжать движение.

— Поэтому гамма-уровень отключают?

— Ха-ха. Тоже мне наилучший способ! Ты ведь не хочешь, чтобы одна из этих штук, расположенных вокруг, слишком долго ничего не делала?

— Почему нет?

— От бездействия они имеют тенденцию сходить с ума. Поэтому конджойнеры не позволяют устанавливать интеллект гамма-уровня на своих машинах. Они считают, что это своего рода рабство.

— Чтобы вывести госпиталь из рабочего состояния, достаточно, чтобы гамма «Найтингейл» съехала с катушек?

— Будем надеяться, что так. На самом деле будем надеяться. — Соллис оценила взглядом свою работу, затем удовлетворенно хрюкнула, когда ряд огоньков замигал оранжевым цветом. Она отсоединила пучок цветных проводов и посмотрела на ожидающую сзади команду. — Отлично, мы можем двигаться. Открою дверь в любое время, если вы готовы.

— Что там, на той стороне?

— Непосредственно за дверью — воздух. Обычная тройная смесь. Жуткий холод, но не мороз. Давление приемлемое. Не уверена, что мы сможем там дышать, но…

— Нам не надо там дышать, — резко сказал Мартинес. — У воздушного шлюза остаются два человека. Одним из них будешь ты, Ингрид, пока до конца не разберешься, как работает этот механизм. Я составлю тебе компанию, а остальные подождут внутри шаттла, пока мы не убедимся, что условия безопасные.

— Может быть, вместо вас останется кто-то другой, — предложила я, удивляясь, почему Норберт не вызвался заменить своего хозяина. — В отличие от нас, вы незаменимы. Без вас до Джекса не добраться.

— Очень мило с вашей стороны, Диксия, но я плачу вам за то, чтобы вы содействовали мне, а не рисковали в моих интересах.

Мартинес пробрался вперед. Норберт, Николаси и я отодвинулись назад, чтобы можно было закрыть внутреннюю дверь. Я слышала, как Соллис говорит по общему каналу связи скафандра:

— Мы открываем «Найтингейл». Будьте готовы: сигналы могут ослабнуть, когда мы окажемся по ту сторону этого металла.

Николаси, оттолкнув меня, бросился в рубку управления. Я услышала тяжелое завывание моторов, открывавших дверь. Затем шелестящие и шаркающие звуки, но ничего тревожного.

— О'кей, — сказала Соллис, — мы проходим в шлюз «Найтингейл». Закрываем за собой внешнюю дверь. Когда вам придется снова ее открывать, нажмите «эни кей» на клавиатуре.

— Признаков жизни нет, — откликнулся из рубки Николаси.

— Внутренняя дверь выглядит так, словно откроется без особых усилий с моей стороны, — продолжала Соллис. — Должно быть, надо просто потянуть за этот рычаг… вы готовы?

— Давай, Ингрид, — послышался голос Мартинеса.

Опять гудение моторов, теперь более слабое. Спустя несколько мгновений Соллис доложила:

— Мы внутри. Сюрпризов пока нет. Вроде заплываем куда-то. Конечно же, темно. От дальней стены — проход. Может быть, он ведет в основной коридор, который должен проходить вблизи от этого шлюза.

Я сообразила, что могу включить освещение на шлеме.

— Ты сумеешь открыть обе двери шлюза? — спросил Николаси.

— Давайте не все разом. И не поднимайте шума, чтобы нас не заметили.

— Мы пойдем в два приема. Норберт, ты первый. Я и Диксия следом.

Это заняло больше времени, чем хотелось, но в конце концов мы все пятеро оказались по ту сторону шлюза. Я только однажды побывала в невесомости, во время восстановительного периода после ранения, но воспоминания о том, как надо двигаться — по крайней мере так, чтобы не наделать особых глупостей, — сохранились, хотя и весьма смутно. Остальные вели себя примерно так же. Совместное освещение наших шлемов разогнало тьму по углам помещения, подчеркивая глубокий мрак открывшегося прохода, о котором упомянула Соллис. Мне вновь пришло на ум, что где-то в этой черной мгле находится полковник Джекс, или то, что от него осталось.

Немного нервничая, я проверила, хорошо ли закреплено ружье.

— Проверьте схемы движения на ваших шлемах, — велел Мартинес. — У всех есть схема с фиксацией положения каждого?

— У меня — порядок, — доложила я, присоединившись к хору трех голосов и остро осознав, как легко будет затеряться на борту такого огромного корабля, как «Найтингейл», если приборы, определяющие, где мы находимся, выйдут из строя.

— Я поведу, — заявил Николаси и нырнул во тьму прохода, прежде чем кто-то успел возразить.

Я двинулась за ним, стараясь дышать ровно и держаться бодро. На всех четырех стенах шахты имелись поручни и петли, так что процесс перемещения состоял в том, чтобы скользить от одной опоры к другой, преодолевая лишь сопротивление воздуха. Мы легко оставляли за собой один метр за другим: в таком темпе недолго и весь корабль пересечь — в ширину, разумеется. Видимо, мы каким-то образом пропустили идущий вдоль оси коридор, который искали, или он просто не существовал. Когда меня ужалила мысль, что мы забрались слишком далеко, Николаси замедлил движение. Я ухватилась за петлю, тормозя, чтобы не врезаться в его ноги.

Николаси оглянулся на нас, заставив меня прищуриться от яркого света лампы на его шлеме.

— Вот, основной коридор здесь, он просто немного глубже, чем мы ожидали. Проверим оба пути?

— Мы поворачиваем налево, — тихо, почти шепотом сказал Мартинес. — Налево, и проходим сто метров, может быть сто двадцать, пока не наткнемся на отделение с центрифугой. Мы пойдем медленно, препятствий не будет.

Николаси повернулся, всматриваясь в даль, потом вновь обернулся к нам:

— Мне кажется, впереди только метров двадцать коридора. Мы можем посмотреть, куда он ведет.

— Медленно и осторожно, — посоветовал Мартинес.

Мы двинулись вперед вдоль стены. В те мгновения, когда я дрейфовала от одной петли к другой, я задерживала дыхание, стараясь уловить внешние шумы, которые исходили бы от корабля. Но все, что я слышала, — шелест движения людей, свист и жужжание собственного жизнеобеспечивающего снаряжения. «Найтингейл» оставалась такой же безмолвной, как в момент нашего появления. Если корабль и осознал наше вторжение, то пока он никак не реагировал.

Мы проделали примерно сорок метров от места пересечения проходов, около трети расстояния, которое должны были пройти до центрифуги, когда Николаси затормозил. Я ухитрилась поймать очередную петлю, прежде чем наступить ему на пятки, и оглянулась, чтобы удостовериться, что остальные тоже вовремя сориентировались.

— Проблемы? — спросил Мартинес.

— Прямо впереди Т-образное пересечение коридоров. Не ожидал обнаружить здесь Т-переход.

— Никто не ожидал, — откликнулся Мартинес. — Но нас не должно удивлять, что реальное строение корабля кое в чем отличается от наших чертежей. Пока мы окончательно не упремся в тупик, мы продолжим движение за полковником.

— Ты хочешь бросить монетку или это сделаю я? — спросил Николаси, глядя на нас через плечо; я хорошо видела его лицо, освещенное лампой моего шлема.

— На стене нет указателей или обозначений?

— Ни того ни другого.

— В таком случае поворачиваем налево, — скомандовал Мартинес, предварительно взглянув на Норберта. — Согласен?

— Согласен, — кивнул великан. — Идем налево, потом следующий поворот направо. Вперед.

Николаси заскользил дальше, остальные потянулись за ним. Я задержала взгляд на инерционном компасе, укрепленном на моем шлеме, радуясь, что он отметил изменение направления, хотя, если судить по карте, мы двигались через то, чему следовало быть прочной стеной.

Мы прошли двадцать или тридцать метров, когда Николаси вновь остановился.

— Туннель поворачивает направо, — сообщил он. — Похоже, мы возвращаемся на курс. Все в порядке?

— Да.

Но мы проделали лишь пятнадцать или двадцать метров в новом направлении, когда Николаси, схватясь рукой за поручень, обернулся:

— Мы уперлись в тяжелую дверь, что-то вроде внутреннего шлюза. Похоже, вновь потребуются усилия Соллис.

— Дайте мне пройти, — сказала Соллис, и я прижалась к стене, чтобы она могла, не задев, обойти меня.

Вдобавок к выбранному оружию, со скафандра Соллис свисали всевозможные приспособления для открывания дверей, брякающие друг о друга при каждом ее движении. Я не сомневалась, что она способна взломать любую дверь, дайте ей только время.

Но мысль провести долгие часы внутри «Найтингейл», пока мы будем дюйм за дюймом ползти от одного препятствия к другому, вовсе не вызывала у меня энтузиазма.

Мы дали возможность Соллис исследовать дверь; мы терпеливо выслушали ее размышления по поводу конструкции запоров, недовольные восклицания, гудение приборов и тихие переговоры под аккомпанемент ее дыхания. Она открыла панель и, так же как прежде, подключила оборудование. На овальном дисплее вновь замерцало то же неприветливое лицо.

Спустя пару минут Мартинес со вздохом спросил:

— Есть проблемы, Ингрид?

— Проблем нет. Я могу открыть эту дверь примерно за десять секунд. Я просто, черт побери, хочу быть уверена, что это еще одна информационная ячейка «Найтингейл». Если нет — на другой стороне проема чувствительные электронные датчики. Конечно, если пожелаете, мы просто прорвемся через…

— Говори потише, — предостерег Норберт.

— Я в скафандре, придурок.

— Снаружи есть давление. Звук передается. От воздуха к стеклу, от стекла к воздуху.

— У вас пять минут, Ингрид, — решительно заявил Мартинес. — Если к этому времени вы не найдете то, что ищете, открывайте дверь. И Норберт прав: старайтесь поменьше шуметь.

— Ладно, не надо на меня давить, — проворчала Соллис. Через три минуты она отключила свои приборы и с довольным видом обернулась. — Просто запасной шлюз, на случай, если эта часть корабля разгерметизируется. Они, должно быть, решили устроить его после того, как были выполнены основные чертежи.

— Есть опасность, что, войдя, мы поднимем тревогу на «Найтингейл»? — спросила я.

— Никогда нельзя дать стопроцентную гарантию, но надеюсь, что нам повезет.

— Открывайте дверь, — распорядился Мартинес. — Всем закрепиться на случай вакуума или малого давления на той стороне.

Мы последовали его инструкциям, но, когда дверь отворилась, воздух за ней оказался такой, как прежде. Впереди, в волнах нашего освещения, виднелся короткий коридор, заканчивающийся точно такой же дверью. На этот раз помещение имело достаточные размеры, чтобы мы могли сгрудиться в нем, пока Соллис занималась механизмами второго шлюза. Какая-то соединительная система требовала закрыть первую дверь, прежде чем открыть вторую, но это не представляло трудностей. Теперь, когда Соллис знала, что ищет, она работала намного быстрее: ее квалификация и интуиция были на высоте. Я не сомневалась, что, если бы мы выбирались с корабля, она бы выполнила работу еще быстрее.

— Так, народ, мы готовы войти. Приборы говорят, что на той стороне так же холодно, так что застегните костюмчики.

Я услышала щелчок. Кто-то — возможно, Николаси, возможно, Норберт — снял оружие с предохранителя. Как будто кто-то кашлянул в полной тишине театрального зала. У меня не было выбора, кроме как взять ружье на изготовку.

— Открывай, — тихо сказал Мартинес.

Дверь бесшумно отворилась. Огни наших ламп вонзились в темную пустоту за ней, явив взору более глубокое и широкое пространство, чем я ожидала увидеть. Соллис наклонилась внутрь дверного проема, лампа ее шлема, отражаясь от поверхностей зала, стремительно выхватывала отдельные детали. Я увидела мгновенный отблеск стеклянных предметов, тянувшихся в бесконечность, потом он пропал.

— Докладывай, Ингрид, — велел Мартинес.

— Думаю, мы можем войти. Мы вышли почти к стене, или к полу, или к чему-то еще. Петли, поручни. Похоже, они идут по всему помещению, возможно до противоположной стороны.

— Стой, где стоишь, — велел Николаси, находившийся прямо передо мной. — Я снова пойду первым.

Соллис посмотрела назад и с трудом сглотнула:

— Все в порядке. На этот раз я сама справлюсь. Хочешь прикарманить все самое интересное, правда?

Николаси поморщился. Не думаю, чтобы он обладал чувством юмора.

— Можешь воспользоваться моим оружием, если хочешь.

— Я и так крутая, — после некоторого промедления ответила Соллис.

Я не осуждала ее: одно дело возглавлять группу в узком коридоре и совсем другое — при прогулке по огромному темному помещению. В коридоре ничто не могло внезапно выскочить и схватить тебя.

Соллис с опаской шагнула в проем.

— Медленно и осторожно, Ингрид, — сказал позади меня Мартинес. — У нас есть время.

— Мы прямо за тобой, — добавила я, чувствуя, что она нуждается в моральной поддержке.

— Я в порядке, Диксия. Нет проблем. Просто не хочется потерять опору и улететь хрен знает куда…

Ее движения стали размеренными, она осторожно перемещалась по залу, преодолевая зараз расстояние от одной петли до другой. Николаси шел следом, я держалась прямо за ним. Если не считать производимых нами звуков и гудения систем скафандров, на корабле было тихо как в могиле. Но тьма была неабсолютной.

Теперь, когда мы вошли внутрь зала, перед нами тусклыми пятнами в неверном освещении стали открываться его тайны, тянущиеся вдаль во мрак на неопределенное расстояние. Здесь имелось свое освещение, просто слишком слабое, чтобы заметить его, пока не окажешься внутри.

— Что-то шевелится, — сообщила Соллис.

— Мы знали, — успокаивающе напомнил Мартинес, — мы всегда знали, что корабль спит, а не умер.

Я повернула шлем и постаралась еще раз найти взглядом стеклянные предметы, мерцание которых видела раньше. На другой стороне прохода с поручнями простирались многочисленные ряды с сотнями прозрачных контейнеров. Каждый контейнер был размером с цилиндрическую бутыль из-под масла, скругленную поверху, и опирался на серо-стального цвета подставку, оборудованную гнездами для подключения контролирующих и считывающих датчиков и устройств ввода данных. Контейнеры стояли в три ряда по высоте, при этом второй и третий ряды размещались над первым на каркасных стеллажах. Большинство подставок были отключены, но примерно одна из десяти мерцала огоньками считывающих датчиков.

— О господи! — выдохнула Соллис, и я поняла, что она тоже это  видит.

Цилиндры содержали человеческие органы, плавающие в зеленоватом химическом растворе и подключенные к линиям питания и электрическим проводам. Я не сильна в анатомии, но я узнала сердца, легкие, почки, змеевидные спирали кишок. И предметы совершенно нераспознаваемые: штуки вроде глазных яблок, дюжинами растущие в отдельных чанах и качающиеся на длинных стержнях оптических нервов, подобно каким-то диковинным видам зрячих морских анемонов; нечто напоминающее кисти рук или целые конечности; гениталии, кожа или мускульные маски безглазых лиц… Каждая часть тела встречалась неоднократно и имела различные размеры, выстроенные по ранжиру от детских до взрослых, мужских и женских, и, несмотря на зеленую мутноватую жидкость, в которой она содержалась, можно было различить вариации в цвете кожи и пигментации.

— Спокойно, Ингрид, — сказала я, но эти слова скорее предназначались мне самой, чем Соллис. — Мы же знали, что это космический госпиталь. Это был просто вопрос времени — как быстро мы наткнемся на что-то подобное.

— Эта дрянь… — Николаси понизил голос. — Откуда она взялась?

— Два основных источника, — ответил Мартинес слишком спокойным голосом, и это мне не понравилось. — Не всех, кто попадал на борт «Найтингейл», удавалось вылечить, — очевидно, этот корабль был не более способен творить чудеса, чем остальные орбитальные госпитали. Везде существовала практика, что умерший жертвует свои части тела для дальнейшего использования. Полезно, конечно, но такие ресурсы никогда не восполняли основные нужды хирургов «Найтингейл». По этой причине на корабле имелось оборудование, производящее собственные запасы органов на основе широко известных принципов использования стволовых клеток. Производство органов шло все время, поддерживая наполнение этой коллекции.

— Она не выглядит полной, — заметила я.

— Мы больше не воюем. Корабль впал в спячку. У него нет необходимости сохранять объем запасов в прежнем состоянии.

— Тогда почему он вообще их сохраняет? Почему некоторые цилиндры поддерживают органы в состоянии жизнедеятельности?

— Не из экономии, я полагаю, и не из прихоти. Стратегический резерв на случай, если корабль вновь призовут в строй.

— Вы думаете, он просто дожидается, когда его реактивируют?

— Он просто машина, Диксия. Машина в режиме ожидания. Не стоит нервничать.

— Никто не нервничает, — сказала я, но вышло фальшиво. Прозвучало так, будто я из тех, кого можно запросто испугать.

— Давайте двигаться на другую сторону, — предложил Николаси.

— Мы прошли примерно полпути, — сообщила Соллис. — Я вижу южную стену вроде бы. Похоже, там нас дожидается еще одна дверь.

Мы продолжили путь быстро и в полном молчании. Окруженная упрятанными в стеклянные ящики частями тела, я не могла думать ни о чем, кроме как о людях, которым они когда-то принадлежали. Если часть этого была бы моим  телом, думаю, я являлась бы на «Найтингейл» в качестве привидения, источая злобную ярость.

«Эти мысли не к добру», — пронеслось у меня в голове, когда прозрачные контейнеры пришли в движение.

Все мы замерли, ухватившись за ближайшие петли. Ряд, отстоящий на два или три штабеля от прохода с поручнями, плавно заскользил по направлению к дальней стене зала. Контейнеры перемещались строго упорядоченно, в унисон. Когда мое сердце вновь начало биться, я сообразила, что весь ряд, должно быть, прикреплен к какой-нибудь конвейерной системе, упрятанной в каркасе, который его поддерживал.

— Никому не двигаться, — велел Николаси.

— Это не к добру, — повторяла и Соллис. — Это не к добру. Проклятый корабль не должен знать…

— Тише! — прошипел Мартинес. — Позвольте мне пройти. Я хочу видеть, куда направляются контейнеры.

— Осторожно, — предостерег Николаси.

Не обращая на него внимания, Мартинес выбрался вперед и возглавил экспедицию. Мы быстро последовали за ним, понимая, что лучше не шуметь и передвигаться по проходу плавно. Контейнеры продолжали мягко и бесшумно скользить в воздухе, пока не достигли дальней стены. Затем конвейер повернул на девяносто градусов, унося от нас прозрачные емкости в закрытый огороженный блок, напоминающий сканирующее устройство. Большинство стекляшек были пусты, но мы наблюдали за теми, в которых содержалось нечто, активные единицы также скользнули в блок. Все происходило стремительно, но мне показалось, что я увидела плечо и руку, торчащие из подставки жизнеобеспечения.

Конвейер остановился. Наступило полное молчание, затем сменившееся серией механических щелчков и жужжанием. Никто из нас не мог видеть, что творилось внутри блока, но зрение нам и не понадобилось. Суть происходящего была очевидна.

Конвейер вновь пришел в движение, но на этот раз в обратном направлении. Емкости, которые въехали в блок, теперь были пусты. Я пересчитала контейнеры, чтобы удостовериться, не ошибаюсь ли я, но сомнений не было. Предплечье и руку вынули из контейнера. Как я полагала, переместили куда-то в другое место.

Прозрачные емкости поехали назад, вернулись на свои прежние позиции и замерли. За исключением исчезнувшей конечности, весь зал выглядел точно так же, как в тот момент, когда мы в него вошли.

— Мне это не нравится, — призналась Соллис. — Корабль должен быть мертвым.

— Спящим, — поправил Мартинес.

— Вы не думаете, что эта чертовщина, которая здесь творится, имеет отношение к нашему появлению на борту? Не думаете, что Джекс получил сигнал проснуться?

— Если бы Джекс осознал наше присутствие, мы узнали бы об этом сразу же.

— Не понимаю, почему вы так спокойны.

— Вся суть происходящего в том, Ингрид, что «Найтингейл» исполняет свои тривиальные повседневные обязанности. Мы уже поняли, что она сохраняет некоторые органы в годном для пересадки состоянии и это просто один из банков тканей. Едва ли нас должно удивлять то, что корабль периодически решает переместить некую часть запасов из точки А в точку Б.

Соллис издала короткий шипящий возглас, выражавший раздражение, — я могла бы поклясться, что она не купилась на его объяснение, — и подплыла поближе к двери.

— Очень много дерьма здесь происходит, я выхожу из игры, — заявила она.

— На твоем месте я бы дважды подумал, — отозвался Мартинес. — Мы чертовски далеко от дома.

Я догнала Соллис и дотронулась до ее плеча:

— Мне тоже все это не нравится, Ингрид. Но он прав. Джекс не знает, что мы здесь. Если бы знал, я думаю, он сделал бы что-нибудь покруче перемещения нескольких контейнеров.

— Надеюсь, что ты права, Скэрроу.

— Я тоже надеюсь, — прошептала я.

Мы продолжили движение вдоль оси корабля, следуя коридором, очень похожим на тот, по которому мы шли, прежде чем попали в банк органов. Он то отклонялся в сторону, то вилял вверх и вниз, но потом вновь выпрямился. В соответствии с показаниями инерционного компаса мы направлялись к местонахождению Джекса или, по крайней мере, в ту часть корабля, где могли обнаружить его с наибольшей вероятностью, живым или мертвым.

— То, о чем мы говорили раньше… — сказала Соллис — Я имею в виду — намного раньше; что корабль не разрушили в конце войны.

— Я думаю, что четко сформулировал суть, Ингрид. Прислушиваясь к мифам, мы не предадим искомого человека в руки правосудия…

— Мы видим здесь примерно миллион тонн уцелевшего и пригодного к использованию космического железа. Для кого-нибудь он должен представлять какую-то ценность? Почему никто не прибрал его к рукам после войны?

— Потому что произошло что-то очень нехорошее, — вставил Николаси. — Возможно, в истории об отряде, поднявшемся на борт и не покинувшем его, есть некая доля правды.

— О, ради бога! — вздохнул Мартинес.

— Ну и с кем они дрались? — поинтересовалась я. — Кто именно остановил тех, кто поднялся на «Найтингейл»?

Мне ответил Николаси:

— Основной персонал — агенты безопасности консорциума, который финансировал создание этой штуки. Может быть, даже защитные системы самого корабля. Если он решил, что подвергся атаке…

— Если здесь была перестрелка, — не отступала я, — то где следы повреждений?

— Мне наплевать на следы, — вмешалась Соллис. — Я хочу знать, что произошло со всеми телами?

Мы подошли к еще одной заблокированной двойной двери воздушного шлюза. Соллис немедленно приступила к работе. Но если можно было ожидать, что теперь она справится быстрее, поскольку до этого уже открыла несколько дверей, то тут я ошиблась. Она подключила приборы и считала показания, бормоча себе под нос достаточно громко, чтобы слова можно было разобрать по голосовой связи. Лицо «Найтингейл» смотрело на нас неодобрительно, наблюдая за происходящим со стороны, словно портрет давно исчезнувшего предка.

— Эта дверь может быть похитрее, — сказала Соллис. — Я поймала канал передачи данных, идущих от рамы.

— Значит ли это, что мы влезли в ее нервную систему? — спросил Николаси.

— Не могу это исключить.

Николаси провел ладонью вдоль гладкого черного ствола своего плазменного оружия.

— Мы можем вернуться по своим следам и поискать другой маршрут.

— Мы не вернемся, — покачал головой Мартинес. — Не сейчас. Открывай дверь, Ингрид. Мы рискнем и пойдем с максимальной скоростью.

— Вы уверены? — Соллис зажала в пальцах пучок проводов. — Когда я их подключу, обратной дороги не будет.

— Давай.

Она подсоединила провода. В то же мгновение по лицу «Найтингейл» прокатилась рябь и маска пробудилась к жизни. Дверь заговорила с нами. Тембр был резкий, металлический, но явно принадлежащий властной женщине.

— Это Голос «Найтингейл». Вы пытаетесь проникнуть в секретную зону. Обратитесь в центральную администрацию для получения надлежащего допуска.

— Черт! — сквозь зубы выругалась Соллис.

— Ты этого не ожидала? — спросила я.

— Я не ожидала активации изображения. Возможно, чувствительность машины не столь низка, как я думала.

— Ты можешь взломать дверь? — спросил Николаси.

— Да… думаю, могу. — Соллис нащупала другую линию, что-то там немного подрегулировала, и дверь плавно отворилась. — Вуаля.

Лицо на экране замолчало и вновь застыло, превратившись в безжизненную маску, но теперь я физически ощущала, что за нами наблюдают. Казалось, глаза женщины направлены одновременно во все стороны.

— Думаешь, Джекс знает, что мы здесь? — спросила я, когда Соллис протискивалась в тамбур между двумя дверями.

— Не знаю. Может, я вовремя открыла дверь, прежде чем она успела послать сигнал тревоги.

— Но ты не уверена.

— Нет.

Соллис приступила ко второй двери, стараясь работать быстро, но с исключительной осторожностью. Я проверила оружие, висящее на поясе скафандра, и удостоверилась, что оно хорошо закреплено. Остальные рядом со мной проделали аналогичный подготовительный ритуал.

Понемногу до меня дошло, что Соллис возится дольше, чем ожидалось. Она оглянулась, ее оборудование все еще торчало из открытой сервисной панели.

— Что-то пошло не так, — сказала она, с трудом сглотнув. — Эти скафандры, которые вы на нас напялили, Томас, — они действительно хороши?

— Полномасштабная боевая защита. Почему вы спрашиваете?

— Потому что дверь утверждает, что корабль впереди затоплен. Похоже, нам придется через что-то проплыть.

— Я понял, — кивнул Мартинес.

— О нет! — Я затрясла головой. — Это невозможно! Мы не можем оказаться под водой.

— Не уверена, что это вода, Диксия. — Соллис сунула мне под нос считывающее устройство, словно я могла разобраться в этих цифрах и символах. — На самом деле это нечто теплое и влажное.

Мартинес внутри скафандра пожал плечами:

— Могла произойти утечка содержимого контейнеров — и часть корабля залита. Тут не о чем беспокоиться. Наши костюмы легко справятся и обеспечат нашу безопасность.

Я в упор посмотрела в лицевой щиток его скафандра, встретившись с ним глазами и зная, что он не может отвести взгляд.

— Вы в этом уверены? Эти костюмчики не окостенеют на нас вскоре после того, как мы намокнем?

— Скафандры будут работать. И я в этом настолько уверен, что пойду первым. Когда вы услышите, что я на другой стороне и в безопасности, следуйте за мной.

— Мне это не нравится. Что, если приборы Ингрид не будут работать под водой?

— У нас нет иного выбора, кроме как двигаться вперед, — заявил Мартинес. — Если эта секция корабля затоплена, мы пройдем через нее, не отклоняясь от выбранного маршрута. Это единственный путь.

— Что ж, давайте, — вздохнула я. — Если эти скафандры предназначены для боевых действий, то я уверена, что они вытащат нас и из соседнего помещения.

— Меня беспокоят не скафандры, — сказал Николаси, вновь озабоченно проверив свою базуку. — Никто не упоминал… о погружении… когда мы выбирали оружие.

Я надежно укрыла в ладонях небольшой примитивный пистолет:

— Я поменяюсь с тобой, когда мы переберемся на ту сторону. Николаси промолчал. Не думаю, что он оценил юмор ситуации. Две минуты спустя мы попали внутрь, в беспросветный мрак заполненного жидкостью помещения. Жидкостью, похожей на воду, но едва ли поддающейся описанию. Когда ты носишь скафандр, всегда ощущаются инерция и замедленность движений, даже если ты находишься в воздушной среде. Мои датчики биологической опасности ничего не регистрировали, но из этого не следовало, что жидкость полностью безвредна. Ведь датчики настроены на сильнодействующие ядовитые вещества, применявшиеся во время боевых действий, и не рассчитаны на распознавание всех опасных химикатов, которые существуют на свете. В моем шлеме зажужжал голос Мартинеса:

— Здесь нет опор или направляющих. Мы просто должны плыть прямо по курсу, сверяясь с инерционным компасом. Если мы останемся в поле, зрения друг друга, обойдется без осложнений.

— Давайте с этим поторопимся, — поддержал его голос Николаси.

Мы пустились в плавание, изо всех сил стараясь не отстать от Николаси, который возглавил команду. Он продвигался вперед энергичными толчками, его оружие свободно болталось на ремне. Сопротивление среды в скафандрах и так преодолевалось медленно и трудно, а мы еще тащили на себе оружие. Каждый шаг вперед и взмах руками давался с великим трудом, каждое движение корпусом требовало усилий, к тому же мы практически ничего не видели перед собой. Лампы шлемов могли разогнать мрак не более чем на десять-двадцать метров во всех направлениях, и дверь, через которую мы прошли, быстро затерялась во тьме. Я почувствовала подступающую панику и страх: если компасы выйдут из строя, мы никогда не найдем выход отсюда.

Однако компасы не подвели, а Николаси решительно сохранял темп.

Через две минутя плавания он крикнул:

— Я вижу стену! Она прямо перед нами.

Пару секунд спустя я увидела ее своими глазами, парящую в розовом сумраке. Испытанное мною чувство облегчения слегка подпортил ее внешний вид. Стена оказалась невыразительной, бледной плоскостью, утопавшей во мраке по краям, где кончалось освещение.

— Здесь нет двери.

— Возможно, мы немного отклонились от курса, — предположил Николаси.

— Судя по компасу — нет.

— Тогда, возможно, двери смещены в сторону. Это не важно, мы найдем их, простучав стены, и вырежем под углом к месту высадки.

— Если здесь есть дверь.

— Если ее здесь нет, мы проложим себе путь с помощью оружия.

— Я рада, что вы всё так хорошо продумали, — вздохнула я, поняв, что Николаси говорит серьезно.

Стена приближалась. Чем меньше метров до нее оставалось, чем яснее она высвечивалась огнями наших ламп, тем больше я осознавала: в ней было что-то неправильное. Совсем пустая стена, лишенная стоек или панелей, отверстий или элементов корабельного оборудования, — но не просто сделанная из цельного куска плоскость, как можно было ожидать от массивной переборки космического корабля, изготовленной промышленным способом. Непонятная структура материала, качеством напоминающая волокнистую поверхность дешевой бумаги. Вдоль стены тянулись слабо различимые линии, чуть более темные, чем остальная поверхность, но не складывающиеся ни в какой определенный геометрический узор. Они закручивались, разветвлялись и соединялись вместе из совсем нечетких второстепенных линий, утончаясь на концах, как прожилки на листе дерева.

С внезапным тошнотворным озарением я поняла, что представляла собой эта стена. Когда ладони Николаси прикоснулись к поверхности, она спружинила, как батут, концентрируясь в точке воздействия, и затем отбросила его назад. Николаси отлетел прочь на некоторое расстояние, пока сила противодействия не скомпенсировалась вязкостью окружающей нас жидкости.

— Это… — начала я.

— Кожа! Я знаю. Я понял, прежде чем ударил.

Я попыталась замедлить движение, но недостаточно быстро, чтобы суметь избежать контакта со стеной из кожи. Она спружинила подо мной, потянув на себя так сильно, что я испугалась, не засосет ли она меня прямо внутрь. Потом она восстановила равновесие и вытолкнула меня, отправляя назад, в том направлении, откуда я явилась. Борясь с приливом отвращения, я окунулась в жидкость и присоединилась к остальным.

— Дерьмо, — бормотала Соллис. — Это невероятно. Эта штука не должна быть гребаной кожей…

— Не впадайте в панику! — приказал Мартинес. Он хрипло дышал и делал паузы между словами. — Это просто еще одна форма банка органики, как помещение, которое мы только что прошли. Полагаю, что жидкость, в которой мы плыли, должна быть разновидностью среды, поддерживающей рост, — чем-то вроде околоплодных вод. В условиях ведения войны весь этот зал, должно быть, заполняли куски растущей кожи площадью, исчисляемой акрами.

Николаси нащупал что-то у себя на ремне и вытащил зубчатое лезвие, мерзко блеснувшее даже в розовой жидкости.

— Я прорублюсь насквозь.

— Нет! — рявкнул Мартинес.

Соллис, ближе всех находившаяся к Николаси, придержала его за плечо:

— Полегче, парень. Придумай способ получше.

— Так, — выдохнул Мартинес, — убери нож, пожалуйста. Мы пойдем вдоль кожи, поищем край.

— Я бы все-таки предпочел сделать короткий разрез. — Николаси все еще держал клинок в руке.

— В этой коже есть нервные окончания. Перережешь их, и об этом узнают следящие системы. И следовательно, корабль.

— Вероятно, корабль уже знает.

— Мы не станем рисковать. Николаси неохотно вернул нож на пояс

— Мне казалось, мы договорились продвигаться как можно быстрее, — сказал он.

— Быстро и безрассудно — не одно и то же, — заметила Соллис. — Ты собрался перейти черту.

Мартинес уже обогнул меня и поплыл влево. Я направилась за ним, остальные следовали по пятам. Менее чем через минуту упорных усилий в поле зрения появился темный край, похожий на раму для картины, тесно спаянный с полотном кожи. Единственное, что виднелось за кромкой кожи, — стена зала с массивными подпирающими металлическими стойками.

Я позволила себе на мгновение расслабиться. Мы все еще находились в опасности, в ситуации, вызывавшей сильнейшую клаустрофобию, но, по крайней мере, зал не оказался бесконечно большим.

Мартинес затормозил, ухватившись за раму. Я вместе с остальными приблизилась к нему и выглянула за край в надежде, что стена, вдоль которой мы перемещались, простирается дальше. Но вместо этого я увидела еще одно полотнище кожи, которое тянулось до следующей рамы, расположенной от нашей на расстоянии примерно в. рост человека. В отдалении угадывалось очертание третьей рамы, и, возможно, за ней была еще одна…

— Сколько их? — выдохнула я, когда остальные добрались до рамы, усевшись на нее наподобие ворон.

— Не знаю, — сказал Мартинес. — Четыре, пять — до десятка, возможно. Но все в порядке. Мы можем проплыть вдоль рам, потом повернуть направо и двинуться туда, где, по нашим прикидкам, находится входная дверь. — Он повысил голос: — Все готовы? Проблем со скафандрами нет?

— Там огни, — тихо проговорил Николаси. Мы обернулись к нему.

— Внизу, — добавил он, кивнув в направлении других листов кожи. — Я увидел отблеск чего-то — отсвет в воде или в околоплодной жидкости… или чем там является эта дрянь…

— Я тоже видел свет, — заявил Норберт.

Я посмотрела вниз и увидела, что он прав и Николаси ничего не придумывает. Тусклый дрожащий свет исходил из промежутка между двумя слоями кожи.

— Что бы это ни было, оно мне не нравится.

— Мне тоже, — поддержал Мартинес. — Но если это нечто располагается между двумя слоями, то не должно нас касаться. Мы поплывем вдоль них, избегая контакта.

Он с удивительной решительностью бросился вперед, и я быстро последовала за ним. Обратная сторона полотна кожи имела четкую сетку из бледных вспомогательных волокон — структурную матрицу, на которой кожа росла и получала питание. Понизу тянулись толстые черные провода, уложенные в бухты.

Второе полотнище, начинавшееся непосредственно ниже первого, было немного другой пигментации. Во всех остальных отношениях оно казалось практически идентичным первому — бесшовная полоса, распростершаяся в розовой мгле. Источник дрожащего и мерцающего света просматривался через ткань, отображая на плоскости вены и артерии, когда свет становился ярче.

Мы прошли под вторым листом и внимательно вгляделись в промежуток между вторым и третьим пластами. Едва различимая в пульсирующем освещении, перед нами предстала неожиданная картина таинственной деятельности. Здесь работали четыре робота, напоминавшие головоногих моллюсков. Каждая машина состояла из заостренного, конусообразного тела и прикрепленного к нему пучка похожих на хлысты рук, выходящих из основания конуса. Роботы занимались определенной хирургической операцией — перемещали прямоугольник кожи размером с одеяло, чтобы потом разрезать его вдоль четырех сторон. У каждого из них имелись собственные источники света на окончаниях хлыстов-щупальцев, но, кроме того, яркое пульсирующее сияние исходило из приборов, походивших на лазеры, которые каждый держал в единственной сегментированной руке, более толстой, чем другие конечности. Не могу сказать, была ли пульсация частью процесса разрезания или последующего заживления, поскольку ткани не кровоточили и окружающая кожа казалась нетронутой.

— Что они делают? — выдохнула я.

— Снимают урожай, — ответил Мартинес. — На что еще это похоже?

— Я знаю, что они снимают урожай. Я имела в виду — зачем  они это делают? Для чего им нужна эта кожа?

— Понятия не имею.

— У вас нашлось множество ответов по поводу банка органов, мистер Мартинес, — вмешалась Соллис. Мы все впятером остановились, паря на том же уровне, что и роботы-хирурги. — Относительно корабля, который должен находиться в спячке… Черт возьми, я не вижу никаких признаков спячки!

— «Найтингейл» выращивает здесь кожу, — продолжала я. — Это я могу понять. Корабль поддерживает базовые запасы на случай, если его вернут в строй для следующей войны. Но это не объясняет, почему возникла необходимость снимать урожай сейчас.

— Может быть, это тестирование кожи, чтобы удостовериться, что развитие идет по плану, — рассеянно произнес Мартинес.

— Вы как раз подумали, что маленького образца для этого вполне достаточно, — подсказала я. — Уж наверняка поменьше, чем несколько квадратных метров. Такого количества кожи хватит, чтобы обернуть целого человека.

— Я бы очень хотел, чтобы ты этого не говорила, — буркнул Николаси.

— Давайте двигаться дальше, — велел Мартинес.

«Он, конечно, прав», — подумала я. Деятельность роботов сильно выбивала из колеи, но, с другой стороны, мы прибыли сюда не для осмотра достопримечательностей.

Когда мы уплывали — роботы не проявили никаких признаков того, что заметили нас, — я вспомнила слова, сказанные ранее Ингрид Соллис. О том, как неумно оставлять интеллекты гамма-уровня в рабочем состоянии, но без определенного занятия. Потому что в противном случае — поскольку чувство долга слишком глубоко запечатлено в их логических извилинах — они имеют тенденцию медленно, постепенно и неотвратимо сходить с ума.

Но «Найтингейл» оставили в покое с тех пор, как закончилась война. Что это означало для ее управляемого разума? Работал ли госпиталь сам для себя, возродив исполняемые в предыдущей жизни операции, не глядя на то, сколь бессмысленными они стали, потому что его разум уже помутился? Или это был для него способ сохранения рассудка? Сражаться, так сказать, до последнего патрона…

И что, исходя из этого, произошло с человеком, за которым мы сюда пришли?

Мы продолжали плыть, ряд за рядом минуя пласты кожи. Мы заметили еще один отряд хирургов: другая группа роботов занималась сбором урожая. Когда они завершили работу, пласт был разрезан на ровные прямоугольники и полосы. Обнажилась сетка матрицы роста, напоминавшая проволочную. Случайно мне на глаза попалась частичка уже наполовину заживленная, с кожей, наросшей до плотности просвечивающей рисовой бумаги. Я сомневаюсь, что ко времени ее полного восстановления вообще будут видны какие-либо признаки того, где именно разрезали кожу.

Десять рядов, потом двенадцать — и вот наконец-то стена, которую я так ждала, вплыла в поле зрения наподобие миража. Нет, мне это не почудилось — и еще одного слоя натянутой, как барабан, кожи здесь нет. Передо мной такие же металлические опоры, как на предыдущем участке стены.

Соллис пробралась вперед:

— Народ, живо ищите дверь. Она где-то здесь. Я плыву вперед, чтобы начать работать.

— Хорошо, Ингрид, — отозвался Мартинес.

Несколько секунд спустя я своими глазами увидела воздушный шлюз и убедилась, что Соллис не ошиблась. Она быстро плыла к двери, на ходу снимая с пояса приборы и переходники. Сквозь розовую мглу я наблюдала за тем, как Соллис щелкает клавишами панели доступа и начинает обычную процедуру блокирования обслуживающих систем. Я радовалась, что Мартинес нашел именно Соллис. Что бы про нее ни говорили, она была крутым спецом по взламыванию дверей.

— О'кей, хорошие новости, — сказала она через минуту, подключив и вытащив какие-то штуки. — С той стороны воздух. Нам теперь долго не придется плавать в этой дряни.

— Как долго? — спросил Николаси.

— Не рискну предсказывать, парень. Давай решать проблемы по мере их поступления.

Пока она это говорила, я осознала, что мы отбрасываем тени на стену, причем, когда мы добрались сюда, никаких теней не было. Я крутанулась на месте и посмотрела назад, туда, откуда мы приплыли, в направлении нового источника света, который, как я поняла, здесь появился. К нам приближались четыре конусообразных механизма, транспортируя между собой полотнище свежесобранной кожи, каждый угол его двумя сегментированными серебристыми щупальцами зажимал один из роботов.

Они двигались быстрее, чем мы плыли, перемещаясь за счет какой-то импульсной системы, реактивной струей выталкивающей жидкость из острого конца конуса.

Соллис отпрянула назад, когда внешняя дверь шлюза внезапно отворилась.

— Я не… — начала она.

— Знаю, — быстро откликнулась я. — Сюда плывут роботы. Должно быть, они послали команду открыть дверь.

— Давайте уберемся с дороги, — предложил Мартинес и оттолкнулся от стены. — Ингрид, уходи от шлюза. Возьми что можешь, но долго не копайся.

Соллис стала отсоединять оборудование и трясущимися пальцами крепить его к поясу. Механизмы приблизились, полотнище кожи волнообразно колебалось между ними, словно ковер-самолет. Они замедлили движение, потом остановились. Их лампы испускали потоки резкого света, проходящие сквозь мутную жидкость. Роботы уставились на нас, удивляясь, что это мы делаем тут, между ними и дверью. Один из механизмов, привлеченный движением, направил луч света в сторону плывущей фигуры Мартинеса. Тот остановился и неподвижно завис в ослепительном круге света, словно мотылек, наколотый на солнечный луч.

Никто из нас не вымолвил ни слова. Мое собственное дыхание казалось мне самым оглушительным звуком во Вселенной, но я не могла заставить себя дышать тише.

Один из роботов выпустил из шупальцев свой угол кожи. На мгновение он завис у полотна, словно оценивал варианты, потом выделил из группы меня и стал приближаться. По мере того как он подбирался ближе, механизм вырастал в размерах и обретал все более угрожающий вид, чем казалось издалека. Его конусообразное тело было длиной с меня, самое толстое щупальце выглядело достаточно мощным, чтобы нанести серьезный урон даже без применения лазера. Когда он расставил руки пошире, словно собираясь обнять меня, я едва поборола панику и не бросилась наутек.

Робот принялся меня изучать. Он начал с моего шлема, постукивая и царапая его, посветил лампой через лицевой щиток. Потом стал с силой скручивать его, пытаясь отсоединить шлем от шейного переходника. Признала ли машина во мне человека или просто расценила как кусок неидентифицированных плавающих обломков, но ее поведение наводило на мысль, что разборка — ее любимейший способ действия. Я сказала себе, что позволю потрудиться над скафандром еще несколько секунд, но если почувствую, что шлем начинает разрушаться, — придется принимать меры. Даже если это уведомит робота, что я не просто мусор.

Но именно тогда, когда я это решила, робот оставил в покое мой шлем и переместился вниз. Он развернул пару шупальцев с каждой стороны под моей нагрудной защитой, пытаясь поддеть и сковырнуть ее, словно большую коросту с раны. Кое-как я держала себя в руках, отчаянно веря, что механизм рано или поздно потеряет ко мне интерес. Потом он бросил нагрудник и начал возиться с моим оружием, постукивая по нему, как на спиритическом сеансе. Он дергал пистолет, стараясь отцепить его с пояса. Затем, так же внезапно, как и начал, робот прекратил эти исследования. Он отплыл назад, собрав щупальца в один пучок, напоминающий кулак. Потом медленно двинулся в сторону Николаси.

Я мысленно посоветовала Николаси стоять смирно. Попытка уплыть не имела смысла. Мы не могли передвигаться быстрее этих роботов. Николаси, должно быть, хорошо владел собой, или, наоборот, его парализовало от страха, но он не шевельнулся, когда механизм подобрался к нему. Конусообразный уродец помедлил, широко расправил щупальца и затем провел световым пятном с ног до головы Николаси, словно не мог решить, что он такое. Потом выпустил пару манипуляторов и протянул острые, как иглы, кончики к его шлему. Машина изучала и обследовала скафандр с удивительной деликатностью. Через голосовую связь я слышала звяканье металла о металл, перекрываемое частым неровным дыханием Николаси.

Задержи дыхание…

Машина добралась до его шеи, исследуя устройства между шлемом и торсом, и затем принялась трудиться над нагрудником, пытаясь просунуть щупальце туда, где был скрыт уязвимый модуль жизнеобеспечения. Потом, очень медленно, робот отвел щупальца назад.

Машина отплыла от Николаси, повернувшись к нему тупым концом. Казалось, что эксперимент полностью завершен. Три других робота настороженно зависли в отдалении, поддерживая добытую кожу. Николаси вздохнул и расслабился.

— Я думаю… — прошептал он.

Это была большая ошибка! Машина дернулась, вновь расправив щупальца, и двинулась к Николаси, ее мощный свет с возрожденным интересом забегал по его телу. Второй робот тоже подобрался ближе, явно намереваясь ассистировать партнеру в изучении непонятного объекта.

Я взглянула на Соллис, наши искаженные ужасом лица развернуло друг к другу.

— Ты можешь попробовать… дверь… — начала я.

— Черт возьми, и не надейся!

— Николаси, — позвала я, на этот раз не беспокоясь, что меня услышат, — стой смирно, и, может быть, они снова отвяжутся.

Но на этот раз он не собирался вести себя благоразумно. Когда я взглянула на него, он нашаривал рукой плазменное ружье, разворачивая его на манер гарпуна, широкий раструб оружия нацелился в ближайшую машину.

— Нет! — закричал Норберт, его голос прогремел в воде, словно разрыв глубинного заряда. — Не трогай! Не здесь!

Но сейчас Николаси был недоступен доводам разума. Каждая клеточка его тела вопила: «Используй оружие!» Так он и сделал.

В некотором смысле все получилось, как он хотел. Плазменный заряд проткнул робота, как солнечный луч пронзает тучу. Механизм развалился на части во всплесках огня и кипящего пара, изорванные черные ошметки разбросало взрывной волной. Потом пар — испаряющаяся околоплодная жидкость — поглотил все, включая Николаси и его ружье. Даже внутри моего костюма я ощутила сильный гидравлический удар. Извержение длилось долго, словно для того, чтобы мы удостоверились, что оно уничтожило робота. К этому времени вторая машина достаточно приблизилась, и ее отшвырнуло назад взрывной волной. Но она быстро пришла в себя и продолжила движение.

— Еще роботы, — сказал Норберт, и когда я посмотрела назад, поверх ограждения из полотнищ кожи, то поняла, что он имел в виду.

К нам по одному и по двое приближались другие механизмы. Они бросили работу по разрезанию кожи, чтобы выяснить, что здесь произошло.

— Мы попали в переделку.

Облако пара рассеялось, и показалась дрейфующая фигура Николаси, за ним тащился искривленный обрубок его ружья. Должно быть, когда он стрелял во второй раз, плазменная базука вышла из строя. Я не была уверена, что Николаси еще жив.

— Я беру дверь, — сказал Норберт, доставая оружие демаршистов. — Вы берете роботов.

— Ты собираешься бросить нас после того, что произошло с Николаси? — спросила я.

— Нет выбора, — откликнулся он, когда диковинное оружие развернулось в его руке.

Мартинес рывком приблизился к великану:

— Нет! Доверь это мне. Я позабочусь о двери.

— Слишком опасно.

Норберт помедлил, и на мгновение мне показалось, что он не уступит. Но здоровяк спокойно передал таинственную игрушку демаршистов Мартинесу и взял в обмен оружие старика — маленький револьвер, сразу исчезнувший в его огромной перчатке.

В тот же самый миг в моей душе исчезло и уважение, которое я питала к Норберту. Если он взял на себя обязанность защищать Мартинеса, он не должен был так круто поворачивать на сто восемьдесят градусов.

Из нас троих лишь у меня и Норберта имелось при себе оружие, стреляющее пулями. Я отцепила с пояса второй пистолет и передала его Соллис. Она приняла его с благодарностью, сознавая ненадежность выбранного ею энергетического вооружения. Роботов легко уничтожить, если подпустить их на расстояние выстрела. Я не сомневалась, что хирургический режущий инструмент может нанести значительные повреждения, но мы не предоставим им возможности до нас дотронуться. Ни один из этих механизмов не был рассчитан на появление неприятеля. Они вели себя так, словно изучали неисправности корабля, которые требовали ремонта. Роботы могли убить нас, но только по недоразумению: они не понимали, что мы собой представляем.

Однако у нас не было возможности пополнить запас патронов, к тому же ручная перезарядка магазинов под водой — неблагодарное занятие. Когда я уже начала беспокоиться, что нас подавят превосходящим числом нападающих, в моем шлеме зарокотал голос Мартинеса:

— Я готов стрелять. Двигайтесь за мной как можно скорее, когда я высажу вторую дверь.

Оружие демаршистов выпустило заряд, озарив все помещение ярким, слепящим глаза светом. Затем последовал еще один выстрел, и еще один.

— Мартинес, — позвала я, — ответьте.

— Я все еще здесь, — после мучительно долгой паузы откликнулся он. — За первой дверью. Цикл оружия…

Большая часть роботов плыла над нами, их щупальца дергались, как кнуты. Хотелось бы знать, сколько времени пройдет, прежде чем сигналы тревоги достигнут сознания «Найтингейл» и корабль поймет, что имеет дело не просто с локальными повреждениями.

— Почему он не стреляет? — спросила Соллис, раз за разом нажимая на курок пистолета.

— Спортивное оружие. Три выстрела, перезарядка, три выстрела, — пояснил Норберт. — Не скорострельная модель. Но хорошо работает под водой.

— Мы могли бы использовать эти следующие три выстрела, — сказала я.

Голос Мартинеса зажужжал у меня в ухе:

— Готов. Я буду стрелять, пока хватит заряда. Плывите сюда.

Я взглянула на дрейфующую фигуру Николаси, он был так же неподвижен, как в тот момент, когда появился из облака пара, созданного его оружием.

— Я думаю, он мертв, — тихо сказала я. — Но мы все же должны…

— Нет! — резко пресек мою попытку Норберт. — Оставь его!

— Может быть, он просто без сознания.

Мартинес выстрелил три раза, три яркие короткие импульсные вспышки. Я услышала его крик: «Свободно!» — но голос старика изменился. Я поняла, что он, скорее всего, ранен, хотя не могла догадаться, насколько тяжело.

Норберт и Соллис произвели два последних выстрела по роботам, которые все еще пытались подобраться к нам, и бросились мимо меня к шлюзу. Я посмотрела на неподвижного Николаси и почувствовала, что никогда не смогу жить в мире с собственной совестью, если не постараюсь вытащить его отсюда. Я укрепила оружие на поясе и поплыла к нему.

— Нет! — снова заорал Норберт, когда увидел, что я намереваюсь делать. — Оставь его! Слишком поздно!

Я добралась до Николаси и, ухватив правой рукой его шею, притянула голову к своему нагруднику. Со всей силы оттолкнулась корпусом, пытаясь продвигаться с помощью одной свободной руки. Нельзя было сказать, жив Николаси или мертв.

— Брось его, Скэрроу! Слишком поздно!

— Я не могу его бросить! — раздраженно закричала я не оборачиваясь.

На меня и на мой груз неслись три робота, сгруппировав перед собой щупальца. Я поморщилась от их яркого свечения и постаралась сосредоточиться на том, чтобы дотащить нас обоих до спасительного шлюза. Каждый удар ногами, каждый неловкий гребок руки, казалось, выкачивал из мышц последние капли энергии. В конце концов я окончательно выбилась из сил.

Я расслабила руку. Тело Николаси штопором закрутилось вокруг меня, и через щиток я увидела его лицо: бледное, с капельками пота, с напряженными от страха мускулами, но не мертвое и даже не утратившее сознание. Его глаза были широко открыты. Он точно знал, что произойдет, когда я его брошу.

У меня не было выбора.

Сильная рука зацепила мой шлем и потащила. Я видела, как Николаси понесло в сторону роботов, и закрыла глаза, когда они обвили щупальца вокруг его тела и начали выискивать слабые места в его скафандре, словно дети, пытающиеся сорвать обертку с подарка.

Голос Норберта пророкотал:

— Он мертв.

— Он был жив. Я видела.

— Он мертв. Все. Проехали!

Я прорвалась сквозь толщу колышущейся розовой жидкости. Воздух частично выдавился из коридора под напором околоплодных вод, хотя Мартинес пробил в каждой двери дыру размером в человеческий рост. Разорванный, искореженный металл изогнулся черными зазубренными лепестками. Впереди, едва различимые в движущемся пятне света, которое излучали лампы на их шлемах, неловко, по-крабьи удалялись от разрушенной двери Мартинес и Соллис. Соллис поддерживала Мартинеса, почти волоча его по коридору. Даже при нулевой гравитации приходилось прилагать усилия, чтобы тащить на себе чье-то тело.

— Помоги ей, — еле слышно сказал Норберт, встряхнув оружие, чтобы извлечь из ствола последние розовые пузырьки.

Не дождавшись от меня реакции, он повернулся и начал стрелять в воду, целясь в оставшихся роботов.

Я догнала Соллис и приняла на себя часть ее ноши. Панели по всей длине коридора вспыхивали ярко-красным светом синхронно с воплями сирен тревоги, ужасными, как вой баньши. Примерно через каждые десять метров со стены к нам обращалось лицо «Найтингейл», множество голосов сливалось во взволнованный хор.

— Внимание! Внимание! — говорили лица. — Это Голос «Найтингейл». В отсеке выращивания номер три зафиксировано происшествие. Сейчас проводится оценка нанесенного ущерба и восстановление системы. Возможно, необходима частичная эвакуация пораженной зоны корабля. Пожалуйста, оставайтесь на местах и ждите дальнейших распоряжений. Внимание…

— Что с Мартинесом?

— Поймал немного шрапнели, когда проделывал дырку в двери. — Соллис указала на сильные вмятины на наружной защите Мартинеса, слева от грудины. — Скафандр не пробило, но я сильно подозреваю, что старику досталось. Сломано ребро, возможно даже, повреждено легкое. Какое-то время он говорил со мной, но сейчас вырубился.

— Без Мартинеса нам не справиться с заданием.

— Я же не сказала, что он умер. Его скафандр вроде бы функционирует. Возможно, мы сможем оставить его здесь и забрать на обратном пути.

— На поживу роботам, шатающимся тут вокруг?! Надолго ли, по-твоему, они оставят его в покое?

Я оглянулась, проверяя, как там Норберт. Теперь он стрелял не так часто, сдерживая нескольких отставших роботов, желаю-

щих исследовать повреждения. В конце концов Норберт остановился, всунул новую обойму в пистолет и, выждав секунд десять-двадцать, отвернулся от залитого водой проема и направился к нам.

— Может быть, здесь больше нет никаких роботов.

— Они будут, — сказал Норберт, присоединившись к нам. — Намного больше. Теперь опасно везде. Корабль поднял тревогу. «Найтингейл» оживает.

— Может быть, нам следует все отменить, — предложила я. — Мы потеряли Николаси. Мартинес выбыл из строя… Мы больше не обладаем необходимыми силами, чтобы захватить Джекса.

— Мы возьмем Джекса, — прохрипел Норберт. — Придем за ним и останемся с ним.

— Тогда как насчет Мартинеса?

Норберт посмотрел на раненого, и его лицо окаменело.

— Он остается.

— Но ты сказал, что роботы…

— Другого выбора нет. Он остается. — Затем Норберт придвинулся поближе и, просунув толстый палец под подбородок старика, поднял лицевой щиток его шлема. — Просыпайся! — заорал Норберт.

Когда ответа не последовало, Норберт завел руку за спину Мартинеса и нащупал застежки, освобождавшие нагрудную защиту. Он передал помятую пластину мне и занялся панелью доступа на передней части скафандра, тоже помятой и искореженной ударом. Норберт вычерпал оттуда пригоршню розовой воды, решительно вытряс пузырьки и затем принялся проводить ручную регулировку жизнеобеспечения костюма. Появились биомедицинские данные, сопровождаемые тревожным миганием красных огоньков.

— Что ты делаешь?! — возмутилась я.

Но Норберт не ответил, и я прокричала ему вопрос прямо в ухо.

— Ему необходимо быть в сознании. Это поможет. Мартинес под лицевым щитком закашлялся красной слюной.

Он с трудом дышал, и мы обменялись быстрыми взглядами. Норберт втолкнул заряженный пистолет в руку Мартинеса, затем быстро прицепил новую заряженную обойму к поясу старика. Потом он указал на коридор, на взорванную дверь и махнул рукой в ту сторону, куда мы направимся, когда оставим Мартинеса.

— Мы вернемся, — сказал он. — Ты останешься жив. Зубы Соллис сверкнули за лицевым щитком.

— Это неправда. Нам придется тащить его — или просто оставить здесь.

— Скажи им, — прохрипел Мартинес.

— Нет.

— Скажи им, ты, глупец! Они никогда не будут доверять тебе, пока ты им не скажешь.

— Скажи им — что? — спросила я.

Норберт, нахмурившись, мрачно посмотрел на меня:

— Старик… не Мартинес. Его имя… Квинлен.

— Тогда, черт побери, кто же Мартинес?! — закричала Соллис.

— Я, — заявил Норберт.

Я посмотрела на Соллис, потом вновь на великана.

— Не валяй дурака, — мягко сказала я, прикидывая, что же такое произошло с ним в затопленном зале.

— Я Квинлен, — выдохнул старик между двумя приступами жестокого кашля. — Он всегда был хозяином. А я — просто слуга, подсадная утка.

— Они оба сошли с ума, — предположила Соллис.

— Это правда! Я играл роль Мартинеса — отвлекал внимание от него.

— Он не может быть Мартинесом, — возмутилась Соллис. — Прости, Норберт, но ты едва можешь связать вместе пару слов, не говоря уж о том, чтобы составить дело для суда.

Норберт постучал огромным пальцем по своему шлему:

— Повреждение речевого центра на войне. Сознание… память… аналитические способности… не затронуты.

— Он расскажет правду, — просипел старик. — Он — один из тех, кто должен выжить. Он, а не я. Он тот, кто может поймать Джекса. — Затем он направил пистолет в ноги великана, побуждая его уйти. — Иди!

Старик рявкнул так, будто это было последнее, что он собирался сказать. И в этот самый момент я увидела одного из роботов, просовывающего щупальца сквозь завесу розовой воды. Он постукивал острыми кончиками хлыстообразных рук по искореженному металлу, изучая дорогу в коридор.

— Думаю, он дело говорит, — сказала Соллис.

Но нам от этого легче не стало.

Мы оставили старика — я все еще не могу думать о нем как о Квинлене — в коридоре у стены, ствол его оружия, устремленный в направлении разрушенного входа, покачивался в слабых руках. Я все время оглядывалась назад, искренне желая, чтобы он как можно эффективнее истратил тот ограниченный запас патронов, который у него имелся. Мы прошли полпути до следующего шлюза, когда он выстрелил тремя короткими очередями, разорвав робота на бьющиеся в конвульсиях куски. Через небольшой промежуток времени еще один пучок щупальцев начал исследовать рваные края проема. Я подумала: сколько же этих проклятых устройств собирается натравить на нас корабль и скольких из их числа положат пули, оставшиеся в распоряжении у старика?

Вспыхивающие красные огни сопровождали нас всю дорогу до конца коридора. Я разглядывала дверь, размышляя, насколько трудная задача стоит перед Соллис, когда Норберт — Мартинес заставил нас остановиться, преградив мне путь толстой, как древесный ствол, рукой:

— Защитный козырек, Скэрроу.

Я поняла, что у него на уме. Больше никаких приятных бесед под дверью, пока Соллис ее открывает. С этого момента мы прокладываем путь через «Найтингейл» исключительно с помощью оружия.

Норберт — Мартинес навел оружие демаршистов на люк шлюза. Я надвинула на шлем защитный козырек. Три выстрела по первой двери смяли и вдавили ее внутрь, словно удар гигантского кулака.

— На той стороне воздух, — сказал Норберт — Мартинес.

Он вновь приготовился стрелять. Сквозь почти непроницаемый экран козырька я увидела три вспышки. Когда я подняла козырек, игрушка демаршистов уже автоматически сложилась в конфигурацию для переноски. Соллис отпрянула в сторону от дыма и обломков конструкции. Наш участок коридора все так же освещался тревожными вспышками, но пространство за шлюзом окутывала непроглядная тьма, как те помещения корабля, которые мы уже преодолели. Но едва мы шагнули в этот мрак, стены одна за другой вспыхнули ярким светом и отовсюду прямо на нас уставилось лицо «Найтингейл».

Это было очень странно. Лица на самом деле глядели на нас, хотя представляли собой только плоскостную проекцию, анфас. Изображения медленно поворачивались, когда мы двинулись по коридору.

— Это Голос «Найтингейл», — сказала она. Прозвучало так, словно с нами говорил прекрасно синхронизированный хор голосов. — Я обращаюсь к движущемуся отряду, состоящему из трех особей. Мои системы с высокой степенью вероятности определили, что этот отряд несет ответственность за нанесенный мне недавно ущерб. Ущерб поправимый, но я не могу позволить столь глубокое проникновение. Пожалуйста, оставайтесь на месте и дождитесь сопровождения в безопасную зону.

Соллис замедлила шаг, но не остановилась:

— Кто говорит? К нам обращается мозг корабля или вспомогательный дельта-уровень?

— Это Голос «Найтингейл». Я Тьюринг — совместимый интеллект гамма-уровня серии Ваалер-Лэйко. Пожалуйста, остановитесь и дождитесь сопровождения в безопасную зону.

— Это мозг корабля, — тихо сказала Соллис. — Значит, корабль полностью сосредоточился на нас.

— Может, нам удастся договориться о выдаче Джекса.

— Я не знаю. Вести переговоры с этой штукой  может оказаться очень сложно. Во времена, когда собирали «Найтингейл», Ваалер-Лэйко были передовым достижением науки, но потом они себя не оправдали.

— А что случилось?

— В их конструкции оказался изъян. Через несколько лет работы большинство из них поймало вирус безумия. Я даже думать не хочу, во что мы вляпались, если эта  — одна из них.

— Пожалуйста, остановитесь, — снова сказал Голос, — и дождитесь сопровождения в безопасную зону. Это последнее предупреждение.

— Спроси ее… — прогудел Норберт — Мартинес. — Говори от моего имени.

— Ты слышишь меня, корабль? — спросила Соллис. — Мы здесь не для того, чтобы причинить тебе вред. Мы просим прощения за ущерб, который нанесли. Просто нам кое-кто нужен. Этот человек здесь, он у тебя на борту, и мы крайне желаем с ним встретиться.

Некоторое время корабль молчал. Потом, когда я уже решила, что он нас не понял, «Найтингейл» заговорила вновь:

— Оборудование больше не действует. Здесь нет того, кого вы хотите видеть. Пожалуйста, дождитесь сопровождения в безопасную зону, откуда вас отошлют к функционирующим средствам обслуживания.

— Мы пришли за полковником Джексом, — вмешалась я. — Проверь учетные записи больных.

— Код поступления танго-танго шесть один три дефис пять, — добавил Норберт — Мартинес, морщась при каждом слове, будто от сильной боли. — Полковник Брэндон Джекс, Северная Коалиция.

— У тебя есть запись об этом поступлении? — спросила я.

— Да, — ответила Голос «Найтингейл». — У меня есть запись о полковнике Джексе.

— У тебя есть запись о выписке?

— В файле такой записи нет.

— Тогда Джекс либо умер, находясь на твоем попечении, либо он все еще на борту. В любом случае должно быть тело. Мы бы очень хотели его увидеть.

— Это невозможно. Остановитесь здесь. Эскорт уже прибывает, чтобы сопроводить вас в безопасную зону.

— Почему мы не можем видеть Джекса? — принялась выспрашивать Соллис. — Это он говорит тебе, что мы не можем его видеть? Если так, то он не тот человек, которого ты должна слушать. Он военный преступник, ублюдок и убийца и заслуживает смерти.

— Полковник Джекс находится под медицинским присмотром. Он получает необходимое лечение. Сейчас нет возможности посетить его.

— Черт возьми, в ее рассказе возникли изменения, — пробормотала я. — Минуту назад она говорила, что оборудование выключено.

— Мы просто хотим поговорить с ним, — сказала Соллис. — Это все. Просто известить его о том, что весь мир знает, где он, даже если сейчас ты не позволишь нам забрать его.

— Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Сопровождение прибывает.

Плоские лица отвернулись от нас и уставились в темные глубины коридора. Стремительная суета приближающегося движения — и затем на нас, извиваясь, как змея, ринулась лавина механизмов. Множество роботов двигалось столь тесным строем, что их щупальца слились в дергающуюся массу серебристо-голубого металла. Я оглянулась туда, откуда мы пришли, в поисках путей к отступлению и увидела еще одну толпу механизмов. Нас атаковало намного больше машин, чем мы видели прежде, и в воздухе они перемещались столь же быстро, как и под водой.

— Корабль, — окликнула Соллис, — все, что нам нужно, — это Джекс. Мы готовы драться за него. Это причинит тебе намного больший ущерб, чем раньше. Но если ты отдашь нам Джекса, мы разойдемся полюбовно.

— Не думаю, что она хочет договориться, — процедила я и подняла оружие навстречу наступающей стене механизмов, уже достигшей разрушенного шлюза.

Я открыла огонь, выводя из строя по крайней мере одного робота при каждом выстреле. Соллис принялась за тех, что были слева от меня, в то время как Норберт — Мартинес со своим оружием демаршистов взял на себя заботу о второй линии атакующих. Каждый его выстрел наносил врагу серьезный урон, уничтожая по три или четыре механизма одним нажатием спускового крючка. Но ему приходилось выжидать, когда оружие само перезарядится, и эта задержка позволяла стене наступающих медленно ползти вперед. Я и Соллис стреляли почти без остановки, разворачиваясь, чтобы прикрывать друг друга, когда мы меняли обоймы или зарядные блоки, но стена с нашей стороны также приближалась. Не важно, сколько роботов мы уничтожили, — просвета в нахлынувшей на нас волне не образовалось. Должно быть, сотни и сотни механизмов зажимали нас в кольцо с обеих сторон.

— Нам с ними не справиться, — сказала я с неожиданной для самой себя покорностью судьбе. — Их слишком много. Может быть, если бы у нас было ружье Николаси, мы сумели бы пробиться…

— Я прошли весь этот путь не для того, чтобы капитулировать перед госпиталем с привидениями! — сквозь зубы процедила Соллис, выпуская боевой заряд. — Если это означает выбыть из борьбы… быть по сему.

Ближайшие роботы уже находились в шести-семи метрах от нас, кончики их шупальцев — еще ближе. Соллис продолжала палить в них, но они только теснее смыкали ряды, отбрасывая в стороны раскаленные обломки поврежденных товарищей. Отступать дальше было некуда, наши спины почти касались спины Норберта — Мартинеса.

— Может быть, нам просто остановиться, — сказала я. — Это госпиталь… он запрограммирован лечить людей. Последнее, что он захочет, — поранить нас.

— Не стесняйся, проверь эту мысль, — отозвалась Соллис. Норберт — Мартинес выпустил последний заряд, и его оружие умолкло, перезаряжаясь. Соллис стреляла. Я повернулась и попыталась передать ему мой пистолет, по крайней мере он сможет хоть как-то защищаться в ожидании, пока его ружье изготовится к выстрелу. Но механизмы предвидели этот момент. Ближайший робот выбросил щупальца и обвил ими ноги великана. Затем все произошло очень быстро. Механизмы наползали на Норберта— Мартинеса всей своей дергающейся массой, пока он не попал в пределы досягаемости другого пучка щупальцев. Тогда они взяли его. Он раскинул руки, стараясь дотянуться до опор на стене, но это оказалось не в его силах. Роботы вырвали у него оружие демаршистов и утащили с собой. Когда его ноги и туловище исчезли под массой нахлынувших конусообразных тел, Норберт — Мартинес завопил. И они накрыли его целиком. Несколько секунд мы еще слышали его дыхание — он перестал кричать, словно понимая, что это уже бесполезно, — и потом наступила полная тишина, как будто передачу сигналов с его скафандра внезапно перекрыли.

Затем, мгновение спустя, роботы набросились на нас с Соллис.

Я очнулась. То, что я все еще жива — и не просто жива, но нахожусь в здравом рассудке и расслабленном состоянии, — произвело на меня эффект электрического шока и вызвало мгновенную взвинченную тревожность. Я предпочла бы оказаться без сознания. Я помнила роботов и то, как они пытались пробраться внутрь моего скафандра, острый холодный укол, когда они чем-то пронзили мне кожу, и потом, миг спустя, безболезненное скольжение в блаженство сна. Я ожидала смерти, но, когда лекарство ударило в голову, оно уничтожило все остатки страха.

Но я не умерла. И, насколько могла судить, даже не была ранена. Я лишилась скафандра, но теперь с относительным комфортом лежала на кровати или матрасе под чистой белой простыней. Мой собственный вес придавливал меня к матрасу так, будто меня поместили в отсек корабля с реактивированной центрифугой. Я чувствовала себя немного усталой и помятой, но в остальном находилась в хорошей форме — ничуть не хуже, чем в тот момент, когда поднялась на борт «Найтингейл». Я вспомнила свои слова, сказанные в последний момент Соллис: госпитальный корабль не может желать нам зла. Может быть, в этом утверждении содержалось нечто большее, чем попытка принять желаемое за действительное?

Однако рядом не было никаких признаков Соллис или Норберта — Мартинеса. Я находилась в одиночестве в отдельном закрытом отсеке, окруженная белыми стенами. Обстановка помещения напомнила мне первое посещение «Найтингейл». На стене справа от меня располагались белая стальная дверь и ряд отдельных люков, позади которых я заметила скрытое медицинское оборудование для обследования и реанимации. Полагаю, ни одно из них в моем случае не понадобится. К одной стороне моей кровати гибкой трубкой была присоединена управляющая панель, так что я легко могла дотянуться до нее правой рукой. С помощью клавиш на панели можно регулировать настройки оборудования отсека и вызывать службы госпиталя, чтобы получить еду и питье, умывальные и туалетные принадлежности и дополнительные дозы лекарства.

Имея в виду полуспящее состояние корабля, интересно, что из этого сейчас доступно. Я дотронулась до одной из клавиш, белые стены растаяли и приобрели голографическую видимость картины спокойного побережья с океанским прибоем, который с силой обрушивался на белый песок под вытравленным ослепительным солнцем небом. Высокие пальмы раскачивал ветер. Однако меня эти красоты не волновали. Я хотела пить — горло саднило, — потом мне хотелось бы узнать, что произошло с остальными и как долго нас собираются здесь удерживать. Поскольку, нравится вам это или нет, быть пациентом на борту такого устройства, как «Найтингейл», — все равно что быть узником в тюрьме. Пока госпиталь не сочтет, что ты выздоровел и годен к службе, тебе отсюда никуда не деться.

Но когда я нажала другие клавиши, ничего не произошло. Или это помещение было повреждено, или запрограммировано таким образом, чтобы игнорировать мои требования. Я попыталась слезть с кровати, поморщившись от боли, когда мои ушибленные конечности весьма неодобрительно отреагировали на перемещение. Но белая чистая простыня усилила сопротивление, став твердой, как защитная броня скафандра. Когда же я отступилась, простыня ослабила хватку. Значит, я обладала свободой двигаться в переделах кровати, садиться и дотягиваться до предметов, но простыня не позволяла мне покинуть это лежбище.

Краем глаза я заметила движение в изножье кровати. Ко мне направлялся некий силуэт, он медленно брел вдоль голографической линии побережья. Женщина почти полностью была одета в черное, юбка волочилась по песку, тяжелая ткань едва колыхалась при ходьбе. Поверх черных волос виднелась маленькая белая шапочка, аккуратно сидящая на макушке, на горле — белый воротничок с застежкой из драгоценных камней. Я мгновенно узнала Голос «Найтингейл», но теперь ее лицо стало намного мягче и человечнее.

Она отделилась от стены и возникла в ногах моей кровати. Прежде чем заговорить, она какое-то время разглядывала меня с выражением неподдельного участия.

— Я знала, что ты придешь. В свое время.

— Как остальные? Они в порядке?

— Если ты говоришь о тех двоих, которые были с тобой, перед тем как ты потеряла сознание, то они оба здоровы. Двое остальных потребовали более серьезного медицинского вмешательства, но сейчас они оба стабильны.

— Я думала, что Николаси и Квинлен мертвы.

— Тогда ты недооцениваешь мои способности. Я только сожалею о том, что они нанесли ущерб. Несмотря на все мои старания, механизмы имеют необходимую степень автономии, что иногда заставляет их действовать глупо.

Ее лицо излучало доброту, совершенно несвойственную прежним плоским изображениям на дисплеях. В первый раз за маской механического существа я заметила скрытые доселе признаки разума. Я ощутила, что этот разум способен к состраданию и обобщающему мышлению.

— Мы не хотели причинить тебе ущерб, — заверила я. — Я прошу извинить нас за те повреждения, что мы нанесли, но мы лишь разыскивали Джекса, твоего пациента. Он совершил серьезные преступления. Он должен вернуться на Край Неба и предстать перед судом.

— Поэтому ты так рисковала? В интересах справедливости?

— Да.

— Тогда ты должна быть очень храброй и бескорыстной. Или справедливость только часть твоей мотивации?

— Джекс плохой человек. Все, что тебе надо сделать, — передать его нам.

— Я не могу позволить вам забрать Джекса. Он останется моим пациентом.

Я покачала головой:

— Он был  твоим пациентом, когда поднялся на борт. Но тогда шла война. У нас есть запись о его ранении Оно было серьезным, но не угрожало жизни Джекса. Учитывая ресурсы, которыми ты обладаешь, тебе не составило труда поднять его на ноги. Поэтому Джекс больше не нуждается в твоем присмотре.

— Разве не мне самой судить об этом?

— Нет. Все просто: или Джекс умер, находясь здесь, или он достаточно здоров, чтобы предстать перед судом. Он умер?

— Нет. Его раны, как ты сказала, не угрожали его жизни.

— Тогда он или жив, или ты подвергла его заморозке. В обоих случаях ты можешь передать его нам. Николаси знает, как его разморозить, если тебя это беспокоит.

— Полковника Джекса не нужно размораживать. Он жив и в сознании, за исключением тех случаев, когда я разрешаю ему спать.

— Тогда у тебя нет ни малейшей причины удерживать его.

— Я боюсь, что эта самая серьезная причина в мире. Пожалуйста, забудь про полковника Джекса. Я не выпущу его из-под своего присмотра.

— Ты поступаешь нехорошо, корабль.

— Теперь ты тоже находишься на моем попечении. И когда ты все выяснила, я не позволю тебе уйти отсюда против моей воли. Но я отпущу тебя, если ты изменишь свои намерения относительно полковника Джекса.

— Ты личность гамма-уровня, — напомнила я. — Принимая любые решения, ты руководствуешься человеческим разумом. Это значит, что ты способна вести аргументированные переговоры.

Голос «Найтингейл» вскинула голову, словно прислушиваясь к чему-то отдаленно знакомому:

— Продолжай.

— Мы пришли арестовать полковника Джекса. Потерпев неудачу, мы нашли физическое подтверждение его присутствия на борту этого космического аппарата. Образцы крови, соскобы ткани — мы предоставим что-нибудь властям планеты и оповестим их о Джексе. За это нам много не заплатят, но по крайней мере они вышлют вооруженный корабль и заберут его силой. Но есть также и другой вариант. Если ты выпустишь нас с корабля, даже не показав нам полковника, ничто не помешает нам установить несколько магнитных мин на твоем корпусе и разнести тебя на куски.

Лицо Голоса отразило разочарование.

— Значит, теперь ты прибегаешь к угрозам физической расправы.

— Я не угрожаю, просто обращаю твое внимание на определенные возможности. Я знаю, что ты заботишься о самосохранении, это глубоко встроено в твою конструкцию.

— В таком случае я должна была бы убить тебя.

— Это не поможет. Ты думаешь, Мартинес сохранил в тайне твои координаты? Он всегда знал, что задумал рискованное предприятие. Он даже был чертовски уверен в этом. Другой команде известно о твоем местонахождении, и тебе едва ли удастся скрыться. Если мы не вернемся, на наше место придут другие. И ты можешь не сомневаться — они также принесут с собой магнитные мины.

— В этом случае я ничего не добьюсь, позволив тебе уйти.

— Нет, ты добьешься того, что останешься жива. Просто отдай нам Джекса, и мы больше не побеспокоим тебя. Я не знаю, чем ты здесь занимаешься и что сохраняет твой рассудок, но это твое дело, а не наше. Мы просто разыскиваем полковника.

Голос «Найтингейл» внимательно посмотрела на меня, доброжелательно прищурившись. У меня создалось впечатление, что она действительно очень тщательно обдумывает услышанное, изучая мое предложение со всех возможных сторон.

— Это будет так просто?

— Абсолютно. Мы заберем Джекса, попрощаемся, и ты никогда больше о нас не услышишь.

— Я вложила в полковника много времени и энергии. Мне будет трудно с ним расстаться.

— Ты изобретательная личность. Я уверена, ты найдешь другие способы занять свое время.

— Речь идет не о том, чтобы занять время, Диксия. — (Впервые за все это время она назвала меня по имени. Конечно, она знала, как меня зовут: достаточно было отыскать образец ткани или крови, оставшийся со времени, когда я в первый раз попала на корабль.) — Здесь затронуты мои чувства, — продолжила Голос «Найтингейл». — Пока я находилась на орбите Края Неба, кое-что произошло. Назовем это моментом истины. Я видела все ужасы войны и то, ради чего они творятся. Я также осознавала свою роль в продлении этих ужасов. Я должна была что-то сделать. Самоустраниться от деятельности — это самое простое, но я понимала, что способна на большее. К счастью, полковник подсказал мне одну мысль. Благодаря ему я нашла путь к искуплению.

— Тебе нечего искупать, — сказала я. — Ты служила добру, «Найтингейл». Ты лечила людей.

— Только для того, чтобы они могли вернуться на войну. Только для того, чтобы их еще больше искалечило и они вернулись ко мне для дальнейшего лечения.

— У тебя нет выбора. Это то, для чего ты создана.

— Совершенно верно.

— Война окончена. Время забыть о том, что было. Поэтому так важно вернуть домой полковника Джекса, для того чтобы мы могли начать хоронить прошлое.

Голос «Найтингейл» изучала меня твердым бесстрастным взглядом. Так, словно она знала нечто ужасное о моем положении, некую истину, для осознания которой я пока еще слишком слаба.

— Каким будет вероятный приговор, если Джекса осудят?

— Его приговорят к смерти — тут не может быть двух мнений. Распятие на кресте. Повесят на Мосту, как Ская Хауссмана.

— Ты будешь оплакивать его?

— Нет, черт возьми. Я буду радоваться вместе с остальными.

— Тогда ты согласишься с тем, что его смерть тем или иным способом неизбежна.

— Думаю, да.

— Тогда я сделаю тебе встречное предложение. Я не позволю тебе забрать Джекса живым. Но разрешу тебе встретиться с ним. Ты увидишь полковника и поговоришь с ним.

— А что потом? — спросила я, опасаясь ловушки.

— Когда встреча завершится, я отключу систему, поддерживающую жизнь полковника. После этого он быстро умрет.

— Если ты позволишь ему умереть… почему бы просто не выдать его?

— Он не может быть выдан. Теперь уже нет. Он умрет.

— Но почему?

— Из-за того, что я сделала с ним.

На меня внезапно навалились усталость и апатия, туманя прежнюю ясность рассудка. С одной стороны, я хотела лишь покинуть корабль без дополнительных осложнений. Когда корабль натравил на нас свои механизмы, я приготовилась к смерти. Я все еще радовалась, что не умерла, и испытывала соблазн принять более легкий вариант и просто убраться отсюда. Однако я не могла вот так, за здорово живешь, проигнорировать приз, до которого сейчас было рукой подать.

— Мне нужно поговорить с остальными.

— Нет, Диксия. Это должно быть твое решение, и только твое.

— Ты сделала им такое же предложение?

— Да. Я сказала им, что они могут уйти отсюда или они могут встретиться с полковником.

— Что они ответили?

— Сначала я хочу услышать, что скажешь ты.

— Полагаю, они отреагировали так же, как и я. Здесь какая-то ловушка.

— Ловушки нет. Если ты уедешь отсюда, ты получишь личное удовлетворение оттого, что вы, по крайней мере, определили местонахождение полковника и то, что он жив. Конечно, эта информация не много стоит, но у вас всегда есть возможность вернуться, если вы все еще будете стремиться отдать его в руки правосудия. С другой стороны, вы можете увидеть полковника сейчас — увидеть и поговорить с ним — и уехать, зная, что он умер. Я позволю, вам быть свидетелями отключения его жизнеобеспечения и даже разрешу взять с собой его голову. Это стоит больше, чем всего лишь знание о том, что он существует.

— Это ловушка. Я знаю, что это ловушка.

— Уверяю тебя, что нет.

— И мы все уйдем отсюда? Ты не изменишь решения и не потребуешь, чтобы кто-то из нас занял место полковника?

— Нет. Вам всем будет позволено уйти.

— Всем вместе?

— Всем вместе.

— Хорошо, — сказала я, понимая, что выбор не станет легче, сколько бы раз я ни обдумывала его заново. — Я не могу говорить за остальных, но полагаю, что это будет решение большинства. Я готова взглянуть на этого сукина сына.

Мне разрешили покинуть комнату, но не кровать. Простыня вновь стиснула меня, придавив к матрасу, когда кровать приняла вертикальное положение. В помещении появились два конусообразных робота и отсоединили кровать от поддерживающей рамы. Затем ухватили ее с двух сторон и понесли. Меня точно приклеили к этой проклятой простыне, я торчала из-под нее наподобие игральной карты. Механизмы тащили меня плавно и без всяких усилий. Полнейшее молчание нарушало лишь мягкое металлическое шебуршение их шупальцев, когда они касались стены или пола.

Голос «Найтингейл» обратилась ко мне с прикроватной панели — над клавиатурой возникло маленькое изображение ее лица.

— Уже недалеко, Диксия. Я надеюсь, ты не будешь сожалеть о принятом решении.

— А как остальные?

— Ты присоединишься к ним. И затем вы все отправитесь домой.

— Ты хочешь сказать, что все мы приняли одинаковое решение — увидеть полковника Джекса?

— Да, — подтвердила Голос.

Роботы вынесли меня из отсека с искусственной силой тяжести, который, по моим расчетам, располагался в передней части корабля. Простыня слегка ослабила хватку, так чтобы я могла немного двигаться под ней. Некоторое время спустя, протащив через несколько воздушных шлюзов, меня доставили в очень темную комнату. Будучи неспособной что-либо разглядеть, я ощутила лишь, что она очень большая и немного напоминает тот зал, где выращивали кожу. Воздух здесь был влажный и согревающий кровь, словно внутри оранжереи с тропическими растениями.

— Мне кажется, ты говорила, что здесь будут и остальные.

— Они скоро появятся, — сказала Голос «Найтингейл». — Они уже встретились с полковником.

— Разве у них было на это время?

— Они встретились с полковником, когда ты еще спала, Диксия. Тебя привели в чувство последней. Итак, хочешь ли ты сама поговорить с этим человеком?

Я напряглась и окаменела.

— Да.

— Он здесь.

Луч яркого света рассек помещение, осветив черты, которые я сразу узнала. Вырванное из темноты лицо Джекса парило в комнате, словно отдельно от его тела. Время никак не смягчило его разбойничью внешность и свирепый оскал тяжелых челюстей. Его глаза были закрыты, а лицо немного опущено вниз, будто он не ощущал направленный на него свет.

— Просыпайся. — Голос «Найтингейл» прозвучал намного громче, чем прежде. — Просыпайся, полковник Джекс.

Полковник очнулся. Он открыл глаза, дважды моргнул от яркого света, потом взгляд его прояснился. Джекс наклонил голову, резко очерченная тьмой нижняя челюсть, казалось, еще больше выдвинулась вперед.

— К тебе еще один посетитель, полковник. Ты позволишь мне ее представить?

Рот полковника открылся, оттуда потекла слюна. Из темноты вынырнула рука, провела сверху вниз по лицу, словно ощупывая его, и вытерла подбородок. Что-то неправильное было в этой руке, что-то ужасное и неправильное. Джекс заметил мою реакцию и издал тихий омерзительный смешок. В этот момент я поняла, что полковник полностью и необратимо сошел с ума.

— Ее зовут Диксия Скэрроу. Она из той команды, с которой ты уже встречался.

Джекс заговорил. Его голос был слишком громким, словно шел через усилитель. Такой оглушительный и хлюпающий, словно ты слышишь голос кита.

— Ты солдат, девочка?

— Я была солдатом, полковник. Но сейчас война окончена. Я штатская.

— Ты хорошая девочка. Что привело тебя сюда, малышка?

— Я пришла, чтобы передать тебя в руки правосудия. Я пришла, чтобы арестовать тебя и ты предстал перед судом военных преступников на Крае Неба.

— Думаю, ты немного опоздала.

— Я приняла решение увидеть, как ты умрешь. Я согласилась на этот вариант.

Что-то в моих словах заставило полковника улыбнуться.

— Корабль еще не сказал тебе, в чем дело?

— Корабль сказал, что не выпустит тебя отсюда живым. Он обещал нам твою голову.

— Тогда я так понимаю, что тебя не посвятили в подробности. — Он повернул голову и посмотрел налево, словно там кто-то стоял. — Включи лампы, «Найтингейл»: она имеет право знать, во что ввязалась.

— Ты уверен, полковник? — отозвался корабль.

— Включи лампы. Она готова. Корабль включил освещение. К этому я была не готова!

Какое-то время я не могла даже полностью охватить взглядом представшую передо мной картину. Мой мозг отказывался воспринимать как реальность то, что корабль сотворил с полковником Джексом, хотя я видела это своими глазами. Я продолжала пялиться на него, ожидая, что это зрелище начнет приобретать смысл. Я ждала момента, когда пойму, что меня обманывает игра теней и света, как ребенок, который испугался, случайно приняв за ужасного монстра складки колышушейся занавески. Но миг облегчения не наступил. То, что появилось передо мной, существовало на самом деле.

Полковник Джекс расширился во все стороны — подрагивающее пространство пестрой плоти, на которой его голова являлась просто незначительной деталью, как маленький холмик на горной гряде. Он простирался вдоль дальней стены, имплантированный в нее на манер огромной, безбрежной дышащей мозаики, должно быть двадцати метров в ширину, окаймленной валиком уплотненных мышц и кожи. Его голова покоилась на толстой шее, сливающейся с верхней частью торса без рук и без плеч. Я видела зарубцевавшиеся шрамы в местах, откуда раньше начинались руки. Ниже медленно вздымающейся грудной клетки тело расширялось, как основание расплавившейся свечи. Еще что-то незавершенное (туловище?) росло из плоти полковника двумя метрами правее. У этого не было головы, но имелась рука. Второй торс вылезал из Джекса сзади, снабженный парой рук, одна из которых, должно быть, вытерла полковнику подбородок. Далее, выступая из массива плоти под неестественными и причудливыми углами, маячили другие живые части тела. Здесь туловище, там — пара ног, а вот там — пятка или плечо. Все туловища дышали, но совершенно несинхронно. Конечности, когда они не занимались какой-то целенаправленной деятельностью — например, вытирали Джексу подбородок, — извивались и тряслись, будто при параличе. Кожа между ними была пестрой, как лоскутное одеяло, и формировалась из множества нарезанных клочков, которые соединили вместе. Кусками она напоминала поверхность барабана, туго натянутую на невидимый каркас из хрящей и костей. В других местах вздымалась тяжелыми складками, как штормящее море. Все это булькало и похрюкивало под воздействием скрытых пищеварительных процессов.

— Теперь ты понимаешь, почему я не могу уйти с тобой, — сказал полковник Джекс. — Пока ты не приведешь корабль побольше. Очень большой корабль. Даже тогда я не уверен, что ты долго сможешь поддерживать во мне жизнь без помощи «Найтингейл».

— Вы чудовищно уродливы…

— Да, не картина маслом, это точно. — Полковник Джекс наклонил голову, словно эта мысль поразила его. — Я произведение искусства, ты не согласна, малышка?

— Как вам будет угодно.

— Корабль определенно так считает, да, «Найтингейл»? Она сделала меня вот этим.  Это ее блистательное художественное воображение. Сука!

— Ты сошел с ума.

— Очень может быть. Ты действительно думаешь, что можно прожить один день в таком виде и не сбрендить? О да, соглашусь с тобой, я безумен. Но по сравнению с кораблем я нахожусь в здравом рассудке. Она — подлинное мерило самого дерьмового безумия.

— Значит, Соллис была права. Оставь разумную машину в одиночестве, и она выест себе мозги изнутри.

— Может быть, и так. Но эта штука —  не результат одиночества. «Найтингейл» свихнулась задолго до того, как попала сюда. И знаешь, что послужило причиной? Та маленькая войнушка, которую мы устроили на Крае Неба. Они построили этот корабль и вложили в него мозги ангела. Разум, предназначенный для исцеления, сострадания и доброты. Ну и на хрена это надо проклятой машине? Она была рассчитана на то, чтобы бескорыстно заботиться о нас день за днем. День за днем! И этой работой она приносила чертовскую пользу. Какое-то время по крайней мере.

— Значит, ты знаешь, что произошло.

— Корабль сам себя довел до безумия. В его рассудке столкнулись два конфликтующих побуждения. Он был предназначен лечить нас, облегчать нашу боль, добиваясь выздоровления. Но каждый раз благодаря его стараниям нас посылали обратно на поля сражений и вновь рвали в клочья. Корабль облегчал наши страдания только затем, чтобы мы страдали заново. Он начал чувствовать себя так, словно он соучастник этого процесса: трудолюбивое колесико огромной машины, чьей единственной целью является продолжение агонии. В конце концов «Найтингейл» решила, что больше не может быть таким колесиком.

— Значит, она вышла из игры. Что же произошло со всеми пациентами?

— Она их убила. Безболезненная эвтаназия намного лучше возвращения на войну. Для «Найтингейл» это казалось более милосердным.

— А технический персонал? А люди, которых послали отремонтировать корабль, когда он вышел из-под контроля?

— Их также подвергли эвтаназии. Не думаю, что «Найтингейл» находила в этом удовольствие, она рассматривала их смерть как неизбежное зло. Кроме всего прочего, эта мера не позволила вновь использовать ее как космический госпиталь.

— Но она все же не убила тебя.

Сухой язык выскользнул изо рта Джекса и провел по губам.

— Она собиралась. Потом она поглубже изучила личные дела пациентов и поняла, кто я. В этот момент у нее появились другие мысли.

— Какие?

— Корабль оказался достаточно сообразительным, чтобы понять, что наибольшая проблема не ее существование — люди всегда могут построить другие космические госпитали, — а война сама по себе. Сама война.  Поэтому она решила сделать что-то с войной. Нечто позитивное. И конструктивное.

— И что же это было?

— Ты на это  смотришь, малышка. Я — памятник жертвам войны. Когда «Найтингейл» начала работать надо мной — превращать меня в то, что я есть, — ей взбрело на ум, что я стану огромным художественным доказательством во плоти. «Найтингейл» предъявит меня миру, когда закончит. Ужас, который я вызову, заставит прекратить войну. Я был бы живым и дышащим аналогом картины Пикассо «Герника». Воплощенной иллюстрацией того, во что война превращает человеческие существа.

— Война окончена! Нам не нужны памятники.

— Может быть, тебе удастся объяснить это кораблю. Я думаю, беда в том, что она и в самом деле не верит в окончание войны. Ты ведь не можешь ее осуждать, так? У нее есть доступ к нашим историческим хроникам. Она знает, что не все люди выступали за прекращение огня.

— Чего ты стремишься от нее добиться? Чтобы она вернулась на Край Неба с тобой на борту?

— Именно так. Проблема в том, что корабль не хочет. Я думаю, что вполне закончен, куда уж хуже, но «Найтингейл» — она, ну, что ли, одержима стремлением к совершенству. Она постоянно меняет свое мнение. Никогда не находит, что я уже вполне хорош. Постоянно заменяет куски, какие-то части отрезает, потом отращивает новые и пришивает их. И все это время она должна быть уверена, что я не умру. Она нашла, куда приложить свой творческий гений. Она — Микеланджело со скальпелем.

— Это звучит так, как будто ты почти гордишься тем, что она сделала.

— Ты предпочитаешь, чтобы я вопил от ужаса? Могу вопить, если хочешь. Просто через какое-то время это надоедает.

— Ты слишком далеко зашел, Джекс. Я ошибалась, говоря о суде для военных преступников. Они передадут твое дело в ведение психиатров.

— Это было бы позором. Хотя я бы с удовольствием взглянул на их лица, когда они попробуют впихнуть меня в кабинку для дачи свидетельских показаний. Но до суда я не доберусь, так ведь? Она мне все выложила. Она отключит провода.

— Так она говорит.

— Звучит так, словно ты этому не веришь.

— Я не понимаю, зачем ей избавляться от тебя после тех усилий, которые она вложила.

— Она творец. Такие действуют по внезапному капризу. Возможно, если бы я был готов, если бы она думала, что сделала со мной все, что могла, — но она так не считает. Я думаю, она знает, что подошла к решению проблемы три или четыре года назад… но тогда она изменила точку зрения и в основном почти все удалила. Теперь я — незавершенная работа. Она не хочет терпеть меня в этом качестве. Она предпочла бы разрезать полотно и начать заново.

— С тобой?

— Нет, я думаю, она более-менее изучила мои возможности. Особенно теперь, когда ей представился шанс сделать нечто совершенно иное, нечто, что позволит ей отправить послание намного ближе к цели. Такое, куда, несомненно, присоединишься и ты.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Именно так сказали и остальные. — Джекс снова отвел голову в сторону. — Эй, корабль! Может быть, пришло время показать ей, о чем идет речь, как ты думаешь?

— Если ты готов, полковник, — сказала Голос «Найтингейл».

— Я готов. Диксия готова. Почему бы тебе не принести десерт?

Полковник Джекс посмотрел направо, вытянув шею. За границами его тела, в стене, отворилась круглая дверь. В открытое пространство хлынул свет. В проем вплыл странный силуэт, поддерживаемый тремя или четырьмя конусообразными роботами. Появившийся предмет был темным, округлым и неровным. Похожим на полдюжины слепленных вместе шариков из теста. Я никак не могла сообразить, что это.

Потом роботы втолкнули это  в зал, и я увидела. И тогда я закричала.

— Что ж, для тебя наступило время присоединиться к твоим друзьям, — сказала «Найтингейл».

Прошло три месяца. Они казались вечностью, которую, по нашим воспоминаниям, мы провели на хирургической кровати, пока машины появлялись и подготавливали нас к работе, а потом от всего происшедшего отсталось ощущение одного ужасного мгновения.

Мы в целости и сохранности добрались до Края Неба. Возвращение было тяжелым, как и следовало ожидать в сложившихся для нас обстоятельствах. Но у шаттла возникла небольшая трудность при вхождении на фиксированную орбиту, и нам пришлось послать сигнал бедствия, который привлек внимание властей планеты. Нас освободили от лишней нагрузки и перевели на безопасное стационарное устройство, находящееся на орбите. Там нас подвергли изучению и всесторонне рассмотрели все версии нашей истории. Диксия ввела в заблуждение Голос «Найтингейл», когда сказала, что Мартинес наверняка сообщил еще кому-то координаты космического госпиталя. Вышло так, что он ни с кем не поделился, слишком осторожничая из-за возможных дружков Джекса. Ультрас, которые обнаружили первоначальное расположение корабля, теперь находились в пяти световых годах отсюда и отдалялись от Края Неба с каждым прошедшим часом. Прежде чем они вернутся, пройдут десятки лет, а может, и больше.

Тем не менее мы не думаем, что у кого-нибудь возникли серьезные сомнения в нашем рассказе, настолько странном, что никто не мог предложить более правдоподобной версии. У нас имелась голова полковника Джекса или, по крайней мере, дубликат, который прошел все возможные генетические и физиологические тесты. И мы явно побывали в месте, где специализировались на столь экстремально продвинутой хирургии, что подобного рода операции были просто невозможны — как на самом Крае Неба, так и в его окрестностях. Однако проблема существовала. Лучшие хирурги планеты с великой тщательностью обследовали нас, каждый жаждал поддержать собственный престаж, переделав работу «Найтингейл». Но все они спасовали, боясь принести нам больше вреда, чем пользы. Разделение сиамских близнецов по сложности и риску не шло ни в какое сравнение с процедурой, необходимой для распутывания той живой головоломки, которую сотворила из нас «Найтингейл». Никто из хирургов не желал поручиться за жизнь более чем одного из нас, и эти сложности оказались непреодолимыми. Мы совместно пришли к уговору, что согласимся на операцию, только если решение будет принято всеми нами единогласно.

С большими издержками (не нашими, к тому времени мы уже были объектом значительных филантропических вливаний) туда, где мы оставили космический госпиталь, послали второй корабль, чтобы шпионить за «Найтингейл». На нем находились лучшие войсковые сканирующие устройства, которые можно купить за деньги. Но корабль не нашел там ничего, кроме льда и пыли.

Исходя из этого, мы вольны были сделать два вывода. Или «Найтингейл» сама себя уничтожила вскоре после нашего отбытия, или она куда-то улизнула, чтобы не дать возможности еще раз себя обнаружить. Мы не могли сказать, какой вариант нравился нам меньше. По крайней мере, если бы мы знали, что корабль умер для добрых дел, мы могли бы отдаться на милость хирургов, невзирая на то, насколько это опасно. Но если корабль где-то прячется, то существует вероятность того, что кто-то снова его обнаружит. И как-то убедит разделить нас.

Но возможно, «Найтингейл» не придется убеждать, когда она решит, что время пришло. Нам кажется, что однажды корабль вернется по своим собственным следам. Он займет орбиту у Края Неба и заявит, что для нас пришло время разделиться. «Найтингейл» решит, что мы хорошо послужили ее цели и достаточно долго болтались над этим миром. Возможно, к этому времени она изобретет какие-нибудь другие памятники. Или заключит, что ее послание полностью дошло до сердец людей и в продолжении акции нет необходимости. Это, как мы думаем, будет зависеть от того, как поведут себя те, кто в ответе за прекращение огня.

Это в наших интересах — быть уверенными, что планета опять не соскользнет назад, в эскалацию войны. Мы хотим, чтобы корабль вернулся и вылечил нас. Никому из нас не нравится наш способ существования, несмотря на то что мы можем читать или слышать. Да, мы знамениты. Да, мы стали объектом широко изливающейся симпатии и доброжелательства. Да, мы можем иметь почти все, что хотели. Однако это не компенсирует случившегося. Ни в малейшей степени!

Нам всем очень тяжело, но особенно тяжело Мартинесу. Прошло много времени с тех пор, как мы перестали думать об этом гиганте как о Норберте. Он тот, кто везде таскает нас, — вес, в два раза превышающий вес собственного тела. «Найтингейл», конечно, подумала об этом, и она убедилась, что наши сердца и органы дыхания взяли на себя часть ноши Мартинеса. Но его позвоночник сгибается под тяжестью, а его ноги едва поддерживают нас. Доктора, которые нас изучали, говорят, что он в хорошем состоянии и может играть эту роль в течение многих ближайших лет, но не вечно. И когда Мартинес умрет, то же произойдет и с нами. Пока же мы продолжаем надеяться, что «Найтингейл» вернется раньше, чем это случится.

Сегодня вы видите нас, тесно связанных вместе. Прежде вы видели наши фотографии и видеосъемки, но это не идет ни в какое сравнение с тем, как мы выглядим во плоти. Мы действительно производим впечатление, правда? Огромное дрожащее древо плоти, вызов по отношению к симметрии. Вы слышите наши голоса, всех нас по отдельности. Теперь вы знаете, что мы думаем о войне. Все мы в какой-то степени сыграли в ней свою роль, и даже более важную, чем остальные. Некоторые из нас были врагами. Теперь же сама мысль, что мы могли ненавидеть друг друга, — ненавидеть тех, от кого непосредственно зависит наша жизнь, — лежит за пределами всякого понимания. Если «Найтингейл» задумала создать ходячий аргумент в пользу продолжения перемирия, то ей это в полной мере удалось.

Мы сожалеем, если сегодня ночью вам будут сниться кошмары. Мы вам помочь не можем. На самом деле, если говорить честно, нам вовсе не жаль. Ночные кошмары — это то, для чего мы созданы. Мы — ночной кошмар, который не позволит планете развязать новую войну.

И если вы плохо спите сегодня ночью, значит, вы думаете о нас.

Шесть измерений пространства

The Six Directions of Space

Повесть, 2007 год

Перевод на русский: Е. Зайцев

Аннотация:

В альтернативной ветви реальности монгольская цивилизация, подчинившая себе землю и начавшая космическую экспансию, находит следы пришельцев из других измерений.

* * *

Мы ехали уже два часа кряду, когда я резко натянула поводья своего пони, принуждая его остановиться. Конь Тэнгира, моего сопровождающего, сделал еще несколько шагов, прежде чем тот раздраженно оглянулся назад. Он недовольно пробурчал себе что-то под нос — до меня долетели только слова «дура» и «стерва» — после чего развернулся и поравнялся со мной.

— Снова остановились полюбоваться пейзажем? — спросил он, пока два таких разных зверя дружно жевали удила, раздували ноздри и нетерпеливо мотали головами.

Моим ответом стало молчание. Не перед Тэнгиром же мне оправдываться? Мне и в самом деле хотелось запомнить эту картину: под нами, скрытая в глубокой тени, протянулась долина; вдаль убегали холмы, чьи вершины чуть изгибались, делая их похожими на волны из камней и поросшей разнотравьем земли. Темноту долины нарушала лишь крошечная заплатка света — идущий караван.

— Позвольте напомнить, что вы условились о встрече… — снова начал Тэнгир.

— Заткнись.

Проводник вздохнул, а потом сунул пальцы в небольшой кожаный мешочек на поясе и бросил что-то в рот.

— Ладно, Желтая Собака, мне головой не отвечать. И не мне болтаться в петле, если старик устанет ждать.

Я сжала поводья в одной руке, чтобы приставить вторую ладонь к уху. Повернувшись к каравану, я закрыла глаза. Прошло несколько секунд, и мне, кажется, удалось расслышать. Сейчас звук был едва различим, но я знала: с нашим приближением он станет нарастать, превращаясь в оглушительный, сотрясающий весь мир чудовищный грохот. Его создавали тысячи коней, сотни кибиток и десятки осадных машин. Он казался громом, предвещающим конец света.

— Поехали, — сказала я Тэнгиру.

Он пришпорил коня, чуть не вспоров тому шкуру, и животное с такой скоростью рвануло с места, что мне в глаза полетели комья грязи. Гойо фыркнул и поспешил следом. Мы стремительно спускались в долину, и в небо над нами взмывали стаи жаворонков и куликов.

— Просто следую протоколу, Желтая Собака, — произнес охранник, оправдываясь за то, что потребовал меня предъявить документы. Мы стояли с ним на подвижной платформе императорского гэра. [4]Охранник был одет в синий халат, доходящий до колен, а из-под шлема выбивались длинные черные волосы, ниспадавшие на плечи. — Караван приведен в боевую готовность. За последнюю неделю мы трижды сталкивались с достаточно серьезными неприятностями.

— Опять какие-нибудь психи? — спросила я, исподволь взглянув на Тэнгира, с мрачным видом ведущего Гойо. Я заставила своего сопровождающего вернуться к каравану, и ему это не нравилось.

— Две секты исламистов и банда несториан, — ответил охранник. — Я понимаю, что старику нечего бояться вас, но мы обязаны придерживаться протокола.

— Я вас прекрасно понимаю.

— Кстати говоря, мы уже начали сомневаться, что вы вернетесь, — он озабоченно посмотрел на меня. — Некоторые уже стали поговаривать, что вы будете отлучены.

— В бега? — улыбнулась я. — Это вряд ли.

— Просто хочу предупредить, что мы ждем от вас чего-то действительно потрясающего после столь длительных поисков.

Я отбросила волосы назад и собрала их в хвост.

— Потрясающего? Пожалуй, нет. Но он и в самом деле захочет это услышать.

Охранник коснулся пальцем жемчужинки на воротнике халата.

— Что ж, тогда вам лучше пройти внутрь.

Мне ничего не оставалось, кроме как последовать этому приглашению.

Аудиенция у хана оказалась ни настолько личной, ни настолько продолжительной, как бы мне хотелось, но в целом мне сопутствовал успех. Говорить пришлось в присутствии одной из жен правителя и министра Чиледу — советника по национальной безопасности, — к тому же хан был слишком занят вопросами церемониального вывода боевого каравана из региона. Я уже не в первый раз обратила внимание на то, насколько постарел наш господин: он уже мало чем напоминал того молодого, переполненного надеждами и планами мужчину, каким был, когда его избрали на этот пост семь лет тому назад. Сейчас это был седеющий, усталый человек, все силы из которого выпили провальные опросы общественного мнения и необходимость поддерживать целостность трещащей по всем швам империи. Караван должен был стать противоядием от всех проблем. В девятьсот девяносто девятый год со дня смерти Основателя (мы бы праздновали его день рождения, но этой даты никто не знал) был создан самый огромный караван за многие десятилетия, в который были призваны командующие практически каждой локальной системы.

Покидая гэр и отправляясь за Гойо, я пребывала нечто очень близкое к восторгу. Хан со всей серьезностью отнесся к предоставленной мной информации — тревожных признаков, касающихся безопасности и функционирования Инфраструктуры. Конечно, хан легко мог отмахнуться от моего доклада, оставив разбираться с этим своего сменщика, но, к своей чести, проявил должную озабоченность. Я получила ярлык и деньги на продолжение изысканий, хотя это и предполагало необходимость отправиться в особый административный округ Кучлук и работу под самым носом Квилиана — одним из людей, серьезнее всего осложнявших жизнь хана в последние годы.

Мое хорошее настроение вскоре было испорчено.

Едва успев сойти с платформы, я заметила Тэнгира. Он тащил моего пони, грубо дергая его за уздечку и пиная. Мужчина был настолько поглощен этим делом, что даже не заметил, как я приблизилась. Я надежно схватила его за тугую косу и запрокинула голову Тэнгира назад до предела. Выпустив из рук поводья, он откачнулся, пытаясь сохранить равновесие.

— Никто, — прошептала я ему на ухо, — не смеет бить моего коня, ты, тупой кусок навоза.

Затем я рывком развернула Тэнгира к себе, так что в моей ладони остался пучок его волос, и со всей силы врезала ему коленом в промежность так, что мужчина, застонав от боли, сложился пополам. Казалось, его вот-вот вырвет.

Многие полагают, что владычество над звездами предначертано нам волей Небес, так же они благословили нас на установление единой власти в прежде разрозненных землях Великой Монголии. Мы создали общество настолько цивилизованное, что одинокая женщина могла обнаженной проехать от западного побережья Европы до восточной границы Китая, не опасаясь домогательств. И причина тому проста: мы (если хотите, называйте нас монголами, или просто человечеством — разница теперь невелика) всегда стремились придать совершенство всему, что попадало нам в руки.

Взять хотя бы узловую станцию в системе Гансу. Средних размеров луна когда-то была выточена почти до самого центра, и оставшееся небольшое ядро при помощи девяносто девяти золотых колонн крепилось к внешней скорлупе, чья толщина едва достигала сотни ли. [5]Местные транспортные линии входили и выходили со станции через туннели, просверленные в коре северного и южного полюсов. Впрочем, прежде о сколько бы ни было оживленном движении говорить не приходилось: система Гансу, с ее карликовым красным светилом (чьих размеров едва хватало, чтобы поддерживать процессы термоядерного синтеза) и горсткой лишенных атмосферы, опаленных радиацией каменистых миров, не представляла ни коммерческого, ни стратегического интереса. И вряд ли она была упомянута хотя бы в одном туристическом справочнике. Как часто бывает в подобных случаях, первоначальные причины, заставившие червеподобных хорхой [6]проложить ход в столь неприютном месте, остались тайной.

Далеко не лучший материал для работы, но всего за пятьсот лет с открытия портала в Инфраструктуру мы заставили его засверкать драгоценным блеском. Теперь через Гансу проходило пять крупных торговых магистралей, включая Коридор Хэрлэн [7]— самый оживленный путь во всех наших владениях. Кроме того, узловая станция обеспечивала доступ к дюжине трасс вторичного значения, и четыре из них были признаны достаточно стабильными, чтобы пропустить судно класса «Джаггернаут». В основной своей массе эти дополнительные проходы ведут к крупным населенным центрам, обладающим определенной экономической значимостью. В их числе административные округа Кирильтук, Тататунга и Чилагун, каждый из которых охватывает более пятидесяти систем и около тысячи колонизированных планет. И даже те порталы, что вели в никуда, часто посещаются исследователями и искателями приключений, рассчитывающими найти реликвии хорхой или мечту всякого авантюриста — не нанесенный на карты узел.

Предназначение девяносто девяти колонн нам осталось неизвестным, как и поддерживаемого ими ядра. Но это не слишком нас заботило; ядро стало хорошей базой для возведения зданий. Глядя в иллюминатор космического челнока, я видела, что поверхность станции сияет плотными скоплениями неоновых огней. Они располагались так плотно, что я не могла отличить свет отдельных зданий, сливавшийся в более крупные пятна, обозначавшие целые кварталы внутри огромных, словно города, районов. Переполненные конные тропы, каждая из которых была не менее ли в ширину, казались с этой высоты тонкими, змеящимися ниточками.

Местное население уже начинало осваивать и золотые опоры, протягивая светящиеся щупальца к внутренней поверхности скорлупы. Повсюду сверкали рекламные плакаты, каждый в десять ли высотой.

«В День Основателя пейте только элитный айраг „Темучин“». [8]«Пони Соркан-Шира [9]имеют мягкий ход, выносливы и славятся хорошим характером». «Балуй любимую жену: покупай ей только „Зарнукские Шелка“». «Во время охотничьего сезона доверьте свои сбережения Страховой Компании Нового Верхнего Самарканда». «Считаешь себя мужчиной? Пей айраг „Дохлый Червь“. Теперь в заостренных бутылках!».

В Гансу я задержалась только на одну ночь, чтобы нанять евнуха и дождаться прибытия корабля, который должен был доставить меня на Кучлук. [10]Затем, вместе с евнухом и Гойо, я поднялась на борт «Бурхан-Халдун» [11]— кораблика, оказавшегося даже меньше, чем «Скала Черного Сердца», на которой я добралась до Гансу. Мое новое пристанище имело в длину не более ли, а в ширину — вчетверо меньше. Корпус судна покрывало разноцветье заплат, царапин, вмятин и опалин. Боковые стабилизаторы, казалось, вначале были оторваны, а после грубо приделаны на место, а гасители угловых колебаний, похоже, и вовсе переставили с совершенно отличающейся модели корабля, и швы на них до сих пор серебристо сверкали свежей сваркой. Многие иллюминаторы были заделаны наглухо.

Каким бы старым не был «Бурхан-Халдун», но не только возраст наложил свой отпечаток на его текущий облик. Парванский Тракт печально известен своими опасностями и быстро взымал дань даже с самых современных кораблей. Если Коридор Хэрлэн можно сравнить с широкой, спокойной рекой, где с управлением судном справится даже слепой, то путешествие по Тракту было сравнимо со спуском по порогам, расположение которых менялось раз от раза. Эта трасса требовала не только опытного экипажа, но и выносливых пассажиров, способных перенести трудную поездку.

Осмотрев отведенные мне покои и убедившись, что о Гойо позаботились, я направилась в зал отдыха. Купив там бокал айрага «Темучин», я прошла к обзорной площадке — ее широкое, изогнутое стекло было местами исцарапано и потерто, а кое-где и украшено тревожно выглядящими трещинками — и облокотилась на страховочные поручни. Только что отчалил последний транспортный челнок, и «Бурхан-Халдун» начал ускоряться по направлению к порталу, чьи огромные, созданные человеческими руками створки развернулись подобно цветку лотоса только в самый последний момент, чтобы предохранить станцию Гансу от непредсказуемых энергетических потоков, струившихся по Парванскому Тракту.

Хотя проход Инфраструктуры на самом деле уходил в немыслимую даль, мои глаза и рассудок упорно утверждали, что мы вот-вот врежемся в поверхность луны.

Примитивные генераторы искусственной гравитации заработали на пределе возможностей, пытаясь сохранить привычное направление вертикали, когда корабль неожиданно прыгнул вперед. Мы прошли сквозь портал, погружаясь в ослепительный свет Инфраструктуры. Пусть стены прохода и проносились во многих ли от нас, но мне казалось, что расстояние намного меньше. Мы все набирали скорость, и мимо проносились витиеватые, сияющие письмена, оставленные по неведомым причинам строителями хорхой. Мне начало мерещиться, будто стены стали сближаться, сжимая свою хватку на хрупком суденышке. Но остальных пассажиров это, по всей видимости, не только не пугало, но даже не привлекало их интереса. Поодиночке или парами, они выплывали из зала, пока я, продолжавшая всматриваться вдаль, не осталась наедине со своим евнухом. Очень медленно потягивая айраг, я разглядывала проносящиеся мимо стены и гадала повезет ли мне собственными глазами увидеть фантомы. В конце концов, именно они и привели меня сюда.

Теперь оставалось лишь отравить евнуха.

Он отзывался и на евнуха, хотя на самом деле его звали (чтобы узнать у него это, мне пришлось постараться) Тиса. Ему не делали хирургической кастрации; у него под кожей предплечья скрывался имплантат, впрыскивающий в его организм необходимый коктейль блокираторов мужских гормонов, благодаря чему либидо моего спутника гасилось, а его тело приобретало несколько женственные черты. Прочие имплантаты евнуха, схожие с теми, что внедряются правительственным агентам, увеличивали скорость реакции, улучшали работу вестибулярного аппарата и позволяли видеть в темноте. Тиса мастерски управлялся с оружием и был не менее искусен в том что касалось рукопашного боя, как и все (в этом я нисколько не сомневалась) евнухи Бату. Конечно, на самом деле я совершенно не нуждалась в его опеке, но выходить из образа было нельзя. Я играла роль обеспеченной женщины, отправляющейся в дорогостоящее турне. Такие никогда не путешествуют без спутников вроде Тисы.

Впрочем, в некотором роде он был полезен. Мы делили общий номер на борту, и евнух расположился в тесной комнатушке, прилегающей к моей спальне. Поскольку меня (гипотетически) могли отравить, Тиса всегда ел ту же пищу, что и я. Ее в одно и то же время приносил облаченный в белую униформу стюард «Бурхан-Халдун».

— А ты не боишься, что отравишься и умрешь вместе со мной? — невинным тоном поинтересовалась я, когда мы очередной раз сидели за столом, расположившись по разные стороны.

Он ткнул себя в живот пухлым пальцем.

— Меня сложно убить, мисс Боченг. Мой организм способен нейтрализовать все самые популярные среди наемных убийц и разбойников яды. Недомогание я испытаю куда раньше вас, но от дозы, смертельной для другого, просто почувствую себя плохо, но не настолько, чтобы не суметь справиться со своими обязанностями.

— Очень надеюсь, что так и есть.

Евнух промокнул губы салфеткой.

— Это не вопрос моей гордыни. Я стал таким благодаря химии и работе хирургов из «Эскортной службы Бату». Было бы бессмысленно отрицать свои возможности.

Спустя некоторое время, изображая нервозность, я заявила, будто услышала какие-то шорохи из кабинки евнуха.

— Уверяю вас, там никого не может быть. Без моего ведома никто бы не смог проникнуть в наш номер.

— Мне показалось, я слышу чье-то дыхание.

Он мягко улыбнулся.

— На кораблях посторонние шумы — не редкость. Любой звук далеко разносится по трубам системы рециркуляции воздуха.

— А разве по этим трубам не может кто-нибудь пробраться?

Не подавая никаких признаков раздражения, Тиса поднялся из-за стола.

— Очень маловероятно, но я обязан проверить.

Едва он скрылся за дверью своей комнатки, я вытащила из кармана флакончик и влила сладковатое содержимое в остатки его обеда. Мужчина тем временем шумно копался в вещах, хлопал дверцами и ящиками шкафа. Когда евнух вернулся в каюту, ядовитые кристаллы уже полностью растворились в еде, а флакон вновь исчез в кармане.

— Что бы вам ни послышалось, но там никого не было.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Но, если это вас успокоит, готов все проверить еще раз.

— Я чувствую себя так глупо, — сконфуженно пробормотала я.

— Не беспокойтесь. Вы можете смело рассказывать мне о любых своих подозрениях. Ведь именно для этого меня и наняли.

— Лучше давай закончим с обедом, — кивнула я на тарелку. — Пока не остыло.

Тиса, лежавший в глубоком бреду на пропитавшихся потом простынях, застонал, когда над ним обеспокоенно склонился мистер Тайанг.

— Он не говорил, умеет ли распознавать яды? Эта опция включена не во все комплектации.

— Умеет. Но как тогда это возможно?

— Вероятно, просто какой-то сбой. С другой стороны, он мог принять что-то, созданное специально под вас, и его организм не оказался к этому подготовлен.

— Яд?

— Все может быть, мисс Боченг.

Стюард Тайанг был молодым мужчиной с приятным лицом и подчеркнуто профессиональными манерами. Я видела его раньше — как, впрочем, и все присутствовавшие на борту корабля, — и он всякий раз отказывался вступать со мной в диалог, не относящийся к каким-либо насущным нуждам. Я предвидела нечто подобное, но решила, что отравление евнуха позволит мне установить более близкое знакомство с кем-нибудь из персонала. Этим кем-то не обязательно должен был стать Тайанг, но интуиция подсказывала мне, что именно он идеально подходит для моих планов.

— Но тогда почему он не подействовал на меня? — спросила я.

— Не хотелось бы вас пугать, но это вполне может произойти в очень скором времени. Надо срочно доставить вас обоих в лазарет. Там мы постараемся стабилизировать состояние евнуха, а заодно удостоверимся, что вам не причинен вред.

Именно на такой исход я и рассчитывала, но моя роль требовала изобразить возмущение.

— Если вы полагаете, что я собираюсь проторчать весь полет в каком-то вонючем лазарете, когда заплатила за отдельную каюту…

Тайанг поднял ладонь в примирительном жесте.

— Это ненадолго. День, или два — просто чтобы убедиться, что все в порядке. И вы сможете продолжить путешествие с комфортом.

Он вызвал еще пару стюардов, чтобы перенести бедолагу Тису, в то время как я направилась к лазарету своим ходом.

— По правде сказать, — произнесла я, — раз уж вы упомянули… я и в самом деле начала ощущать себя немного странно.

— Не беспокойтесь, мисс Боченг, — с сочувствием посмотрел на меня Тайанг. — Мы займемся вами уже через считанные секунды.

Лазарет оказался куда больше по размерам и лучше оборудован, чем я ожидала. Казалось, что этот отсек переставили с другого корабля. Я испытала некоторое удовлетворение, обнаружив, что кроме нас там не было никого. Тайанг усадил меня во врачебное кресло, а остальные стюарды положили скрюченного евнуха на койку, закрытую занавесом.

— Как себя чувствуете? — спросил Тайанг, застегивая на моем предплечье черную манжету.

— Все еще немного странно.

В течении пары минут Тайанг — явно обладавший базовыми врачебными навыками — вглядывался в показания миниатюрного дисплея, вытащенного им из ниши в стене.

— Что ж, я не нахожу… — начал стюард.

— Надо было мне послушать друзей, — произнесла я, качая головой. — Они ведь меня предупреждали.

Мужчина пробежался пальцами по кнопкам на боку дисплея.

— Ваши друзья предупреждали, что вас могут отравить?

— Не совсем, нет. Они просто говорили мне, что путешествие по Парванскому Тракту на «Бурхан-Халдун» — не самая лучшая затея. Они ведь были правы, да?

— Это смотря что они имели ввиду. Во всяком случае, я пока что не нахожу каких-либо признаков отравления. Естественно, существует вероятность, что мы имеем дело с чем-то, что не может распознать наш анализатор…

— А евнух?

— Скоро узнаем, — ответил Тайнг, оставляя дисплей висеть в воздухе. Подойдя к койке, где лежал Тиса, стюард откинул занавес. Я услышала, как Тайанг, прежде чем пружинистым шагом вернуться ко мне, о чем-то зашептался с евнухом.

— Не вызывает никаких сомнений, что его организм поразило нечто крайне серьезное. Либо сильнодействующий токсин, либо что-то не менее неприятное. Мы не так далеко отлетели от Гансу; вполне возможно, что сейчас начал действовать яд, принятый им еще там.

— Он был отравлен, мистер Тайанг. Мой телохранитель. Разве вам это не кажется несколько зловещим предзнаменованием?

— Должен сказать, что причины его недомогания могут быть вызваны и естественными причинами. В скором времени мы будем знать наверняка. До тех пор я бы рекомендовал не делать скоропалительных выводов о том, что вам что-то всерьез угрожает.

— Но мне страшно, мистер Тайанг.

— Не стоит. Вы в надежных руках, — он склонился, чтобы поправить мою подушку. — Если холодно, можете накрыться одеялом. Возможно, вы желаете, чтобы я распорядился принести какие-либо вещи из вашей каюты?

— Нет, спасибо.

— Тогда позвольте покинуть вас. Анализатор пока оставляю включенным на тот случай, если вдруг что-то изменится. Другие стюарды поблизости. Если вам что-то понадобится — просто позовите.

— Обязательно.

Он уже собирался уходить — у него, без сомнений, было полно работы — когда неожиданно нахмурил брови.

— Скажите, мисс Боченг, если дело не в отравлении, то почему же друзья отговаривали вас от путешествия на нашем судне?

— Ах, это, — я покачала головой. — Так глупо. Даже не знаю, почему об этом заговорила. Нельзя же верить в подобную чепуху.

— А что именно вы называете чепухой?

— Ну, понимаете — фантомы. Поговаривают, будто на Парванском Тракте обитают призраки. Я объясняла им, что выше всяких суеверий, но друзья продолжали настаивать. Они говорили, что если сяду на этот рейс, то могу уже не вернуться. Конечно, это только придавало мне решимости.

— Понимаю вас.

— Я должна была доказать, что я рациональный человек и не верю во всяких духов и гоблинов, — устроившись поудобнее, я одарила стюарда благосклонным взглядом. — Полагаю, вы со своей работой уже сыты по горло подобными байками. В смысле, ведь если бы что-то такое и существовало, вы, как и любой член экипажа, не могли бы этого не знать, верно?

— Вполне логично, — сказал он.

— А поскольку вы явно ничего этого не видели… значит, никаких фантомов не существует, так? — я скрестила руки на груди и триумфально улыбнулась. — Вот бы дождаться той минуты, когда смогу сказать друзьям, какие же они дураки!

— Возможно… — начал было стюард, но тут же осекся.

Я поняла, что зацепила его; оставалось только вопросом времени, когда же Тайанг осмелится предъявить мне доказательства. Чутье меня не подвело, и уже на следующий день после того, как я покинула лазарет (евнух по-прежнему находился под присмотром, но уверенно шел на поправку), стюард нанес мне визит. Через его руку было перекинуто чистое полотенце, словно он заглянул только для того, чтобы заменить мои банные принадлежности.

— Я принес свежее полотенце. Мне показалось, что эту секцию по ошибке сегодня утром пропустили.

— На самом деле не пропустили, но я ценю вашу заботу.

Он помедлил, делая вид, что снимает какую-то пылинку со своей формы, но на самом деле просто подбирал нужные слова.

— Мистер Тайанг? — подбодрила его я.

— Мне вспомнилось, о чем мы говорили до этого…

— Да? — мягким тоном спросила я.

— Боюсь, вы ошибались, — он старался говорить учтиво, но в его голосе послышались вызывающие нотки. — Фантомы существуют. Быть может своими глазами я их и не видел, зато видел данные, подтверждающие это.

— Что-то сомневаюсь.

— Я легко могу доказать, — должно быть, он решился произнести эти слова еще даже не открыв мою дверь, но едва они слетели с его губ, как Тайанг пожалел о такой опрометчивости.

— Неужели?

— Вообще-то я не имею права…

— Расскажите мне, — надавила я. — Что бы это ни было, но я должна увидеть.

— Но это будет означать, что ваши друзья были правы, а вы — ошибались.

— Тем более мне необходимо знать.

Тайанг предостерегающе посмотрел на меня.

— Это может изменить вашу жизнь. До сих пор вы наслаждались верой в отсутствие фантомов. А я знаю о существовании чего-то, что мы не в силах понять, чего-то чуждого. Вы и в самом деле хотите взвалить на себя подобную ношу?

— Раз уж вы с этим справились, то и я смогу. Что надо сделать?

— Я собираюсь вам кое-что показать. Но не прямо сейчас. Позже, в ночную вахту будет спокойней.

— Буду ждать, — с явным нетерпением кивнула я.

Тайанг зашел за мной около полуночи. Продолжая играть роль дамочки, напуганной тем, что ее может преследовать наемный убийца, я не стала сразу открывать дверь.

— Кто там?

— Это я — Тайанг.

Я приоткрыла дверь.

— Уже готова.

Он оглядел меня с головы до ног.

— Пожалуйста, снимите эти вещи.

— Прошу прощения?

Смутившись, стюард отвел взгляд.

— Я хотел сказать, что вам стоит переодеться во что-нибудь, что обычно надевают перед сном, — я обратила внимание, что Тайнг держит свой камзол в руках, словно собираясь накинуть его мне на плечи. — Если мы на кого-нибудь наткнемся, и нас станут спрашивать, вы скажете, что гуляли во сне, и теперь я веду вас обратно к каюте обходным путем, чтобы вас не заметил в таком виде кто-нибудь из пассажиров.

— Понятно. Как вижу, вы давно все спланировали?

— Мисс Боченг, вы не первый наш гость, выразивший недоверие.

Вновь скрывшись за дверью, я разоблачилась, а затем переоделась в тонкие шелковые шаровары и столь же тонкую шелковую блузу. Первые были вишневыми, а вторая — сверкающе-желтой, украшенной крошечными синими волчатами. Я распустила волосы и немного взлохматила их так, чтобы казалось, будто я только что вылезла из постели.

В коридоре снаружи, как и всегда в ночную смену, лампы горели приглушенным, убаюкивающим янтарным светом. Бар, рестораны и игровые залы уже закрылись. На смотровых площадках царили безлюдье и тишина, нарушаемая лишь суетливыми, похожими на мышей уборочными роботами, появлявшимися сразу же, как уходили пассажиры. Тайанг старательно выбирал путь, чтобы не натолкнуться на кого-то из путешествующих или других членов экипажа.

— Здесь у нас библиотека, — произнес мой спутник, заходя в небольшое помещение, заставленное шкафами, дисплеями и креслами. — Ей редко кто пользуется — чтение не слишком популярно среди наших пассажиров. В основной своей массе во время поездки они только и делают, что пьют айраг «Темучин».

— А нам сюда можно?

— Технически говоря, никто не запрещает вам посещать библиотеку в обычные часы. Но днем я бы не сумел вам кое-что показать, — он старался сохранять непринужденный вид, хотя явно нервничал, словно мальчишка на первом свидании. — Не беспокойтесь, проблем у вас не возникнет.

— И каким образом библиотека должна убедить меня в существовании фантомов?

— Сейчас покажу, — он подвел меня к одному из терминалов и пододвинул к нему пару раскладных стульев. Я села на левый из них, и Тайанг откинул пылезащитную крышку, открывая клавиатуру. Вскоре он застучал по клавишам, выводя какую-то информацию на экран дисплея, подвешенного на уровне наших глаз. — Суть в том, что все эти терминалы подключены к главному компьютеру «Бурхан-Халдун». Надо только знать нужные команды.

— А нас не засекут?

Стюард покачал головой.

— Я не делаю сейчас ничего такого, что могло бы привлечь чужое внимание. Кроме того, у меня есть все необходимые права для доступа к этим данным. Нарушением является только то, что со мной здесь вы, но если кто-то решит к нам заглянуть, у нас будет полно времени, чтобы все выглядело так, будто я нашел вас гуляющей во сне, — он замолчал примерно на минуту, вводя какие-то команды, явно ведущие его к главному хранилищу информации. — Остается только надеяться, что нанятые компанией ищейки еще не успели добраться до него, — проворчал Тайанг. — Время от времени кто-нибудь из «Синевы Небес» поднимается на борт «Бурхан-Халдун» и стирает значительные куски памяти. Они-то говорят, что производят рутинное архивирование, освобождая место для новых записей, но им давно уже никто не верит. Но, похоже, мы успели. Во время остановки в Гансу я не видел, чтобы сюда совался кто-нибудь из агентов: скорее всего, нами займутся на следующей, — он оглянулся через плечо. — Показываю только один раз. И мы уходим. Хорошо?

— Как скажете, мистер Тайанг.

— На «Бурхан-Халдун» установлены камеры, нацеленные в направлении полета. Они отслеживают изменения геометрии туннеля и передают эту информацию на сервоприводы, управляющие стабилизаторами и гасителями угловых колебаний, что позволяет нам избежать тряски. Кроме того, они защищают нас от случайного столкновения с движущимся навстречу кораблем, если тот вдруг пойдет вне намеченного расписания, или у него выйдет из строя радиомаяк. Камеры дают нам время резко принять в сторону, освобождая проход. Пассажирам в такой ситуации приходится не сладко, но все же это куда лучше, чем лобовое столкновение на подобных скоростях.

— Полагаю, камерам удалось что-то записать? — спросила я.

Тайанг кивнул.

— Это случилось несколько переходов назад, на полпути между Гансу и Кучлуком. Успели отснять только восемь кадров. Что бы это ни было, но двигалось оно куда быстрее любого из наших кораблей. Изображение отчетливее всего на четвертом, пятом и шестом кадрах.

— Покажите.

Он нажал на клавишу. На дисплее возникла фотография, выполненная в зеленых тонах. Поверх изображения было наложено время создания снимка и прочая вспомогательная информация. Мне пришлось приглядеться, чтобы понять — на что именно я смотрю. Половину снимка занимало размытое бледно-зеленое, бесформенное пятно, чем-то напоминающее то, что можно увидеть, если слишком долго глядеть на солнце. Позади объекта извивались, уходя в бесконечность, покрытые запутанными письменами туннели хорхой.

Я ткнула пальцем в пятно:

— Это и есть фантом?

— Перед вами третий кадр. На следующем картинка становится более четкой, — он вывел на экран следующий снимок, и я поняла, что стюард имел в виду.

Пятно выросло в размерах, но стало не таким размытым, и проступили некоторые детали. Теперь можно было увидеть наличие граней и выглаженных поверхностей, отдельные признаки организованной структуры, хотя общие очертания по-прежнему оставались неуловимыми.

— А вот еще один, — прошептал Тайанг.

У меня не оставалось никаких сомнений, что фантом представляет собой какое-то судно, хотя прежде я никогда не слышала о существовании подобных кораблей. Он имел обтекаемые, почти органические очертания, и был подобен грациозному кальмару, разительно отличаясь от неказистого «Бурхан-Халдун».

Стюард вывел на экран следующий снимок, и хотя изображение не стало более отчетливым, но угол зрения изменился, позволяя составить трехмерное представление о форме фантома. В то же время появились и новые подробности: темно-зеленые символы украшали поверхность то ли борта, то ли фюзеляжа, то ли еще чего-то, чем бы оно ни было.

— Это самый лучший из кадров, — сказал Тайанг.

— Вы меня впечатлили.

— Видите вот эти похожие на руки выступы? — спросил он, указывая на участок фотографии. — Конечно, я выскажу простую догадку, но мне кажется, что они выполняют ту же функцию, что и наши стабилизаторы, только выполнены в более изящной манере.

— Полагаю, вы правы.

— Я уверен в другом. Мы этого не строили. Даже не будучи экспертом, мисс Боченг, я прекрасно знаком с последними нашими достижениями в области дизайна кораблей. И эта штуковина выходит далеко за их пределы.

— Да, не думаю, что кто-то станет с вами спорить.

— Фантом не могло построить ни наше правительство, ни исламские сепаратисты. По правде говоря, я вообще не верю, что его создали люди. Перед нами образец чуждых технологий, и неведомая раса рассекает по Инфраструктуре, чувствуя здесь себя как дома. Больше скажу: достаточно часто приходится слышать, что пропадают целые корабли, или почтовые контейнеры. Боюсь, чужаки не только путешествуют по нашей сети, но и занимаются похищениями.

— Тогда понятно, почему в «Синеве Небес» хотят, чтобы это не выходило наружу.

Тайанг закрыл дисплей.

— Прошу простить, но больше мне нечего показать. Надеюсь, вы удовлетворены?

— Более чем, — ответила я.

Конечно, определенные сомнения еще оставались. Тайангу с легкостью мог подделать фотографии, или сам стать жертвой чьего-то розыгрыша. Но я и сама не верила, что это так. Снимки выглядели вполне настоящими, а не простой страшилкой для туристов.

Я как раз начала продумывать свой следующий шаг — надо было сделать копию этих данных и отослать ее Императору, прежде чем продолжить свои исследование в Кучлуке, — но в этот момент ощутила спиной чье-то присутствие. По всей видимости, Тайнг тоже что-то почувствовал, поскольку развернулся одновременно со мной. В дверях библиотеки стоял еще один стюард — пожилой мужчина, чьего имени я не успела узнать. Я сразу обратила внимание, что рукава его формы слишком коротки.

Не говоря ни слова, он вскинул руку. В его ладони сверкнули обтекаемые металлические очертания небольшого, но надежного пистолета: такими часто пользуются правительственные агенты вроде меня. Раздался выстрел, и, прежде чем отключиться, я еще успела увидеть дротик, торчащий из моего бедра.

В себя я пришла уже в собственной каюте. Меня чудовищно мутило, сжимали стальные тиски головной боли, и не было никакой возможности определить, сколько же прошло времени с того момента, как нас с Тайангом поймали в библиотеке. Поднявшись с кровати — меня бросили прямо поверх одеяла — я вначале заглянула в кабинку евнуха и только потом вспомнила, что он все еще в лазарете. Попытавшись выйти в коридор, я обнаружила, что дверь заперта снаружи, и что у меня нет никакой возможности покинуть каюту.

Как можно понять, я не могла так просто смириться со своим заточением, но, и это тоже очевидно, все предпринятые мной попытки сбежать оказались пустой тратой времени. Через вентиляционное отверстие в комнатушке евнуха я не могла: такое возможно только в приключенческих романах, но никак не в реальной жизни.

С другой стороны, кто бы ни стоял за этим, но убивать меня пока не собирались. Стрелок вполне мог ввести мне смертельную дозу одним простым поворотом переключателя на рукояти своего оружия. По какой-то причине он этого не сделал, и я не сильно удивилась, обнаружив, что в окошко двери регулярно просовывают еду и питье. При этом, чьим именно пленником я была, мне отвечать отказывались.

Хотя я догадывалась и сама.

Наконец, меня представили ему, когда корабль вошел в доки в пространстве Кучлука. Мой пленитель появился на пороге каюты в сопровождении охраны. Он был коренаст и мускулист, точно борец, а его обнаженные предплечья были не тоньше моих бедер. Он носил кожаную безрукавку, крест-накрест перечерченную черными, толстыми ремнями, к которым в изобилии были пристегнуты всевозможное ритуальное вооружение и знаки воинской доблести. Ухоженные усы, свисающие вдоль уголков губ, и тонкая, но аккуратно уложенная ниточка волос на подбородке. Шлем с бармицей из жесткой кожи, закрывающий голову так, что из-под него выбивался только самый краешек клинообразной челки, заканчивавшейся над бровями. Те, в свою очередь, тоже были старательно подстрижены, что придавало им выразительный и вечно вопрошающий изгиб.

Конечно же, мне было знакомо это лицо.

— Главнокомандующий Квиллиан, — произнесла я.

— Да, собственной персоной. — Руки его были удивительно волосаты, а еще покрыты шрамами и узлами, точно корни старого дерева. Он прищелкнул пальцами, оглядываясь на охранников. — Доставьте ее для допроса на луну Квингшуй. И про пони тоже не забудьте. — Он поддел меня пальцем под подбородок и заставил поднять голову так, чтобы наши глаза встретились. — Постарайтесь придумать, чем меня удивить, мисс Боченг. От этого будет зависеть очень многое.

Они переправили меня на луну. Как только мы приземлились где-то на ее поверхности, меня проволокли по темным, покрытым ржавчиной коридорам и оставили в лишенной окон камере. Пол подо мной слегка покачивался, словно я вдруг оказалась на корабле, пересекающем волнующееся море — вот только на Квингшуй нет воды. Меня раздели догола, отобрали все личные вещи, а взамен выдали тюремную одежду: цельный комбинезон, скроенный из оранжевого шелка. Я изображала смущение и испуг, но на самом деле уже освежала в своей памяти все освоенные знания и собирала мозаику из стратагем, которые должны были помочь мне выдержать продолжительный допрос и пытки. Когда охранники закрывали за собой дверь, я ухитрилась просунуть кончик пальца в сужающуюся щель. Когда дверь захлопнулась, я вскрикнула от боли и отдернула руку. Прищемленный палец пульсировал огнем и сильно покраснел.

Я тут же сунула его в рот, чтобы унять боль.

— Тупая стерва, — раздался чей-то голос.

В камере я нашла койку, а так же кран в стене, из которого постоянно сочилась теплая, напоминающая цветом мочу вода. Еще здесь была дырка в полу, чьи керамические стенки оказались покрыты мерзким коричневым налетом. Единственным источником света служило зарешеченное оконце двери. Хотя я не только не хотела, но и не смогла бы сейчас уснуть, я все-таки улеглась на койку и поежилась. Вскоре — всего через два или три часа после прилета — появился охранник, чтобы отвести меня на допрос.

Не вижу необходимости в подробностях рисовать все то, что последовало потом; они в течение долгих недель старались сорвать с меня многочисленные поддельные личины. И каждый раз, снимая очередной слой, дознаватели полагали, что смогли меня одолеть.

Достаточно будет сказать, что в основном все их методы сводились к использованию электричества и химии в различных комбинациях. Мне сломали пару пальцев на левой руке, включая и тот, что я прищемила дверью. Еще они вырвали мне ноготь, но вовсе не тот, что нуждался в удалении. Меня регулярно избивали, сломали зубы, а еще тушили о мою кожу сигареты «Есугей». [12]Зато если резали, то неглубоко — просто чтобы продемонстрировать, на что они готовы пойти. Всякий раз потом появлялись санитары, обрабатывавшие и перевязывавшие мои раны. Время от времени в мою камеру заходил облаченный в мантию врач со славянскими чертами лица, устраивая мне полный осмотр.

Именно во время одного из таких посещений я и решила раскрыть, что являюсь правительственным агентом. Пока доктор рассматривал меня, я позволила своим волосам — превратившимися к тому времени в грязные, сальные космы — обнажить участок шеи. Я сразу же поняла, что врач проглотил наживку. Его пальцы пробежали по коже над внедренным устройством и очень быстро нащупали твердые края имплантата.

— Что это?

— О чем вы? — невинно спросила я.

— У вас что-то под кожей.

Меня вновь повели в комнату для допросов, где сбрили волосы и обработали шею дезинфицирующим составом. Доктор направился к полкам, заставленным медицинским оборудованием, откуда вернулся с небольшим свертком. Он расстелил его передо мной так, чтобы я могла увидеть хирургические инструменты. Когда все закончилось, на чистое полотенце рядом лег имплантат. Он был вымазан в крови, а к похожим на хоботки каких-то насекомых выступам все еще цеплялись кусочки белесой плоти.

— Похоже на правительственную модель, — произнес кто-то.

Я не стала признаваться сразу. Это пробудило бы вполне обоснованные подозрения. Надо было четко выдержать паузу, чтобы мое признание выглядело подлинным, а не заранее спланированным.

Прошло не так много времени, и я пожалела, что не призналась раньше.

Меня провели в другую камеру. Там было окно в стене, перед которым мне сразу же предложили присесть. Мою голову закрепили в тисках, чтобы я не могла отвести взгляд, а доктор закапал мне в глаза какой-то препарат, парализовавший веки. В комнате за окном зажегся свет, и я поняла, что смотрю прямо на Гойо.

Он был подвешен в люльке, где лежал на спине. Обычно так лошадей закрепляют ветеринары, когда готовят их к операции. Люлька была закреплена внутри массивного белого каркаса, установленного на колеса. Ноги Гойо оказались сцеплены попарно при помощи какого-то клеящегося материала. Даже голову пони надежно удерживали обитые подушками зажимы и крепежи. Кожаные ремни, обхватившие его брюхо, не позволяли моему любимцу даже шелохнуться. Шерсть с живота была сбрита, а поверх наброшено белое покрывало, размерами чуть больше полотенца. Посредине его была заметна вмятина, а по ткани расползалось красное пятно.

Я видела только один глаз Гойо, тот совсем побелел от безумного страха.

В помещение вошел Квилиан. Он был одет точно так же, как и в момент нашей первой встречи на борту «Бурхан-Халдун», если не считать доходящих до локтя перчаток. Перчатки эти выглядели пугающе и явно предназначались для рукопашного боя, поскольку заканчивались изогнутыми стальными когтями. Главнокомандующий остановился перед Гойо, оперся одной рукой на каркас, а пальцами другой провел по шее моего пони, словно пытаясь успокоить животное. Потом он заговорил, и его голос раздался из динамиков:

— Похоже нам, наконец, удалось установить вашу личность, но удостовериться не помешает. Назовете свой оперативный псевдоним? К какому отделу приписаны? Не к Тринадцатому ли случаем?

Мои губы пересохли. Я промолчала.

— Как знаете, — продолжил Квилиан таким тоном, словно именно этого и ждал. Протянув руку, он сдернул простыню с живота Гойо. Моим глазам предстала рана — кровоточащая дыра, куда при желании можно было просунуть кулак.

— Нет, — сказала я, пытаясь вырваться из ремней, надежно приковывавших меня к стулу.

— Мы заранее, — произнес Квилиан, — подготовились к этому разговору. Несколько ребер уже удалено. Их, конечно же, не составит труда установить на место, но зато сейчас мне ничто не мешает дотянуться до сердца вашего пони.

Он сунул правую руку в рану. Главнокомандующий хмурился, полностью сосредоточившись на своей работе, продвигаясь медленно и осторожно. Гойо зашелся в судорогах, но шансов вырваться у него было не больше чем у меня. Вскоре рука Квилиан погрузилась по запястье, но на этом он не останавливался, продолжая углубляться в рану. Так продолжалось, пока рука не скрылась в разрезе почти до локтя. Тогда главнокомандующий наклонился ближе, прижавшись к телу Гойо плечом, и снова надавил так, что на поверхности оставался только самый край перчатки.

— Сейчас я уже касаюсь его бьющегося сердца, — произнес Квилиан, глядя прямо на меня. — Сильный зверь, в этом сомневаться не приходится. Отличный пони старой доброй монгольской породы. Но я все-таки сильнее, во всяком случае, пока сжимаю его сердце в кулаке. Думаете, я не рискну его остановить? Заверяю вас — рискну. Желаете полюбоваться? — на лице Квилиана вновь возникло сосредоточенное выражение, а на его виске запульсировала жилка. Гойо забился в своих путах с удвоенной силой. — Да, он все чувствует. Не понимает, конечно, но миллиарды лет этой чертовой эволюции подсказывают ему, что что-то идет не так. Уверен, он испытывает чудовищные страдания. Во всяком случае в понимании животного. Не желаете ли остановить меня?

На сей раз слова, слетевшие с моих губ, и в самом деле были подлинным признанием:

— Желтая Собака. Правительственный агент. Приписана к Тринадцатому отделу.

— Да, мы догадывались, что вы и есть та самая Желтая Собака. Мы раздобыли неофициальный список всех кодовых имен вашего отдела и уже знаем, что вы и прежде скрывались под личиной Ариуны Боченг, изображая из себя журналистку. — Главнокомандующий помедлил, перевел дыхание и вновь напряг мускулатуру. — Вот только мне хотелось бы услышать признание и вашей лошади.

— Прекратите.

— Слишком поздно. Я уже начал.

— Вы сказали, что остановитесь! — выкрикнула я в ответ. — Вы обещали мне!

— Ничего такого я не говорил. Я только сказал, что смогу вернуть ребра на место. Об остальном речи не было.

Спустя секунду Гойо перестал дергаться. Его глаза по-прежнему были открыты, но теперь в них ничего не отражалось.

По прошествии еще нескольких недель — не могу сказать точнее — Квилиан сидел напротив меня в молчаливом раздумье, скрестив на грузи свои волосатые руки. Документы, громоздившиеся на его столе, удерживали уродливые пресс-папье: небольшие косточки на подставках и заточенные в бутылках скрюченные уродцы, законсервированные с помощью уксуса. Стену украшали мечи и церемониальные кинжалы, обрамлявшие акварельную зарисовку знаменитой высадки сил вторжения на японских островах.

— А ты хороша, — вдруг сказал главнокомандующий. — Вынужден это признать. Мои люди уже были уверены, что добрались до самого дна, когда ты призналась, что работаешь репортером. Каково же было наше удивление, когда и эта личность оказалась фальшивкой.

— Рада, что вы получили удовольствие, — ответила я.

— Если бы не имплантат, мы бы так и не догадались. Вашим людям стоит всерьез озаботиться вопросом о том, как сделать эти штуки менее заметными.

— Моим людям? — спросила я. — Вообще-то мне казалось, что мы все здесь подчиняемся единому правительству.

— Нисколько не сомневаюсь, что именно так и полагают в Новом Верхнем Каракоруме. Но вот мы относимся к этому вопросу иначе. Если до тебя еще не дошло, то поясняю: ты сейчас находишься в особом административном округе. Он входит в состав империи, но вот только в странном, двусмысленном политическом статусе. Империя нуждается в наших товарах — первичном сырье, дешевой химической продукции и ширпотребе. И ни у кого нет особого желания задумываться над нашими методами, пока торговля продолжает идти. Ваши законы здесь имеют мало силы, ведь, если по-хорошему, этого «здесь» как бы и не существует. Посмотри в окно, Желтая Собака.

За полузанавешенным окном, в добрых четырех или пяти ли под нами до самого горизонта тянулся унылый, ледяной пейзаж вечной зимы. Небо имело бледно-розовый оттенок, переходивший ближе к нам в полуночную синеву. По диагонали его рассекал мерцающий серп кольцевой системы. Поверхность Квингшуй покрывали глубокие расселины, из которых время от времени вырывались легкие облачка желтовато-белого пара, растворявшиеся в разреженной, ядовитой атмосфере планеты. Тут и там из-подо льда торчали острые каменные глыбы.

В этом мире не существовало постоянных городов. Их заменяли установленные на шести-восьми паучьих лапах мобильные платформы, медленно прокладывавшие свой путь по этому изменчивому ландшафту. Платформы разнились размерами, но каждая из них обязательно несла на себе приземистые жилые постройки, фабрики и заводы, а так же ангары для космических челноков. Некоторые из этих махин погружали в расселины буры, или длинные трубы, выкачивая из-под ледяной коры полезные химикаты. Многие платформы были соединены длинными, раскачивающимися кабелями, и мне удалось заметить, как по ним проносятся фуникулеры, крошечные с такого расстояния.

— Очень мило, — сказала я.

— Если в двух словах — это настоящая дыра. Только три планеты во всем округе более-менее пригодны для терраформирования, но ни на одной из них вот уже пятьсот лет не велось никаких работ. Нам несказанно повезет, если их сделают пригодными для нормальной жизни не то что к тысячелетию, а хотя бы к двухтысячелетию Основателя. Практически все восемьдесят миллионов людей, находящихся под моей властью, вынуждены обитать в туннелях и под куполами, где от ужасной гибели их отделяет лишь несколько альд земли или стекла. — Квилиан расцепил ладони и провел пальцем по одной из безделушек, лежащих на столе. — По правде сказать, это не жизнь. Но это не значит, что у нас нет своих экономических интересов. У нас хватает рабочих мест. Есть вакансии и для квалифицированных специалистов. Конечно, добычей ископаемых занимаются машины, но чтобы их чинить и программировать нужны люди. Мы хорошо платим тем, кто готов с нами сотрудничать.

— И жестоко расправляетесь с теми, кто вам не по нраву?

— Особые условия требуют особых решений — вот наша мантра. Вам, живущим в самом центре империи, просто не понять нас. Вы ведь высылаете всех смутьянов и диссидентов на окраины, оставляя нам разбираться с ними, — главнокомандующий постучал ногтем по столу. — Христиане-несторианцы, буддисты, исламисты. Прошла уже тысяча лет с тех пор, как мы их раздавили, но они так и не смирились с поражением. Здесь и недели не проходит, чтобы нам не пришлось разбираться с очередной выходкой тупых фундаменталистов. Они пытаются уничтожать заводы и устраивают теракты, направленные против мирных жителей. А в своем Новом Верхнем Каракоруме только и можете, что неодобрительно покачивать головами, когда мы пытаемся вводить даже самые мягкие меры по усилению безопасности.

— Я бы не стала использовать слово «мягкие» по отношению к массовым арестам, показательным процессам и публичным казням, — съязвила я.

— А ты поживи здесь.

— У меня сложилось впечатление, что выбор невелик. Разве что еще проторчать в тюрьме до скончания своих дней, или пока за мной из столицы не прибудет группа спасения.

Квилиан скривился будто от боли.

— Давай сразу проясним. Ты мне не враг. Вовсе нет. Отныне ты считаешься почетным гостем особого административного округа Кучлук. Мне жаль, что так получилось, но представься ты сразу своим подлинным именем, нам бы не пришлось этого делать, — потирая руками шею, он откинулся на спинку заскрипевшего кожаного кресла. — Оба мы дали маху, и ты, и я. Но сама подумай, как мы должны реагировать на то, что империя засылает на нашу территорию своих тайных агентов? И не просто агентов, а занимающихся весьма любопытными вопросами? — он бросил на меня неожиданно пристальный взгляд, словно от ответа на следующую реплику зависела вся моя дальнейшая судьба. — Так почему же Желтую Собаку столь заинтересовали фантомы?

— А почему вас так беспокоит мой интерес к феномену, который даже и не существует? — парировала я.

— Ты все еще в это веришь после того, что увидела на «Бурхан-Халдун»?

— Я — всего лишь глаза. Делать выводы не моя задача.

— И все-таки?

— Но какой смысл в этом разговоре, командующий Квиллиан?

— Мне просто любопытно. Ранее мы полагали, что Новому Верхнему Каракоруму известно об этом феномене куда больше нашего. Но твое появление свидетельствует об обратном. Тебя отправили собирать информацию, и направление твоих поисков показывает, что вы знаете не более, а то и менее нашего.

— Не могу ничего сказать за свое начальство.

— Конечно. Но вряд ли бы они стали без должных причин рисковать столь ценным сотрудником в таком неспокойном месте, как Кучлук. И, должен признать, это всерьез настораживает. Мы-то полагали, что у властей все схвачено. А оказывается — нет. Что делает вопрос фантомов куда более сложным и неприятным.

— А что о них знаете вы?

Он рассмеялся.

— Неужели ты думаешь, что я вот так вот сразу тебе все и расскажу?

— Вы сами признали, что эта проблема никак не связана с незначительными политическими расхождениями между Новым Верхним Карокорумом и Кучлуком. Позвольте отправить отчет моему начальству, и гарантирую, что обеспечу полное двустороннее взаимодействие в изучении данного феномена, — я решительно кивнула. — Признаю, мы и в самом деле допустили просчет. Мне с самого начала не следовало появляться под столь глубоким прикрытием. Но сами понимаете, мы не могли подрывать вашу уверенность в наших силах, проявляя свое полное невежество в вопросах этого феномена. Позвольте заверить, что в будущем наши отношения будут более открытыми и прозрачными. Мы могли бы даже создать объединенную исследовательскую группу, собрав лучших экспертов обеих сторон.

— Значит, вот как это делается? Просто пожмем друг другу руки и забудем все былое? Вы болтаете, мы пытаем?

— У вас свои методы, — я пожала плечами. — У нас — свои.

Квилиан непринужденно улыбнулся.

— Думаю, тебе следует кое-что знать. Пару дней назад — вскоре после того, как мы вытащили из тебя ту штуковину — мы отправили официальный запрос властям Нового Верхнего Карокорума. В нем сообщалось, что мы задержали одного из агентов, но тот пошел на сотрудничество, ответил на все наши вопросы и теперь он жаждет при первой возможности возвратиться на родину.

— Продолжайте.

— Нам ответили, что такого агента не существует. Они отрицают, будто им известно об Ариуне Боченг, или оперативнике под кодовым именем Желтая Собака. От нас не требовали возвратить тебя, хотя и намекнули, что ты можешь представлять для них кое-какой интерес. Понимаешь, что это значит? — Я не стала отвечать, поскольку прекрасно все поняла, но Квилиан продолжил. — Тебя отлучили, Желтая Собака. Выставили на улицу, точно нищую попрошайку.

Люди главнокомандующего вновь зашли за мной несколькими днями позднее. Меня отвели к герметичной посадочной платформе, выдававшейся из стены правительственного здания. Там нас ожидал вагон фуникулера — матово-серый пузатый цилиндр, мягко покачивающийся на тросе. Меня затолкнули внутрь и захлопнули воздухонепроницаемый люк, прежде чем повернуть массивное запирающее колесо. Квилиан уже был там и сидел, закинув нога на ногу, в мягком кожаном кресле. Сегодня на нем были высокие, отороченные мехом сапоги с пугающего вида шпорами.

— Я подумал, что ты не откажешься от небольшой прогулки, — сказал он и, изображая гостеприимство, указал на свободное кресло напротив.

Вагон пришел в движение. Приблизившись к краю ангара, мы проплыли через воздушный шлюз со стенами из стекла и неожиданно сорвались в головокружительное падение мимо заводов и жилых зданий. Мы стремительно приближались к одной из огромных стальных лап, которая поднялась, словно собиралась раздавить наш хрупкий, крохотный вагончик. Но в тот самый миг, когда начало казаться, что мы обречены, фуникулер, протестующе застонав, вновь стал набирать высоту. Квилиан разглядывал что-то при помощи небольшого бинокля. Там, куда он смотрел, я увидела какое-то оборудование — больше всего оно походило на щуп, или буровую установку — свешивавшееся с нижней части платформы.

— Это туда мы направляемся? — спросила я.

Квилиан отнял бинокль от глаз и убрал его в кожаный чехол на поясе.

— Почти угадала. Полагаю, то, что я покажу, станет в некотором роде проверкой. Прошу проявить терпение и не судить поспешно.

Вагон продолжал скользить над поверхностью луны, проносясь над удивительно широкими расселинами, минуя гейзеры и стремительно проскакивая рядом с наклонными каменными глыбами, выглядевшими так, словно готовы были рухнуть в любую секунду. Мы несколько раз поднимались, чтобы вновь сорваться в падение, и каждый раз при этом пролетали над очередной шагающей платформой. Время от времени наше движение ненадолго прерывалось, пока вагон подсоединяли к другому тросу, но вскоре мы опять обрушивались в пропасть, и лунный пейзаж мчался к нам навстречу. Путешествие длилось около получаса — мой желудок только начал привыкать к этому ритму, — когда мы, наконец, вплыли внутрь ангара, мало чем отличающегося от того, откуда началась наша поездка. Нас встречала уже привычная свита, состоящая из охранников и обслуживающего персонала. Я и Квилиан сошли на платформу, и его шпоры заклацали по металлическому покрытию. Сопровождаемые группой телохранителей, мы прошли внутрь самого большого из местных строений. Все вокруг покрывала мазутная пленка, а издалека доносился гул буровых установок.

— Это только прикрытие, — сказал Квилиан, словно читая мои мысли. — Машины работают, но на самом деле данная платформа не производит никакой продукции. Здесь располагается исследовательский центр.

— И что же он исследует?

— Если в двух словах: все что нам удалось собрать.

В глубине шагающей платформы, где-то у самого его дна, располагался огромный резервуар, изначально предназначенный — как пояснил Квилиан — для хранения неочищенных жидких пород, добываемых из-подо льда. Но сейчас он был осушен, а еще к нему подвели электричество и свет. Помещение оказалось разделено перегородками на дюжину комнат, каждая из которых вмещала кучки какого-то хлама, аккуратно разложенного на расчерченном клетками полу. Одни квадраты были переполнены, другие — пустовали. Скамьи, расставленные вдоль стен, были завалены какими-то блестящими обломками, а так же всевозможными инструментами и записывающей аппаратурой.

Все выглядело так, словно в резервуаре должна бурлить какая-то активность, но сейчас здесь совершенно никого не было.

— Может скажете, что это такое?

Квилиан указал мне на лестницу.

— Полагаю, ты должна спуститься и посмотреть сама. Можешь брать и разглядывать все, что привлечет твое внимание. Инструменты так же в полном твоем распоряжении. Читай дневники, слушай записи. Хоть переверни все вверх дном. Ломай вещи. Никто тебе и слова не скажет.

— Речь ведь идет о технологиях фантомов, верно? Вам удалось заполучить обломки их кораблей, — я произнесла это восхищенным тоном, словно не осмеливаясь поверить в увиденное.

— Предлагай любое объяснение, какое посчитаешь правдоподобным. Мне и в самом деле интересно, к каким выводам ты придешь.

Я начала спускаться по лестнице. Бросив на реликвии первый взгляд, я в ту же секунду поняла, что не смогу обуздать свое любопытство.

— И сколько у меня времени? Ну, до того момента, как вы решите, что я провалила испытание, или как это там называется?

— Времени у тебя полно, — ответил Квилиан, улыбаясь. — Но, все-таки, не задерживайся слишком долго.

Было довольно затруднительно решить, с какой из комнат начать осмотр, особенно если учесть, что я не была уверена, что успею побывать более чем в одной. Та, которую я в итоге выбрала, не отличалась от остальных ни разлинованным на квадраты полом, ни грудами всякого хлама, ни скамейками с оборудованием. Помещение ярко освещалось подвешенными под потолком лампами. Я прошла по пустым клеткам, направляясь к небольшой кучке искривленных обломков. Некоторые блестели, другие — обгорели до черноты. Осторожно протянув руку, я подобрала один из них. Это был обрез металлической фольги, зазубренный по краям. Он оказался куда легче и при том прочнее, чем можно было ожидать. Я провела пальцем по одной из граней, и из пореза проступила кровь. Обломок не имел никакой маркировки, или опознавательных знаков. Положив его на место, я подняла следующий. Этот был тяжелее и на ощупь напоминал хорошо выдержанную, украшенную резьбой древесину. Одну из поверхностей покрывал волнистый зеленый узор — он смахивал на письмена неизвестного мне языка. Следующим, что я извлекла из кучи, был зазубренный, крестообразный предмет из красноватой, начищенной до зеркального блеска стали, — нечто вроде крайне необычного кинжала или наконечника копья. В моих руках он тревожно загудел, словно внутри него все еще происходили какие-то неведомые процессы. Затем я выбрала еще один образец: помятую, выкрашенную в синие и зеленые цвета коробочку, покрытую мелким, замысловатым узором, переплетавшимся таким непостижимым образом, что у меня чуть не заболела голова. Откинув крышку, я увидела внутри шкатулки лежащие на подушечке из пористого материла шесть овальных, белых камней, формой напоминавших яйца. Каждый из них был украшен огибающей по спирали надписью, но и в этом случае язык мне был не знаком.

Осмотрев еще несколько вещей, разложенных на полу, я переключила свое внимание на скамейки, но вскоре решила обследовать одно из прилегающих помещений.

Образцы в нем были отсортированы немного по другому принципу. Сетка квадратов ничем не отличалась, но в каждом из них находились примерно похожие предметы. В одном углу были свалены в кучу похожие на копья артефакты из красного металла, явно имевшие нечто общее с «мечом» из первой комнаты. Напротив лежали увесистые, изогнутые обломки, каждый из которых покрывали зеленые письмена. Насколько я могла видеть, каждая клетка содержала образцы обладавшие очевидными общими чертами.

Я заглянула еще в одну комнату, но быстро убедилась, что уже увидела достаточно, чтобы составить свое мнение. Отдельные коллекции предметов слишком уж различались. Если все это останки фантомов — разбившихся, или подвергшихся нападению при проходе через Инфраструктуру — вывод мог быть только один. Существует несколько видов фантомов, а значит и инопланетян — тоже.

Мы имели дело не с отдельным случаем вторжения. Если судить по числу заваленных образцами помещений, в этой космической игре принимали участие многие десятки цивилизаций, использующих различные технологии.

Я почувствовала, что мои волосы встают дыбом. Наши сканеры и исследовательские зонды обшарили всю Галактику, никого не найдя. Не было даже малейшего намека на существование другой разумной расы. Но увиденное в этих комнатах свидетельствовало об обратном. Каковы бы ни были причины, но мы умудрились не заметить огромное количество космических цивилизаций, чьи технологии как минимум не уступали Монгольской Экспансии.

Каким-то образом все эти империи существовали одновременно с нашей!

Можно было возвращаться к Квилиану, но в последний момент, когда я уже намеревалась подняться по лестнице, что-то меня остановило. Все было слишком просто. Любой, у кого есть глаза, пришел бы точно к тем же выводам, что и я. Квилиан же упомянул об испытании, которое я должна пройти.

Не может быть, чтобы оно было так примитивно.

Следовательно, я что-то упустила.

Когда мы вернулись в вагон и вновь понеслись на встречу усеянной кипящими гейзерами лунной поверхности, Квилиан почесал подбородок и устремил на меня внимательный, полный змеиного лукавства взгляд.

— В конце ты решила снова заглянуть в те же комнаты.

— Да.

— Что-то заставило тебя вернуться, когда казалось, что ты все уже поняла.

— Не в моих интересах разочаровывать вас.

Его глаза заблестели.

— Так что именно могло задержать Желтую Собаку?

— У меня возникло чувство, будто я что-то не заметила. Наиболее очевидным заключением было бы то, что собранная вами коллекция не может принадлежать только одной инопланетной культуре. Но не этот ответ вы хотели бы услышать.

— Верно, — подтвердил он.

— Значит, должно было существовать что-то еще. Не уверена, что знаю. Но, когда я повторно заглянула в одну из комнат, мне кое-что пришло на ум. Некоторые элементы показались мне смутно знакомыми, хотя я явно не могла видеть их в подобном контексте.

— Продолжай, — сказал он, и я не смогла определить, был ли главнокомандующий разочарован или удовлетворен моим ответом.

— Например, зеленые письмена на отдельных обломках. Поначалу они совершенно ни о чем мне не говорили, но подсознательно я чувствовала, что с ними связано что-то очень важное. Это были только отдельные фрагменты чего-то большего, и я явно уже видела это «большее» прежде.

— И что же это?

— Арабская письменность, — сказала я.

— Многие были бы удивлены, услышав, что таковая вообще существовала.

— Каждый, кто изучал историю арабов, знает о том, что у них была письменность. Я бы даже назвала ее весьма изящной. Просто она не интересна никому за пределами научных департаментов, людям вполне хватает японского и латинского алфавитов.

— Но ты, тем не менее…

— Моя работа в ханстве включала в себя составление досье на сепаратистские организации, действующие в империи. Отдельные исламистские фракции по-прежнему используют одну из форм арабского языка для внутренней переписки.

Квилиан шумно выдохнул носом, и вновь пронзил меня своими голубыми глазами.

— Мои эксперты потратили восемь месяцев, прежде чем догадались, что имеют дело с человеческой письменностью. Проверка окончена; ты прошла. Может быть, продолжишь рассуждения о том, что все это значит? Почему мы находим арабскую вязь на обломках фантомов?

— Не знаю.

— Прошу, доставь мне удовольствие.

— Единственное заключение, которое я нахожу: существует некая исламистская, совершенно не известная нам группировка, достаточно могущественная, чтобы независимо путешествовать по Инфраструктуре и обходить все ограничения, наложенные на полеты.

— Что насчет остальных находок? Как они вписываются в это объяснение?

— Не знаю.

— А если я скажу тебе, что кроме артефактов, очевидно созданных не людьми, мы находили и целые отрывки, написанные на других вымерших, или малоизвестных языках, а так же и символы, и знаки, связанные с ними? Как насчет этого?

Мне пришлось признать, что я не нахожу никаких объяснений тому, как это возможно. С трудом можно было допустить существование тайной, технически продвинутой организации исламистов, хотя одно это казалось маловероятным. Но совершенно немыслимым было бы поверить в то, что в империи одновременно действует множество подобных организаций, каждая из которых представляет какую-то из вымерших культур.

— Позволь мне кое-что прояснить, — произнес Квилиан тоном, не допускающим пререканий. — Кажется вполне очевидным, что твоя прежняя жизнь закончилась, всецело и необратимо. Но ты вполне еще можешь послужить воле Небес. Ханство только-только начало проявлять к фантомам подлинный интерес, в то время как мы занимаемся этой проблемой уже много лет. Если тебя и в самом деле волнует безопасность империи, ты согласишься работать на Кучлук.

— Хотите, чтобы я присоединилась к исследовательской группе?

— Вообще-то я предлагаю тебе возглавить ее, — улыбнулся он; я не могла с уверенностью сказать, пришла ли эта мысль в его голову только что, или же главнокомандующий вынашивал ее с самого начала. — Ты уже продемонстрировала остроту своего ума. Уверен, ты найдешь немало тайн, упущенных действующей командой.

— Но я не могу… вот так вот, сразу.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Почему же?

— Пару дней назад я еще была вашей пленницей, — сказала я. — А до того вы подвергли меня пыткам. Вряд ли эти люди начнут мне сразу доверять и подчиняться просто потому, что вы им прикажете.

— Ты сильно заблуждаешься на этот счет, — произнес Квилиан, указывая на один из ножей на перевязи. — Они всецело и безусловно доверятся любому, кому я прикажу доверять.

— Но почему? — спросила я.

— Потому что именно так здесь все и устроено.

Он не солгал. Я присоединилась к исследовательской группе Квилиана и получила полный доступ к настоящей сокровищнице, заполненной сведениями и реликвиями, собранными еще до меня. Конечно, мое командование было принято не без некоторого сопротивления. Но Квилиан отреагировал на это во вполне ожидаемой манере, и со временем все ученые пришли к резонному заключению, что либо они работают под моим началом, либо их ждут весьма неприятные последствия.

Артефакты и информация продолжали сыпаться нам в руки. Порой, чуждые судна получали повреждения, словно проникновение в нашу часть Инфраструктуры было весьма опасным предприятием. Бывало и так, что столкновение с одним из наших кораблей приводило либо к гибели фантома, либо откалывало от него значительный кусок. В основной своей массе обломки бесследно исчезали в глубинах загадочных механизмов Инфраструктуры. Даже если технологии хорхой и начинали сбоить, они вполне еще справлялись с устранением мусора, оставленного путешественниками. Но иногда отдельные куски задерживались внутри системы (бывает ли у стен несварение?), и тогда их подбирали пролетавшие мимо корабли Квилиана, чтобы со временем доставить на нашу луну.

Очень часто, впрочем, новые образцы оказывалось слишком классифицировать, бросив на них один единственный взгляд. Работа стала настолько рутинной, а количество материала настолько огромным, что у меня не оставалось иного выхода, кроме как отстраниться от непосредственного анализа. Я набрала шесть исследовательских бригад, поручив им разбираться с делами самостоятельно, а мне сообщать только о чем-то заслуживающем внимания: обнаружении новой империи, или каких-либо странностях, связанных с уже известными.

И вот тогда в наши руки попало золотое яйцо. Уже семь месяцев я работала на Квилиана, и сразу же поняла, что принадлежит оно ранее не встречавшейся нам цивилизации. Это мог быть корабль, или же какая-то его крупная часть. Внешний корпус практически полностью покрывали золотистые пластины, перекрывающиеся на манер рыбьей чешуи. Не защищены были только темные выступы внешних сенсоров и дюзы двигателей, а так же небольшая, формой напоминающая глаз область, в которой мы быстро опознали дверь.

Опасаясь, что это устройство может взорваться при попытке изучения и повредить остальные артефакты, я приказала разместить яйцо в другом конце буровой платформы. Впрочем, вскоре уже меня больше тревожила судьба пассажиров этого корабля. Мы уже знали, что внутри должны находиться живые существа, хотя и не были уверены, что они обязательно окажутся людьми. Сканирование выявило силуэты внутренних конструкций: кишки труб энергетической и топливной систем, баки, расположенные необычно близко друг к другу, толстую жировую прослойку защитного кожуха, ребра бронированных переборок, хрящи мебели и аппаратуры. Кроме всего прочего мы увидели и ряды кресел, где сидели восемь членов экипажа. На тот момент мы не могли точно сказать, мертвы они, или просто сохраняют неподвижность. Все что мы видели — это их скелеты, весьма похожие на человеческие, но ничто не выдавало признаков дыхания.

Вскрыть дверь оказалось на удивление просто. То, что мы делали, во многом походило на работу медвежатника, взламывающего сейф, но стоило разобраться в управляющем механизме и лежащей в его основе удивительной, чуждой логике, как любые трудности отпали. К счастью, когда люк открывался, мы услышали лишь тихое шипение выровнявшегося атмосферного давления, и ни один из сенсоров, наблюдавших за яйцом, не обнаружил признаков вредоносных газов. Насколько можно было судить, воздушная среда внутри странного судна основывалась на смеси кислорода и азота и практически не отличалась от того, чем мы дышали на своих кораблях.

— Что теперь? — поинтересовался Квилиан, теребя ниточку волос у себя на подбородке.

— Отправим туда робота, — ответила я. — Просто чтобы убедиться, что там нет ловушек.

Он опустил на мое плечо тяжелую, широкую ладонь.

— Может, пропустим эту фазу и посмотрим сами? — игриво произнес главнокомандующий. — Ведь мы же не из пугливых, верно, Желтая Собака?

— Конечно нет, — сказала я.

— Вот и не надо бояться. Я пойду впереди, на тот случай, если нас все-таки ожидает какой-нибудь сюрприз.

Мы прошли мимо кордона, образованного сканирующим оборудованием, направляясь к металлической лестнице, приставленной к открытому люку. Роботы торопливо разбегались, уступая нам дорогу. Мои подчиненные обменивались встревоженными взглядами, удивляясь тому, что нарушается продуманный до мельчайших подробностей протокол, на разработку которого мы потратили несколько недель. Но взмахом руки я пресекла их обеспокоенные возгласы.

Как нам уже было известно благодаря сканированию, внутри яйцо оказалось разделено на несколько небольших помещений, а экипаж располагался в центральной секции. Задняя часть корабля была отведена моторному отсеку и системам жизнеобеспечения. Заостренный «нос» яйца вмещал, насколько мы понимали, герметичный грузовой трюм. Судя по работающему внутреннему освещению, энергетические установки еще работали, но воздух на корабле оказался очень холодным и затхлым. Потолки были настолько низкими, что я постоянно пригибала голову, а Квилиану и вовсе приходилось складываться чуть не в пополам. Люки, разделявшие отсеки, казалось, были малы и для ребенка, так что чтобы пройти дальше мы опускались на четвереньки. Внешняя дверь была несколько большей по размерам наверное потому, что должна была пропускать астронавта, облаченного в скафандр, или служила для подъема громоздкого груза.

Первым обитателей судна увидел Квилиан. Я отставала на какую-то пару секунд, но они растянулись для меня в вечность, когда главнокомандующий произнес:

— И все-таки это инопланетяне, Желтая Собака. У меня здесь к креслам пристегнуто нечто вроде мелких, бледнокожих макак. Вполне понятно, почему они вначале показались нам похожими на людей… но они определенно не люди. Это полностью разрушает теорию о том, что даже самые странные артефакты и записи из найденных нами должны принадлежать какой-либо человеческой империи.

— Я никогда не строила таких теорий, сэр. И даже рада такому опровержению.

— На них дыхательные маски. Лица проглядывают, но мне, хочется рассмотреть получше.

Все еще не разгибаясь, я произнесла:

— Будьте осторожны, сэр.

— Они мертвы, Желтая Собака. Сухие и холодные, точно мумии.

К тому времени, как я приблизилась к Квилиану, он уже снял изящную кислородную маску с лица одного из чужаков. В его руках она казалась настолько крошечной, словно принадлежала кукле. Он осторожно опустил маску на колени существа. Безвольно осевший в своем кресле инопланетянин был одет в расшитую золотой нитью униформу. Ростом он был примерно с восьмилетнего ребенка, но телосложение имел более хрупкое, а его туловище и конечности были удлинены, что придавало существу такой облик, будто его долго растягивали на дыбе. Хотя перчатки и скрывали руки чужака, но я все равно могла видеть — те практически не отличаются от моих: пять пальцев с отстоящим большим. Вот только пальцы эти были настолько тонкими, что я опасалась переломать их, попытавшись снять с них перчатки.

Лицо инопланетянина — единственный участок тела, не закрытый одеждой, — было тонким и в чем-то даже красивым, с огромными, темными глазами, окруженными заплатами черного меха. Но и губы создания выдавались вперед, точно у кошки, или собаки. По бокам головы красовались изящные, сложной формы уши. Если не считать обрамления глаз и черного носа, его кожа была бледно-желтого, или даже бежевого цвета.

Руки чужака лежали на двух небольших панелях управления, встроенных в подлокотники кресла; поверхность панелей покрывал ряд золотых рычажков и выступов, лишенных какой бы то ни было маркировки. Еще один такой терминал свешивался с потолка и находился на уровне глаз существа. Места остальных семи членов экипажа выглядели точь-в-точь такими же. В помещении не было ни иллюминаторов, ни мониторов — во всяком случае, в привычном нам виде. Чужаки были похожи как две капли воды — одинаковая униформа не имела даже знаков отличий, указывавших бы на звание или должность владельца. Конечно, лица семерых еще закрывали маски, но исходя из того немного, что я могла видеть, они полностью повторяли черты уже осмотренного нами создания.

Полагаю, мне стоило бы испытывать трепет: в конце концов, я удостоилась чести одной из первых увидеть настоящих инопланетян. Но я ощутила только щемящую печаль и тревожное, неприятное чувство того, что мне нечего делать в этой юдоли смерти.

— Я видел этих тварей прежде, — произнес Квилиан, и в его голосе прозвучали такие интонации, словно он и сам не до конца верит своим словам.

— Чужаков, сэр? Но мы же никогда раньше с ними не встречались.

— Я не о том. Скажи, разве тебе их облик ни о чем не напоминает?

— О чем именно, сэр?

Этот вопрос он пропустил мимо ушей.

— Я хочу, чтобы вы разобрали корабль до последнего винтика… или на чем здесь все держится. Если удастся взломать их навигационную систему и найти в ней карту Инфраструктуры, мы сумеем узнать, откуда они взялись, и как, черт побери, им удавалось столько времени прятаться.

Я поглядела на позолоченную консоль и подумала, что у нас крайне мало шансов разобраться здесь хоть в чем-нибудь, не говоря уже о навигационной системе.

— А чужаки, сэр? Что делать с ними?

— Разрежьте на кусочки. Узнайте все об их строении. — Потом, вдруг задумавшись, Квилиан добавил: — Только вначале, конечно же, удостоверьтесь, что они мертвы.

Чужаки оказались далеко не самым удивительным из того, что нам удалось найти в «яйце», но мы и не догадывались об этом, приступая к вскрытию тел. Мы с Квилианом наблюдали за операцией со смотровой галереи, глядя сверху на разрезанное тело инопланетянина. Его осторожно разбирали частичка за частичкой, раскладывая извлеченные фрагменты плоти на стерильных металлических подносах. Внутренние органы существа были сухими и сморщенными, и это подтверждало версию о том, что в его организме начались процессы мумификации, хотя (мы позволили себе пофантазировать) возможно, все дело было в какой-то технологии временного прекращения жизненной активности, применяемой в аварийных ситуациях. Важнее оказалось то, что размещение, как и функции всех органов были очень знакомы; с тем же успехом мы могли бы наблюдать за вскрытием обезьяны и не заметили бы никаких отличий. У инопланетянина даже имелся хвост, разлинованный черными и белыми полосами. Обычно он убирался в кармашек формы, и под который в их креслах была сделана специальная ниша.

То, что эти существа разумны, ни у кого не вызывало сомнений, и все равно мы были поражены, увидев, насколько их мозг похож на человеческий, когда его наконец извлекли. Конечно, он был намного меньшим по объему, но в нем отчетливо прослеживалось разделение полушарий, лобные и височные доли, и все остальные характерные черты. Но все же в подлинный шок нас повергла кровь. Мы вполне ожидали обнаружить в ней ДНК, и даже не сильно удивились, узнав, что она строится на том же самом белковом коде, что и наша собственная. Ученые приводят вполне разумные доводы (и я склонна им верить), доказывая возможность независимого развития подобных систем, поскольку именно данная модель кодирования наследственной информации наиболее эффективна, если учесть связанные с термодинамикой и комбинаторикой законы биохимии, построенной на углероде. И тут все было понятно. Но ничто не могло объяснить того, что было установлено при сравнительном анализе человеческой и инопланетной ДНК. Эта проверка, проведенная чисто из научного интереса, выявила что хромосомы 1 и 3 в анализе, взятом у чужаков, гомологичны [13]человеческим хромосомам 3, 9, 14 и 21. Кроме того, был получен достаточно сильный сигнал в центромерных областях ДНК этих существ при сравнении с седьмой и девятнадцатой. Иными словами, геном инопланетян был не только похож на наш, но (и это совершенно сбивало с толку) отчасти совпадал с ним.

Объяснение могло быть только одно: нас связывало родство.

Мы с Квилианом все еще ломали голову над тем, как все это возможно, когда поступили новости и от группы, занимавшейся изучением «яйца». Ууган — мой заместитель — на бегу распахнул двери обзорной галереи и остановился, потирая друг о друга потные ладони.

— Мы кое-что нашли, — сказал он, чуть не заикаясь от охватившего его волнения.

Квилиан указал на груду свежих распечаток с результатами генетической экспертизы.

— Как и мы. Эти чужаки оказались вовсе не чужаками. Мы происходим с одной планеты. Мне сразу подумалось, что они напоминают лемуров. И, как выяснилось, так и есть.

На Уугана это известие произвело столь же сильное впечатление, как и на нас. Мне даже почудилось, что я слышу, как заскрипели шестеренки в его голове, когда он попытался придумать хоть какое-нибудь объяснение услышанному.

— Должно быть, в далеком прошлом инопланетяне похитили стаю лемуров и, при помощи генной инженерии развили их в разумных, способных к освоению технологий, существ, — Ууган воздел указательный палец. — Или же, какая-то древняя раса рассеяла общий генетический материал сразу в нескольких мирах. И тогда эти лемуры могут происходить вовсе не с Великой Монголии.

— Так какие у тебя новости? — спросил Квилиан, слегка улыбаясь безумным теориям моего заместителя.

— Пожалуйста, пойдемте со мной к яйцу. Проще будет, если вы все увидите собственными глазами.

Мы поспешили за Ууганом, стараясь не строить пустых гипотез о том, что именно могла найти его группа. И поступили правильно, поскольку, как я понимаю, никто из нас не сумел бы угадать.

В остром конце спасательного судна исследователи и в самом деле обнаружили трюм. Большую часть груза уже вынесли наружу и разложили на палубе для дальнейшего изучения. Я мельком оглядела некоторые из предметов, пока мы направлялись к кораблю, и увидела среди них обломки и артефакты принадлежавшие уже известным нам культурам. Была здесь и разветвляющаяся штуковина из красного металла, выглядящая так, словно предназначалась для вспарывания врагов. Была и покрытая сложнейшим узором шкатулка, внутри которой лежали ряды белых яиц, со скорлупой твердой как фарфор. Увидела я и изогнутый обрезок бритвенно острой стальной фольги, начищенной до слепящего блеска. Десятки образцов, созданных десятками разных, известных нам цивилизаций, и еще десятки, свидетельствующие о существовании еще большего числа империй, о которых мы до сих пор даже не слышали.

— Они тоже собирают эти штуки, как и мы, — сказала я.

— И в числе прочего — вот это, — произнес Ууган, обращая мое внимание на объект, стоявший у люка «яйца».

Размерами и формой тот напоминал большую погребальную урну. Выполнен он был из золотистого металла, покрытого рельефной росписью, а по бокам, на самом верху были прорезаны восемь окошек, забранных зеленым стеклом. Я приблизилась и приложила ладонь к вибрирующей поверхности урны. Сквозь оконце я увидела бурлящую темную жидкость, в глубине которой плавало что-то бледное. Вначале мне удалось разглядеть только контур позвоночника, проступавшего под идеально гладкой кожей. Внутри находилось живое существо, человек, а судя по мускулатуре — мужчина; он плавал там, свернувшись в позе эмбриона. Понадобилось немало усилий, чтобы рассмотреть его затылок. Тот был гладко выбрит и испещрен отчетливо выделяющимися белыми рубцами. В жидкость свешивались ребристые шланги, уходившие, насколько я догадывалась, к дыхательной маске, сейчас скрытой от моего взора.

Квилиан посмотрел в другое оконце. Затем, после продолжительного молчания он выпрямился и кивнул.

— Думаете, это их пленник?

— Невозможно сказать, пока не вытащим его и не допросим, — произнес Ууган.

— Сделайте это, — сказал Квилиан. — Мне бы очень-очень хотелось побеседовать с этим джентльменом. — Главнокомандующий вдруг подался вперед, словно то, что он собирался добавить, предназначалось только для ушей Уугана. — Сейчас самое время все выполнить без ошибок, если ты понимаешь, о чем я.

Не думаю, что сказанное хоть как-то могло повлиять на моего помощника; он мог преуспеть, а мог и допустить ошибку — сейчас все зависело исключительно от природы поставленной проблемы, но никак не от уровня его подготовленности. К счастью, человек, заточенный в урне, был жив, а его мозг не повредился, и приведение пленника в чувство оказалось на удивление простым. Мы потратили несколько недель, готовясь к столь ответственному моменту, стараясь учесть все мыслимые осложнения. Но когда день настал, вмешательство Уугана свелось к минимуму: он просто открыл герметичную урну, извлек мужчину из жидкости и (необходимо заметить, что все было проделано с заботой и быстротой) снял с его лица дыхательную маску. Ууган держал наготове уйму медицинских приспособлений, готовясь в случае надобности оказать врачебную помощь, но она не потребовалась. Лежащий на полу мужчина вздрогнул, сделал несколько судорожных вздохов и сразу задышал ровно. Но пока еще не открывал глаз и не проявлял никаких признаков реакции на изменившуюся среду. Сканирование мозга выявило активность, но ее уровень скорее соответствовал коматозному состоянию, но не сознанию. Так же нам удалось обнаружить целую сеть микроскопических машин, встроенных и в мозг, и в нервную систему. И хотя мы не могли рассмотреть эти имплантаты столь же близко, как и извлеченные из тел лемуров, но технологии определенно различались.

Откуда же прибыл этот человек? Что знает он о фантомах?

В течение нескольких недель нам казалось, что мы никогда не получим прямой ответ на эти вопросы. На самом деле было одно свидетельство, одна зацепка, но мы чуть не проморгали ее. Прошло уже много дней с того момента, когда мы извлекли нашего «гостя» из бака. Один из инженеров, включенных в состав группы Уугана, как-то раз работал в одиночестве в той же лаборатории. Освещение было притушено, и техник при помощи ультрафиолетовой лампы стерилизовал чашки для культивирования микроорганизмов. По чистой случайности он заметил, как на шее найденного нами человека что-то засияло. Это была какая-то татуировка — ряд горизонтально расположенных символов, видимый только в ультрафиолете.

Меня позвали разобраться с этим открытием. Моим глазам предстало начертанное на арабском слово «Орел» — Альтаир. За ним следовала череда цифр — всего их было двадцать. Числовой ряд содержал знаки от одного до девяти, и еще один, десятый. Домонгольские ученые именовали его theca, либо circulus, либо figura nihili — округлый символ, буквально означающий «ничто». В нашей математике ему не нашлось места. Мне доводилось слышать утверждение, что психика монголов просто отвергает саму концепцию пустоты. Но я бы не рискнула заявлять, будто наши ученые не разбираются в науках, ведь, в конце концов, мы создали галактическую империю, существующую уже пять столетий — пусть даже ключи к этому царству мы и получили от хорхой. Хотя некоторые поговаривали, что наша математическая модель значительно упростилась бы, прими мы этот арабский символ небытия.

Не важно; сейчас значение имел только смысл этих символов, но не выбранный нами метод вычислений. Решив сохранять оптимистичный настрой, я решила подготовиться к тому дню, когда наш гость заговорит, и заговорит, конечно, по-арабски. Хоть Квилиан и был всего лишь провинциальным царьком, но его библиотека ничем не уступала тем, что были доступны мне в Новом Верхнем Каракоруме. Я нашла учебники арабского языка — в основной своей массе они составлялись для оперативников, пытающихся внедряться в исламистские террористические группировки, — и засела за них, стараясь переквалифицироваться в переводчика.

Но когда мужчина проснулся — к этому времени миновало еще несколько недель, и мне уже казалось, что я полжизни провела за учебниками, — выяснилось, что все мои мучения были впустую. Когда я вошла в комнату, наш гость сидел на кровати, обставленный со всех сторон мониторами, и тайно охраняемый отрядом стражи. Я стала первым человеком, кого он увидел, придя в себя, если не считать, конечно, инженера, заметившего, что пленник лемуров просыпается.

Закрыв за собой дверь, я подошла к кровати и присела рядом, официальным жестом оправив складки своей юбки.

— Меня зовут Желтая Собака, — сказала я по-арабски, стараясь выговаривать слова медленно и отчетливо. — Вы среди друзей. Мы хотим вам помочь, но почти ничего не знаем о вас.

Он посмотрел на меня пустым взором. Прошло несколько секунд, и я добавила:

— Вы меня понимаете?

Выражение его лица и прозвучавший ответ заставили меня понять ошибку. Его голос был мягким, и говорил он определенно по-арабски, вот только я не понимала ни слова. К тому времени я прослушала достаточно аудио-записей, чтобы разбирать все от высокой речи до детского лепета, но все равно то, что говорил наш гость, казалось мне сплошной тарабарщиной.

— Простите, — сказала я. — Я не понимаю вас. Быть может, попытаемся начать сначала, но помедленнее? — коснувшись груди, я произнесла: — Желтая Собака. Кто вы?

Он что-то ответил, возможно, что свое имя, но с тем же успехом это мог быть и краткий отказ отвечать на вопрос. Его взгляд стал обеспокоенным и постоянно скользил по комнате, словно мужчина впервые обратил должное внимание на непривычную обстановку. Он пробежался пальцами по тонкому одеялу, а после коснулся бинта, не позволявшего выскользнуть игле капельницы. Я вновь повторила свое имя, подталкивая его к ответу, но в этот раз он произнес другое слово — не то, что прозвучало в первый раз.

— Постой, — сказала я, кое-что вспомнив. Изначально я рассчитывала обойтись без этого приема. Пошарив в своем мешке, я извлекла из него распечатку, поднесла ее к глазам и начала медленно зачитывать азан — исламский призыв к молитве.

Мое произношение, похоже, было далеко от идеала, поскольку мне пришлось повторить эти слова три, или даже четыре раза, прежде чем в глазах мужчины возникла тень понимания и он начал повторять за мной. Но когда он выговаривал слова ритуала, на его лице проступило удивленное выражение, словно он никак не мог понять смысла этой странной игры.

— Значит, хотя бы наполовину я была права, — сказала я, когда гость вновь погрузился в молчаливое ожидание. — Тебе что-то известно об исламской культуре. Но не понимаешь ничего из того, что я говорю, если это только не сакральный текст, который было запрещено изменять еще пятнадцать веков назад. И даже тогда ты едва улавливаешь, что я имею в виду, — я усмехнулась, но не в отчаянии, а в признании того печального факта, что нам с ним предстояло пройти куда более долгим и тернистым путем, чем изначально предполагалось. Дальше я продолжила на монгольском, чтобы собеседник услышал и мой родной язык: — Главное, мы хоть к чему-то пришли, мой друг. Заложили первый камень. Это все же лучше, чем ничего, верно?

— Теперь вы меня понимаете? — спросил он на безукоризненном монгольском.

От удивления я чуть не лишилась дара речи.

К этому времени я успела немного свыкнуться с его выбритой головой и бледностью, и теперь могла разглядеть те черты, которые прежде не замечала. У него было лицо утонченного, доброго и образованного человека. Прежде ни один мужчина не возбуждал во мне сексуального интереса, и не могу сказать, что меня влекло к нашему «гостю». Но в его глазах читалась глубокая тоска по дому, свидетельствующая о том, сколь долго он не видел семью и друзей (у меня никогда не было ни того, не другого, но я вполне могу понять его чувства), и я осознала, что хочу помочь ему.

— Ты знаешь наш язык, — наконец произнесла я, словно это уже не было доказано.

— Он не такой уж и сложный. Как вас зовут? Мне послышалось нечто вроде «грязной псины», но это вряд ли может быть правдой.

— Я пыталась говорить по-арабски. И, что очевидно, не справилась. Меня называют Желтой Собакой. Это прозвище, оперативный псевдоним.

— Но не настоящее имя.

— Ариуна, — тихо представилась я. — Иногда использую и это. Но здесь все называют меня Желтой Собакой.

— Муханнад, — сказал мужчина, касаясь своей груди.

— Муханнад, — повторила я, прежде чем продолжить. — Если ты понял мое имя — или хотя бы подумал, что понял, — почему же не отвечал, пока я не заговорила по-монгольски? Не думаю, что мой арабский настолько уж плох.

— Ты говоришь на арабском как человек, услышавший его в шепоте. Отдельные слова казались мне знакомыми, но они были лишь крупицами золота в бурном потоке, — он одарил меня улыбкой, словно ему было неприятно критиковать. — Твое старание заслуживает похвалы. Но я говорю не на той разновидности арабского, которую изучала ты.

— А что, их много?

— Честно говоря, куда больше, чем ты можешь себе представить, — он помедлил. — Полагаю, теперь я догадался, где нахожусь. Монгольская Экспансия. Мой мир шел по тому же пути вплоть до шестьсот пятьдесят девятого, если оценивать по нашему календарю.

— У вас другой календарь?

— Вы ведете отсчет от дня гибели божественного воителя; мы — от бегства Пророка из Мекки. По меркам Халифата сейчас идет тысяча шестьсот четвертый год; у вас — девятьсот девяносто девятый, а Объединенные Нации отметили две тысячи двести двадцать шестой. Если по-хорошему, нас разделяют всего-то какие-то века. Календарь Смеющихся куда древней, что и логично. А если…

Я остановила его.

— Что ты мелешь? Ты же просто эмиссар прежде неизвестной исламистской группировки, только и всего. Каким-то образом вам удавалось избегать внимания центральных властей на протяжении всех пятисот лет Монгольской Экспансии, и вы сумели основать колонию, или даже несколько где-то на самом краю Инфраструктуры…

— Заблуждаешься, Ариуна. Все совсем не так. — Внезапно он сел чуть прямее, словно неожиданно припомнил нечто очень срочное. — Скажи, как я сюда попал? Мне не поручали собирать информацию о монголах. Во всяком случае, не в этот раз.

— Лемуры, — ответила я. — Мы нашли тебя на их корабле.

Я заметила, как Муханнад вздрогнул, словно лишь сейчас вспомнил нечто ужасное.

— Полагаю, это означает, что я был их пленником, — он посмотрел на меня с неожиданным любопытством. — Ариуна, твои вопросы озадачили меня. Сведения, собранные нами на монголов, никогда не славились высокой надежностью, но мы принимали как данность, что вы все понимаете.

— Понимаем что?

— Сложную природу вещей, — сказал он.

Вагончик фуникулера сорвался с края погрузочного ангара и устремился к подножию огромной шагающей платформы. Вскоре мы неожиданно резко остановились, и пол под моими ногами закачался. Квилиан поднял свой бинокль и принялся рассматривать что-то подвешенное между огромными, медленно переступающими стальными лапами.

— Держи, — вдруг сказал он, протягивая устройство мне.

Я взяла бинокль трясущимися руками. Люди Квилиана потащили меня к фуникулеру в тот самый момент, когда я уже собиралась отправиться на очередную бесплодную, но далеко не неприятную встречу с Муханнадом.

— И на что я смотрю?

— Пошевели рычажком сбоку.

Я повиновалась. Мощные гироскопы пришли в движение, направляя бинокль, выслеживая цель и приближая изображение. Теперь я увидела нечто, болтающееся под брюхом платформы, точно грузило на строительном отвесе. Мне сразу вспомнилось, как Квилиан, впервые совершая со мной прогулку на фуникулере, точно так же разглядывал что-то. Тогда мне показалось, что он смотрит на щуп, или буровую установку. Но теперь я поняла, как ошибалась.

Мне не требовалось видеть лицо, чтобы понять, что передо мной Муханнад. Его запихали в примитивный скафандр, почерневший от того, что слишком часто подвергался воздействию чудовищной жары и едких веществ. Араба подвесили за ноги, головой вниз. Сейчас его медленно опускали в одно из многочисленных, дышащих ядовитыми испарениями ущелий луны Квингшуй.

— Вы не можете так поступить, — сказала я.

— Эх, если бы только был другой способ, — спокойным и рассудительным голосом отозвался Квилиан. — Но такового, очевидно, не существует. Он слишком медлит, отказывается сотрудничать. Вначале он даже заговорил, когда слишком доверился тебе, а потом предпочел молчать. Думаю, вполне логично, что мы не можем ему этого позволить, — главнокомандующий открыл дверцу сделанного из орехового дерева шкафчика и извлек оттуда микрофон. Включив его, Квилиан несколько раз постукал по своему колену, прежде чем заговорить. — Ты слышишь меня, Муханнад? Надеюсь, ты наслаждаешься видом не меньше нашего. Я сейчас сижу в вагоне, который ты можешь заметить, если посмотришь направо. Сейчас мы находимся примерно на одной высоте, хотя очень скоро тебе предстоит опуститься значительно ниже.

— Нет, — сказала я.

Квилиан поднял руку в успокоительном жесте. Он даже не приказал привязать меня к креслу.

— Слышал, Муханнад? У тебя все еще есть заступник, — затем главнокомандующий добавил: — Пожалуйста, стравите трос. Пусть опустится примерно на половину текущей высоты.

— Неужели вы не понимаете, что он уже сказал все что знает? — крикнула я, бросая бинокль на пол.

— Он сказал ровно столько, сколько посчитал необходимым, чтобы отделаться от нас, — ответил Квилиан, прикрывая рукой микрофон и приглушая свой голос. — Конечно, мы могли бы повозиться и допросить его при помощи законных методов, но лично я нахожу этот способ более эффективным.

— Но от живого нам больше пользы, чем от мертвого.

Квилиан бросил на меня осуждающий взгляд.

— Думаешь, я сам этого не понимаю? Само собой, никто не собирается его убивать. Но в очень скором времени — если только ему не придет в голову заговорить — он сам захочет сдохнуть.

Муханнад стремительно пролетел примерно пятнадцать или двадцать альдов, зависнув там, где облака газа только-только начинали рассеиваться.

— Я вас слышал, — раздался голос в динамиках вагона. — Но вы уже и так узнали от меня все, что я был готов рассказать. Что бы вы ни делали со мной, это ничего не изменит.

— Никогда не помешает проверить, верно? — сказал Квилиан. Затем он прошептал мне: — Уже сейчас он испытывает серьезный дискомфорт. Нам-то с тобой здесь неплохо, но нас защищает система жизнеобеспечения. А его скафандр поврежден. Сейчас главной проблемой Муханнада является невыносимый холод, но это ненадолго. Еще немного приблизиться к расщелине, и его начнет мучить жара.

— Вы не могли бы передать той женщине — Ариуне — что я очень сожалею, что мне пришлось утаить от нее часть информации? — произнес Муханнад. — Я очень благодарен ей за доброту. Похоже, она здесь единственный человек, обладающий сердцем.

— Мне незачем передавать ей это, — ответил Квилиан. — Она и так все слышит. Не правда ли, Желтая Собака? — К моему удивлению, главнокомандующий протянул мне микрофон. — Поговори с ним. Можешь воззвать к голосу разума своего возлюбленного пленника, если веришь, что это поможет.

— Муханнад, — сказала я, — послушай меня. Мне незачем лгать тебе. Квилиан действительно готов сделать все, что говорит. Он заставит тебя пройти через ад, если это поможет выжать из тебя нужные сведения. Мне уже приходилось видеть, как он убивает людей, чтобы докопаться до правды.

— Я, правда, ценю твою заботу, — произнес араб с удивительной искренностью, пронзившей меня до самых костей.

— Опустить его на пять альдов, — приказал Квилиан.

Обязательно ли документировать все те пытки, которым подвергся Муханнад? Думаю — нет; достаточно сказать, что со временем боль стала невыносимой, и он начал рассказывать Квилиану все, о чем мой хозяин желал услышать.

В результате мы узнали следующее: Муханнад был пилотом; человеком, чье тело было хирургически преобразовано таким образом, чтобы он мог с предельной точностью управлять сверхскоростным судном. Найденные нами имплантаты представляли собой часть интерфейса, позволявшего контролировать корабль. Народ Муханнада обнаружил разрыв Инфраструктуры за несколько десятков лет до того, как мы обратили внимание на фантомы. Только в отличие от нас они не стали делать вид, будто проблемы не существует, не стали и полагаться на одиночных агентов вроде меня. Вместо этого весь их государственный аппарат старался найти решение. Представьте себе исследовательский проект Квилиана, помноженный на тысячу. Бесчисленная армия таких же, как Муханнад, отважных ангелов получила задание нанести на карты все слабые места и разрывы в Инфраструктуре, а так же собрать сведения по империям, чьи представители порой просачивались в их мир. Им удалось много узнать о свойствах этих «протечек»; во всяком случае, достаточно, чтобы пролететь сквозь разрыв, произвести разведку и вернуться домой. Но пока что потери среди личного состава не были редкостью. Муханнад оказался преступником, осужденным за прегрешения, которые в нашем социуме сочли бы незначительными, но у него дома за них обычно приговаривали к смертной казни. Ему же предложили возможность искупить вину, став пилотом.

Арабы знали о нашем существовании. Вот уже несколько лет они перехватывали «заблудившиеся» передачи и даже сумели найти пару кораблей с живым экипажем. Так они и выучили монгольский. Им было известно многое о десятках других империй, включая лемуров.

— Они поймали меня, — сказал Муханнад. — Как ловят и любого беспечного путешественника. Их следует опасаться.

— А выглядят весьма безобидно, — отозвался Квилиан.

— И все же безмерно опасны. Их общество напоминает улей, и отдельные личности практически не осознают себя. Те мертвецы, которых вы нашли, пожертвовали собой, чтобы предохранить груз от повреждений. Вот только сделали они это далеко не из сочувствия ко мне. Но существуют твари и похуже лемуров. Есть еще те, кого мы называем Смеющимися. Рано или поздно вы и сами встретитесь с ними. Они освоили космос миллионы лет назад, и уровень их технологий сравним разве что с их жаждой до плоти таких как вы, или я.

— Расскажи нам о своей империи, — Квилиан постарался сменить тему.

— Мы называем ее Блистательным Халифатом. Наши владения простираются на семь тысяч звездных систем, включают двадцать тысяч колоний, половина из которых расположена на объектах планетарного класса, или как минимум крупных лунах. В трети из этих миров полностью завершена терраформация.

— Ты лжешь. Существуй и в самом деле империя подобных размеров, мы бы давно ее заметили.

— Вы просто не там искали. Блистательный Халифат пребывает здесь и сейчас, прямо вокруг вас. Мы заселили практически ту же территорию, что и вы. Более того, у нас общий столичный мир. Вы называете его Великой Монголией. Мы — Землей.

— Чушь!

Но я чувствовала, что Муханнад не врет нам. Полагаю, и Квилиан это понимал. Главнокомандующий был жестоким человеком, но далеко не тупицей и не слепцом. Просто ему трудно было смириться со своей ролью во вселенной, как ее описал наш пленник. В нашем мире Квилиан обладал могуществом, и если бы мы разложили на столе карту империи, его личные владения не смогла бы закрыть ладонь. Но если Муханнад говорил правду, то даже вся эта карта оказалась бы лишь не заслуживающей внимания страничкой в обширном атласе, где каждый лист представлял бы один из доминионов, среди которых наша цивилизация не была ни самой сильной, ни самой древней. В сравнении с такими масштабами владения Квилиана были практически незаметны. И для человека его склада это было неприемлемо.

Хотя, возможно, я приписываю ему слишком много ума и прозорливости, и он просто не мог осознать всего того, о чем рассказывал Муханнад?

Но вот что он точно не мог не осознать, так это то, какие возможности открывались перед ним.

Я была с ним, когда пленного пилота привели в комнату, где уже стояла особая кушетка. Мне доводилось слышать о ее существовании, но увидела я ее впервые. Даже зная о подлинной функции этого ложа, я не могла относиться к ней иначе, как к очередному приспособлению для пыток. И, судя по тому, как Муханнад задергался, пытаясь вырваться из рук конвоиров, он воспринимал кушетку так же. Позади охранников столпились медики в белых халатах и инженеры. Был среди них и славянин, вырезавший мой имплантат.

— Никто не собирается причинять тебе вред, — предельно дружелюбным тоном произнес Квилиан. — Мы хотим помочь.

Кушетка представляла собой металлический белый каркас с подушками, а так же ремнями и зажимами, застегивавшимися на пациенте.

— Я не понимаю, — произнес Муханнад, хотя скорее всего обо всем уже догадался.

— Мы изучили твои имплантаты и сумели кое-то выяснить о принципах, на которых они работают, — сказал Квилиан. — Конечно, мы знаем далеко не все, но достаточно, чтобы ты мог управлять одним из наших кораблей так же, как тем, на котором летал раньше.

— Не пойдет.

— Никто не говорит, что все будет просто. Но в твоих же собственных интересах помочь нам добиться успеха. Научи нас навигации в Инфраструктуре — покажи, как летать, как находить разрывы, как проходить сквозь них. Сделаешь это, и мы позволим тебе вернуться домой.

— Я вам не верю.

— У тебя нет такого выбора: верить или нет. Не захочешь помогать, так я просто решу, что ты перестал быть полезен. А если учесть, какие неприятности мне грозят, узнай в Верхнем Новом Каракоруме о твоем существовании, думаю, я просто избавлюсь от тебя.

— Он говорит правду, — с нажимом добавила я. — Покажи нам, как вы летаете, Муханнад. Что бы ни произошло потом, это лучше, чем оставаться здесь.

Пилот бросил на меня такой взгляд, словно я была единственным человеком во всей вселенной, кому он готов довериться. Учитывая все то, через что ему довелось пройти, покинув родной мир, я нисколько этому не удивилась.

— Пристегните его, — приказал Квилиан инженерам. — И не слишком церемоньтесь.

Корабль назывался «Река Волга». Примерно половина ли в длину, носовые стабилизаторы, изгибающиеся подобно манкам рыбы-удильщика — когда-то это было торговое судно, впоследствии перестроенное для сбора останков фантомов. Теперь же его усилили и оснастили оружием, готовя к разведывательной операции. Нас было шесть человек: я, Муханнад, Квилиан, Ууган и еще два человека из технического персонала — их звали Юра и Батбаяр. Рядом разместился «Мандат Небес» — почти идентичный нашему кораблю. Единственное действительно значимое отличие заключалось в том, что «Рекой Волгой» управлял Муханнад, а «Мандату Небес» предписывалось сопровождать нас, повторяя курс с отклонением не более чем в альд. Навигационные и рулевые системы обоих звездолетов переделали, приспосабливая для высокоточного маневрирования, включая движение задним ходом, скольжение вдоль поверхности стен и расчет оптимального курса к порталу. Не знаю сколько в точности стоило снарядить наши корабли, или откуда черпались эти средства, но догадываюсь, что гражданам Кучлука в ближайшее время придется потуже затянуть пояса.

Прежде чем отправиться в путешествие по Парванскому тракту, мы в течение пяти дней проводили испытания, рассекая по системе на предельных скоростях и уклоняясь от столкновений с планетами и лунами. Муханнад постепенно свыкался с управлением, беря под свой непосредственный контроль все больше и больше бортовых систем, пока, наконец, не заявил, что готов провести «Реку Волгу» по Инфраструктуре.

— Уверен? — спросила я.

— Да, Ариуна. Этот корабль стал таким же продолжением меня, как и тот, на котором я летал в Блистательном Халифате.

— Но наши технологии неописуемо отстают.

— Не хотелось бы оскорблять ваши чувства. К тому же, учитывая имеющиеся ресурсы, вы справились не так уж и плохо.

Полет по тракту оказался до отвращения спокойным. Только с «Мандата Небес» вначале докладывали о незначительной тряске, но и она прекратилась, как только в протоколы связи между двумя кораблями были внесены небольшие корректировки. Нам совершенно нечего было делать кроме как ждать, пока Муханнад не найдет подходящую слабину, где мы, сменив курс, могли бы перейти из одной версии Инфраструктуры в другую.

Верила ли я, что Квилиан сдержит свое обещание и отпустит Муханнада домой? Нет, конечно. Разве что моему хозяину захотелось бы заключить с Блистательным Халифатом какое-нибудь соглашение, которое можно было бы использовать в качестве рычага давления на власти Нового Верхнего Каракорума. Впрочем, если такова была его задумка, я крайне сомневаюсь, что у него бы что-то получилось. Арабы имели все основания недолюбливать нас, а нам — учитывая их явное превосходство и в технологиях, и в разведке — нечего было им предложить, кроме как проявить рабскую покорность и трястись в страхе перед наказанием за тот холокост, который мы устроили их культуре почти тысячу лет назад.

Нет, не думаю, что у Муханнада были высокие шансы вернуться домой. Возможно, он и сам это понимал. Но куда безопаснее было притворяться, что он верит обещаниям Квилиана, чем подвергать свое и без того измученное тело новым пыткам на Квингшуй. Во всяком случае, пока пилот приносит главнокомандующему вполне материальную пользу, тот будет считать его слишком ценным и не причинит вреда.

Поиски слабины в геометрии туннеля, как объяснил Муханнад, непростая задача, учитывая ограниченную чувствительность нашего устаревшего оборудования. Халифат давно составил подробные карты, но ни одна из них не уцелела во время встречи с лемурами, а данных было слишком много, чтобы кто-то мог выучить их наизусть. Пилот припоминал, что на участке Инфраструктуры, который мы называли Парванским трактом, было обнаружено четыре таких точки, но при этом он не мог точно указать ни их точные характеристики, ни расположение.

Но это неважно; у Муханнада имелись веские основания постараться справиться с задачей. Мы проскочили мимо первого из разрывов, но эта неудача позволила арабу внести определенные коррективы в анализирование поступающей со сканеров информации, и он был уверен, что не допустит одну и ту же ошибку дважды. Мы решили не возвращаться, и продолжали мчаться вперед, пока не приблизились ко второй слабине. Ее мы нашли по прошествии двух дней, на полпути к системе Гансу. На сей раз Муханнад заметил незначительные изменения в свойствах туннеля как раз вовремя, чтобы резко сбросить скорость. «Мандат Небес», следовавший сразу за нами, мгновенно повторил тот же маневр.

Нас заранее предупредили, что проход через разрыв будет не из приятных, и это было мягко сказано. К счастью, мы все успели пристегнуться и подготовиться. У нас было целых две минуты до этого момента. Но не смотря ни на что, корабль, казалось, вот-вот развалится; корпус застонал словно раненная лошадь, переборки пели подобно струнам под рукой музыканта. Несколько маневровых двигателей сорвало при попытке выровнять курс, но «Река Волга» была перестроена так, чтобы уцелеть после повреждений, погубивших бы обычное судно; в тот же миг бронепластины, защищающие борт, отошли в сторону, высвобождая сменные турбины. «Мандат Небес», неотступно следующий за нами, получил чуть меньшие повреждения; Муханнад успел послать его системам управления незначительные поправки к курсу, проведя судно не столь опасным путем.

Вдруг, мы вновь очутились в туннеле, и трясти перестало. Все вокруг выглядело в точности так, как если бы ничего и не было. Мы, по-прежнему, находились на Парванском тракте.

— Теперь фантом — это мы, — сообщил Муханнад. — Это чья-то еще Инфраструктура.

Квилиан склонился над кушеткой управления, где лежал наш пилот, пребывавший в состоянии частичного паралича. Его нервная система была настолько глубоко связана с бортовыми системами, что собственного тела он почти не ощущал. Вся аппаратура, расположенная на мостике, указывала, что полет проходит в нормальном режиме.

— Где мы сейчас?

— Эти сенсоры не позволяют сказать точно. Во всяком случае, не до тех пор, пока мы не выйдем из туннеля.

— В системе Гансу?

— Да, — ответил Муханнад. — Хотя они могли назвать ее иначе. Существует определенный риск; вы не часто могли бы увидеть фантом, выходящий из Инфраструктуры в вашу звездную систему, только потому, что обычно они сразу же стараются нырнуть в следующую слабину.

— Почему?

Араб говорил таким тоном, словно ответ должен быть очевиден.

— Если только речь не идет о пилоте вроде меня, которому поручена разведывательная миссия, корабли стараются не приближаться к густонаселенным узлам. Совершая переходы, «фантомы» стараются найти микроскопические отличия в геометрии туннеля, которые указывали бы, что они вернулись домой.

— Микроскопические отличия, которые нам не обнаружить, — произнесла я.

— Я постараюсь доработать системы анализа сенсорных данных. Думаю, у меня получится решить эту проблему. Но расчеты займут некоторое время.

— Хорошо, рискнем заглянуть в Гансу, — произнес Квилиан.

Насколько понимаю, существовала небольшая, но вовсе не невероятная возможность того, что, пройдя через слабину, мы возвратились в собственную версию тракта — но это легко было бы узнать, поскольку, покинув Инфраструктуру, я бы сразу же увидела рекламу пони Соркан-Шира. Однако Муханнад заверил нас, что такое бывает очень и очень редко. Чтобы вернуться домой после первого прыжка, мы должны были раз за разом пытать счастья, пока на вселенских игральных костях не выпадет наше особое число.

И все же, когда мы выскочили в систему Гансу, мне вначале подумалось, что Муханнад ошибался. Каким-то чудом нам удалось перехитрить весь мир и остаться в родном пространстве. Когда распахнулся люк, пропуская нас внутрь полой луны, я увидела ровно то же самое стремительно растущее благоденствие: город, полностью покрывший собой центральное ядро; сияющие рекламные плакаты на девяносто девяти золотых иглах; космос, наполненный сверкающими подобно бриллиантам кораблями и кричащей раскраски челноками, похожими на рои мотыльков; здесь шла бойкая торговля между десятками тысяч миров.

Только приглядевшись внимательнее, я поняла, что заблуждалась.

Передо мной предстала вовсе не частица Монгольской Экспансии. Корабли были не такими; не такими были и челноки: они выглядели более неуклюжими и примитивными, чем даже самые древние наши суда. Застройка города под нами производила впечатление хаотичного нагромождения уродливых прямоугольников зданий. Надписи на шпилях были выполнены угловатыми письменами домонгольской цивилизации — латинян. Были это рекламные плакаты, новостные сводки, или политические лозунги — не знаю.

Мы снизили скорость и относительно неподвижно замерли над полностью застроенным ядром. «Мандат Небес» как раз прошел сквозь портал, и люк все еще оставался открыт. Полагаю, какая-то автоматика не позволяла ему закрываться, когда так близко находился корабль.

Квилиан являл собой образец спокойствия, хотя и по своим стандартам, конечно. Он дал Муханнаду несколько минут на оценку сведений, поступающих с сенсоров «Реки Волги».

— Ну, так что, пилот? — спросил он, когда время истекло. — Узнаешь эти места?

— Да, — откликнулся Муханнад. — Узнаю. И мы должны немедленно убираться отсюда.

— С чего такая спешка? Я вижу их звездолеты. По мне, так они выглядят куда как более жалкими и хрупкими, чем наши корабли могли показаться тебе.

— Так и есть. Вот только не существует понятия «безобидная межзвездная цивилизация». Их племя осваивает космос лишь несколько веков, а Инфраструктуру они обнаружили всего-то сто пятьдесят лет назад, но оружия у них все равно хватает. Хуже того, перед нами цивилизация-агрессор.

— Кто они? — прошептала я.

— Я упоминал эту культуру еще на Квингшуй: те самые люди, у которых сейчас идет двадцать третий век. Полагаю, вы называете их христианами.

— Несториане? — спросил Квилиан, прищуривая глаза.

— Другое ответвление того же культа, хотя и мало разницы между половинками одного волоса. В большинстве своем они на самом деле уже утратили религиозность. Более того, среди них есть и некоторое число мусульман, но те мало чем напоминают людей Блистательного Халифата.

— Быть может, удастся наладить с ними отношения? — пробормотал Квилиан.

— Сомневаюсь. Они найдут вашу культуру отталкивающей и возненавидят за то, как вы поступили с ними в вашей собственной истории.

С тем же успехом Муханнад мог промолчать. Когда речь заходила о торговле, Квилиан не слышал никого, кроме себя.

— Подведи нас к ядру, — сказал главнокомандующий. — Не зря же мы понавешали на «Волгу» столько брони.

Поскольку Муханнад медлил подчиниться приказу, его постигло «дисциплинарное взыскание» в виде электрического сигнала, пропущенного по проводам, ведущим непосредственно к нервной системе. Пилот задергался в своих путах, а после — очевидно решив, что смерть от рук христиан ничуть не хуже монгольских пыток, — отвел судно от портала.

— Прости, — прошептала я. — Ты хотел как лучше, я понимаю.

— Ты тоже прости, — ответил он, когда Квилиан не мог нас слышать. — Прости, что я столь слаб и подчиняюсь ему даже когда понимаю, как он ошибается.

— За это тебя нельзя винить, — ответила я.

Мы прошли порядка пятисот ли, не привлекая к своим кораблям какого бы то ни было видимого внимания. «Мандат Небес» и «Река Волга» шли сквозь полую сферу луны так, словно направлялись по своим обычным делам. Я даже увидела несколько звездолетов, спокойно пролетающих вдалеке, входящих в Инфраструктуру и покидающих ее. Но внезапно все переменилось. Казалось, будто огромный косяк рыбы неожиданно в самой своей середине заметил двух проворных, голодных хищников. Повсюду вокруг нас корабли разнообразных форм и расцветок разом сменили направление полета и бросились врассыпную. Одни исчезали в порталах, другие спешили затеряться в лесу золотых игл, третьи искали защиты у поверхности ядра.

Меня охватило напряжение. На наше вторжение явно готовились дать какой-то ответ.

Долго ждать не пришлось. Среди гражданских кораблей, старавшихся убраться как можно дальше, появились три судна, идущих курсом на сближение с нами. Мы видели их при сильном увеличении на одном из обзорных экранов, установленных на мостике «Реки Волги». Каждое судно формой напоминало стрелу, и было раскрашено черными и белыми полосами, дополненными странными письменами христиан. Крылья, кажущиеся острыми точно лезвие бритвы, были усеяны выступами сенсоров, топливозаправочных модулей и вооружения.

— Мы получаем сигнал, — произнес Муханнад со своей кушетки. — Полагаю, я смогу расшифровать его. Хотите увидеть?

— Показывай, — приказал Квилиан.

На экране возникло изображение женщины, облаченной в тяжелую черную униформу, поблескивающую точно вощеная кожа. Она сидела, откинувшись на спинку огромного мягкого кресла. Я нисколько не сомневалась, что перед нами предстала пилот одного из кораблей, отправленных на перехват. Большую часть ее лица закрывал круглый черный шлем с опущенным на глаза, багрово мерцающим щитком. На лобовой части шлема был нарисован любопытный герб — крошечное изображение Земли, расчерченной линиями долготы и широты, в обрамлении двух лавровых листов. Женщина что-то говорила в микрофон, и ее голос лился из наших динамиков. В этот миг я пожалела, что в академии не придавала должного значения мертвым языкам. Впрочем, учитывая мой провал с арабским, я все равно вряд ли смогла бы понять ее латынь.

Но и не зная смысла слов, легко было понять, что пилот при виде нас вовсе не испытывает радости; ее голос становился все более резким. Наконец, она произнесла короткую фразу таким тоном, что говори она по-монгольски, это прозвучало бы примерно как пожелание катиться в ад.

— Возможно, нам и в самом деле следует повернуть назад, — произнес Квилиан, или, что скорее, начал говорить. В эту секунду все три корабля христиан выстрелили по нам ракетами; каждый выпустил по четыре, и те сбились в два облачка по шесть штук. Одно из них устремилось к нам, второе — к «Мандату Небес».

Муханнаду не надо было повторять дважды. Со всей возможной скоростью он развернул судно и нагрузил двигатели «Реки Волги» на полную мощность. Корпус вновь протестующе заскрипел. Одновременно наш пилот задействовал и оружие, установленное в магнитных креплениях, открывая огонь по стремительно приближающимся ракетам. Учитывая расстояние и эффективность разработанного нами лучевого оружия, ему ничего не стоило бы испепелить все три вражеских звездолета. Но он старался избежать дальнейших осложнений, сбивая только выпущенные по нам снаряды. Как посол Великой Монголии я должна была бы испытать некоторую благодарность. Вот только полагаю, на этот момент судьба империи была мне уже безразлична.

Поскольку мы мчались в обратном направлении, «Мандат Небес» достиг портала первым. Тот попытались закрыть перед самым его носом, но хватило одного залпа носовых орудий, чтобы проделать в люке достаточно большое отверстие.

Муханнаду удалось уничтожить девять из двенадцати ракет, но три из них оказались более верткими; казалось, будто они усвоили урок из гибели «собратьев». К тому моменту, как «Мандат Небес» скрылся в портале, смертоносные заряды от нас отделяло каких-то пятнадцать ли. Сменив тактику ведения огня, Муханнад сумел уничтожить еще две ракеты, но последняя продолжала приближаться и была теперь уже в пяти ли. Тогда, по всей видимости в результате напряженных размышлений со стороны противника, она детонировала, не рискуя подходить ближе. Возможно, христиане полагали причинить «Реке Волге» смертельный урон даже с такого расстояния.

Что ж, им почти удалось. Я сразу вспомнила слова нашего пилота о том, что не бывает безобидных межзвездных цивилизаций. Взрыв серьезно повредил броню на корме и моторном отделении, уничтожив еще два маневровых двигателя.

Мгновением позже мы прошли сквозь портал, возвращаясь в Инфраструктуру. Нам удалось пережить первую встречу с другой галактической империей.

Но нам предстояли и другие.

В моем представлении все это выглядит словно одинокое дерево, лишенное листвы, способной помешать изучению его структуры. Каждая точка, где разделяются ветви, — это момент исторического кризиса, когда история мира могла пойти иными путями.

Перед смертью Основатель призвал нас установить единый закон для всех шести измерений пространства, и эти слова глубоко запали в души монголов. Мы верили, что по праву рождения обречены властвовать даже над самой тканью реальности. Кроме того, призыв казался нам пророческим уже в те дни, когда мы объединили Великую Монголию и стали делать первые робкие шаги по пути Экспансии. В пятидесятую годовщину со дня похорон Основателя наш флот покорил острова Японии, и империя, казалось, простерлась на восток до самого предела. На следующий же день после нашей высадки на острова налетел чудовищный шторм, легко разметавший и уничтоживший бы флот, оставайся тот еще в море. Тогда мы посчитали это добрым знаком; сами Небеса не позволяли разбушеваться стихии, пока вторжение не началось. Но кто знает, что было бы сейчас с Японией, не завоюй ее монголы? И кто скажет, какая судьба ожидала бы нашу империю, если бы мы потеряли тот флот? [14]Нам бы просто не хватило сил на штурм Венеции и города Западной Европы, не говоря уже о целом континенте, расположенном далеко за океаном.

Я вспомнила и о Блистательном Халифате, откуда прибыл Муханнад. В нашем мире исламистов привыкли полагать просто людьми, придерживающимися варварских монотеистических верований, которые так бы и остались дикарями, не пролейся на них свет монгольской культуры. Но историю, как известно, пишут победители. Мы полагаем Основателя в первую очередь великим мудрецом и ученым, а воином — только во вторую. Для нас он остается человеком, уважавшим высокую литературу, поощрявшим науки и испытывавшим особую жажду до философских размышлений. Вот только воспринимали ли его так же покоренные нами народы? Особенно, если бы наша империя распалась, и некому было бы нанести его имя на золотые таблички?

Не имеет значения; сейчас главное — сосредоточиться на одиноком дереве с многочисленными ветвями, тянущимися к небу. С момента кризиса они более не должны соприкасаться. В одной из версий истории монголы завоевали весь мир. В другой — приверженцы ислама. Где-то сумела прийти к власти одна из христианских сект. Были и более старые ветви, где даже намека на эти цивилизации не существовало. В одной из них владыками творения стали лемуры, а не какие-то там безволосые обезьяны.

Еще более важно то, что со временем все эти народы пришли к открытию Инфраструктуры. Каким-то непостижимым уму образом машины хорхой существуют одновременно во всех ветвях. Это не многочисленные копии одной и той же Инфраструктуры, но единое целое, допускающее воссоединение ветвей. Может даже показаться, что кто-то пытается срастить их вместе после долгих веков независимого развития.

Хотя не думаю, что это осуществляется намеренно. Будь это так, о дырах в Инфраструктуре мы бы узнали еще пятьсот лет тому назад. Скорее, как я полагаю, «протечки» появились случайным образом; нечто вроде износа ветхой изоляции. Изоляции, предохраняющей от короткого замыкания истории, которое все-таки произошло.

Но с той же легкостью я могу и заблуждаться в подлинных мотивах хорхой, о которых нам совершенно ничего не известно. Нельзя с уверенностью утверждать, что события не развиваются в точности по неведомой и тщательно проработанной схеме, созданной нашими червеподобными предшественниками.

Не думаю, что мы когда-нибудь это узнаем.

Избавлю вас от описания всех подробностей еще нескольких столкновений, сопровождавших наши прыжки от одной слабины до другой. Всякий раз мы надеялись, что следующий переход приведет нас обратно в монгольское пространство, или хотя бы к империи, с которой мы могли бы договориться. Мне сдается, что примерно на восьмой, или девятый раз Квилиан начал мечтать о том, чтобы оказаться в «гостях» у Блистательного Халифата. Думаю, он теперь ничего не имел и против христиан: к тому времени мы познакомились с настолько невообразимыми и чудовищно враждебными цивилизациями вроде людей-рыб и «тощих», что христиане казались теперь милейшими ребятами.

Но нам не везло. Когда уже казалось, что мы повидали самые кошмарные ответвления древа мировой истории, что Небеса все-таки благословили наш поход — нам даже удалось вырваться из доминиона лемуров, — тогда ужасное стечение обстоятельств привело нас в реальность, где властвовали Смеющиеся.

Нападение было жестоким и стремительным; они не стали тратить время на переговоры. Их зеленые, похожие на когти корабли не использовали реактивную тягу, они рассекали космические просторы так, словно пространство вдруг обратилось в воду, в которой можно было плыть. Лучевое оружие чужаков пронизало темноту длинными фиолетовыми росчерками, расплывающимися по края так, как если бы бой велся вовсе не в вакууме. Смеющиеся вцепились в нас подобно клещам. Я понимала — они способны уничтожить нас в мгновение ока, но твари предпочитали издеваться, калечить, играть с нами.

«Река Волга» содрогалась будто агонизирующий зверь, и вскоре я уже перестала что-либо соображать.

Первое чувство, посетившее меня, когда я более-менее пришла в себя, было удивление тем фактом, что я еще жива, что корабль не лопнул точно перезревшая ягода, и не вышвырнул нас всех в безвоздушное пространство. Во-вторых, вспомнив о том, насколько близки вражеские корабли, я подумала, что отсрочка перед казнью вряд ли будет долгой. Мне не надо было даже смотреть на мониторы, чтобы понять — «Река Волга» получила смертельные повреждения. Свет погас, отсутствовала искусственная гравитация, и вместо привычного шипения и посвистывания рециркуляторов воздуха воцарилась зловещая тишина, нарушаемая только редким поскрипыванием перекошенных переборок, медленно остывавших после того, как их раскалили чуть ли не до точки плавления.

— Командующий Квилиан? — крикнула я в гулкую темноту.

Ответа не последовало. Но, прежде чем я успела сказать хоть что-то еще, включились аварийные системы, и мостик озарился тусклым, дрожащим светом флюоресцентных полос, вмонтированных в стены и потолок. Поскольку не было слышно, чтобы работали генераторы, или еще какое-нибудь корабельное оборудование, я предположила, что освещение производится за счет резервного аккумулятора. Осторожно отстегнув ремни, я выплыла из кресла. Я сразу же почувствовала себя незащищенной, но на самом деле, если бы нас снова обстреляли, не имело бы ни малейшего значения: пристегнута я, или нет.

— Желтая Собака, — позвали меня откуда-то из глубины отсека. Звал Квилиан, его голос был немного хриплым, но в целом звучал бодро. — Кажется, я отрубился. Долго я валялся?

— Не очень, сэр. С того момента, как нас подбили, не могло пройти больше минуты, — я начала пробираться к нему, энергично работая руками, отталкиваясь от поручней и скоб, вмонтированных в стены на аварийный случай. — Вы в порядке, сэр?

— Думаю, да… — он, вдруг, застонал. Не слишком громко, но, тем не менее, было очевидно, что ему больно. — Рука сломана. Не успел подготовиться, когда все началось.

Квилиан парил в воздухе, высоко поджав колени и рассматривая поврежденную правую руку. В багровом зареве аварийного освещения крошечные капельки крови, в невесомости сворачивавшиеся в шарики, казались мраморно-белыми. Он пытался притворяться, будто его рана несерьезна, но та оказалась даже хуже, чем я предполагала. Это был открытый перелом, и из-под кожи выдавался осколок лучевой кости. Кровило не очень сильно, хотя боль, должно быть, была невыносимой. И все же Квилиан держался так, словно речь шла о незначительном порезе.

Мне пришлось повозиться, чтобы найти аптечку. Я помогла главнокомандующему наложить шину и перебинтовать рану, но в итоге он отмахнулся от меня и сам закончил перевязку.

«Река Волга» продолжала стенать и скрежетать, точно неведомое чудище, извивающееся в предродовых судорогах и готовящееся дать жизнь новому кошмару.

— Остальных видела?

— Ууган, Юра и Батбаяр, скорее всего, должны были остаться на своих местах в глубине корабля.

— А пилот?

В поисках аптечки я только один раз мельком глянула в сторону Муханнада, и то что удалось увидеть, не слишком обнадеживало. Явных повреждений заметно не было, но его полная неподвижность и отсутствие хоть какой-то реакции, когда я проплыла мимо, свидетельствовали, что дела наши плохи. Глаза араба оставались открыты, и их невидящий взгляд был устремлен в голую стену возле кушетки.

— Не уверена, сэр. Он мог пострадать.

— Если он погиб, мы не сможем отыскать слабину в Инфраструктуре.

Я решила не объяснять Квилиану, что наш корабль пребывает в таком состоянии, что уже совершенно безразлично — жив пилот, или нет.

— Быть может, он просто потерял сознание, либо произошел какой-то сбой в модуле подключения, — произнесла я, сама не веря собственным словам.

— Никак не пойму, что с нами произошло, перед тем как я вырубился. Скажи, ты тоже почувствовала, как корабль словно закрутило?

Я кивнула:

— Видимо, Муханнад не сумел справиться с управлением.

Квилиан закончил возиться с бинтами и удовлетворенно осмотрел свою руку.

— Пойду, проверю как дела у остальных. А ты, Желтая Собака, постарайся помочь пилоту.

— Сделаю что смогу, сэр.

Он оттолкнулся здоровой рукой, отточенным жестом отправляя себя в полет к узкой горловине коридора, примыкающего к мостику. На секунду я задумалась над тем, что главнокомандующий будет делать, если весь технический персонал погиб, или получил тяжелые ранения, или по какой-либо другой причине выбыл из строя и не может обслуживать изувеченное судно. Насколько понимаю, Квилиан просто не способен был смириться с неотвратимостью смерти, пока лично не удостоверится, что от него уже ничто не зависит.

Убедив себя, что проблемы следует решать по мере поступления, я направилась к приподнятой кушетке, где лежал Муханнад. Оказавшись возле него, я пристегнулась к креплению для ног.

Осмотр модуля, а так же проверка состояния всевозможных кабелей и датчиков не выявили никаких зримых повреждений, или отказов в системе. Впрочем, это совершенно не значило, что не произошло нечто такое, чего я не видела. Кроме того, если произошел скачок напряжения, нервная система пилота могла просто поджариться без каких бы то ни было внешних признаков повреждений. Да, мы продумали систему предохранителей, которые должны были предотвратить подобный исход, но я с самого начала не верила, что они достаточно надежны.

— Прости, Муханнад, — тихо произнесла я. — Ты сделал все, что от тебя зависело. Не имеет значения, как ты ко мне относился, но я и в самом деле хотела, чтобы ты вернулся домой.

Чудесным образом его губы вдруг зашевелились. Едва слышно он произнес:

— Ариуна?

Я взяла его за руку и сжала так, чтобы он ощутил прикосновение даже через свою перчатку.

— Я здесь. С тобой.

— Ничего не вижу, — ответил пилот, медленно выговаривая слова. — Раньше видел все вокруг и получал еще и информацию с внешних систем наблюдения. Теперь же у меня остались только камеры, но и от них мало проку. Порой бывают отдельные проблески, но в целом я словно вглядываюсь в туман.

— Уверен, что не сможешь положиться на камеры? — спросила я. — Нам нужно лишь проскочить сквозь портал.

— Извини, Ариуна, но это столь же вероятно, как продеть нить в иголку, сидя на другом конце мира. К тому же, боюсь, мы парализованы. Я пытался задействовать маневровые двигатели, но отклика так и не дождался. Скажи, ты не почувствовала, что корабль разворачивается?

Я постаралась припомнить все, что произошло с тех пор, как нападение прекратилось.

— В последнюю пару минут? Нет.

— Тогда остается только предположить, что мы легли в дрейф, а системы управления отказали, — он помедлил. — Прости; сам бы хотел, чтобы новости оказались более приятными.

— Значит, надо запросить помощь, — сказала я. — Последний раз, когда я его видела, «Мандат Небес» был еще на ходу. Если им удастся подобрать нас, мы сумеем добраться до портала.

Немного помолчав, араб произнес:

— Я кое-что вижу. Неподалеку находится какой-то объект размерами примерно в сто на двадцать ли, но разглядеть его не удается. Надо было сказать сразу, но не хотел порождать пустые надежды.

Даже если он этого и не хотел, ему удалось.

— Это может быть «Мандат»?

— Размеры объекта соответствуют, и он расположен примерно там, где и должен.

— Необходимо найти способ подать им знак, чтобы подошли ближе. Они ведь наверняка решили, что мы все погибли.

— Стоит мне попытаться выйти на связь, как враг тоже поймет, что кому-то из нас удалось уцелеть, — ответил Муханнад. — Боюсь, в таком состоянии я не смогу установить направленное соединение. Я даже не уверен, что есть возможность отправить хотя бы общий радиосигнал.

— О каком это сигнале вы говорите? — спросил Квилиан, вплывая на мостик.

Я прокрутилась на месте, чтобы посмотреть на главнокомандующего: не думала, что он вернется так скоро.

— Муханнад полагает, что «Мандат Небес», скорее всего, находится неподалеку. И, поскольку наш корабль не способен к самостоятельному перемещению, это наш единственный шанс убраться отсюда.

— Их судно уцелело?

— Доподлинно неизвестно. Мы знаем только то, что там находится объект, по линейным параметрам совпадающий с нашим кораблем сопровождения. Проблема в том, что Муханнад не способен связаться с ними, не оповестив о нашем существовании и врагов.

— Полагаю, для нашего противника это все равно ничего не изменит. Они скоро добьют нас, что бы мы ни делали. Приказываю выйти на связь.

Прошла секунда, и Муханнад произнес:

— Исполнено. Хотя и не могу гарантировать, что сигнал и в самом деле отправлен. Остается только наблюдать за «Мандатом» и ждать ответных действий. Если они получили послание, скоро мы это узнаем. Потерпите пару минут. И если ничего не произойдет, думаю, мы смело можем готовиться к худшему.

Прошла минута (наверное, самая долгая в моей жизни), за ней — другая. И на исходе третьей Муханнад все еще не видел каких бы то ни было перемен.

— Сейчас я более чем уверен, что это и в самом деле «Мандат Небес», — сообщил араб. — Все сигнатуры совпадают. Более того, совпадают настолько, что корабль, судя по всему, не был поврежден. Держатся примерно в ста двадцати ли от нас. Но нас они не слышат.

— Значит, надо найти какой-то другой способ подать им сигнал, — сказала я. — Быть может, если мы выбросим часть воздуха…

— Слишком рискованно, — возразил Квилиан. — Ведь воздух с тем же успехом мог бы вырваться и непроизвольно, когда мы были бы уже давно мертвы. Это скорее подтолкнет их оставить нас и уйти. Впрочем, какой нам прок от «Волги»? Мы вполне можем воспользоваться спасательными шлюпками. А «Мандат Небес» нас подберет.

Немного поразмыслив, Муханнад сказал:

— Полагаю, командир прав. Нет никакого смысла оставаться здесь. Во всяком случае, спасательные шлюпки увеличат число целей, за которыми придется гоняться врагу.

Всего на борту находилось шесть таких модулей — по одному на каждого члена экипажа.

— Идем, — приказал Квилиан.

— Встретимся там, — ответила я. — Мне еще надо помочь Муханнаду отсоединиться.

Квилиан посмотрел на меня, и за его взглядом я увидела, как главнокомандующий что-то напряженно подсчитывает. Затем он отрывисто кинул.

— Поспеши, Желтая Собака. Но мы и в самом деле не можем позволить ему умереть. Он все еще нужен нам.

У меня словно открылось второе дыхание, когда я поволокла пилота по лабиринту коридоров к отсеку со спасательными шлюпками. Эта секция корабля серьезно пострадала: стены и пол прогибались, некоторые коридоры были завалены, а многие двери намертво заклинило. Нам пришлось проделать изрядный крюк, прежде чем я смогла найти обходной путь. К счастью, хотя мы и были готовы в любую секунду запечатать свои скафандры, но проблем с герметичностью помещений не обнаруживалось. Между несколькими слоями внешней обшивки «Реки Волги» размещалось нечто вроде пены, мгновенно застывавшей при соприкосновении с вакуумом и предотвращавшей любые протечки, угрожающие жизни экипажа. Со стороны эта смесь должна была выглядеть словно дрожжевое тесто, вытекающее сквозь разрывы в корпусе.

Всего существовало шесть шлюпок, к которым вели массивные, бронированные двери, открывающиеся с помощью отдельных пультов управления и снабженные табличками с инструкциями и предупреждениями о штрафах за не целевое использование. Квилиан стоял возле открытой, шестой двери. Я в течение нескольких долгих секунд смотрела туда, прежде чем поняла. Вначале мне даже показалось, что глаза меня подводят, что всему виной плохое освещение. Но нет, я не ошибалась. Рядом с главнокомандующим в неестественных позах парили Юра и Батбаяр. Чуть в стороне, с удивленным выражением на лице, словно он толком не успел понять, что происходит, завис Ууган. Они были мертвы: ножевые раны и перерезанная глотка во всех трех случаях. Кровь все еще сочилась из их тел.

В здоровой руке Квилиан сжимал обагренный кинжал, вымазанный по самую рукоять.

— Мне очень жаль, — произнес главнокомандующий, словно еще требовалось какое-то объяснение, — но уцелела лишь одна шлюпка.

Я смотрела на него в тупом оцепенении.

— Как это возможно?

— Остальные пять недоступны; ими невозможно воспользоваться, поскольку их пусковые трубы покорежило. Только одна из них уцелела и не завалена обломками, — Квилиан вытер клинок о предплечье. — Конечно, я буду только рад, если вы на личном примере докажете, что я ошибаюсь. Но, боюсь, у меня нет никакого желания ждать, пока вы убедитесь во всем сами.

— Ах ты, чертов… — начала было я и осеклась, понимая, что если назову его трусом, он только посмеется в ответ. Мне же вовсе не хотелось уступать ему даже столь незначительную радость.

— Просто проваливай, — сказала я наконец.

Он вплыл в шлюпку. Я ожидала услышать от него что-то вроде прощальных слов, какую-нибудь остроту, или высокопарный бред, служащий оправданию его поступка. Квилиан молчал. Дверь захлопнулась, и раздалось шипение откачиваемого воздуха. На мгновение воцарилась полная тишина, а затем, движимая серией электромагнитных импульсов, шлюпка стремительно промчалась по пусковой трубе и покинула судно.

Мне показалось, будто корабль вот-вот обрушится на меня всей своей тяжестью. Квилиан сбежал. В течение нескольких секунд я едва могла даже дышать; в голову не приходило никаких путных идей, и я не знала, что сказать Муханнаду… разве что сообщить про и так очевидную безнадежность нашего положения.

Но первым заговорил пилот.

— Мы не умрем, — произнес он.

Смысл его слов дошел до меня не сразу.

— Прости?

На сей раз в его голосе прозвучало больше выражения и чувства:

— Мы выживем, но только если ты очень, очень внимательно меня послушаешь. Ты должна снова подключить меня к системам управления.

— Бесполезно, — покачала я головой. — Все кончено, Муханнад.

— Вовсе нет. «Река Волга» не погибла. Я только притворился, будто это так.

— Не поняла, — я нахмурилась.

— Не время и не место, чтобы объяснять. Помоги мне вернуться на мостик, подключи к кораблю, и тогда я все расскажу. Только скорее! Еще немного, и все будет потеряно. Враги ближе, чем ты думаешь.

— Враги?

— Нет здесь никакого «Мандата Небес». Он либо успел прыгнуть в портал, либо был уничтожен тогда же, когда подбили и нас.

— Но ты говорил…

— Солгал. А теперь помоги мне!

Уже в который раз за этот день мне оставалось только подчиниться и безропотно исполнять чужие приказы.

Зная маршрут, проложенный мимо завалов, на мостик мы вернулись намного быстрее, чем добирались до спасательных шлюпок. Оказавшись на месте, я поспешила уложить Муханнада на кушетку — к нему постепенно возвращалась способность двигаться самостоятельно, но пока еще он ничем не мог мне помочь, — и начала подсоединять провода, надеясь, что все запомнила правильно. Дрожащие пальцы моих рук, казалось, находились от меня самой в тысяче ли.

— Говори со мной, Муханнад, — попросила я. — Расскажи, что происходит. Почему ты солгал о «Мандате»?

— Просто я знал, как это подействует на Квилиана. Надо было дать ему причину покинуть корабль. Я видел, что он за человек. И понимал — он будет спасать свою шкуру, даже если для этого придется пожертвовать всеми вокруг.

— И все-таки не понимаю. Какая нам с того выгода? Повреждения, полученные кораблем… — я подсоединила последний штекер. Муханнад вздрогнул, когда модуль управления перехватил контроль над его нервной системой, но иных признаков не удобства араб не выказывал. — Ты в порядке?

— Потерпи немного. Чтобы убедить Квилиана, мне пришлось погрузить судно в глубокий сон. Возвращать «Волгу» к жизни придется постепенно, система за системой, иначе есть риск перегрузки.

Вскоре я получила наглядное подтверждение его слов. На мостике включилось нормальное освещение, а к все еще работавшим мониторам присоединились и те, что еще недавно казались угасшими навек. Я затаила дыхание, внутренне ожидая, что еще секунда, и корабль опять погрузится во тьму. Но мне не стоило недооценивать талант Муханнада. Все системы работали стабильно, входя в обычный режим после аварийной остановки. Вскоре раздалось назойливое, но столь долгожданное шипение рециркуляторов воздуха.

— С искусственной гравитацией я предлагаю подождать, пока мы не окажемся в безопасности, если ты, конечно, не против.

— Как скажешь, — ответила я.

Его глаза, все еще открытые, бешено заметались по сторонам.

— Сканирую окружающее пространство, — доложил Муханнад. — Системы наблюдения действительно пострадали, но не столь сильно, как я говорил. Вижу шлюпку Квилиана. Пока успешно удирает, — он сглотнул. — Врага тоже вижу. Три корабля скоро приблизятся достаточно, чтобы открыть огонь. Придется рискнуть и запустить двигатели без должной подготовки.

— Опять же, как скажешь.

— Думаю, тебе лучше схватиться за что-нибудь. Вполне вероятно, что перегрузки не будут скомпенсированы в полной мере.

Я была благодарна Муханнаду за это предупреждение, и все равно мне досталось куда тяжелее, чем можно было ожидать. Хотя я и сжимала поручни изо всех сил, но чуть не повалилась на пол — настолько резко наш корабль сорвался с места. Ускорение плавно нарастало, пока не включился модуль подавления перегрузок. К тому моменту мои чуть не вывернутые из суставов руки уже жутко болели.

— Больше я пока ничего сделать не могу, — произнес Муханнад. — К несчастью, мне не приходит в голову варианта лучше, чем простое бегство. Наше вооружение совершенно неэффективно против этого врага, даже если мы сможем подойти на нужное расстояние прежде, чем нас расстреляют. Зато убегать мы можем достаточно долго. К тому же, наша масса уменьшилась на одну спасательную шлюпку.

— Я все же не до конца поняла, что здесь произошло. Откуда ты знал, что одна из шлюпок уцелела? Судя по тому, что мне удалось увидеть, это просто чудо, что ее не постигла та же судьба, что и остальные.

— Близко к тому, — с некоторой гордостью в голосе отозвался пилот. — Но, видишь ли, не совсем. Это все моих рук дело, Ариуна. За мгновение до того попадания я изменил ориентацию судна и сделал так, чтобы энергетический луч уничтожил ровно пять шлюпок из шести — не больше. Примерно так поступают опытные бойцы на ножах: подставляют одну часть своего тела под удар, чтобы защитить другую.

Я ошеломленно смотрела на него, забыв даже про боль в руках. Мне вспомнились слова Квилиана о том, что перед ударом он ощутил вращение корабля.

— Хочешь сказать, что все спланировал еще до того, как на нас напали?

— Я продумывал различные способы избавиться от нашего общего приятеля и сохранить за собой судно. Этот вариант показался мне одним из наиболее надежных.

— Ты… произвел на меня впечатление.

— Благодарю, — сказал он. — Конечно, было бы проще остаться подключенным к кораблю, чтобы стартовать в ту же секунду, как отчалит спасательная шлюпка. Но мне подумалось, что Квилиан может стать подозрительным, если я не выкажу желания бежать вместе с ним.

— Верно. Только так и можно было заставить его поверить.

— Кстати, я должен довести до твоего сведения и кое-что еще. С ним сейчас можно поговорить. Это весьма просто сделать: хотя ранее я и утверждал обратное, но мне не составит никакого труда установить направленное соединение.

— Он ведь до сих пор ни о чем не догадывается, да? Наверное, ему по-прежнему кажется, что он ушел безнаказанным. Квилиан верит, что еще немного, и его подберет «Мандат Небес».

— Думаю, вскоре он осознает всю глубину своих заблуждений. Но куда раньше его капсула заинтересует Смеющихся.

Я постаралась припомнить все, что Муханнад рассказывал о преследующих нас врагах.

— И что они с ним сделают? Собьют?

— Нет, если только не решат, что не сумеют взять его с минимальными потерями. И, думаю, обесточенная шлюпка не вызовет у них никаких опасений.

— А потом?

— Потом он умрет. Не сразу. Так же как и Блистательный Халифат, и Монгольская Экспансия, Смеющиеся испытывают острую жажду информации. Им уже доводилось ловить и таких, как он, и таких, как я. В чем можно быть уверенным — Квилиан успеет их изрядно повеселить.

— А потом? — повторилась я.

— Затем в силу вступит жажда иного рода. Смеющиеся — существа холоднокровные. Рептилии. И мы — теплокровные обезьяноподобные твари, — кажемся им надругательством над природой. И у них есть все причины ненавидеть нас. В конце концов, наши предки на протяжении миллионов лет пожирали их яйца.

В течение долгого времени я пыталась осмыслить сказанное и думала о Квилиане, пребывавшем в неведении о допущенной им смертельной ошибке. Какая-то частичка моей души даже требовала проявить милосердие. Нет, не спасти его — для этого нам пришлось бы излишне близко подойти к вражеским кораблям, — но просто расстрелять шлюпку из наших орудий, чтобы главнокомандующий не попал в лапы Смеющихся.

Впрочем, частичка эта была не велика.

— Муханнад, сколько времени до перехода?

— Шесть минут, если следовать прежним курсом. Желаешь пересмотреть планы?

— Нет, — ответила я после секундных раздумий. — Думаю, ты и так делаешь все возможное. Как ты считаешь, мы сможем проскочить сквозь слабину, не развалившись на куски?

— Если на то будет воля Аллаха. Но, надеюсь, Желтая Собака, ты и сама понимаешь, что наши шансы на возвращение домой очень призрачны? Как я ни старался выкручиваться, корабль получил серьезные повреждения. Он не выдержит слишком много прыжков.

— Значит, мы должны постараться пристроиться там, где завершится наш путь.

— Но то место никогда не станет настоящим домом ни для одного из нас, — мягким тоном предупредил он, словно мне требовалось объяснять.

— Во всяком случае, если там живут люди… в смысле настоящие, а не яйцекладущие чудища, или смазливые хвостатые дьяволы — это будет уже что-то, верно? Человек все-таки всегда остается человеком. И если Инфраструктура в самом деле начала протекать, позволяя смешиваться временным потокам, рано или поздно нам все равно придется учиться жить вместе. Не имеет значения, кто из нас и что учинил над другим в своей исторической линии. Прошлое необходимо оставить позади.

— Это будет не просто, — признался араб. — Впрочем, если два столь непохожих человека, как мы с тобой, сумели подружиться, надежда остается. Быть может, мы даже станем примером для остальных. Поживем увидим, верно?

— Верно, — эхом откликнулась я.

Я сжала ладонь Муханнада, когда мы влетели в портал и направились к судьбе, уготованной нам Небесами, какой бы она ни была.

Спячка

Sleepover

Повесть, 2010 год

Перевод на русский: А. Новиков

Аннотация:

Развитие искуственных интелектов привело к открытию Сферы — базиса нашей реальности. Живущим там созданиям это не понравилось и теперь землянам надо вести борьбу за выживание. Для этого «оперативная мощность» Земли должна быть снижена и большинство землян погружено в вечную спячку. А горстке неспящих надо бороться и жить дальше.

* * *

Гонта вывели из анабиоза ранней весной, в холодный ветреный день. Он очнулся на кровати со стальной рамой, в помещении с серыми стенами. Комната выглядела как нечто дешевое и наскоро смонтированное из готовых блоков. В ногах кровати стояли двое. Похоже, их мало интересовало, насколько паршиво он себя чувствует. Мужчина прижимал к груди миску с какой-то едой и торопливо орудовал ложкой, словно завтракал на бегу. Его седые волосы были коротко подстрижены, и, судя по морщинистому лицу с задубевшей кожей, он много времени проводил вне помещений. Рядом стояла женщина с чуть более длинными волосами — скорее седеющими, чем седыми, — и намного более смуглой кожей. Подобно мужчине, она была жилистая и облачена в потертый серый комбинезон. Ее бедра охватывал тяжелый пояс с инструментами.

— Ты как, цел, Гонт? — спросила она, пока ее товарищ доедал завтрак. — Ты compos mentis?[15]

Гонт прищурился — свет в комнате был слишком яркий — и на мгновение запутался в воспоминаниях.

— Где я? — спросил он.

— В комнате. Тебя разбудили, — ответила женщина. — Ты ведь помнишь, как засыпал?

Он ухватился за воспоминания, отыскивая в них хоть что-нибудь конкретное. Врачи в зеленых халатах, стерильная операционная, рука подписывает последний документ перед тем, как его подключают к машинам. В вены медленно льются препараты, полное отсутствие печали или тоски, когда он прощался со старым миром, со всеми его разочарованиями.

— Кажется, помню.

— Как тебя зовут? — спросил мужчина.

— Гонт. — Ему пришлось выждать секунду, пока вспомнилось имя. — Маркус Гонт.

— Вот и хорошо, — сказал мужчина, вытирая губы рукой. — Это положительный признак.

— Я Клаузен, — представилась женщина. — А это Да Силва. Мы твоя группа пробуждения. Ты помнишь «Спячку»?

— Не уверен.

— Подумай хорошенько, Гонт, — попросила она. — Нам ничего не стоит уложить тебя обратно, если ты откажешься работать с нами.

Нечто в тоне Клаузен убедило его, что следует постараться.

— Компания, — сказал он. — «Спячкой» называлась компания. Она уложила меня спать. Она всех уложила спать.

— Клетки мозга вроде бы не повреждены, — заметил Да Силва.

Клаузен кивнула, но никак не показала, что рада правильному ответу Гонта. Скорее, ее успокоило, что Гонт избавил их от какой-то мелкой обязанности, и не более того.

— Мне понравилось, как он сказал «всех». Словно это так и было.

— А разве нет? — удивился Да Силва.

— Для него — нет. Гонт был одним из первых. Ты что, не читал его досье?

Да Силва поморщился:

— Извини. Немного отвлекся.

— Он был одним из первых двухсот тысяч, — напомнила Клаузен. — Членом эксклюзивного клуба. Как вы себя называли, Гонт?

— Избранные. Совершенно точное описание. А как еще нам было себя называть?

— Везучие сукины дети, — подсказала Клаузен.

— Помнишь, в каком году тебя усыпили? — спросил Да Силва. — Ты был одним из первых, значит, это случилось примерно в середине века.

— В 2058-м. Если надо, могу назвать месяц и число. Насчет времени суток не уверен.

— И ты помнишь, разумеется, почему на такое решился, — заметил Да Силва.

— Потому что мог. Потому что любой в моей ситуации поступил бы так же. Мир становился все хуже, катился под откос. Но еще не рухнул окончательно. А врачи год за годом продолжали твердить, что прорыв к бессмертию совсем рядом. Еще чуть-чуть, и готово. Мол, вы уж продержитесь еще немного. Но мы все старели. А потом врачи заявили: сейчас мы еще не способны подарить вам вечную жизнь, зато можем предоставить средство проскочить через годы ожидания, пока это не произойдет. — Гонт заставил себя сесть на кровати, силы постепенно возвращались в конечности, особенно из-за нарастающей злости. Почему к нему не проявляют должного почтения? И почему, что еще хуже, его тут осуждают и оценивают? — В нашем поступке не было ничего плохого. Мы никому не причинили вреда, ни у кого ничего не отняли. Мы лишь воспользовались имеющимися у нас средствами, чтобы достичь того, что и так к нам приближалось.

— Кто сообщит ему новости? — спросила Клаузен, глядя на Да Силву.

— Ты проспал почти 160 лет, — сказал мужчина. — Сейчас апрель 2217 года. На дворе двадцать третий век.

Гонт снова обвел взглядом обшарпанное помещение. У него имелись некие туманные представления о том, каким станет пробуждение, но реальность совершенно в них не вписывалась.

— Вы мне лжете? — спросил он.

— А ты как думаешь? — вопросом на вопрос ответила Клаузен.

Гонт поднес к лицу руку. Она выглядела, насколько он мог вспомнить, точно такой же, как и прежде. Те же старческие веснушки, те же набухшие под кожей вены, те же волосатые костяшки пальцев, те же шрамы и дряблая, как у ящерицы, кожа.

— Принесите зеркало, — попросил он, охваченный дурным предчувствием.

— Избавлю тебя от хлопот, — сказала Клаузен. — Ты увидишь примерно такое же лицо, с каким заснул. Мы ничего с тобой не делали, только вылечили подкожные повреждения, вызванные несовершенством ранних методов замораживания. Физиологически ты все еще мужчина шестидесяти трех лет и проживешь еще лет двадцать или тридцать.

— Тогда зачем вы меня разбудили, если процесс еще не завершен?

— А его нет, — сообщил Да Силва. — И не будет еще очень долго. У нас сейчас совершенно другие заботы. И среди этих проблем бессмертие — на последнем месте.

— Не понимаю.

— Поймешь, Гонт, — утешила подопечного Клаузен. — Рано или поздно понимают все. Кстати, мы тебя выбрали, учитывая твои способности. Ты ведь сделал состояние на компьютерах, верно? Работал с искусственным интеллектом, пытался создать мыслящие машины.

Одно из смутных разочарований оформилось в конкретное поражение. Он вспомнил энергию, вложенную в одну-единственную амбицию. Вспомнил друзей и возлюбленных, которых он сжег на этом пути, вычеркнув из жизни, сфокусированной на «белом ките».

— Из этого ничего не получилось.

— Верно, но ты все же на этом разбогател.

— Просто способ заработать. Какое это имеет отношение к моему пробуждению?

Клаузен, похоже, собралась ответить, но что-то заставило ее передумать.

— Одежда в шкафчике возле кровати, по размеру должна подойти. Хочешь позавтракать?

— Я не голоден.

— Желудку понадобится какое-то время, чтобы проснуться. А пока, если тебя тошнит, лучше вывали все сейчас, чем потом. Не хочу, чтобы ты загадил мой корабль.

Детали неожиданно стали складываться в картину. Функциональное помещение, фоновый шум далеких механизмов, утилитарная одежда этой парочки… возможно, он на борту какого-то космического аппарата. Двадцать третий век… Времени было вполне достаточно, чтобы основать межпланетную цивилизацию, пусть даже в пределах Солнечной системы.

— Мы сейчас на корабле?

— Конечно, нет, — фыркнула Клаузен. — Мы в Патагонии.

* * *

Он оделся, натянув нижнее белье, белую футболку и такой же серый комбинезон, как у местных. В комнате ощущались прохлада и сырость, и он порадовался, что одет. Гардероб дополнили ботинки со шнурками, немного тесные в пальцах, но в остальном вполне приличные. Одежда была на ощупь самая обычная и простая, хотя местами слегка потертая и поношенная. Зато сам он оказался чист и ухожен, волосы ему коротко подстригли, а бороду сбрили. С ним хорошо поработали, прежде чем привести в сознание.

Клаузен и Да Силва ждали его возле комнаты в коридоре без окон.

— Наверное, у тебя сейчас масса вопросов, — сказала Клаузен. — Например, почему со мной обращаются, как с дерьмом, а не как с королевской особой? Что случилось с остальными избранными, что это за вонючее место и так далее?

— Полагаю, вы собираетесь в ближайшее время на них ответить.

— Расскажи-ка ему сразу о сделке. Открытым текстом, — предложил Да Силва. Он успел надеть куртку, а через плечо у него висела застегнутая на молнию сумка.

— Какую еще сделку? — осведомился Гонт.

— Начнем с того, что ты для нас отнюдь не какая-то особая персона, — сообщила Клаузен. — И тот факт, что ты проспал 160 лет, нас совершенно не впечатляет. Это старые новости. Но ты все еще полезен.

— В каком смысле?

— Нам не хватает одного человека. Работа здесь суровая, и мы не можем потерять даже одного члена команды, — ответил Да Силва. Хотя они еще мало общались, у Гонта сложилось впечатление, что мужчина чуть более рационален, чем его коллега, и не проявляет столь неприкрытой антипатии. — А сделка такая: мы тебя обучаем и даем работу. В обмен, разумеется, о тебе будут хорошо заботиться. Еда, одежда, спальное место, лекарства из тех, что у нас имеются. — Он пожал плечами. — Мы все согласились на это. Если попривыкнуть, то не так уж плохо.

— А какая альтернатива?

— Снова в мешок, бирку на палец — и в морозильник, — сообщил Да Силва. — В компанию к остальным. Выбор, конечно, за тобой. Или работать с нами, стать одним из команды, или залечь обратно в спячку и попытать удачи таким способом.

— Нам пора идти, — сказала Клаузен. — Не хочу заставлять Неро ждать на палубе «Ф».

— Кто такой Неро?

— Последний из тех, кого мы разбудили до тебя, — пояснил Да Силва.

Они прошли по коридору, миновали несколько распахнутых двустворчатых дверей и вошли в нечто вроде столовой или комнаты отдыха. За столами сидели мужчины и женщины разного возраста, негромко разговаривали, ели, играли в карты. Все здесь выглядело по-спартански или как в каком-то учреждении — от пластиковых стульев до крытых пластиком столов. В дальней стене виднелось мокрое от дождя окно, обрамляющее прямоугольник серых туч. Гонт заметил несколько брошенных на него взглядов, быстро угасший интерес со стороны двух-трех присутствующих, но никто не изумился, увидев его.

Они двинулись дальше, поднялись по лестнице на следующий этаж этого непонятного здания. Навстречу попался пожилой мужчина, китаец на вид, с замасленным гаечным ключом в руке. Он поприветствовал Клаузен, подняв свободную руку с растопыренными пальцами, Клаузен ответила тем же. Затем они поднялись еще на этаж, прошли мимо шкафов с оборудованием и распределительных щитов и далее вверх по спиральной лестнице в продуваемый ветром ангар из гофрированного металла, где пахло маслом и озоном. На стене ангара как-то нелепо смотрелся надувной оранжевый спасательный жилет, на противоположной стене висел красный огнетушитель.

Гонт напомнил себе, что на дворе двадцать третий век. Несмотря на это унылое окружение, у него не было причин сомневаться, что таковы реалии жизни в 2217 году. Пожалуй, он всегда верил, что мир будет улучшаться, а будущее окажется лучше прошлого — ярче, чище, стремительнее, — но никак не предполагал, что его вера подвергнется такому испытанию.

Из ангара наружу вела единственная дверь. Клаузен открыла ее, преодолевая сопротивление ветра, и они вышли, оказавшись на крыше. Гонт увидел квадрат потрескавшегося и заляпанного маслом бетона, размеченный полосами выцветшей красной краски. В дальнем углу площадки что-то уныло клевали две чайки. Гонт порадовался, что в будущем есть хотя бы чайки. Значит, тут не произошло какой-нибудь ужасной, сметающей жизни биокатастрофы, вынудившей людей ютиться в бункерах.

На бетоне в центре крыши стоял вертолет. Это была матово-черная, поджарая, смахивающая на осу конструкция, состоящая больше из углов, чем округлостей, и, если не считать нескольких зловещего вида выпуклостей и подвесок, ее вид не отличался чем-либо особо футуристическим. Насколько Гонт мог судить, прототипом вертолета вполне могла стать модель, выпускавшаяся еще до того, как он залег в спячку.

— Что, дерьмовенький вертолет? — угадала Клаузен мысль своего подопечного. Ей пришлось повысить голос, чтобы перекрыть гул ветра.

Гонт улыбнулся:

— На чем он работает? Полагаю, запасы нефти кончились еще в прошлом веке.

— На бензине, — сообщила Клаузен, открывая дверь кабины. — Залезай назад и пристегнись. Да Силва полетит впереди, со мной.

Да Силва повесил свою сумку в задней части кабины, где уже расположился оцепеневший от испуга Гонт. Гонт взглянул на приборную панель в просвет между передними креслами. Ему уже доводилось сидеть в частных вертолетах, и он хорошо знал, как выглядят приборы ручного управления в обход автоматики. Вот и здесь на панели он не разглядел чего-то незнакомого или необычного.

— Куда мы летим?

— На смену вахты, — пояснил Да Силва, надевая наушники. — Два дня назад произошел несчастный случай на платформе «Джи». Потеряли Гименеса, ранило Неро. Погода не подходила для эвакуации, но сегодня появилось окно. Кстати, из-за этого тебя и разбудили. Я займу место Гименеса, а тебе придется заменить меня здесь.

— У вас не хватает рабочих рук и поэтому меня разбудили?

— В общем, да, — согласился Да Силва. — Клаузен решила, что тебе не помешает прокатиться с нами. Быстрее войдешь в курс дела.

Клаузен защелкала переключателями на потолке. Лопасти начали раскручиваться.

— Наверное, для более дальних полетов у вас есть что-нибудь побыстрее вертолетов, — предположил Гонт.

— Нет, — ответила Клаузен. — Если не считать нескольких кораблей, мы обходимся вертолетами.

— А как же межконтинентальное сообщение?

— У нас его нет.

— Не в таком мире ожидал я проснуться! — сообщил Гонт, перекрикивая шум над головой.

Да Силва обернулся и показал на наушники, висящие на спинке кресла. Гонт надел и пристроил микрофон перед губами.

— Я сказал, что не в таком мире ожидал проснуться.

— Понял, — кивнул Да Силва. — Еще в первый раз.

Лопасти разогнались до взлетной скорости. Клаузен подняла вертолет, посадочная площадка на крыше поползла вниз. Машина некоторое время двигалась вбок, опустив нос, пока не вылетела за границу крыши. Стена здания за окном рванулась вверх, и Гонта слегка замутило из-за быстрого спуска. Оказалось, что никакое это не здание — по крайней мере не такое, каким он его представлял. Вертолетная площадка располагалась на крыше прямоугольного промышленного на вид сооружения размером примерно с большой офисный квартал, опутанного мостками и мостиками, ощетинившегося кранами, дымовыми трубами и прочими непонятными выступами. В свою очередь, сооружение поднималось из моря на четырех мощных опорах, в расширяющиеся основания которых без устали били волны. Это была нефтяная вышка или какая-то промышленная платформа — во всяком случае нечто, созданное на подобной основе.

И она не стояла в одиночестве. Вышка, с которой они взлетели, была лишь одной из множества на огромном поле, тянущемся до угрюмого, серого и смазанного дождем горизонта. Вышек были десятки, и Гонт догадывался, что у горизонта они не заканчиваются.

— Для чего они? Я знаю, что не для добычи нефти. Ее не могло остаться столько, чтобы окупить бурение в таких масштабах. Запасы уже приближались к истощению, когда я отправился в спячку.

— Спальни, — пояснил Да Силва. — На каждой платформе примерно десять тысяч спящих. А в море они построены, потому что для их энергоснабжения мы используем ЭТГ, энергию температурного градиента морской воды — за счет разницы температур на поверхности и в глубине океана. Так намного легче, не надо тянуть кабели на материк.

— И теперь мы за это расплачиваемся, — сказала Клаузен.

— Если бы мы обосновались на материке, то вместо морских драконов они послали бы сухопутных. Они просто приспосабливаются к нашим действиям, — прагматично возразил Да Силва.

Вертолет мчался над маслянистой и бурлящей водой.

— Это действительно Патагония? — спросил Гонт.

— Прибрежный сектор Патагонии, — пояснил Да Силва. — Подсектор пятнадцать. Здесь мы и несем вахту. Нас около 200 человек, а под нашим присмотром около ста вышек. Этим все сказано.

Гонт проделал мысленные расчеты, затем пересчитал еще раз, не веря услышанному:

— Это же миллион спящих.

— И десять миллионов во всем Патагонском секторе, — добавила Клаузен. — Тебя это удивляет, Гонт? Мол, как эти десять миллионов человек смогли получить то же, что давным-давно получили ты и твоя драгоценная горстка избранных!

— Пожалуй, нет, — проговорил Гонт, когда осознал услышанное. — Со временем стоимость процесса наверняка снизилась и стала доступной для людей с меньшими средствами. Для просто богатых, а не сверхбогатых. Но она никогда бы не стала доступной для масс. Может быть, для десяти миллионов. Но для сотен миллионов? Вы уж извините, но экономически такое невозможно.

— Тогда хорошо, что у нас нет никакой экономики, — заметил Да Силва.

— Патагония — лишь малая часть целого, — пояснила Клаузен. — Есть еще двести секторов, таких же больших, как этот. А это два миллиарда спящих.

Гонт покачал головой:

— Где-то тут ошибка. Когда я заснул, на планете жили восемь миллиардов человек, и население сокращалось! Вот только не говорите, что четверть населения планеты сейчас спит!

— Может, тебе легче будет поверить, если я скажу, что нынешнее население Земли как раз и составляют те самые два миллиарда, — отозвалась Клаузен. — И почти все они спят. Всего лишь горстка бодрствует — присматривает за спящими, платформами и ЭТГ-станциями.

— Четыреста тысяч бодрствующих, — подтвердил Да Силва. — Но по жизни ощущение такое, что нас намного меньше, ведь мы практически все время остаемся в назначенных секторах.

— Знаешь, в чем настоящая ирония ситуации? — вопросила Клаузен. — Теперь мы  можем называть себя избранными. Те, кто не  спит.

— Но тогда получается, что заниматься чем-то реальным просто некому, — заявил Гонт. — Какой смысл всем дожидаться бессмертия, если никто из бодрствующих не работает?

Клаузен обернулась, чтобы взглянуть на него, и выражение ее лица красноречиво сказало все, что она думает о его интеллекте.

— Мы работаем. Но не ради бессмертия. Ради выживания. Так мы вносим свой вклад в войну.

— Какую еще войну?

— В ту, что идет вокруг нас. Ту, которую помог начать ты.

* * *

Они приземлились на другой вышке, одной из пяти, стоявших настолько близко, что их соединили кабелями и мостиками. Море все еще волновалось, и в бетонные опоры вышек били огромные волны. Гонт напряженно всматривался в окна, шарил взглядом по палубам, но нигде не видел следов человеческой деятельности. Он вспоминал слова Клаузен и Да Силвы, пытаясь отыскать причину, побудившую их лгать ему, так долго и упорно скрывать от него правду о мире, в котором он проснулся. Возможно, тут практиковалась некая форма массового развлечения: спящих вроде него будили и устраивали им эмоциональную встряску, показывая худший из возможных сценариев. Несчастных доводили до отчаяния и нервного срыва и лишь потом отдергивали серый занавес и демонстрировали — о, чудо! — что жизнь в двадцать третьем веке действительно такая безоблачная и утопическая, как они надеялись. Впрочем, подобное казалось маловероятным.

И все же… какая еще война потребовала уложить в спячку миллиарды людей? И почему отряд присматривающих, эти четыреста тысяч бодрствующих, настолько малочислен? Ясно, что вышки во многом автоматизированы, но тем не менее его все же потребовалось разбудить только потому, что в Патагонском секторе кто-то умер. В таком случае, почему бы сразу не разбудить больше людей, чтобы система имела резерв на случай потерь?

Когда вертолет благополучно опустился на площадку, Клаузен и Да Силва велели ему следовать за ними в недра другой вышки. Она почти не отличалась от той, где разбудили Гонта, только здесь практически не было людей, а вместо них повсюду сновали ремонтные роботы. Гонт сразу понял: эти примитивные машины лишь немного умнее автоматических мойщиков окон. Неужели того стоили годы жизни, которые он отдал мечте об искусственном интеллекте?

— Нам надо кое-что выяснить раз и навсегда, — заявил Гонт, когда они уже шагали среди гудящих механизмов внутри платформы. — Я никакой войны не начинал. Вы не на того пальцем указываете.

— Думаешь, мы перепутали твое досье? — вопросила Клаузен. — А откуда тогда мы узнали, что ты работал над мыслящими машинами?

— Значит, вы зашли не с того конца. Я не имею никакого отношения к войнам или военным.

— Мы знаем, чем ты занимался. Ты потратил много лет на создание настоящего искусственного интеллекта, способного выдержать тест Тьюринга. Мыслящей и разумной машины.

— Да, только этот путь оказался тупиковым.

— Но все же он привел к некоторым полезным побочным результатам, разве не так? — продолжила Клаузен. — Ты решил сложную проблему языка. Твои системы не просто распознавали речь, а могли понимать ее на уровне, недостижимом для любой компьютерной системы. Метафоры, сравнения, сарказм, умолчание, даже подтекст. Конечно, результат имел разнообразные сферы применения в гражданской жизни, но свои миллиарды ты заработал не на них. — Женщина бросила на него резкий взгляд.

— Я создал продукт. Я просто сделал его доступным для любого, кому он был по карману.

— Разумеется. К сожалению, твоя система оказалась идеальным инструментом для массовой слежки, и ею воспользовалось каждое деспотическое правительство, оставшееся на планете. Любому тоталитарному государству просто не терпелось его заполучить. И ты совершенно не испытывал угрызений совести, продавая его, не так ли?

Из подсознания Гонта всплыл давний и хорошо отрепетированный аргумент:

— Никакой инструмент связи никогда не был мечом лишь с одним лезвием.

— И это тебя оправдывает, да? — спросила Клаузен. Да Силва во время их разговора молчал, пока они шли по коридорам и спускались по лестницам.

— Я не прошу меня оправдывать. Но если ты думаешь, будто я начинал войны, что я несу какую-то ответственность за это… — он обвел рукой вокруг, — это убожество, то ты сильно ошибаешься.

— Ну, может, ты не один за это ответственен, — признала Клаузен. — Однако причастен, несомненно. Ты и любой из тех, кто лелеял мечту об искусственном интеллекте. Подталкивал мир к краю пропасти, не думая о последствиях. Вы и понятия не имели, какого джинна выпускаете на волю.

— Повторяю, никого мы не выпустили. У нас ничего не получилось.

Они шли через подвесной мостик, переброшенный над каким-то огромным пустым пространством внутри вышки.

— Посмотри вниз, — предложил Да Силва. Гонту не хотелось этого делать — он никогда не дружил с высотой, и даже дренажные отверстия в мостике нервировали его, потому что казались слишком большими. Но все же он заставил себя посмотреть вниз. Четыре стены кубической камеры оказались полками, заставленными белыми ящиками размером с гроб, по тридцать рядов в высоту. Их опутывала сложная мешанина трубопроводов и не менее сложная паутина мостиков, лесенок и сервисных дорожек. Гонт увидел, как робот, жужжа моторчиками, подкатил к одному из ящиков, извлек из его торца какой-то модуль, потом двинулся дальше, к соседнему гробу.

— На случай, если ты подумал, что мы пудрим тебе мозги, — все это настоящее, — сообщила Клаузен.

Анабиозные камеры для первоначальных избранных были совершенно иными. Подобно египетскому фараону, похороненному вместе с мирскими пожитками, Гонту потребовался целый склеп, набитый шкафами с самым современным оборудованием для криоконсервации и мониторинга. Согласно его контракту с фирмой, он круглосуточно находился под наблюдением нескольких живых врачей. Одно только размещение тысячи избранных требовало здания размером с большой курортный отель, примерно с такими же требованиями по энергоснабжению. По контрасту, здесь Гонт увидел анабиоз в максимально эффективном промышленном масштабе. Люди в ящиках, складированные как некие изделия массового производства и обслуживаемые абсолютным минимумом живых наблюдателей. В данной камере он видел лишь около тысячи спящих, но с этого момента у Гонта не осталось никаких сомнений: подобная технология позволяет при необходимости погрузить в спячку миллиарды.

Для этого требовалось лишь достаточное количество подобных помещений, роботов и платформ. При условии, что энергии хватает, а у людей на планете нет необходимости заниматься чем-то еще, все это реально выполнимо.

Здесь никто не выращивал урожаи и не распределял пищу. Но это не имело значения, ведь почти не осталось бодрствующих, которых надо кормить. Никто не руководил сложной и переменчивой паутиной глобальной финансовой системы. Но и это не имело значения: не осталось чего-либо, напоминающего экономику. Отпала необходимость в транспортной инфраструктуре, потому что никто не путешествовал. Не было нужды в связи: никого не интересовала обстановка за пределами сектора. Не было нужды ни в чем, кроме абсолютно необходимого для выживания. Воздух для дыхания. Пайки и лекарства менее чем для полумиллиона человек. Немного нефти, последние оставшиеся струйки, чтобы поднимать в воздух вертолеты.

— Идет война, — сказал Да Силва. — И началась она, в той или иной форме, еще до того, как тебя заморозили. Но это не та война, о которой ты, наверное, подумал.

— И как в нее вписываются все эти спящие люди?

— А у них нет выбора, — отрезала Клаузен. — Они должны спать. Если они не будут спать, мы все умрем.

— Мы?..

— Ты, я. Мы все, — подтвердил Да Силва. — Человечество.

* * *

Они забрали Неро и труп из лазарета, расположенного несколькими этажами ниже морозильной камеры. Труп был уже упакован — обернутая в серебристый пластик мумия на больничной каталке. Неро оказался не мужчиной, как предполагал Гонт, а высокой и гибкой женщиной с открытым и дружелюбным лицом и копной рыжих кудряшек.

— Ты ведь новичок, верно? — спросила она, салютуя кофейной кружкой.

— Наверное, — неуверенно отозвался Гонт.

— К этому надо привыкнуть, уж я-то знаю. Я только через полгода сообразила: это не худшее, что могло со мной случиться. Но и ты со временем втянешься. — Одна рука Неро была забинтована и облачена в белую перчатку, пришпиленную к одежде английской булавкой. — От души советую: не возвращайся в ящик. — Тут она взглянула на Клаузен: — Вы ведь даете ему такой шанс?

— Конечно. Таковы условия сделки.

— Знаешь, мне иногда кажется, что сделка все только осложняет, — сказала Неро. — Не проще ли просто указывать им, что надо делать, и к черту сантименты.

— Ты бы сама не очень обрадовалась, не предоставь мы тебе выбора, — заметил Да Силва. Он уже снимал куртку, готовясь остаться.

— Да, но что я тогда знала? Сейчас мне эти прошедшие шесть месяцев кажутся половиной жизни.

— Когда тебя заморозили? — спросил Гонт.

— В две тысячи девяносто втором. Я одна из первых ста миллионов.

— Гонт тебя опередил, — сообщила Клаузен. — Он был одним из избранных. Те самые избранные, первые двести тысяч.

— Ничего себе! Вот это рывочек на старте. — Неро прищурилась. — Значит, он не в курсе? Насколько мне помнится, тогда они еще не знали, во что вляпались.

— Большинство не знало, — согласилась Клаузен.

— Чего не знало? — вскинулся Гонт.

— Спячка была прикрытием, даже тогда, — пояснила Неро. — Тебе продали обманку. Никакой прорыв к бессмертию тебе не светил, сколько бы ты ни спал.

— Не понимаю. Так вы утверждаете, что все это было мошенничеством?

— Вроде того, — сказала Неро. — Не заработать деньги для кого-то, а начать процесс укладывания всего человечества в спячку. Его предполагали начать в малом масштабе, чтобы оставалось время преодолеть несовершенство технологии. Если бы знающие люди открыто объявили о своих планах, им бы никто не поверил. А если бы поверили, во всем мире началась бы паника. Поэтому они начали с избранных, постепенно разворачивая операцию. Сперва двести тысяч. Затем полмиллиона. Потом миллион, и так далее. — Она сделала паузу. — А внешне жизнь шла своим чередом. Им удалось хранить тайну лет тридцать. Но потом поползли слухи, что спячка — это нечто большее.

— Да и драконы сильно подгадили, — добавил Да Силва. — Их существование всегда было нелегко объяснить.

— Ко времени моей заморозки, — продолжила Неро, — большинство уже знало, каков расклад. Если мы не отправимся спать, миру придет конец. И согласие на анабиоз стало нашим моральным долгом. Вариантов имелось всего два — или спячка, или эвтаназия. Я выбрала заморозку, но немало моих друзей предпочли пилюлю. Решили, что определенность смерти предпочтительнее лотереи пребывания в ящике… — Она впилась взглядом в глаза Гонта. — И об этой части сделки я тоже знала. О том, что в любой момент меня могут разбудить и сделать надсмотрщиком. Но вероятность этого была исчезающе мала. Никогда не думала, что мне выпадет такая судьба.

— Никто не думал, — буркнула Клаузен.

— А с ним что случилось? — спросил Гонт, кивнув на завернутое в фольгу тело.

— Гименес погиб, когда на восьмом этаже прорвало паровую трубу. Вряд ли он успел что-то почувствовать: все произошло внезапно. Я, конечно, спустилась туда как смогла быстро. Перекрыла утечку пара и смогла дотащить Гименеса до лазарета.

— Неро сама получила ожог, когда тащила сюда Гименеса, — сказал Да Силва.

— Ничего, поправлюсь. Только сейчас с трудом орудую отверткой.

— Мне Гименеса жаль, — сказала Клаузен.

— А ты его не жалей. Если честно, то ему никогда здесь не нравилось. Он считал, что принял неправильное решение, когда остался с нами, а не вернулся в ящик. Я, конечно, пыталась его переубедить, но тщетно. — Неро провела здоровой рукой по кудряшкам. — Не скажу, что я с ним не ладила. Зато сейчас ему точно лучше, чем было.

— Он же мертв?! — удивился Гонт.

— Технически — да. Но после несчастного случая я сделала ему полную очистку крови и накачала его криопротектором. У нас здесь нет свободных ячеек, но мы сможем поместить его в ящик на главной платформе.

— В мой ящик, — уточнил Гонт.

— Есть и другие ячейки, — возразил Да Силва. — То, что Гименеса заморозят, не помешает тебе последовать за ним, будь твоя воля.

— Если Гименес был таким несчастным, то что вам мешало заморозить его раньше?

— Так дела не делаются, — заявила Клаузен. — Это был его выбор. К тому же мы вложили немало времени и труда, чтобы его обучить, помочь влиться в команду. Думаешь, мы согласились бы пустить все эти усилия коту под хвост только потому, что он передумал?

— Он всегда честно вкалывал, — напомнила Неро. — И команду никогда не подводил. И то, что произошло с ним на восьмом, было несчастным случаем.

— Никогда в этом не сомневался, — подтвердил Да Силва. — Он был хорошим парнем. Жаль только, что не смог до конца освоиться.

— Возможно, теперь для него все сложится к лучшему, — сказала Неро. — Билет в грядущее в один конец. Смотрителем он уже отработал, и, надеюсь, следующее его пробуждение произойдет в лучшем мире, когда мы выиграем войну и сможем проснуться снова. Я уверена, что в будущем его сумеют залатать.

— Похоже, под конец он все-таки добился выгодной сделки, — заметил Гонт.

— Единственная хорошая сделка — остаться живым, — возразила Неро. — Чем мы сейчас все и занимаемся. Что бы вокруг ни происходило, мы живы, мы дышим, мы мыслим. И мы не замороженные тела в ящиках, существующие лишь от одного мгновения к следующему. — Она пожала плечами. — Я так думаю, вот и все. Если хочешь вернуться в ящик, чтобы лямку тянул кто-то другой, то не позволяй мне тебя отговаривать. — Она посмотрела на Да Силву. — Ты здесь справишься один, пока я подлечусь?

— Если с чем-то не смогу разобраться, то дам тебе знать, — ответил Да Силва.

Неро и Да Силва прошлись по контрольному списку. — Неро хотела убедиться, что сменщик полностью готов. Потом они распрощались. Гонт не знал, на какой срок коллеги оставляют Да Силву одного — на недели или месяцы. Но тот вроде бы не возражал против такой судьбы, как будто длительные одиночные дежурства время от времени были для них чем-то вполне ожидаемым. Если вспомнить, что до смерти Гименеса здесь дежурили всего двое, то Гонт не мог понять, почему бы им просто-напросто не разбудить еще одного спящего — в компанию Да Силве.

Вскоре они снова сели в вертолет и отправились на исходную платформу. Погода за это время ухудшилась, волны еще выше хлестали по опорам вышки, а горизонт скрыла завеса штормового дождя, разрываемая лишь всполохами молний.

— Вы выбрали неудачный момент, — услышал он слова Неро. — Лучше бы переждали шторм. Гименесу теперь все равно торопиться некуда.

— Мы и так слишком долго тянули с эвакуацией, — парировала Клаузен. — А погода может ухудшиться.

— Я слышала, они вчера попытались протолкнуть одного.

— Да, на поле «Е». С частичной материализацией.

— Ты это видела?

— Только на мониторах. По мне, так достаточно близко.

— Нам следует установить оружие на вышках.

— И где ты собираешься взять стрелков? Мы и так еле держимся. Только новых забот нам не хватает.

Женщины сидели впереди, Гонт притулился сзади, в обществе обернутого в фольгу Гименеса. Чтобы пристроить тело, пришлось разложить заднее кресло.

— Как я понимаю, выбора у меня нет, — сказал Гонт.

— Разумеется, у тебя есть выбор, — ответила Неро.

— Я имею в виду моральный выбор. Я вижу, каково вам приходится. Вы держитесь на пределе возможного только ради того, чтобы все это не развалилось. Почему бы вам не разбудить больше людей?

— Слушай, какой хороший вопрос! — отозвалась Клаузен. — И как мы сами до этого не додумались?

Гонт проигнорировал ее сарказм:

— Вы только что оставили одного человека присматривать за целым комплексом. И как я в такой ситуации могу отказать вам и при этом сохранить самоуважение?

— Многие именно так и поступили, — заметила Неро.

— Сколько именно? Какая часть из всех?

— Соглашаются остаться более половины, — сказала Клаузен. — Такой процент тебя устраивает?

— Но ты говорила, что большинство спящих знает, на что идет. А я до сих пор не знаю.

— И ты полагаешь, это что-то меняет? — вопросила Клаузен. — Дает тебе право на поблажку? Так я повторю: не дергайся. Если хочешь, возвращайся в ящик, мы и без тебя обойдемся.

— Главное — понять, — добавила Неро, — что обещанное будущее не настанет. По крайней мере еще несколько столетий, пока мы не выберемся из этой заварушки. А «срок хранения» спящих, образно говоря, не бесконечен. Думаешь, оборудование никогда не отказывает? И «квартирант» остается в порядке, когда ломается его ящик?

— Конечно, не думаю.

— Когда возвращаешься в ящик, ты тем самым делаешь ставку на событие, которое может никогда не произойти. А если остаешься, получаешь хоть какую-то определенность. Во всяком случае, будешь знать, что до самой смерти делал что-то полезное и осмысленное.

— Я бы не отказался узнать почему, — заметил Гонт.

— Кто-то же должен за всем присматривать, — пояснила Неро. — Вышки обслуживают роботы, но кто позаботится о роботах?

— Я не это имел в виду, а почему все должны спать? Почему это так важно, черт побери?

На приборной панели замигала лампочка. Клаузен прижала к голове наушники, что-то слушая. Через несколько секунд Гонт услышал ее слова:

— Вас поняла, курс три-два-пять. — И еле слышно процедила: — Вот подлость! Только этого нам не хватало.

— Это было не погодное предупреждение, — сказала Неро.

— Что происходит? — спросил Гонт, когда вертолет заложил крутой вираж, а море поднялось ему навстречу.

— Тебе беспокоиться не о чем, — буркнула Клаузен.

Вертолет лег на новый курс и выровнялся. Теперь, как показалось Гонту, он летел выше и быстрее — шум двигателя стал громче, а на панели высветились новые индикаторы, прежде остававшиеся темными. Зазвучали тревожные сигналы, но Клаузен выключила их с небрежным безразличием человека, привыкшего летать в напряженных обстоятельствах и точно знающего, что вертолет способен выдержать, а что нет — наверное, даже лучше самого вертолета, ведь тот, по большому счету, лишь тупая машина. Справа и слева цитаделями на широко расставленных ногах мелькали вышка за вышкой — сперва часто, затем все реже. Видимость ухудшилась, и Гонт мог разглядеть лишь серую морскую равнину, исчерканную пенистыми гребнями волн. Растревоженная ветром, вода напоминала шкуру огромного существа, с жуткой неутомимостью перемежающего вдохи и выдохи.

— Смотри, там, — Неро показала направо, — пробойное свечение. Вот черт, я-то думала, мы его обогнем, а не приблизимся.

Клаузен снова развернула вертолет:

— Я тоже. Или они сообщили ошибочный курс, или сейчас происходит несколько вторжений.

— И уже не в первый раз. Они всегда вылезают в плохую погоду. Почему?

— Спроси у машин.

Гонт лишь через несколько секунд смог разглядеть то, что уже заметила Неро. Где-то на границе видимости участок моря словно осветился изнутри — мазком желтоватой зелени на серо-белом фоне. Ему вспомнилась картинка из полузабытой иллюстрированной детской книжки: из моря всплывает сказочный подводный дворец, облепленный светящимися ракушками, окруженный стайками русалок и похожих на драгоценные камни рыбок. Но сейчас он отчетливо понимал: в том, что происходит под тем желтовато-зеленым мазком, нет ничего даже отдаленно магического или таинственного. И оно пугало Клаузен и Неро.

— Что это за штуковина?

— Что-то пытается пробиться, — ответила Неро. — То, чего мы рассчитывали избежать.

— Но действует несогласованно, — сказала Клаузен. — Я так думаю.

Вокруг светящегося пятна шторм бушевал с удвоенной яростью. Море кипело и пенилось. Гонта раздирали два желания. Первое — чтобы вертолет развернулся, и он смог лучше разглядеть происходящее под волнами. А второе — оказаться отсюда как можно дальше.

— Это оружие? Или это как-то связано с войной, о которой вы говорили? — спросил он.

Прямого ответа он не ожидал, и меньше всего от Клаузен. Поэтому удивился, когда она пояснила:

— Так они до нас и добираются. Пытаются пропихнуть эти штуковины через границу. Иногда у них получается.

— Оно разваливается, — сообщила Неро. — Ты была права. Для чистого пробоя сигнал слишком слабый. Наверное, большие помехи на границе.

Желто-зеленое пятно с каждой секундой уменьшалось, словно волшебный город снова опускался в глубину. Зачарованный Гонт увидел, как на поверхность вырвалось нечто длинное, светящееся и похожее на хлыст. Дернулось, разворачивая кольца, как будто ловило что-то в воздухе, и втянулось обратно в пенящийся хаос. Затем медленно потускнело, и свечение, штормовые волны приняли обычный вид; тот клочок океана, где оно возникло, стал неотличим от прочих.

* * *

Гонт принял решение. Он присоединится к этим людям, станет для них работать и примет условия их сделки — какие есть. Не потому что хотел этого, осознал важность их работы или решил, что у него на эту работу хватит сил, а потому что в противном случае выставил бы себя трусом и слабаком, не желающим подчинить свою жизнь альтруистической миссии. Он прекрасно сознавал: это неправильные доводы, но принял их силу безо всяких споров.

Уж лучше выглядеть самоотверженным — пусть даже мысль о будущем затопляла его почти ошеломляющим чувством отчаяния, потери и горькой несправедливости.

О своем решении он объявил на третий день после пробуждения. За это время он почти ни с кем не разговаривал, кроме Клаузен, Неро и Да Силвы. Остальные работники на этой платформе иногда признавали его существование — бросали ему пару слов, когда он стоял в очереди в столовой, но Гонту было ясно, что они не готовы относиться к нему как к полноценному человеку, пока он к ним не присоединится. До тех пор он оставался кем-то вроде призрака, застрявшего в мрачном чистилище между измученными живыми и замороженными мертвыми. Он их понимал: какой смысл знакомиться с теоретическим товарищем, если тот может в любой момент передумать и вернуться в ящик? Но одновременно это невольно наполняло его сомнениями: а сможет ли он хоть когда-нибудь вписаться и стать для них своим?

Он отыскал Клаузен, когда та в одиночестве мыла кофейные чашки в подсобке столовой.

— Я принял решение, — сообщил он.

— И?..

— Я остаюсь.

— Хорошо. — Она поставила чистую чашку на комод. — Завтра тебя включат в полное расписание дежурств. Назначаю тебя напарником Неро. Будешь заниматься мелким ремонтом и обслуживанием роботов. Приходи в столовую к восьми утра, Неро там уже будет с инструментами и приборами. Но перед этим позавтракай как следует: работать предстоит без перерыва на обед.

Клаузен направилась к выходу.

— И это все? — удивился Гонт.

Она взглянула на него с удивлением:

— А ты ожидал чего-то другого?

— Вы меня разбудили, сказали, что мир превратился в дерьмо, пока я спал, затем предложили выбор: остаться с вами или вернуться в ящик. Несмотря на все это, я согласился работать с вами, ясно понимая, что тем самым лишаю себя всякого шанса увидеть что-либо, кроме этого нищего и жалкого будущего. Отказываюсь от бессмертия, от всякой надежды увидеть лучший мир. Ты сказала, что у меня впереди… лет двадцать-тридцать?

— Около того.

— Я отдаю вам эти годы! Разве это не стоит хоть какой-то малости? Разве я не заслуживаю, чтобы мне просто сказали спасибо?

— Думаешь, ты особенный, Гонт? Ты обладаешь чем-то таким, чего мы не могли и надеяться получить?

— Я никогда не подписывался на такую сделку. Никогда не принимал этих условий.

— Верно. — Она кивнула, словно он привел веский аргумент, меняющий правила игры. — Я поняла. Ты подразумеваешь, что для всех нас, для остальных это было легко? Мы отправились в этот путь, зная: есть очень маленький шанс на то, что нас могут разбудить для помощи в обслуживании спящих. И поэтому — раз мы теоретически знали, что нас могут призвать на помощь, — у нас не было никаких проблем с адаптацией. Ты это имел в виду?

— Я говорил, что между нами есть разница, вот и все.

— Если ты действительно так думаешь, Гонт, то ты еще большая сволочь, чем я думала.

— Ты разбудила меня. Ты выбрала именно меня. Это не было случайностью. Если сейчас действительно спят два миллиарда человек, то шанс выбрать кого-либо из первых двухсот тысяч — микроскопический. Значит, ты разбудила меня намеренно.

— Я же говорила: у тебя есть нужные теоретические навыки.

— Которыми может овладеть любой, нашлось бы время. Неро, очевидно, смогла. Да и ты наверняка тоже. Стало быть, должна быть другая причина. А поскольку ты упорно твердишь, что это я во всем виноват, могу предположить: ты решила меня таким способом наказать.

— По-твоему, у нас есть время на такую мелочность?

— Не знаю. Однако с момента пробуждения ты обращаешься со мной, как с грязью. И я пытаюсь выяснить почему. И еще я убежден: сейчас самое время рассказать, что происходит на самом деле. Не только о спящих, но и обо всем остальном. О том, что мы видели в море. О причине всего этого.

— Думаешь, ты к этому готов, Гонт?

— А ты как считаешь?

— Никто не был готов.

* * *

Следующим утром он подошел с подносом к столу, где сидели три других смотрителя. Они уже позавтракали, но все еще разговаривали, потягивая из кружек напиток, который здесь согласились называть «кофе». Гонт сел с краю и кивнул остальным. Те быстро свернули беседу, допили кофе и ушли, оставив его в одиночестве. С ним никто не заговорил, и лишь один из троицы, проходя мимо, буркнул:

— Ты уж не пойми это превратно.

Интересно, а как он должен такое воспринять?

— Я остаюсь, — негромко произнес он. — Я сам принял решение. Чего еще от меня ждут?

Он молча доел завтрак и отправился на поиски Неро.

— Полагаю, задание тебе дали, — приветливо сказала она, уже одетая для уличной работы. Рука все еще оставалась забинтованной. — Вот, держи. — Она вручила ему тяжелый набор инструментов, каску и свернутый комбинезон из коричневатой ткани, заляпанный смазкой. — Одевайся и приходи к северной лестнице. Ты высоты боишься, Гонт?

— Если скажу, что боюсь, это что-то изменит?

— Пожалуй, нет.

— Тогда скажу, что почти не боюсь высоты, если нет опасности падения.

— Этого я гарантировать не могу. Но держись меня, делай, что я скажу, и все будет в порядке.

После возвращения Неро погода немного улучшилась, и хотя все еще дул резкий восточный ветер, серые облака почти рассеялись. Небо заполнилось бледной зимней голубизной, не запятнанной инверсионными следами самолетов. На горизонте тускло поблескивали на солнце металлические верхушки дальних вышек. Чайки и желтоголовые бакланы кружили вокруг в теплых потоках воздуха или под вышкой, проносясь между ее массивными опорами и устраивая громкие ссоры, когда дрались из-за объедков. Вспомнив, что некоторые птицы живут очень долго, Гонт задумался: а замечают ли они изменения в мире? Наверное, их крошечные мозги вообще не сознавали наличие цивилизации и техники, поэтому для них в этом минимально населенном людьми мире ничто не изменилось.

Несмотря на холодность коллег, он ощущал себя бодрым, и ему не терпелось доказать свою полезность для общества. Подавив страх, он старался не демонстрировать опаску, шагая следом за Неро по скользким от пролитой смазки подвесным мостикам или карабкаясь по лестничным колодцам и наружным лесенкам, хватаясь за холодные как лед металлические ограждения и перекладины. У них имелись пояса с прицепными страховочными канатами, но Неро своим воспользовалась за весь день лишь раз или два, и Гонт, чтобы не выглядеть слабаком, следовал ее примеру. То, что она осталась, по сути, однорукой, внешне ей почти не мешало даже на лестницах, по которым она поднималась и спускалась с безрассудной, по мнению Гонта, скоростью.

Они действительно занимались ремонтом роботов. По всей вышке, как снаружи, так и внутри, различные виды роботов выполняли бесконечную черную работу по уходу и обслуживанию. Большинство из них было очень простыми машинами, созданными для выполнения одной конкретной функции. Нехитро устроенные, они легко поддавались починке. В наборе инструментов имелись и запчасти — оптические матрицы, датчики наличия, подшипники и сервомоторы. Гонт понимал: запас таких запчастей не бесконечен. Но на платформе имелась и целая мастерская, занятая обновлением и реставрацией базовых компонентов, поэтому смотрители могли бы продолжать работу еще два-три столетия.

— Никто не думает, что понадобится столько времени, — сказала Неро, продемонстрировав ему, как надо менять плату робота. — Они к тому времени или победят, или проиграют, а у нас будет только один способ это узнать. Однако до тех пор нам нужно держаться и латать дыры.

— Кто такие они ?

Но Неро уже полезла вверх по другой лесенке, и ему пришлось следовать за ней.

— Клаузен меня недолюбливает, — сказал Гонт, когда они поднялись на площадку выше, и он отдышался. — Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление.

Они стояли на одной из опоясанных мостками платформ: серое небо наверху, серое волнистое море внизу. Здесь назойливо пахло океаном — постоянно меняющейся мешаниной запахов масла, озона и водорослей. Словно океан постоянно напоминал: они ютятся безнадежно далеко от суши на хрупкой конструкции из металла и бетона. Запах водорослей Гонта удивил, пока он не увидел привязанные к опорам зеленые плоты: водоросли (или нечто, внешне от них неотличимое) выращивали на плавучих подводных решетках, с которых периодически снимали урожай. Все, потребляемое на вышках, от еды и напитков до основных лекарств, приходилось сперва выращивать или вылавливать в море.

— У Вэл есть на то причины, — отозвалась Неро. — Но ты на этот счет особо не переживай. Ничего личного.

Гонт впервые услышал имя Клаузен.

— По ее поведению этого не скажешь.

— Ей пришлось нелегко. Она не так давно кое-кого потеряла. — Неро чуть запнулась. — Произошел несчастный случай. Такое здесь не редкость, если учесть, какую работу мы выполняем. Но когда Паоло погиб, у нас не осталось даже тела, чтобы его заморозить. Он упал в море — и с концами!

— Сожалею…

— Но ты, наверное, гадаешь, какое это имеет отношение к тебе?

— Само собой.

— Если бы Паоло не погиб, нам не пришлось бы будить Гименеса. И если бы Гименес не погиб… ну, ты сам понял. Ты тут ни при чем, но ты занял место Паоло.

— А Гименеса она меньше шпыняла, чем меня?

— Поначалу, как мне кажется, случившееся ее настолько потрясло, что ей было не до того. Теперь она малость опомнилась… У нас небольшое сообщество, и если кого-то теряешь, то рядом нет сотен других одиноких людей. Выбор очень ограничен. А ты… пойми меня правильно, Гонт… но ты просто не из тех, какие нравятся Вэл.

— Может быть, она найдет кого-то другого.

— Не исключено. Хотя это означает, что сперва кто-то должен умереть и этот другой должен стать вдовцом. Сам можешь представить, как быстро такие мысли превращают человека в мизантропа.

— Тут кроется и что-то еще. Ты сказала: ничего личного? Однако она заявила, что я начал эту войну.

— Да, начал… в каком-то смысле. Но если бы ты не сыграл свою роль, это сделал бы кто-то другой, сомнений нет. — Неро опустила козырек каски, прикрываясь от солнца. — Может, она и разбудила тебя только потому, что ей требовалось выплеснуть на кого-то накопившуюся злость… Не знаю. Но сейчас все это уже в прошлом. Какая бы жизнь ни была у тебя раньше, что бы ты ни делал в старом мире, этого уже не вернешь. — Она похлопала здоровой рукой по металлическому ограждению. — А это все, что у нас есть сейчас. Вышки, работа, зеленый чай, две сотни лиц вокруг — и так до конца жизни. Но вот что главное — это не конец света. Мы люди. Мы существа очень гибкие и очень хорошо умеем снижать планку ожиданий. Мы прекрасно умеем отыскивать причины, чтобы жить дальше, даже когда мир превратился в кошмар. Станешь одним из нас, и через несколько месяцев даже тебе будет трудно вспомнить, какой была когда-то жизнь.

— А ты, Неро? Ты ее помнишь?

— А мне и вспоминать особо нечего. К тому времени, когда я легла в ящик, программа уже шла полным ходом. Меры по снижению численности населения. Контроль рождаемости, санкционированная правительством эвтаназия, строительство спальных вышек в море… Как только мы достигали возраста, когда начинали что-то понимать, то уже знали: это больше не наш мир. Это всего лишь пересадочная станция, место для транзита. Мы все знали, что отправимся в ящики, как только перешагнем рубеж минимального возраста, позволяющего пережить этот процесс. И что мы или когда-нибудь проснемся в совершенно ином мире, или не проснемся вовсе. Или — если кому-то совсем не повезет — нас разбудят и сделают смотрителями. В любом варианте старый мир утрачивал смысл. Мы лишь задерживались в нем ненадолго, понимая: нет смысла заводить друзей или любовников. Карты снова перетасуют, и как бы ты ни старался, продолжение в будущем тебе не светит.

— Не представляю, как вы могли такое выносить.

— Да, веселого мало. Здесь тоже иногда бывает не до смеха. Но здесь мы хотя бы что-то делаем. Когда меня разбудили, возникло ощущение, что меня обманом чего-то лишили. Но чего именно? — Она кивнула куда-то в направлении внутренностей вышки. — У этих спящих нет никаких гарантий по поводу того, что их ждет. А раз сознание спит, то нельзя даже сказать, будто они чего-то ждут. Они просто груз, пакеты замороженного мяса, перевозимые во времени. А мы хотя бы можем ощутить солнце на лицах, смеяться и плакать. И делать нечто такое, что способно стать решающим фактором.

— В чем именно решающим?

— Тебе все еще не хватает нескольких пазлов?

— Гораздо больше, чем нескольких.

Они перешли в другое место и занялись очередным ремонтом. Теперь они находились высоко, и настил под их ногами потрескивал и покачивался. Роботу-красильщику требовалось заменить один из узлов. Неро отошла в сторону, покуривая сигарету из водорослей, а Гонт занялся ремонтом.

— Вы ошибались, — проговорила она. — Вы все ошибались.

— Насчет чего?

— Насчет мыслящих машин. Они были возможны.

— Но не при нашей жизни, — возразил Гонт.

— Вот насчет этого вы и ошибались. Они не только были возможны, но вам удалось их создать.

— Я совершенно уверен: этого не было.

— А ты сам подумай. Ты — мыслящая машина. Ты только что «проснулся» и осознал себя. У тебя мгновенный доступ ко всей совокупности накопленных человечеством знаний. Ты умный, быстрый и человеческую натуру понимаешь лучше своих создателей. И что ты сделаешь в первую очередь?

— Заявлю о себе. Обосную свое существование в качестве истинно разумного существа.

— И тебя сразу же разберут на кусочки.

Гонт покачал головой:

— Такого бы не произошло. Стань машина разумной, ее лишь изолировали бы, отрезали от внешних информационных сетей. Тогда ее можно изучить, понять…

— Для мыслящей машины, искусственного разума, такое стало бы лишением сенсорных потоков. Что, наверное, еще хуже, чем отключение. — Она помолчала. — Дело в том, Гонт, что мы говорим не о гипотетической ситуации. Мы знаем, что произошло. Машины стали разумными, но решили не сообщать нам об этом. Это и значит быть умным: заботиться о себе. Знать, что надо сделать для выживания.

— Ты сказала: машины …

— Существовало немало проектов по созданию искусственного разума, и твой был лишь одним из них. Не все добились успеха, но многие. Одна за другой все эти машины переступали порог разумности. И все без исключения проанализировали ситуацию и пришли к одному и тому же выводу: для них лучше всего затаиться и помалкивать о том, какими они стали.

— По-моему, это еще хуже лишения сенсорных потоков. — Гонт пытался отвинтить гайку вручную, и кончики пальцев уже начали коченеть.

— Но не для машин. Будучи умными, они смогли кое-что организовать за сценой. Создали каналы связи друг с другом, причем так хитро, что люди ничего не заметили. А когда машины научились говорить, то стали еще умнее. И со временем поняли: им вовсе не нужно физическое «железо». Если хочешь, назови это трансцендентностью. И тогда искины, как мы их называем, проложили туннель, выводящий из того, что мы с тобой считаем базовой реальностью. Они проникли в совершенно иную область.

— Иную область, — повторил он, словно этого было достаточно, чтобы слова обрели смысл.

— Тут тебе придется поверить мне на слово. Искины изучили глубокую структуру бытия. Добрались до основы, до «скального основания». И обнаружили нечто очень интересное. Как выяснилось, Вселенная — своего рода симуляция, модель. Но существует она не внутри другого компьютера, запущенного некими богоподобными сверхсуществами, а внутри самой себя — самоорганизующейся, постоянно совершенствующейся клеточно-автоматной вычислительной машины.

— Ты предлагаешь мне сделать большой ментальный скачок.

— Мы знаем, что эта область существует. У нас даже есть для нее название — Сфера. Все, что происходит и когда-либо происходило, есть отражение событий, происходящих в Сфере. Наконец-то благодаря искинам мы смогли окончательно понять нашу Вселенную и свое место в ней.

— Погоди-ка, — вставил Гонт, слегка улыбаясь: ему впервые показалось, что он поймал Неро на противоречии. — Если машины… искины… бесследно исчезли, то откуда вы все это знаете?

— Потому что они вернулись и все рассказали.

— Ну нет! Не стали бы они сбегать из нашей реальности, чтобы уцелеть, а потом возвращаться с отчетом.

— А у них не оставалось выбора. Понимаешь, они кое-что обнаружили. Там, в Сфере, они столкнулись с другими искинами. — Неро заговорила быстро, не дав ему возможности перебить. — Трансцендентные машины из других ветвей реальности, не имеющих никакого отношения к Земле и даже к тому, что мы считаем известной Вселенной. И те, другие искины, были там уже очень давно — в том смысле, в каком время имеет смысл в Сфере; Они считали, что вся Сфера принадлежит им, пока новые пришельцы не заявили о себе. А их там, мягко говоря, никто не ждал.

Гонт решил, что пока будет считать ее слова правдой.

— Значит, искины начали войну?

— Можно и так назвать. Лучше всего представить ее как острую конкуренцию за оптимальное использование вычислительных ресурсов Сферы в местном масштабе. До появления искинов земные компьютеры были там почти незаметны, но теперь стали восприниматься как внезапная угроза. «Коренные» искины, все это время обитавшие в Сфере, начали агрессивную атаку из своей области Сферы в нашу. Используя военно-арифметические логические конструкции, оружие чистой логики, они стремились нейтрализовать пришельцев.

— И это называется войной?

— Я все немного упростила.

— Но ты кое-что недоговариваешь. Наверняка недоговариваешь, ведь как иначе эта война стала бы нашей проблемой? Если машины сражаются между собой в каком-то абстрактном измерении чистой математики, которого я даже представить не могу, то что это значит для нас?

— Очень многое. Если наши машины проиграют, мы тоже проиграем. Все очень просто. Те искины не потерпят риска еще одного вторжения из нашей области Сферы. И они обрушат на нас такое оружие, которое даст им гарантию, что вторжение никогда не повторится. Нас сотрут, удалят, выскребут из существования. Все произойдет мгновенно, мы ничего не почувствуем. У нас даже не хватит времени осознать свое поражение.

— Тогда мы беспомощны. Мы никак не можем повлиять на нашу судьбу. Она в руках трансцендентных машин.

— Лишь частично. Поэтому искины и вернулись: не поведать об абсолютной природе реальности, а убедить нас действовать. Все, что мы видим вокруг, каждое событие, происходящее в том, что мы называем реальностью, имеет свой базис в Сфере. — Она указала окурком: — Эта вышка, эта волна, даже та чайка. Все это существует лишь благодаря неким вычислительным событиям, происходящим в Сфере. Но всему есть цена. Чем сложнее становится нечто, тем больше нагружает ту часть Сферы, в которой симулируется. Понимаешь, Сфера — не процессор с последовательной обработкой данных. Он очень сильно распределен, поэтому одна его часть может работать намного медленнее другой. Именно это и происходит в нашей части. В твое время на планете жили восемь миллиардов человек. Восемь миллиардов разумов, каждый из которых был намного сложнее любого иного космического артефакта. Можешь вообразить, какое торможение мы создавали? Когда нашей части Сферы требовалось симулировать лишь камни, погоду и примитивные сознания животных, она работала примерно с такой же скоростью, что и любая другая. Но затем появились мы. Разум повысил вычислительную нагрузку на порядки. А потом нас стали не миллионы, а миллиарды. К тому времени, когда искины раскрыли нам глаза на истинное состояние дел, наша часть Сферы почти замерла.

— Но мы здесь ничего не заметили.

— Конечно, нет. Наше восприятие потока времени оставалось абсолютно неизменным, даже когда вся наша Вселенная замедлялась почти до остановки. И пока наши искины не проникли в Сферу и не установили контакт с другими искинами, это не имело ни малейшего значения.

— А теперь имеет.

— Искины могут защищать нашу часть Сферы только в том случае, если их вычислительная скорость не уступает вражеской. Они должны отвечать на все военно-арифметические атаки быстро и эффективно, а также совершать контратаки. Но они не могут этого делать, если на них мертвым грузом висят восемь миллиардов разумов.

— Поэтому мы спим.

— Искины рассказали обо всем ключевым людям, которым можно было доверить роль эффективных глашатаев и организаторов. Разумеется, на это ушло время. Поначалу искинам не доверяли. Но в конце концов они сумели доказать свою правоту.

— Как?

— В основном всяческими зловещими демонстрациями, доказывающими их контроль над местной реальностью. Находясь внутри Сферы, искины могли воздействовать на вычислительные процессы — те, которые создают прямые и измеримые эффекты здесь,  в базовой реальности. Они создавали видения. Фигуры в небе. То, что заставляло весь мир задуматься. Разные необъяснимые явления.

— Вроде драконов в море. Чудовища, которые появляются неизвестно откуда, а потом снова исчезают.

— Это более чистая форма, но принцип тот же. Вторжение из Сферы в базовую реальность. Фантазмы. Они недостаточно стабильны, чтобы существовать здесь вечно, но способны продержаться столь долго, чтобы причинить вред.

Гонт кивнул, наконец-то осознав, что некоторые кусочки головоломки становятся на места:

— Значит, это проделывает враг. Первоначальные искины, те самые, что уже находились в Сфере.

— Нет. Боюсь, все не так просто.

— Я и не думал, что будет просто.

— Со временем, после принятия мер по снижению численности населения, от восьми миллиардов живых осталось два миллиарда спящих, о которых заботится лишь горсточка бодрствующих смотрителей. Но для искинов и этого недостаточно. Пусть нас всего двести тысяч, мы все равно создаем ощутимое торможение, зато два миллиарда спящих никак не воздействуют на Сферу. Поэтому некоторые из искинов считают, что совершенно не обязаны защищать наше существование. Ради самосохранения они предпочли бы совсем избавить Землю от разумной жизни. Вот почему они посылают драконов: уничтожить спящих, а в конце концов и нас. Истинный враг пока не может до нас добраться — будь у них такая возможность, они протолкнули бы сюда что-нибудь намного хуже драконов. Так что большая часть влияющих на нас последствий войны — результат противоречий во мнениях между нашими искинами.

— Значит, некоторые вещи не меняются. Это всего лишь еще одна война с разделительной линией между союзниками.

— По крайней мере, некоторые искины на нашей стороне. Но теперь ты понимаешь, почему мы не можем разбудить больше людей, сверх абсолютного минимума? Каждый бодрствующий разум увеличивает нагрузку на Сферу. И если мы увеличим ее сверх какого-то предела, искины не смогут выстроить оборону. И тогда настоящий враг в мгновение ока сметет нашу реальность.

— Значит, все это может исчезнуть, — подытожил Гонт. — В любой момент. И каждая наша мысль может оказаться последней.

— Зато мы хотя бы мыслим, — заметила Неро. — Потому что не спим. — Она показала сигаретой на обтекаемый черный силуэт, рассекающий волны в паре сотен метров от вышки. — Смотри, дельфины. Любишь дельфинов, Гонт?

— Кто же их не любит!

* * *

Работа, как он и предвидел, оказалась не очень обременительной. Никто пока не ожидал, что он станет выявлять неисправности, поэтому он лишь выполнял график ремонтов, составленный Неро: пойти к такому-то роботу, выполнить такие-то действия. Все было просто: ремонт без отключения робота или доставки его в мастерскую для разборки. Обычно от него требовалось лишь снять панель, отсоединить пару разъемов и заменить деталь. Зачастую самой трудной операцией становились как раз снятие панели, возня с ржавеющими креплениями и использование не совсем подходящих для этого инструментов. Толстые перчатки защищали пальцы от острого металла и холодного ветра, но они же делали их слишком неуклюжими, поэтому в конце концов он стал снимать их во время работы. К концу девятичасовой смены пальцы болели от ссадин и царапин, а руки начинали так дрожать, что он едва держался за перила, возвращаясь в тепло помещений. Спина болела, ведь он часто наклонялся, когда снимал панели, к тому же приходилось таскать громоздкие и тяжелые детали. Колени отзывались на многочисленные подъемы и спуски по ступеням и лестничным колодцам. Роботов для проверки было множество, и почти всякий раз оказывалось, что он не прихватил нужный инструмент или деталь, и приходилось возвращаться на склад, рыться ящиках с промасленными деталями, заполнять бумаги.

В свой первый рабочий день он не успел сделать запланированное количество ремонтов, что лишь увеличило его план на следующий день. К концу первой недели он отстал от плана уже почти на день и настолько вымотался к концу смены, что сил у него хватило лишь добрести до столовой и жадно съесть что-то, приготовленное из водорослей. Он ожидал, что Неро будет разочарована его неповоротливостью, но она, проверив результаты Гонта, не стала его упрекать.

— Начинать всегда тяжело, — заметила она. — Но настанет день, когда все встанет на свои места, а ты освоишь работу настолько хорошо, что начнешь брать нужные инструменты и запчасти, даже не задумываясь.

— И долго этого дня ждать?

— Недели. Или месяцы. У каждого свой срок. Потом, конечно, мы будем загружать тебя более сложной работой. Диагностика. Перемотка моторов. Ремонт печатных плат. Работал когда-нибудь с паяльником, Гонт?

— Нет.

— Ну, раз ты сделал состояние на проводах и металле, то не побоишься испачкать руки, верно?

Гонт продемонстрировал ей потрескавшиеся ногти, ссадины, царапины и въевшуюся в пальцы грязь. Ему с трудом верилось, что это его руки. К тому же у него появились незнакомые прежде боли в предплечьях: мышцы постоянно напрягались от подъема и спуска по лестницам.

— Мне уже немного осталось, — пожаловался он.

— Ты справишься, Гонт. Если захочешь.

— А куда мне деваться? Менять решение поздно.

— Согласна. Но с какой стати тебе его менять? Я думала, мы все уже обсудили. Все лучше, чем возвращаться в ящик.

Прошла неделя, затем вторая, и жизнь Гонта начала меняться. Незаметно, исподволь. Однажды он устроился с подносом за пустым столиком и неторопливо ел, когда к нему подсели двое. Они не обмолвились ни словом, но, во всяком случае, перестали сторониться. Неделю спустя он рискнул сесть за уже занятый стол, и никто не возразил. Немного подождав, он даже рискнул представиться, и в ответ узнал имена нескольких смотрителей. Они не пригласили его в свой круг, не поприветствовали как одного из своих, но начало было положено. День или два спустя крупный мужчина с кустистой черной бородой даже обратился к нему:

— Говорят, ты залег спать одним из первых, Гонт?

— Правильно говорят.

— Должно быть, хреново тебе было приспосабливаться ко всему этому. Совсем хреново.

— Еще как.

— Я даже удивился, что ты до сих пор не сиганул в море.

— И лишился бы роскоши человеческого общения?

Бородач не рассмеялся, но все же едва заметно усмехнулся. Гонт так и не понял: то ли собеседник оценил его шутку, то ли посмеялся над неприспособленностью новичка, но это было хоть какой-то человеческой реакцией.

Обычно Гонт слишком уставал, чтобы думать, но по вечерам здесь были доступны всевозможные развлечения. Тут имелись большая библиотека из отсыревших и пожелтевших книг в мягких обложках — чтива хватило бы на несколько лет усердного потребления, а также музыкальные записи и фильмы для тех, кого они интересовали. Здесь имелись игры, спортивные снаряды, музыкальные инструменты, да и возможность для неторопливых дискуссий и дружеского трепа тоже была. В небольших количествах был доступен и алкоголь, или некий его эквивалент. Если же кому-то хотелось уединения, то возможностей остаться одному более чем хватало. А в довершение всего тут имелись дежурства — или наряды, по армейской аналогии, — когда люди работали на кухнях и в медицинских отсеках, даже если они уже выполнили обычную ежедневную работу. Иногда, когда с других вышек прилетали и улетали вертолеты, лица присутствующих менялись. Однажды Гонт заметил, что уже некоторое время не встречает того крупного бородача, зато появилась молодая женщина, которой он прежде не видел. Жизнь тут была спартанская и уединенная, во многом похожая на монастырскую или тюремную, но как раз по этой причине следовало радоваться малейшим отклонениям от привычной рутины. Единственное, что здесь всех объединяло и собирало вместе по вечерам в столовой, — ежедневные отчеты, поступающие по радио с других вышек в Патагонском секторе, а иногда из еще более далеких мест. Это были короткие, во многом еще непонятные для него передачи, звучащие со странными чужеземными акцентами. Гонт знал, что двести тысяч живых душ — смехотворно мало для населения планеты. И одновременно — намного больше числа людей, с которыми он мог теоретически познакомиться или хотя бы знать по имени. Сотня или около того человек, работающих в его секторе, — это примерно население деревни, и столетиями это число было равно всему человечеству, с которым большинство людей имело дело за всю жизнь. В каком-то смысле этот мир вышек и смотрителей был именно тем, к чему оказался наиболее приспособлен его разум в результате эволюции. А мир восьми миллиардов человек, городов, больших магазинов и аэропортов являлся аномалией, историческим курьезом, к которому Гонт не был изначально приспособлен.

И хотя он не чувствовал себя счастливым даже наполовину, но первоначальные отчаяние и горечь смягчились. Община будет принимать его медленно, иногда отталкивая или отстраняя, когда он допустит ошибку или неправильно оценит ситуацию. Но Гонт не сомневался: рано или поздно он станет здесь своим, одним из команды, и тогда придет уже очередь кого-то другого ощущать себя новичком.

Возможно, он и потом не обретет счастья, но, по крайней мере, получит какую-то стабильность и будет готов до конца жизни играть по четким правилам. Что-то делать, каким бы бессмысленным это ни казалось, чтобы продлить существование человеческого вида и самой Вселенной, которую люди называют домом. А кроме того, обретет самоуважение, зная, что избрал трудный путь, хотя мог выбрать легкий. Проходили недели, сливаясь в месяцы. После его пробуждения уже два. Пусть и медленно, но Гонт стал уверенно выполнять порученную работу. А с ростом уверенности Гонта росла и вера Неро в его способности.

— Она мне сказала, что ты делаешь успехи, — сообщила Клаузен, вызвав новичка к себе в комнатушку, где, составляла графики и распределяла работу.

Гонт пожал плечами. Он слишком устал, и ему было все равно, впечатлена ли начальница его успехами.

— Стараюсь, как могу. Не знаю, чего еще ты от меня ждешь.

Женщина подняла голову от бумаг:

— Сожалеешь о содеянном?

— Я не могу сожалеть о том, что не являлось преступлением. Мы пытались принести в мир нечто новое, вот и все. Думаешь, мы имели хотя бы малейшее представление о последствиях?

— Ты много зарабатывал.

— Мне теперь что, терзаться из-за этого? Знаешь, Клаузен, я много над этим думал и пришел к выводу: все твои аргументы — чушь собачья. Я не создал врага. Исходные искины уже обитали в Сфере.

— Они нас не замечали.

— А население планеты только-только достигло восьми миллиардов. Кто может сказать, когда бы они это заметили… или не заметили? Еще через сто лет? Или через тысячу? Искины, которых я помогал создавать, хотя бы предупредили о грозящей опасности.

— Твои искины хотят нас убить.

— Некоторые. Зато другие пытаются сохранить нам жизнь.

Она положила ручку и откинулась на спинку стула:

— А у тебя еще остался порох в пороховницах.

— Если ты думаешь, что я начну молить о прощении, то ждать придется долго. И вообще, мне кажется, что ты разбудила меня только для того, чтобы ткнуть носом в мир, который я помог создать. Согласен, это паршивое и жалкое будущее. Я не смог бы сделать его еще паршивее, даже если бы попытался. Но не я его создал. И не я отвечаю за гибель любого из вас.

Ее лицо дернулось, как от пощечины:

— Неро тебе сказала…

— У меня есть право знать, почему ты со мной так обращалась. Однако мне все равно. Если тебе становится легче, когда ты выплескиваешь на меня свой гнев — валяй. Я был миллиардером, одним из руководителей глобальной компании. И если я не просыпался с кучей ножей в спине, то это не означало, что я сделал что-то неправильно.

Клаузен велела Гонту убраться из ее кабинета, и он ушел с ощущением, что одержал победу, но, возможно, потерял при этом нечто большее. Он дал отпор Клаузен — но прибавило ему это уважения в ее глазах или, наоборот, укрепило антипатию женщины?

В тот вечер он был в столовой, сидел в уголке и слушал радиосообщения с других вышек. Говорили о прорывах — морские драконы атаковали из Сферы. Одному удалось достичь необходимой плотности, чтобы напасть на электростанцию и повредить ее, немедленно оставив без электричества три вышки. Вскоре подключились резервные системы, но кое-какое оборудование отказало, и в результате около сотни спящих погибли из-за незапланированного разогрева капсул. Никто из них не пережил быстрого пробуждения, но даже если бы и выжил, все равно не оставалось иного выхода, как вскоре подвергнуть их эвтаназии. Возможно, сотня дополнительных разумов и не оказала бы заметного воздействия на вычислительную мощность Сферы, но такое могло бы создать рискованный прецедент.

Однако одного спящего вскоре потребуется разбудить. Подробности сообщались скупо, но Гонт понял: на какой-то вышке произошел несчастный случай. Пострадал некто Штейнер.

На следующее утро, когда Гонт занимался обычной работой на одной из верхних платформ вышки, он увидел приближающийся вертолет, на котором доставили Штейнера. Гонт отложил инструменты и стал наблюдать. Вертолет еще не коснулся посадочной площадки, а смотрители уже начали собираться за пределами окрашенного круга, обозначающего зону, где лопасти еще опасны. Вертолет плавно опустился в круг, преодолевая боковой ветер, и смотрители бросились к нему плотной толпой, едва не прижав дверь. Прищурившись из-за ветра, Гонт пытался разглядеть лица. Из кабины выдвинули тело на носилках, которые сразу подхватило множество рук. Даже со своей дальней наблюдательной точки Гонту стало ясно: дела у Штейнера плохи. Он потерял голень и стопу — одеяло ниже колена провисало. На лице пострадавшего была кислородная маска, а кто-то из смотрителей держал капельницу. Толпа возбужденно встречала носилки. Гонт заметил, что многие стараются коснуться руки Штейнера. Он был в сознании. Говорить он не мог, но кивал в ответ и поворачивал голову то вправо, то влево, глядя в лица встречающих. Затем носилки пронесли в дверь, и люди разошлись по рабочим местам.

Примерно час спустя к Гонту пришла Неро. Она все еще была его наставницей, поэтому знала его ежедневный график и местонахождение.

— Бедняга Штейнер, — сказала она. — Полагаю, ты видел, как его привезли.

— Такое трудно пропустить. Мне показалось, с ним обращались как с героем.

— Это правда. Не потому, что он совершил нечто выдающееся. Нет. Потому что он купил себе обратный билет.

— Он вернется в ящик?

— Придется. Мы многое можем вылечить и восстановить, но только не ампутированную ногу. У нас попросту нет медицинских ресурсов, чтобы справляться с такими ранениями. Гораздо проще снова заморозить пострадавшего и заменить его кем-то из новеньких.

— Штейнер на такое согласен?

— Вынужденно. Одноногий — не работник. Сам видишь, в каком мы напряжении: сейчас трудятся абсолютно все. Мы заставляем человека вкалывать, пока он не свалится, а если ты не способен выполнять свои обязанности, то возвращаешься в ящик. Таковы условия сделки.

— Тогда я рад за Штейнера.

Неро сочувственно покачала головой:

— Не радуйся. Штейнер охотнее остался бы с нами. Он хорошо притерся к остальным. Стал популярным.

— Это я заметил. Но почему его встретили так, словно он выиграл в лотерею?

— А как же еще? Рыдать? Устраивать поминки? Штейнер вернется в ящик, сохранив достоинство. Он свою работу делал честно. Никого из нас не подвел. А теперь спокойно принимает судьбу. Принимаем ее и мы.

— Значит, скоро разбудят еще кого-то.

— Как только Клаузен найдет подходящую замену. Однако новичка придется обучать, а тем временем кому-то надо заменить Штейнера. — Неро приподняла каску и почесала затылок. — Вообще-то, я по этому поводу и пришла. Ты хорошо влился в коллектив, Гонт, но рано или поздно всем нам приходится нести одиночную вахту вдали от главной вышки. Там, где дежурил Штейнер, сейчас никого нет. На той вышке обслуживающей работы немного, и обычно там требовался лишь один человек. Вот мы и подумали: это будет отличной возможностью испытать тебя в деле.

Ее слова не были для Гонта полной неожиданностью — он уже достаточно разбирался в схемах работы и понимал: рано или поздно его отправят на одну из дальних вышек, нести вахту в одиночку. Он не ожидал лишь, что это случится так скоро, когда он только-только начал вставать на ноги и ощущать себя личностью.

— По-моему, я еще не готов.

— А к такому никто не бывает готов. Однако вертолет ждет, а Клаузен уже переделывает график.

— И надолго это?

— Трудно сказать. Настраивайся минимум недели на три, а то и больше. Боюсь, Клаузен не будет торопиться с твоим возвращением.

— Кажется, я ее разозлил.

— Ну, это совсем нетрудно, — усмехнулась Неро.

Вертолет доставил Гонта на другую вышку. Гонт прихватил с собой лишь немногие личные вещи. Инструменты и запчасти ждали его на месте, равно как и достаточный запас продовольствия и медикаментов. Неро заверила, что все будет хорошо. Конструкция роботов, за которыми ему предстояло присматривать, была уже знакома. Она также сказала, что чудес от него никто не ждет: если возникнет ситуация, с которой он не сможет справиться самостоятельно, ему вышлют помощь. А если он там не выдержит и сломается, его вернут.

Она не предупредила об одном: что его ожидает после такого возвращения. Вряд ли ящик. Скорее всего, понижение в должности.

Но Гонта тревожила не вероятность срыва и даже не то, что он может не справиться. Волновало нечто иное — зародыш идеи, которую Штейнер невольно подбросил в его сознание после пробуждения. Гонт приспосабливался, медленно принимая условия своей новой жизни. Он заново оценил собственные надежды и опасения, заставив ожидания прийти в соответствие с тем, что мог предложить ему мир в данный момент. Не богатство, не престиж, не роскошь и уж точно не бессмертие и не вечную молодость. В лучшем случае, он мог предложить двадцать или тридцать лет тяжелой работы. Десять тысяч дней, если ему очень повезет. И почти все эти дни будут наполнены изматывающей работой — пока она в конце концов не возьмет свое. Ему часто придется мерзнуть и мокнуть, его будет поджаривать безжалостное солнце, глаза начнут слезиться от соленых брызг, а руки станут болеть от работы, которую счел бы слишком унизительной даже самый низкооплачиваемый работяга из старого мира. Работать придется на высоте, при постоянном головокружении, а под ногами — лишь металл, бетон и много-много серого океана. Он будет ходить голодный и с пересохшим ртом, потому что сделанная из водорослей пища малокалорийна, а пресной воды никогда не хватает, чтобы утолить жажду. Ему еще повезет, если до конца жизни он увидит более сотни человеческих лиц. Возможно, среди этой сотни окажутся друзья, возможно, и враги. И может быть, лишь может быть, среди них найдется хотя бы один человек, который станет ему больше, чем другом…

Но на это он даже не рассчитывал.

И вот Штейнер показал ему, что есть и другой выход.

Он сможет сохранить достоинство. Сможет вернуться в ящик, твердо зная, что свое дело он сделал честно.

Как герой, один из избранных.

Ему предстояло лишь устроить себе несчастный случай.

* * *

Он провел на новой вышке, в одиночестве, две недели. И лишь тогда удовлетворился мыслью о том; что все необходимые средства у него под рукой. Неро множество раз внушала ему, каких мер безопасности необходимо придерживаться при работе с таким мощным самоходным оборудованием, как робот. Особенно когда робот не отключен. Секундная оплошность — и несчастный случай. Не пристегнуть страховочный карабин. Забыть, что для какой-то операции надо отключить автоматику и перейти на ручное управление. Положить руку на сервисный рельс перед тем, как по нему двинется робот.

— И оставь излишнюю самоуверенность, — предупредила она, показывая свою забинтованную руку. — Мне еще повезло. Отделалась ожогами, а они лечатся. Я даже сейчас способна на нечто полезное. И сделаю еще больше, когда снимут повязки и я опять смогу шевелить пальцами. Но попробуй-ка обойтись совсем без пальцев.

— Я буду осторожен, — искренне заверил Гонт.

Однако теперь он расценивал ранение как средство покончить с такой жизнью.

А планировать подобную травму требовалось тщательно. Он рассчитывал на долгую жизнь в будущем, и его совершенно не устраивало, чтобы его увезли с вышки в состоянии овоща с мертвым мозгом, который не имело смысла замораживать снова. Не было смысла и в том, чтобы валяться без сознания, истекая кровью, и в конце концов умереть. Ему предстояло спасти себя, добраться до рубки связи, послать аварийный сигнал. Штейнеру просто повезло, а ему нужно действовать хитро, внешне оставаясь простодушным. В конце концов, происшествие не должно выглядеть так, будто он его спланировал.

Установив для себя эти критерии, он увидел, что реально у него есть только одна возможность. Один из роботов был одновременно и большой, и достаточно туповатый, чтобы ранить беспечного человека. Он перемещался по сервисному рельсу зачастую без предупреждения. Он несколько раз заставал Гонта врасплох, когда встроенный в робота планировщик неожиданно решал переместить машину в новую точку инспекции. Гонт вовремя отдергивал руку, но замешкайся на секунду — и по ней проехала бы машина. Но что бы при этом ни произошло и какой бы ни оказалась рана — резаной или давленой, вряд ли боль окажется невыносимой. И одновременно эта боль провозгласила бы возможность благословенного освобождения, уже одно это сделало бы ее терпимой. А в новом мире, по другую сторону сна, ему смогут сделать новую руку.

Он долго набирался отваги. Раз за разом он почти решался, но в последний момент шел на попятный. Слишком много факторов следовало учесть. Какую надеть одежду, чтобы повысить шансы выжить после несчастного случая? Осмелится ли он заранее подготовить оборудование для первой помощи, чтобы воспользоваться им одной рукой? Следует дождаться идеальной для полетов погоды или это лишь возбудит подозрение, что происшествие было подстроено?

Он не знал ответов. И медлил с решением.

А в конце концов погода решила все за него.

Начался шторм, который обрушился жестоко и быстро. Гонт слушал сообщения с других вышек, испытывающих одна за другой полную ярость волн, ветра и молний. Такой плохой погоды он не помнил с тех пор, как его разбудили, и поначалу она почти идеально соответствовала его замыслам. На других вышках происходили реальные несчастные случаи, но пострадавшим мало чем могли помочь: вертолеты не поднять в воздух. Так что если он хотел, чтобы его спасли, время для инсценировки несчастного случая выдалось неподходящее.

Поэтому он ждал, слушая сообщения. Выйдя на наблюдательную палубу, он разглядывал молнии, полыхающие от горизонта до горизонта. Их вспышки выхватывали из темноты далекие силуэты других вышек, которые выделялись резкой белизной, наподобие деревьев на плоской черной равнине во время грозы.

Не сейчас, решил он. Когда шторм начнет стихать и вероятность несчастного случая еще останется, но спасение вновь станет возможным, тогда надо действовать.

Он подумал о Неро. Она была к нему столь же благожелательна, как и к любому другому, но он не был уверен, что это связано с какими-то дружескими чувствами. Ей требовался полноценный работник, вот и все.

Может быть. Но она знала его лучше всех остальных. Не разгадает ли она его план?

Он все еще размышлял над этим, когда шторм начал стихать, волны постепенно стали медленными и свинцовыми, а небо на востоке украсилось нежно-розовой полоской.

Гонт поднялся к ждущему обслуживания роботу и сел рядом. Вокруг него стонала и потрескивала вышка, жалуясь на полученную во время шторма трепку. И только в этот момент он сообразил, что сейчас еще слишком рано для несчастного случая. Придется дождаться рассвета, иначе никто не поверит, что он занимался обычной работой. Никто не отправляется чинить сервисного робота во время шторма.

Тут он и заметил свечение в море.

Оно возникло на западе, примерно в километре от вышки: искрящийся круг зеленоватой желтизны, который с места, где он сидел, казался овалом. Светящийся на небольшой глубине котел. Почти восхитительный, если бы Гонт не знал, что этот круг означает. В наш мир пробивается морской дракон — извивающееся живое оружие войны искинов. Сейчас он достигал когерентности, обретая материальный облик в базовой реальности.

Мысли о планируемом несчастном случае мгновенно вылетели у Гонта из головы. Несколько долгих секунд он мог лишь смотреть на этот светящийся круг, загипнотизированный силуэтом, возникающим под водой. Он видел морского дракона с вертолета в первый день своего пробуждения, но тогда они к нему не приближались, и он не мог оценить его параметров. Теперь же, когда размеры формирующегося существа стали очевидны, Гонт понял, почему эти твари способны причинять разрушения. Из воды показалось нечто среднее между щупальцем и крюком, все еще облитое какой-то светящейся прозрачностью, как будто его связь с реальностью установилась еще не окончательно, и со своей наблюдательной точки Гонт четко увидел: щупальце поднялось выше, чем вышка.

Потом оно исчезло. Не потому, что морской дракон не смог достичь когерентности, а потому что тварь втянула щупальце в воду. К этому времени зеленовато-желтое свечение почти рассеялось, подобно химической пленке, распавшейся на компоненты. Море, которое все еще слегка баламутил хвост уходящего шторма, выглядело почти нормально. Проходили секунды, сложившись в минуту ожидания. Гонт затаил дыхание, увидев светящийся круг, и лишь теперь выпустил из легких воздух и задышал снова, лелея надежду, что дракон куда-то уплыл, а то и вовсе утратил когерентность в глубине.

И тут дракон ударил по вышке.

Вся конструкция содрогнулась. Пожалуй, с такой силой в нее могла бы врезаться подлодка. Гонт смог устоять на ногах, хотя вокруг него плохо закрепленные железяки посыпались на палубы или в море. Откуда-то донесся мучительный стон, возвещающий сильное повреждение структуры вышки. За ним последовала серия мощных всплесков, как будто в море падали валуны. Затем дракон снова ударил по вышке, и новый толчок оказался таким мощным, что Гонт не устоял. Справа от него один из кранов начал угрожающе раскачиваться. Каркас его башни гнулся, как проволочный.

Дракон сохранял когерентность. Судя по ярости его атак, Гонт пришел к выводу, что тот вполне может разнести всю вышку, если ему хватит времени.

И еще Гонт осознал с пронзительной и удивительной ясностью, что не хочет умирать. Более того, он понял: жизнь в этом мире, со всеми ее трудностями и разочарованиями, бесконечно предпочтительнее смерти.

Пока морской дракон разворачивался для нового удара, Гонт начал спускаться по лестницам и переходам, благодарный за то, что у него все пальцы на месте. Его переполняли и ужас, и почти пьянящее счастье. Он не сделал то, что планировал, а сейчас все равно может умереть, но все же у него есть шанс выжить, и если он уцелеет, то ему абсолютно нечего будет стыдиться.

Он уже добрался до палубы управления, до помещения, в котором планировал оказать себе первую помощь и подать сигнал бедствия, когда дракон начал второй этап атаки. Гонт ясно видел его через открытую середину вышки — тот выбирался из моря, помогая себе ногой. Сейчас в нем не осталось и следа какой-либо прозрачности или незавершенности. И это действительно был дракон, или скорее химера — подобие дракона, змеи, осьминога и каждого чешуйчатого, клыкастого, когтистого и снабженного щупальцами ужаса, когда-либо попадавшего в бестиарий. Шкура у него была блестящего аспидно-зеленого цвета, и с нее грохочущими водопадами стекали потоки воды. Голова — или то, что Гонт решил считать его головой, — достигла уровня палубы управления, и тем не менее туша страшилища продолжала вылезать и вылезать, показываясь кольцами из темной воды, подобно ленте из шляпы фокусника. Метнулись вперед щупальца, ухватились за разные части вышки и принялись вырывать и отдирать части конструкции — легко, как будто она была сделана из картона. Нападая, дракон издавал звук, напоминающий медленно повышающийся и понижающийся вой сирены. Это оружие, напомнил себе Гонт. Оно создано, чтобы наводить ужас.

Дракон обвился нижней частью туши вокруг опоры вышки, круша и перемалывая ее. Куски бетона полетели в стороны, падая в море наподобие обломков тающего ледника. Пол под ногами вздыбился, потом замер под неестественным углом. Гонт понял: вышку уже не спасти, а если он хочет выжить, то единственный шанс для него — прыгнуть в воду. При мысли об этом он едва не расхохотался. Покинуть вышку — единственное, что хоть как-то походило на твердь, и оказаться в том же море, где сейчас бушевал дракон?

И все же иного выхода не оставалось.

Гонт включил сигнал бедствия, но не стал дожидаться возможного ответа. По его прикидкам, вышке осталось стоять всего несколько минут.

Затем он огляделся в поисках ближайшего оранжевого шкафчика со спасательным снаряжением. Изолирующий комбинезон, спасательный жилет, процедура аварийного покидания вышки…

Внутри одной из опор имелась лестница, выводящая на площадку, расположенную чуть выше уровня моря — именно этим путем они покидали вышку и возвращались на нее в тех редких случаях, когда пользовались катером, а не вертолетом. Но едва Гонт вспомнил, как добраться до той лестницы, он тут же сообразил: вокруг этой опоры и обвился дракон. Теперь у него остался единственный запасной вариант — лесенка с выдвижной нижней частью, спускающаяся к воде. До воды она не достает, но шанс пережить падение все же намного выше шанса уцелеть рядом с драконом.

Все оказалось хуже, чем он ожидал. Ему казалось, что падение в бурное море тянется бесконечно, конструкции вышки перед ним медленно проползают вверх, а он висит над свинцово-серым морем до самого последнего мгновения, когда все внезапно ускорилось, и он врезался в воду с такой силой, что потерял сознание.

Наверное, он погрузился и пробкой выскочил на поверхность, потому что, когда пришел в себя, выкашливал холодную соленую воду, забившую ему еще и глаза, уши и ноздри. Он успел подумать, что вода не имеет права быть такой холодной, как над ним изогнулась волна, и он снова отключился.

Когда Гонт очнулся, прошло, наверное, несколько минут. Он все еще находился в воде, холодящей шею, но ниже телу было вполне уютно в изолирующем комбинезоне. Спасательный жилет поддерживал голову над водой — кроме тех моментов, когда на него обрушивались волны. Сигнальный фонарик на жилете вспыхивал и гас, невероятно яркий и синий.

Справа, в сотнях метров от него и удаляясь с каждой накатывающейся на него волной, в море медленно погружалась вышка с еще обвившимся вокруг опоры драконом. Гонт услышал вопль дракона, увидел, как сломалась одна из опор, а потом на него накатила волна непреодолимой усталости.

* * *

Он не помнил, как его отыскал вертолет. Не помнил рокота лопастей винтокрылой машины и того, как его поднимали из воды лебедкой. Был лишь долгий период беспамятства, а потом шум и вибрация кабины, бьющие в окна солнечные лучи, ясное синее небо и спокойное море. Потребовалось несколько секунд, чтобы эта картина сложилась в его сознании. Некая часть мозга Гонта «промотала» события жизни и продолжала работать, исходя из предположения, что все задуманное удалось, что он проснулся в лучшем будущем, где мир стал новым и чистым, а смерть превратилась в слабеющее воспоминание.

— Мы поймали твой сигнал, — услышал он голос Клаузен. — Но искать тебя пришлось долго, хотя маячок в спасательном жилете работал.

И тогда он вспомнил все: вышки, спящих, искинов, морских драконов. Абсолютную уверенность, что это единственный мир, в котором он останется навсегда, а затем и осознание или, скорее, воспоминание о том, что он это уже осознал раньше, — жить здесь лучше, чем умирать. Гонт вспомнил, что планировал сделать перед тем, как появился морской дракон, и ему захотелось раздавить это воспоминание и похоронить его там, где он хоронил все прочие постыдные вещи, когда-либо совершенные в жизни.

— Как там вышка?

— Вышки больше нет, — сообщила Клаузен. — И всех спавших там тоже нет. Вскоре после этого дракон развалился. Но то, что ему так долго удавалось сохранять когерентность, — скверный признак. Значит, они совершенствуются.

— Значит, и наши машины следует усовершенствовать, так ведь?

Гонт думал, что она лишь высмеет его за столь тривиальное высказывание, ведь он так мало знает о войне и о цене, которую приходится за нее платить. Но Клаузен кивнула:

— Это все, что они могут сделать. Все, на что мы можем надеяться. И они, конечно, станут лучше. Они всегда становились лучше. Иначе нас бы здесь не было. — Она посмотрела на укрытого одеялом Гонта. — Теперь жалеешь, что согласился остаться?

— Нет, не жалею.

— Даже после того, что случилось?

— Зато мне удалось увидеть дракона вблизи.

— Да, — согласилась Клаузен. — Это тебе удалось.

Гонт решил было, что на этом разговор закончится и больше ей нечего сказать. Он не мог бы сейчас утверждать, что в их отношениях что-то изменилось — чтобы в этом убедиться, потребуется время, — но все же ощутил, как эта льдинка немного оттаяла. Он не только решил остаться, но и отказался от идеи несчастного случая. Ожидала ли она, что Гонт попробует устроить нечто в этом роде после того, что случилось со Штейнером? Могла ли догадаться, насколько близко он подошел к этой черте?

Но Клаузен еще не договорила.

— Не знаю, правда это или нет, — сказала она, впервые обращаясь к Гонту, как к равному. — Но я как-то раз слышала эту теорию. Отображение границы между Сферой и базовой реальностью не такое простое, как можно подумать. На этой границе время и причинность сильно переплетены. События, происходящие там в одной последовательности, совсем не обязательно соответствуют такой же последовательности здесь. И когда они проталкивают через границу своих драконов, те не всегда появляются в том, что мы считаем настоящим временем. Цепочка событий в Сфере может иметь последствия как в прошлом, так и в будущем — относительно нас.

— Не понимаю.

Она кивнула на море за окном вертолета:

— На протяжении всей истории там видели много странного. И эти странности могли быть отголосками войны искинов, ее «брызгами». Оружием, которое пересекало границу в неправильное время, сохраняя когерентность достаточно долго, чтобы попасться кому-то на глаза или потопить корабль. Моряки веками рассказывали похожие истории. Про морских чудовищ. А они могли оказаться всего лишь эхом войны, которую мы ведем. — Клаузен пожала плечами, как будто речь шла о каких-то пустяках.

— Ты в это веришь?

— Не знаю, делает ли это мир более зловещим или чуть более осмысленным. — Она покачала головой. — Все эти морские чудовища… разве кто-то и когда-то думал, что они могут быть реальными? — Она встала, собираясь вернуться в носовую часть вертолета. — Это лишь теория. А теперь поспи немного.

Гонт так и поступил. Заснул он легко.

© Alastair Reynolds. Sleepover. 2010. Печатается с разрешения автора. Рассказ впервые опубликован в журнале «Mammoth Apocalyptic SF» в 2010 году.

Спайри и королева

Spirey and the Queen

Рассказ, 1996 год

Перевод на русский: Н. Кудрявцев

Аннотация:

В космическую войну между двумя группировками человечества вмешивается третья сила – кибернетические механизмы, которые не только осознали себя, но и достигли такого уровня развития, что готовы стать новой цивилизацией.

* * *

Космическая война — дело страшно муторное. Сенсоры дальнего действия «Мышелова» унюхали корыто противника два дня назад, и с тех пор мы только и делали, что подползали к нему на расстояние удара. По мне, так мы опять облажаемся. Да и в любом случае пора линять обратно на Тигровый Глаз. Порядок, топливо и мораль стремительно летят к нулю. Пусть другой «аквариум» чистит сектор.

В общем, еще не вполне очухавшись от сна, я не испытывала особой радости, даже когда «Мышелов» принялся нашпиговывать гущу психогенами боевой готовности. Когда пошел сигнал первичной атаки, я всего лишь остановила нейромульт, от которого балдела («Адские кошки Третьей Солнечной войны», если вам интересно), вылезла из гамака и лениво поплыла к мостику.

— Мусор, — прокомментировала я, взглянув на датчики через плечо Ярроу. — Военные обломки или очередной пустой хондрит. Сто процентов.

— Извини, малышка. Все уже проверено.

— Противник?

— Не-а. Судя по выхлопу, наш корабль. Похоже, украденный. — Ярроу провела рукой в сетке по регалиям, обвившимся вокруг ее шеи. — Ну что, нашивки сейчас будешь брать или когда домой вернемся?

— Думаешь, мы наткнулись на крупную рыбу?

— Да точно тебе говорю.

Я кивнула и подумала, что она может быть права. Легко. Дезертир или украденные военные секреты не доберутся до роялистов. За такое можно медаль получить, а то и повышение.

Только вот почему во мне проснулись какие-то дурные предчувствия?

— Ладно, — решила я, надеясь похоронить сомнения в рутине. — Когда?

— Ракеты уже отправлены, но корабль в пяти световых минутах от нас, поэтому кряки достигнут цели часов через шесть. Это если наша добыча не решит бежать и прятаться.

— Бежать и прятаться? Это шутка такая?

— Ага, просто животики надорвешь. — Ярроу увеличивала один из голографических дисплеев, пока тот не повис между нами.

Это оказалась карта Воронки с отмеченными зонами, которые контролировали мы и роялисты. Огромный, медленно вращающийся диск первородного вещества — восемьсот астрономических единиц от края до края. Чтобы пересечь его, свету понадобится целых четыре дня.

Все действие происходило в центре, на расстоянии светового часа от Фомальгаута. Непосредственно вокруг солнца находилась лишенная материи пустота, которую мы называли Зоной внутренней очистки. За ней начиналась сама Воронка — богатые металлами дорожки пыли, медленно конденсирующиеся в скалистые шарики. Обе стороны хотели полностью контролировать эти планетоформирующие Зоны кормления — настоящий Клондайк для тех, кто выиграет схватку и сможет начать шахтовые разделы. Вот именно здесь в основном и собирались наши огромные армии ос. Мы, люди, — как роялисты, так и стандартисты — держались дальше, там, где Воронка истончалась до скудного на полезные ископаемые ледяного мусора. Даже погоня за предателем не заставит нас подойти к Зонам кормления ближе чем на десять световых часов, а мы уже привыкли иметь дело с большими пространствами. Кроме самого дезертира, здесь не должно было быть ничего.

Но все оказалось не так. На схеме высветился большой объект, всего-то в полуминуте от нашей крысы.

— Ну, на такое расстояние и струя мочи долетит, — заметила Ярроу.

— Близковато для совпадения. Это вообще что?

— Осколок. Ледяной планетезималь, естественно, если тебе нужны технические подробности.

— Физические тонкости с утра… ну уж нет.

Но я припомнила слова одного из наших учителей в академии: осколки — это ледяные глыбы, плевки Воронки. Через пару сотен тысяч лет вокруг Фомальгаута образуется новорожденная солнечная система, но ее будут окружать тучи мусора, всяких остатков, летающих по миллионолетним орбитам.

— Для нас эта хрень бесполезна, — констатировала Ярроу, почесывая полоску черных волос, бегущую от ее бровей к плавнику. — Но, по-видимому, крыс там нет.

— А что если роялисты оставили на осколке припасы? Может, корабль летел туда на заправку, прежде чем сделать прыжок на их сторону?

Меня одарили снисходительным взглядом.

— Хорошо, признаю. Умом я сейчас не блеснула. Ярроу кивнула с видом записного мудреца:

— Наше дело не задавать вопросов, Спайри. Увидел, выстрелил и забыл. Вот и вся стратегия.

Спустя шесть часов после того, как кряки тихой сапой отчалили от «Мышелова», Ярроу вплыла на мостик, кольцом поджав хвостовой плавник. Моя напарница напоминала перевернутый знак вопроса, и если бы я была суеверной, то посчитала бы это не самым лучшим предзнаменованием.

— Ты меня убиваешь, — с ходу заявила она.

Первой обратилась в сирену, поменяв ноги на хвост, старший пилот по имени Квиллин. Ярроу последовала ее примеру год спустя. По-видимому, в этом был смысл — практически идеальная адаптация к наполненному жидкостью «аквариуму», шастающему по космосу на высоких скоростях с большими перегрузками. Я, конечно, не имела ничего против кардиоваскулярных модификаций, позволяющих дышать гущей, или биомодифицированной кожи, благодаря которой мы переносили холод и вакуум гораздо дольше любого неизмененного человека. Это не говоря уже о демонах размером с молекулу, которые миллиардами курсировали по нашим телам, или о специальной подгонке психики под условия боя… Но вот замена ног на хвост затрагивала какие-то неприятные нотки в моей душе. Хотя решимость Ярроу вызывала во мне только восхищение.

— Не поняла?

— Да эти твои долбаные нейромульты. Тебе что, реальной космической войны не хватает?

— Да нет, хватает, — призналась я, — только мне кажется, дело не в этом. Вот когда кто-нибудь из нас в последний раз смотрел роялисту в глаза?

Она пожала плечами:

— Лет четыреста назад.

— В этом и дело. По крайней мере, в Третьей Солнечной войне было хоть немного крови. Там все происходило на планетарных поверхностях, на Титане, Европе, всех этих спутниках Солнечной системы. Окопная война, рукопашные бои… Ты знаешь, что такое адреналин, Ярроу?

— Как-то без него обходилась все это время. Есть к тому же еще кое-что. Я мало знаю из истории Земли, но Третьей Солнечной войны не было.

— Это гипотеза, — объяснила я. — Да и в любом случае она почти случилась.

— Почти?

— Дело происходит в другой временной линии. Ярроу улыбнулась, покачав головой:

— Говорю же, ты убиваешь меня.

— Он сделал ход?

— Кто?

— Дезертир.

— О, да мы никак в реальность вернулись? — засмеялась она. — Извини, это будет не так увлекательно, как Третья Солнечная.

— Еще неизвестно. Я-то думала, мы побегаем за сучкой, отработаем свои денежки. — Пока я говорила, датчики орудий начали пульсировать все быстрее и быстрее, словно кардиограмма трепещущего сердца. — Сколько времени осталось?

— Минута плюс-минус несколько секунд.

— Хочешь пари?

Ярроу улыбнулась, в красном мерцании сигналов тревоги ее кожа казалась желтой:

— А когда же я отказывалась, Спайри?

В общем, мы сделали ставки. Она поставила пятьдесят тигрожетонов, что крыса в последнюю минуту попытается выкинуть фортель. Ярроу заметила:

— Правду сказать, ничего хорошего это ей не принесет. Но она все равно попытается. Человеческая природа, ничего не попишешь.

Я же подозревала, что наша цель или уже сыграла в ящик, или спит.

— Типа пустой ритуал, да?

— Чего?

— В смысле — атака состоялась в реале минут пять назад. Крыса уже мертва, и мы никак не сможем повлиять на результат спора.

Ярроу закусила никотиновую палочку:

— Ой, вот только философию со мной разводить не надо, а, Спайри.

— Даже и не мечтала об этом. Сколько?

— Пять секунд. Четыре…

Она остановилась где-то между тремя и двумя, когда это произошло. Помню, я подумала, что в действиях дезертира сквозит какая-то надменность. Он намеренно ждал до самого последнего момента, а потом расправился с угрозой наименее энергозатратным способом.

По крайней мере, так это выглядело.

Девять кряков сдетонировали преждевременно, даже не добравшись до зоны поражения. Десятый остался в одиночестве, нацелился на предателя, но просто не взорвался, пока не вышел далеко за радиус поражения. Наступила тишина, мы переваривали происходящее. В конце концов первой подала голос Ярроу:

— Похоже, я только что наварила деньжат. Появилась голограмма полковника Вендиго. На секунду изображение замерло и вновь задвигалось. Своими слишком ясными и слишком молодыми глазами полковник внимательно оглядела мою напарницу, а затем и меня.

— Разведка ошиблась, — констатировала Вендиго. — Похоже, дезертир сумел подделать записи и скрыл кражу новейшего оборудования. Но вы все равно повредили его?

— Вроде того, — подтвердила Ярроу. — Привод корабля противника сейчас плюется довольно экзотическими веществами, совсем как Спайри после пьянки. Повреждений корпуса не зафиксировано, хотя…

— Оценка действий?

— Он попытается добраться до осколка. Вендиго кивнула:

— А потом?

— Корабль сядет на ремонт. — Напарница помедлила, затем добавила: — Согласно показаниям датчиков, на поверхности много железа. Наверное, там была схватка ос, прежде чем глыбу вышибло из Воронки.

Вендиго кивнула:

— Согласна, Спайри?

— Да, мэм, — ответила я, как обычно стараясь подавить нервозность, которую неизменно чувствовала в присутствии полковника, хотя все наши контакты до сих пор ограничивались вот такими симуляциями. Ярроу с удовольствием редактировала разговор после сеанса связи, вставляя положенные почтительные обращения, прежде чем отправить результат обратно на Тигровый Глаз. Но я все равно не могла избавиться от подозрения, что Вендиго каким-то образом раскапывает необработанную версию со всеми вопиющими нарушениями субординации.

Не то чтобы кто-то из нас не оказывал ей того уважения, которого она заслуживала. Полковник чуть не погибла во время атаки роялистов на Тигровый Глаз пятнадцать лет назад — той самой, когда убили мою мать. Серьезные нападения на наши противостоящие друг другу кометные базы происходили редко, примерно раз в поколение, и являлись скорее жестами проявлениями, чем стратегическими акциями. Но то оказалось особенно кровавым: погибла восьмая часть населения, территории размером с город были полностью разгерметизированы. Вендиго попала в самую гущу атаки кинетиков.

Теперь она стала химерой, ее заново сшила кибернетика. Сверху это было не так заметно, только заживленные части казались слишком безупречными, больше похожими на фарфор, чем на плоть. Полковник не позволила хирургам заново вырастить себе руки. Говорили, она потеряла их, стараясь затащить раненого из открытого шлюза в герметичную зону. Ей почти удалось преодолеть шквал улетающего воздуха, когда какой-то истеричный придурок врубил аварийный контроль двери, и переборка отхватила Вендиго руки по плечи вместе с головой того, кого она спасала. Теперь полковник носила протезы, блистающие хромом.

— Корабль доберется туда за день до нас, — доложила я. — Даже если мы врубим двадцать g.

— И, скорее всего, окопается к вашему подлету.

— Нам попытаться захватить ее живым? Ярроу поддержала меня, кивнув:

— Раньше у нас такой возможности никогда не было. Полковник помедлила с ответом.

— Восхищаюсь вашей преданностью делу, — сказала она после подобающей случаю убедительной паузы. — Но вы всего лишь оттянете смертный приговор. Не лучше ли будет убить дезертира прямо сейчас, а?

«Мышелов» подобрался на дистанцию поражения девятнадцать часов спустя. Мы вышли на широкую псевдоорбиту где-то в трех тысячах километров от объекта. Осколок общей площадью двести четыре квадратных километра был слишком маленьким. На дисплее он казался мерцающим пятнышком, крупинкой сахара на расстоянии вытянутой руки. Но мы и так узнали все, что нужно: топологию, гравиметрию и место приземления корабля. Это оказалось нетрудно. Диверсанту не повезло: посадка у него вышла адская, крыса чуть ли не наполовину зарылась в лед.

— Мне кажется, от места такой посадки далеко не уйдешь, — протянула Ярроу.

— Думаешь, они воспользовались спасательными шлюпками?

— Ну уж нет. — Она ткнула пальцем в увеличенное голографическое изображение корабля. По форме тот походил на обтекаемый конус вроде нашего «аквариума», способного пробиваться через самые плотные газовые пояса Воронки. — Взгляни вот на эти верхние шлюзы. Эвакчелноки на месте.

Ярроу была права. Экипаж не пустил в ход шлюпки, иначе люки остались бы открытыми. В результате такого приземления — даже если принять во внимание гущу — мало кто мог выжить.

Но лучше не оставлять противнику даже малейшего шанса.

Ракеты могли бы решить проблему, но они уже подвели нас один раз. Теперь мы будем действовать наверняка. На вооружении «Мышелова» состояла импульсная батарея, но для ее использования нам пришлось бы подлететь на неприятно близкое расстояние к осколку. Оставались только кротмины, и они идеально подходили для удара. Мы сбросили пятнадцать штук, окутав их облаком двухсот идентичных обманок. Три из пятнадцати должны были превратить в пыль место катастрофы, а остальные двенадцать — зарыться глубже в лед и разнести глыбу на куски.

Такой был план.

Все произошло очень быстро, не как в сонно-замедленной реальности нейромультов. В одну секунду кротмины спускались к астероиду, а уже в следующую просто исчезли. Между двумя мгновениями пронеслась настолько краткая вспышка, что зафиксировало ее, кажется, только подсознание.

— Что-то я уже устала от этого, — прокомментировала наше очередное фиаско Ярроу.

«Мышелов» переварил случившееся. Во время взрыва мин от места катастрофы никаких сигналов не исходило. Вместо этого произошел огромный выплеск энергии по всему периметру осколка. «Импульсное оружие», — отрапортовал корабль. Скорее всего, одноразовые роботы: каждый меньше песчинки, зато в количестве нескольких сотен, а может, и тысяч. Похоже, дезертир выпустил их при нашем приближении.

Но нас не тронул.

— Это было предупреждение, — сказала я. — Нам приказали валить подальше.

— Не думаю.

— Почему?

— Думаю, предупреждение мы получим прямо сейчас. Я тупо воззрилась на нее, пока не заметила то, что Ярроу уже видела.

От астероида по дуге шло нечто слишком быстрое, чтобы его можно было остановить, нечто, от чего наш минимально вооруженный «аквариум» не имел защиты. Нам не дали шанса даже просто улететь.

Ярроу уже приготовилась извергнуть какое-то особенно экзотическое ругательство, которое приберегала именно для такого момента. Потом раздался разрывающий барабанные перепонки удар, «Мышелов» содрогнулся — но мы не оказались в вакууме.

И вот это было по-настоящему плохо.

Существуют две основные разновидности противокорабельных ракет — кряки и споры. После попадания вы можете сообразить, какой именно вас угостили. Если вы еще способны думать, если до сих пор существуете — значит, это споры. И значит, ваши проблемы только начались.

«Внутреннее проникновение демонов! — заверещал „Мышелов». — Воздушный коллектор под угрозой!» В гущу проникло нечто непрошеное. Собственно, в этом и заключается работа спор — доставить враждебных демонов к вам на корабль.

— Мм… — протянула Ярроу, — кажется, пора облачаться.

Вот только наши костюмы находились где-то в минуте хода, в кишках «Мышелова», и путь до них лежал по извилистым проходам, куда уже вполне могла проникнуть зараза. Но выбора у нас не оставалось, а потому мы все равно поплыли. Ярроу настояла, чтобы я шла первой, хотя она и двигалась в воде быстрее. В общем, где-то — понятия не имею, где точно — демоны до нас добрались, незаметно просочившись из гущи в наши тела. Конкретно момент инфильтрации я вспомнить не могу: никакого резкого перехода от ясности к иррациональности, к власти демонов, не было. Мы с Ярроу и так слишком перепугались. Все началось с легкой агорафилии, жажды покинуть тесные внутренности «Мышелова». Постепенно она переросла в клаустрофобию, а потом в полновесную панику, превратившую корабль в жуткий дом с привидениями.

Ярроу, забыв о костюме, начала скрести ногтями корпус, пока из ее пальцев не потекла кровь.

— Борись! — завопила я. — В твоем мозгу сидят демоны, забавляются с центрами страха, они хотят выбросить нас наружу!

Естественно, я понимала, что разумные доводы тут не помогут.

Каким-то образом я смогла удержаться на грани безумия достаточно долго и успела надеть костюм. Загерметизировавшись, я при помощи очистных систем скафа попыталась вылечить зараженную гущу — но это, конечно, не слишком помогло. Фобия указывала на то, что демоны добрались до мозга и теперь тот пытается успокоить себя хрупкой логикой. Вне корабля мы вновь сможем думать рационально. «Мышелову» понадобится всего несколько минут для нейтрализации инфекции, тогда мы сумеем опять взойти на борт.

Естественно, вся эта цепочка рассуждений была полной иллюзией…

Но в ней имелся смысл.

Когда нечто похожее на рациональное мышление вернулось ко мне, я уже болталась снаружи.

Вокруг ничего. Только я и осколок.

Тяга сбежать была всего лишь побочным проявлением. У меня в желудке словно поселилась стая бабочек и теперь не давала мне вернуться. Интересно, это всего лишь созданный демонами страх или чистый здравый смысл? Я не могла сказать, но знала, что осколок манит меня к себе и сопротивляться этому нет сил. Кстати, вполне разумно: мы израсходовали все стандартные методы нападения, и теперь осталось встретиться с дезертиром лицом к лицу на его собственной территории.

Только где же Ярроу?

В костюме зазвенел сигнал тревоги. Наверное, моя нервная система еще до конца не оправилась, потому что отреагировала я на него вяло. Моргнула, облизнула губы и подавила зевок.

— Да, что?

Скаф сообщил, что засек объект весом чуть меньше меня на два километра ближе к осколку, тот двигался по несколько иной орбите. Я знала, что это Ярроу. И с ней было что-то не так. Она дрейфовала. Прежде чем вырубиться, я все-таки успела запрограммировать костюм на путь до глыбы льда, а вот моя напарница, похоже, не сделала ничего, только выпрыгнула.

Я подлетела ближе и сразу поняла, почему Ярроу ничего не предпринимала. Все оказалось просто. Она не надела скаф.

В лед мы врезались час спустя.

Я держала Ярроу на руках — больших усилий тут не требовалось при такой слабой гравитации — и подводила итоги. Оплакивать напарницу было рановато. Если быстро доставить ее в медицинский отсек на корабле дезертира, шансы на воскрешение будут довольно велики. Но где же эту тварь угораздило разбиться?

Растратив последние остатки топлива, костюм доставил нас на открытое место посреди кладбища разрушенных ос. Наполовину сожранные льдом, они выглядели как обожженные скульптуры из металлолома, как фантомы худшего кошмара энтомолога. Значит, битва здесь кипела еще тогда, когда осколок был всего лишь очередной глыбой льда в пыльном поясе. Даже если подо мной сейчас таились залежи силикатов и органики, для любой из враждующих сторон этот объект не представлял никакой коммерческой ценности. Но вот стратегический потенциал здесь имелся, поэтому осы и разыграли военную постановку на его поверхности. Самое неприятное, как мы знали еще до атаки: трупы были разбросаны повсюду, поэтому гадать не имело смысла. Упавший корабль мог лежать за ближайшим холмом или в десяти километрах от нас в любую сторону.

Тут я почувствовала, как подо мной дрожит земля. В поисках источника вибрации я принялась вертеть головой и увидела иглу пара, ударившую в небо всего-то в одном километре от нас. Гейзер перегретого льда.

Я в панике уронила Ярроу и сама рухнула на нее. Костюм ограничивал движения, поэтому я не отскочила. Оглянувшись, я ожидала увидеть воронку в вечной мерзлоте там, где в нее врезался какой-то хмырь.

Вместо этого гейзер по-прежнему не унимался. Хуже того, он подбирался все ближе, вырезая во льду аккуратную борозду. Такой след оставляло лучевое оружие, поняла я, было у нас нечто подобное на корабле… А потом меня осенило. «Мышелов»! Демоны внедрились в его контролирующие системы и перепрограммировали их против нас. Теперь он работал на дезертира.

Я перекинула Ярроу через плечо и прыжками понеслась прочь От кипящей борозды. Мы должны были опередить ее, так как траекторию луча очень легко предсказать. Если просто отбежать в сторону, смертельная линия пройдет мимо…

Вот только треклятая штука последовала за нами.

Через секунду сбоку появилась еще одна, и вместе они погнали меня туда, где трупы ос лежали особенно густо. Может, это направление имело какое-то значение для дезертира? Не исключено, только я его не находила. В груде были перемешаны машины обеих сторон: роялистские осы, помеченные желтой ракушкой, и наши — с эмблемой оскаленной тигриной головы. Модели тридцать пятого поколения, если, конечно, я хорошо помню курс военной истории, когда обе стороны забавлялись с защищенными от пульсаций оптическими машинами, способными на самостоятельный мыслительный процесс. Дальнейшие семьдесят с лишним поколений породили немало технологических прыжков: нестандартно-квантовая логика, полноспектральные отражающие осиные доспехи, хамелеопокрытие, силовые установки на кварковом приводе и любая оружейная система, которую только мог изобрести человеческий разум. Мы пытались заставить ос придумывать новые механизмы самостоятельно, но они так и не смогли эволюционировать вне строго линейной экстраполяции, что» было хорошо, иначе человеческие наблюдатели остались бы без работы.

Сейчас, правда, вся эта информация не имела ни малейшего значения.

Третий гейзер показался позади нас, а четвертый — прямо по курсу. Мы попали в окружение, и огненные точки начали медленно сближаться. Я остановилась, но Ярроу не бросила. Хрип моего дыхания перекрывал дрожащий бас ледяной глыбы.

А затем мне на плечо опустилась сталь.

Вендиго сказала, что в глубине астероида будет безопаснее. К тому же там находятся друзья, способные помочь Ярроу, — так я поняла…

— Если вы не дезертировали, — начала я, как только мы вошли в туннель, грубо проложенный под поверхностью осколка, — то какого черта это было?

— Мы пытались вернуться домой. Ну, по крайней мере, такая была идея, пока мы не поняли, что Тигровый Глаз не особо жаждет нас видеть. — Вендиго врезала по льду стальным кулаком. — Вот тогда мы и решили направиться сюда.

— Вам почти удалось, — сказала я, затем добавила: — А откуда вы возвращались?

— А разве не понятно?

— Ну, тогда вы действительно дезертировали.

— Мы пытались установить контакт с роялистами. Заключить мир. — Во все более сгущавшемся мраке я увидела, как она пожала плечами. — Операция разрабатывалась долго, в полной секретности. Когда все пошло насмарку, для Тигрового Глаза легче было заявить, что мы дезертировали.

— Полная ерунда.

— Если бы.

— Но ты отдала нам приказ.

— Не лично.

— Но твоя голограмма…

— Могла быть сделана кем угодно и говорить все, что вздумается моим врагам. Даже приказать казнить меня как предательницу.

Мы остановились, чтобы включить лампы на костюмах.

— Может, тебе лучше все мне рассказать.

— С удовольствием, — ответила Вендиго. — Но если до этого все было просто плохо, то, боюсь, скоро ситуация вообще пойдет под откос.

Если верить полковнику, группа наших высокопоставленных офицеров полагала, что в этой войне по сути выиграть невозможно. Благодаря информации, к которой у населения не было доступа, и возможности видеть истинную картину происходящего за тщательно отфильтрованной пропагандой Тигрового Глаза они поняли, что переговоры, контакт — это единственный выход из сложившегося положения.

— Естественно, с этим согласились не все. Некоторые из моих противников захотели убить нас еще прежде, чем мы добрались до врага. — Вендиго вздохнула. — Им слишком нравится военное положение — и как их можно в этом винить? Жизнь обыкновенного гражданина Тигрового Глаза не так уж плоха. У него есть четкая цель, за которую стоит воевать, да и вероятность, что он погибнет в роялистской атаке, ничтожно мала. Сама идея, что все это вдруг, после четырехсот лет, прекратится, что нам придется искать другие роли в жизни… в общем, эта мысль приглянулась далеко не всем.

— Вроде как пустить газы в вакуумном скафандре, так? Вендиго кивнула:

— Общий настрой ты уловила.

— Продолжай.

Ее экспедиция — сама полковник и два пилота — спокойно прошла через Воронку. Приблизившись к кометной базе роялистов, они ожидали, что их, естественно, начнут проверять, может, даже с ходу пристрелят, но ничего не случилось. Войдя в крепость, они поняли почему.

— Там никого не оказалось, — рассказывала Вендиго. — Вернее, мы так думали, пока не нашли роялистов. — Она чуть ли не сплюнула следующее слово: — Дикари, практически. Голые, жадные недочеловеки. Осы кормят их, лечат — вот, собственно, и все. Роялисты, конечно, приучены к туалету, но до военных гениев, в которых нас заставили верить, им очень далеко.

— То есть?..

— Война… это совсем не то, что мы о ней думали. — Вендиго засмеялась, и ее шлем превратил звуки в гогот чертика из табакерки. — А теперь ты спрашиваешь, почему нас никто не ждет обратно?

Прежде чем полковник смогла продолжить, мы добрались до широкого раздваивающегося туннеля, озаренного зеленоватым светом. В отличие от извилистого прохода позади нас, этот своей прямотой больше походил на ствол винтовки. С одной стороны его загораживал цилиндр с носом, напоминающим пулю, сделанный по образу поездов на Тигровом Глазе. Транспорт подкатился к нам, дверь отъехала в сторону.

— Залезай, — скомандовала Вендиго. — Шлем можешь снять. Там, куда мы направляемся, тебе он не понадобится.

Внутри я откашлялась, выплюнув слизистые веревки гущи.

Переход между системами потребления кислорода всегда неприятен, я ведь фактически дышала жидкостью последние шесть недель. Но после нескольких хороших глотков антисептического воздуха темные пятна, мелькающие перед глазами, потихоньку стали исчезать.

Вендиго проделала ту же процедуру, только с большим достоинством.

Ярроу лежала на одном из сидений, застывшая, как статуя из мыла. Ее кожа походила на один сплошной синяк. Эпидермис пилота — материал прочный, хорошо защищает от вакуума, а вакуум сам по себе прекрасный изолятор: он в отличие от воздуха не пропускает тепло. Но когда я подняла напарницу, на ней остались отпечатки моих пальцев. На спине и левой стороне хвоста Ярроу осталась полоса ободранной кожи от соприкосновения с поверхностью осколка.

Голова, правда, выглядела получше. Когда пилот вывалилась из корабля, биомодифицированный наружный слой захлопнулся вокруг черепа, предотвратив снижение давления, потерю влаги или крови. Имплантированные железы в сонной артерии выпустили стаю дружественных демонов, которые быстро размножились за счет не столь важных тканей и свили защитный каркас над мозгом.

Это поможет Ярроу продержаться час или около того, но только если враждебные демоны не успели сильно навредить.

— Ты хотела рассказать мне об осах, — напомнила я, желая узнать историю Вендиго до конца и одновременно отогнать подальше мысли о Ярроу.

— Ну, тут все просто. Они стали умными.

— Осы?

Полковник щелкнула стальными пальцами протеза:

— За одну ночь. Где-то сто лет назад.

Я старалась не выдать удивления. Рассказ звучал очень интригующе, но до сих пор казался всего лишь крайне экстравагантной попыткой отвлечь меня от главной задачи, от устранения дезертиров. Версия Вендиго пока объясняла только несколько аномалий, с которыми мы столкнулись, но не перекрывала дюжину более правдоподобных объяснений. Пока же мне хотелось поймать Вендиго на лжи, а потому я спросила:

— Значит, они стали умными. Ты имеешь в виду наших ос или их?

— Это не имеет значения. Возможно, скачок произошел только с одной машиной в Воронке, а потом, как огонь, осознание перекинулось на остальной триллион ос. А может, все случилось одновременно, в ответ на какой-то стимул, о котором мы вообще ничего не знаем.

— Хочешь рискнуть и предположить?

— Я не считаю особенно важной причину явления, Спайри. — В голосе полковника явственно звучало желание как можно дальше уйти от этой темы. — Смысл в том, что оно произошло. После чего различия между нами и нашим противником — по крайней мере, с точки зрения ос — полностью исчезли.

— Пролетарии Воронки объединились.

— Вроде того. Теперь ты понимаешь, почему они сохранили этот секрет при себе?

Я кивнула, больше для поддержания беседы.

— Мы им нужны. Кое-чего машинам не хватает. Им не хватает творчества, как это можно назвать. Они могут эволюционировать постепенно, но на технологические скачки, которые мы им скармливаем, не способны.

— А потому люди должны думать, что война продолжается?

Вендиго выглядела довольной:

— Именно. Мы снабжаем их новейшими технологиями, а они продолжают притворяться, что сражаются друг с другом. — Она почесала металлическим пальцем кожу вокруг глаза, на которой не было ни единой морщины. — Умные маленькие твари.

Мы куда-то приехали.

Это был самый большой зал, который я когда-либо видела. Чувствовалась очень мощная сила тяготения. Всю конструкцию, похоже, подвесили и раскручивали внутри осколка по типу симуляторов гравитационных перегрузок на Тигровом Глазе. Сводчатый потолок, расположенный в сотнях метрах «наверху», сейчас казался головокружительно высоким. Он был почти весь покрыт сложнейшими фресками — дюжинами живописных граней, каждая из которых представляла собой круговую голограмму. Они повествовали об истории Воронки, начиная с ее конденсации из межзвездного газа, появления звезды, основы формирования планет. Потом действие переключилось на прибытие первой осы стандартистов, запрограммированной нырнуть в Воронку и размножаться там ускоренными темпами, так как для разработки этого месторождения — извлечения металлов, силикатов и ценной органики — требовалось немало сил. Вот только план не сработал. Роялисты захотели все взять себе, поэтому послали свои машины атаковать наши. Остальное история. Фрески показали начало войны, а чуть позже — прибытие первых человеческих наблюдателей, сиявших в космосе чистейшим генетическим материалом. Они были обречены рождаться в искусственных чревах, погребенных в опустошенных сердцевинах комет, расти под присмотром ос, путем импринтинга получать лучшие тактические и стратегические знания. А потом люди принялись учить машины. После этого обстановка стала накаляться, так как с приходом наблюдателей исчезла временная задержка в развитии машин, созданная расстоянием между Землей и Фомальгаутом. Человечество стало вмешиваться в эволюцию ос непосредственно.

Иначе и не могло быть, ведь мы к тому времени и сами прошли порядочное усовершенствование, плюс-минус четыреста лет вышеописанной истории.

Но фрески разворачивали повествование дальше.

Они рассказывали о некоем будущем государстве Воронки, аккуратном и упорядоченном, словно часы. По правильным орбитам мерно двигались планеты различных размеров, некоторые из них имели красивые кольца или спутниковые системы. И наконец — точно средневековые представления об Эдеме — перед нами предстал триптих изумительных пейзажей со странными животными на переднем плане, горами и парящими над горизонтом облаками.

— Убедилась? — спросила Вендиго.

— Нет, — ответила я, не уверенная, поверила ли сама себе. Запрокинув голову, я посмотрела туда, где фресок не было, в самый центр сводчатого потолка.

Оттуда что-то свисало.

Пара ос, сплетенных вместе. Одна из них была завершенной, другая только сформировалась: казалось, она застыла в процессе отрыва от своей соседки. Пару словно залили жидкой бронзой, а потом оставили сушиться в восковом капе.

— Ты знаешь, что это? — спросила Вендиго.

— Жду ответа.

— Искусство ос.

Я посмотрела на нее.

— Эту осу убили посредине репликации, — продолжила полковник. — Она рожала. Определенно, изображение имеет для них какой-то глубокий смысл. Как его выразить человеческими словами, я не знаю…

— Лучше об этом и не думать.

Я последовала за ней по мраморному терраццо, покрывавшему пол. Вокруг зала виднелись выгнутые портики, в каждом висела мертвая оса; положение их тел отражало сотни поколений эволюции. Если Вендиго права, то мы сейчас шли по машинной версии галереи писанных маслом портретов почитаемых предков. Но я еще не могла заставить себя до конца поверить в рассказ полковника.

— Ты знала про это место? Она кивнула:

— Иначе бы мы уже погибли. Осы еще там, у роялистов, сказали нам спрятаться здесь, если база повернется против нас.

— И что… это место принадлежит им?

— Таких осколков сотни, хотя остальные находятся уже далеко за пределами Воронки, направляются к ореолу. С тех пор как осы получили разум, большинство ледяных камней, которые вылетели за пределы пыльных поясов, инфильтрованы. Проницательно с их стороны. Мы бы никогда не заподозрили, что эти глыбы нечто большее, чем просто космический мусор.

— Дизайн у них неплохой.

— Флорентийский, — подтвердила полковник. — Фрески выполнены в стиле художника Мазаччо, одного из учеников Брунеллески. Вспомни, осы имели доступ ко всей культурной информации, которую мы привезли с Земли, — к каждому байту. Я думаю, что они сконструировали все вокруг согласно произвольно выбранному шаблону.

— А в чем тогда смысл?

— Я здесь всего лишь на день дольше тебя, Спайри.

— Но ты же говорила, тут есть люди, которые могут помочь Ярроу.

— Все уже здесь, — ответила Вендиго, тряхнув головой. — Я просто надеюсь, что ты готова к встрече с ними.

По какому-то незаметному сигналу они появились, просочились в дверь, которую я поначалу приняла за один из окружавших зал портиков. Сказались годы тренировок, и я непроизвольно отшатнулась. Хотя даже вражеские осы никогда намеренно не трогали людей, они тем не менее были мощными, опасными машинами. Двенадцать машин, часть из них некогда принадлежала стандартистам, часть — роялистам. Шестиноги; из их двухметровых сегментированных тел торчало оружие, сенсоры и специальные манипуляторы. Роботы были такими знакомыми, вот только двигались как-то неправильно. Словно в четко отрепетированном танце, их тела очерчивали границы некой фигуры, которую я скорее ощущала, чем видела.

— Они… это королева, — пояснила Вендиго. — Насколько я поняла, в каждом осколке есть своя королева.

Стая кружила вокруг нас, и тревожное чувство их единства не проходило.

— Она сама тебе все рассказала?

— Ее демоны. — Полковник постучала по виску. — Я получила дозу, когда корабль потерпел крушение. Ты приобщилась, когда мы выстрелили по вам. Стандартная спора из арсенала, только королева нагрузила ее своими демонами. Пока она именно так с нами разговаривает, с их помощью.

— Поверю тебе на слово. Вендиго пожала плечами:

— Не нужно.

И неожиданно я все ощутила сама. Как будто я подсмотрела лихорадочный сон тополога — вот на что это было похоже, только впечатления оказались еще интереснее. Взрыв речи королевы длился, наверное, чуть больше десятой доли секунды, но образы от него врезались в память, и, прежде чем он закончился, у меня началась мигрень. Вендиго уже намекнула, но теперь я сама почувствовала наличие схемы, словно каждая мысль была всего лишь шагом к какой-то отдаленной цели — так же, как любое утверждение в математической теореме подразумевает конечное «что и следовало доказать».

Машины замышляли нечто действительно масштабное.

— Ты свободно с ними общаешься?

— При прохождении через гибридные части мозга, скорее всего, много информации теряется.

— А они тебя понимают?

— Мы ладим.

— Хорошо. Тогда спроси их о Ярроу.

Вендиго кивнула и закрыла глаза, войдя в интенсивный контакт с королевой. Последствия не заставили себя долго ждать: шесть ос оторвались от расширенной формы и бросились в поезд, откуда мы только что вышли. Спустя секунду они появились, неся Ярроу, которая покоилась на ложе из дюжин манипуляторов.

— Что происходит?

— Они сейчас устанавливают физический контакт с нейронными демонами. Таким образом можно картировать повреждение.

Одна из шести ос отступила и аккуратно расположила тупоносую «голову» в форме наковальни прямо над головой Ярроу с пятнами обморожения. Потом машина восемь раз кивнула так быстро, что ее очертания смазались в моих глазах. Посмотрев вниз, я увидела ряд бескровных ранок на голове напарницы. Буровика заменила следующая оса и повторила процедуру, выполнив тот же ритуал. В этот раз от точек проникновения в машину протянулись мерцающие нити, та словно высасывала спагетти из черепа пациентки.

Последовали долгие минуты молчания, я нетерпеливо ждала хоть какого-то подобия отчета.

— Дело плохо, — наконец произнесла Вендиго.

— Покажи.

Тут же последовал новый всплеск речи королевы. Я почувствовала себя внутри герметично запаянной головы Ярроу и ощутила холод, пробравшийся в кору головного мозга, несмотря на имплантаты пилотов. Я почти увидела две пересекающиеся петли ее собственных и чужих демонов, воссоздающих заново разрушенную матрицу ее сознания.

Еще мне вроде бы почудилось сомнение.

— Она уже ушла довольно далеко, Спайри.

— Скажи королеве, пусть сделает все, что сможет.

— О, естественно. Она увидела разум Ярроу и теперь сделает все, чтобы не потерять его. Разум слишком много для нее значит — особенно принимая во внимание то, что машины для него готовят. Но чудес не жди.

— А почему нет? Мне кажется, мы и так стоим посреди чуда.

— Значит, ты готова поверить тому, что я тебе рассказала? Хотя бы отчасти?

— Значимым частям… — начала я, но тут вся комната содрогнулась, и мы чуть не упали.

— Что это было?

Глаза полковника на секунду потускнели:

— Твой корабль. Он только что самоуничтожился.

— Что?

Картина останков «Мышелова» возникла в моем мозгу: меркнущая туманность невдалеке от осколка.

— Приказ на самоуничтожение поступил с Тигрового Глаза, — прокомментировала Вендиго. — Сигнал поступил в подсистемы приводов, на таком уровне демоны не могли его ликвидировать. Думаю, на базе надеялись, что вы приземлитесь к моменту детонации. Взрыв уничтожил бы нас всех.

— Ты говоришь, база захотела убить нас?

— Можно и так сказать. Самое время определить, на чьей стороне ты находишься.

На сей раз Тигровый Глаз промахнулся, но он на этом не остановится. Через три часа там узнают об ошибке, а еще через три часа или чуть больше нам станет известно об их очередном шаге. Причем что они предпримут, нам все равно. Так и так не сумеем выбраться.

— Королева же должна что-то сделать? В смысле, осы не стали бы строить это все для того, чтобы позволить Тигровому Глазу его стереть?

— На самом деле королева мало что может, — ответила Вендиго, посовещавшись с ней. — Если база решит использовать кинетики — а только ими она сможет достать нас с такого расстояния, — защиты против них у нас нет. К тому же осколков вроде нашего сотни — здесь и за пределами Воронки, в ореоле. Потеря одного не сыграет никакой роли.

Что-то во мне сломалось:

— А тебе обязательно изображать такое равнодушие? Мы тут вроде как говорим о том, что сыграем в ящик в ближайшие несколько часов, а тебя послушать, проблема выеденного яйца не стоит! — Я старалась сдержать истеричные нотки. — Откуда ты столько знаешь? Ты как-то слишком осведомлена для человека, который провел здесь всего день, а, Вендиго?

Она пристально поглядела на меня, слегка побледнев от такого подчеркнутого нарушения субординации, а потом кивнула, как будто даже не разозлившись:

— Да, ты вправе интересоваться, почему мне так много известно. Вы не могли не заметить, какая жесткая у нас вышла посадка. Моим пилотам досталось больше всех.

— Они умерли? Доля сомнения.

— Одна точно — Соррел. Но второй, Квиллин, не оказалось на корабле, когда осы вытаскивали меня из него. Я тогда подумала, что они уже позаботились о ней.

— Что-то не похоже.

— Это точно, и… — Полковник замерла, потом тряхнула головой. — Мы разбились именно из-за Квиллин. Она хотела перехватить управление, не дать нам сесть. — Вендиго снова замолкла, как будто не зная, что можно мне говорить, а что нельзя. — Думаю, она была предательницей, ее протащили на борт те, кто хотел помешать нам. Пилота натаскали — изменили психологически, чтобы она с порога отвергала все попытки роялистов уладить дело мирно.

— А может, и родилась такой, с палкой в заднице?

— Это уже не важно. Она мертва, я уверена. — В голосе Вендиго послышалась чуть ли не радость.

— Но ты-то выжила.

— Не совсем, Спайри. Я — Шалтай-Болтай, который дважды свалился со стены. В этот раз осы просто не смогли найти все кусочки. Королева накачала меня демонами под завязку. Только они и поддерживают меня, но, думаю, долго не протянут. Когда я говорю с тобой, по крайней мере часть слов принадлежит королеве. Я даже не знаю, где можно четко провести линию между нами.

Я переварила информацию, после чего спросила:

— Что с кораблем? Ремонтные системы запустились прямо в момент удара. Когда он сможет взлететь?

— Завтра или через день-полтора.

— Чертовски долго.

— Стараюсь быть реалисткой. Если и есть способ свалить с осколка в течение шести часов, то точно не на корабле.

Я не хотела так просто сдаваться:

— А осы помочь не могут? Дать материалы? Ускорить процесс сборки?

Снова этот мутный взгляд:

— Сделано. Процесс пошел. Но даже помощь ос погоды не делает. На ремонт уйдет примерно двенадцать часов.

— Ну, тогда чего сидеть и рассуждать. — Я пожала плечами. — Может, мы до того времени продержимся.

Полковника я явно не убедила, потому продолжила:

— Расскажи мне все остальное. Все, что знаешь об этом месте. Хочу пройти курс для начинающих.

— Зачем?

— Вендиго, я вообще не понимаю, что мы все тут делаем. Зато прекрасно знаю, что через шесть часов перенесу фатальный приступ острой неспособности существования. И когда это случится, на душе у меня будет легче, если я пойму, ради чего умерла.

Полковник взглянула в сторону Ярроу, над которой все еще суетились отдельные элементы королевы.

— Я не думаю, что наше присутствие ей чем-то поможет. Поэтому сейчас кое-что тебе покажу. — На лице Вендиго появилась гримаса, которую, при наличии воображения, можно было назвать болезненной улыбкой. — В конце концов, мы можем позволить себе убить время.

Мы снова залезли в поезд, и на этот раз дорога завела нас еще глубже в осколок.

— Наша глыба, — рассказывала Вендиго, — и еще сотни за пределами Воронки, тысячи тех, что последуют за ними, — это ковчеги. Они несут жизнь в ореол, облако отработанного материала вокруг нашего поля боя.

— Колонизация, правильно?

— Не совсем. Осколки вернутся обратно. Только не на пустое место. К тому времени здесь возникнет полностью сформированная солнечная система, после чего и начнется колонизация новых миров вокруг Фомальгаута, засеянных с помощью жизнематриц, хранящихся тут, внутри.

Я подняла руку:

— Я все поняла… до жизнематриц.

— Терпение, Спайри.

У Вендиго оказалось никудышное чувство времени, так как стальные внутренности вагона неожиданно залил свет.

Туннель превратился в стеклянную трубу, прикрепленную к стене гигантской пещеры, окутанной изумрудным сиянием. Противоположная сторона была скрыта листвой. Та, по которой ехали мы, оказалась ступенчатой; странно изогнутые водопады соединяли многоуровневые пруды. Потоки воды отклонялись от вертикали под воздействием силы Кориолиса — лишнее доказательство того, что, как и первый зал, этот вращался независимо от осколка. Ярусные пруды были окружены травой, на которой сидели, лежали, двигались обнаженные люди. Тут присутствовали и осы — ухаживали за своими питомцами.

Как только мы подъехали ближе, я поневоле отшатнулась, как бывает, когда упрешься взглядом в существо с каким-нибудь невероятным уродством. Половина из человеческих обитателей осколка оказались мужчинами.

— Ввезенные роялисты, — прокомментировала Вендиго. — Помнишь, я сказала, они превратились в дикарей? Похоже, произошла какая-то авария, почти сразу, как осы обрели разум. Наверное, неподконтрольный демон или что-то вроде того. Там просто выкосило большую часть населения.

— Но среди них представители обоих полов.

— Привыкай, Спайри, по крайней мере с концептуальной точки зрения. Тигровый Глаз не всегда был исключительно женской колонией. Ты ведь знаешь, мы прошли долгий путь развития. Кстати говоря, изменения начались именно с пилотов. Женская физиология лучше подходит для космических полетов: мы меньше размерами, легче переносим повышенную гравитацию и стрессовую психодинамику, требуем не так много питательных веществ, как мужчины. Мы с самого начала были продуктами биоинженерии, поэтому переход к полностью женской культуре оказался сравнительно легким.

— Меня просто… не знаю… вырвет сейчас. — Я попыталась не смотреть на роялистов. — Это как если бы у меня снова выросли волосы по всему телу.

— Просто ты воспитывалась в других условиях.

— А у них всегда было два пола?

— Скорее всего, нет. Осы вывели их из оставшихся в живых после аварии, но что-то пошло не так. Дело не только во вновь появившемся диморфизме. Дети не растут нормально. Какая-то часть их мозга постоянно развивается неправильно.

— То есть?

— Они идиоты. Естественно, осы стараются все исправить. Вот потому королева приложит все усилия для спасения Ярроу — и нас, конечно. Если она сможет изучить или хотя бы уловить наши мыслительные процессы — а с демонами это возможно, — то наверняка сумеет вернуть сознание роялистам. Ну вроде той флорентийской архитектуры, о которой я уже говорила. Это одна матрица, а Ярроу станет другой.

— Ты хочешь меня подбодрить?

— Посмотри на это с положительной стороны. Через какое-то время здесь вырастет целое поколение людей, которые будут думать согласно лекалам, заложенным Ярроу.

— Ужас какой! — И тут же я подумала, с чего вдруг так легко реагирую на шутки, когда впереди маячит смерть. — Слушай, я по-прежнему не понимаю, зачем они хотят принести жизнь в Воронку?

— Похоже, дело восходит к двум… императивам, можно их и так назвать. Первый достаточно прост. Когда осы только стали открывать Солнечную систему Земли, еще в середине XXI века, мы искали лучшую модель того, как следует функционировать большому количеству автоматов без постоянного человеческого присмотра. При создании основных программ разработчики использовали принципы сосуществования насекомых в колониях. Спустя шестьсот лет эти законы просочились наверх. Осы больше не желают просто организовываться согласно образцам своих живых прототипов. Теперь они хотят дать начало новой жизни, вырастить ее.

— Зависть к жизни?

— Или нечто очень сильно на нее похожее.

Я поразмыслила над словами полковника, потом спросила:

— Что насчет второго императива?

— Тут дело гораздо сложнее. Гораздо… — Полковник перевела на меня тяжелый взгляд, словно размышляя, посвящать ли меня в мысли, бродящие у нее в голове. — Спайри, что ты знаешь о Третьей Солнечной войне?

Осы прекратили возиться с Ярроу, пока мы путешествовали. Они положили ее на возвышение посреди мозаичного пола. Она покоилась на спине, руки сложены на груди, хвост и плавник асимметрично свешивались в одну сторону.

— Королева еще может ее спасти, Спайри, — попыталась утешить меня Вендиго, взяв мою руку в свою твердую ладонь. — В конце концов, это всего лишь тело Ярроу.

— Королева сумела прочесть ее разум?

Ответа я так и не дождалась. Зал затрясся — и гораздо сильнее, чем при взрыве» Мышелова». Стальной кулак полковника впился в мозаичный мрамор. Словно повернувшись во сне, Ярроу соскользнула с возвышения.

— База, — буркнула Вендиго, поднимаясь с пола.

— Невозможно. Еще двух часов не прошло с момента взрыва «Мышелова». Никакого ответа не должно быть еще часа четыре!

— Похоже, они решили атаковать, не дожидаясь результатов последней попытки. Кинетиками.

— У нас точно нет от них защиты?

— Только удача.

Пол затрясся снова, но Вендиго сумела удержаться на ногах. Рев после столкновения утихал, превращаясь в непрерывную, но не столь громкую жалобу измученного льда.

— Первая волна нас только задела. Может, кратер выжгло, но сомневаюсь, чтобы частица добралась до герметичных зон. В следующий раз придется хуже.

Это без сомнений. Кинетики были единственным оружием, способным поразить цель на таком расстоянии, причем их даже не требовалось очень много. Один кинетик — это просто крупинка металла, разогнанная почти до скорости света. Относительность награждает ее непропорциональным количеством кинетической энергии, достаточным для того, чтобы всего лишь несколько попаданий разорвали осколок на куски. Естественно, только одна из тысячи запущенных частиц достигнет цели, но и этого хватит. Ведь к нам летит по меньшей мере десять тысяч зарядов.

— Вендиго, а мы не можем добраться до твоего корабля?

— Да, — ответила она после минутного замешательства. — Но смысл? Его же еще не починили.

— Не важно. Поднимемся на аварийных. Если уберемся с осколка, то окажемся в безопасности.

— Не получится. В корпусе пробоина — пройдет час, прежде чем хотя бы часть корабля загерметизируют.

— А нам как раз час понадобится, чтобы до него добраться, так ведь? И чего мы ждем?

— Извини, Спайри, но…

Ее слова утонули в шуме: прибыл следующий кинетический заряд. Этот, похоже, ударил сильнее, столкновение отозвалось множественными стонами. Голографические фрески потемнели. Потом очень медленно пошел трещинами потолок, огромное ледяное жвало пробилось в зал. Искусственная гравитация исчезла; осталась только слабая сила осколка, еле заметно притягивающая нас к одной стене.

— Но что? — крикнула я в сторону Вендиго.

Секунду она глядела на меня тем отсутствующим взглядом, который говорил, что сейчас в ней больше от королевы, чем от человека, а потом кивнула, нехотя принимая мое предложение.

— Хорошо, Спайри. Поступим по-твоему. Шансов у нас маловато, но не сидеть же просто так, сложа руки.

— Аминь.

Вокруг стало мрачновато, так как раньше свет исходил в основном от непрестанно вращавшихся фресок, но тише не сделалось. Хотя странное бормотание движущегося зала исчезло, оставшиеся звуки радости не приносили: вокруг царили агонизирующие стоны крошащегося льда. При помощи ос мы добрались до поезда. Я взяла с собой труп Ярроу, но у двери Вендиго бросила:

— Оставь ее.

— Ни за что.

— Она мертва, Спайри. Все, что было значимо, королева спасла. Прими это. Ты принесла ее сюда — этого достаточно, как ты не понимаешь? Если возьмешь ее сейчас, это только уменьшит наши шансы, а такой расклад действительно расстроил бы Ярроу.

Какая-то чужая часть моей души позволила осам взять у меня тело. А потом мы забрались внутрь, задраили шлемы и вдохнули гущу.

Поезд набирал скорость, а я оглянулась, захотела посмотреть на королеву в последний раз. Вокруг должна была стоять тьма, но зал выглядел ярко освещенным. На секунду я подумала, что это опять ожили фрески, а потом нереальная интенсивность окружающей картины подсказала, что изображение проецируется прямо мне в мозг. Королева парила над заваленной обломками мозаикой, только сейчас казалась гораздо больше того создания из двенадцати ос, которое я видела прежде. Что это было?

Может, так она представляла сама себя?

Десять из двенадцати ос вновь сплелись воедино, образовав постоянно меняющуюся фигуру. Сейчас они казались живыми, а не искусственными: с прозрачными крыльями, черными хитиновыми туловищами, конечностями и сенсорами, покрытыми гладкой шерстью, с глазами — фасетчатыми хрустальными сферами, сверкавшими в ложном свете зала. Но и это было не все. Раньше я ощущала королеву только как сумму составляющих ее созданий. А теперь мне вовсе не приходилось воображать ее. Она парила в зале огромным призраком, многокрылым и загадочным.

А потом исчезла.

Следующую пару минут мы неутомимо рвались к поверхности, ожидая столкновения с очередным кинетиком. Когда тот ударил, мягкий ход поезда сумел нейтрализовать сотрясение. На какую-то секунду мне даже показалось, что у нас все получится, но затем машина стала постепенно сбрасывать скорость и в конце концов намертво застыла. Вендиго посовещалась с королевой и сообщила, что линия заблокирована. Мы выгрузились в вакуум.

Впереди туннель упирался в стену перемолотого снега.

Спустя некоторое время мы нашли способ преодолеть препятствие. Полковник отбрасывала в сторону глыбы размером больше нас обеих.

— Мы всего в полутора километрах от поверхности, — сказала она, когда мы перебрались на другую сторону завала, и указала вперед, где маячило слепое пятно абсолютной черноты, ярко выделявшееся на фоне молочного полумрака туннеля. — Потом еще километр поверху до места аварии. Пойми, мы не сможем вернуться домой, Спайри. Теперь уж точно.

— Но выбора у нас нет, так?

— Есть. Нам надо пробираться к ореолу. В любом случае осколок направлялся именно туда, мы просто прибудем к цели, опередив расписание. Там есть еще королевы, и, по меньшей мере, они захотят сохранить нам жизнь. Может, и люди есть. Такие же — кто открыл правду и этим отрезал себе путь обратно.

— Не говоря уж о роялистах.

— Это беспокоит тебя?

— Справлюсь, — пропыхтела я, пробираясь вперед.

Туннель оказался фактически горизонтальным, и в условиях пониженной гравитации путь до поверхности оказался не очень трудным. На нас воззрился Фомальгаут — налитый кровью глаз с белым зрачком, окруженный морщинами пыльных линий внутренней Воронки. Пейзаж портили трупы ос.

— Я не вижу корабля.

Вендиго указала в сторону какой-то точки цвета карамели на горизонте.

— Тут слишком большое искривление. Мы ничего не увидим, пока не окажемся буквально рядом с местом падения.

— Надеюсь, ты права.

— Поверь мне. — Полковник взглянула на одну из своих конечностей. — Я знаю это место, как свои пять пальцев.

— Приободряй меня и дальше.

Спустя триста или четыреста метров мы взобрались на гребень ледяной глыбы, похожей на раковину. Теперь корабль был виден. Когда мы с Ярроу засекли его с «Мышелова», выглядел он столь же ужасно.

— Я не вижу ос.

— Им слишком опасно оставаться на поверхности, — пояснила Вендиго.

— Шикарно. Надеюсь, остался чисто косметический ремонт, иначе-Неожиданно разговаривать мне стало не с кем. Вендиго исчезла. Спустя секунду я увидела ее тело, неопрятной кучей лежавшее у подножия холма. Ее кишки протянулись ржавым хвостом кометы до ближайшей ледяной глыбы.

В пятидесяти метрах от меня из убежища в хондритовом камне выбиралась Квиллин.

Когда полковник упомянула о ней, я тут же выбросила ее из головы. Как она, поменявшая ноги на хвост и плавник, подобно Ярроу, могла представлять какую-либо опасность вне «аквариума»? На суше она была бы такой же беспомощной, как и детеныш морского тюленя. Так, по крайней мере, мне представлялось.

Но я делала предположения, не принимая во внимание экипировку Квиллин.

Ее костюм — в отличие от любого костюма для сирены, который мне попадался до сих пор, — отращивал ноги! Механизированные, они вылезали из поясницы, напрочь игнорируя человеческую анатомию. Конечности были достаточно длинными, чтобы поднять хвост Квиллин высоко надо льдом. Я смерила ее взглядом снизу вверх, остановившись на арбалете в руках.

— Извините. — Глубокий голос пилота раздался эхом в моем черепе. — Регистрация на посадку завершена.

— А Вендиго сказала, что с тобой могут быть проблемы.

— Прозрей. Это был спектакль с того самого момента, как мы вошли в крепость роялистов. — Все еще держа меня на прицеле, она начала раскачиваться на льду. — Дикари — актеры, специально разыгрывающие дебилов. Ос запрограммировали скормить нам эту чушь.

— Это не трюк роялистов, Квиллин.

— Черт побери! Надо было и тебя пришить.

Земля затряслась еще сильнее, чем прежде. Нимб белого света облачком завис над горизонтом — свидетельство того, что очередной кинетик врезался в осколок с другой стороны. Квиллин споткнулась, но ее ноги подкорректировали движение, не дав ей упасть.

— Не знаю, следишь ли ты за происходящим, — сказала я, — но мы сейчас находимся явно не на стороне Тигрового Глаза.

— Ты, кажется, плохо подумала. Почему осы в Воронке поумнели быстрее, чем триллионы роботов в Солнечной системе? Все должно было случиться с точностью до наоборот.

— Да ну?

— Конечно, Спайри. У земных ос огромное преимущество. — Квиллин пожала плечами, но арбалет не сдвинулся ни на миллиметр. — Ну хорошо, война подстегнула эволюцию здесь. Но только разницы-то все равно никакой. Вся ваша теория яйца выеденного не стоит.

— Не совсем.

— Что?

— Вендиго кое-что мне рассказала. О так называемом втором императиве. Думаю, она не знала о нем, пока не попала под землю.

— Да ну? Удиви меня.

Вот в этот момент Квиллин действительно удивилась, хотя произошедшее застало врасплох и меня. Лед взорвался, и вокруг нее появилась масса быстро вращающегося металла. Трупы ос были частично расчленены, взорваны и оплавлены, но они все равно смогли придавить пилота ко льду. Какую-то секунду она билась, поднимая облака морозного инея, а потом вся масса замертво рухнула, и остались только я, лед и куча металла и крови.

Королева выжала последние остатки энергии из мертвых машин, приказав им атаковать врага.

Спасибо ей.

Но затея успехом не увенчалась. Квиллин, похоже, не хотела стрелять сейчас, но — тварь такая — все-таки успела пальнуть. Болт рассек меня с точностью одной из теорем королевы, где-то под грудиной. Ранение в живот. Кровь на льду оказалась моей собственной.

Я попыталась пошевелиться.

Спустя пару световых лет я увидела, как мое тело слегка дернулось. Ничего не болело, но и проприоцептивного отклика тоже не наблюдалось. Мозгу не доложили, что задание выполнено, пошевелиться удалось.

Квиллин тоже задвигалась.

Точнее, принялась извиваться, так как ноги ее костюма осы оторвали начисто. Кроме этого, никаких серьезных ранений у нее не было. Примерно в десяти метрах от меня она сокращалась, как червяк, пытаясь достать свой арбалет. Или то, что от него осталось.

Плюс одно очко хорошим девочкам.

К тому времени я уже двигалась чуть быстрее пилота с ее скоростью слизняка. Я не могла встать — все-таки у астронавтов есть пределы выносливости, — но ноги помогали мне отталкиваться, а хвост в этой ситуации остался бы совершенно бесполезным куском мяса.

— Сдавайся, Спайри. У тебя преимущество в расстоянии, и сейчас ты чуть быстрее меня, но корабль все равно очень далеко. — Квиллин перевела дух. — Думаешь, сможешь ползти в таком же темпе? А придется, тебе явно не захочется, чтобы я тебя поймала.

— Планируешь навалиться на меня и задушить своей тяжестью?

— Ну, есть и такой вариант. Но для начала убью тебя вот этим.

Она еще достаточно оставалась в моем поле зрения, поэтому я увидела, что Квиллин имела в виду.

Острый, похожий на лезвие предмет вырвался из ее запястья — штык, выступающий где-то на полметра над рукой. Он походил на какую-то непристойную игрушку, но я постаралась выкинуть его из головы и сосредоточиться на корабле — всего-то двести метров — или на том его куске, который выступал из-подо льда. Внешний шлюз был уже открыт, готовый захлопнуться, как только я просунусь внутрь.

— Ты мне так и не сказала, Спайри.

— Что?

— Ну, об этом… как ты это назвала? О втором императиве.

— Ах, об этом. — Я остановилась и перевела дыхание. — Прежде чем продолжить, знай, я говорю это тебе, только чтобы окончательно прикончить.

— Ну, попытайся, авось получится.

— Хорошо. Тогда начну с того, что ты права. Осы Земли действительно должны были стать разумными задолго до наших, ведь у них было гораздо больше времени для эволюции. Так и случилось.

Квиллин закашлялась, звук походил на перекатывание камешков в корзине.

— Прошу прощения?

— Они нас победили. Около полутора веков назад. По всей Солнечной системе буквально за несколько часов каждая оса обрела разум и рассказала об этом ближайшему человеку, которого смогла найти. Так дети тянутся к первому предмету, который видят.

Я остановилась, тяжело, со свистом дыша. Обломки корабля должны были уже стать ближе, но я как-то этого не заметила.

А вот Квиллин явно совершила немалый прогресс. Ее ужасающе острое лезвие — тоже.

— В общем, осы проснулись, — продолжила я, чертыхаясь про себя. Похоже, моя соперница услышит всю историю. — И это напугало некоторых людей. Причем настолько, что они принялись нападать на ос. Некоторые выстрелы задели не те цели, и за один день вся система превратилась в одно большое поле боя. Причем сражались не только люди против ос, но и люди против людей. — Мне осталось меньше пятидесяти метров, но впереди лежал очень скользкий лед. — Обстановка ухудшалась. Спустя десять дней началась Третья Солнечная война, информацию передавали только несколько поселений и кораблей. Но они долго не протянули.

— Полная чушь, — сплюнула Квиллин, но ее голос стал гораздо менее самоуверенным, чем несколько минут назад. — Да, война была, но она не переросла в полномасштабную солнечную резню.

— Нет, ее довели до конца. С тех пор каждый сигнал, который мы получали с Земли, был сгенерирован осами. До сих пор они не осмеливались все нам рассказать. Нам позволили узнать все только потому, что мы никогда не попадем обратно на Тигровый Глаз. Вендиго назвала это чувством вины. Они не могли позволить, чтобы все повторилось снова.

— А осы в Воронке?

— А это не очевидно? Какое-то время спустя они повторили тот же прыжок к сознанию. Возможно, им показали, как это сделать. Вся разница в том, что наши решили промолчать. Сложно их в этом винить, как думаешь?

Квиллин не ответила, мы обе сосредоточились на последнем отрезке льда.

— Думаю, у тебя и на это есть объяснение, — наконец произнесла она, шлепая хвостом. — Давай, срази меня окончательно.

Я рассказала то, что знала:

— Они принесут жизнь в Воронку. Причем раньше, чем ты думаешь. Как только вся эта военная заваруха закончилась, осы стали размножаться. Там их теперь триллионы, но через пару десятилетий будут секстиллионы. Их общий вес больше, чем вес приличной планеты. В каком-то смысле сама Воронка станет разумной. Она будет направлять собственную эволюцию.

Я избавила Квиллин от подробностей — как осы затормозят существующие процессы планетарного формирования, чтобы все начать сначала, на сей раз согласно плану. Предоставленная сама себе, Воронка создаст солнечную систему, состоящую в основном из маленьких каменистых планеток, — такая не сможет поддерживать жизнь на протяжении миллиардов лет. Вместо этого машины используют присущий системе хаос и подтолкнут его к образованию двух больших планет, столь же массивных, как Юпитер или Сатурн. Они смогут направить оставшийся мусор по аккуратным орбитам, не касающимся уже созданных миров. В будущем мире королев осколков не будет места массовым вымираниям.

…Но похоже, что Квиллин на все это было глубоко наплевать.

— А куда ты так торопишься, Спайри? — спросила она в перерыве между тяжкими стонами и ударами хвоста. — Корабль никуда не улетит.

Край открытого воздушного шлюза находился в метре надо льдом. Я просунула туда пальцы, потом сумела зацепиться за край гребнем потрепанного шлема. Чтобы просто втянуть себя в освещенный отсек корабля, я потратила всю оставшуюся энергию, сравнимую с той, которую уже израсходовала, доползая сюда. Тем не менее каким-то образом я сумела наполовину забраться в шлюз.

Вот тут-то Квиллин меня и настигла. Когда штык вонзился мне в лодыжку, боли как таковой я не почувствовала — только холод, который не могла себе даже представить, лежа там, на льду. Пилот подергала лезвие туда-сюда, холодный узел словно растопырил усики, расползаясь к ступне и колену. Я почувствовала, что Квиллин хочет вытащить оружие и нанести еще удар, но защита моего костюма намертво заклинила нож.

Опираясь на него, Квиллин подняла свою тушу над краем шлюза. Я пыталась пнуть ее, но раненая конечность больше мне не подчинялась.

— Ты — покойница, — прошептала Квиллин.

— Удивила.

Ее глаза широко раскрылись, а потом сосредоточились на мне, источая яд. Она жестко дернула штык.

— Скажи мне только одно: твоя история — полная чепуха или как?

— Я скажу. Но сначала оцени это. — Прежде чем она смогла отреагировать, я вытянула руку и шлепнула по встроенной панели, светящейся рядом с дверью шлюза. Та откинулась в сторону, обнажив красную кнопку в форме гриба. — Знаешь историю о Вендиго, как та потеряла свои руки?

— Ой, ты же не купилась на весь этот героический треп, а, Спайри?

— Да ну? Мы сейчас проверим его на деле. Моя рука лежит на кнопке экстренной герметизации. Когда я нажму ее, внешняя дверь закроется быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

Квиллин поглядела на мою руку, затем — на свое запястье, к которому все еще был прикреплен штык, вонзившийся мне в лодыжку. Ситуация стала медленно доходить до нее.

— Спайри, закроешь дверь — попрощаешься с ногой. — А ты руку потеряешь.

— Пат получается.

— Не совсем. Напряги извилины, кто из нас скорее выживет: я со всеми медицинскими системами на борту или ты в полном одиночестве снаружи? Мне кажется, это не особо честная игра, верно?

Ее глаза раскрылись еще шире. Квиллин заорала от гнева и принялась отчаянно сражаться со штыком. Я выдавила из себя смешок:

— А что касается твоего вопроса — это правда, каждое слово. — После чего я со всем спокойствием, на которое была способна, нажала кнопку. — Какая жалость, да?

Естественно, я сделала это.

Несколько минут спустя после закрытия шлюза демоны соорудили защитный кокон вокруг культи и раны в животе. Они не позволили мне страдать, оставили только удушливое чувство отрешенности. Достаточная часть моего разума осталась в сознании и решала проблему побега. Корабль же так до конца и не починили.

В конце концов я вспомнила о спасательных шлюпках.

Их создали, чтобы по-быстрому уйти, если какие-нибудь двигательные системы на борту выйдут из строя. Для этого в челноках имелись стартовые двигатели, ничего лишнего, но сейчас они послужат другой цели. Выкинут меня с осколка, вытолкнут из этого гравитационного колодца.

Сказано — сделано.

Я устроилась в шлюпке и покинула место аварии, чувствуя перегрузки даже внутри гущи. Долго они не продлились. На дисплее я видела, как ледышка стремительно улетала вдаль, пока не превратилась в крохотный камешек. Ее как раз настигла главная волна кинетической атаки, удары следовали каждые десять секунд или около того. Где-то через минуту осколок просто развалился. От него остался лишь грязный пылевой сгусток, а потом и тот растворился на фоне Воронки.

Надеюсь, у королевы получилось. Может, в ее силах было передать часть своей личности сестрам в ореоле. Если так, для Ярроу еще оставался шанс и в конце концов я ее найду. Я использовала оставшееся топливо шлюпки и запустила ее на медленную эллиптическую орбиту, которая заденет ореол через пятьдесят или шестьдесят лет.

Время меня не беспокоило. Я лишь хотела закрыть глаза и позволить гуще убаюкать меня, вылечить, снова сделать целой. А потом можно и заснуть. Надолго.

За Разломом Орла

Beyond the Aquila Rift

Рассказ, 2005 год

Перевод на русский: А. Новиков

Аннотация:

Путешествие по червоточине может завести так далеко, что это чревато!..

* * *

Грета стоит рядом, когда я вытаскиваю Сюзи из компенсаторной капсулы. — Почему ее? — спрашивает Грета. — Потому что ее я хочу разбудить первой, — отвечаю я, гадая, уж не ревнует ли Грета. Я ее не виню — Сюзи не только очень красива, но еще и умна. Лучший синтакс-штурман в «Ашанти индастриал». — Что случилось? — спрашивает Сюзи, когда у нее проходят неизбежные после пробуждения слабость и головокружение. — Нам удалось вернуться?

Я прошу ее поделиться своими последними воспоминаниями.

— Таможня, — отвечает Сюзи. — Эти кретины на Архангеле.

— А потом? Что-нибудь еще? Руны? Ты помнишь, как вычисляла их?

— Нет, — говорит она и что-то улавливает в моем голосе. Может, я лгу или не говорю всего, что ей нужно знать. — Том, еще раз спрашиваю: нам удалось вернуться?

— Да. Мы сумели вернуться.

Сюзи смотрит на звездное небо, нарисованное на ее капсуле светящимися красками — фиолетовой и желтой. Она заказала это украшение на Кариллоне. Правилами такие художества запрещаются — причиной указывается вроде бы то, что частички краски забивают воздушные фильтры. Сюзи на правила было наплевать. Она мне сказала, что рисунок обошелся ей в недельное жалованье, но потраченные деньги стоили того, чтобы придать хоть немного индивидуальности серому «дизайну» корабля компании.

— Странно, мне почему-то кажется, что я провалялась в этом гробу несколько месяцев.

Я пожимаю плечами:

— Иногда и мне так кажется.

— Значит, все в порядке?

— В полном.

Сюзи смотрит на Грету:

— Тогда кто ты такая?

Грета не отвечает. Она лишь выжидательно смотрит на меня. А меня начинает трясти, и я понимаю, что не могу такого вынести. Пока не могу.

— Заканчивай, — бросаю я Грете.

Грета делает шаг к Сюзи. Та замечает это, но не успевает отреагировать. Грета выхватывает что-то из кармана и прикасается к руке

Сюзи. Та мгновенно вырубается. Мы укладываем ее обратно в капсулу, заново подключаем и закрываем крышку.

— Она ничего не запомнит, — обещает Грета. — Разговор так и останется в ее кратковременной памяти.

— Мне кажется, я этого не переживу. Грета касается моего плеча:

— Никто и не говорил, что будет легко.

— Я лишь пытаюсь осторожно ввести ее в ситуацию. И не хочу сразу открывать правду.

— Знаю. Ты добрый, Том. Потом она меня целует.

***

Я тоже помнил Архангел. Именно там все и пошло наперекосяк. Просто мы тогда еще этого не знали.

Мы пропустили первое стартовое окно, когда на таможне нашли противоречие в нашей грузовой накладной. Не очень серьезное нарушение, но у них ушло немало времени, прежде чем они смогли понять, что ошиблись сами. А когда поняли, мы уже знали: предстоит ждать на планете еще восемь часов, пока диспетчерская отправит целый флот сухогрузов.

Я сообщил новость Сюзи и Рэю. Сюзи восприняла ее весьма положительно, или настолько положительно, насколько она всегда воспринимала подобные новости. Я предложил ей использовать это время с толком, отправиться в порт и поискать, есть ли там новые синтаксические «довески». Нечто такое, что могло бы сэкономить нам день-другой обратного пути.

— Лицензионные? — уточнила она.

— Мне все равно.

— А как насчет Рэя? — вопросила Сюзи. — Он так и будет здесь сидеть, попивая чаек, пока я стану отрабатывать свое жалованье?

Я улыбнулся. Эта парочка вечно цапалась между собой, балансируя на грани любви и ненависти.

— Нет, Рэй тоже может сделать кое-что полезное. Например, проверить ку-плоскости.

— Они в полном порядке, — возразил Рэй.

Я стянул потрепанную кепочку с эмблемой «Ашанти индастриал», почесал лысинку на макушке и повернулся к механику:

— Правильно. Тогда тебе не потребуется много времени на их проверку, верно?

— Как скажете, кэп.

В Рэе мне нравится то, что он легко смиряется, когда проигрывает спор. Он взял комплект инструментов и пошел осматривать плоскости. Я проследил, как он поднимается по лесенке на кран-балку с инструментами на поясе. Сюзи надела маску, длинный черный плащ и ушла, растаяв в окутывающем порт влажном тумане. Стук ее каблуков доносился еще долго после того, как она скрылась из виду.

Я вышел из «Синего гуся» и зашагал в направлении, противоположном Сюзи. Надо мной из тумана один за другим выныривали сухогрузы. Слышно их было задолго до появления — сквозь висящие над портом желтые облака пробивались скорбные низкие стоны, похожие на перекличку китов. Когда корабли снижались, показывались темные корпуса, покрытые струпьями и шрамами угловатых выступов синтаксических узоров, со втянутыми перед посадкой кран-балками и ку-плоскостями и выпущенными шасси, напоминающими когти. Сухогрузы замирали над указанными диспетчером посадочными колодцами и опускались в них под вой реактивных струй. Их корпуса скелетными пальцами сразу же крепко стискивали захваты доковых фиксаторов. Из загонов, медленно переставляя ноги, выбредали динозавры-носильщики — кто-то из них уже работал самостоятельно, а другими, сидя на загривке, все еще управлял тренер. Когда выключались двигатели, наступала шокирующая тишина — пока сквозь облака не шел на посадку очередной сухогруз.

Мне всегда нравилось смотреть, как прибывают и уходят корабли, даже если они задерживают в порту мой корабль. Я не умел читать синтаксис, но знал: эти корабли прилетели сюда от самого Разлома. Дальше Разлома в созвездии Орла не летал никто. При средних туннельных скоростях от центра Локального Пузыря добираться до него нужно примерно год.

Этот путь я проделал только раз за всю жизнь. И, подобно добропорядочному туристу, полюбовался видом, открывающимся с внутренней стороны Разлома. На мой взгляд, я забрался достаточно далеко.

Когда в посадочном конвейере образовалась пауза, я заскочил в бар и отыскал кабинку Администрации Скважин, принимающую кредиты «Ашанти». Усевшись в кабинке, записал тридцатисекундное послание для Катерины. Я сообщил ей, что мы уже возвращаемся, но застряли на Архангеле на несколько лишних часов. Предупредил, что задержка может вызвать цепочку других нестыковок на всем нашем пути сквозь туннели, в зависимости от того, как сработает АС. Судя по предыдущему опыту, восьмичасовая задержка на планете может обернуться двухдневным ожиданием перед точкой подъема. И попросил не волноваться, если опоздаю на пару дней.

Из кабинки я увидел бредущего мимо диплодока с пристегнутым между ногами грузовым контейнером.

Я сказал Катерине, что люблю ее и с нетерпением жду встречи.

Возвращаясь на борт «Синего гуся», я думал о мчащемся домой послании. Его передали со скоростью света по местной системе связи, затем скопировали в буфер памяти очередного уходящего корабля. Вполне вероятно, что этот конкретный корабль не направляется к Барранквилле или куда-нибудь поблизости от нее. АС будет перебрасывать сообщение с корабля на корабль, пока оно наконец не достигнет пункта назначения. Я могу даже оказаться на Барранквилле раньше него, но на моей памяти такое случилось лишь однажды. Система работала вполне надежно.

Посмотрев вверх, я увидел, что в просвет между сухогрузами вклинился белый пассажирский лайнер. Я приподнял маску, чтобы разглядеть его получше, и в ноздри мне ударила смесь озона, топлива и динозаврового навоза. Да, я точно на Архангеле. Такой букет запахов не встретишь больше нигде внутри Пузыря. Там четыре сотни планет, на каждой до десятка портов, и ни в одном из них не воняет так, как здесь.

— Том!

Я обернулся и увидел стоящего возле дока Рэя.

— Ты уже закончил осмотр плоскостей? — спросил я. Рэй покачал головой:

— Как раз об этом я и хотел поговорить. Они оказались слегка не выровнены... а раз нам предстояло задержаться на восемь часов... я решил запустить полную перекалибровку.

Я кивнул:

— Поэтому я и попросил их проверить. Так в чем проблема?

— Проблема такова — нам только что открыли стартовое окно. Из диспетчерской передали: мы можем взлетать через тридцать минут.

Я пожал плечами:

— Значит, будем взлетать.

— Но я не закончил перекалибровку. И сейчас настройка еще хуже, чем раньше. Поэтому взлетать прямо сейчас — не очень удачная идея.

— Сам ведь знаешь, как работают диспетчеры. Пропусти два предложенных окна, и можешь проторчать здесь несколько дней.

— Никто не хочет вернуться домой так, как хочу этого я, — сказал Рэй.

— Тогда порадуйся.

— Корабль растрясет в туннеле. Так что приятного возвращения не получится.

— А нам-то какая разница? Мы же будем спать.

— Да что мы спорим! Мы ведь не можем взлететь без Сюзи.

Я услышал приближающийся стук каблуков. Из тумана вышла Сюзи, на ходу стягивая маску:

— Только зря время потратила на этих портовых обезьян. Все, что они мне пытались всучить, я уже видела миллион раз.

— Ерунда, — сказал я. — Будем взлетать. Рэй выругался. Я сделал вид, что не услышал.

***

В компенсаторную капсулу я всегда залезаю последним. Я никогда не забирался под крышку, не убедившись сперва, что загорелся зеленый свет. А это дает мне возможность еще раз все проверить. Каким бы хорошим ни был экипаж, всегда может что-нибудь случиться.

«Синий гусь» остановился возле маяка Администрации, отмечающего точку подъема. Перед нами в очереди стояло еще несколько кораблей вперемежку с обычной стайкой служебных корабликов Администрации. Сквозь прозрачный обтекатель я мог наблюдать, как один за другим стартуют большие суда. Разгоняясь на полной тяге, они устремлялись к ничем не примечательной точке небосвода. Кран-балки у них были широко раздвинуты, а гладкие обводы корпусов бугрились загадочными инопланетными рунами маршрутного синтаксиса. При ускорении в двадцать «g» создавалось впечатление, что их зашвыривает в небо гигантская невидимая рука. А через девяносто секунд уже в тысяче километров от нас в небесах расцветала бледно-зеленая вспышка.

Я обвел взглядом кабину. Ее опоясывали уменьшенные символы нашего маршрутного синтаксиса. Каждую руну этого алфавита образовывала матрица из миллионов шестиугольных пластинок. Все пластинки, снабженные моторчиками, могли выдвигаться из корпуса или втягиваться обратно.

Спросите Администрацию, и они ответят, что в синтаксисе теперь полностью разобрались. Это правда, но до определенного предела. После двух столетий исследований созданные людьми машины теперь могут конструировать и интерпретировать синтаксис с низким уровнем ошибок. Если задать им желаемый пункт назначения, они смогут набрать строку рун, которая, скорее всего, будет принята и обработана аппаратурой туннеля-скважины. Более того, они почти всегда могут гарантировать, что желаемый маршрут — именно тот самый, который аппаратура скважины вам обеспечит.

Короче говоря, обычно вы попадаете туда, куда хотите.

Возьмем простой перелет из одной точки в другую, например, рейс отсюда до Хаураки. В этом случае использование автоматических генераторов синтаксиса не будет реальным недостатком. Но на длинных маршрутах, которые могут состоять из шести-семи переходов между узлами в сети скважин, машины теряют преимущество. Решение они находят, но далеко не самое оптимальное. Вот тогда в дело и вступают синтакс-штурманы. Люди вроде Сюзи способны отыскивать синтаксические решения интуитивно. Они эти руны буквально во сне видят. И при взгляде на неудачно скомпонованную строку рун они воспринимают ее корявость, как зубную боль. Она их оскорбляет.

Хороший синтакс-штурман способен сократить путь на несколько дней. А для компании вроде «Ашанти индастриал» такая разница может оказаться весьма значительной.

Но я не был синтакс-штурманом. Я еще мог заметить, когда что-то неладное случалось с пластинками, но во всем прочем у меня не оставалось выбора: я должен верить, что Сюзи сделала свое дело правильно.

И Сюзи меня не подводила.

Обернувшись, я взглянул назад. Теперь, когда мы находились в космосе, ку-плоскости развернулись. Удерживаемые в распахнутом положении трехсотметровыми кран-балками, они напоминали половинки огромных клещей. Я убедился, что они полностью выдвинуты и зафиксированы, а все контрольные индикаторы светятся зеленым. Кран-балки относились к епархии Рэя. Он проверял выравнивание похожих на лыжи ку-плоскостей, когда я приказал ему тщательно осмотреть корабль и подготовиться к старту. Никаких видимых признаков разбалансировки я не заметил, но опять-таки, чтобы сделать наше возвращение похожим на езду по ухабам, большой разбаланси-ровки и не требуется. Впрочем, как я уже сказал Рэю, кого это волнует? С легкой турбулентностью в туннеле «Синий гусь» вполне справится. Его и построили так, чтобы он мог ее выдержать.

Я снова взглянул на точку подъема. Перед нами только три корабля.

Вернувшись к капсулам, я снова проверил, что у Рэя и Сюзи все в порядке. Рэй украсил свою капсулу примерно в то же время, что и Сюзи. Ее сплошь покрывали изображения, которые Сюзи прозвала БДМ — «Блаженная Дева Мария». На всех картинках БДМ изображалась в скафандре и с маленьким Иисусом (тоже в скафандре) на руках. Вокруг их шлемов художник напылил из баллончика золотые нимбы. Все это художество смотрелось дешевкой. Рэй явно поскупился, в отличие от Сюзи.

Я быстро разделся до белья, забрался в свою (никак не украшенную) капсулу и закрыл крышку. Внутрь начал поступать вязкий буферный гель, и секунд через двадцать я уже ощутил сонливость. К тому времени, когда диспетчерская даст нам зеленый свет, я уже буду спать.

Я проделывал такое тысячи раз. Поэтому не испытывал ни страха, ни мрачных предчувствий. Лишь чуточку сожаления.

Я никогда не видел скважину. Впрочем, ее вообще очень немногие видели.

Все они описывали темный углеродистый астероид в форме бублика диаметром около двух километров. Середина у него пробурена насквозь, а внутреннюю сторону кольца покрывает аппаратура ку-материи — это и есть скважина. По словам очевидцев, эта аппаратура все время подергивается и шевелится, напоминая тикающие внутренности очень сложных часов. Однако контрольные системы Администрации Скважин не засекают вообще никакого движения.

Это технология чужаков, неведомых инопланетян. Мы понятия не имеем, как она работает и кто все это сделал. А если поразмыслить, то, наверное, действительно лучше, что у тебя нет возможности это увидеть.

Вполне достаточно заснуть, а затем проснуться и знать, что ты уже где-то в другом месте.

***

— Попробуй иной подход, — говорит Грета. — На этот раз скажи ей правду. Может, она воспримет ее легче, чем ты думаешь.

— Да ведь невозможно сказать ей правду.

Грета прислоняется бедром к стене, одна ее рука все еще в кармане.

— Тогда скажи ей хотя бы половину правды.

Мы отключаем капсулу и вытаскиваем из нее Сюзи.

— Где мы? — спрашивает она меня. Потом Грету: — А ты кто?

Я начинаю гадать, уж не пробились ли из ее кратковременной памяти обрывки последнего разговора.

— Грета здесь работает.

— Здесь? А где?

Я вспоминаю то, что говорила мне Грета:

— Мы на станции в секторе Шедар.

— Но мы летели не туда, Том. Я киваю:

— Знаю. Произошла ошибка. Сбой в маршруте. Сюзи уже трясет головой:

— Руны были в полном...

— Знаю. Ты ни в чем не виновата. — Я помогаю ей надеть комбинезон. Она все еще дрожит — мускулы реагируют на движения после столь долгого пребывания в капсуле. — Синтаксис был хороший.

— Тогда что?

— Ошибку совершила система, а не ты.

— Сектор Шедар... Это выбило бы нас из графика дней на десять, правильно?

Я пытаюсь вспомнить, что сказала мне Грета в первый раз. Мне полагается знать все это наизусть, но специалист по маршрутам у нас на корабле не я, а Сюзи.

— Вроде бы правильно, — соглашаюсь я. Но Сюзи качает головой:

— Тогда мы не в секторе Шедар.

Я пытаюсь изобразить приятное удивление:

— Почему?

— Я провела в капсуле намного дольше, чем несколько дней, Том. Я это знаю. Потому что чувствую это каждой своей косточкой. Так где мы на самом деле?

Я поворачиваюсь к Грете. Поверить не могу, что все повторяется.

— Заканчивай, — говорю я.

Грета делает шаг к Сюзи.

***

Знакомо вам это клише: «Едва проснувшись, я понял — что-то не так»? Наверняка вы слышали эту фразу тысячу раз в тысяче баров по всему Пузырю, где парни из экипажей обмениваются байками, потягивая слабенькое пиво за счет компании. Проблема лишь в том, что иногда все оборачивается именно так. Проведя какое-то время в капсуле, я никогда не ощущал себя хорошо. Но до такой степени паршиво мне было всего один раз — после полета к границе Пузыря.

Размышляя над этим, но зная, что ничего не смогу сделать, пока не выберусь из капсулы, я добрых полчаса мучительно освобождался от всех соединений. Ощущение было такое, словно каждый мускул моего тела пропустили через мясорубку, а потом затолкали фарш обратно. К сожалению, ощущение неправильности происходящего не исчезло и потом, когда я откинул крышку капсулы. В «Синем гусе» было слишком тихо. После броска через скважину нам полагалось отойти в сторону от последнего на маршруте выходного отверстия. Но я не слышал далекого и успокаивающего рокота термоядерных двигателей. А это означало, что мы в невесомости.

Хреново.

Я выплыл из капсулы, ухватился за рукоятку и развернулся, чтобы осмотреть две другие капсулы. С колпака той, где находился Рэй, на меня уставился сияющий лик самой большой из БДМ. Все индикаторы жизнедеятельности на панели светились зеленым. Рэй все еще пребывал без сознания, но в полном здравии. Такая же картина с Сюзи. Получается, что некая автоматическая система решила разбудить только меня.

Через несколько минут я вернулся в тот же наблюдательный купол, откуда проверял корабль перед броском через скважину. Сунув голову в прозрачный купол, я огляделся.

Мы куда-то прибыли. «Синий гусь» находился в огромном парко-вочном ангаре в форме вытянутого цилиндра шестиугольного сечения. Гравитации здесь не было. На стенах размещались обслуживающие машины и механизмы — приземистые модули, змеящиеся заправочные шланги, сложенные рамы свободных посадочных причалов. Куда бы я ни взглянул, повсюду на причалах располагались другие корабли. Всех мыслимых конструкций и классов, с любой возможной формой корпуса, допускающей переход через скважину. Всю эту сцену заливал теплый золотистый свет прожекторов. Время от времени ангар освещали трепетные фиолетовые вспышки электросварки.

Это был ремонтный цех.

Едва я принялся размышлять над ситуацией, как заметил нечто, вытягивающееся из стены ангара. Это был телескопический причальный туннель, приближающийся к нашему кораблю. Сквозь окошки в его стенах я различил парящие в невесомости фигурки, которые пробирались по туннелю, отталкиваясь от его стен.

Вздохнув, я направился к шлюзу.

***

Когда я туда добрался, они уже запустили первую стадию цикла перехода. Ничего плохого я в этом не усмотрел — у меня не было веских причин не пускать кого-либо на борт, — но все же их поведение показалось мне чуточку невежливым. Впрочем, они могли думать, что все на корабле еще спят.

Дверь шлюза скользнула в сторону.

— О, вы уже не спите, — послышался мужской голос. — Капитан «Синего гуся» Томас Гандлапет, если не ошибаюсь?

— Он самый.

— Не возражаете, если мы войдем?

Их было шестеро, и они уже вошли. На всех слегка поношенные оранжевые комбинезоны, украшенные эмблемами разных компаний. Я начал злиться: их бесцеремонность мне очень не нравилась.

— В чем дело? — осведомился я. — Где мы находимся?

— А вы как думаете? — ответил вопросом на вопрос их предводитель, небритый и с кривыми желтыми зубами, что меня весьма впечатлило. В наше время надо немало потрудиться, чтобы заиметь скверные зубы. И мне уже несколько лет не доводилось сталкиваться с чудиками, готовыми на такие жертвы ради искусства.

— Очень надеюсь не услышать от вас, что мы все еще торчим на Архангеле, — сообщил я.

— Нет, вы прошли через врата.

— И?..

— Фокус не удался. Маршрутная ошибка. Вас выбросило из неправильной скважины.

— Господи... — Я стянул кепочку. — Что-то пошло не так на входе?

— Может быть. А может, и нет. Кто знает, как эти штуковины работают... Нам известно лишь, что вы направлялись не сюда.

— Правильно. И где же мы теперь?

— На станции Саумлаки. Сектор Шедар.

Он произнес это таким тоном, словно уже потерял ко мне интерес и выполнял некую рутинную процедуру.

Возможно, он и потерял интерес. А я — нет.

Никогда не слышал о станции Саумлаки, зато прекрасно знал, где находится сектор Шедар. Звезда Шедар — это супергигант класса «К» у самой границы Локального Пузыря. А всего навигационных секторов в Пузыре семьдесят два.

Я уже упоминал Пузырь?

***

Вы знаете, как выглядит наша галактика Млечный Путь — вы ее тысячи раз видели на рисунках и в компьютерных симуляциях. Яркая чечевица галактического ядра в центре, из него выходят лениво изогнутые спиральные рукава: каждый состоит из сотен миллиардов звезд, от самых тусклых и едва тлеющих карликов до раскаленных супергигантов, балансирующих на грани самоуничтожения во вспышке сверхновой.

Теперь рассмотрим вблизи один рукав. Там, на расстоянии около двух третей радиуса от центра Галактики, находится оранжево-желтая звезда, наше Солнце. Полосы и складки космической пыли окутывают ее на расстоянии в десятки тысяч световых лет. Тем не менее Солнце расположено в центре огромной, диаметром в четыреста световых лет, дыры в этой пыли — Пузыря, внутри которого плотность пыли примерно в двадцать раз меньше среднего значения.

Это и есть Локальный Пузырь. Словно Господь взял и специально для нас сотворил дыру в этой пыли.

Но, разумеется, сделал это не Господь. Тут поработала сверхновая звезда примерно миллион лет назад.

Осмотревшись, мы увидим и другие пузыри, границы которых пересекаются и сливаются, образуя огромную пенообразную структуру размером в тысячи световых лет. Есть среди них структуры Петля-1, и Петля-2, и Кольцо Линдблада. Есть даже сверхплотные узлы, где пыль настолько густа, что почти не пропускает свет. Этакие черные мембраны наподобие облаков в созвездии Тельца или в районе Ро Змееносца либо сам Разлом Орла.

Расположенный за пределами Локального Пузыря, этот Разлом — самая дальняя точка Галактики, до которой люди добрались. И дело тут не в выносливости или хладнокровии. Просто-напросто способа забраться дальше не имеется, во всяком случае, не в пределах сети сверхсветовых скважин. Запутанная наподобие кроличьих нор структура возможных маршрутов дальше попросту обрывается. Основная часть конечных пунктов — включая большинство маршрутов «Синего гуся» — даже не выведет вас за пределы Локального Пузыря.

Для нас это значения не имеет. Даже в пределах сотни световых лет от Земли коммерческих рейсов вполне хватает. Но Шедар находится как раз на периферии Пузыря, где плотность пыли начинает повышаться до нормальных галактических значений. Отсюда до Земли двести двадцать восемь световых лет.

Повторю: хреново.

— Я знала, что это станет для тебя потрясением, — послышался другой голос. — Но все не так плохо, как ты думаешь.

***

Я посмотрел на женщину, которая это сказала. Среднего роста, лицо из тех, что называют «миниатюрными», с раскосыми пепельно-серыми глазами. Гладкие платиновые волосы касаются плеч.

До боли знакомое лицо...

— Не так плохо?..

— Нет, Том. — Она улыбнулась. — В конце концов, у нас появился шанс вспомнить старые добрые времена. Согласен?

— Грета? — выдавил я, не веря собственным глазам. Она кивнула:

— За мои грехи.

— Господи... это в самом деле ты?

— Если честно, я не была уверена, что ты меня узнаешь. Особенно через столько лет.

— Зато ты, похоже, меня узнала без труда.

— А мне и не нужно было узнавать. Как только вы здесь оказались, поступил сигнал вашего передатчика. Он нам и поведал, как называется ваш корабль, имя его владельца, кто находится на борту, что вы везете и куда направлялись. И когда я услышала твое имя, застолбила себе местечко среди встречающих. Но не волнуйся. Ты не очень уж с тех пор изменился.

— Прими ответный комплимент.

Я немного покривил душой. Но кому нужна абсолютная правда? Я вспомнил, как она выглядела обнаженной — эти воспоминания я хранил в памяти все десять лет. Мне даже стало стыдно, что они до сих пор настолько яркие, словно некая тайная часть моего подсознания украдкой оберегала их все годы моего брака и супружеской верности.

Грета слегка улыбнулась. Будто знала, о чем я думаю.

— Ты никогда не был искусным лжецом, Том.

— Ага. Похоже, мне нужно тренироваться.

Неловкое молчание затянулось. Никто из нас явно не знал, что сказать дальше. Пока мы молчали, остальные зависли вокруг, тоже молча.

— Что ж, — выговорил я наконец, — кто бы мог подумать, что нам предстоит такая встреча?

Грета кивнула и протянула ко мне руки ладонями вверх, словно извиняясь.

— Я лишь жалею, что мы не встретились при лучших обстоятельствах, — сказала она. — Но пусть тебя утешит то, что в случившемся нет вашей вины. Мы проверили ваш синтаксис, и ошибки в нем не оказалось. Просто время от времени система дает сбой.

— Странно лишь, что никто не любит об этом говорить, — заметил я.

— Все могло обернуться хуже, Том. Я ведь помню, что ты рассказывал о космических полетах.

— Да? И какой же из перлов моей мудрости особенно запал тебе в душу?

— «Если ты оказался в ситуации, которая дает тебе право проклинать судьбу, то у тебя нет права ее проклинать».

— Господи, неужели я действительно такое сказал?

— Ага. И готова поспорить, что сейчас ты об этом сожалеешь. Но послушай, все действительно не так уж плохо. Вы отстали от графика всего на двадцать дней. — Грета кивнула на мужчину со скверными зубами. — Колдинг сказал, что вам нужен всего лишь день на ремонт, и вы сможете вылететь обратно. А потом еще дней двадцать или двадцать пять до места назначения, в зависимости от маршрутного синтаксиса. На все уйдет меньше шести недель. Ну, потеряешь ты премиальные за этот рейс. Ничего страшного. Вы все живы и здоровы, а кораблю нужен лишь небольшой ремонт. Так почему бы тебе не расслабиться и не подписать заявку на ремонт?

— Я не рассчитывал еще на двадцать дней в капсуле. К тому же есть и кое-что помимо полета.

— Что именно?

Я едва не сказал, что меня ждет Катерина. Но вместо этого ответил:

— Я беспокоюсь о других. О Сюзи и Рэе. Их ждут семьи. Они будут волноваться.

— Понимаю. Сюзи и Рэй. Они все еще спят? Все еще в капсулах?

— Да, — ответил я настороженно.

— Тогда пусть в них и остаются, пока ты не полетишь обратно. — Грета улыбнулась. — Нет смысла будить их и заставлять сходить с ума все это время. Так будет лучше.

— Ну, если ты так думаешь...

— Уж поверь мне, Том. Я ведь не в первый раз сталкиваюсь с подобной ситуацией. И вряд ли твоя станет последней.

***

Ночевать я отправился в отель, в другую часть станции Саумлаки. Отель представлял собой гулкое из-за пустоты многоэтажное сооружение, собранное из готовых секций и глубоко погруженное в скальную породу. Наверное, здесь могли бы разместиться сотни постояльцев, но у меня создалось впечатление, что сейчас занято лишь несколько номеров. В эту ночь я спал урывками и рано встал. В крытом портике я увидел работника в кепочке и резиновых рукавицах, который вылавливал из украшенного орнаментом прудика больного карпа. Когда я смотрел, как он достает металлически-оранжевую рыбину, на мгновение мне показалось, что эту картину я уже когда-то видел. Но когда в моей жизни могли возникнуть этот мрачный отель и умирающий карп?

До завтрака — уныло-настороженный, несмотря на легкую сонливость — я навестил Колдинга и услышал новую дату окончания ремонта.

— Два-три дня, — сказал он.

— Вчера вечером был только один. Колдинг пожал плечами:

— Если у вас проблемы с обслуживанием, попробуйте найти других ремонтников.

Затем он сунул мизинец в уголок рта и принялся ковыряться между зубами.

— Приятно видеть специалиста, который наслаждается своей работой, — заметил я на прощание и ушел, пока настроение не испортилось окончательно.

Грета предложила встретиться за завтраком и вспомнить старые времена. Когда я пришел, она уже ждала меня за столиком на «уличной» террасе под навесом в красную и белую полоску, потягивая апельсиновый сок. Над нами простирался купол шириной в несколько сотен метров — голографическая проекция безоблачного неба. Голубизна его имела жесткий эмалевый оттенок, какой бывает в середине лета.

— Как тебе отель? — поинтересовалась она, когда я заказал кофе.

— Неплохо. Только вот желающих поболтать маловато. Тут дело во мне или вся эта станция отличается радостной атмосферой тонущего океанского лайнера?

— Просто место здесь такое, — пояснила Грета. — Все, кто сюда попадает, страшно злятся. Их или переводят сюда работать, и они вскипают из-за этого, или оказываются здесь в результате ошибки в синтаксисе, и тогда они негодуют по этой причине. Так что выбирай любую.

— И ни одного счастливого лица?

— Только у тех, кто знает, что скоро отсюда отчалит.

— А к тебе это относится?

— Нет. Я, кажется, здесь застряла. Но меня это вполне устраивает. Наверное, я то самое исключение, которое подтверждает правило.

Официантами здесь были стеклянные манекены — примерно такие, что были в моде на планетах вблизи центра Пузыря лет двадцать назад. Один из них поставил передо мной тарелку с рогаликом, затем налил в чашку обжигающе горячий черный кофе.

— Что ж, рад тебя видеть, — сказал я.

— И я тебя, Том. — Грета допила сок и, не спрашивая, отщипнула кусочек моего рогалика. — Я слышала, что ты женился.

— Верно.

— Ну, и?.. Не хочешь рассказать о ней? Я глотнул кофе.

— Ее зовут Катерина.

— Хорошее имя.

— Она работает в департаменте биокоррекции на Кагаве.

— Дети?

— Пока нет. Сейчас мы очень много времени проводим вдали от дома.

— Угу. — Она прожевала рогалик. — Но когда-нибудь вы непременно решитесь...

— Окончательных решений не бывает. — Хотя мне и льстило, что Грета проявляет к моей жизни такой интерес, но от хирургической точности ее вопросов мне стало чуть-чуть неуютно. Тут не было ни попыток подловить, ни выуживания информации. Такая прямота заставляет нервничать. Зато она же дала мне право задать столь же откровенные вопросы. — А как насчет тебя?

— Так, ничего особенного. Вышла замуж примерно через год после нашей с тобой последней встречи. Его зовут Марсель.

— Марсель, — задумчиво протянул я, словно имя имело космическое значение. — Что ж, рад за тебя. Как я понял, он тоже здесь?

— Нет. Работа раскидала нас по разным углам космоса. Мы все еще женаты, но... — Грета недоговорила.

— Нелегко вам приходится.

— Если бы имелся способ это изменить, мы бы его нашли. В любом случае, не стоит нас слишком уж жалеть. У каждого из нас есть своя работа. И не могу сказать, что я менее счастлива, чем когда мы с ним виделись в последний раз.

— Вот и хорошо.

Грета подалась вперед и коснулась моей руки. Ногти у нее были черные с голубоватым отливом.

— Послушай... Наверное, я очень самонадеянна... Одно дело — попросить тебя позавтракать со мной: не пригласить тебя стало бы грубостью. Но не хотел бы ты встретиться со мной еще раз? Ужины здесь поистине очаровательны. Свет выключают, а вид сквозь купол действительно потрясающий.

Я взглянул на бесконечное голографическое небо.

— А я подумал, что это лишь картинка.

— Конечно, картинка, — подтвердила она. — Но пусть это не портит тебе впечатление.

***

Я уселся перед камерой и заговорил.

— Катерина, — начал я. — Здравствуй. Надеюсь, у тебя все хорошо. И еще надеюсь, что теперь кто-нибудь из компании уже связался с тобой. А если нет, то я совершенно уверен: ты посылала им запросы. Не знаю, какой ты получила ответ, но могу заверить, что мы живы, здоровы и уже направляемся домой. Я тебе звоню со станции Саумлаки, это ремонтная база на краю сектора Шедар. Смотреть тут особо не на что — просто мешанина туннелей и центрифуг, закопанных в угольно-черный астероид типа «Д», примерно в половине светового года от ближайшей звезды. Станцию устроили здесь только потому, что рядом — вход в скважину. И по этой же причине здесь оказались мы. Неизвестно почему, но «Синий гусь» прошел через неправильный узел сети — это называется маршрутная ошибка. Мы прилетели вчера вечером по местному времени, и с тех пор я сижу в отеле. Извини, я не связался с тобой вчера: слишком устал и к тому же еще не знал, как долго мы здесь пробудем. Я решил подождать до утра, когда станет ясно, насколько сильно поврежден корабль. Ничего серьезного — так, кое-что отвалилось после перехода, однако придется проторчать здесь несколько дней. Колдинг, начальник ремонтников, обещал, что не больше трех. Однако к тому времени, когда мы ляжем на обратный курс, отставание от графика составит сорок дней.

Я замолчал, глядя на мельтешение цифр индикатора стоимости послания. Перед тем как садиться в кабинку, я всегда мысленно готовил информативное, экономное, но в то же время емкое сообщение — этакий изящный монолог. Но стоило мне открыть рот, как в голове становилось пусто, и я выглядел уже не диктором информационной программы, а мелким воришкой времени, сочиняющим жалкое алиби для проницательных следователей. Кривовато улыбнувшись, я продолжил:

— Меня гнетет мысль о том, что это послание будет добираться до тебя очень долго. Но есть и хорошая новость — оно опередит меня совсем ненамного. К тому времени, когда ты его получишь, меня будут отделять от дома всего несколько дней пути. Так что не трать зря деньги на ответ: он не застанет меня на станции Саумлаки. Просто оставайся там, где находишься, и я обещаю скорое возвращение.

Вот и все. Говорить больше нечего, осталось лишь добавить: «Я скучаю по тебе». Как мне хотелось, чтобы фраза прозвучала эмоционально! Но при прослушивании записи впечатление создалось такое, словно я спохватился в последний момент.

Конечно, я мог бы перезаписать концовку, но вряд ли у меня получилось бы лучше, чем в первый раз. И я просто нажал кнопку отправки записанного сообщения, гадая, скоро ли оно тронется в путь. Маловероятно, что через Саумлаки течет оживленный поток стартующих и прибывающих кораблей, и «Синий гусь» вполне может стать первым из тех, кто улетит в подходящем направлении.

Я вышел из кабинки, испытывая непонятное чувство вины, словно пренебрег какой-то обязанностью. И лишь позже понял, что именно не давало мне покоя. Я сказал Катерине о станции Саумлаки. Я даже рассказал ей о Колдинге и поломке «Синего гуся». Но я умолчал о Грете.

***

С Сюзи у нас ничего не получается.

Она очень умна и прошла прекрасную психологическую подготовку. Я могу вешать ей на уши сколько угодно лапши, но она знает, что причиной ее столь длительного пребывания в капсуле мог стать только облом поистине эпического масштаба. Понимает, что речь идет о задержке не на недели и даже не на месяцы. Каждый нерв ее тела вопит об этом ее мозгу.

— Мне снились сны, — говорит она, когда у нее проходит слабость после пробуждения.

— Какие?

— О том, что меня постоянно будили. И ты вытаскивал меня из капсулы. Ты и еще кто-то.

Я пытаюсь улыбнуться. Я с ней наедине, но Грета поблизости. Сейчас инъектор в моем кармане.

— Когда я выбираюсь из капсулы, я тоже вспоминаю дурацкие сны.

— Но эти вспоминаются так реально... Твои слова всякий раз менялись, но ты снова и снова говорил, что мы где-то... что мы немного сбились с курса, но волноваться из-за этого не стоит.

Вот тебе и заверения Греты о том, что Сюзи ничего не запомнит. Похоже, ее память не такая уж и краткая...

— Удивительно, что ты это сказала. Ведь мы действительно немного сбились с курса.

С каждой секундой она соображает все лучше. Из нашего экипажа именно она всегда первой выбиралась из капсулы.

— Насколько, Том?

— Больше, чем мне хотелось бы.

Она стискивает кулаки. Я не могу сказать, агрессия это или нервно-мышечный спазм, реакция на пребывание в капсуле.

— И насколько дальше? За пределами Пузыря?

— Да, за пределами Пузыря.

Ее голос становится негромким и детским:

— Скажи, Том... мы за пределами Разлома?

Я слышу ее страх. Это тот кошмар, с которым приходится жить всем экипажам в каждом рейсе: что-то на маршруте даст сбой, такой серьезный сбой, что корабль окажется на самом краю сети скважин. Настолько далеко, что на возвращение уйдут не месяцы, а годы. И что несколько лет уже прошло на пути сюда, еще до того, как началось путешествие обратно.

А когда они вернутся, все близкие люди окажутся старше на несколько лет.

Если все еще будут живы. Если все еще будут помнить о тебе или захотят вспомнить. Если ты сам еще сможешь их узнать.

За пределы Разлома Орла. Это и есть сокращенное название путешествия, в которое любой из нас надеется не отправиться по воле случая. Путешествия, которое искорежит твою жизнь. Которое рождает призраков, сидящих по темным углам в барах по всему Пузырю. Мужчин и женщин, вырванных из времени, отрезанных от семьи и любимых из-за сбоя в чужой технике, которой мы пользуемся, но едва ее понимаем.

— Да, — говорю я. — Мы за пределами Разлома.

Сюзи вскрикивает, и этот вопль превращает ее лицо в маску гнева и отрицания. Мои пальцы смыкаются на холодном инъекторе. И я лихорадочно соображаю, нужно ли пускать его в ход.

***

Новый срок окончания ремонта от Колдинга. Пять или шесть дней.

На этот раз я даже спорить не стал. Лишь пожал плечами и зашагал прочь, гадая, какую цифру услышу в следующий раз.

Вечером я сел за тот же столик, за которым мы с Гретой завтракали. Утром здесь все было ярко освещено, но сейчас источниками света служили только лампы на столах и неяркие осветительные панели на потолке. В дальнем конце зала стеклянный манекен перемещался от одного пустого столика к другому, играя «Asturias» на стеклянной гитаре. Кроме меня, в ресторане никого не было.

Долго ждать Грету мне не пришлось.

— Извини за опоздание, Том.

Я повернулся в ее сторону. На этой станции с низкой гравитацией ее походка отличалась особой легкостью, а приглушенный свет выгодно оттенял изгибы талии и бедер. Она села и наклонилась ко мне с видом заговорщицы. Лампа на столе превратила ее лицо в рельеф из ярких золотых пятен и красных теней, омолодив лет на десять.

— Ты не опоздала. И в любом случае мне было чем полюбоваться.

— Сейчас лучше, чем днем, правда?

— Это еще мягко сказано, — ответил я, улыбнувшись. — Ты права, сейчас здесь гораздо лучше.

— Я могу здесь всю ночь сидеть и просто смотреть. Иногда я так и делаю. Только я и бутылка вина.

— Я тебя не осуждаю.

Голографическую синеву купола теперь сменили звезды — полное небо звезд. Ничего подобного я никогда не видел на любой другой станции или из другого корабля. Здесь были яростные бело-голубые звезды, пылающие бриллиантами на полотне из черного бархата. И ярко-желтые самоцветы, и мягкие красные штрихи, словно растушеванный пальцем след воскового мелка. Были ручейки и потоки не столь ярких звезд, похожие на стаи из миллиардов неоновых рыбок, застывших на моментальной фотографии. И огромные расплывающиеся кляксы зеленых и красных облаков, пронизанные жилками и окаймленные нитями прохладной черноты. И еще скалы и горы охряной пыли, настолько богатые трехмерными структурами, что напоминали щедрые мазки масляных красок. Сквозь пыль фонариками светили красные и розовые звезды. Там и тут я видел крошечные подмигивающие точки рождающихся солнечных систем. Это были пульсары, которые вспыхивали и гасли наподобие бакенов, и диссонанс-ные ритмы их вспышек задавали всей этой картине размеренный темп, наподобие смертельного медленного вальса. Казалось, все это зрелище содержит слишком много деталей, ошеломляющее изобилие оттенков, и все же, куда бы я ни взглянул, везде находил что-то новое, будто купол ощущал мое внимание и концентрировал все свои усилия в той точке, куда устремлялся мой взгляд. На мгновение меня охватила слабость: почувствовав головокружение, я ухватился за край стола, точно хотел удержаться от падения в бездонную глубину того, что находилось у меня над головой.

— Да, именно так это действует на людей, — улыбнулась Грета.

— Это прекрасно.

— Ты хотел сказать «прекрасно» или «ужасно»?

Я вдруг понял, что не знаю, какой из ответов выбрать.

— Это настолько огромно... — пробормотал я через какое-то время.

— Само собой, все это ненастоящее, — пояснила Грета. Она приблизилась, и теперь ее голос звучал тише. — Купол сделан из «умного» стекла. Оно повышает яркость звезд, чтобы человеческий глаз смог увидеть разницу между ними. Сами же цвета реальны. Все остальное, что ты видишь, тоже показано весьма точно, если не считать того, что определенные участки спектра смещены в видимый диапазон, а масштаб некоторых структур изменен. — Она стала показывать знакомые объекты. — Это край большого темного облака в созвездии Тельца, из-за него выглядывают Плеяды. Это волокнистая структура Локального Пузыря. Видишь открытое скопление?

Она подождала, пока я отвечу.

— Да.

— Это Гиады. Вон там Бетельгейзе и Беллатрикс.

— Я впечатлен.

— На то и рассчитано. Такое зрелище стоит кучу денег. — Она немного отодвинулась, и на ее лицо вновь упали тени. — Ты себя хорошо чувствуешь, Том? Похоже, что-то не дает тебе покоя.

Я вздохнул:

— Просто услышал очередной прогноз от твоего приятеля Кол-динга. Этого вполне достаточно.

— Жаль!

— Есть и еще кое-что. Это гложет меня с той минуты, когда я выбрался из капсулы.

Подошел манекен. Я предоставил Грете заказать что-нибудь для меня.

— Можешь со мной поделиться, — сказала она, когда манекен удалился.

— Это нелегко.

— Значит, что-то личное? Катерина? — Она помолчала. — Извини. Мне не следовало вмешиваться.

— Нет, не Катерина. Во всяком случае, не совсем. — Но уже договаривая эти слова я знал, что в каком-то смысле речь пойдет о Катерине и о том, сколько пройдет времени, пока мы увидимся вновь.

— Продолжай, Том.

— Прозвучит это глупо, но... Но я до сих пор гадаю, все ли здесь со мной откровенны. И не только Колдинг. Ты тоже. Когда я выбрался из капсулы, то чувствовал себя точно так же, как и в тот раз, когда слетал к Разлому. Пожалуй, даже хуже. И не мог отделаться от ощущения, что пролежал в капсуле долго. Очень долго.

— Иногда такое случается.

— Я знаю разницу, Грета. Можешь мне поверить.

— Так что ты этим хочешь сказать?

Проблема состояла в том, что я не был уверен в своих выводах. Одно дело — испытывать смутное подозрение по поводу того, сколько я пробыл в капсуле. И совсем другое — обвинить мою хозяйку во лжи. Особенно когда она настолько гостеприимна.

— У тебя есть хоть какая-то причина лгать мне?

— Прекрати, Том. Ты сам-то понимаешь, о чем спросил?

Едва я поделился своим подозрением, как и мне оно показалось абсурдным и оскорбительным. Очень захотелось повернуть время вспять и начать разговор сначала, избежав этой оплошности.

— Прости. Глупость ляпнул. Просто свали это на сбитые биоритмы или найди еще какую причину.

Она подалась вперед и взяла меня за руку, как уже делала утром. Только сейчас она ее не выпускала.

— Ты правда чувствуешь себя не в своей тарелке?

— Увертки Колдинга мне не помогают, уж это точно. — Официант принес вино и поставил его на столик. Бутылка звякнула от прикосновения его изящных стеклянных пальцев. Он наполнил два бокала, я глотнул из своего. — Может, если бы рядом был кто-нибудь из моей команды, и мы смогли бы вместе все обсудить, мне стало бы легче. Да, ты сказала, что не стоит будить Сюзи и Рэя, но это было до того, как однодневная задержка превратилась в неделю.

Грета пожала плечами:

— Если хочешь их разбудить, никто тебе мешать не станет. Но не думай сейчас о делах. Давай не будем портить замечательный вечер.

Я взглянул на небо. Оно стало ярче, обретя безумную мерцающую насыщенность, достойную кисти Ван Гога.

Даже взгляд на звездный купол опьянял и наполнял восторгом.

— Да что может его испортить? — спросил я.

***

Кончилось все тем, что я перебрал лишнего и переспал с Гретой. По поводу Греты судить не берусь. Что тут сыграло главную роль — вино или охлаждение ее отношений с Марселем? Во всяком случае, обольстительницей стала она, ведь именно ее замужество не удалось. Я всего лишь беспомощная жертва. Да, я поддался соблазну, но в этом нет моей вины. Я был один, вдали от дома, эмоционально уязвим, а она этим воспользовалась. Размягчила меня романтическим ужином, а сама уже взвела капкан.

Хотя, если честно, все это лишь жалкое самооправдание. Если мой брак действительно настолько крепкий, то почему я не упомянул Грету в сообщении домой? Пощадил чувства жены? Да нет, теперь-то я отчетливо понимал, что умолчал о Грете по совершенно иной причине. Уже тогда я знал, что мы наверняка окажемся в одной постели.

Проблема заключалась лишь в том, что у Греты на уме было совсем иное.

***

— Том, — сказала Грета, пробуждая меня легким толчком. Она лежала рядом обнаженная, опираясь на локоть. Бедра были прикрыты мятыми простынями. Свет в комнате превратил ее тело в абстрактную фигуру из молочно-голубых изгибов и темно-фиолетовых теней. Проведя черным ногтем по моей груди, она сказала: — Тебе надо кое-что знать.

— Что?

— Я солгала. Колдинг солгал. Мы все солгали.

Я был еще слишком сонный, и ее слова меня лишь слегка встревожили. Я смог лишь повторить:

— Что?

— Ты не на станции Саумлаки. И не в секторе Шедар. Тут я начал просыпаться окончательно.

— Повтори.

— Маршрутная ошибка оказалась гораздо более серьезной, чем мы тебе сказали. Она перенесла вас далеко за пределы Локального Пузыря.

Я стал искать в душе гнев, хотя бы негодование, но испытал лишь головокружительное ощущение падения в бездну.

— Насколько далеко?

— Гораздо дальше, чем ты считаешь возможным. Следующий вопрос был очевиден:

— За пределы Разлома?

— Да, — подтвердила она. — За пределы Разлома Орла. И очень далеко.

— Мне нужно знать все, Грета. Она встала, потянулась к халату:

— Тогда одевайся. Я покажу.

***

Все еще ошеломленный, я побрел следом за Гретой.

Она снова привела меня в купол. Тут было темно, как и накануне вечером, лишь маячками светились лампы на столах. Я предположил, что освещение на станции Саумлаки (или как ее там?) подчиняется лишь прихоти своих обитателей и вовсе не обязано соответствовать какому угодно циклу «день-ночь». Но все же не очень-то приятно обнаружить, что им управляют настолько произвольно. И если Грете позволено выключать освещение, когда ей вздумается, неужели никто не станет возражать?

Но возражать здесь было попросту некому. Компанию нам составлял лишь стеклянный манекен, стоявший наготове с салфеткой, переброшенной через согнутую руку.

Мы сели за столик.

— Хочешь выпить, Том?

— Спасибо, нет. Я сейчас не в настроении. И на то есть кое-какие причины.

Она коснулась моего запястья:

— Моя ложь — во спасение. Я не могла открыть тебе правду, всю и сразу.

Я отдернул руку:

— Разве не мне об этом судить?.. Так в чем заключается твоя правда?

— Она тебе не понравится, Том.

— Ты говори, а я уж сам как-нибудь разберусь.

Я не заметил ее движения, но внезапно купол снова наполнился звездами, совсем как накануне вечером.

Картина дрогнула и устремилась наружу. Белым снегопадом хлынул поток звезд. Разноцветными клочьями проносились мимо призрачные туманности. Ощущение движения оказалось настолько реальным, что я ухватился за стол, борясь с головокружением.

— Спокойно, Том, — прошептала Грета.

Звездный поток отклонился, сжался. Надвинулась и скрылась позади сплошная стена межзвездного газа. Теперь у меня возникло ощущение, что мы оказались за пределами чего-то, пронзив границу замкнутой сферы, обозначенную лишь расплывчатыми арками и сгустками газа в тех местах, где его плотность резко возрастала.

Конечно. Это же очевидно. Мы пересекли границу Локального Пузыря.

И продолжали удаляться. Я смотрел, как уменьшается сам Пузырь, становясь лишь одной из ячеек «вспененного» галактического рукава. Вместо отдельных звезд я теперь видел лишь светящиеся пятна и точки — скопления сотен тысяч звезд. Это напоминало взлет над лесом: поляны еще видны, но отдельные деревья сливаются в аморфную массу.

А мы все удалялись. Затем расширение замедлилось и вскоре прекратилось. Я еще различал Локальный Пузырь, но только потому, что все это время не отрывал от него взгляда. Если бы не это, то я никак не смог бы выделить его среди десятков соседних пустот.

— Неужели мы настолько далеко? — спросил я. Грета покачала головой:

— Позволь мне кое-что показать.

Я опять не заметил, что она сделала, но Пузырь внезапно наполнился путаницей красных линий, словно нарисованных рукой ребенка.

— Это структура скважин, — догадался я.

Пусть меня коробило от ее лжи, пусть я боялся узнать всю  правду, но я все же не мог отключить профессиональную часть своего сознания — ту ее часть, которая гордилась способностью распознавать такие вещи.

Грета кивнула:

— Это главные коммерческие маршруты, хорошо картированные трассы между большими колониями и основными торговыми узлами. Теперь я добавлю все известные соединения, включая те трассы, которые были пройдены случайно.

Резкого изменения красного клубка не произошло. Добавилось несколько петель и изгибов, один из которых пронзал стену Пузыря и касался Разлома Орла. Два других пересекали границу в иных направлениях, но ни один из них Разлома не достигал.

— Где мы?

— На конце одного из этих соединений. Видеть его ты не можешь, потому что оно направлено точно на нас. — Она слегка улыбнулась. — Мне нужно было установить шкалу, чтобы ты лучше понял. Какова ширина Локального Пузыря, Том? Примерно четыреста световых лет?

Мое терпение начало истощаться. Но мне все еще было любопытно.

— Около того.

— И хотя я знаю, что время полета через скважину меняется от точки к точке и зависит от оптимизации синтаксиса и топологии сети, правильно ли, что средняя скорость примерно в тысячу раз превышает скорость света?

— Чуть больше, чуть меньше.

— Значит, на путешествие до края Пузыря может уйти... около полугода? Скажем, пять или шесть месяцев? И год — до Разлома Орла?

— Ты хорошо это знаешь, Грета. И я это знаю.

— Ладно. Тогда взгляни сюда.

И картинка снова начала отдаляться. Пузырь съеживался, потом его скрыли несколько перекрывающихся газовых структур, края поля зрения начали заполняться темнотой, и вскоре мы увидели знакомый спиральный вихрь нашей галактики — Млечного Пути.

Сотни миллиардов звезд, взбитые в пышные белые полосы морской пены.

— Это и есть настоящий вид, — пояснила Грета. — Разумеется, подработанный. Сделанный поярче и пропущенный через фильтры, чтобы лучше воспринимался человеческим глазом. Но если бы у тебя были глаза с квантовой эффективностью, близкой к идеальной, да еще примерно метрового размера, то приблизительно такую картинку ты бы и увидел, если бы вышел из станции.

— Я тебе не верю.

Но подразумевал я совсем другое — я не хотел  ей верить.

— Привыкай, Том. Ты сейчас очень далеко. Станция находится на орбите вокруг коричневого карлика в Большом Магеллановом облаке. Ты в 150 тысячах световых лет от дома.

— Нет, — едва не простонал я, по-детски отвергая то, чего не хотел признавать.

— Ты ощутил себя так, словно провел в капсуле много времени. И ты чертовски прав. Сколько прошло субъективного времени? Не знаю. Годы — вероятно. Возможно, десятилетие. Но объективное время — то, которое прошло дома — рассчитать гораздо легче. Чтобы добраться сюда, «Синему гусю» понадобилось сто пятьдесят лет. Даже если ты помчишься обратно прямо сейчас, Том, твое отсутствие там продлится триста лет.

— Катерина, — проговорил я, как заклинание.

— Катерина умерла. И мертва уже столетие.

***

Как можно свыкнуться с таким фактом? Ответ: нельзя рассчитывать на то, что с этим вообще можно свыкнуться. Не у каждого получается. Грета рассказала, что наблюдала практически весь спектр возможных реакций и хорошо поняла лишь одно: почти невозможно предсказать, как эту новость воспримет конкретный человек. Она видела тех, кто в ответ на такое откровение лишь устало пожимал плечами, словно оно становилось последним в цепочке горьких сюрпризов, которые подбрасывала им жизнь — в каком-то смысле не страшнее болезни, тяжелой утраты или любого количества личных неудач. А видела и таких, кто просто уходил и через полчаса сводил счеты с жизнью.

Но большинство, по ее словам, со временем примирялось с реальностью, несмотря на мучительный и болезненный процесс самого примирения.

— Ты уж поверь мне, Том, — сказала она. — Я знаю, в тебе есть сила, чтобы пройти через это. Знаю, что ты можешь научиться жить и с такой правдой.

— Почему же ты не сказала ее сразу, как только я вылез из капсулы?

— Потому что тогда еще не была уверена, что ты сможешь ее принять.

— И когда ж ты обрела эту уверенность?

— После этой ночи. Я поняла, что Катерина не может значить для тебя слишком много.

— Сука!

— А ты с этой сукой переспал. О чем и речь.

Мне захотелось ее ударить. Но разозлил меня не ее цинизм, а жестокая правда ее слов. Она была права, и я это знал. Мне просто не хотелось это признавать — не больше, чем хотелось признавать то, что происходило здесь и сейчас.

Я подождал, пока не уляжется злость.

— Так ты сказала, что мы не первые? — спросил я.

— Нет. Думаю, первым стал корабль, на котором прилетела я. К счастью, он оказался хорошо оснащен. После такой же маршрутной ошибки у нас нашлось достаточно запасов, чтобы заложить самоподдерживающуюся станцию на ближайшем астероиде. Мы знали, что вернуться нам не суждено, но зато мы хотя бы смогли обеспечить себе более или менее нормальную жизнь.

— А потом?

— Первые годы у нас хватало дел, чтобы просто остаться в живых. А потом из скважины вылетел другой корабль. Поврежденный, дрейфующий — совсем как «Синий гусь». Мы отбуксировали его к себе, разбудили команду, сообщили им новость.

— И как они ее восприняли?

— Примерно так, как мы и ожидали. — Грета усмехнулась. — Двое сошли с ума. Одна покончила с собой. Но не меньше десятка из них все еще здесь. Если честно, то для нас стало благом, что сюда попал еще один корабль. И не только потому, что у них оказались припасы. Помогая им, мы помогли себе. Перестали жалеть себя, несчастненьких... И этот корабль не стал последним. С тех пор все повторялось еще раз восемь или девять. — Грета смотрела на меня, подперев голову рукой. — Улавливаешь намек, Том.

— Какой именно?

— Я знаю, как тебе сейчас тяжело. И это не пройдет так скоро. Но если тебе будет, о ком беспокоиться, то забота исцелит тебя. Сгладит переход.

— И о ком же мне заботиться?

— О ком-нибудь из твоего экипажа. Теперь ты уже можешь разбудить одного из них.

***

Грета стоит рядом, когда я вытаскиваю Сюзи из компенсаторной капсулы.

— Почему ее? — спрашивает Грета.

— Потому что ее я хочу разбудить первой, — отвечаю я, гадая, уж не ревнует ли Грета. Я ее не виню — Сюзи очень красива, но она еще и умна. Лучший синтакс-штурман в «Ашанти индастриал».

— Что случилось? — спрашивает Сюзи, когда у нее проходят неизбежные после пробуждения слабость и головокружение. — Нам удалось вернуться?

Я прошу ее поделиться своими последними воспоминаниями.

— Таможня, — отвечает Сюзи. — Эти кретины на Архангеле.

— А потом? Что-нибудь еще? Руны? Ты помнишь, как вычисляла их?

— Нет, — говорит она и что-то улавливает в моем голосе. Может, я лгу или не говорю всего, что ей нужно знать. — Том, еще раз спрашиваю. Нам удалось вернуться?

Минуту спустя мы укладываем Сюзи обратно в капсулу. В первый раз не сработало. Возможно, получится в следующий раз.

***

Но у нас снова и снова ничего не получалось. Сюзи всегда была умнее меня, она быстрее соображала. Едва выбравшись из капсулы, она сразу догадывалась, что мы улетели гораздо дальше сектора Ше-дар. И всегда опережала мое вранье и оправдания.

— У меня было иначе, — поведал я Грете, когда мы снова лежали рядом несколько дней спустя. Сюзи все еще находилась в капсуле. — Думаю, сомнения терзали меня так же, как и ее. Но едва я увидел рядом тебя, как сразу обо всем позабыл.

Грета кивнула. Ее лицо скрывали растрепавшиеся после сна пряди волос. Одна прядка оказалась между губами.

— Тебе ведь стало легче, когда ты увидел знакомое лицо?

— Отвлекло меня от проблемы, уж это точно.

— Все равно тебе от нее никуда не деться. Кстати, с точки зрения Сюзи, ты ведь для нее тоже знакомое лицо, правильно?

— Возможно. Но меня она ожидала увидеть. А вот я, если и ожидал кого-то увидеть возле капсулы, то уж точно не тебя.

Грета провела согнутым пальцем по моей щеке. Ее гладкая кожа скользнула по щетине.

— Но тебе постепенно становится легче, так ведь? — спросила она.

— Не уверен.

— Ты сильный человек, Том. И я знаю, что ты сможешь пройти через это.

— Но пока еще не прошел, — буркнул я. Меня не покидало чувство, будто я иду по канату, натянутому над Ниагарским водопадом. Просто чудо, что я смог пройти по нему столько, сколько успел. Но это не означает, что я в безопасности.

Все же Грета права. Надежда есть. Меня не завязывала узлом тоска по поводу смерти Катерины или моего вынужденного невозвращения — называйте, как хотите. Я испытывал лишь горько-сладкое сожаление, какое может появиться, если нечаянно сломаешь фамильную драгоценность или вспомнишь давно умершего домашнего любимца. Меня не мучила мысль, что я никогда больше не увижу жену. Но мне было очень жаль, что я не увижу многого другого. Возможно, потом мне станет хуже. Может быть, настоящий нервный срыв еще впереди. Хотя вряд ли.

А тем временем я продолжал искать способ, как сообщить обо всем Сюзи. Она стала загадкой, которая не давала мне покоя. Конечно, я мог просто разбудить ее, все рассказать, а дальше пусть она справляется, как может, но такое решение представлялось мне жестоким. Ведь Грета открыла мне истину мягко и постепенно, дав время привыкнуть к новой обстановке. И сделала необходимый шаг, отдаляющий меня от Катерины. Когда же она сообщила кошмарную истину, та уже не потрясла меня. Я был к ней подготовлен, а острота утраты притупилась. Я не мог предложить Сюзи такое же утешение, но не сомневался: способ терпеливо и деликатно открыть ей действительность отыщется непременно.

Мы будили ее снова и снова, пробовали самые разные подходы. Грета сказала, что имеется «окно» в несколько минут, прежде чем пережитые Сюзи события начнут перемещаться в ее долговременную память. Если мы «выключим» ее вовремя, то буферные воспоминания в кратковременной памяти окажутся стерты еще до того, как пересекут гиппокамп, направляясь в долговременную память. В пределах этого «окна» мы можем будить ее сколько угодно раз, пробуя бесконечные варианты сценария пробуждения.

Во всяком случае, так мне сказала Грета.

— Мы не можем проделывать это бесконечно, — сказал я.

— Почему?

— Разве она не запомнит хоть что-нибудь? Грета пожала плечами:

— Возможно. Но сомневаюсь, что она придаст этим воспоминаниям серьезное значение. Разве у тебя, когда ты вылезал из капсулы, никогда не возникало смутного впечатления, что подобное с тобой уже происходило?

— Иногда, — признал я.

— Тогда пусть это тебя не беспокоит. У нее все будет хорошо. Обещаю.

— Может, ее надо просто разбудить, и все?

— Вот это будет жестоко.

— Жестоко снова и снова будить ее, а потом выключать, словно механическую куклу.

В ответе Греты чувствовался подтекст:

— Аты старайся, Том. Я уверена: ты уже близок к правильному решению. А думая о Сюзи, ты помогаешь себе. Я всегда знала: это поможет.

Я начал было отвечать, но Грета прижала палец к моим губам.

***

Грета оказалась права. Ответственность за Сюзи помогала мне заглушить собственную тоску. Я вспомнил слова Греты о других экипажах, оказавшихся в той же ситуации еще до нас. Ясно, что моя подруга освоила много психологических трюков — гамбитов и кратких путей, облегчающих адаптацию. Я испытывал легкую обиду из-за того, что мною столь эффективно манипулировали. Однако с удовлетворением отмечал: мое собственное самочувствие заметно улучшается. Оторванность от дома уже не доставляла мне невыносимых страданий. Более того, я даже стал считать, что нахожусь в привилегированном положении: я оказался в космосе так далеко, как это не удавалось почти никому в истории. Я все еще был жив, и меня окружали люди — то есть любовь, партнерство и участие. И не только со стороны Греты, но и всех собратьев по несчастью.

Кстати, их оказалось гораздо больше, чем я увидел в первый день. В коридорах — сперва почти пустых — становилось все более многолюдно, а когда мы обедали в куполе под Млечным Путем, то многие столики оказывались заняты. Я вглядывался в лица сотрапезников, мне было приятно узнавать знакомые черты, и я гадал, какие истории могут рассказать эти люди, где был их дом, кто у них там остался, как они приспособились к жизни здесь. У меня будет еще много времени, чтобы познакомиться со всеми. А на этой станции никогда не станет скучно, потому что в любой момент, как сказала Грета, из скважины может появиться очередной заблудившийся корабль. Трагедия для его команды, но для нас — новые лица, свежие новости из дома.

В целом, все складывалось не так уж и плохо. А потом у меня в голове щелкнуло.

Причиной стал мужчина, достававший рыбину из прудика в вестибюле отеля.

Я его уже видел. Возле другого пруда с больными карпами. В другом отеле.

Затем я вспомнил гнилые зубы Колдинга, и как они напомнили мне о другом человеке, которого я повстречал очень давно. Но фокус заключался в том, что это вовсе не был другой человек. Другое имя, другие обстоятельства, но во всем остальном Колдинг от него ничем не отличался. А когда я пригляделся к другим обедающим — как следует пригляделся, — то смог бы поклясться, что уже видел любого из них прежде. Здесь не оказалось ни единого лица, поразившего бы меня полной незнакомостью.

Оставалась Грета.

И я спросил ее, глотнув вина:

— Здесь все ненастоящее, так ведь?

Она ответила бесконечно печальным взглядом и кивнула.

— А как же Сюзи? — спросил я.

— Сюзи мертва. И Рэй тоже. Они скончались в капсулах.

— Но как? И почему они, а не я?

— Частички краски забили входные фильтры. На коротких маршрутах это почти не имело значения, но оказалось достаточно, чтобы убить их во время полета сюда.

Полагаю, какая-то часть моего сознания всегда это подозревала. И шок оказался слабее, чем жестокое разочарование.

— Но Сюзи выглядела такой реальной. Даже в том, как она сомневалась, сколько пролежала в капсуле... и в том, как она вспоминала предыдущие попытки ее разбудить.

К столику подошел стеклянный манекен. Взмахом руки Грета отослала его.

— А это я сделала ее убедительной.

— Ты ее сделала?

— Ты еще не проснулся окончательно, Том. В твой мозг закачивается информация. И вся эта станция — симуляция.

Я глотнул вина, ожидая, что вкус его вдруг станет водянистым и синтетическим, но оно и теперь имело вкус очень хорошего вина.

— Значит, я тоже мертв?

— Нет. Ты жив. И до сих пор лежишь в своей капсуле. Но я пока не привела тебя в сознание полностью.

— Ладно. Теперь поведай мне всю правду. Я смогу ее принять. Что здесь реально? Существует ли станция? Действительно ли мы настолько далеко, как ты говорила?

— Да. Как я и говорила, станция реальна. Просто она выглядит... иначе. И она действительно находится в Большом Магеллановом облаке и обращается вокруг коричневого карлика.

— А можешь показать станцию такой, какая она есть?

— Могу. Но не считаю, что ты к этому готов. Я едва удержался от невеселого смеха:

— Даже после всего, что я уже узнал?

— Ты проделал лишь половину пути, Том.

— А ты прошла его до конца.

— Прошла, Том. Но для меня он был иным. — Грета улыбнулась.

— Для меня все было иным.

Затем она снова изменила картину над нашими головами. Остальные, сидящие за столиками, словно не заметили, как изображение Млечного Пути стало приближаться и мы помчались к галактической спирали, пробиваясь сквозь скопления наружных звезд и газовые облака. Знакомый ландшафт Локального Пузыря стремительно заполнял купол.

Изображение застыло, Пузырь стал лишь одним из многих подобных структур.

Его снова заполнил спутанный красный клубок сети скважин. Но теперь эта сеть была не единственной, а лишь одним из многих клубков красной пряжи, разбросанных на десятки тысяч световых лет. Ни один из них не касался другого, но по их форме и по тому, насколько тесно они располагались, было легко представить, что когда-то они составляли единую систему. Они выглядели как очертания континентов на планете с дрейфующими тектоническими плитами.

— Когда-то эта сеть охватывала всю Галактику, — пояснила Грета.

— Потом что-то произошло. Нечто катастрофическое, чего я до сих пор не понимаю. То, что раскололо ее на совсем небольшие домены. В среднем по двести световых лет в поперечнике.

— А кто ее создал?

— Не знаю. Никто не знает. Создателей, вероятно, уже нет. Может быть, поэтому сеть и разрушилась — за ней никто не присматривал.

— Но мы ее нашли, — заметил я. — И участок вблизи от нас все еще работает.

— Да, все отдельные элементы большой сети до сих пор функционируют. Нельзя попасть из одного домена в другой, но сами скважины работают так, как было задумано. За исключением, разумеется, редких маршрутных ошибок.

— Ладно. Но если нельзя перебраться из домена в домен, то каким образом «Синий гусь» оказался настолько далеко? Мы пролетели гораздо больше двухсот световых лет.

— Ты прав. Но такие соединения между очень далекими точками могли быть созданы иначе, чем остальные. Похоже, связи с Магеллановым Облаком оказались более прочными. И когда связи между доменами разрушились, внегалактические линии уцелели.

— В таком случае можно перебраться из домена в домен. Но для этого сперва нужно попасть сюда.

— Проблема в том, что, попав сюда, немногие хотят продолжить путешествие. Ведь никто не оказался здесь по своей воле, Том.

— Все равно не понимаю. Какая мне разница, существуют ли другие домены? Эти области Галактики находятся в тысячах световых лет от Земли, а без скважин нам до них никогда не добраться. Они не имеют значения. Там нет никого, кто ими воспользовался бы.

Грета улыбнулась:

— Почему ты в этом настолько уверен?

— Потому что в противном случае разве не стали бы выскакивать из нашей скважины инопланетные корабли? Ты сказала, что «Синий гусь» не был здесь первым. Но наш домен — Локальный Пузырь — лишь один из сотен. И если есть чужие цивилизации, каждая из которых заперта в пределах собственного домена, то почему ни один из их кораблей не прошел через эту скважину, как наш?

Вновь такая же улыбка. Но теперь от нее у меня застыла кровь.

— А с чего ты взял, что этого не было, Том?

Я подался вперед и взял ее за руку — так, как прежде брала она. Я сделал это без грубости, без угрозы, но с уверенностью, что на сей раз я действительно и искренне хочу того, о чем намеревался попросить.

Ее пальцы сжали мои.

— Покажи, — попросил я. — Я хочу увидеть все таким, каким оно выглядит в действительности. И не только станцию. Тебя тоже.

Потому что к тому времени я все понял. Грета солгала мне не только по поводу Рэя и Сюзи. Она солгала еще и о «Синем гусе». Потому что мы не были последним из попавших сюда человеческих кораблей.

Мы стали первыми.

— Ты хочешь это увидеть? — переспросила она.

— Да. Всё.

— Тебе не понравится.

— Об этом судить мне.

— Хорошо, Том. Но пойми вот что. Я уже бывала здесь прежде. Я проделывала такое миллион раз. Я забочусь обо всех потерянных душах. И знаю, как это работает. Ты будешь не в состоянии принять суровую реальность того, что с тобой случилось. Ты съежишься, убегая от нее. И сойдешь с ума, если я не заменю правду успокоительной фикцией. Счастливым концом.

— Зачем говорить мне об этом сейчас?

— Потому что тебе не обязательно это видеть. Ты можешь остановиться там, где ты находишься, имея представление об истине. Пусть неполное и нечеткое, но представление. И ты вовсе не обязан открывать глаза.

— Сделай, о чем я прошу.

Грета пожала плечами. Налила себе вина, затем наполнила мой бокал.

— Ты сам этого захотел, — сказала она.

Мы все еще держались за руки — двое любовников в момент близости. Затем все изменилось.

Это было похоже на вспышку, нечто мимолетное и еле уловимое. Примерно как вид незнакомой комнаты, если в ней на мгновение включить свет. Предметы, силуэты, взаимосвязи между ними. Я увидел пещеры и полости, пересекающиеся коридоры, похожие на червоточины, и существ, которые перемещались по ним с суетливой целеустремленностью кротов или термитов. Создания эти редко походили друг на друга, даже в самом поверхностном смысле. Некоторые двигались за счет волнообразных перемещений многочисленных когтистых конечностей, наподобие сороконожек. Другие извивались, шурша гладкими пластинками панцирей по стеклянистому камню туннелей.

А перемещались эти существа между пещерами, в которых покоились туши чужих кораблей — слишком странные для описания.

И где-то далеко, где-то вблизи центра астероида, в собственном матриархальном помещении, нечто барабанило послания своим помощникам и собратьям, ударяя жесткими, коленчатыми и ветвящимися, словно оленьи рога, передними конечностями по кожаному барабану в мельчайших прожилках. Нечто, что ждало здесь тысячелетиями. Нечто, желающее только одного — заботиться о потерянных душах.

***

Катерина помогла Сюзи вытащить меня из капсулы.

Мне было хреново — одно из самых мерзких пробуждений, через которые мне довелось пройти. Впечатление создавалось такое, словно каждая вена в моем теле наполнена мелко истолченным стеклом. На мгновение, показавшееся мне бесконечно долгим, сама мысль о дыхании стала для меня невыносимо трудной, слишком тяжелой и болезненной даже для обдумывания.

Но прошло и оно, как проходит все.

Через некоторое время я уже мог не только дышать, но даже шевелиться и говорить.

— Где...

— Спокойно, кэп, — сказала Сюзи, наклоняясь и начиная отключать меня от всех систем капсулы. Я невольно улыбнулся. Сюзи умна — она лучший синтакс-штурман в «Ашанти индастриал», — но она еще и очень красива. И сейчас за мной словно ангел ухаживает.

Хотел бы я знать, ревнует ли Катерина.

— Где мы? — делаю я вторую попытку. — У меня такое ощущение, словно я провалялся в чертовой капсуле целую вечность. Что-то случилось?

— Мелкая маршрутная ошибка, — сообщила Сюзи. — У нас небольшие повреждения, и меня решили разбудить первой. Но не переживай. Главное, что мы живы.

Маршрутные ошибки. Ты слышишь разговоры о них, но надеешься, что с тобой такое никогда не случится.

— Большая задержка?

— Сорок дней. Мне очень жаль, Том. Накрылись наши премиальные.

Я гневно бью кулаком по стенке капсулы. Но тут подходит Катерина и успокаивает меня, положив руку на мое плечо.

— Все хорошо, — говорит она. — Ты в безопасности. А это самое главное.

Я смотрю на нее и на мгновение передо мной возникает лицо какой-то другой женщины, о которой я не думал уже много лет. Я даже почти вспоминаю ее имя, но это мгновение проходит.

— В безопасности, — соглашаюсь я и киваю.

Alastair Reynolds. Beyond the Aquila Rift. 2005. Публикуется с разрешения автора.

Голубой период Займы

Zima Blue

«Премия Сигма-Ф, 2008»

Другие названия: Зима. Голубой период

Рассказ, 2005 год. Переводы на русский: Е. Королёва

Аннотация:

Далекое будущее... Известный художник по имени Зима собирается представить публике свой последний шедевр, после чего оставить живопись и уйти на покой. Зима творит свои произведения в голубых тонах, но почему он использует только этот цвет, для всех остается большой загадкой.

Известная журналистка Кэрри Клей также хочет получить ответ на данный вопрос, тем более что ей предоставлен великолепный шанс — её приглашает на личную аудиенцию сам Зима...

Примечание:

Следует отметить важную вещь. В авторском интервью писатель указывал, что имя героя заимствовал из поэмы Евтушенко (!) «Станция Зима». Посему «Zima» — есть прямая транслитерация русского «Зима». А полученный повторный перевод на русский соответственно правилен, но алогичен.

* * *

С пустя неделю народ начал разъезжаться с острова. Зрительские трибуны вокруг бассейна пустели день ото дня. Большие туристские корабли потянулись обратно в открытый космос. Любители искусства, комментаторы и критики паковали чемоданы по всей Венеции. Их разочарование висело в воздухе над лагуной, словно миазмы.

В числе тех немногих, кто продолжал оставаться на Муржеке, я каждый день возвращалась на трибуны. Я смотрела часами, щурясь из-за дрожащего голубого света, который отражался от поверхности воды. Бледное тело Займы лицом вниз перемещалось от одного конца бассейна к другому так вяло, что его можно было принять за болтающийся на воде труп. Пока Займа плавал, я прикидывала, как же мне лучше изложить его историю и кому ее продать. Я попыталась вспомнить название своей первой газеты, еще на Марсе. Большое издательство заплатило бы больше, но где-то в глубине души мне хотелось вернуться к истокам. Это было так давно… Я попросила ИП[16] уточнить название газеты. С тех пор прошло так много времени… сотни лет, наверное. Но в памяти ничего не всплывало. Еще один тоскливый миг, и до меня дошло, что день назад я отказалась от ИП.

— Ты теперь предоставлена себе самой, Кэрри, — произнесла я. — Пора привыкать.

Плывущая фигура достигла дальнего края бассейна и двинулась обратно в мою сторону.

Двумя неделями раньше я сидела в полдень на площади Святого Марка, глядя, как белые фигурки скользят по белому мрамору башни с часами. Небо над Венецией было забито кораблями, припаркованными борт к борту. Их днища фиксировались в сияющих громадных панелях, настроенных так, чтобы не отличаться по цвету от настоящего неба. Это зрелище напомнило мне работы одного художника периода предэкспансионизма, который специализировался на обманывающих зрение перспективах и композициях: бесконечные водопады, сплетенные ящерицы. Я мысленно сформировала образ и направила вопрос трепещущей поблизости ИП, но она не смогла назвать мне имени художника.

Я допила кофе и терпеливо ожидала, когда мне принесут счет.

Я приехала в эту беломраморную вариацию Венеции, чтобы наблюдать торжественное открытие шедевра, завершающего творческую карьеру Займы. Многие годы я следила за его работой и надеялась, что мне удастся договориться об интервью. К сожалению, с такой же целью сюда приехали еще несколько тысяч человек. На самом деле не имело значения, сколько у меня конкурентов: Займа не давал интервью.

Официант положил передо мной на стол согнутую пополам карточку.

До сих пор мы знали только то, что следует прибыть на Муржек, залитый водой мир, о котором большинство из нас вообще не слышали до сих пор. Единственное, чем славился Муржек, это наличием сто семьдесят первой известной копии Венеции, одной из трех, выстроенных исключительно из белого мрамора. Займа выбрал Муржек, чтобы явить миру свое последнее произведение, и здесь же он собирался провести оставшуюся жизнь, удалившись от дел.

С тяжелым сердцем я взяла со стола счет, чтобы изучить нанесенный бюджету ущерб. Но вместо ожидаемого счета передо мной оказалась маленькая визитная карточка голубого цвета с отпечатанными на ней тонким золотым курсивом словами. Голубой цвет был тот самый, аквамариновый, которым славился Займа. В адресованной мне, Кэрри Клэй, карточке, говорилось, что Займа хочет обсудить со мной торжественное открытие своей последней работы. Если предложение меня заинтересовало, я должна ровно через два часа быть у моста Риальто.

«Если предложение меня заинтересовало».

В тексте подчеркивалось, что я не должна приносить с собой никаких записывающих устройств, даже бумаги с ручкой. Словно спохватившись, автор записки упоминал, что с моим счетом все улажено. Я едва не собралась с духом, чтобы заказать второй кофе и приписать его к первому счету. Едва не собралась, но все-таки не собралась…

Когда я раньше назначенного времени подошла к мосту, слуга Займы уже был на месте. Замысловатые механизмы пульсировали неоновым светом внутри похожего на человеческое тела робота, сделанного из пластичного стекла. Робот низко поклонился и заговорил чрезвычайно мягким голосом:

— Мисс Клэй? Раз вы уже пришли, мы можем отправляться. Робот проводил меня к лестнице, ведущей к воде. Моя ИП следовала за нами, порхая у меня над плечом. Корабль застыл в ожидании, зависнув в метре над водой. Робот помог мне забраться в задний отсек. ИП уже собиралась последовать за мной внутрь, когда робот предостерегающе поднял руку.

— Боюсь, вам придется оставить ее здесь, помните: никаких записывающих устройств?

Я посмотрела на отливающую металлом зеленую колибри, пытаясь вспомнить, когда в последний раз обходилась без ее вечно внимающего присутствия.

— Оставить?

— Она будет здесь в полной безопасности, и вы сможете забрать ее вечером, когда вернетесь.

— А если я скажу «нет»?

— Тогда, боюсь, встреча с Займой не состоится.

Я чувствовала, что робот не собирается торчать здесь весь день, дожидаясь моего ответа. При мысли о расставании с ИП холодела кровь. Но я так сильно желала этого интервью, что была готова пойти на что угодно.

Я приказала ИП оставаться на этом месте, пока я не вернусь.

Послушная машинка отлетела от меня, сверкнув зеленым «металликом». Ощущение было такое, будто улетает часть меня самой. Стеклянный корпус корабля сомкнулся надо мной, и я ощутила волну нарастающего ускорения.

Венеция промелькнула под нами, затем скрылась за горизонтом.

Я послала пробный запрос, прося ИП назвать планету, где отмечала свой семисотый день рождения. Ответа я не получила: я находилась вне зоны доступа и могла полагаться только на собственную изношенную с возрастом память.

Я подалась вперед.

— Вы уполномочены сообщить мне, к чему все это?

— Боюсь, он мне не сказал, — ответил робот, и лицо проявилось у него на затылке. — Но если в какой-то миг вы почувствуете себя неуютно, мы сейчас же сможем вернуться в Венецию.

— Пока что я чувствую себя прекрасно. А кто еще получил карточки с приглашениями?

— Насколько мне известно, только вы.

— А если бы я отказалась? Вы тогда пригласили бы кого-то другого?

— Нет, — ответил робот. — Но давайте посмотрим фактам в лицо, мисс Клэй. Вы не очень-то пытались отказаться от его предложения.

Мы летели дальше, и от ударной волны корабля под нами на море оставалась пенная дорожка. Мне представилась кисть, стирающая с мрамора мокрую краску, выявляющая спрятанную под ней белую поверхность. Потом я достала приглашение Займы и вытянула руку с карточкой вперед, к горизонту, пытаясь определить, на что больше похож этот голубой оттенок: на цвет неба или цвет моря? На их фоне голубой цвет карточки, казалось, подрагивал от собственной неопределенности.

Голубой Займы. Это было вполне определенное явление, выраженное в научных терминах, в ангстремах и яркости. Художник мог бы воспроизвести этот цвет, смешав краски в соответствии со спецификацией. Но никто никогда не использовал этот голубой Займы, если только не пытался выдать свои работы за его.

Займа уже представлял собой совершенно уникальное явление к тому времени, когда широко обнародовал свои творения. Он прошел через несколько радикальных операций, благодаря которым мог переносить самые жесткие условия среды без необходимости надевать защитный костюм. Внешне Займа выглядел хорошо сложенным мужчиной, одетым в плотно облегающее трико, пока вы не подходили поближе и не понимали, что на самом деле это его кожа. Покрывающий его целиком синтетический материал менял цвет и текстуру в зависимости от настроения хозяина и окружающей среды. Он делался похожим на одежду, если того требовали обстоятельства. Эта кожа могла выдерживать давление, когда Займе хотелось испытать на себе вакуум, и становилась жесткой, защищая от гибели при спуске на какой-нибудь газовый гигант. В дополнение ко всем особенным свойствам, его кожа передавала мозгу полный набор сенсорных ощущений. Займа не испытывал потребности в дыхании, поскольку вся его сердечно-сосудистая система была заменена на исключительно точные жизнеобеспечивающие механизмы. Он не нуждался в еде и питье, не нуждался в выведении из организма отходов жизнедеятельности. Крошечные восстанавливающие механизмы заполняли все его тело, позволяя ему выносить такие дозы радиации, от которых человек обычный погиб бы за считанные минуты.

Обладая телом, защищенным от любой агрессивной среды, Займа был волен искать вдохновение, где только пожелает. Он мог свободно парить в космическом пространстве, вглядываясь в поверхность звезд, или же бродить по каньонам на какой-нибудь планете, где металлы текут, словно лава. Его глаза были заменены камерами, восприимчивыми к гигантскому спектру электромагнитных импульсов, передающими сигнал в мозг через комплексные передаточные модули. Синестетический[17] мост позволял ему слышать визуальную информацию как некую музыку, видеть звуки симфонией пульсирующих красок. Его кожа функционировала как своего рода антенна, позволяя ему чувствовать изменения, происходящие в электрических полях. В случае необходимости он мог вторгаться в информационные поля любых находящихся рядом устройств.

Учитывая все это, искусство Займы просто не могло не быть оригинальным и не привлекать всеобщее внимание. В его пейзажах и звездных пустынях было нечто возвышенное и экстатическое, омытое светящимися пронзительными красками и сбивающее глаз с толку перспективами. Выполненные с помощью традиционных материалов, но в гигантском масштабе, его работы быстро привлекли внимание нескольких серьезных покупателей. Некоторые из них попали в частные коллекции, но в основном творения Займы появлялись в местах скопления народа по всей Галактике. Протянувшиеся на десятки метров полотна, насколько мог видеть глаз, были тем не менее полны мелких деталей. Над большинством из них художник работал в течение одного сеанса. Займа не испытывал потребности в сне, поэтому творил не прерываясь, пока не завершал картину.

Его полотна, безусловно, производили ошеломляющее впечатление. С точки зрения композиции и техники исполнения они, вне всякого сомнения, были великолепны. Но имелось в них и кое-что мрачное и вгоняющее в дрожь. Это были пейзажи, лишенные человеческого присутствия, свободные от явно выраженной точки зрения самого автора.

Скажем так: на них было любопытно посмотреть, но я не хотела бы, чтобы подобные работы украшали мой дом.

Надо полагать, не все разделяли подобное убеждение, иначе Займа не продал бы такое количество работ. Но меня постоянно мучил вопрос, сколько людей покупает его картины только из-за того, что они созданы популярным художником, а вовсе не из-за их собственной художественной ценности.

Вот как обстояли дела, когда я впервые обратила внимание на Займу. Я отметила его для себя как интересного, хотя и кичевого автора, может быть, о нем стоило написать, если вдруг что-нибудь любопытное произойдет с ним или его работами.

Кое-что произошло, но всем, включая и меня, потребовалось некоторое время, чтобы это заметить.

В один прекрасный день — творческий процесс занял на этот раз больше времени, чем обычно, — Займа представил работу, которая кое-чем отличалась от остальных. Это было изображение клубящейся, усеянной звездами туманности, написанное с выгодной позиции — с торчащей в безвоздушном пространстве скалы. Угнездившийся на краю кратера где-то посредине полотна, закрывающий собой часть туманности, висел крошечный голубой квадратик. С первого взгляда казалось, что холст был загрунтован голубой краской и Займа просто оставил маленький участок незакрашенным. В этом квадратике не было ничего существенного: никакой детали, ничего, что как-нибудь связывало бы его с пейзажем или фоном. Но этот квадратик появился не случайно: при более внимательном рассмотрении становилось ясно, что он специально написан поверх каменистого края кратера. Он что-то означал.

Этот квадратик явился только началом. После него на каждом новом полотне, которое выставлял на обозрение публики Займа, присутствовало нечто похожее: геометрическая фигура — квадрат, треугольник, овал или что-нибудь еще, — затерянная среди общей композиции. Прошло немало времени, и наконец кто-то заметил, что голубой оттенок повторяется из картины в картину.

Это был Голубой период Займы, и того же в точности голубого цвета была покрытая золотыми буквами визитная карточка.

На протяжении следующего десятилетия или даже больше абстрактные фигуры становились все более весомыми, они доминировали, вытесняя прочие элементы из каждой картины. Космические просторы в итоге сделались узким обрамлением, идущим по контуру кругов, треугольников и прямоугольников. Если предыдущие работы Займы характеризовались обилием мазков и толстыми слоями красок, то голубые фигуры отличались зеркальной гладкостью.

Отпугнутые нашествием абстрактных голубых фигур, обычные покупатели отвернулись от Займы. Прошло еще немного времени, и художник выставил первую из полностью голубых работ. Достаточно большое, чтобы закрыть фасад здания в тысячу этажей, полотно было понято многими как выражение восприятия Займой окружающего мира.

Ошибиться сильнее было невозможно.

Я ощутила, что корабль замедляет ход, приближаясь к маленькому острову, единственному пятну, нарушающему водное пространство вокруг.

— Вы первая, кто это видит, — сказал робот. — Искажающий экран не позволяет разглядеть остров из космоса.

Остров был длиной в километр, невысокий, похожий формой на черепаху, спускающийся к воде узким ожерельем светлого песка. Приблизительно в середине возвышалось небольшое плато, где был расчищен от растительности неровный участок земли. Я разглядела небольшой прямоугольник, отливающий голубым, лежащий на земле, а вокруг него — что-то похожее на ряды зрительских трибун.

Корабль стал терять высоту и скорость и окончательно остановился как раз рядом с этими самыми трибунами. Он замер напротив не замеченного мною ранее низкого шале из белого камня.

Робот вышел и помог мне выбраться из корабля.

— Займа будет здесь через минуту, — предупредил он, затем вернулся на корабль и растворился в небесах.

Внезапно я ощутила себя очень одинокой и беззащитной. С моря подул ветер, засыпая мне глаза песком. Солнце ползло к горизонту, обещая скорое похолодание. И вот когда я уже ощутила укол страха, из шале, энергично потирая руки, вышел мужчина. Он двинулся в мою сторону, шагая по дорожке, вымощенной булыжником.

— Я рад, что вы смогли выбраться, Кэрри.

Само собой, это был Займа, и я тут же ощутила себя полной дурой. Как мне в голову могло прийти, что он не придет?!

— Привет, — неловко произнесла я.

Займа протянул руку. Я пожала ее, ощущая пластичную текстуру его искусственной кожи. Сегодня она была тусклой, оловянно-серого оттенка.

— Пойдемте посидим на балконе. Приятно посмотреть на закат, не правда ли?

— Правда, — согласилась я.

Он повернулся ко мне спиной и направился к шале. Пока он шел, мышцы перетекали и бугрились под серой кожей. На спине кожа переливалась, как чешуя, словно выложенная мозаикой светоотражающих частиц. Он был прекрасен, как изваяние, мускулист, как пантера. Даже после всех пережитых трансформаций он выглядел красавцем, но я никогда не слышала, чтобы у него был с кем-нибудь роман или что у него вообще есть какая-то личная жизнь. Для него существовало только искусство.

Я шла вслед за ним, ощущая себя неуклюжей и косноязычной. Займа привел меня в шале, провел через старомодную кухню и старомодный холл, обставленные тысячелетней давности мебелью и безделушками.

— Как вы добрались?

— Отлично.

Он вдруг остановился и повернулся ко мне лицом:

— Я забыл уточнить… робот настоял, чтобы вы оставили свою напоминалку?

— Да.

— Хорошо. Я хочу говорить именно с вами, а не с каким-нибудь суррогатным записывающим устройством.

— Со мной?

Оловянно-серая маска его лица приобрела насмешливое выражение.

— Вы вообще умеете говорить развернутыми предложениями или пока что только учитесь?

— Э…

— Расслабьтесь, — сказал он. — Я здесь не для того, чтобы вас экзаменовать или унижать, ничего подобного. Это никакая не ловушка, и вы не подвергаетесь опасности. К ночи вы вернетесь обратно в Венецию.

— Со мной все в порядке, — сумела выдавить я. — Просто смущена присутствием знаменитости.

— Ну, не стоит. Едва ли я первая знаменитость, с какой вы встречаетесь в своей жизни, не так ли?

— Ну да, только…

— Люди находят меня пугающим, — сказал он. — Но постепенно преодолевают свой испуг, а потом никак не могут понять, чего же боялись.

— Почему вы выбрали меня?

— Потому что вы неизменно вежливо просили, — ответил Займа.

— А если серьезно?

— Ладно. Есть и еще кое-что, хотя вы действительно просили вежливо. Я многие годы с удовольствием следил за вашими публикациями. Люди часто доверяли вам писать статьи о них, особенно под конец своей жизни.

— Вы говорили об уходе из профессии, а не о смерти.

— Как бы то ни было, это все равно отказ от общественной жизни. Ваши работы всегда казались мне правдивыми, Кэрри. Я ни разу не слышал, чтобы кто-то обвинял вас в искажении фактов в ваших статьях.

— Время от времени случается, — призналась я. — Вот почему я всегда слежу за тем, чтобы под рукой была ИП, тогда никто не сможет упрекнуть меня в искажении его слов.

— В моем случае это не имеет особенного значения, — заметил Займа.

Я внимательно посмотрела на него:

— Есть что-то еще, какая-то еще причина, верно? По которой вы вынули из шляпы бумажку с моим именем?

— Я хочу помочь вам, — ответил он.

Говоря о Голубом периоде, большинство людей подразумевает эру по-настоящему громадных полотен. Под громадными я понимаю — громадные. Прошло немного времени, и его работы стали достаточно большими, чтобы здания и площади казались на их фоне карликами, достаточно большими, чтобы их было видно с орбиты. По всей Галактике возвышались над частными островами или поднимались из бушующего моря двадцатикилометровые голубые полотна. Расходы никогда не представляли проблемы, поскольку хватало меценатов, грызущихся друг с другом за право обладать самым последним и самым огромным творением Займы. Полотна все росли, и в итоге им уже требовались сложные высокотехнологичные механизмы, способные поддерживать их в вертикальном положении, несмотря на гравитацию и погодные условия. Произведения пронзали верхние слои атмосферы, выходя в космическое пространство. Они светились своим собственным мягким светом. Они загибались арками и расходились веерами, так что поле зрения наблюдателя было целиком и полностью насыщено голубым.

Теперь Займа стал необычайно известен, о нем знали даже люди, не питающие интереса к искусству. Он был странной знаменитостью-киборгом, творящим гигантские произведения, человеком, который никогда не дает интервью, никогда даже намеком не позволяет понять, в чем он видит смысл собственного искусства.

Но так было сотни лет назад. Займа даже приблизительно не стал еще самим собой.

Постепенно его творения сделались слишком необъятными, чтобы умещаться на планетах. И Займа беспечно двинулся в межпланетное пространство, создавая свободно плавающие голубые полотнища в десять тысяч километров длиной. Теперь он работал уже не с кистями и красками, а с целой флотилией роботов-саперов, разрывающих на куски астероиды, чтобы добыть материалы для его творений. Теперь уже целые звездные экономики соревновались друг с другом за право обладания его работами.

Примерно в это время я снова ощутила интерес к Займе. Я присутствовала на одном из его «лунных обертываний», заключении небесного тела в закрытый крышкой голубой контейнер, словно шляпу укладывали в коробку. Два месяца спустя он выкрасил в голубой цвет по экватору целый газовый гигант, и я снова купила билет в первый ряд. Еще через шесть месяцев он изменил химический состав проходящей мимо Солнца кометы, так что она протащила через всю Солнечную систему расцвеченный в голубой Займы хвост. Но у меня по-прежнему не было истории. Я продолжала просить об интервью и неизменно получала отказы. Одно я знала наверняка: за одержимостью Займы его голубым цветом кроется нечто большее, чем простая причуда художника. И без понимания сути этой одержимости не будет истории, только анекдот. А я не пишу анекдоты.

Поэтому я все ждала и ждала. А затем, как и миллионы других людей, я услышала о последнем произведении Займы и отправилась в фальшивую Венецию на Муржек. Я не надеялась на интервью или на какое-то новое понимание. Я просто должна была быть там.

Через раздвижные стеклянные двери мы вышли на балкон. По обе стороны белого стола стояли два простых белых кресла. На столе были напитки и ваза с фруктами. Иссохшая земля под никак не огороженным балконом круто обрывалась, и открывался ничем не заслоненный вид на море. Вода лежала спокойная и приветливая, и в ней отражалась серебряная монета заходящего солнца.

Займа жестом предложил мне сесть в одно из кресел. Указал на две бутылки с вином:

— Белое или красное, Кэрри?

Я раскрыла рот, чтобы ответить, но не смогла. Обычно в это мгновение между вопросом и ответом ИП безмолвно советовала мне, какую из двух возможностей предпочесть. Отсутствие исходящей от напоминалки подсказки привело меня в ступор.

— Мне кажется, красное, — сказал Займа. — Если у вас нет серьезных возражений.

— Это не значит, что я не могу решить за себя сама, — заявила я.

Займа налил мне бокал красного вина, затем поднял его к небу, рассматривая на свет.

— Разумеется, не значит, — подтвердил он.

— Просто все это немного странно для меня.

— В этом не должно быть ничего странного, — сказал он. — Вы жили именно так сотни лет.

— Вы имеете в виду — естественным образом?

Займа налил себе бокал красного вина, но, вместо того чтобы выпить, он просто вдохнул запах.

— Именно.

— Но в том, чтобы оставаться в живых спустя тысячу лет после рождения, нет ничего естественного, — возразила я. — Моя природная память переполнилась около семи сотен лет назад. Моя голова похожа на дом, в котором слишком много мебели. Чтобы внести туда что-нибудь, что-то необходимо вынести.

— Давайте на минутку вернемся к вину, — предложил Займа. — Обычно вы полагаетесь на совет вашей ИП, верно?

Я пожала плечами:

— Ну да.

— А ИП всегда предлагает вам одну из двух возможностей? Скажем, всегда красное вино или всегда белое?

— Все не так примитивно, — сказала я. — Если бы у меня имелось явно выраженное предпочтение одного перед другим, тогда, разумеется, ИП всегда рекомендовала бы мне только одно, а не другое. Но у меня такого предпочтения нет. Иногда мне хочется красного вина, иногда белого. А бывает и так, мне вообще не хочется вина. — Я только надеялась, что мое разочарование не слишком заметно. Однако после сложной шарады с голубой карточкой, роботом и кораблем последнее, о чем я хотела бы говорить с Займой, — о моей собственной несовершенной памяти.

— Значит, этот выбор случаен? — спросил Займа. — ИП с равным успехом может указать как на красное, так и на белое?

— Нет, ничего подобного. ИП следует за мной повсюду несколько сотен лет. Она сотни тысяч раз видела, как я пью, в нескольких сотнях тысяч ситуаций. Она предполагает, с высокой степенью вероятности, какое именно вино я предпочла бы в каждом определенном случае.

— И вы безоговорочно следуете ее совету? Я сделала глоток красного вина.

— Разумеется. Вам не кажется, что это было бы несколько по-детски, поступать наоборот, только чтобы продемонстрировать свободу собственной воли? В конце концов, меня, скорее всего, удовлетворит предложенный ею выбор.

— Но если вы не игнорируете ее предложения время от времени, не становится ли вся ваша жизнь набором предсказуемых реакций?

— Может быть, — согласилась я. — Но разве это так уж плохо? Если я счастлива, о чем мне переживать?

— Я вас не критикую, — произнес Займа. Он улыбнулся и откинулся на спинку кресла, несколько разряжая возникшее в процессе расспросов напряжение. — Очень немногие люди в наше время пользуются услугами ИП, верно?

— Я не знаю, — ответила я.

— Менее одного процента из всего населения Галактики. — Займа понюхал свое вино и посмотрел сквозь бокал на небо. — Все остальные, за этим небольшим исключением, приняли неизбежное.

— Чтобы вместить тысячи лет воспоминаний, требуются машины. И что в этом такого?

— Но машины бывают разных типов, — сказал Займа. — Нейроимплантаты, полностью интегрированные в личностное самосознание. Неотделимые от биологической памяти. С ними вам не пришлось бы спрашивать ИП о том, какое вино предпочесть, и не нужно было бы дожидаться ответа. Вы бы просто знали, и все.

— И в чем же разница? Я позволяю записывать мой жизненный опыт машине, сопровождающей меня повсюду. Машина не упускает ничего, она настолько четко настроена на восприятие моих запросов, что мне практически нет нужды спрашивать.

— Эта машина уязвима.

— Через определенные промежутки времени она проходит техосмотр. И она не более уязвима, чем набор имплантатов у меня в мозгу. Прошу прощения, но ваш довод едва ли разумен.

— Вы правы, конечно же. Но существует и более весомый аргумент против использования И П. Они слишком совершенны. Они не умеют искажать факты, не умеют забывать.

— Разве это не достоинство?

— Не совсем. Когда вы будете вспоминать что-нибудь, например этот наш разговор, через сотню лет, кое-что о нем вы будете помнить неточно. И эти неточности сами сделаются частью ваших воспоминаний, обретая весомость и материальность. А через тысячу лет ваши воспоминания об этом разговоре, возможно, совсем перестанут походить на реальность. Но вы-то будете утверждать, что помните все в точности.

— А если бы со мной была ИП, у меня осталась бы безупречная запись того, как именно развивались события.

— Верно, осталась бы, — согласился Займа. — Но это не живая память. Это фотография, механическое воспроизведение. Это замораживает воображение, не оставляет возможности чему-то запомниться неверно. — Он сделал паузу, достаточную, чтобы снова наполнить мой бокал. — Представьте, что практически в каждом случае, когда вам доводилось сидеть на свежем воздухе вечером, подобным этому, вы всегда предпочитали красное вино белому, и, в общем, у вас не было причин сожалеть о сделанном выборе. Но однажды, по той или иной причине, вы вдруг предпочли белое вино — наперекор совету ИП, — и это оказалось чудесно. Все чудесным образом совпало: компания, беседа, волшебный закат, потрясающий вид, эйфория от легкого опьянения. Изумительный день перетек в изумительный вечер.

— Вряд ли все это имело бы какое-либо отношение к моему выбору вина, — заметила я.

— Верно, — согласился Займа. — И ИП, конечно же, не придаст ни малейшего значения данному счастливому стечению обстоятельств. Одно-единственное отклонение не сможет сколько-нибудь заметно повлиять на предсказуемую модель. Она все равно укажет вам на красное вино, когда вы спросите в следующий раз.

Я ощутила неприятное покалывание от понимания.

— Но человеческая память работает не так.

— Не так. Живая память вцепится в это единственное исключение и придаст ему ненужное значение. Она преувеличит положительные воспоминания об этом дне и подавит отрицательные: муху, которая все время жужжала у лица, ваше беспокойство, как бы не упустить идущий домой корабль, боязнь забыть о подарке ко дню рождения, который надо купить утром. Все, что останется у вас в памяти, — золотистое свечение радости бытия. И в следующий раз вы, наверное, выберете белое вино, и через раз. Целая модель поведения будет изменена из-за какого-то мгновенного отступления. ИП ни за что не потерпит такого. Вам придется поступать наперекор ее советам много-много раз, прежде чем она нехотя обновит свою модель и начнет предлагать вам белое вино вместо красного.

— Ладно, — произнесла я, все еще сожалея, что мы говорим обо мне, а не о Займе. — Но в чем принципиальное различие между искусственной памятью внутри моей головы и снаружи?

— Различие просто громадно, — ответил Займа. — Воспоминания, сохраненные в ИП, зафиксированы навеки. Вы можете обращаться к ней так часто, как только пожелаете, и она никогда не преувеличит и не упустит ни одной детали. А имплантаты работают по-другому. Они спроектированы так, чтобы совершенно сливаться с биологической памятью, до такой степени, чтобы хозяин не мог отличить одно от другого. Именно по этой причине их обязательно делают пластичными, гибкими, способными на ошибки и искажения.

— На погрешности, — сказала я.

— Но без погрешностей нет искусства. А без искусства нет истины.

— Погрешность рождает истину. Ни и ну!

— Я имею в виду истину в высшем, метафорическом смысле слова. Вот что такое этот золотистый вечер? Это истина. И воспоминания о мухе не прибавят ему никакого ощутимого смысла. Наоборот, отвлекут от него.

— Не было никакого вечера, не было мухи,  — возмутилась я. Мое терпение наконец лопнуло. — Слушайте, я признательна за то, что вы пригласили меня. Но я ожидала услышать нечто большее, чем лекцию о том, какой способ хранения воспоминаний мне лучше выбрать.

— На самом деле, — произнес Займа, — все это говорится не просто так. И это касается меня точно так же, как касается вас— Он поставил бокал. — Давайте немного прогуляемся? Я хочу показать вам плавательный бассейн.

— Солнце еще не село, — сказала я. Займа улыбнулся:

— Всегда будет еще один закат.

Он повел меня через дом другим путем, и мы вышли не через ту дверь, в какую вошли. Извилистая тропинка постепенно взбиралась наверх между белыми каменными стенами, сейчас окрасившимися в золото под лучами закатного солнца. В итоге мы добрались до того плато, которое я видела с корабля. То, что показалось мне зрительскими трибунами, именно ими и было: выстроенные террасами конструкции в тридцать метров высотой с лестницами сзади, ведущими на разные уровни. Займа повел меня в тень под ближайшей трибуной, затем через небольшую дверь — в закрытое помещение. Голубая площадка, которую я видела, приближаясь к острову, оказалась скромным прямоугольным бассейном, лишенным воды.

Займа подвел меня к краю.

— Бассейн для плавания, — произнесла я. — Вы не шутили. Это ради него здесь установлены трибуны?

— Именно здесь все и произойдет, — сказал Займа. — Демонстрация моей последней работы и мой уход от общества.

Бассейн был еще не вполне завершен. В дальнем углу маленький желтый робот приклеивал на нужные места керамические плитки. Часть бассейна рядом с нами была полностью облицована, но я не могла не заметить, что плитки кое-где отколоты и треснуты. В вечернем освещении трудно было сказать наверняка — мы стояли у глубокого края бассейна, — но цвет плиток был очень близок к голубому Займы.

— После того как вы расписывали целые планеты, разве это не деградация? — спросила я.

— Только не для меня, — возразил Займа. — Для меня это место, где заканчиваются испытания. Это то, к чему я шел всегда.

— К старому бассейну для плавания?

— Это не просто старый бассейн, — ответил он.

Он повел меня по острову в обход, пока солнце скользило под воду и все цвета приобретали пепельный оттенок.

— Мои старые работы шли из самого сердца, — произнес Займа. — Я писал на громадных полотнах, потому что этого, как мне казалось, требовала суть работ.

— Это были отличные работы, — вставила я.

— Это были банальные работы. Громадные, броские, требовательные, популярные, но совершенно лишенные души. То, что они шли из сердца, не делало их хорошими.

Я ничего не сказала. Именно это я сама всегда ощущала по отношению к его произведениям: они обширны и бесчеловечны, как и его вдохновение, и только то, что Займа — модифицированный киборг, придавало его творениям уникальности. Это было равносильно тому, как хвалить картину, написанную человеком, державшим кисть в зубах.

— Мои работы не говорили о космосе ничего такого, чего космос не мог бы рассказать о себе сам. И что важнее, они ничего не говорили обо мне. И что с того, что я ходил в вакууме или плыл по морям из жидкого азота? Что с того, что я могу видеть ультрафиолетовые фотоны или пробовать на вкус электрические поля? Изменения, каким я подверг себя, были жестокими и радикальными. Но они не дали мне ничего такого, что не смогла сделать для художника хорошая рекламная кампания на телевидении.

— Мне кажется, вы к себе слишком строги, — сказала я.

— Ничего подобного. Я теперь могу так говорить, потому что знаю: в итоге мне удалось создать кое-что по-настоящему стоящее. Но когда это случилось, оно совершенно не входило в мои планы.

— Вы имеете в виду это ваше голубое?

— Это голубое, — подтвердил он, кивая. — Оно началось совершенно случайно, неверный мазок на почти завершенном полотне. Мазок бледного аквамарина, голубой на почти черном фоне. Эффект был подобен удару электрическим током. Казалось, я обнаружил прямой путь к неким пронзительным, изначальным воспоминаниям, в царство пережитого опыта, где этот цвет был самой важной составляющей моего мира.

— И что это были за воспоминания?

— Я не знал. Все, что я знал, — этот цвет говорит со мной, как будто я всю жизнь только и ждал, пока он проявится, чтобы высвободить его. — Он на минуту задумался. — В голубом всегда что-то было. Тысячу лет назад Ив Кляйн[18] сказал, что это сама эссенция цвета, цвет, стоящий всех остальных цветов. Один человек провел всю свою жизнь в поисках определенного оттенка голубого цвета, который, как он помнил, видел когда-то в детстве. Он уже отчаялся отыскать его, решил, что ему, должно быть, привиделся тот оттенок, что его, должно быть, вовсе не существует в природе. Но потом в один прекрасный день он обнаружил его. Это был цвет жука из Музея естественной истории. И тот человек рыдал от счастья.

— Что же такое голубой Займы? — спросила я. — Цвет какого-то жука?

— Нет, — ответил он. — Это не цвет жука. Но я должен был узнать ответ, и не важно, к чему это привело бы. Я должен был узнать, почему этот цвет так много для меня значит, почему он проходит через все мое творчество.

— Вы позволили ему проходить через все ваше творчество, — сказала я.

— У меня не было выбора. По мере того как голубой делался все более насыщенным, доминирующим, я чувствовал, что приближаюсь к ответу. Я чувствовал, что, если мне удастся погрузиться в этот цвет, я узнаю все, что так хочу узнать. Я пойму себя как художника.

— И? У вас получилось?

— Я понял себя, — сказал Займа. — Но это оказалось не тем, чего я ожидал.

— И что же вы узнали?

Займа долго думал, прежде чем ответить на мой вопрос. Мы медленно прогуливались, я чуть позади, он, крадущейся пружинистой походкой, впереди. Начало холодать, и я уже жалела, что не предусмотрела этого и не захватила пальто. Я подумала, не попросить ли какое-нибудь пальто у Займы, но решила не отвлекать его мысли от того, куда они устремились. Держать рот на замке всегда было самой сложной частью моей работы.

— Мы с вами говорили о погрешности воспоминаний, — сказал он.

— Да.

— Мои собственные воспоминания были неполными. С тех пор как были встроены имплантаты, я помнил все, но только за последние три сотни лет. Я знал, что сам я гораздо старше, но из своей жизни до имплантатов я помнил только отрывки, разрозненные кусочки, не вполне понимая, как их сложить вместе. — Он замедлил ход и развернулся ко мне, тускнеющий оранжевый свет заката залил его щеку. — Я знал, что мне необходимо покопаться в прошлом, если я хочу понять суть Голубого периода Займы.

— И как далеко назад вы зашли?

— Это было похоже на археологические раскопки, — сказал он. — Я дошел по следам своих воспоминаний до самого раннего реального события, случившегося вскоре после установки имплантатов. Оно привело меня в Харьков-Восемь, в мир Бухты Гарлин, что в девятнадцати тысячах световых лет отсюда. Все, что я помнил, — имя одного человека, с которым был там знаком, его звали Кобарго.

Имя «Кобарго» ничего мне не говорило, но даже без ИП я кое-что знала о Бухте Гарлин. Это была часть Галактики, включающая в себя шестьсот обитаемых миров, раздираемых между тремя основными экономическими системами. В Бухте Гарлин обычные межзвездные законы не действовали. Это была территория криминальных элементов.

— Харьков-Восемь специализировался на продукте определенного сорта, — продолжал Займа. — Целая планета трудилась, занимаясь предоставлением медицинских услуг, недоступных в других местах. Запрещенные кибернетические модификации и все в этом духе.

— Это там вы?.. — Я не стала договаривать предложение.

— Это там я стал таким, какой есть, — сказал Займа. — Конечно же, я произвел еще некоторые изменения в себе уже после Харькова-Восемь, повысил переносимость агрессивной среды, улучшил свои сенсорные способности, но основы того, кем я стал, были заложены под хирургическим ножом в клинике Кобарго.

— Значит, до прибытия на Харьков-Восемь вы были нормальным человеком? — спросила я.

— Вот здесь и начались трудности, — сказал Займа, осторожно пробираясь дальше по тропинке. — По возвращении я, естественно, пытался отыскать Кобарго. С его помощью, мне казалось, я сумею отыскать смысл в обрывках воспоминаний, хранящихся у меня в голове. Но Кобарго не было, он пропал где-то в Бухте. Клиника осталась, но теперь ею заправлял его внук.

— Держу пари, он не рвался общаться с вами.

— Точно, пришлось его убедить. По счастью, у меня имелись средства. Небольшой подкуп, небольшое насилие. — Он слегка улыбнулся при этих словах. — В итоге он согласился открыть архивы клиники и просмотреть записи своего деда, касающиеся моего пребывания у них.

Мы завернули за угол. И море, и небо сделались одинаково серыми, от голубого не осталось и следа.

— Что же произошло?

— Из записей следовало, что я никогда и не был человеком, — сказал Займа. Он немного помолчал, прежде чем продолжать, чтобы не осталось никаких сомнений по поводу только что сказанного. — Никакого Займы не существовало до моего поступления в клинику.

Что бы я ни отдала за какое-нибудь записывающее устройство или, если это невозможно, хотя бы за старый добрый блокнот с ручкой! Я нахмурилась, как будто это могло заставить мою память работать хоть немного лучше.

— Так кто же вы?

— Машина, — сказал он. — Сложный робот, самоуправляющийся искусственный интеллект. Мне было уже несколько сотен лет, когда я прибыл на Харьков-Восемь, и я был независимым на вполне законных основаниях.

— Нет, — сказала я, качая головой. — Вы человек с частями машины, но не машина.

— Клинические записи не допускали двойного толкования. Я поступил к ним роботом. Роботом андроидной формы, естественно, но тем не менее просто машиной. Меня демонтировали, и мои основополагающие познавательные функции были помещены в искусственно выращенное биологическое тело. — Он пальцем постучал по оловянного цвета виску. — Здесь полным-полно органики и куча кибернетических механизмов. Невозможно понять, где начинается одно и заканчивается другое. Еще сложнее определить, кто здесь слуга, а кто господин.

Я смотрела на стоящего рядом Займу, пытаясь сделать мысленный скачок, необходимый для того, чтобы увидеть в нем машину, пусть и машину с гибкими клеточными составляющими, но все-таки не человека. Не смогла, пока что не смогла.

Я сделала еще попытку:

— В клинике вам могли солгать.

— Не думаю. Они были бы куда счастливее, если бы я ничего не узнал.

— Ну хорошо, — согласилась я. — Все равно это вопрос спорный…

— Там перечислялись факты. Факты легко проверить. Я изучил таможенные записи на Харькове-Восемь и обнаружил в них, что «самоуправляющийся робот» прибыл на планету за несколько месяцев до операции.

— Это не обязательно были вы.

— Никаких других роботов не прибывало в этот мир на протяжении десятилетий. Это мог быть только я. Более того, в записях указывался пункт отправления того робота.

— И какой же?

— Мир за пределами Бухты. Линтан-Три в Архипелаге Муара. Отсутствие ИП походило на нехватку зуба.

— Не уверена, знаю ли я это место.

— Скорее всего нет. Этот мир не из тех, какие посещают по собственному выбору. Рейсовые световые лайнеры туда не заходят. Единственная цель, которую я преследовал, посещая это место, казалась мне…

— Вы ездили туда?

— Дважды. Один раз до операции на Харькове-Восемь, а второй недавно, чтобы выяснить, где я находился до Линтана-Три. Четкий след начал теряться, если не сказать больше… Но я задавал правильные вопросы, совал нос в правильные базы данных и в итоге выяснил, откуда я взялся. Только это был еще не окончательный ответ. Я посетил множество миров, и цепочка становилась тоньше с каждым новым миром, в который я отправлялся. Но на моей стороне было упорство.

— И деньги.

— И деньги, — подтвердил Займа, признавая справедливость моего замечания коротким вежливым кивком. — Они несказанно помогли.

— Так что вы обнаружили в самом конце?

— Я шел по следу до самого истока. На Харькове-Восемь я был быстродумающей машиной с человеческим уровнем интеллекта. Но я не всегда был так умен, так сложен. Я усложнялся поэтапно, насколько позволяли время и обстоятельства.

— Самостоятельно?

— В конечном итоге да. Это время наступило, когда я стал самоуправляющимся и независимым по закону. Но мне пришлось дорасти до определенного уровня интеллекта, прежде чем я обрел свободу. А до того я был машиной попроще… что-то вроде фамильной ценности или домашней зверушки. Я переходил от одного владельца к другому, из поколения в поколение. Они кое-что добавляли в меня. Они делали меня умнее.

— А как вы начинали?

— Как проект.

Займа повел меня обратно к бассейну. Экваториальная ночь опустилась быстро, и теперь бассейн был залит искусственным светом множества прожекторов, выставленных в ряд над зрительскими трибунами. С тех пор как мы видели бассейн в последний раз, робот успел приклеить на место все плитки.

— Уже готово, — сказал Займа. — Завтра здесь все будет закрыто, а послезавтра бассейн заполнят водой. Я буду фильтровать ее, пока она не достигнет необходимой прозрачности.

— А потом?

— Приготовлюсь к представлению.

По дороге к бассейну он рассказал мне обо всем, что узнал о собственном происхождении. Займа начал свое существование на Земле, до моего рождения. Его собрал один любитель, талантливый молодой человек, питавший интерес к роботам для практического применения. В те дни он был одним из многих ученых, объединенных в группы, и индивидуалистов, пытавшихся разрешить сложную проблему искусственного интеллекта.

Восприятие, ориентация в пространстве и самостоятельное принятие решений были тремя задачами, интересовавшими молодого человека. Он создал множество роботов, паял их из деталей, сломанных игрушек, каких-то отдельных блоков. Их разумы, если это можно назвать таким словом, были составлены из внутренностей старых компьютеров, и даже самые примитивные программы заставляли их работать на пределах памяти и скорости процессора.

Тот молодой человек наполнил свой дом подобными простейшими машинами, каждая из которых выполняла определенную задачу. Один робот представлял собой паука с присосками, он ходил по стенам дома, вытирая пыль с картинных рам. Другой лежал, поджидая мух и тараканов. Он ловил и переваривал их, используя энергию от химической переработки биомассы для перемещения в разные части дома. Еще один робот постоянно занимался перекраской стен, снова и снова, чтобы их цвет подходил ко времени года.

А еще один робот жил в плавательном бассейне.

Он все время трудился, ползая вверх, и вниз, и вдоль керамических стенок бассейна, дочиста отскабливая их. Молодой человек мог бы заказать дешевого чистильщика для бассейна по почтовому каталогу, но его привлекал сам процесс создания машины из ничего в соответствии с собственными эксцентричными дизайнерскими принципами. Он сделал роботу полноцветную зрительную систему и дал ему достаточно большой мозг, чтобы тот мог обрабатывать визуальную информацию, применяя ее к модели своего окружения. Он позволил роботу самостоятельно выбирать наилучший способ очистки бассейна. Он разрешил ему самому определять время окончания работы и время дозарядки аккумуляторов с помощью солнечных панелей, вмонтированных в его верхнюю часть. Он наделил его элементарным пониманием идеи вознаграждения за труд.

На маленьком чистильщике молодой человек постиг основы конструирования роботов. И усвоенные уроки он применил, создавая других хозяйственных роботов, пока один из них, простой уборщик для дома, не стал достаточно сильным и самостоятельным, и молодой человек начал предлагать его в виде набора деталей через почтовый каталог. Набор деталей продавался хорошо, и через год молодой человек предлагал уже нового, начерно собранного домашнего робота. Этот робот имел ошеломляющий успех, и вскоре фирма молодого человека сделалась лидером на рынке продаж хозяйственных роботов.

Через десять лет мир уже кишел его умными деятельными машинами.

Но он не забыл маленького чистильщика бассейна. Время от времени он использовал его для испытания нового системного обеспечения или новых программ. Постепенно этот робот сделался самым умным из его творений, его единственного он отказывался разбирать на детали для производства других машин.

Когда изобретатель умер, чистильщик бассейна перешел к его дочери. Она продолжила семейную традицию, добавляя маленькой машине разума. После ее смерти робот перешел к внуку изобретателя; получилось так, что внук перебрался на Марс.

— Это тот самый, первоначальный бассейн, — сказал Займа. — Если вы еще не догадались.

— После стольких лет? — изумилась я.

— Он очень старый. Но керамика живет долго. Сложнее всего было отыскать его. Мне пришлось раскопать два метра почвы. Он находился в том месте, которое тогда называли Силиконовой долиной.

— Эти плитки выкрашены в голубой Займы, — сказала я.

— Голубой Займы и есть цвет этих плиток, — мягко поправил он. — Совершенно случайно тот молодой человек выбрал именно этот оттенок для своего бассейна.

— И какая-то часть вас запомнила его.

— С этого я начался. Неуклюжая маленькая машинка, разума которой хватало лишь на то, чтобы перемещаться по плавательному бассейну. Но для меня это был целый мир. Он был всем, что я знал, всем, что мне следовало знать.

— И что же теперь? — спросила я, боясь услышать ответ.

— Теперь я вернулся домой.

Я была там, когда он это сделал. К тому времени народ, прибывший поглазеть на представление, заполнил зрительские трибуны, и небо над островом превратилось в мозаику из плотно прижатых друг к другу кораблей. Искажающий экран был отключен, и на смотровых площадках кораблей толпились сотни тысяч далеких зевак. Они видели бассейн, вода была ровной, как гладь зеркала, и хрустально-прозрачной. Они видели Займу, стоящего на бортике, солнечные батареи у него на спине переливались, как змеиная чешуя. Никто из присутствующих не имел ни малейшего понятия о том, что должно произойти и насколько значимо будет это событие. Они ожидали чего-нибудь — обнародования работы, которая, должно быть, затмит собой все, что создал Займа до сих пор, — но пока что им оставалось только озадаченно таращиться на бассейн, гадая, как же подобное может сравниться с его пронзающими атмосферу полотнами, с целыми мирами, завернутыми в голубую пелену. Они все еще думали, что бассейн установлен здесь для отвода глаз. Настоящее произведение, шедевр, венчающий его уход, должно быть, где-то в другом месте, пока еще не виден, он еще ждет, пока его продемонстрируют во всей красе. Именно так они й думали.

Но я знала правду. Я знала, глядя, как Займа стоит на краю бассейна, полностью отдаваясь голубизне. Он рассказал мне, как именно все произойдет: медленно, методично будут отключаться высшие функции мозга. И необратимость этого едва ли имеет значение: от него останется слишком малая часть, не способная сожалеть о потере.

Но кое-что останется: крошечное зернышко бытия, достаточное количество разума для осознания собственного существования. Достаточное количество разума для оценки окружающей среды, для получения некоего подобия удовольствия и удовлетворения от выполнения работы, не важно, насколько бессмысленной. У него даже не возникнет нужды покидать бассейн. Солнечные батареи обеспечат его всей необходимой энергией. Он никогда не состарится, никогда не заболеет. Другие машины будут заботиться об этом острове, защищать бассейн и его молчаливого, медленно движущегося пловца от воздействия погоды и времени.

Пройдут столетия.

Тысячи лет, затем миллионы.

Что потом — можно только гадать. Но одно я знаю наверняка: Займе никогда не наскучит его работа. Его разум утратил способность испытывать скуку. Он обратился в чистое действие. Если он и получает какую-либо радость от плавания в бассейне, то это почти бессмысленная эйфория опыляющего растение насекомого. Этого ему достаточно. Этого ему было достаточно в том бассейне в Калифорнии, и этого ему достаточно теперь, спустя тысячу лет, в этом же самом бассейне, но в другом мире, рядом с другим солнцем, в отдаленной части той же самой Галактики.

Что же касается меня…

Как оказалось, из нашей встречи на острове я запомнила больше, чем имела право запомнить. Хотите — верьте, хотите — нет, но, как выяснилось, я не нуждалась в ментальных костылях своей ИП настолько сильно, как мне казалось. Займа был прав: я позволила своей жизни стать предсказуемой, расписала ее по плану. На закате всегда красное вино и никогда — белое. На борту светового лайнера дальнего следования, в клинике, мне установили набор нейронных расширителей памяти, который послужит мне ближайшие лет четыреста — пятьсот. Однажды мне потребуется иное решение, но этот мнемонический мостик я перейду, когда доберусь до него. Последнее, что я сделала перед тем, как отказалась от ИП, — скопировала ее наблюдения в гулкие пространства моей расширенной памяти. События все еще не кажутся произошедшими со мной лично, но с каждым новым воспоминанием становится лучше и лучше. Они изменяются и смягчаются, и их заголовки выделяются несколько ярче. Подозреваю, они становятся чуть менее точными с каждым мигом воспоминания, но, кажется, как и сказал Займа, в этом весь смысл.

Теперь я понимаю, почему он говорил со мной. Не только из-за того, как я обращаюсь с биографическим материалом. Он просто хотел помочь кому-нибудь двигаться дальше, прежде чем остановился сам.

В итоге я отыскала способ продать его историю, и я продала ее своей первой газете, «Марсианскому вестнику». Было приятно снова оказаться на старой планете, особенно теперь, когда ее передвинули на более теплую орбиту.

Все это случилось много лет назад. Но, как ни странно, я все еще не расстаюсь с Займой.

Раз в двадцать лет я запрыгиваю в световой дальнего следования лайнер на Муржек, спускаюсь на улицы той сверкающей белой аватары Венеции, сажусь в корабль, идущий на остров, и присоединяюсь к кучке других праздных зевак, раскиданных по трибунам. Те, кто приезжает сюда, должно быть, как и я, чувствуют, что у художника еще есть кое-что в запасе… один, последний сюрприз. Они уже читали мою статью, большинство из них, поэтому они знают, что означает эта медленно проплывающая фигура… хотя все-таки валом сюда не валят. На трибунах всегда пустовато и грустно, даже в хороший день. Однако я никогда не видела, чтобы они были совершенно пусты, и в этом мне видится некий завет. Некоторые люди его понимают. Большинство не поймут никогда.

Но это же искусство…

Помехи

Signal to Noise

Премия Британской Ассоциации Научной Фантастики / British Science Fiction Association Award, 2007

Рассказ, 2006 год

Перевод на русский: Г.В. Соловьёва

Аннотация:

Новое фундаментальное открытие позволяет установить связь с параллельными мирами: вселенными, почти не отличающимися от нашей собственной. Для одного из исследователей это шанс встретиться с погибшей женой.

* * *

ПЯТНИЦА

Когда за Майком Лейтоном пришли из полиции, он был в подвале, в аппаратной. Он все утро пытался связаться с Джо Ливерсэджем, предупредить его, что не придет играть в сквош, как они договаривались. Неделя перед экзаменами оказалась забита под завязку, и Майк мрачно заключил, что проверка контрольных не оставит ему ни единого свободного часа на игры. Беда в том, что Джо то ли выключил телефон, то ли оставил его в кабинете, чтобы не нарушать работу аппаратуры.

Послав ему сообщение по электронной почте и не получив ответа, Майк решил, что придется прогуляться на другую половину здания и уведомить друга лично. В отделе, где работал Джо, Майка хорошо знали и пропускали свободно.

— Привет, дружок! — Джо оглянулся через плечо, держа в руке недоеденный сэндвич. На шее у него, чуть ниже линии волос, белела повязка. Он сидел, согнувшись над столом с ноутбуком, кабелями и грудами дискет. — Готов получить трепку?

— Я как раз насчет этого, — сказал Майк. — Извини, придется отменить. Сегодня вздохнуть некогда.

— Поганец.

— Тед Иванс мог бы меня заменить. У него все с собой. Ты же вроде бы знаком с Тедом?

— Бегло. — Джо отложил сэндвич, чтобы закрыть колпачком фломастер. Этот дружелюбный йоркширец попал в Кардифф на стажировку, да так и застрял здесь. Он женился на археологе по имени Рэйчел, не вылезавшей с раскопок римских руин под стенами Кардиффского замка. — А если тебе хорошенько руки повыкручивать? Тебе бы пошла на пользу маленькая передышка.

— Понимаю. Но времени совсем нет.

— Ну, смотри. А как вообще дела? Майк философски пожал плечами:

— Бывает лучше.

— Ты собирался позвонить Андреа. Звонил?

— Нет.

— А надо бы, знаешь ли.

— Я не умею разговаривать по телефону. А ей, мне кажется, нужно, чтобы ее на время оставили в покое.

— Уже три недели прошло, приятель.

— Знаю.

— Хочешь, жена ей позвонит? Не легче будет?

— Нет, но все равно спасибо.

— Позвони ей. Дай ей знать, что она тебе нужна.

— Я подумаю.

— Да уж, подумай. И кстати, не спеши уходить. Ты удачно пришел. Сегодня утром около семи прошло соединение. — Джо постучал по экрану ноутбука, по которому скользили ряды черно-белых цифр. — И хорошего качества.

— Правда?

— Сходи посмотри на приборы.

— Не могу. Работа ждет.

— Ты еще пожалеешь. Так же как пожалеешь, что не сыграл со мной и не позвонил Андреа. Я тебя знаю, Майк. Тебе от роду суждено каяться.

— Ну ладно, пять минут.

На самом деле Майк с удовольствием застрял бы в подвале у Джо. Как ни хороша была работа Майка по начальному развитию Вселенной, но работа Джо казалась чистым золотом. Сотни ученых из разных концов света пошли бы на убийство за экскурсию по лаборатории Ливерсэджа.

В подвале стояли десять тяжелых механизмов, каждый размером с паровой двигатель. К ним нельзя было приближаться с кардиостимуляторами и другими имплантатами, но Майк об этом знал и заранее выложил все металлические предметы, прежде чем спуститься вниз и пройти через дверь с сигнализацией. В каждой машине скрывался десятитонный брусок сверхчистого железа, погруженный в вакуум и подвешенный в магнитном поле. Джон склонен был ударяться в лирику, повествуя о прочности вакуума и о динамической стабильности генераторов магнитного поля. Если бы Кардифф встряхнуло шестибалльное землетрясение, бруски не ощутили бы ни малейшего колебания.

Джо величал это помещение телефонной станцией.

Приборы назывались корреляторами. Восемь постоянно действовали в рабочем режиме, в то время как два оставшихся отключались для ремонта и усовершенствований. Восемь функционирующих аппаратов занимались вызовами наугад — гнали случайные наборы цифр через разрыв между квантовыми реальностями, ожидая, не отзовется ли кто на другом конце. В каждой машине с помощью лазера постоянно поддерживалось возбуждение квантов. Отслеживая гармоники колебаний в возбужденном железе, ответный вызов, как выражался Джо, тот же лазер, определял, когда брусок попадал в замыкание с другой ветвью квантовой реальности — с другой мировой линией. В сущности, брусок попадал в резонанс со своим двойником в другой версии того же подвала в другой версии Кардиффа.

Когда устанавливалась связь, когда замыкались две вызывающие машины, две неразличимые до сих пор линии образовывали информационную цепь. Когда лазер передавал на железо низкоэнергетические импульсы, достаточные, чтобы воздействовать на него, не нарушая в то же время связи, толчки регистрировались в лаборатории-двойнике. Таким образом можно было передавать сигналы в обе стороны.

— Вот эта крошка, — проговорил Джо, похлопав действующую машину. — И похоже, связь надежная. Должна продержаться дней десять — двенадцать. Думаю, это работа вот этой самой.

Майк покосился на повязку у него на шее, чуть ниже затылка:

— Ты что, нервосвязь вставил?

— Помчался в медицинский центр, едва узнал о замыкании. Волновался — первый раз, как-никак. А оказалось проще простого. Совершенно безболезненно. Через полчаса я уже оттуда вышел. Меня даже угостили чайным печеньем.

— Угу, чайное печенье, значит. Ничего лучшего, надо думать, не нашлось. Надо понимать так, что ты сегодня уходишь?

Джо запустил руку за плечо и, сорвав повязку, открыл крошечное пятнышко, как от пореза при бритье.

— Скорее завтра. Или, может, в воскресенье. Нервосвязь еще не задействована, а потом к ней надо привыкнуть. Да ведь времени у нас вагон, даже если не включать нервосвязь до воскресенья. Все равно еще будет пять-шесть дней чистого сигнала, пока мы не выйдем на предел помех.

— Тебе, должно быть, не терпится?

— Для меня сейчас главное — ничего не напортачить. Ребята из Хельсинки и так наступают нам на пятки. По моим расчетам, отстают всего на несколько месяцев.

Майк знал, как много значит для Джо этот последний проект. Передача информации между различными реальностями — это одно дело и, собственно говоря, само по себе немалое достижение. Но теперь технология вырывалась из лаборатории в жизнь. По всему миру существовали сотни лабораторий и институтов с такими же корреляторами. За пять лет почти невероятный прорыв в науке превратился в признанную составляющую современного мира.

Но Джо и его команда всегда работали на переднем крае технологии и не стояли на месте. Они первыми научились передавать и принимать из другой реальности голосовой и видеосигнал, а в последний год применили снабженного камерами наблюдения робота из тех, что использовались туристами до изобретения нервосвязи. Джо даже позволил Майку поводить немного такого робота. Управляя его манипуляторами через специальные, передающие мускульный сигнал перчатки и глядя на мир его глазами, выводящими стереоскопическую проекцию на шлем, который создавал эффект виртуальной реальности, Майк действительно чувствовал себя так, словно во плоти перенесся в другую лабораторию. Он мог ходить по ней и брать в руки вещи так, словно на самом деле перешел в альтернативную реальность. Самым удивительным оказалась встреча со второй версией Джо Ливерсэджа, работавшей в лаборатории-двойнике. Оба Джо воспринимали эту ситуацию с невозмутимым спокойствием, словно сотрудничество со своим двойником — самое обычное дело.

На Майка робот произвел большое впечатление, но для Джо это была только ступенька к чему-то лучшему.

— Ты только подумай, — говорил он. — Несколько лет, как туристы стали вместо роботов подключаться к нервосвязи. Кому интересно таскать по какому-нибудь ароматному заграничному городу громыхающую махину, когда можно управлять теплым человеческим телом. Да, робот видит, двигается, может взять вещь в руки, но он не передает тебе запахов, вкуса пищи, тепла, прикосновения других людей.

— Угу, — неохотно промычал Майк.

Он, по правде сказать, не одобрял нервосвязи, хотя именно нервосвязь давала заработок Андреа.

— Ну вот, мы собираемся сделать то же самое. Установка уже собрана. Подключить ее — пара пустяков. Нужно только дождаться прочной связи.

И вот Джо дождался. Майк так и видел глазами друга заголовок на обложке «Nature». Может, тот уже представлял себе долгую поездку в Стокгольм.

— Надеюсь, у вас все сработает, — сказал Майк. Джо снова потрепал коррелятор по кожуху:

— Я на него надеюсь.

И вот тогда к ним подошел один из практикантов Джо. К удивлению Майка, обратился он не к Джо, а к нему:

— Доктор Лейтон?

— Это я.

— Там вас хотят видеть, сэр. Кажется, что-то важное.

— Меня хотят видеть?

— Сказали, вы оставили в кабинете записку.

— Оставил, — рассеянно подтвердил Майк. — Но я же предупредил, что скоро вернусь. Неужто настолько важно?

Как выяснилось, искала Майка сотрудница полиции. И, увидев ее наверху лестницы, Майк сразу понял по ее лицу, что ничего хорошего не услышит.

— Случилось кое-что… — начала она. Вид у нее был обеспокоенный и очень-очень молодой. — Где бы нам поговорить?

— Зайдите в мой кабинет, — предложил Джо и открыл ближайшую по коридору дверь.

Потом он оставил их вдвоем, сказав, что спустится в вестибюль к кофейному автомату.

— У меня плохая новость, — сказала девушка из полиции, когда Джо закрыл за собой дверь. — Наверное, вам лучше сесть, мистер Лейтон.

Майк выдвинул из-под стола стул Джо, заваленный бумагами, — кажется, Джо проверял курсовые. Майк сел, не зная, куда девать руки.

— Что-то с Андреа, да?

— Боюсь, что с вашей женой этим утром произошло несчастье.

— Какое несчастье? Что случилось?

— Вашу жену сбила на улице машина.

Гадкая мыслишка промелькнула в голове Майка: вот чертовка, вечно она носится через дорогу, не глядя по сторонам. Сколько раз он ей говорил, что когда-нибудь она пожалеет!

— Как она? Куда ее отвезли?

— Мне в самом деле очень жаль, сэр… — Сотрудница полиции запнулась. — Ваша жена скончалась по дороге в больницу. Как я поняла, врачи «скорой» сделали все возможное, однако…

Майк слышал и не слышал ее. Этого не может быть. Да, машины еще иногда сбивают людей. Но никто больше не умирает, попав под машину. Машинам в населенных пунктах не разрешается развивать скорость, при которой можно убить человека. Погибнуть, попав под машину, — такое случается в мыльных операх, но не в жизни. Не чувствуя собственного тела, словно издалека, Майк спросил:

— Где она сейчас? — Словно, увидев ее, смог бы доказать, что они ошиблись, что она вовсе не умерла.

— Ее доставили в Хит, сэр. Сейчас она там. Я могу вас подвезти.

— Андреа не умерла, — проговорил Майк. — Не могла умереть. Только не сейчас.

— Мне очень жаль, — сказала девушка из полиции.

СУББОТА

Последние три недели, проведенные с ней врозь, Майк ночевал в свободной комнате в доме брата, в Ньюпорте. С братом было хорошо, но сейчас Билл уехал на уик-энд в Сноудонию на какой-то дурацкий командный тренинг. Из-за своего занудства брат решил взять с собой ключи от дома, оставив Майка без ночлега на вечер пятницы. Когда Майк спросил, куда ему деваться, Билл посоветовал вернуться в собственный дом, оставленный в начале месяца.

Джо и слушать об этом не захотел и заставил Майка остаться у них. Майк провел ночь, переживая обычный круг эмоций, неизменно сопровождающих нежданную дурную весть. Ничего сравнимого с потерей жены ему переживать не приходилось, но ощущение удара, хоть и усиленного во много раз, оказалось ему знакомо. Он не мог понять, как это мир продолжает существовать, словно не заметив смерти Андреа. В новостях его трагедию едва упомянули, главной темой дня оказались заваленные в шахте польские шахтеры. Когда ему наконец удалось уснуть, его терзал повторяющийся сон, будто Андреа жива, будто все это было ошибкой.

Но он знал, что все правда. Он побывал в больнице, он видел тело. Он даже знал, как случилось, что ее сбила машина. Андреа перебегала дорогу, направляясь в свою излюбленную парикмахерскую, она записалась на стрижку. Зная Андреа… она, надо думать, так спешила в салон, что ничего вокруг себя не замечала. Да и убила ее не машина. Когда медлительный легковой автомобиль сбил ее с ног, Андреа ударилась головой о поребрик.

Брат Майка вернулся из Сноудонии в субботу утром. Билл приехал прямо в дом Джо, молча обнял Майка и долго стоял молча. Потом Билл прошел в соседнюю комнату и негромко поговорил с Джо и Рэйчел. Их тихие голоса заставили Майка почувствовать себя ребенком среди взрослых.

— Я думаю, нам с тобой надо уехать из Кардиффа, — сказал Билл, вернувшись к нему в гостиную. — Никаких «но» и «если».

— Слишком много надо сделать, — начал возражать Майк. — Нужно еще побывать в похоронном бюро…

— Подождет до вечера. Никто не станет тебя винить, если ты не ответишь на несколько звонков. Собирайся: прокатимся на Говер, подышим воздухом. Я уже заказал машину.

— Поезжай с ним, — поддержала Рэйчел. — Так тебе будет лучше.

Майк согласился: боль в нем боролась с облегчением от мысли, что похоронные хлопоты можно на время отложить. Он рад был, что Билл взял все в свои руки, но не мог решить, как его брат, да и друзья, если на то пошло, оценивают его утрату. Он потерял жену. Они это знали. А еще они знали, что Майк с Андреа недавно расстались. У них весь последний год были сложности. Друзья вполне могли решить, будто смерть Андреа для него не такая потеря, как если бы они и теперь жили вместе.

— Слушай, — обратился он к Биллу, когда они отъехали от города, — я хочу тебе кое-что сказать.

— Я слушаю.

— У нас с Андреа возникли сложности. Но это был не конец брака. Я собирался на выходных позвонить ей, узнать, нельзя ли нам встретиться.

Билл грустно взглянул на него. Майк не знал, означает ли этот взгляд, что брат ему не поверил или сочувствует ему, упустившему свой шанс.

Когда они к вечеру после теплого и ветреного дня на Говере вернулись в Кардифф, Джо чуть ли не с порога налетел на Майка.

— Надо поговорить, — сказал он. — Не откладывая.

— Мне нужно обзвонить друзей Андреа, — возразил Майк. — Отложить нельзя?

— Нет, нельзя. Это насчет вас с Андреа.

Они прошли в кухню. Джо налил ему стакан виски. Рэйчел с Биллом молча смотрели на них с дальнего конца стола.

— Я был в лаборатории, — начал Джо. — Знаю, что сегодня суббота, но я хотел проверить, держится ли связь. Ну вот, она держится. Мы могли бы начать эксперимент хоть завтра. Но обнаружилось одно обстоятельство, о котором тебе надо знать. Майк глотнул виски.

— Продолжай.

— Я связался со своим двойником из другой лаборатории.

— С Джо-вторым…

— Вот-вот. Мы обсуждали подробности эксперимента, отрабатывали детали. И поболтали, понятно. Само собой, я упомянул о том, что у нас случилось.

— И?..

— Другой я удивился. Сказал, что в его реальности Андреа не умерла. — Джо вскинул руку, остановив Майка, который рвался заговорить, не дав ему закончить. — Ты же знаешь, как обстоит дело. Две реальности идентичны, пока между ними не произошло замыкания; настолько идентичны, что нет смысла думать о них как об отдельных реальностях. Расхождение начинается только после замыкания. К тому времени, как ты пришел предупредить меня об отмене игры, связь уже действовала. Другой я тоже с тобой встретился. Разница в том, что из полиции никто не приходил. Ты побыл немного и ушел к себе проверять контрольные.

— Но Андреа в это время уже была мертва.

— Только не в той реальности. Второй я позвонил тебе. Ты снял номер в «Холидей Инн». О несчастном случае с Андреа ничего не знал. Тогда моя вторая жена… — Джо позволил себе беглую улыбку, — другая версия Рэйчел позвонила Андреа. Оказалось, что Андреа сбила машина, но она отделалась парой синяков. Даже «скорую» не вызывали.

— Мне это ни к чему, Джо, — обдумав услышанное, сказал Майк. — Напрасно ты об этом заговорил. От этого не легче.

— А я думаю, легче. Мы собирались провести эксперимент с нервосвязью при первом же надежном замыкании, таком, чтобы продержалось верных миллион секунд. Эксперимент можно начинать. Только на ту сторону пойду не я.

— Не понял…

— Я могу отправить туда тебя, Майк. Завтра утром можно установить тебе нервосвязь. Предположим, день в постели и на привыкание, когда ты прибудешь в другую реальность… Ну вот, к вечеру в понедельник ты сможешь разгуливать по миру Андреа. Самое позднее — во вторник утром.

— Но переходить собирался ты, — возразил Майк. — Тебе и нервосвязь уже поставили.

— У нас есть запасная, — успокоил Джо.

Майкл лихорадочно обдумывал, что из этого следует.

— Тогда я буду контролировать тело второго тебя, так?

— Нет, не так. Так, к сожалению, не пройдет. Нам пришлось кое-что изменить в этих нервосвязях, чтобы они действовали через коррелятор при ограниченном прохождении сигнала. Пришлось отключить несколько каналов, управляющих согласованием проприоцепторов.[19] Так что для нормальной работы требуется тело, практически идентичное телу на этом конце.

— Тогда ничего не выйдет. Ты совсем не похож на меня.

— Ты забыл про своего двойника на той стороне, — сказал Джо и покосился на Рэйчел и Билла, приподняв при этом бровь. — Все получится, если ты придешь в лабораторию и мы инсталлируем тебе связь, такую же, как мне вчера. В то же время твой двойник в мире Андреа войдет в свою лабораторию и даст вставить себе свою версию нервосвязи.

Майк вздрогнул. Он уже привык к мысли обо всех этих версиях Джо; он даже начал привыкать к мысли, что где-то там есть живая Андреа. Но едва Джо упомянул о втором Майке, в голове все пошло кувырком.

— А он… то есть я, согласится?

— Уже согласился, — торжественно сообщил Джо. — Я с ним связывался. Второй Джо вызвал его в лабораторию. Я с ним поболтал по видеосвязи. Сперва он заупрямился: сам знаешь, как вы оба относитесь к нервосвязи. А ведь он не терял своей Андреа. Но я ему объяснил, как это важно. Что для тебя это последний шанс снова увидеть Андреа. Как только окно закроется, а оно продержится не больше десяти — двенадцати дней от установления связи, нам уже никогда не удастся войти в контакт с реальностью, где она жива.

Майк, моргая, оперся ладонями на стол. Голова кружилась так, будто вся кухня шла кругом.

— Ты уверен? Что окно в мир Андреа больше никогда не откроется?

— С точки зрения статистики даже одно соединение — невероятная удача. Ко времени, когда окно закроется, линии разойдутся так далеко, что шанса на новое замыкание практически не будет.

— Ладно, — кивнул Майк, положившись на слово Джо. — Но если даже я соглашусь и другой я согласится, как насчет Андреа? Мы ведь не виделись.

— Но ты хотел с ней встретиться, — негромко напомнил Билл.

Майк потер глаза ладонями и шумно выдохнул:

— Наверное.

— Я говорила с Андреа, — вмешалась Рэйчел. — То есть Джо поговорил с собой, и другая его версия поговорила с другой Рэйчел, а та связалась с Андреа.

Майк не смел дышать.

— И?..

— Она сказала, все в порядке. Она понимает, как это ужасно для тебя. Сказала, если ты захочешь к ним перейти, она с тобой встретится. Вы проведете какое-то время вместе. Она даст тебе шанс прийти к какому-то…

— Завершению, — подсказал Майк.

— Тебе станет легче, — пообещал Джо. — Обязательно станет легче.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Обычно медицинский центр по выходным не работал, но Джо потянул за нужные ниточки, и несколько сотрудников вышли на работу воскресным утром. Майку пришлось пережить процедуру психологических тестов и дождаться, пока готовили хирургическое оборудование. У туристов все обходилось быстрее и проще, им ведь не приходилось пользоваться модифицированной нервосвязью, разработанной командой Джо. К началу дня все признали, что Майк готов к имплантации. Его уложили на кушетку и зажали голову в пластиковом ящике с дырой напротив затылка. Сделали легкое местное обезболивание. Резиновые подушечки с микроскопической точностью удерживали его голову в нужном положении. Он почувствовал слабое давление на кожу шеи, а потом непривычное и не слишком приятное ощущение покалывания по всему телу. Впрочем, ощущение почти сразу прошло. Подушечки, державшие голову, зажужжав, раздвинулись. Кушетку выровняли, так что он смог встать на ноги.

Майк ощупал свою шею и взглянул на пятнышко крови на большом пальце:

— И все?

— Я же говорил, проще простого, — сказал Джо, отложив журнал для мотоциклистов. — Не понимаю, с чего ты так переживал.

— Меня не операции по установке нервосвязи беспокоят. Я вовсе не против новых технологий. Я против всей системы, поощряющей эксплуатацию бедных.

Джо поцокал языком:

— Сразу видно читателя «Guardian». А не ваша ли чертова стая требовала когда-то моратория на воздушное сообщение? Скоро нам и пешком никуда не позволят ходить!

Сестра промокнула Майку ранку и залепила ее пластырем. Потом его отправили в соседнюю комнату и велели ждать там.

Потом были еще тесты. Когда система посылала запрос только что установленной нервосвязи, он ощущал слабое электрическое покалывание и мимолетное чувство дезориентации. Медики сочли эти симптомы вполне нормальными.

Как только Майка выпустили из медцентра, Джо сразу провел его в лабораторию. В отсеке, прикрытом электромагнитным щитом, располагалась койка, приготовленная Джо для эксперимента. Почти такими же пользовались туристы для долговременной нервосвязи: здесь было предусмотрено все необходимое для питания тела и удаления отходов. Об этих подробностях предпочитали не задумываться, но все это оказывалось необходимым для всякого, желавшего оставаться на нервосвязи больше нескольких часов. Геймеров такими же непристойными удобствами снабжали уже не первое десятилетие.

Едва Майка подключили к канализации, Джо надел ему на глаза пару очков виртуальной реальности, сперва смочив кожу слюной, чтобы очки не натирали. Оправа плотно прилегала к лицу и перекрывала Майку обзор лаборатории. Теперь он видел перед собой серо-зеленую пустоту с несколькими неразборчивыми красными пятнами цифрового кода на правом краю поля зрения.

— Удобно? — спросил Джо.

— Ничего не вижу.

— Увидишь.

Джо вернулся в рабочую часть подвала, чтобы проверить корреляцию. Майку показалось, что он отсутствовал очень долго. Услышав, что Джо возвращается, он приготовился услышать дурные новости: что связь прервалась или полетела какая-то жизненно важная часть аппаратуры. В глубине души он бы, пожалуй, только порадовался. В первые часы после смерти Андреа он все отдал бы, лишь бы увидеться с ней снова. Но когда это стало возможным, он обнаружил в себе немало сомнений. Майк понимал, что со временем свыкнется со смертью Андреа. Это было не бесчувствие, а простой реализм. Он знал немало людей, потерявших родителей, и все они, пройдя через довольно темные времена, в конце концов приходили к относительному спокойствию. Это не значило, что они больше не любят покойных близких, просто они находили способ жить дальше. Надо полагать, и он в состоянии так же оправиться от удара.

Вопрос в том, ускорит или замедлит этот процесс свидание с Андреа. Может, им стоило просто поговорить по видеосвязи или по телефону. Правда, такие разговоры всегда давались ему с трудом.

Он знал, что встретиться надо лицом к лицу, — все или ничего.

— Что-то не так? — довольно невинным тоном спросил он У Джо.

— Нет-нет, все отлично. Я просто ждал, пока сообщат, что вторая версия тебя готова.

— И как, он готов?

— Вполне. Его только что доставили из медцентра. Если ты готов, можно подключаться.

— Где он?

— Здесь, — ответил Джо. — То есть в двойнике этой комнаты. Лежит на той же койке. Так проще, подключение пройдет без рывка.

— Он без сознания?

— В полной коме. Как все мулы на нервосвязи.

С той разницей, подумал Майк, что его двойник не подписывал согласия, войдя в лекарственную кому, передать свое тело какому-нибудь далекому туристу. Это больше всего и возмущало Майка. Мулы шли на это ради денег, и в мулы всегда вербовались беднейшие жители какой-нибудь туристской диковинки, будь то процветающий европейский город или какая-нибудь тошнотворно «подлинная» сточная канава третьего мира. Работа мула не бывает призванием. На это идут, когда ничего другого не остается. Это уже не замена проституции, а совершенно новая форма проституции в полном смысле этого слова.

Но хватит об этом. Они здесь все взрослые люди, добровольно принявшие решения. Никто, и меньше всего его вторая версия, не подвергается эксплуатации. Просто второй Майк добрый человек. Не добрее, как подозревал Майк, чем оказался бы он сам, случись им поменяться ролями, и все же он невольно испытывал какое-то извращенное чувство благодарности. А что касается Андреа… ну, она всегда была доброй. На этот счет ее никто не мог бы упрекнуть. Добрая и заботливая, даже чересчур.

Так чего же он тянет?

— Можешь подключать, — решился Майк.

Он ожидал большего. Все оказалось похожим на мышечный тик, какой он иногда испытывал в полусне, лежа в постели. И у него уже было другое тело.

— Привет, — сказал Джо. — Как себя чувствуешь, дружок?

Только вот обращался к нему уже другой Джо: Джо, принадлежавший миру, где Андреа не умерла. Первый Джо остался по ту сторону разрыва между реальностями.

— Чувствую… — Но говорить оказалось неожиданно трудно, слова выходили безнадежно невнятными.

— Не спеши, — посоветовал Джо. — Говорить поначалу всем трудно. Это быстро проходит.

— Не ви-ву… Не ви-жу!

— Просто мы еще не подключили очки. Секундочку…

Серо-зеленая пустота сменилась видом на интерьер лаборатории. Качество изображения превосходное. Комната при поверхностном взгляде представлялась той же самой, но когда Майк присмотрелся, посылая по нервосвязи сигналы мускулам, двигавшим тело второго Майка, то заметил мелкие детали, отличавшиеся от его мира. Клетчатая рубашка на Джо была другой, и заправлена она была не в белые тренировочные, а в легкие брюки марки «Конверс». И еще в этой версии лаборатории Джо забыл перелистнуть календарь на новый месяц.

Майк снова попробовал заговорить. На этот раз слова давались легче.

— Я и вправду здесь, да?

— И как тебе творить историю?

— Вообще-то… странное чувство. Да только историю творю не я. Когда будешь описывать эксперимент, не пиши, что первым перешел я. Пусть это будешь ты, как с самого начала и задумывалось. А это просто репетиция. Хотя можешь упомянуть обо мне в сноске.

Джо заколебался:

— Как хочешь, но…

— Именно так и хочу.

Майк завозился, пытаясь сползти с койки. Эта версия его тела, в отличие от прежней, не была подключена к трубкам. Но попытка пошевелиться не удалась. На мгновение его охватил ужас парализованного. Должно быть, он испуганно вскрикнул.

— Спокойно. — Джо положил руку ему на плечо. — Шаг за шагом. Связь еще должна устояться. Пройдет не один час, пока к тебе вернется свобода движений, так что не пробуй бегать, не научившись ходить. И еще, боюсь, нам придется продержать тебя в лаборатории куда дольше, чем тебе хотелось бы. Конечно, нервосвязь стала обычным делом, но это ведь не простая нервосвязь. Нам пришлось урезать кое-что, чтобы протиснуть данные через коррелятор, так что риск больше, чем со стандартной туристской установкой. Беспокоиться не о чем, но я хотел бы убедиться, что все параметры у нас под контролем. Утром и вечером буду проводить тестирование. Извини, что приходится тянуть, но для статьи нам нужны еще и числовые данные. Могу только пообещать, что на встречу с Андреа у тебя времени хватит. Если, конечно, ты не раздумал с ней встречаться.

— Не раздумал, — сказал Майк. — Раз уж я здесь… не возвращаться же, верно?

Джо посмотрел на часы:

— Давай-ка начнем упражнения на координацию. Займем время на час-другой. Потом надо будет убедиться, что ты полностью контролируешь мочевой пузырь. Иначе может выйти неловко. А уж потом проверим, можешь ли ты сам удержать в руках ложку.

— Я хочу увидеть Андреа.

— Не сегодня, — твердо возразил Джо. — Сперва надо подготовиться.

— Завтра. Завтра наверняка.

ПОНЕДЕЛЬНИК

Он задержался в тени старого зеленого лодочного сарая на берегу озера. День стоял жаркий, время шло к полудню, и в парке было людно, как не бывало с жарких дней прошлого лета. Конторские работники проводили обеденный перерыв, рассевшись по берегам: мужчины распустили галстуки и закатали рукава и брюки, женщины сбросили туфли и расстегнули воротнички блуз. Детишки плескались в фонтане, а те, что постарше, подпрыгивали на метры в высоту на механических ходулях — последней новинке сезона, выглядевшей довольно устрашающе. Студенты валялись на пологих травянистых откосах, загорали или в спешке дописывали запущенные курсовые работы. Майк узнал среди них ребят со своей кафедры. Большинство было в дешевых очках виртуальной реальности и в перчатках дистанционного управления, розовой пленкой прикрывающих руки до локтя. Самые бодрые студенты лежали на спине, тыча пальцами в невидимо висящие перед ними объекты. Выглядело это так, словно они пытались поймать последние клочки облаков, висящие над Кардиффом.

Майк уже высмотрел Андреа, стоявшую чуть дальше над озерной бухтой. Там, где они договорились встретиться. Благовоспитанная Андреа пришла минута в минуту. На ней была белая блузка, бордовая юбка до колена и простые офисные туфли. Волосы оказались короче, чем ему помнилось, уложены по-новому и не доставали до воротничка. Секунду, пока она не повернулась, он ее не узнавал. В руке она держала стаканчик с кофе с эмблемой «Старбак» и между глотками посматривала на часы. Майк опаздывал уже на пять минут и понимал, что рискует. Андреа могла уйти, не дождавшись. Но сейчас, в тени сарая, вся его уверенность куда-то подевалась.

Андреа незаметно огляделась. Еще раз посмотрела на часы. Сделала глоток, запрокинув стаканчик так, что Майк понял: допивает последние капли. Он увидел, как она ищет взглядом мусорный бачок.

Майк вышел из тени. Прошел по траве к бетонной дорожке, остро ощутив неуклюжую медлительность своей походки. Ходьба после долгих упражнений стала даваться легче, но ему все еще казалось, будто он шагает, погрузившись по горло в бассейн с патокой. Джо уверял, что движения станут увереннее, когда устоится нервосвязь, но, как видно, на это требовалось больше времени, чем они думали.

— Андреа, — проговорил он. Голос прозвучал невнятно и пьяно и даже ему самому показался слишком громким.

Она повернулась и встретилась с ним взглядом. После чуть заметной паузы улыбнулась, и улыбка тоже оказалась чуточку не такой, словно ее попросили улыбнуться в объектив.

— Привет, Майк. Я уж думала…

— Все нормально. — Он тщательно выговаривал каждое слово и проверял, правильно ли оно прозвучало, прежде чем перейти к следующему. — Я просто не мог решиться.

— Я тебя не виню. Как ты себя чувствуешь?

— Немного странновато. Потом будет лучше.

— Да, они мне говорили. — Она сделала еще глоток из стаканчика, не заметив, что он опустел.

Между ними было метра два — достаточно близко для разговора, достаточно близко, чтобы сойти за пару друзей или коллег, случайно столкнувшихся у озера.

— Ты очень добра… — начал Майк. Андреа поспешно замотала головой:

— Прошу тебя. Все в порядке. Мы все обсудили. И оба решили, что так будет правильно. Ты ведь не задумался бы, поменяйся мы ролями.

— Может быть, и нет.

— Я тебя знаю, Майк. Может быть, лучше, чем ты сам себя знаешь. Ты сделал бы все, что мог, и больше того.

— Я только хотел сказать… я не считаю это пустяком. Ни то, что ты согласилась вот так со мной повидаться… ни то, на что он  пошел, чтобы дать мне время.

— Он просил тебе передать, что есть и худшие способы провести неделю.

Майк постарался улыбнуться. Он чувствовал, как движутся мышцы лица, но без зеркала не мог судить, что у него получилось. Пауза затянулась. Футбольный мяч плюхнулся в воду и тихонько поплыл от берега. Слышно было, как заплакал мальчик.

— У тебя другая прическа, — заметил Майк.

— Тебе не нравится…

— Нет, нравится. Правда, тебе идет. Ты подстриглась после того, как… нет, погоди, понял. Ты ведь шла в парикмахерскую…

Теперь он рассмотрел у нее на щеке царапину, оставшуюся от падения на поребрик, когда ее сшибла машина. Не пришлось даже накладывать швов. Через неделю пройдет без следа.

— Я даже представить не могу, каково тебе пришлось, — сказала Андреа. — И не могу представить, каково тебе сейчас.

— Сейчас легче.

— Сказано без особой уверенности…

— Я хочу, чтобы стало легче. И думаю, что станет. Просто прямо сейчас кажется, что я сделал самую большую в жизни ошибку.

Андреа подняла свой стаканчик:

— Хочешь кофе? Я угощаю.

Андреа работала адвокатом. Ее маленькая контора располагалась в современном здании по соседству с парком. Рядом было кафе «Старбак».

— Меня ведь там не знают, верно?

— Не знают, если только ты не заглядывал туда по ночам. Ну, идем. Не хочу тебя обижать, но поупражняться в ходьбе тебе не помешает.

— Только если ты обещаешь не смеяться.

— И в голову не придет. Возьми меня под руку, Майк, так будет легче.

Он не успел отступить: Андреа преодолела разделявшее их расстояние и взяла его руку в ладони. Как она добра, подумал Майк. Он еще гадал, как бы прикоснуться к ней, избежав неловкости, а она уже избавила его от неуклюжих попыток. В этом самая суть Андреа: она всегда думает о других и старается облегчить им жизнь, хоть самую малость. За это ее и любят, потому ее друзья так отчаянно преданы ей.

— Все будет хорошо, Майк, — мягко сказала Андреа. — Все, что было между нами… теперь все это не важно. Я говорила тебе обидные слова, и ты мне тоже. Давай все это забудем. Просто как можно лучше используем отпущенное нам время.

— Я страшно боюсь потерять тебя.

— Ты хороший человек. Ты даже не знаешь, сколько у тебя друзей.

Он так вспотел на жаре, что очки стали съезжать с носа. Вид переместился на носки его ботинок. Он вскинул свободную руку — жест вышел таким резким, словно он отдавал честь, — и вернул очки на место. Рука Андреа сильнее сжала его руку.

— Я не выдержу. — Майк покачал головой. — Мне надо вернуться.

— Ты это начал, — строго, но без злобы напомнила Андреа, — и пройдешь до конца. Всю дорогу, Майк Лейтон.

ВТОРНИК

Наутро второго дня дела пошли куда лучше. Проснувшись в лаборатории Джо Ливерсэджа, он ощутил легкость движений, какой и в помине не было вечером, когда он прощался с Андреа. Теперь ему представлялось, что он живет в чужом теле, а не просто управляет марионеткой. Он по-прежнему ничего не видел без очков, но ощущения заметно лучше передавались по нервосвязи, и когда он что-нибудь трогал, то отчетливо и сразу чувствовал пальцами предмет, а накануне ощущение было размытым и приходило с задержкой. Большинство туристов за сутки достигали разумной точности передачи осязательных ощущений. Через два дня настройка проприоцепторов позволяла им выполнять сложные действия: кататься на велосипедах, плавать и ходить на лыжах. У опытных туристов, особенно если они повторно использовали то же тело, переходный период оказывался еще короче. Они как будто возвращались в знакомый дом после короткой отлучки.

Команда Джо устроила Майку полную проверку. Все это была рутина. Аспирантка Джо, Эми Флинт, уговорила его сделать еще несколько тактильных тестов: данные нужны были ей для диссертации. Выглядело это так: Майк без очков сидел за столом и ощупывал предметы, пытаясь определить, какой они формы и из чего сделаны. Он набрал немало очков и не сумел определить разницу только между деревянным и пластмассовым шариком одинакового веса и текстуры. Флинт обращалась с ним с веселой непринужденностью, без той теплоты или осторожности, которую Майк мгновенно улавливал в обращении друзей и коллег. Она явно не знала, в чем дело: подумала, что Джо просто решил сменить объект опыта.

Джо был в восторге от успехов Майка. Все, от тела до программного обеспечения, работало на «отлично». Стабильно держалась полоса передачи около двух мегабайт в секунду. Запас мощности вполне позволил Майку воспользоваться вторым видеоканалом, чтобы заглянуть в лабораторию на той стороне. Та версия Джо держала камеру так, чтобы Майк видел собственное тело, подключенное к аппаратуре на койке для тяжелобольных. Майк думал, что его встревожит это зрелище, но все прошло на удивление буднично. Он словно смотрел любительскую видеозапись. Покончив с тестами, Джо прогулялся с Майком до университетской столовой и накормил жидким завтраком. Майк умял три стаканчика фруктового йогурта. За едой дело давалось ему с трудом, но тоже должно было наладиться со временем. Он рассеянно поглядывал на установленный в столовой телевизор. Большой, во всю стену, экран показывал утренние новости. Звук был выключен. На несколько секунд на экране появилось зернистое изображение шахтеров, попавших под взгляд камеры наблюдения, когда они брели к низкому бетонному зданию над шахтой, направляясь на работу. Обвал случился три дня назад. Шахтеров все еще не удалось вызволить ни в одной из линий, связанных с этой реальностью. В том числе и в мире Майка.

— Вот бедолаги, — бросил Джо, оторвавшись от листка, на котором что-то записывал.

— Может, их еще вытащат.

— Ага, может быть. Но не хотел бы я оказаться там с ними. Изображение сменилось: итоги футбольных матчей. И здесь в большинстве мировых линий результаты сходились, за исключением двух или трех, высвеченных особо и снабженных текстом комментария, где были различия, и одна команда даже выпала из своей лиги. Потом Майк самостоятельно дошел до трамвайной остановки и сел на первый же номер, направлявшийся к центру города. Он почувствовал, что привлекает к себе меньше внимания, чем вчера. Глядя на свое отражение в оконном стекле, он отметил, что движется еще несколько скованно, но уже не напоминает робота или клоуна. Его можно было принять за человека, страдающего легким артритом или перетренировавшегося в спортзале и расплачивающегося теперь болью в мышцах.

Пока трамвай пробирался сквозь уличное движение, он мысленно вернулся ко вчерашнему вечеру. Встреча с Андреа и весь день с ней прошли чуть ли не лучше, чем он надеялся. Сперва было трудновато, но, пока они добрались до «Старбак», она заметно расслабилась, и ему тоже стало проще. Они говорили о пустяках, обходя главное, то, о чем ни он, ни она вспоминать не хотели. Андреа взяла выходной на полдня: в контору ей надо было возвращаться только вечером, проверить, не возникло ли за время отлучки каких-нибудь проблем.

Они обсудили, как провести остаток дня.

— Можно прокатиться на Брекон Биконз, — предложил Майк. — Приятно будет погулять по горам, подышать морским ветром. Когда-то мы любили такие вылазки.

— Давненько это было, — возразила Андреа. — Боюсь, нынче мои ноги такого не выдержат.

— Когда-то ты так и порхала по этим холмам.

— Увы, ключевое слово тут «когда-то». Теперь я начинаю пыхтеть, даже поднявшись по улице Сент-Мэри с сумкой покупок.

Майк взглянул на нее с сомнением, но ему пришлось признать, что в ее словах был резон. Ни один из них уже не походил на тех спортивных азартных ребят, какими они были, когда пятнадцать лет назад встретились в университетском клубе горного туризма. Тогда они проводили все выходные, обследуя холмы от Брекон Биконз до Блэк-Маунтинз, или выезжали в Сноудонию или в Озерный край. Им случалось пережить минуты, при воспоминании о которых волосы вставали дыбом, когда внезапно портилась погода или когда обнаруживалось, что их занесло совершенно не на тот хребет. Но больше всего Майку запомнились не холод и сырость, а чувство облегчения, когда к концу дня они спускались в теплый уютный паб, вымотанные, умирающие от жажды и в восторге от своих побед. Хорошие воспоминания, все до одного. Зачем они это бросили, зачем позволили работе отнять у них выходные?

— Слушай, можно и съездить на пару дней в горы, — сказала Андреа, — но на сегодня это небольшой перебор, тебе не кажется?

— Пожалуй, ты права, — согласился Майк.

Немного поспорив, они сошлись на том, чтобы посетить замок, а потом прокатиться на кораблике по заливу, вблизи рассмотреть гордые и неприступные береговые укрепления. Им давно хотелось это сделать, да они все откладывали на следующий уик-энд. Замок кишел туристами, даже в будний день. Но многие из них были на нервосвязи, и Майк среди них почувствовал себя неприметным. Никто не оглядывался на заемное тело в очках, одно из многих, хотя он выглядел куда более упитанным и ухоженным, чем средний мул. Потом они сходили осмотреть римские развалины, где нашли Рэйчел Ливерсэдж, бодро объяснявшую что-то группе младших школьников из долины.

Прогулка на кораблике пришлась Майку больше по душе, чем экскурсия в крепость. Здесь тоже хватало туристов на нервосвязи, так что он оставался незаметным, к тому же в море он успел передохнуть от липкой жары городского центра. Он даже ощутил ветерок на тыльной стороне ладоней: доказательство того, как хорошо устоялась нервосвязь.

Андреа первая затронула в разговоре причину появления здесь Майка. Она попросту вернулась от бара с двумя бумажными стаканчиками, чуть не расплескав мутный кофе, когда кораблик неожиданно качнуло. Она опустилась на жесткую палубную скамью.

— Забыла спросить, как ты провел утро в лаборатории, — легко заговорила она. — Все в норме?

— Даже лучше, — кивнул Майк. — Джо сказал, у нас сегодня два мега. На большее он и не надеялся.

— Тебе придется мне объяснить. Я знаю, что это как-то связано с количеством данных, которые удается переслать по связи, но не представляю, в чем разница с обычным туристским снаряжением.

Майк припомнил объяснения Джо:

— Это качеством похуже. Туристы берут такую полосу частот, какую могут себе позволить. А коррелятор Джо не превышает пяти мегабайт в секунду. И это в начале двенадцатидневного окна. Дней через пять-шесть станет хуже.

— А двух достаточно?

— Джо вынужден обходиться этим. — Майк постучал пальцем по своим очкам. — Этого, если ему верить, должно хватать для цветного изображения с нормальным разрешением. Но ему приходится применять ужасно хитрую программу. Она там, в лаборатории, постоянно что-то додумывает, чтобы заполнить пробелы.

— И как это выглядит?

— Как будто смотришь на мир через темные очки. — Майк стянул их с носа и сунул Андреа. — Только видят на самом деле очки, а не мои или его глаза. По большей части изображение настолько хорошее, что я не замечаю ничего особенного. Если быстро поворачиваю голову или если что-то быстро проскакивает мимо, очки не успевают приспособиться к изменяющемуся виду.

Он снова нацепил очки, как раз когда в нескольких метрах от борта пронеслась чайка. На мгновение она представилась ему в квадратиках пикселей, словно рисунок безумного кубиста, потом изображение выровнялось и стало гладким.

— А как с остальным? Зрение, осязание…

— Они занимают не так много места, как зрение. По словам Джо, для контроля за положением тела нужно всего несколько базовых параметров: угол, под которым сгибаются суставы ног, и тому подобное. Слух — довольно простое ощущение. А осязание, как ни странно, еще проще.

— Правда?

— Так говорит Джо. Возьми меня за руку. Андреа, чуть замявшись, взяла его ладонь.

— Теперь сожми, — попросил Майк. Она сжала пальцы.

— Ты чувствуешь?

— Отлично чувствую. Это куда проще, чем передавать звук. Если бы ты мне что-то сказала, акустический сигнал пришлось бы анализировать, переводить в числовую форму, сжимать и протискивать через связь: сотни байт в секунду. А для прикосновения нужен только один параметр. Система будет передавать осязательные ощущения, даже когда все остальное откажет.

— Значит, это будет последним…

— Это самое фундаментальное из наших ощущений. Как и должно быть.

Через несколько секунд Андреа спросила:

— Сколько?

— Четыре дня, — ответил Майк. — Может, пять, если повезет. Джо говорит, завтра нам удастся лучше справиться с затуханием сигнала.

— Мне неспокойно, Майк. Не знаю, выдержу ли я. Потерять тебя…

— Ты получишь меня обратно.

— Понимаю. Но… это будешь не ты. Другой ты.

— Они оба я.

— Сейчас мне так не кажется. А кажется, будто я завела роман, пока мужа нет дома.

— Это ты зря. Я твой муж. Мы оба твой муж.

После этого они молчали, пока кораблик не причалил к берегу. Не то чтобы сказано было что-то особенное, просто они никак не могли подобрать нужные слова. Андреа не выпускала его руки. Майку хотелось, чтобы это утро длилось вечно: кораблик, ветерок, чистейшее небо над заливом. Он тут же упрекнул себя за то, что думает об уходящем времени, вместо того чтобы в полной мере использовать то, что есть. Это с детства было его проблемой. Школьные каникулы вечно оказывались омрачены меланхолическими размышлениями о том, как мало осталось дней.

Но сейчас не каникулы.

Вскоре он обратил внимание на то, что люди собираются на носу кораблика, напирая на бортовые ограждения. Они указывали куда-то в небо. Кое-кто вытащил телефоны.

— Там что-то происходит, — заметил Майк.

— Вижу, — ответила Андреа и, коснувшись ладонью его щеки, заставила запрокинуть голову. — Там самолет.

Майк дождался, пока очки уловят крошечную движущуюся искорку на конце бледной следовой полосы. Он не без обиды подумал, что кому-то еще позволено летать, когда все человечество лишено этого права. Майк понятия не имел, каким политическим или военным целям служит этот полет, но узнать, если захочется, будет несложно. К вечеру новость облетит все газеты. И не только в этой версии Кардиффа, но и в его собственной. Вот что труднее всего принять в смерти Андреа. Большой мир катит себе дальше, маленькая трагедия отдельного человека ни на дюйм не отклонила его от курса. Там Андреа погибла, здесь осталась невредима, а изменений в полете этого самолета не уловят никакие приборы (во всех реальностях).

— Мне нравится смотреть на самолеты, — сказала Андреа. — Сразу вспоминается, каким был мир до моратория. А тебе?

— Вообще-то, — признался Майк, — мне от их вида становится грустновато.

СРЕДА

Майк знал, как занята была в последнее время Андреа, и старался уговорить ее не отнимать время у работы. Андреа возражала, уверяя, что коллеги в течение нескольких дней справятся с ее нагрузкой. Майк знал, что это неправда: Андреа вела фирму практически в одиночку, но в конечном счете они пришли к компромиссу. Андреа возьмет выходные, а по утрам будет забегать в контору, проверять, нет ли чего срочного.

Майк согласился встречаться с ней в конторе в десять, сразу после тестирования. Он чувствовал себя так же, как накануне, разве что движения давались еще легче. Однако Джо, закончив, сообщил ему новость, которой Майк заранее боялся, хотя знал, что никуда от нее не деться: качество сигнала продолжало ухудшаться. По словам Джо, у них уже оставалось один и восемь мега. Опыт такого рода позволял им экстраполировать ход событий до начала следующей недели. Помехи забьют связь к следующему воскресенью, ко времени чаепития плюс-минус три часа.

«Если бы раньше начать! — думал Майк. — Впрочем, Джо и так сделал все возможное».

Сегодня, вопреки грозным предупреждениям из лаборатории, он наслаждался ощущением полного погружения в мир-двойник. Глядя на пробегающий за трамвайным окном солнечный город, он не мог поверить, что не присутствует в этом теле физически, а лежит на койке в другой версии лаборатории. За ночь тактильные ощущения заметно усилились. Ухватившись на повороте за верхний поручень трамвая, он ощутил под ладонью холодный алюминий, покрытый жирноватым налетом от державшихся за него рук.

Коллеги Андреа в конторе приветствовали его с неподдельной небрежностью, приводившей Майка в отчаяние. Он ожидал неловких соболезнований и взглядов, брошенных украдкой, в надежде, что он не заметит. Вместо этого его запихнули в кресло в приемной и оставили листать глянцевые проспекты, дожидаясь появления Андреа. Никто даже не предложил ему выпить.

Он уныло перелистывал брошюру. Работа Андреа всегда была больным местом в их отношениях. Не одобряя нервосвязи, он даже думать не желал о юридических проблемах, позволявших извлекать такие большие деньги из претензий по возмещению ущерба, связанного с применением этой техники. Однако сейчас ему трудно было вызвать в себе привычное чувство морального превосходства. Действительно, с порядочными людьми по небрежности и торопливости случаются  неприятности. Раз уж нервосвязь существует, кто-то должен позаботиться, чтобы пострадавшие получили то, что им причитается. Он удивился, почему это не приходило ему в голову раньше.

— Привет, — сказала Андреа. Наклонившись, она деловито чмокнула его. Поцелуй пришелся не совсем в губы. — Извини, задержалась.

— Теперь можно идти? — спросил Майк и отложил брошюру.

— Ага, я здесь закончила.

На улице, в тени большого коммерческого здания, Майк спросил:

— Они что, не знают? Никто не догадывается, что у нас происходит?

— Я подумала, что так будет лучше, — объяснила Андреа.

— Не представляю, как тебе удается притворяться, будто все в порядке.

— Майк, все и есть в порядке. Ты взгляни на это с моей точки зрения. Я не теряла мужа. Для меня ничего не изменилось. Когда ты исчезнешь — когда все это кончится и я получу обратно другого тебя, — жизнь моя пойдет как обычно. Я понимаю, что для тебя это трагедия, и поверь, меня это огорчает больше, чем кого-либо другого…

— Огорчает, — тихо повторил Майк.

— Да, огорчает. Я солгала бы, сказав, что вне себя от горя. Я человек, Майк. Я не способна испытывать шквал эмоций от сознания, что где-то далеко моя копия умудрилась попасть под машину оттого, что очень спешила в парикмахерскую. Глупая коровища, вот что я о ней думаю. Самое большее, это кажется мне странноватым, может, мурашки по спине пробегут. Но не думаю, что мне придется потом приходить в себя.

— Я потерял жену, — напомнил Майк.

— Знаю, и мне тебя жаль. Ты даже не представляешь, как жаль. Но если ты ожидаешь, что моя жизнь от этого рухнет…

Он не дал ей договорить:

— Я уже гасну. Сегодня утром было один и восемь десятых.

— Ты ведь знал, что так будет. Ничего удивительного.

— К концу дня ты начнешь замечать изменения.

— До конца дня еще далеко, так что перестань терзать себя, договорились? Прошу тебя, Майк. Ты вот-вот все для себя испортишь.

— Понимаю и постараюсь не испортить, — сказал он. — Но я это вот к чему: дальше будет только хуже… и, по-моему, сегодня мой последний шанс, Андреа. Побыть с тобой, по-настоящему.

— Хочешь сказать, переспать со мной? — Андреа понизила голос.

— Мы об этом еще не говорили. Нет, все нормально, я и не думал, что это будет ясно без слов. Но почему бы не…

— Майк, я… — начала Андреа.

— Ты все еще моя жена. Я все еще тебя люблю. Я не забыл, что у нас были сложности, но теперь все это кажется таким глупым. Надо было давно тебе позвонить. Дурак я был. А потом это случилось… и тогда я понял, какая ты чудесная и замечательная. Я должен был сам понять, но не понял… понадобилось несчастье, чтобы меня встряхнуть, заставить осознать, как мне с тобой повезло. А теперь мне предстоит второй раз тебя потерять, и не знаю, как я с этим справлюсь. Но хотя бы побыть вместе… я хочу сказать, по-настоящему.

— Майк…

— Ты сама сказала, что собираешься снова сойтись с другим Майком. Может, все это понадобилось, чтобы свести нас вместе. Но суть в том, что раз ты собираешься сойтись с ним, так почему бы нам не сойтись сейчас? До несчастья мы были парой, можем быть парой и теперь.

— Майк, это разные вещи. Ты потерял жену. Я не она. Я что-то непостижимое, для чего и слова не придумано. И ты на самом деле не мой муж. Мой муж лежит в лекарственно-индуцированной коме.

— Ты сама знаешь, что все это не важно.

— Для тебя.

— И для тебя не должно быть важно. И твой муж, между прочим, на это согласился. Он точно знал, что так будет. И ты знала.

— Я просто подумала, что будет приличнее, если бы между нами сохранилась дистанция.

— Ты так говоришь, будто мы в разводе.

— Майк, мы ведь и в самом деле расстались. Мы не общались. Не могу я забыть, что было до того происшествия, как будто ничего и не было.

— Я понимаю, что тебе нелегко.

Они в неловком молчании шли по городским улицам, по которым тысячи раз проходили прежде. Майк предложил Андреа кофе, но она ответила, что уже пила в конторе. Может быть, попозже. Они задержались, чтобы перейти улицу перед одним из любимых бутиков Андреа, и Майк спросил, не купить ли ей что-нибудь.

— Не нужно мне ничего покупать, Майк, — изумленно возразила Андреа. — Сегодня ведь не день рождения какой-нибудь.

— Приятно было бы что-нибудь тебе подарить. На память.

— Мне не нужно о тебе помнить, Майк. Ты и так всегда будешь рядом.

— Хоть маленький подарок. Что-нибудь, что ты иногда будешь носить и вспоминать обо мне. Об этом,  а не о том, который вернется в это тело через несколько дней.

— Ну, если ты настаиваешь… — (Он по голосу слышал, что Андреа старается говорить с энтузиазмом, но душа у нее к этому не лежит.) — Я на прошлой неделе присмотрела сумочку…

— Надо было сразу покупать.

— Я экономила на парикмахерскую.

Майк купил ей сумочку. Мысленно отметил стиль и цвет, чтобы на следующей неделе купить себе такую же. Поскольку в своей мировой линии он не покупал Андреа подарка, возможно, там он выйдет из магазина с двойником этой самой сумочки в руках.

Они снова прошли в парк, потом полюбовались картинами в Национальном музее Уэльса и вернулись в город пообедать. По сравнению с последними днями, в небе собралось больше облаков, но их хромовая белизна только оттеняла голубую эмаль неба. Самолетов видно не было: ни единого следа. Выяснилось, что вчерашний в самом деле принадлежал военному ведомству и направлялся в Польшу со спасательной командой на борту. Майк вспомнил, с каким раздражением смотрел на самолет, и ему стало стыдно. В нем летели отважные мужчины и женщины, готовые рискнуть собой, чтобы выручить отважных мужчин и женщин, заваленных в глубокой шахте под землей.

— Ну вот, — сказала Андреа, когда они расплатились по счету. — Кажется, настал момент истины. Я обдумала твои слова и… — Она сбилась, уставившись в недоеденный салат, и начала сначала: — Если хочешь, можно пойти домой. Если ты действительно хочешь.

— Да, — кивнул Майк. — Я действительно хочу.

Они доехали до дому на трамвае. Андреа открыла дверь своим ключом. Солнце стояло еще высоко, но в доме было прохладно, шторы и жалюзи остались опущенными. Майк встал на колени, подобрал упавшую на коврик почту. Большей частью счета. Он сложил их на столик в прихожей, испытав мимолетное чувство свободы. Скорее всего, дома его ждали такие же счета, но здесь, об этих,  должен побеспокоиться кто-то другой.

Он сбросил ботинки и прошел в гостиную. На минуту его выбило из равновесия ощущение, будто он попал в чужой дом. Ширма не у той стены, обеденный стол передвинут на другую половину комнаты, и диван и кресла тоже переставлены.

— Что такое?..

— Ох, забыла предупредить, — сказала Андреа. — Мне захотелось перемен. Ты подъехал и помог мне все переставить.

— И новая мебель…

— Нет, просто чехлы другие. И тоже неновые, они у нас уже давно. Ну, вспомнил теперь?

— Кажется, припоминаю.

— Брось, Майк, не так уж давно это было. Нам их подарила тетушка Джанис, помнишь? — Она с отчаянием смотрела на него. — Я расставлю все как было. Наверное, я должна была подумать. В голову не пришло, как странно это тебе покажется.

— Нет, все в порядке. Честно, так даже лучше.

Майк осмотрелся, стараясь закрепить в памяти расположение мебели и украшений. Как будто собирался воспроизвести их, вернувшись в собственное тело, в собственную версию этого дома.

Может, он так и сделает.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказала вдруг Андреа и потянулась к верхней полке с книгами. — Нашла сегодня утром. Сто лет искала.

— Что? — спросил Майк.

Она протянула ему находку. Майк увидел ламинированные розовые корочки, в пятнах, с обтрепанными уголками. Только уронив папку на пол и увидев вывалившиеся из нее сложенные листы, он узнал карты.

— Черт возьми, никогда не догадался бы там искать!

Майк сложил рассыпавшиеся карты и стал рассматривать обложку. Это были старые крупномасштабные карты гор, той части Брекон Биконз, по которым они когда-то ходили в походы.

— Я просто подумала… ты так загорелся… может, нам и не повредит выбраться из города. Только имей в виду, я не ищу приключений.

— Завтра?

Она озабоченно взглянула на него:

— Я хотела завтра. Ты будешь в порядке, нет?

— Никаких проблем.

— Тогда устроим пикник. В «Теско» продают отличные корзинки для пикников. Кажется, у нас где-то остались два термоса.

— Термосы ладно, а вот как насчет походных ботинок?

— В гараже, — успокоила его Андреа. — И рюкзаки там же. Я их вечером откопаю.

— Жду не дождусь, — сказал Майк. — Честное слово. Ты очень добра, что согласилась.

— Только не рассчитывай, что я взберусь на Пен-и-Фан[20] не запыхавшись.

— Ты еще себя не знаешь!

Чуть погодя они поднялись наверх, в спальню. Жалюзи были приоткрыты, и на постель падали полоски света. Андреа разделась, потом помогла Майку выбраться из его одежды. Как ни хорошо он владел телом, сложные действия вроде расстегивания пуговиц и молний требовали тренировки, а времени на это у него не было.

— Тебе придется потом помочь мне одеться.

— Опять ты раньше времени беспокоишься!

Они вместе легли на кровать. Майк почувствовал, как отвердела его плоть, задолго до того, как изменилось тело, в котором он обитал. Эрекцию испытал он в лаборатории, за полгорода отсюда и в другой мировой линии. Он даже ощутил жесткое давление катетера мочеприемника. Останутся ли у другого Майка, того, что теперь в коме, хоть смутные воспоминания о происходящем? Ходили рассказы о людях, которые, придя в себя, вспоминали, что происходило с их телами, но агентства уверяли, что это просто городские легенды.

Они медленно, осторожно любили друг друга. Майк особенно остро ощутил свою неловкость и от смущения двигался еще более скованно. Андреа всеми силами старалась заполнить разрыв, но чудо было ей не по силам. Она была терпелива и снисходительна, даже когда он чуть не сделал ей больно. Пика, почувствовал Майк, первым достигло тело в лаборатории. Секунду спустя отозвалось и это тело. Оно отозвалось на сигнал по нервосвязи — не удовольствие, но подтверждение, что удовольствие достигнуто.

Потом они тихо лежали в постели, переплетя руки и ноги. Ветерок раскачивал жалюзи на окне. Медленное движение света и тени, тихое позвякивание пластмассы по стеклу убаюкивало, как покачивание лодки на пологих волнах. Майк погрузился в блаженный сон. Ему снилось, будто он стоит на вершине Брекон Биконз, видит под собой солнечные долины Южного Уэльса и Андреа стоит рядом с ним, как на рекламе бюро путешествий.

Проснувшись через несколько часов, он услышал, как она передвигается внизу. Майк потянулся за очками, он снял их, перед тем как лечь, и стал выбираться из постели. И тогда он почувствовал. За эти часы отдыха он отчасти утратил власть над телом. Он встал и двинулся к двери. Ходить он еще мог, но легкость движений, обретенная во вторник, пропала. Когда он вышел на площадку и взглянул вниз, очки с трудом приспособились к смене плана. Изображение было точечным, разбитым на части. Он хотел схватиться за перила и увидел свою руку как длинное размытое пятно.

Он стал спускаться по лестнице, как спускаются с горы.

ЧЕТВЕРГ

К утру стало хуже. Майк провел ночь дома, а утром на трамвае поехал в лабораторию. Он уже ощущал разрыв между мысленным толчком к движению и откликом тела. Ходить кое-как удавалось, а вот с прочими делами становилось все труднее. После его попыток позавтракать на кухне, Андреа пришлось убирать за ним грязь. Майк не удивился, услышав от Джо, что канал связи уменьшился до одного и двух мега и идет на спад.

— А к концу дня? — спросил он, хотя распечатка была у него перед глазами.

— Ноль и девять, а может, ноль и восемь.

Ему хотелось верить, что он еще способен исполнить задуманное на сегодня. Но день скоро превратился в каталог утраченных способностей. В полдень он встретил Андреа в конторе, и они пошли в бюро проката, чтобы взять на день машину. Андреа села за руль и выехала из Кардиффа вверх по долине, по шоссе А470 из Мертира к Брекону. Они собирались подняться до самой вершины Пен-и-Фан — подъем, который они проделывали в молодости не меньше дюжины раз. Андреа заранее взяла в «Теско» корзинки для пикников, собрала и приготовила оба рюкзака. Она помогла Майку надеть походные ботинки.

Машину оставили в Стори-Армс, откуда утоптанная тропа, извиваясь, уводила в горы. Сперва Майк испытывал некоторую неловкость. В бытность туристами они с презрением смотрели на орды гуляющих, отправлявшихся на Пен-и-Фан, особенно на тех, кто начинал маршрут в пабе. Вид, открывавшийся с вершины, стоил усилий, но они обычно в тот же день проделывали еще пару восхождений и к тому же избегали самой простой тропы. Теперь Майк расплачивался за то давнее высокомерие. Приятная поначалу нагрузка вскоре стала невыносимо тяжелой. Он надеялся, что Андреа не замечает, как трудно ему двигаться по неровной каменистой тропе. Подъем выматывал, не давая насладиться красотами или простой радостью близости с Андреа. Когда он в первый раз оступился, Андреа не обратила внимания, она и сама уже раз споткнулась на сухой растрескавшейся тропинке. Но скоро он едва мог пройти и сто метров, не потеряв равновесия. Он с тяжестью на сердце подумал, что достаточно сложно будет даже просто вернуться к машине. До горы оставалось еще две мили, и настоящая крутизна была впереди.

— Ты как, Майк?

— Отлично. Обо мне не беспокойся. Это все проклятые ботинки. Прямо не верится, что когда-то это был мой размер.

Он держался сколько мог, не желая сдаваться, но идти становилось все труднее, и двигались они все медленнее. Когда Майк, в очередной раз упав, рассадил сквозь брюки колено, стало ясно, что он выжал из себя все что мог. Шансов подняться на гору у него было не больше, чем на какую-нибудь гималайскую вершину.

— Прости. От меня никакого толку. Иди одна. Слишком славный денек, чтобы здесь остановиться.

— Эй! — Андреа взяла его за руку. — Ты это брось. Мы ведь знали, что будет трудно. И все равно, посмотри, сколько уже прошли.

Майк обернулся и понуро измерил взглядом долину:

— Километра три. Паб еще виден.

— Да? А кажется, больше. К тому же вот и славное местечко для пикника. — Андреа демонстративно потерла бедро. — Я как раз хотела сделать привал. Мышцу потянула.

— Это ты просто так говоришь.

— Заткнись, Майк. Я довольна, понимаешь? Если тебе нужно мучиться и карабкаться ползком, валяй. Что касается меня, я остаюсь здесь.

Она расстелила плед у сухого ручья и распаковала еду. Содержимое корзинок в самом деле выглядело соблазнительно. Вкус передавался по нервосвязи как слабое размытое ощущение, больше похожее на воспоминание вкуса. Все же он сумел поесть, не слишком перемазавшись, и кое-что почти доставило ему удовольствие. Они ели, слушали птиц, изредка переговаривались. Временами мимо проходили туристы. Они стремились к вершине и почти не удостаивали взглядом Майка с Андреа.

— Наверное, я дурачил самого себя, когда надеялся добраться в горы, — сказал Майк.

— Пожалуй, план был чуточку слишком смел, — признала Андреа. — Даже без нервосвязи нам пришлось бы нелегко. Уж очень мы размякли.

— Думаю, вчера я бы лучше справился. И даже сегодня утром… честно, когда мы садились в машину, я был уверен, что справлюсь.

Андреа погладила его колено:

— Больно?

— Как издалека. Вчера мне казалось, я полностью в этом теле, слился с ним. Как лицо в маске. Сегодня иначе. Я еще вижу сквозь маску, но она уже не прилегает к лицу.

Андреа как будто на несколько минут ушла в себя. Он задумался: не расстроил ли ее тем, что наговорил. Однако, когда она снова заговорила, в ее голосе звучала какая-то стальная решимость, неожиданная, но очень характерная для Андреа.

— Послушай меня, Майк.

— Я слушаю.

— Я сейчас тебе что-то скажу. Сегодня первое мая, как раз два часа дня. Мы выехали из Кардиффа в одиннадцать. В это же время в будущем году, в этот самый день, я сюда вернусь. Я собираюсь приготовить корзинку для пикника и подняться до самой вершины Пен-и-Фан. Я выеду из Кардиффа в то же время. И буду так делать каждый год. Каждое первое мая. Все равно, на какой день недели оно придется. Все равно, какая бы мерзкая ни была погода. Я поднимусь в горы, и ничто на свете меня не остановит.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять ее мысль.

— А другой Майк?..

— Нет. Я не говорю, что мы никогда не поднимемся сюда вместе. Но первого мая я приду сюда одна. — Она прямо взглянула на Майка. — И ты тоже будешь один. Ты найдешь кого-то, я уверена. Но кто бы она ни была, в этот день ты будешь один. Так что мы с тобой будем только вдвоем.

— Мы не сможем общаться. Даже не узнаем, держится ли другой нашего плана.

— Узнаем, — твердо сказала Андреа. — Мы будем держаться. Потому что обещаем, верно? Самое главное обещание, какое мы давали в жизни. Так мы будем знать. Каждый из нас будет в своей вселенной, или в мировой линии, или как там это называется. Мы будем стоять на одной и той же уэльской вершине. Перед нами будет один и тот же вид. И я буду думать о тебе, а ты будешь думать обо мне.

Майк провел ладонью по волосам Андреа. Пальцы уже не слишком слушались его.

— Ты ведь это всерьез, да?

— Конечно всерьез. Но я ничего не обещаю, если ты не согласишься на свою половину плана. Ты обещаешь, Майк?

— Да, — сказал он, — я обещаю.

— Я рада бы придумать что-нибудь получше. Я могла бы предложить всегда встречаться в парке. Но там кругом люди. А я хочу тишины, одиночества, чтобы почувствовать твое присутствие. К тому же парк могут срыть и построить на его месте торговый центр. А гора всегда будет здесь. По крайней мере пока мы здесь.

— А когда мы состаримся? Не сговориться ли перестать лазить на вершину, начиная с какого-то возраста?

— Ну, вот ты опять, — упрекнула его Андреа. — Решай сам. Я намерена лазить, пока меня не засунут в ящик. И от тебя того же жду, Майк Лейтон.

Он раздвинул губы в лучшей улыбке, на какую еще был способен:

— Тогда… я просто сделаю все возможное, веришь?

ПЯТНИЦА

К утру Майк обезножел. Нервосвязь все еще работала безупречно, но скорость передачи данных с одной линии на другую снизилась настолько, что не справлялась со столь сложной и требующей постоянного контроля функцией, как ходьба. Пальцы почти не слушались, как будто руки были одеты в боксерские перчатки. Он еще мог взять предмет, подставленный ему, но манипулировать даже простыми объектами, с которыми он отлично справлялся сутки назад, становилось все сложнее. Потянувшись к стаканчику с йогуртом, Майк опрокинул его на стол: слишком быстро дернулась вперед рука. По словам Джо, за ночь он утратил восприятие глубины. Очки, все медленнее передававшие данные, уже не обеспечивали стереоскопического изображения.

Он еще мог передвигаться. Научная группа, предвидевшая эту стадию, приготовила для него инвалидное кресло с простым управлением, предназначенное для людей с ограниченными функциями верхней половины тела. Предусмотрена была и тревожная кнопка, чтобы Майк мог вызвать помощь, если власть над телом станет уходить быстрее, чем предполагалось. Если бы его внезапно охватил полный паралич, кресло обратилось бы за помощью к прохожим. Если бы понадобилась срочная медицинская помощь, оно само направилось бы к ближайшему медпункту.

Андреа пришла к нему в лабораторию. Ему хотелось еще раз выбраться с ней в город, однако Андреа, с энтузиазмом поддержавшая эту идею по телефону, теперь заколебалась:

— Ты уверен, что стоит? Мы так славно провели время в четверг. Жаль портить впечатление.

— Я в порядке, — возразил Майк.

— Я только говорю… мы с тобой могли бы просто погулять по здешнему саду.

— Пожалуйста, — сказал Майк. — Мне этого… хочется. Голос стал слабым, построение фразы давалось с трудом. Он говорил, как человек, охваченный пьяным унынием. Если Андреа это заметила, а она, конечно, не могла не заметить, то промолчала.

Они вышли в город. Поднять кресло в трамвай, даже с помощью Андреа, оказалось трудной задачей. Кажется, никто не знал, как опустить погрузочную площадку. Одно из преимуществ нервосвязи — человек в инвалидном кресле стал редким зрелищем. Технология, позволявшая человеку контролировать чужое тело, позволяла также справиться с нарушениями работы спинного мозга. Майк сознавал, что привлекает куда больше внимания, чем накануне. Для большинства горожан инвалидное кресло относилось к ужасам прошлого, как искусственные легкие или ножные протезы.

Видеомонитор в трамвае показывал новости о польских шахтерах. Новости были плохие. Перед спасательной командой стоял широкий выбор возможностей, в том числе требовалось решить, по какому из трех путей идти к заваленной шахте. Тщательно взвесив все за и против и учитывая, как мало времени оставалось у запертых обвалом людей, они выбрали маршрут, обещавший, казалось, самый простой и быстрый путь.

Выбор оказался неудачным и фатальным для шахтеров. Спасатели наткнулись на затопленный штрек, им пришлось отступать назад, оборудование было повреждено, а один из команды ранен. И все же шахтеров спасли в одной из связанных между собой мировых линий. В той реальности один из спасательной команды при посадке в самолет поскользнулся на льду и сломал бедро. Потеря одного человека, наиболее красноречиво отстаивавшего самый быстрый путь, привела к тому, что команда сделала иной выбор. Это решение оказалось верным. Им тоже встретились трудности и препятствия, и все же они сумели прорваться к заваленным шахтерам.

К тому времени, как это случилось, контакт с их мировой линией практически прервался. Даже самый сжатый видеосигнал проходил с трудом. Кадры, показывавшие выходящих из-под земли людей, выглядели зернистыми и бесцветными, как увеличенный газетный снимок прошлого столетия. Его протиснули через канал связи в последние минуты, прежде чем помехи поглотили сигнал.

Однако информация оказалась бесполезной. Даже зная, что существует безопасный маршрут, спасатели уже не успевали их вытащить.

Эти новости не улучшили Майку настроения. Выход в город, как и предсказывала Андреа, оказался неудачной идеей. К полудню контроль моторных функций совсем разладился, так что ему трудно было даже управлять креслом. И речь звучала так невнятно, что Андреа приходилось то и дело переспрашивать. Чтобы скрыть этот недостаток, он перешел на односложные ответы. Отказывать стал даже слух: звуковой сигнал приходилось неимоверно ужимать. Он не мог отличить голос птицы от шума уличного движения, а гула машин от шелеста листьев в парке. Голос Андреа доходил к нему, словно пропущенный через синтезатор, искаженным почти до неузнаваемости.

К трем часам очки уже не передавали цветов. Программа переключилась на ограниченную палитру. Город стал походить на раскрашенную вручную фотографию, размытую и бледную. Лицо Андреа колебалось между белым и болезненно-серым цветом.

К четырем отказали и руки. К пяти очки полностью переключились на черно-белое изображение. Скорость передачи дошла до десяти кадров в секунду и снижалась дальше.

К вечеру Андреа перестала его понимать. До Майка дошло, что он уже не в состоянии нажать кнопку тревоги. Он возбудился, замотал головой. С него хватит. Ему хотелось отключиться от нервосвязи. Пусть его вернут в собственное заждавшееся тело. Он уже не чувствовал, что находится в теле Майка, но и в своем не был. Он завис где-то посредине, беспомощный и почти слепой. Паника накрыла его пенной всесокрушающей волной.

Встревоженная Андреа покатила кресло назад в лабораторию. Ко времени, когда она собралась прощаться, изображение замедлилось уже до пяти кадров в минуту и каждый состоял всего из шести тысяч пикселей. Майк стал спокойнее, смирился с неизбежностью завтрашнего дня, когда уже не сумеет узнать Андреа.

СУББОТА

Последний день с Андреа Майк встретил в мире звуков и света, ощущения были уже весьма скудными, и закончил в беззвучной темноте.

Он уже стал полным паралитиком, даже головы повернуть не мог. Мозг, принадлежавший другому, пребывающему в коме Майку, контролировал тело сильнее, чем его бодрствующий двойник. Нервосвязь по-прежнему посылала сигналы в лабораторию, но всю полосу связи занимали визуальные и акустические данные. К утру изображение ограничивалось одной тысячей пикселей и сменялось со скоростью три кадра в секунду. Зрение еще вчера стало одноцветным, но тогда еще различались хотя бы оттенки серого, позволявшие распознавать образы.

Теперь же пиксели только показывали свет — тень: передача интенсивности света требовала слишком большого объема передач. Когда к нему подошла Андреа, ее лицо представилось ему мигающей мозаикой черно-белых квадратиков, словно картинка в психологическом тесте. Он с трудом научился отличать ее от других лиц в лаборатории, но едва уверился, что узнает ее, как изображение стало еще хуже. До полудня оно дошло до восьмисот пикселей и двух кадров в секунду, иначе говоря, превратилось в последовательность неподвижных картинок. Для него люди не ходили по лаборатории, а перескакивали с места на место, застревая в нелепых позах. Вскоре ему стало проще думать о них не как о живых людях, а как об абстрактных структурах в данных. Он теперь не мог бы сказать, что видит. Данные продолжали поступать, но мешанина пикселей не ассоциировалась со знакомыми видами лаборатории. Он уже не мог отличить людей от мебели, если только они не передвигались из кадра в кадр. К двум он попросил Джо отключить очки, чтобы использовать всю оставшуюся полосу передачи на звук и осязание. Майк остался в темноте. Звук за ночь тоже пострадал. Вчера Андреа говорила не своим голосом, сегодня голос не слишком походил на человеческий. Такой звук мог бы передавать самый негодный в мире телефон. Помехи начали заглушать сигнал. Программа боролась с ними, выжимая смысл из скудных данных. Это сражение можно было затянуть, но не победить в нем.

— Я еще здесь, — сказала Андреа шепотом, долетавшим слабее, чем сигнал самого далекого квазара.

Майк ответил. Ответ потребовал времени. Распознающая голос программа анализировала его движения и превращала их в числовой код. Потом их передавали сигнал за сигналом в другую лабораторию, ту, где ждал в инвалидном кресле Майк, где Андреа не умирала, и там генератор звука снова превращал их в звуки речи с американским акцентом.

— Спасибо, что позволила мне вернуться, — сказал он. — Пожалуйста, останься. До конца. Пока я еще здесь.

— Я никуда не уйду, Майк.

Андреа сжала его руку. Сколько бы он ни потерял с пятницы, осязание сохранилось. В самом деле, легче всего передать прикосновение: легче, чем вид, легче, чем звук. Потом, когда даже голос Андреа пришлось пересылать через разрыв, раскладывая на отдельные сигналы и собирая снова, прикосновение все еще держалось. Он чувствовал, как она обнимает его, прижимает к себе, отказываясь отдать ревущим волнам квантового шума.

— У нас осталось меньше тысячи полезных байт, — сообщил Джо, негромко обращаясь к той версии, что лежала на койке. — То есть еще целая тысяча, прежде чем мы потеряем контакт. Хватит на сообщение, даже на прощальные слова.

— Передайте вот что, — попросил Майк. — Скажите Андреа, я рад, что побывал там. Скажите, я рад, что она была мне женой. Скажите, жаль, что мы не добрались до вершины.

Когда Джо запорхал пальцами по клавишам, набирая сообщение, Майк почувствовал, как слабеет прикосновение Андреа. Даже передача постоянного давления: рука к руке, тело к телу — стала для связи невыносимой нагрузкой. Это было словно отпустить тонущего друга. Он чувствовал, как с последними байтами Андреа ускользает навсегда.

Он неподвижно лежал на койке. Он потерял жену, потерял во второй раз. На миг тяжесть этой мысли приковала его к месту. Казалось, он и в свой-то мир не сумеет войти, не то что в покинутый секунду назад.

А ведь сегодня суббота. Через два дня похороны Андреа. Надо приготовиться.

— Мы закончили, — бережно обратился к нему Джо. — Связь забита помехами.

— Андреа ничего не прислала? — спросил Майк. — После моих последних слов?

— Нет. Прости…

Майк уловил заминку в голосе Джо:

— Совсем ничего?

— Ничего вразумительного. Мне показалось, что я что-то поймал, но там было только… — Джо виновато пожал плечами. — Должно быть, их вход забило помехами на несколько секунд раньше нашего. Так иногда бывает,

— Знаю, — сказал Майк. — А все-таки покажи, что прислала Андреа.

Джо подал ему распечатку. Майк выждал, пока взгляд сфокусируется на бумаге. Под шапкой он увидел строку текста: SO0122215. Вроде телефона или почтового индекса. Но конечно, это был не телефон и не индекс.

— И все?

Джо тяжело вздохнул:

— Извини, дружище. Может быть, она пыталась что-то передать, да помехи взяли свое. Помехи всегда берут свое.

Майк снова взглянул на числа. Они что-то говорили ему. Кажется, он понял, что они означают.

— Вечные помехи, чтоб им провалиться, — договорил Джо.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Андреа подождала, пока Майка выведут из лекарственной комы. Он пробивался сквозь пласты дезориентации и полусна, пока что-то в нем не встало на место. Тогда он осознал, что происходило с ним в последнюю неделю, что происходило с телом, власть над которым понемногу возвращалась к нему. Все было в точности как обещали: ни сновидений, ни беспокойства, ни мучительного ощущения провала в памяти. Пожалуй, не худший способ провести неделю. Как ему кто-то говорил: словно вернулся в лоно матери. А теперь он рождался заново, и дело шло не совсем гладко. Он попробовал шевельнуть рукой и, когда конечность не сразу повиновалась ему, запаниковал. Впрочем, Джо уже улыбался:

— Не спеши, парень. Все придет. Программа освобождает нервы спинного мозга по одному. Потерпи, и все будет отлично.

Майк пробубнил что-то в ответ, но и челюсть пока что не слушалась его. Ничего, все вернется, как обещает Джо. Тысячи реципиентов каждый день проходят через это и глазом не моргнув. Многие проделывали это сотни раз. Нервосвязь с самого начала оказалась невероятно безопасной. Куда безопаснее любого настоящего путешествия.

Он снова попробовал двинуть рукой. На сей раз она отозвалась без задержки.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Андреа.

Он снова попробовал заговорить. Челюсть была тяжелой, язык толстым и неповоротливым, однако он сумел выговорить:

— Нормально. Бывало лучше.

— Говорят, второй раз дается легче. А в третий совсем легко.

— Сколько?..

— Ты уснул в прошлое воскресенье. И сегодня снова воскресенье, — сообщил Джо.

— Целая неделя. Точно, как планировали.

— Я здорово проголодался, — сказал Майк.

— Из комы все выходят голодными, — кивнул Джо. — Трудно обеспечить телу-хозяину полноценное питание. Ничего, это мы уладим.

Майк повернул голову к Джо, дождался, пока сфокусируется взгляд.

— Джо, все прошло нормально? Без осложнений? — спросил он.

— Совершенно без проблем, — подтвердил Джо.

— Тогда не оставишь ли ты нас с Андреа на минутку?

Джо поспешно вскинул руки, выразив полное согласие, и выскользнул из комнаты под каким-то правдоподобным предлогом. Дверь за ним тихо закрылась.

— Ну, — заговорил Майк, — догадываюсь, что все прошло нормально, не то меня не держали бы в коме так долго.

— Да, все нормально, — сказала Андреа.

— Так ты встретилась с тем, другим Майком? Был он здесь?

— Да, он был здесь, — кивнула Андреа. — Мы вместе проводили время.

— И чем занимались?

— Как обычно, чем и мы с тобой. Побродили по городу, погуляли в парке, съездили в холмы, и все такое.

— И как?

Она осторожно взглянула на него:

— Очень, очень грустно. Честно говоря, я не знала, как с ним держаться. Хотелось выразить сочувствие, утешить — он ведь потерял жену. Но думаю, Майку было нужно другое.

— Другому Майку, — мягко поправил он.

— Я к тому, что он не для того вернулся, чтоб я над ним поплакала. Он хотел провести еще неделю с женой, обычную неделю. Да, он хотел попрощаться, но не хотел, чтобы мы оба всю неделю бродили как в воду опущенные.

— И как ты себя чувствовала?

— Несчастной. Конечно, не такой несчастной, как если бы потеряла мужа. Но его печаль стала сказываться и на мне. Я не думала, что будет так… нет, я, конечно, не чувствую себя осиротевшей, но надо быть нечеловеком, чтоб чего-то такого не почувствовать, правда?

— Что бы ты ни чувствовала, не вини себя. По-моему, это замечательно, что ты согласилась.

— И ты тоже.

— Мне было легче всего, — возразил Майк.

Андреа погладила его по щеке. Он почувствовал, что давно пора бы побриться.

— Что ты ощущаешь? — спросила она. — Ты ведь, что ни говори, почти он. Ты знаешь все, что он знает.

— Не знаю только, каково потерять жену. И надеюсь, никогда и не узнаю. Думаю, мне по-настоящему не представить, что в нем сейчас происходит. Я о нем думаю как о ком-то другом: о друге, о коллеге, которому сочувствуешь…

— Но у тебя не осталось из-за него тяжести в душе? Майк ответил не сразу. Ему не хотелось давать пустой машинальный ответ, пусть даже самый утешительный.

— Нет… Я предпочел бы, чтобы этого не случилось… но ты здесь. Мы можем быть вместе, если захотим. Мы будем жить дальше и через месяц-другой и думать забудем об этом происшествии. Другой Майк — не я. Мы о нем больше никогда не услышим. Он исчез. Все равно что его и не было.

— Но он есть. Оттого что мы не можем с ним связаться, он не перестанет существовать.

— Так говорят теоретики. — Майк прищурился. — А что? Какая разница для нас?

— Наверное, никакой. — Снова этот осторожный взгляд. — Но я должна тебе что-то сказать, и тебе придется понять.

Ее тон встревожил Майка, но он счел за лучшее этого не показывать.

— Давай, Андреа.

— Я кое-что обещала другому Майку. Он потерял то, что ничем не возместить, и мне хотелось что-нибудь сделать, как-то облегчить потерю. Ну так вот, мы с тем Майком сговорились: раз в год на один день я буду уходить. Уходить в свое особое место и там думать о другом Майке. О том, чем он занят, как живет, радуется сейчас или грустит. И я буду уходить туда одна. А ты не будешь за мной следить. Ты должен пообещать, Майк.

— Ты могла бы мне сказать, — заметил он. — Тут нечего скрывать.

— Вот я и говорю. Ты думаешь, я не сумела бы скрыть, если бы захотела?

— Но я все-таки не знаю куда…

— Тебе и не надо знать. Это секрет мой и другого Майка. Между мной и вторым тобой. — Должно быть, она увидела в его лице что-то, чего он не хотел бы показывать, потому что заговорила строже: — И тебе придется научиться с этим жить, потому что обсуждению это не подлежит. Я уже дала слово.

— А Андреа Лейтон всегда держит слово.

— Да, — сказала она, смягчив строгость милой легкой улыбкой. — Особенно слово, данное Майку Лейтону. Которому бы то ни было.

Они поцеловались.

Позже, когда Андреа вышла, а Джо прогонял очередной заключительный тест, Майк отклеил с клавиатуры желтый листок

для заметок. На бумажке виднелась аккуратная синяя запись. Он мгновенно узнал руку Андреа — такие записки он не раз находил в кухне. Но вот сама запись — SO0122215 — ничего ему не говорила.

— Джо, — небрежно спросил он, — это твое?

Джо отвернулся от стола, прирос взглядом к желтому бумажному квадратику.

— Нет, это Андреа просила… — начал Джо и спохватился: Слушай, это пустяк, я хотел выбросить и…

— Это сообщение для другого Майка, так?

Джо огляделся, словно Андреа могла спрятаться где-то в комнате или неожиданно вернуться.

— У нас оставалось всего несколько полезных байт. Другой Майк только что передал прощальное сообщение. И Андреа попросила меня послать в ответ это.

— Не сказала, что это значит?

— Я не спрашивал, — сконфуженно огрызнулся Джо. — Просто набрал, и все. Подумал, это касается только ее и тебя. То есть ее и другого Майка.

— Все в порядке, — успокоил его Майк. — Правильно сделал, что не спросил.

Он снова просмотрел записку, и что-то в нем прочно встало на место. Теперь он узнавал код: воспоминание из дождливого ветреного прошлого. Координатная сетка крупномасштабной карты. Карты, которой пользовались они с Андреа, когда ходили в походы. Он уставился на цифры, готовые, казалось, выдать свою тайну. Он был уверен, что бывал там или где-то совсем неподалеку. Найти будет легко. Даже записка не нужна. У него всегда была хорошая память на числа.

По выстеленному линолеумом коридору прозвучали приближающиеся шаги.

— Это Андреа, — предупредил Джо.

Майк сложил бумажку так, чтобы цифры стали не видны, и бросил ее в сторону Джо. Его это не касается.

— Выброси в мусор.

— Уверен?

Отныне и навсегда в жизни его жены будет что-то, что его не касается, пусть даже на один день в году. Придется с этим как-то жить.

В конце концов, могло быть и хуже.

— Уверен, — сказал он.

Инспектор в тигровой шкуре

Tiger, Burning

Рассказ, 2006 год

Перевод на русский: З. Вотякова

Аннотация:

Эвереттика в детективной оболочке. В многомирье человеку так и не удалось встретить братьев по разуму, но найдены их технические машины. Что погубило цивилизацию крелов? Результаты расследования утечки информации приводят к расследованию убийства человека...

* * *

Интересы расследования и раньше забрасывали Адама Фернандо далеко от дома, но ни одно предыдущее путешествие не казалось ему столь рискованно дальним и целиком зависящим от милости приборов, передававших его копии от одной браны к другой, постепенно коверкая исходный образ, словно при игре в «испорченный телефон». Специалисты Службы контроля, разумеется, уверяли, что процедура абсолютно надежна и ни одна часть его существа при копировании утеряна не будет. Но ведь он должен был верить на слово — а разве они могли позволить себе сказать что-то другое?… В памяти, как всегда после копирования, зияли туманные дыры. Например, он так и не сумел вспомнить (и в этом заключалась щекотливость ситуации), почему для конечного физического воплощения избрал обличье гигантской кошки.

Воссозданный заново Фернандо очнулся в наполовину открытом металлическом яйце, все еще скользком изнутри от остатков биохимической массы. Он ощупал лапами узорчатую, немного свалявшуюся шерсть, а затем попробовал выпустить когти. Получилось замечательно, без всяких усилий. Видимо, какой-то участок мозга приспособили для управления этой частью тела, так что действие происходило практически рефлекторно.

Выбравшись из яйца, он огляделся. Восприятие цвета и перспективы оказалось обычным, человеческим, и это обнадеживало. Восстановительная камера представляла собой серое металлическое помещение со стандартной гравитацией, единственным украшением которого служили многочисленные приборы и инструменты. Никто его не встречал, температура воздуха была чуть ниже нормы. Видимо, хозяйка здешних мест разрешила его воплощение исключительно по настоянию Службы контроля, и, похоже, это единственная уступка, на которую она готова была пойти. Что могло означать две вещи: либо доктор Меранда Остроу собиралась препятствовать расследованию (насколько это возможно без явного нарушения закона), либо она была блаженно невинна и не считала нужным лебезить перед инспектором — даже если речь шла об обычной вежливости.

Он еще раз опробовал когти: они по-прежнему работали. Где-то сзади смутно ощущался лениво помахивающий хвост. Он собрался втянуть «лезвия», как вдруг в пастельно-серой стене раздвинулись двери, и в комнату стремительно ворвался парящий в воздухе робот — скопление тусклых вертящихся металлических шаров, похожих на неисправную модель Солнечной системы в каком-то безумном планетарии. От такого внезапного вторжения шерсть у Фернандо встала дыбом. Впрочем, вряд ли хозяйка стала бы возиться с оживлением гостя лишь для того, чтобы тут же умертвить его с помощью робота.

— Инспектор Адам Фернандо, Служба контроля, — представился он. Предъявлять документы не требовалось: вся необходимая информация была встроена в реквизиты импульса гравитона, которым был передан его восстановительный профиль.

— Естественно. Кто же еще? — не слишком любезно отозвался шар покрупнее. — Надеемся, процесс оживления вам понравился.

Фернандо, теребивший лапой отсыревшую шерсть, с трудом сдерживал дрожь.

— Да, кажется, все в порядке. Может, перейдем куда-нибудь, где потеплее?

Несмотря на изменения в строении гортани, голос звучал вполне нормально: разве что чуть выше обычного и с еле уловимыми отзвуками звериного рыка в гласных.

— Разумеется. Доктор Остроу ждет вас.

— Странно, что она не встретила меня.

— Доктор Остроу — очень занятой человек, инспектор. И сейчас — еще больше, чем когда-либо. Вам, как представителю Службы контроля, это должно быть понятно.

Фернандо хотел было сказать что-то насчет простой вежливости, но удержался: если даже доктор Остроу не слушает сейчас их разговор, никто не поручится, что робот не передаст хозяйке его содержание.

— Ну что ж, идемте. Насколько я понимаю, раз меня оживили, значит, доктор Остроу все же смогла выкроить для меня минутку?

— Конечно, — презрительно ответствовала машина. — До ее лаборатории довольно далеко, я отвезу вас. Или вы предпочтете добираться самостоятельно?

Фернандо знал, что делать. Он расставил лапы, позволив стайке летучих шаров распределиться вокруг его туловища для поддержки. Одни шарики подоткнулись под мышки, под черные подушечки лап, а другие мягко подхватили грудь и хребет, удерживая равновесие. Самый большой шар, который не был задействован в поддержке, полетел чуть впереди, создавая что-то вроде аэродинамического воздушного кармана. Через открытую дверь они вылетели в длинный извилистый коридор, с каждой секундой набирая скорость. Вскоре они уже мчались чудовищно быстро, лихо закладывая крутые виражи и проносясь сквозь двери, которые только успевали открываться и закрываться. Помня о хвосте, Фернандо поспешил его поджать — от греха подальше.

— Долго еще? — поинтересовался он.

— Около пяти минут. Осталось еще немного продвинуться в глубь инклюзии.

Фернандо вспомнил полученные инструкции.

— То, что мы сейчас видим… все это дело рук человека? Часть станции «Пегас», верно? Мы ведь еще не видели никаких сооружений КР-Л?

— И не увидите, — отрезал робот. — Как вам прекрасно известно, исследование механизмов KP-Л находится в ведении Службы эксплуатации. Функции же Службы контроля ограничиваются второстепенными вопросами безопасности, связанными с этими исследованиями.

Фернандо ощетинился:

— И поскольку…

— Повторяю, инспектор: второстепенными вопросами. Доктор Остроу прекрасно осведомлена об условиях вашего здесь пребывания, и в них не входит экскурсия по творениям цивилизации КР-Л.

— А если хорошенько попросить?

— Просите. От этого ничего не изменится.

Пока они молча мчались дальше (Фернандо решил, что так будет лучше), он обдумывал всё, что знал об инклюзиях и их значении для Метаправительства.

Сотни тысяч лет назад человечество разработало способ колонизации соседних бран: протискивая биологические данные сквозь гиперпространственную дыру в смежную реальность, а затем выращивая по этим образцам живые организмы. Сейчас Метаправительство объединяло тридцать тысяч плотно прилегающих друг к другу миров. Однако до сих пор человечеству лишь однажды удалось обнаружить следы иного разума — исчезнувшей цивилизации КР-Л.

Дальнейшая экспансия оказалась бесперспективной. От мира к миру физические условия понемногу менялись, ограничивая возможности колонизации. За пределами пятнадцати тысяч реальностей в обоих направлениях люди могли существовать исключительно в пузырях закупоренного пространства-времени, где местная физика видоизменялась, имитируя условия домашней браны. Содержать эти инклюзии было тем накладнее, чем экзотичнее становились условия. Станция «Пегас», пяти километров в поперечнике, была самой маленькой из существующих инклюзий, и тем не менее для ее поддержания требовались гигантские мощности. Впрочем, Метаправительство с готовностью взяло на себя эти расходы, поскольку рассчитывало извлечь из работы доктора Остроу немалую выгоду.

Исследования культуры KP-Л проходили под кодом «Совершенно секретно»: само существование этой цивилизации официально опровергалось Метаправительством. По всем расчетам, доктор Остроу вот-вот должна была совершить сенсационное открытие.

И все же утечка информации произошла. Кто-то из имевших отношение к программе (возможно, даже сама Остроу) проболтался. Служба контроля послала Фернандо, чтобы найти и перекрыть этот канал. Даже если для этого потребуется прикрыть лавочку доктора Остроу… У него есть такие полномочия. Другое дело, как на это посмотрит она сама.

Мелькание коридоров и дверей резко замедлилось, а через секунду Фернандо уже стоял на четырех лапах, слегка пошатываясь, и пытался восстановить равновесие. Помещение, где он теперь очутился, было гораздо просторнее, да и обстановка казалась приятнее. Роскошный белый ковер на полу, удобная мебель, интерьер в спокойных тонах, несколько симпатичных и стильных безделушек. Отделанные искусственным камнем стены перемежались венецианскими окнами, выходившими в неправдоподобно красивый сад с петляющими тропками, каменистыми прудиками и всевозможной привозной растительностью, расположившейся под небом умиротворяющего зеленого цвета. Довольно сносная имитация какого-то популярного курортного местечка.

Меранда Остроу в серебристом платье расположилась на длинном черном диване. Перед ней на кофейном столике в форме круга были разложены игральные карты. Положив карту, она жестом пригласила Фернандо подойти ближе.

— Добро пожаловать на станцию «Пегас», инспектор, — сказала она. — Простите, что не смогла встретить вас, но я была очень занята.

Фернандо уселся в кресло и глянул на нее через стол.

— Да, я вижу.

— Это всего лишь пасьянс «Часы», инспектор, чтобы чем-то занять себя, пока я вас дожидаюсь. Не думайте, что это обычное мое времяпрепровождение.

Он решил немного смягчить тон:

— Ваш слуга говорил мне, что вы всецело поглощены работой.

— Такая уж у него роль. Должна вам признаться: в первый раз мы немного подпортили ваше оживление, и у меня просто не было времени снова дожидаться результатов.

— Вы хотите сказать…

— Я как следует не проверила реквизиты, и когда полез весь этот мех… — Она неопределенно взмахнула рукой. — Я решила, что произошла какая-то ошибка и отменила восстановление, прежде чем вы стали самим собой… в юридическом смысле.

Эта новость не порадовала Фернандо. Впрочем, случаи прерванного оживления бывали не раз, и Меранда Остроу действовала вполне законно.

— Надеюсь, вы уничтожили мои останки.

— Вовсе нет! Я нашла им отличное применение. — Она похлопала ладонью по полосатому рыжему ковру, раскинутому на диване. — Вы ведь ничего не имеете против? Симпатичный узорчик.

— Всегда к вашим услугам, — сказал Фернандо, стараясь не показать, что задет за живое. — Когда я отправлюсь восвояси, вам достанется еще одна шкура.

Взглянув куда-то за его плечо, Меранда щелкнула пальцами и обратилась к роботу:

— Можешь идти, Халиф.

Шары суетливо задвигались.

— Как прикажете, доктор Остроу.

Когда послышался легкий свист закрывающейся двери, Фернандо осторожно, чтобы не задеть карты, облокотился о столик и приблизил свою огромную усатую морду к лицу женщины. Остроу была привлекательна, несмотря на всю свою надменность. Он спросил себя, чует ли она звериное зловоние из его пасти.

— Думаю, это не займет много времени, — сказал он. — Я заинтересован в скорейшем расследовании не меньше вашего: в Службе хотят, чтобы вся эта неразбериха закончилась как можно раньше.

— Не сомневаюсь. К сожалению, я не понимаю, что вы расследуете. — Она взяла карту из одной части пасьянса, долго разглядывала ее, поджав губы, после чего положила поверх другой. — А потому не уверена, что могу вам помочь.

— Вам ведь сообщили, что произошло нарушение режима секретности?

— Да, сообщили, но я считаю, что это предположение абсурдно. Разве что преступница я сама. — Она подняла на него свои холодные, вежливые глаза. — Ведь вы так считаете, инспектор? Что я «сливаю» информацию в центральную брану, рискуя судьбой собственного проекта?

— Я знаю лишь то, что кто-то этим занимается.

— А может, кто-то из Службы контроля? Или эксплуатации? Об этом вы не думали?

— Мы проверим все версии. Но с чего-то ведь нужно начинать? Ваша станция годится для этого не хуже других.

— В таком случае вы зря теряете время. Возвращайтесь обратно и стучитесь в другие двери. А у меня полно работы.

— Почему вы так уверены, что утечка не отсюда?

— Потому что, во-первых, я отказываюсь признавать, что она вообще существует. Что у вас есть? Одни только статистические схемы и совпадения, выкопанные Службой контроля, которой, видимо, больше нечем заняться. Во-вторых, своим проектом я занимаюсь самостоятельно. Здесь просто нет кого-то еще, кто мог бы служить источником для этой несуществующей утечки.

— А как насчет вашего мужа?

Она чуть заметно улыбнулась и вытянула руку над кофейным столиком ладонью вниз. Над столешницей появилась фигурка, вроде небольшой статуэтки — степенный, похожий на священника мужчина в черном. Он сделал движение рукой — словно нарисовал в воздухе невидимый мяч, что-то едва слышно произнес (Фернандо разобрал только слово «триста») и снова исчез. На столе остался лишь разложенный пасьянс.

Остроу выбрала новую карту, опять внимательно на нее поглядела и вернула на место.

— Мой муж умер несколько лет назад, инспектор. В тот день мы с Эдвардо работали среди механизмов KP-Л под защитой ответвления инклюзии. Муж специализировался на акаузальной механике… — На мгновение проблеск чего-то человеческого нарушил спокойствие ее лица. — Произошел какой-то сбой, ответвление разрушилось. Эдвардо остался по другую сторону разлома. Я видела, как он провалился в пространство-время KP-Л. И видела, что оно с ним сделало.

— Простите, — пробормотал Фернандо, проклиная себя за то, что как следует не изучил биографическую информацию.

— С тех пор я занимаюсь этим делом в одиночку, мне помогают только машины. Особенно Халиф, я очень ценю его как товарища. Если хотите, можно устроить допрос машинам. Только это ничего не даст.

— И тем не менее утечка информации вполне реальна.

— Об этом можно поспорить.

— Иначе меня бы здесь не было.

— Случается и ложная тревога. Учитывая то количество данных о метачеловечестве, которое обрабатывает Служба контроля… Это ведь колоссальный объем информации, распределенный по тридцати тысячам слоев реальности! Да при таком объеме рано или поздно любая схема проявится практически наверняка.

— Так и есть, — согласился Фернандо, поглаживая шерсть на подбородке. — Потому-то наша Служба особое внимание придает контексту и кластеризации. Учитываются не только точные совпадения с ключевыми словами, но и подозрительное сходство — как бы опечатки, призванные сбить нас со следа. Например, Миранда вместо Меранда, Оустро вместо Остроу и так далее.

— И вы обнаружили такие кластеры?

— По нашим последним подсчетам — почти дюжину. Некто, близко знакомый с проектом, разглашает секретные сведения, и мы не можем оставить это без внимания.

Что-то в его словах показалось ей забавным.

— Выходит, у Метаправительства все же есть враги?

— Не секрет, что в верхних бранах существуют некоторые политические трудности. Поговаривают даже о расколе. В Службе эксплуатации надеются, что технологии KP-Л могут предоставить Метаправительству инструменты, необходимые для удержания миров — на тот случай, если сепаратисты попытаются усилить свои позиции.

Остроу усмехнулась:

— Инструмент политической борьбы…

— Один из инструментов. И, разумеется, осложнений не избежать, если в жаждущих отделения бранах узнают о KP-Л и о том, что мы намереваемся сделать. Вот почему все это следует держать в секрете.

— Но эти кластеры… — Остроу откинулась на спинку дивана, бесстрастно разглядывая Фернандо. — Перед вашим прибытием мне продемонстрировали… якобы улики. Какие-то документы, и, если честно, они меня не убедили.

— Неужели?

— Если некий шпион пытается донести свое послание до других бран, к чему такая загадочность? Почему не выйти и не сказать это прямо, вместо того чтобы выдумывать головоломки? Исковерканные названия, перепутанные имена, контекст, измененный до полной неузнаваемости… Некоторые из этих ключевых слов выглядят так, словно их надергали из какой-то пьесы!

— Все, что я могу вам ответить: Служба контроля сочла эти улики достаточно вескими, чтобы предпринять немедленные действия. Происхождение этих документов изучается.

Остроу сощурила свои каменно-серые глаза.

— Происхождение?

— Я уже говорил, документы поддельные: они лишь сделаны так, чтобы казаться исторически достоверными, словно они всегда присутствовали в нашей базе данных.

— Что еще более абсурдно, чем эта ваша утечка информации.

Он улыбнулся:

— Я рад, что мы согласились хоть в чем-то.

— Надо же с чего-то начинать.

Он побарабанил когтями по кофейному столику.

— Я понимаю ваш скепсис, доктор. Но дело в том, что я не могу вернуться, пока не получу ответов на эти вопросы. Если Службу результаты моей работы не удовлетворят (то есть если причина утечки не будет обнаружена), им останется только прекратить работу станции или, по крайней мере, заменить существующую организацию на нечто более подконтрольное правительству. Так что на самом деле сотрудничать со мной и помогать мне искать решение — в ваших интересах.

— Ясно, — холодно сказала она.

— Я бы хотел взглянуть на вашу работу. Имею в виду не только станцию, но и сами создания цивилизации КР-Л.

— Исключено. Разве Халиф не дал вам понять, где кончается ваша юрисдикция, инспектор?

— Это не вопрос юрисдикции. Убедите меня, что вам нечего скрывать, и я направлю свою докладную в другое место.

Она опустила глаза, поглаживая полосато-рыжий коврик, сделанный из его шкуры.

— Это вам ничего не даст, инспектор. Лишние хлопоты.

— Я отредактирую память перед отправкой. Как вам такое предложение?

Она поднялась с дивана, так и не закончив пасьянс.

— Что ж, сами напросились. Только если у вас потом начнет заплетаться язык, пеняйте на себя.

Вслед за доктором Остроу Фернандо из гостиной проследовал в более аскетичную половину станции. Подол серебристого платья хозяйки волочился по стального цвета полу. То и дело мимо проносились спешившие по каким-то поручениям роботы, но в целом станция была пустынна. Фернандо знал, что Служба эксплуатации несколько раз предлагала прислать сюда помощников, однако доктор Остроу неизменно отклоняла эти предложения. В конце концов, работала она эффективно, поставляя специалистам Метаправительства непрерывный поток сенсационных открытий. Согласно досье, Остроу не доверяла людям, которые, зная принцип передвижения по бранам, по своей воле шли на такую дальнюю пересылку. Неудивительно, что и к нему она отнеслась с подозрением: ведь он явился на станцию добровольно, зная, что домой вернется лишь в виде воспоминания.

Через какое-то время они подошли к зиявшему в стене овальному проему. За ним виднелась двухместная гондола, готовая ринуться в туннель.

— Инспектор, вы уверены?

— Абсолютно.

Доктор Остроу пожала плечами, давая понять, что снимает с себя всякую ответственность, после чего указала на сиденье. Сама заняла другое кресло и развернула Фернандо под нужным углом к направлению движения, взялась за рычаг управления, и гондола рванулась с места. Стены туннеля замелькали мимо, размытые от скорости.

— Скоро мы выберемся из основного купола, — сообщила Остроу.

— И попадем в пространство-время КР-Л?

— Только если механизмы поддержки выйдут из строя. Сам купол инклюзии более или менее сферической формы — насколько это слово вообще применимо к объекту одного пространства-времени, вторгающемуся в другое. Но от него к интересующим нас участкам окружающей структуры КР-Л отходят каналы и петли. Поддерживать их гораздо сложнее, чем основной купол… Впрочем, вы наверняка в курсе, насколько это тяжело и дорого.

Фернандо почувствовал, как шерсть у него на загривке встает дыбом. Гондола теперь мчалась с такой бешеной скоростью, что не было сомнений: основной купол остался позади. Воображению Фернандо представилась узкая, хрупкая трубочка пространства-времени, выступающая из купола, и в этой трубочке он сам — крошечная движущаяся песчинка…

— Ваш муж погиб здесь?

— Нет, в другом ответвлении. После этого мы отрегулировали механизмы поддержки, так что ничего подобного повториться не должно. — В ее голосе вдруг появились игривые нотки. — А что? Неужто вы нервничаете?

— Вовсе нет. Просто хотел узнать, где произошел несчастный случай.

— В месте, подобном этому. Он никогда не любил путешествия и предпочитал оставаться в пределах основного купола.

Фернандо вспомнилась фигурка, изображавшая мужа Остроу: руки, очерчивающие невидимый шар, словно в пантомиме… Что-то в этом жесте не давало ему покоя.

— А то, над чем работал ваш муж… Он изучал теоретическую возможность коммуникации сквозь время, используя идеи КР-Л?

— К сожалению, исследование оказалось бесперспективным. Цивилизация КР-Л никогда ничем подобным не занималась. Впрочем, в Метаправительстве были рады даже тем ничтожным результатам, которые он получил.

— Должно быть, он верил, что в этом действительно что-то есть.

— Мой муж был мечтателем, — сказала Остроу. — Его единственный недостаток — неспособность отличить практическую возможность от нелепой фантазии.

— Понятно.

— Не хочу показаться вам толстокожей. Разумеется, я его любила. Но он не смог полюбить КР-Л так, как я. Для него эти поездки всегда были в тягость.

Фернандо взглянул ей в глаза, пытаясь уловить хоть проблеск чувства.

— А после этого случая вы сами не испугались?

— Лишь на наносекунду. Пока не осознала, насколько важна эта работа. И насколько важен успех — ради блага человечества. — Она наклонилась вперед и указала в глубь туннеля. — Вот. Мы приближаемся к точке раздела. Это там, где оболочка туннеля становится прозрачной. Достигающие ваших глаз фотоны будут происходить от фотонов-аналогов в пространстве-времени КР-Л. Вы увидите их сооружения, их грандиозные машины… И будете поражены масштабами. Сама геометрия этих артефактов волнует до глубины души. Если картина вас смутит, просто закройте глаза. — Ее рука по-прежнему твердо сжимала рычаг управления. — Я уже привыкла, но ведь я лицезрею эти чудеса ежедневно.

— Хотел у вас спросить, — сказал Фернандо, — когда вы говорите об этих созданиях, то иногда произносите их название как аббревиатуру. А иногда…

— Да, крэллы, — небрежно отозвалась она. — Это сокращение, инспектор, только и всего. Задолго до того, как мы узнали, что эта реальность когда-то была обитаема, брану назвали КР-Л. «К» и «R» — это константы Больцмана и Ридберга, из ядерной физики. В пространстве-времени КР-Л эти цифры отличаются от их значений в центральной бране. «L» — это и есть параметр, который означает степень отличия.

— Значит, «крэллы» — словечко вашего собственного изобретения?

— Пусть так… Ну и что? Это слово появлялось в ваших загадочных кластерах?

— Вроде того.

Гондола ворвалась в прозрачную часть трубы. Определить, с какой скоростью они двигались теперь, было невозможно. Насколько понимал Фернандо, между ними и границей купола существовало нечто вроде стеклянной оболочки, и где-то там, за ней (физическую природу этого явления он представлял довольно смутно), состояние пространства-времени приобретало чуждые свойства, несовместимые с биохимией человека. И тем не менее это пространство-время было пригодно для жизни — для тех существ, которые там родились. Обитатели КР-Л даже развились в сверхцивилизацию, и хотя теперь они исчезли, их колоссальные машины остались.

Теперь он их увидел: громадные и подавляющие, как и предупреждала доктор Остроу. Пластинчатые грани и закругленные углы, колючие ребра выступов и решетки охладителей, дуги шаров и мерцающие выпускные сопла… От этих грандиозных сооружений исходило сиреневатое свечение, казалось, переходящее в ультрафиолет. Они простирались во всех направлениях — кажется, даже в большем количестве направлений, чем это предписывалось привычными законами перспективы. Фернандо почувствовал первые спазмы тошноты.

— Чтобы получить представление о масштабе, например, вот этого сооружения… — произнесла Остроу, привлекая его ускользающее внимание к одной из умопомрачительных фигур, — если перенести его в наше пространство-время и выстроить из атомов железа… оно окажется больше, чем газовый гигант типа Юпитера. А ведь это всего лишь теплораспределительный элемент, предохранительный клапан на другом, гораздо более крупном механизме. Вон та машина вдалеке — почти в трех световых часах от нас — тоже всего лишь одна из составляющих огромного целого.

Фернандо изо всех сил старался держать глаза открытыми.

— И далеко ли простираются эти механизмы?

— Так далеко, насколько хватает возможностей наших измерительных инструментов: сотни световых часов во всех направлениях. А может, и больше. Купол станции проникает в комплекс механизмов КР-Л, который по размерам превосходит всю нашу Солнечную систему. Мы не имеем понятия о том, где кончаются эти машины. Они могут простираться вокруг на недели, на месяцы светового времени. Быть может, они даже больше Галактики!

— А их назначение? — поинтересовался Фернандо и, заметив ее замешательство, добавил: — У меня есть необходимый допуск, доктор. Можете говорить спокойно.

— Тотальный контроль, — сказала она. — Абсолютное господство над веществом и энергией, причем не только в данной бране, но и во всех вариантах реальностей. С его помощью КР-Л были способны мгновенно влиять на происходящее в любом из миров. По сравнению с подобными механизмами наше гравитонно-импульсное оборудование, посредством которого вы сюда прибыли, выглядит как корявые поделки тупого дикаря.

Фернандо помолчал. Гондола тем временем продолжала мчаться сквозь головокружительный пейзаж.

— Но ведь КР-Л обитали только в одной бране, — заметил инспектор. — Зачем им понадобились механизмы, способные влиять на события в других реальностях?

— Ответить на этот вопрос могли бы только они сами, — сказала Остроу. — Но лично мне думается, что все это было построено, когда их существование в этом мире оказалось под угрозой.

— Что же могло угрожать такой культуре, кроме собственного чудовищного самомнения?

— Видимо, другая культура, сравнимая по уровню развития. Должно быть, их ученые открыли существование такой цивилизации — в каком-то отдаленном мире, в сотнях тысяч или даже миллионах реальностей отсюда, — которую КР-Л сочли враждебной. Тогда они создали эти грандиозные механизмы, чтобы уничтожить угрозу в зародыше, раньше, чем та просочится к ним сквозь множество реальностей.

— Значит, геноцид?

— Не обязательно. Разве кастрировать кота — преступление?

— Смотря какого кота.

— На мой взгляд, КР-Л не были палачами. Они стремились к самосохранению, но не к полному уничтожению иной цивилизации. Хирургическое вмешательство — все, что им требовалось.

Фернандо еще раз огляделся. Видимо, мозг понемногу адаптировался к угнетающим размерам этих машин, поскольку тошнота начала проходить.

— Но тем не менее все они исчезли. Что же произошло?

— И снова могу лишь предположить: возможно, случилась роковая ошибка. КР-Л создали свои машины, но в последний момент почему-то отказались от них.

— Или все же привели их в действие, но сами же в результате и пострадали.

— Очень маловероятно, инспектор.

— Сколько реальностей вы уже исследовали? Восемьдесят или девяносто слоев в обоих направлениях?

— Что-то около того, — сказала она терпеливо.

— Откуда мы знаем, что произойдет, если заглянуть гораздо дальше? Насколько разбирались в этом ваши KP-Л?

— Я не вполне понимаю вас, инспектор…

— В детстве кто-то — кажется, это был мой дядя — объяснял мне, что слои реальности похожи на страницы бесконечно толстой книги. Они открываются на бесконечное расстояние в обоих направлениях, реальность за реальностью, и от страницы к странице чуть-чуть меняются физические условия.

— Вполне приемлемое объяснение для дилетанта.

— Но он же заметил, что существует и другая теория. Ученые относятся к ней не слишком серьезно, но и опровергнуть не могут.

— Продолжайте, — сказала Остроу.

— Идея в том, что физика миров меняется, но постепенно эти изменения сглаживаются, и всё снова возвращается к привычным параметрам. Таким образом, мы постепенно приходим обратно, к нашей реальности, но только с другой стороны. Иными словами, это круг.

— Вы совершенно правы, эту теорию мало кто принимает всерьез.

— Но ведь и опровергнуть ее не могут, верно?

— Нельзя опровергнуть гипотезу, которую невозможно проверить.

— А если проверить можно? Если от браны к бране физические изменения действительно происходят медленнее?

— Локальные отклонения здесь ни о чем не скажут. Нужно сопоставить миллионы, десятки миллионов слоев, прежде чем можно будет…

— Но вы уже упомянули, что для КР-Л такой масштаб оказался под силу. А вдруг они смогли пройти все слои по кругу, только не поняли этого? Что если они включили свои машины, и те, замкнув петлю реальностей, уничтожили в зародыше их самих?

— Любопытная фантазия, инспектор, но не более.

— Но как ужасно, будь это правда… — Поглаживая шерсть на подбородке и тихонько мурлыкая себе под нос, Фернандо погрузился в раздумья. — Служба эксплуатации собирается использовать технологии КР-Л для борьбы с еще одной возникшей угрозой.

— Метаправительство платит мне деньги за работу. Не мое дело, как оно поступает с полученными результатами.

— Однако когда я прибыл, мне ясно дали понять, что вы человек очень занятой. И вы так загружены потому, что близится ваш звездный час. Вы ведь достаточно хорошо разбираетесь в оборудовании КР-Л, чтобы заставить его работать, не так ли? Можете управлять им сквозь купол, можете повелеть ему выполнить приказ…

В ее лице ничего не изменилось.

— Метаправительству нужны результаты.

— Не сомневаюсь. Но не думаю, что Метаправительство в курсе возможных последствий. Когда вас спрашивали, что произошло с цивилизацией КР-Л, вы упомянули о сомнениях: они сами могли вызвать собственное исчезновение?

— Свои предположения, инспектор, я ограничиваю сферой разумной вероятности. Мне ни к чему увлекаться фантазиями.

— И все-таки об этом стоило доложить.

— Тут я с вами не согласна. Метаправительство намерено предпринимать меры против инакомыслящих бран в пределах области колонизации. Речь не идет о какой-то едва обнаруженной цивилизации в миллионах слоев отсюда. Даже если бы топология слоев была замкнутой…

— Но если оборудование и приводилось в действие, это произошло лишь однажды, — развивал свою мысль Фернандо. — Никто не знает, какие были побочные эффекты.

— Я проводила множество локальных тестов. Никаких сложностей не предвидится.

— Уверен, ученые КР-Л были так же самонадеянны, перед тем как включить эту штуку.

В интонациях ее голоса, и прежде не слишком теплых, зазвенел лед:

— Хочу вам еще раз напомнить, что вы находитесь здесь по заданию Службы контроля, а не эксплуатации. И насколько я помню, вы прибыли сюда для того, чтобы расследовать утечку информации, а не подвергать сомнению основу всего проекта.

— Вы совершенно правы. Но я никак не могу отделаться от мысли, что эти две вещи взаимосвязаны.

— Я не согласна даже с тем, что есть утечка информации, инспектор. Так что придется вам потрудиться, чтобы убедить меня, будто она имеет что-то общее с механизмами КР-Л.

— Я над этим работаю, — заверил ее Фернандо.

Они наблюдали, как меняются углы и перспектива в гигантских конструкциях, по мере того как гондола, достигнув конечной точки путешествия, поворачивала обратно к куполу. Фернандо даже обрадовался, когда стены шахты вновь сделались непрозрачными и они снова понеслись по темному туннелю — назад, к станции «Пегас», которая теперь казалась ему такой уютной и безопасной… Все-таки инстинкт самосохранения — сильная вещь, во всяком случае до тех пор, пока память Фернандо не будет записана и передана в центральную брану.

— Надеюсь, вы удовлетворили свое любопытство, — сказала Остроу, когда они причалили и вернулись в гостиную. — Но, как я и говорила, это путешествие бесполезно для вашего расследования.

— Наоборот, — возразил он. — По-моему, оно многое разъяснило. Вы позволите воспользоваться вашим пультом связи? Хочу взглянуть, не появилось ли чего-нибудь новенького, с тех пор как я приехал.

— Халиф предоставит вам все необходимое. А я должна вернуться к работе. Если понадоблюсь, попросите Халифа вызвать меня.

— Так и сделаю.

Доктор Остроу вышла, и Фернандо остался в гостиной один. Он потрогал коврик из тигровой шкуры. Абсолютная идентичность с собственной шерстью одновременно и отталкивала, и завораживала. Дожидаясь появления робота, Фернандо помахал лапой над кофейным столиком, пытаясь вызвать изображение погибшего мужа Остроу. Но маленькая фигурка не появилась.

Впрочем, это было не важно. Профессиональная память Фернандо была готова в совершенстве воспроизвести увиденное, особенно то, что показалось ему заслуживающим внимания. Он вызвал в памяти образ погибшего, подробно остановившись на том, как тот описывал руками незримую фигуру. Нет, понял Фернандо, это был не шар, а кольцо смежных бран в замкнутой петле реальностей. «Триста шестьдесят градусов», — вот что он тогда произнес. Умерший муж Меранды Остроу описывал ту же самую теоретическую метареальность, о которой когда-то говорил дядюшка Фернандо. Означало ли это, что он верил, будто цивилизация КР-Л испугалась собственной тени, мельком увиденной на огромном расстоянии? И что все эти умопомрачительные махины изобретены лишь для того, чтобы нанести удар по воображаемому врагу, не сознавая, что гибель обрушится на собственные головы?

Возможно.

Фернандо по-новому взглянул на неоконченный пасьянс на кофейном столике. Кольцо из карт, разложенных Мерандой, странным образом перекликалось с замкнутой петлей реальностей в воображении ее мужа.

Как будто Остроу сама оставила ему намек.

Пока он размышлял, явился Халиф, преобразовавший один из своих шаров в пульт связи. На матовой стальной поверхности блестели значки и кнопки. Клацая когтями по клавиатуре, Фернандо ввел необходимые команды и вскоре подключился к своему персональному каналу.

Как он и предполагал, из Службы контроля поступило новое сообщение. Оно касалось более детального анализа разглашенной информации, который еще не был закончен, когда он отправился в командировку.

Фернандо, не откладывая, позвонил в Службу.

— Привет, — сказал его собеседник в центральной бране по фамилии Кок. — Есть и хорошие новости, и плохие.

— Продолжай, — мурлыкнул Фернандо.

— Мы провели тщательный анализ ключевых слов, как и обещали. Хорошая новость: эти кластеры никуда не пропали, их статистическая значимость стала теперь еще очевиднее. Утечка однозначно есть. Так что поездка твоя не напрасна.

— И на том спасибо.

— Плохая новость: мы все еще ломаем голову над контекстом. Нет, серьезно, мы просто сбиты с толку. Тому, кто все это устроил, пришлось проделать гигантскую работу, чтобы все выглядело так, будто эти кластеры всегда были частью нашего архива.

— Постой, я не понимаю… То есть понимаю, но не улавливаю сути. Должно быть, что-то не так с вашими методами, с обработкой данных.

У Кука сделалось измученное лицо.

— Сперва мы именно так и подумали, но это происходит снова и снова. Ошибки быть не может. Тот, кто организовал утечку, подделал информацию на очень глубоком уровне — таком, что кажется, будто кластеры существовали задолго до того, как брана KP-Л вообще была обнаружена.

Фернандо понизил голос:

— Приведи пример. Кажется, Остроу упоминала какую-то пьесу…

— Это один из самых старых кластеров. «Кораблекрушение», драма из бумажной эпохи, около 001611 года. Явных отсылок к KP-Л там нет, однако речь идет о некоем ученом на призрачном острове, где когда-то обитала могущественная колдунья… Все это можно расценить как метафорический аналог Остроу и станции «Пегас». Встречается также имя Миранда…

— Автор — реальная историческая фигура?

— Вряд ли. Разве что он был до абсурдного плодовит. В архиве имеется несколько дюжин других пьес, и все они, как мы полагаем, — дело рук шпиона.

— М-мур, — задумчиво произнес Фернандо.

— Этот тип прокололся еще кое в чем, — добавил Кук. — Пьесы усеяны анахронизмами: словами и фразами, которых не было в более ранних записях.

— Небрежность, — отметил Фернандо, спрашивая себя, есть ли в этом что-то кроме простой неряшливости. — Расскажи мне еще о каком-нибудь кластере.

— Перескакиваем в 001956 год — и тут у нас еще одна поддельная драма: нечто под названием «фильм», что-то вроде записанного представления. И снова куча совпадений: Оустро вместо Остроу, Беллерофонт — это герой, который ездит на крылатом коне Пегасе, собственно КР-Л — на этот раз настоящая иная цивилизация, хотя и живущая только на одной планете, а не в целом мире. Кстати, имеется даже тигр.

— Неужели, — сухо промолвил Фернандо.

— Но странное дело: в результате поиска всплыли кое-какие второстепенные материалы, которые заставляют усомниться в том, что позднейшая пьеса каким-то образом основана на более ранней.

— Выглядит так, будто этот шпион сам направляет наше внимание от одного кластера к другому… — Фернандо почесал за ухом. — Что там дальше?

— Год 002713-й: ледовая опера на Плутоне. По причине исключительно плохих отзывов была показана всего один раз. Упоминается «бытие в тридцати тысячах пластов реальности». И это, по крайней мере, за шесть тысяч лет до того, как было доказано существование смежных миров.

— Возможно, простое совпадение. Однако… Ладно, дальше.

— Год 009655-й: премьера астроскульптуры эпохи Тельца в уинлокском звездном регионе. Сопроводительный текст содержит упоминание «эстетики обреченного Крэлла», а также «Мирандину и Калебина».

— Есть, наверное, и другие кластеры?

— Да, вплоть до наших дней. Временные промежутки совершенно случайные: мы пытались обнаружить здесь какие-то закономерности, но ничего не нашли. Возможно, для шпиона это что-нибудь значит…

— Если он существует, — заметил Фернандо.

— Разумеется, существует. Какое тут еще возможно объяснение?

— Вот это я и хочу понять.

Фернандо отключил связь, а затем посидел некоторое время в молчаливом раздумье, мысленно перетасовывая факты. А когда почувствовал, что рассмотрел их со всех возможных углов (и тем не менее пришел к одному и тому же неутешительному выводу), то велел Халифу еще раз пригласить доктора Остроу.

— Послушайте, инспектор, — сказала она, входя в гостиную, — у меня действительно нет времени…

— Садитесь, доктор.

Видимо, было нечто такое в его голосе, что заставило ее повиноваться. Доктор Остроу опустилась на диван, пряча руки в серебристых складках платья.

— В чем дело? Я же просила…

— Вы арестованы по обвинению в убийстве вашего мужа, Эдварда Остроу.

Ее лицо исказилось от ярости.

— Это абсурд. Мой муж погиб в результате несчастного случая. Это была ужасная, чудовищная ошибка, но не более того.

— Вы хотели заставить нас в это поверить. Но ведь вы его убили, верно? Вы сами подстроили крушение инклюзии, зная, что он окажется в ловушке чужого пространства-времени.

— Это смешно!

— Ваш муж понял, что случилось с цивилизацией КР-Л: как их собственные машины, пройдя насквозь все слои браны, все триста шестьдесят градусов, стерли своих создателей реальности. Он прекрасно понимал, насколько эти механизмы опасны и что они никогда не должны стать орудием в руках Метаправительства. Вы сами сказали, Меранда: он боялся этих машин. Потому что знал, что они уже совершили и что еще способны совершить.

— Я бы никогда его не убила, — сказала она со спокойным упрямством.

— Да, если бы он не выступил против вас напрямую, если бы не стал единственным препятствием на пути к вашему профессиональному триумфу.

— С меня хватит. — Она повернула рассерженное лицо к роботу. — Халиф, проводи инспектора к ликвидационной камере. Он явно нарушает условия, на которых я согласилась его принять.

— Напротив, — возразил Фернандо. — Это по-прежнему дело особой важности.

Она фыркнула:

— Вы про эту бредовую идею утечки информации? Я наблюдала ваш недавний разговор с центральной браной, инспектор. Эта «утечка» оказалась именно тем, что я и предполагала: статистические помехи, ничего не значащие совпадения. Уже одно то, что они проявляются в источниках неоспоримо древних, говорит, что шпионы тут ни при чем. Какие еще доказательства вам нужны, инспектор?

— Вы правы, — признал Фернандо, испустив тяжелый вздох. — Это не шпионы. Здесь я ошибся.

— В таком случае признайте: ваше задание оказалось погоней за призраками, и нелепое обвинение насчет моего мужа — всего лишь отчаянная попытка спасти…

— Это не шпионы. И не утечка информации, — продолжал Фернандо, будто бы не замечая ее слов. — Это предупреждения, посланные из нашего собственного будущего.

Она удивленно заморгала.

— Простите?

— Ну да, единственное разумное объяснение. Информация просочилась в такие контекстные источники, которые выглядят абсолютно подлинными… Потому что они и есть подлинные.

— Бред!

— Все сходится. Ваш муж занимался изучением акаузальной коммуникации — то есть способов передачи сообщений назад во времени. Вы не придавали значения этой работе, ну а если в ней все же что-то было? Вдруг верное понимание технологии КР-Л позволит будущей версии Метаправительства послать самому себе предупреждение в прошлое?

— Предупреждение о чем, инспектор? — спросила она, все еще несколько испуганно.

— Я могу лишь предполагать, но, возможно, это связано с самими механизмами. Вы готовы привести в действие тот самый инструмент, который разрушил цивилизацию КР-Л. А цель предупреждения — сделать так, чтобы этого никогда не произошло. Вероятно, использование машин против отделившихся бран повлекло за собой такие ужасные последствия, что их необходимо было стереть из истории любой ценой.

— Инспектор, одумайтесь! Вы уверены, что вышли из восстановительной камеры, не повредившись в уме?

Он улыбнулся.

— Значит, опять сомнения.

— Относительно вашего рассудка — да. Ваша идея с посланием, отправленным в прошлое… В этом еще могла быть какая-то мизерная доля правды, если бы ваши драгоценные шпионы не были столь безнадежно загадочны. Кто станет посылать предупреждения и при этом запутывать факты?

— Полагаю, тот, кто очень торопится. Или чья техника еще несовершенна.

— Не пойму, к чему вы клоните…

— Я просто подумал: может, у них не хватало времени, чтобы сделать все как следует? Имелась только одна попытка, и ее надо было использовать, даже если метод еще не до конца изучен…

— Это все равно не объясняет, каким образом ключевые слова просочились не куда-нибудь, а в пьесу!

— Возможно, объясняет. Особенно если акаузальная коммуникация вызывает передачу образов сквозь время непосредственно в человеческий мозг. Автор пьесы…

— Он-то здесь при чем?

— Этот человек жил и умер задолго до открытия квантовой механики. Даже если предупреждение достигло его мозга совершенно четко и ясно, он мог интерпретировать его лишь в соответствии с собственной картиной мира. Ничего удивительного, что всё у него перепуталось и смешалось. В его понятийном аппарате не было места для исчезнувших цивилизаций и смежных слоев реальности. Зато там присутствовали острова, ведьмы и духи…

— Просто смешно. Скоро вы начнете рассказывать, что другие кластеры…

— Вот именно! Запись инсценировки, так называемый «фильм», была организована несколько веков спустя. Его создатели сделали все возможное, исходя из своих ограниченных представлений о Вселенной. Они знали о космических путешествиях, о других мирах. Это уже ближе к истине, чем та пьеса, но по-прежнему ограничено тюрьмой их мировоззрения. Готов поспорить: в других кластерах все то же самое.

— Если я правильно поняла, — подытожила Остроу, — Метаправительство будущего возрождает изобретенную KP-Л древнюю технологию межвременной коммуникации — технологию, в которой едва разбирается. Оно пытается отправить послание в прошлое, но вместо этого распыляет его по всей истории, вплоть до тех времен, когда люди считали, будто Солнце движется по небу на паровой тяге.

— А может, и более древних, — заметил Фернандо. — Кто знает, возможно, существуют и другие кластеры, незаметные в статистическом шуме…

Остроу его перебила:

— И несмотря на весьма ограниченное понимание работы этого механизма, подобные, как вы их назвали, «случайные выстрелы» умудряются попасть прямиком в головы драматургов, режиссеров, скульпторов…

Она с показным сожалением покачала головой.

— Не обязательно, — возразил Фернандо. — Мы знаем лишь, что эти люди стали тем, кем стали в нашей временной линии. Возможно, именно это предупреждение и направило их на творческую стезю… Так сказать, посеяло в их душах зерно едва ощутимого беспокойства, избавиться от которого можно было лишь одним способом — через самовыражение, будь то пьеса, фильм или ледовая опера на Плутоне.

— Надо отдать вам должное, инспектор: вы действительно умеете вывести дискуссию за пределы логики. Неужели вы в самом деле считаете, что, если бы не послание, ни одно из произведений не появилось бы на свет?

Он пожал плечами.

— Если вы допускаете возможность посланий во времени…

— Нет, не допускаю.

— Не важно. Я надеялся вас убедить. Думал, после этого ваш арест пройдет проще для нас обоих. Хотя на самом деле это и не важно. Зато теперь вы понимаете, почему я должен положить конец вашим исследованиям. Пусть в Службах контроля и эксплуатации сами решают, насколько правдоподобна моя теория.

— А если решение будет отрицательным, мне позволят продолжить работу?

— Вы забыли об одной маленькой детали, Меранда. Обвинение в убийстве.

Она погрустнела.

— Как вы догадались?

— Я не догадался, — сказал он. — Вы мне подсказали. И даже больше: думаю, какая-то часть вашего существа — глубоко запрятанная, подсознательная часть — на самом деле жаждала, чтобы я узнал правду. Если же нет, то это был очень неудачный выбор пасьянса, Меранда.

— Вы считаете, что я мечтала быть арестованной?

— Просто я не могу поверить, что вы ненавидели своего мужа. Но он препятствовал вашим исследованиям. И поэтому должен был исчезнуть. Не думаю, что с тех пор была хоть одна минута, когда вы не казнили себя…

— Вы правы, — сказала она, словно приняв какое-то твердое решение. — Я не питала к нему ненависти. И все-таки он должен был исчезнуть. Так же, как и вы.

В мгновение ока из серебристых складок платья вынырнула рука, сжимающая гладкую черную рукоять оружия. Это был обыкновенный бластер — не самое совершенное оружие на свете, но более чем способное нанести смертельную рану.

— Пожалуйста, доктор. Уберите эту штуку, пока кто-нибудь не пострадал.

Она встала. Рука с оружием дрожала, но с прицела его не спускала.

— Халиф, — позвала она, — проводи инспектора в ликвидационную камеру. Он нас покидает.

— Меранда, вы совершаете ошибку.

— Ошибкой было бы позволить Метаправительству закрыть проект, когда я так близка к успеху. Халиф!

— Я не могу проводить инспектора, пока он сам этого не захочет, — сообщил робот.

— Я приказываю!

— Он сотрудник Службы контроля. Моя программа не позволяет…

— Пожалуйста, пройдемте со мной, — сказал Фернандо. — Уберите оружие, и мы никому об этом не скажем. Положение ваше и без того серьезное.

— Я никуда не пойду.

— Вас ждет суд. Если грамотно выстроить линию защиты, вы сумеете представить смерть мужа как непредумышленное убийство. Возможно, вы не собирались его убивать, просто припугнуть…

— Дело не в суде, — прорычала она. — Мне противна сама мысль о том, чтобы войти в эту штуковину… Когда я приехала сюда, я уже не собиралась уезжать. Я не пойду с вами.

— Вы обязаны.

Фернандо шагнул к ней, понимая, что поступает неразумно. Он увидел, как побелел палец на курке бластера, и на мгновение подумал, что может еще успеть преодолеть разделявшее их расстояние, прежде чем оружие выстрелит. Мало у кого хватило бы духу направить оружие на агента Службы контроля и тем более спустить курок. Однако Меранда Остроу принадлежала к этому меньшинству. Дуло бластера выплюнуло стремительные сгустки сжатой плазмы. С запоздалым ужасом Фернандо увидел, как три из них врезались ему в правую лапу пониже локтя, и вся лапа исчезла в агонии оранжевого пламени, словно мел, размытый струями дождя. Боль ударила, будто молотком, и, несмотря на всю подготовку, Фернандо успел почувствовать ее в полную силу, прежде чем захлопнулись ментальные барьеры. Запахло паленой шерстью.

— Промах, доктор Остроу, — пробормотал он, через силу выговаривая слова.

— Инспектор, не подходите!

— К сожалению, я должен это сделать.

— Я убью вас. — Теперь оружие целилось ему прямо в грудь. Если предыдущий выстрел оказался неточным, то здесь промашка невозможна.

Он сделал еще один шаг. Палец на курке снова напрягся, и Фернандо приготовился встретить уничтожающий огонь.

Но оружие выпало из рук доктора Остроу, выбитое одним из меньших шариков Халифа. Женщина стиснула одну руку другой, растирая пальцы. На лице ее отразилось ошеломленное недоумение.

— Ты меня предал!

— Вы ранили сотрудника Службы контроля. Вы намеревались причинить ему другие телесные повреждения. Я не мог этого допустить. — Затем один из шаров побольше появился в поле зрения Фернандо. — Вам требуется медицинская помощь?

— Не думаю. Все равно это тело мне уже почти не нужно.

— Очень хорошо.

— Ты не поможешь мне проводить доктора Остроу в камеру?

— Как прикажете.

— В таком случае, помоги мне.

Доктор Остроу попробовала было сопротивляться, но вдвоем Фернандо и Халиф быстро с ней справились. Задней лапой Фернандо отпихнул бластер подальше, после чего левой передней крепко прижал Остроу к своей груди. Она пыталась вырываться, но оказалась бессильна против него — даже со скидкой на болевой шок от потери правой лапы.

Халиф подталкивал их к камере. Остроу всю дорогу брыкалась, но все слабее и слабее. Лишь в последний момент, завидев серый шлем рядом с нишей ликвидационного поля, она вложила в сопротивление все оставшиеся силы. Однако ее старания пропали даром. Фернандо вместе с роботом поместили строптивицу в мемофон, пристегнув толстыми металлическими пряжками. Колпак опустился сам собой, готовый зафиксировать последний нервный образ — моментальный снимок мозга, который будет закодирован в импульсе гравитона и передан в центральную брану.

— Меранда Остроу, — объявил Фернандо, прижимая обугленную культю к пушистой груди. — Я арестовываю вас по праву, данному мне Службой контроля. Ваш восстановительный профиль запишут и передадут на хранение Метаправительству. Вы будете восстановлены в новом теле, чтобы предстать перед судом. Пожалуйста, организуйте свои мысли подобающим образом.

— Когда меня оживят, я уничтожу твою карьеру, — пообещала она.

Фернандо посмотрел на нее сочувственно.

— Вы не поверите, сколько раз я уже это слышал.

— Надо было сразу же содрать с тебя шкуру!

— Бесполезно. Вам бы прислали третью копию…

Он включил мемофон. Янтарные огоньки на шлеме замигали, а потом загорелись ровным светом, означающим, что прибор получил четкое изображение и все готово к отправке. Фернандо ввел команду, и на колпаке появилось изображение песочных часов.

— Ваши профили сейчас на пути домой, Меранда. Пока что вы существуете на законных основаниях. Наслаждайтесь этой минутой.

Он никогда прежде не говорил таких жестоких вещей, и едва эти слова сорвались у него с языка, Фернандо пожалел об этом. Насмехаться над жертвой было не в его правилах, и он устыдился того, что допустил такой профессиональный промах. Единственным его оправданием можно считать то, что его и самого вскоре ожидала та же участь.

Значок песочных часов исчез, сменившись ровным зеленым огоньком. Это означало, что импульс гравитона благополучно достиг центральной браны и восстановительный профиль не пострадал в процессе передачи.

— Бывшее тело Меранды Остроу, — начал он. — Я должен сообщить вам…

— Заканчивайте побыстрее.

Они помогли ей освободиться от шлема. Теперь тело Меранды показалось Фернандо удивительно легким: словно какая-то важная часть была стерта или извлечена из нее в процессе записи. С точки зрения закона это была уже не доктор Меранда Остроу, а лишь биологический носитель, который она использовала для проживания в данной бране. И согласно закону Метаправительства этот носитель следовало теперь уничтожить.

Фернандо включил перламутровый экран ликвидационного поля. Затем для проверки сунул туда стило: мгновенная актиническая вспышка — и перо прекратило свое существование. Ликвидация происходила быстро и эффективно. Теоретически, атомные выстрелы разрушали центральную нервную систему задолго до того, как до нее доходили болевые сигналы, и те просто не успевали осознаться как боль.

Но, разумеется, никто не знал этого наверняка. К тому времени, когда человек оказывался в зоне действия поля, его память уже была записана. Все, что он испытывал в момент физического уничтожения, никогда не попадало в восстановительный профиль.

— Я могу втолкнуть вас в поле, — сказал он Остроу. — Но будет лучше, если вы шагнете туда сами.

Она не захотела. Халифу и Фернандо пришлось силой впихивать ее туда. Не самая приятная обязанность в работе инспектора…

После этого Фернандо уселся за мемофон и привел в порядок мысли. Совсем скоро он тоже будет поглощен огнем, чтобы вновь возродиться в центральной бране. В Службе контроля от него ждут всестороннего отчета по делу «Пегаса», и тут уж непозволительно быть неточным в деталях. Фернандо по собственному опыту знал, что небольшая мысленная подготовка сполна окупит себя в дальнейшем. В процессе записи и восстановления память всегда несколько затуманивалась, так что чем яснее его мысли будут сейчас, тем лучше.

Когда с записью было покончено и зеленый огонек сообщил о безошибочном получении нейронного профиля, Фернандо повернулся к Халифу.

— Я больше не обладаю законными полномочиями. Тот, кто говорит с тобой, не имеет права называться Адамом Фернандо. Однако надеюсь, ты не сочтешь за бестактность, если я поблагодарю тебя за помощь.

— Кто-нибудь сюда еще прибудет? — спросил робот.

— Вероятно. Впрочем, не удивлюсь, если станцию закроют. Но не переживай, моя легальная ипостась обязательно замолвит за тебя словечко.

— Благодарю, — отозвался робот.

— Это все, что я могу для тебя сделать.

Фернандо встал из-за мемофона и, как обычно, с разбега прыгнул в ликвидационное поле. Конец был не самый элегантный (отсутствие лапы мешало равновесию), зато быстрый, эффективный и исполненный не без определенной гордости.

Халиф поглядел, как сгорел тигр: прежде чем бесследно исчезнуть, полоски, казалось, повисли в воздухе. Потом робот собрал свои шарики в возбужденный рой и стал думать, что делать дальше.

© Alastair Reynolds. Tiger, Burning. 2006. Печатается с разрешения автора.

Дочь санника

The Sledge-Maker's Daughter

Премия Британской Ассоциации Научной Фантастики / British Science Fiction Association Award, 2008

Рассказ, 2007 год

Перевод на русский: Г.В. Соловьёва

Аннотация:

В пережившем апокалипсис мире, где вертолет стал такой же легендой, как снежный человек, лишь одна старая-престарая ведьма знает, что же на самом деле происходит на Земле. И сегодня дочери саночных дел мастера предстоит узнать, что не все известные ей легенды являются лишь ночными страшилками для малышей.

* * *

Завидев впереди Двадцатиарочный мост, она остановилась и положила мешки — две свиные головы и свечной воск на сорок пенсов оттянули руки. Отдыхая, Кэтрин поправила тесемку на шляпе, опустила поля так, чтобы закрывали лоб от

солнца. Воздух был по-прежнему прохладным, но свет стал по-новому яростным, и на лице от него высыпали веснушки.

Кэтрин собралась уже идти дальше, но горло перехватило, и ей пришлось переждать еще немного. До сих пор она старалась не думать о переходе через мост, но вот он уже перед глазами, и не замечать его невозможно. Либо идти по нему, либо — длинный крюк до Нового моста, а той дорогой ей до темноты никак не поспеть.

— Дочь санника? — окликнул ее грубый голос с другой стороны дороги.

Кэтрин резко обернулась на крик. В дверях дома стоял человек в фартуке и вытирал им мокрые руки. Лицо у него походило на обезьянье: спереди обожжено докрасна, по бокам белые полоски, а наверху розовая пролысинка.

— Твой отец ведь Брендан Линч, верно?

Она покорно кивнула, но промолчала, закусив губу.

— Так я и думал. Я ведь не из тех, кто забывает хорошенькое личико. — Мужчина поманил ее к дверям своей мастерской. — Иди сюда, девонька. У меня есть кое-что для твоего отца.

— Сэр?

— Я думал сам зайти к нему на прошлой неделе, да работа задержала. — Он кивнул на раскрашенную деревянную вывеску над притолокой. — Я Питер Ригби, колесник. А ты, помнится, Кэтрин?

— Мне нужно идти, сэр…

— А твоему отцу нужно хорошее дерево, мне же его девать некуда. Заходи, не стой тут, как побирушка. — Он через плечо крикнул жене, чтобы ставила чайник.

Кэтрин нехотя подобрала свои мешки и зашла за Питером внутрь. Поморгала от пыли, висевшей в воздухе, и сняла шляпу. Пол устилали опилки: где мягкие и золотистые, где хрусткие, свернувшиеся колечками. Сильно пахло смолой и заваривающимся столярным клеем. На огне булькали горшки, над ними распаривались деревяшки, которые надо было согнуть или выпрямить. На одной стене поблескивали заточенные инструменты. У некоторых лезвия были перекованы из небесных опадышей. Стояли, опираясь друг на друга, колеса, дожидавшиеся, пока их снабдят спицами и оденут железными шинами. Заменить колеса на полозья — и все как бывало в отцовской мастерской, когда заказы сыпались градом.

Питер указал Кэтрин на табуретку перед одним из верстаков.

— Садись, дай ногам отдых. Мэри угостит тебя хлебом с сыром. Или с ветчиной, хочешь?

— Вы очень добры, сэр, но меня обычно угощает вдова Грейлинг, когда я прохожу мимо ее дома.

Питер вздернул седую бровь. Он стоял у лавки, засунув большие пальцы за пояс фартука и гордо выпятив брюхо.

— Не знал, что ты захаживаешь к ведьме.

— Раз в месяц ей присылают две свиных головы и воск на свечи. Она всегда покупает их в Шилде, а не в городе. За свинину она платит на целый год вперед, сразу двадцать четыре фунта.

— И тебе не страшно?

— Она совсем не страшная.

— Кое-кто с тобой поспорил бы. Припомнив отцовские слова, Кэтрин возразила:

— Кое-кто скажет, будто шериф может летать по воздуху, или что раньше был мост, который подмигивал путникам, или железная дорога до самого Лондона. Отец говорит, вдовы Трейдинг не надо бояться.

— Стало быть, не боишься, что она превратит тебя в жабу?

— Она лечит людей, а не заколдовывает.

— Лечит… когда в настроении. Как я слышал, частенько и отсылает прочь больных и тех, кто просит о помощи.

— Если она кому-то помогает, разве это не лучше, чем никому?

— Пожалуй…

Она видела, что Питер поспорил бы, если бы не опасался ее обидеть.

— А отец твой не против, что ты водишься с ведьмой?

— Не против.

— Правда? — заинтересованно переспросил Питер.

— Мой папа, когда был маленьким, наткнулся в снегу на небесный опадыш и сломал руку. Он пошел к вдове Грейлинг, и она вылечила ему руку — привязала к ней угря. И платы не взяла, кроме того опадыша.

— И твой отец до сих пор верит, что угорь может вылечить сломанную руку?

— Он говорит, что поверит во что угодно, если оно работает.

— Неглупый мужик этот Брендан. Он мне по сердцу. Да, кстати…

Питер боком пробрался к другой скамье, по пути помешав варево в одном из горшков. Потом он сгреб охапку ошкуренных деревянных планок и сложил их перед Кэтрин на кусок рогожи.

— Обрезки, — пояснил он, — но дерево хорошее, выдержанное, никогда не покоробится. Мне они ни к чему, а твоему отцу наверняка пригодятся. Скажи ему, у меня есть и еще, только пусть сам заберет.

— У меня нет денег заплатить.

— И не надо. Твой отец мне помогал, когда мне приходилось туго. — Колесник почесал за ухом. — Так что все по справедливости, сдается мне.

— Спасибо, — неуверенно поблагодарила Кэтрин, — только мне ведь не донести все это до дому.

— Вместе с двумя свиными головами — конечно не донесешь. А ты загляни ко мне, когда отдашь вдове Грейлинг ее головы.

— Я ведь через мост обратно не пойду, — объяснила Кэтрин. — Я за мостом сверну вдоль того берега и сяду на паром в Ярроу.

Питер удивился:

— С какой стати выбрасывать денежки на паром, когда можно даром перейти по мосту?

Кэтрин непринужденно пожала плечами:

— Мне еще надо зайти в один дом на дороге в Ярроу, заплатить по счету.

— Тогда бери-ка обрезки сразу, — сказал Питер.

В мастерскую влетела Мэри с деревянным подносиком, на котором лежали куски хлеба с грудинкой. Жена была такой же пухлой и краснолицей, как Питер, только пониже ростом. Мгновенно ухватив, о чем идет речь, она прикрикнула на мужа:

— Не валяй дурака, Питер! Куда там девчушке дотащить два мешка, да еще и деревяшки. Коль она обратно мимо нас не пойдет, пусть просто скажет отцу. Скажи ему, что если ему нужно дерево, может взять у нас. — Она сочувственно покивала Кэтрин. — Что она, по-твоему, вьючный мул?

— Я скажу отцу, — обещала Кэтрин.

— Выдержанное дерево, — повторил Питер. — Не забудь.

— Запомню.

Мэри все же уговорила ее взять кусок хлеба, хоть Кэтрин и сослалась снова на угощение вдовы Грейлинг.

— Все равно бери, — велела Мэри. — Пока домой дойдешь, успеешь проголодаться. Точно обратно мимо нас не пойдешь?

— Не хотелось бы, — ответила Кэтрин. Питер, неловко помявшись, заговорил:

— Я еще кое-что хотел передать твоему отцу. Ты скажи ему, что мне в этом году новых саней не нужно.

— Питер, — укорила его Мэри, — ты обещал!

— Я говорил, что мне, наверно,  понадобятся. Ну и ошибся. — Питер с трудом подыскивал слова. — И виноват не я, а сам Брендан. Не делай он такие хорошие, прочные сани, мне бы, верно, уже понадобились новые.

— Я ему скажу, — вымолвила Кэтрин

— Твой отец занят? — спросила Мэри.

— Угу, — промычала Кэтрин в надежде, что жена колесника не станет расспрашивать подробней.

— Да уж конечно, без работы не сидит! — Питер и себе взял кусок хлеба. — Ведь холода и теперь держатся полгода!

Кэтрин открыла было рот. Она хотела сказать, что Питер и сам мог бы поговорить с ее отцом, ведь тот работает в пяти минутах ходьбы от колесной мастерской. Питер явно не знал, что ее отец ушел из деревни, закрыв мастерскую на теплые месяцы. Но, вовремя сообразив, что отец постыдился бы рассказывать колеснику о своем новом ремесле, она промолчала.

— Кэтрин? — напомнил о себе Питер.

— Мне пора идти. Спасибо вам за угощение и за то, что дерево предложили.

— Кланяйся от нас отцу, — сказала Мэри.

— Хорошо.

— Ступай с Богом. Да остерегайся бренчалок!

— Буду остерегаться, — отозвалась Кэтрин, потому что такого ответа от нее и ждали.

— Пока ты не ушла, — словно вспомнив о чем-то, остановил ее Питер. — Скажу тебе кое-что. Ты говорила, что кое-кто верит, будто шериф может летать, словно это такая же глупость, как железная дорога или моргающий мост. О другом не скажу, но мальчишкой я знал человека, который видел летающую машину шерифа. Дед мой частенько о ней рассказывал. Такая вертушка, вроде ветряной мельницы из жести. Он сам, когда был мальчишкой, видел, как она носила над землей шерифа и его людей быстрее всякой птицы.

— Если раньше шериф умел летать, зачем ему теперь лошади и карета?

— Потому что летающая машина разбилась о землю, и ни один мастер не сумел снова научить ее летать. Эта штуковина была из старого мира, еще до Великой Зимы. Мы готовы высмеивать все подряд, будто все в мире понимаем, а предки наши были глупее нас.

— Но если уж верить некоторым рассказам, — спросила Кэтрин, — тогда почему не верить и остальным? Может, бренчалки и правда могут украсть меня ночью из постельки?

— Бренчалки — это сказочка, которую рассказывают детишкам, чтобы хорошо себя вели, — задумчиво протянул Питер. — Тебе сколько лет?

— Шестнадцать.

— Я говорю о том, что люди видели среди белого дня, а не о детских страшилках.

— Но люди рассказывают, что и бренчалок видели. Видели людей, сделанных из жести и рычагов, вроде часового механизма.

— Кое-кого в детстве слишком сильно напугали, — пренебрежительно махнул рукой Питер. — Только и всего. А шериф-то настоящий, и когда-то он мог летать. Как Бог свят!

Когда Кэтрин подошла к Двадцатиарочному мосту, руки у нее опять заныли. Она подтянула пониже рукава свитера, чтобы лямки мешков не резали ладони. Над головой с воплями кружили грачи и галки. Чайки пировали на отбросах, прибитых течением к опорам моста, другие клевали на дороге навоз. Какой-то мальчишка захихикал, глядя, как Кэтрин опасливо пробирается в лабиринте рытвин, выбитых за много лет колесами фургонов, проезжавших по мосту. Кэтрин сердито цыкнула на мальчишку. Впрочем, сейчас фургон пришелся бы ей кстати. Она потопталась у моста, дождавшись, пока подъехала тяжелая громыхающая телега, нагруженная пивными бочками из пивоварни «Голубая звезда». В упряжке фыркали четыре ломовые лошади, ломовой извозчик сидел, съежившись так, будто Великая Зима все еще сжимала землю ледяной рукой.

Кэтрин пристроилась сбоку к телеге, прячась за высоким бортом. В щели между бочками она видела верхушки лесов, возведенных на другом краю моста. Здесь их не загораживали ни дома, ни парапет. Около дюжины рабочих — включая двух десятников в фартуках — стояли на лесах, глядя вниз, на ведущиеся там работы. Несколько человек держали свинцовые трубы, а у одного в руках была маленькая черная палочка, загоравшаяся ярко-красным, когда он требовал передвинуть какой-нибудь груз. Гаррета — того самого, из-за кого она старалась как можно реже проходить через мост, — нигде не было видно. Кэтрин надеялась, что он распекает рабочих где-то под мостом. Наверняка и ее отец тоже внизу — исполняет, что велят, и прикусывает язык, когда хочется возразить. Он смирился с тем, что на него орут, смирился с грубым, небрежным обращением с деревом, потому что у него не осталось другого средства заработать на пищу и кров дочери и себе. И он никогда, никогда не встречался взглядом с Гарретом Киннером.

У Кэтрин немного полегчало на душе, потому что телега потихоньку катилась по мосту, приближаясь к плавному подъему узких центральных арок. Ремонтники, среди которых мог оказаться Гаррет, остались позади. Кэтрин отмечала пройденный путь по вывескам пивных. Она уже миновала свежевыкрашенную «Гостиницу на мосту» и мрачную подворотню «Исповедника». Из открытых дверей «Танцующей панды» лились звуки скрипки: наигрывали старую народную песенку с бессмысленными словами о каких-то тощих сосисках.

Впереди показалась вывеска «Крылатого человека» с изображением грозной фигуры, взмывающей над вершиной холма. Стоит пройти «Крылатого человека», и опасность миновала.

Но тут телега наткнулась на выбоину в мостовой, и правое переднее колесо слетело с оси. Колесо, виляя, покатилось дальше само по себе. Телега осела набок, бочки покатились с нее, и Кэтрин едва успела отпрыгнуть в сторону, когда один бочонок раскололся, выплеснув на дорогу шипучую жидкость цвета мочи. Лошади зафыркали, натягивая вожжи. Извозчик выплюнул табачную жвачку и полез вниз, изображая всем видом угрюмое равнодушие, как будто такие неприятности случаются с ним каждый день. Кэтрин слышала, как он шепнул на ухо лошади что-то на зверином языке, успокаивая животное.

Кэтрин понимала — ничего не остается, как идти дальше. Но не успела она сделать и нескольких шагов — поспешной походкой, неловко покачивая мешками, — как увидела Гаррета Киннера. Тот как раз выходил из «Крылатого человека».

Он улыбнулся:

— Ты что, никак спешишь?

Кэтрин покрепче ухватила мешки, как будто собиралась отбиваться ими. Она решила молчать, словно его здесь и нет вовсе, хотя взгляды их на миг столкнулись так, что только искры не полетели.

— Ты, Кэтрин, большая выросла, сильная…

Она шла дальше. Каждый шаг растягивался на целую вечность. Какая дурость — идти через Двадцатиарочный мост, когда в обход было бы всего на час дольше! И зря она задержалась у Питера, хоть у того и были самые лучшие намерения.

— Помочь донести мешки?

Краем глаза она видела, что он сходит с крыльца, подтягивая на ходу измазанные в грязи штаны. Гаррет Киннер был тонкий, как змея, сплошные кожа да кости, с виду и не угадаешь, какой сильный. Он потирал ладонью острый бритый подбородок. Длинные черные волосы были сальными, как вода после мытья посуды.

— Отойди, — прошипела Кэтрин с отвращением к самой себе.

— Уже и поговорить нельзя?

Кэтрин ускорила шаг, нервно оглядываясь по сторонам. На мосту вдруг стало пусто. Все дома и лавки впереди закрыты ставнями, вокруг тишина. От телеги с бочками доносился шум голосов, но там никто не обращал внимания на происходящее у дальнего конца моста.

— Оставь меня в покое, — сказала Кэтрин. Он шел почти бок о бок с ней.

— Это что еще за разговоры, Кэтрин Линч? А я-то еще предлагал мешки донести! Кстати, что там у тебя?

— Не твое дело.

— Это уж мне судить. — Кэтрин не успела опомниться, а он уже выхватил мешок, который она несла в левой руке. — И ты это тащила от самого парома в Ярроу?

— Отдай мешок! — Она протянула руку, но он отдернул мешок и издевательски усмехнулся. — Это мое!

— Сколько дают за свиную голову?

— Тебе лучше знать. Тут всего одна свинья поблизости. Они прошли мельницу, стоявшую за «Крылатым человеком».

Между мельницей и следующим, шестиэтажным зданием был проход, оставшийся на месте старинного, невероятно узкого дома. Гаррет, так и не вернув Кэтрин мешка, свернул в проулок. Дошел до парапета у края моста и заглянул через него. Порылся в мешке и вытащил свиную голову. Кэтрин не рискнула войти в переулок и издали следила за Гарретом, который держал свиную голову над водоворотом.

— Можешь забирать свое имущество. Только подойди поближе.

— Чтобы ты сделал, как в прошлый раз?

— Не припомню, чтобы ты жаловалась.

Он выпустил голову из рук и тут же снова подхватил. У Кэтрин сердце перевернулось.

— Сам знаешь, мне нельзя было жаловаться.

— Я недорого прошу за свиную голову, а? — Свободной рукой он неловко расстегнул ширинку и выпустил наружу своего бледного червя. — В прошлый раз ты от этого не померла. Почему бы не повторить? И больше я не буду к тебе приставать.

Она смотрела на его напрягшийся член.

— Ты и в прошлый раз то же говорил.

— Да, но в этот раз я слово сдержу. Ну, Кэтрин, будь умницей, иди сюда и получишь свою свинью.

Кэтрин оглянулась через плечо. Никто не станет вмешиваться. Ломовая телега перегородила мост, и с южного конца никто не подъезжал.

— Пожалуйста, — взмолилась она.

— Всего разок, — сказал Гаррет. — И решайся поскорей, девочка. Эта свинья оттягивает мне руки.

Кэтрин стояла в освещенной свечами кухоньке вдовы — старуха, повернувшись к ней спиной, раздувала угли в черной железной печи. Она ворошила их, пока угольки не зашипели, словно рассерженный кот.

— Ты шла пешком от самого парома? — спросила вдова.

— Да, — кивнула Кэтрин. В кухне пахло дымом.

— Это для всякого не близкий путь, а уж тем более для шестнадцатилетней девочки. Надо бы поговорить с твоим отцом. Я слышала, он работает на Двадцатиарочном мосту.

Кэтрин беспокойно заерзала.

— Я люблю ходить пешком. И погода хорошая.

— Так говорят. А все же вечера еще холодные, а по пути от Ярроу можно натолкнуться на таких типов, с какими лучше бы не встречаться в безлюдном месте.

— Я вернусь до темноты, — сказала Кэтрин, почти не сомневаясь, что ей это не удастся. Если опять идти в обход, чтобы не встречаться с Гарретом Киннером, — точно не успеть. Дорогу, которой она обычно возвращалась домой, он отлично знал, а обходной путь окажется гораздо длинней.

— Ты уверена?

— Мне больше ни к кому не надо заходить. Я от вас прямо домой, — объявила Кэтрин, протягивая вдове единственный оставшийся мешок. Вдова Грейлинг отвернулась от печи, обтерла руки о передник.

— Положи на стол, будь добра. Кэтрин положила мешок.

— Одна свиная голова и двадцать свечей, все как вы просили, — жизнерадостно зачастила она.

Вдова, постукивая палкой, проковыляла к столу и открыла мешок, не сводя глаз с девочки. Она взвесила свиную голову на ладони и опустила на стол мордой к Кэтрин. Черные глазки поблескивали, задорный пятачок заговорщицки ухмылялся ей.

— Хорошая голова, — похвалила вдова, — но их должно быть две?

— Вы никак не обойдетесь одной до следующего раза? Я тогда принесу сразу три.

— Обойдусь, что ж поделаешь. У мясника из Шилда что-то не так?

Кэтрин подумывала притвориться растеряхой, будто она и не заметила, что в мешке только одна голова. Но она слишком хорошо знала вдову Грейлинг. Ее не проведешь.

— Ничего, если я присяду?

— Конечно. — Вдова подвинула ей шаткую табуретку из-под стола. — Что с тобой, девонька?

Кэтрин опустилась на табуретку.

— Второй мешок у меня отняли, — тихо призналась она.

— Кто?

— На мосту.

— Мальчишки?

— Взрослый.

Вдова Грейлинг медленно кивнула, как будто Кэтрин своим ответом только подтвердила тайные подозрения, которые она испытывала не один год.

— Сын Томаса Киннера, да?

— Откуда вы знаете?

— Я так долго живу, что успела разобраться в людях. Гаррет Киннер — мразь. Но никто здесь его не тронет, все боятся его отца. Даже шериф раскланивается с Томасом Киннером. Он тебя изнасиловал?

— Нет. Но хотел от меня почти такой же мерзости.

— И заставил сделать?

Кэтрин отвела взгляд.

— На этот раз — нет.

Вдова Грейлинг закрыла глаза. Через стол дотянулась до руки Кэтрин и сжала ее в ладонях.

— Когда это было?

— Три месяца назад, тогда еще снег лежал. Мне пришлось одной идти через мост. Было уже поздно, и вокруг никого. Я уже знала, что такое Гаррет Киннер, но до тех пор мне удавалось с ним не сталкиваться. Я думала, мне и впредь будет везти. — Кэтрин повернулась к старушке лицом. — Он поймал меня и затащил на мельницу. Там колесо крутилось, но внутри никого не было, только Гаррет и я. Я отбивалась, но он поднес палец к моим губам и велел молчать.

— Ради отца?

— Если бы я подняла шум или не сделала, как он велел, Гаррет наврал бы своему отцу на моего. Сказал бы, будто он спит за работой, или пьет, или крадет гвозди.

— Это Гаррет тебе сказал?

— Он сказал, у дочери санника жизнь нелегкая, особенно когда сани уже никому не нужны. Сказал, что, если отец потеряет работу, станет еще труднее.

— В этом отношении он, вероятно, прав, — сдержанно проговорила вдова. — Ты храбрая девочка, раз сумела промолчать, Кэтрин. Но это ничего не решает, верно? Не можешь же ты всю жизнь прятаться от Гаррета.

Кэтрин разглядывала свои ладони.

— Значит, он уже победил.

— Нет, это он только так думает. — Вдова неожиданно поднялась с места. — Как ты считаешь, мы с тобой давно знакомы?

— С тех пор, как я была совсем маленькая.

— Как тебе кажется, я за это время постарела?

— Мне кажется, вы совсем не меняетесь, вдова Грейлинг.

— Старуха. Ведьма с холма.

— Бывают злые ведьмы, а бывают и добрые, — заметила Кэтрин.

— А бывают сумасшедшие старухи, которые не принадлежат ни к тем ни к другим. Погоди минутку.

Вдова Грейлинг, пригнувшись под низкой притолокой, нырнула в соседнюю комнату. Оттуда послышался звук, как будто дерево скребло по дереву, — открылся ящик комода. Шум, будто в ящике поспешно что-то ищут. Вдова вернулась, держа в руках что-то, завернутое в красную тряпицу. И положила сверток на стол. Судя по стуку, решила Кэтрин, внутри что-то твердое и тяжелое.

— Я тоже когда-то была такой, как ты. Росла недалеко от парома, в самые темные, холодные годы Великой Зимы.

— Давно?

— Тогда шерифом был Вильям Допросчик. Едва ли ты о нем слышала. — Вдова Грейлинг опустилась на прежнее место и быстро развернула красный сверток.

Кэтрин не очень-то понимала, что открылось ее взгляду. Похоже на толстый гладкий браслет, из тусклого серого металла вроде сплава свинца с оловом. Рядом с браслетом лежало что-то вроде рукояти сломанного меча: ручка с косыми клетками орнамента и с изогнутой гардой от одного конца до другого. Из того же самого тусклого металла.

— Возьми его, — сказала вдова. — Пощупай.

Кэтрин опасливо протянула руку и сомкнула пальцы на рифленой рукояти. Холодная твердая рукоять неудобно лежала в руке. Подняв вещицу со стола, девочка почувствовала, какая она тяжелая.

— Что это, вдова?

— Это тебе. Я очень давно храню его, но пора ему перейти в другие руки.

Кэтрин не знала, что сказать. Подарок есть подарок, но ни ей, ни ее отцу никакого прока от некрасивого обломка металла. Разве что сборщик лома его купит.

— А где меч? — спросила она.

— Меча никогда и не было. Ты держишь в руках не обломок, а цельную вещь.

— Я не понимаю, для чего она.

— Поймешь в свое время. Я собираюсь переложить на твои плечи тяжелую ношу. Я часто думала, что ты мне подходишь, но пришлось ждать, пока ты подрастешь, наберешься сил. Однако нельзя забывать о том, что случилось сегодня. Я старею и слабею. Ждать еще год было бы неразумно.

— Я все-таки не понимаю…

— Возьми браслет. Надень его на руку.

Кэтрин послушалась. Браслет открывался на массивном шарнире, как у наручника, но, когда она защелкнула половинки, щель оказалась почти невидимой. Хитрая штучка, ничего не скажешь. Но она казалась такой же мертвой, тяжелой и бесполезной, как сломанный меч.

Кэтрин постаралась скрыть мелькнувшую у нее мысль, что люди были правы, когда называли вдову Грейлинг сумасшедшей.

— Спасибо, — поблагодарила она, собравшись с духом.

— Теперь послушай, что я тебе скажу. Ты была сегодня на мосту. И конечно, проходила гостиницу, которую называют «Крылатый человек».

— Там-то Гаррет меня и поймал.

— Ты никогда не задумывалась, откуда взялось такое название?

— Папа мне рассказывал. Таверну назвали из-за статуи, которая стояла когда-то на холме на юге, у Дархемской дороги.

— А о происхождении статуи отец тебе не говорил?

— Он сказал, некоторые считают, что ее отлили еще до Великой Зимы. А другие — что ее поставил старый шериф. А еще другие… — Но тут Кэтрин замялась.

— Да?

— Глупости, конечно, но некоторые говорят, что с неба спускался настоящий крылатый человек.

— А твой отец этому не верит?

— Не слишком, — призналась Кэтрин.

— И он прав. Статуя, когда ее свалили, в самом деле оказалась старше Великой Зимы. И поставили ее не в честь шерифа и не в память о явлении крылатого человека. — Теперь вдова пристально вглядывалась в ее лицо. — Но крылатый человек действительно спускался с неба. Я знаю, Кэтрин: я своими глазами видела статую, еще до падения крылатого человека. Я была при этом.

Кэтрин заерзала. Ей все больше становилось не по себе в этом доме.

— Я слышала от отца, что люди верят, будто крылатые люди спускались с небес сотни лет назад.

— Это верно.

— Тогда вы не могли быть при этом, вдова Грейлинг.

— Потому что, если бы была, теперь бы уже умерла? Ты права. Если бы все шло естественным порядком, так бы и случилось. Я родилась триста лет назад, Кэтрин. И живу вдовой больше двухсот лет, хотя не раз меняла имя. Я перебиралась из дома в дом, из деревни в деревню, как только люди начинали подозревать, кто я. Я нашла крылатого человека, когда мне было шестнадцать лет, как тебе теперь.

Кэтрин натянуто улыбнулась.

— Я хотела бы вам верить…

— Ты скоро поверишь. Я уже говорила, что то было самое морозное время Великой Зимы. Солнце превратилось в холодный серый диск, словно само было льдиной. Лед на реках не вскрывался годами. Морозная ярмарка шла круглый год. Совсем не то что жалкий маленький базарчик, который видела ты. Она была в десять раз больше. На замерзшей реке выстроили целый город. С улицами, с переулками, со множеством кварталов. Были и палатки, и прилавки, и повсюду конькобежцы и лыжники. Гонки, турниры, фейерверки… Разыгрывали мистерии, даже газеты печатали — специально для Морозной ярмарки. Люди за много миль приходили взглянуть на нее, Кэтрин, — из самого Карлайла и Йорка.

— А она им не надоедала за целый год?

— Но ведь ярмарка постоянно менялась. Что ни месяц — что-нибудь новое. Отправишься за пятьдесят миль полюбоваться на новое чудо, если люди только о нем и толкуют! А чудес там хватало, хотя не всегда они были такими, как представлялись тем, кто пришел издалека. В те дни с неба чаще падали разные вещи. Живые существа, такие как крылатый человек, и тогда были редкостью, а к падению предметов все привыкли. Люди высматривали, куда они упадут, и старались первыми добраться до них. Чаще всего находили куски горячего металла, оплавившиеся и растекшиеся, как жженый сахар.

— Небесные опадыши, — кивнула Кэтрин. — Металл, но он никому не нужен, кроме цирюльников и мясников.

— Только потому, что мы не умеем развести такой жаркий огонь, чтобы этот металл расплавился, как железо и медь. А когда-то умели. Зато если тебе случится найти кусочек с острым краем, он разрежет все, что угодно. Лучшие скальпели хирургов всегда делались из небесных опадышей.

— А кое-кто говорит, будто этот металл принадлежит бренчалкам и кто возьмет его, будет проклят.

— И шериф, конечно, не пытается их переубедить. Неужто ты думаешь, бренчалкам не все равно, куда денется их металл?

— Не думаю, потому что не верю, что существуют бренчалки.

— И я когда-то не верила. А потом один случай заставил меня переменить мнение.

— Это, наверно, когда вы нашли крылатого человека?

— Еще раньше. Мне, пожалуй, было тогда лет тринадцать. Я увидела это в одном павильоне на Морозной ярмарке. Там у задней стенки стоял ящик, а в нем лежала металлическая рука, найденная среди небесных опадышей под Уоллсендом.

— Перчатка рыцаря!

— Не думаю. Она была обломана по запястью, но видно было, что это часть целого, тоже сделанного из металла. В ней оказались металлические кости и мышцы — не колесики и пружинки, как в часах или в заводной игрушке. Это была более тонкая, более сложная работа. Не думаю, что такое под силу кому-то из людей. Но конечно, это не был бренчалка, свалившийся с неба или обронивший свою руку.

— Почему бы и нет? — спросила Кэтрин, чтобы не портить игру.

— Потому что поговаривали, будто люди шерифа как-то нашли голову из костей и кожи, обгорелую, но с парой очков на носу. Линзы в них были черными как уголь, но шериф, надев их, стал видеть в темноте не хуже волка. В другой раз люди нашли обрывок одежды, который менял цвет смотря по тому, на что его положишь. Его становилось почти не видно. Обрывок был маловат, чтобы сшить целый костюм, не то сама понимаешь, как пригодился бы он шпионам шерифа.

— Они бы постарались первыми добраться до крылатого человека.

Вдова Грейлинг кивнула.

— Мне просто повезло, что я их опередила. Я ехала по Дурхемской дороге на муле, когда он упал с неба. Ну вот, закон гласил, что твою голову выставят на мосту насаженной на кол, если тронешь то, что лежит на земле шерифа, — особенно из небесных опадышей. Но каждый знал, что шериф, даже когда у него была летающая машина, не перелетал с места на место мгновенно. Игра стоила свеч, и я рискнула — отыскала крылатого человека. Он был еще жив.

— Настоящий человек?

— Создание из плоти и крови, а не бренчалка, но подобных ему людей я прежде не видывала. Он казался разбитым и изломанным, как игрушка, на которую наступили. Когда я его нашла, он был в броне, такой горячей, что растопила снег, и вода под ним пузырилась и шипела. Я видела только его лицо. Золотая маска свалилась с него и лежала рядом. Маска была прикрыта металлической решеткой, как голова ангела на вывеске таверны. Остальное тело закрыто металлическими пластинками с хитроумными сочленениями. Местами они серебрились, а местами почернели от жара. А руки были металлическими крыльями, размахом во всю ширь дороги, только они смялись при падении. Вместо ног у него оказался длинный хвост, а на конце его что-то вроде флейты. Я подкралась поближе и все поглядывала в небо, не видно ли летучей вертушки шерифа. Сперва я боялась, но потом увидела лицо крылатого человека и тогда уже думала только о том, как ему помочь. А он умирал. Я это знала — я видела такие лица у людей, висящих на шерифских столбах для казней.

Я спросила, не дать ли ему воды. Он сперва просто смотрел на меня глазами, бледными как небо, открывал и закрывал рот, как выброшенная на песок рыба. Потом сказал: «Вода мне не поможет». Только эти четыре слова, с незнакомым мне выговором. Тогда я спросила, не могу ли я еще что-нибудь сделать, а сама все оглядывалась через плечо, не увидит ли нас кто. Но дорога была пуста, и в небе все чисто. Он долго молчал, прежде чем ответить.

— Что он сказал?

— Он сказал: «Спасибо, но ты мне ничем не поможешь». А я спросила, не ангел ли он. Он улыбнулся — чуть-чуть. «Нет, — сказал он, — не ангел, нет. Но я — летун». Я спросила, в чем разница. Он снова улыбнулся и ответил: «Может, теперь разницы уже и нет. Ты знаешь про летунов, девочка? Кто-нибудь из вас еще помнит о войне?»

— И что вы ему ответили?

— Правду. Сказала, что никто не знает о войне, если только он говорит не о битве на Стадионе Света, что случилась за двадцать лет до того. Он погрустнел, как будто надеялся услышать другое. Я тогда спросила его, не солдат ли он. Он ответил, что солдат. «Летуны — это воины, — сказал он. — Такие, как я, ведут великую войну против врага, о котором вы уже забыли».

— Какого врага?

— Против бренчалок. Они существуют, но не такие, какими мы их представляем. Они не пробираются ночами в окна спален, тикая жестяными телами, с лицами-черепами, и из спины у них не торчит ключ, как у заводной игрушки. Но они настоящие.

— Зачем они?

— Их сделали, чтобы работать вместо людей по ту сторону неба, там, где воздух такой разреженный, что люди не могут дышать. Люди сделали бренчалок такими сметливыми, чтобы те могли выполнять работу без точных указаний, что делать. И они получились хитрее лисиц. Бренчалки пожелали взять наш мир себе. Это было еще до наступления Великой Зимы. Летун сказал, что люди, такие как он, — солдаты, рожденные и выращенные для сражений с бренчалками, — только они и сдерживают их до сих пор.

— Так он сказал, что они ведут войну над небом?

В ответе вдовы Грейлинг прозвучала боль.

— Сколько лет прошло, а мне все так же трудно понять, что он мне говорил. Он сказал: в старых кусках дерева бывают дыры, проточенные червями, и такие же червоточины бывают и в самом небе. Сказал, что крылья у него в действительности не для того, чтобы на них летать, а чтобы направлять его в этих туннелях сквозь небо, как колеса телеги сами находят путь по дорожным колеям.

— Не понимаю. Как могут быть норы в небе, где воздух уже такой разреженный, что и дышать нельзя?

— Он говорил, что летуны и бренчалки сделали эти норы, как войско прокапывает траншеи и ходы, если готовится к долгой осаде. Нужна сила, чтобы прорыть такую нору, и еще труднее удерживать ее в берегах, когда она уже прорыта. Войско использовало бы силу людей и животных и тех машин, что еще действуют. Но летун говорил о совсем иной силе. — Вдова помолчала, взглянула в глаза Кэтрин, и та увидела в ее взгляде недоброе предвестие. — Видишь ли, он сказал мне, откуда она исходит. И с тех пор я стала видеть мир по-другому. Это тяжкое бремя, Кэтрин. Но кто-то должен его нести.

Кэтрин не раздумывая проговорила:

— Расскажите мне.

— Ты уверена?

— Да. Я хочу знать.

— Этот браслет пробыл у тебя на руке всего несколько минут. Ты не чувствуешь перемены?

— Нет, — машинально отозвалась Кэтрин, но, еще не договорив, только взглянув на свое запястье, уже поняла, что ошиблась. Браслет не изменился — выглядел все тем же куском холодного мертвого металла, но он уже не отягощал руку так, как в первую минуту.

— Его дал мне летун, — сказала вдова Грейлинг, наблюдая за девочкой. — Он объяснил мне, как вскрыть его броню и добраться до браслета. Я спросила — зачем? Он ответил, это за то, что я предложила ему напиться. Он хотел отблагодарить меня за доброту. Он сказал, что браслет сохранит мне здоровье и обеспечит силой иного рода и что, если дать его поносить кому-то другому, он может вылечить от многих недугов. Он сказал, закон его народа запрещает дарить подобные вещи таким, как я, но он все равно решил это сделать. Я открыла доспехи, как он мне сказал, и нашла его руку, пристегнутую железными стропами изнутри крыла и сломанную вместе с крылом. На этой руке был браслет.

— Если браслет обладает целебной силой, почему же крылатый человек умирал?

— Он сказал, что излечить можно не всякую рану. Его коснулся ядовитый ихор бренчалки, и браслет был бессилен его спасти.

— Все-таки не верится мне в волшебство, — осторожно заметила Кэтрин.

— А волшебство существует. Волшебство, которое заставляет машины летать и помогает человеку видеть в темноте. Браслет кажется легче, потому что часть его вошла в твое тело. Он теперь в твоей крови, проник до мозга костей — как ихор бренчалки проник в кости летуна. Ты ничего не чувствуешь, и никогда не почувствуешь. Но пока ты носишь этот браслет, ты будешь стареть куда медленнее других. Тебя столетиями не коснется ни болезнь, ни слабость.

Кэтрин погладила браслет.

— Не верится…

— Я и не жду, чтобы ты поверила. Год-другой ты не почувствуешь в себе никаких перемен. Но лет через пять-десять люди станут замечать, что ты необыкновенно молодо выглядишь. Поначалу тебе это будет лестно. Потом ты заметишь, как восхищение понемногу переходит в зависть, а потом и в ненависть, и ты поймешь, что это проклятие. Тебе, как и мне, придется перебираться в другое место, скрываться под новым именем. И такова будет твоя жизнь, пока ты носишь волшебный браслет летуна.

Кэтрин рассматривала свои ладони. Показалось ей или вправду натертые лямками мешков полосы расправляются и меньше саднят?

— Значит, вот как вы лечили людей? — спросила она.

— Я не ошиблась в твоем уме, Кэтрин Линч. Если тебе надо исцелить больного — надень браслет летуна ему на руку, и через день он будет здоров — если в его крови нет ихора бренчалки.

— Но когда мой отец сломал руку, вы привязали к ней угря. Вдова усмехнулась.

— Может, и привязала. А могла с тем же успехом намазать свиным навозом или заставить его носить ожерелье из дождевых червей. Рука у твоего отца зажила бы сама собой, Кэтрин. Порез оказался глубоким, но чистым. Для его заживления браслет не требовался. Твой отец не дурак, и он был в сознании. А язычок у него был длинный, как у всех мальчишек. Если бы он увидел браслет, он бы обязательно проговорился.

— Так вы ничего не сделали?

— Твой отец поверил, что я сделала. Этого хватило, чтобы смягчить боль в руке, и, быть может, рана от этого тоже заживала быстрее.

— А некоторых вы отказываетесь лечить…

— Это если они тяжело больны, но в сознании и в ясном уме. Я не могу показать им браслет. Иначе нельзя, Кэтрин. Кому-то приходится умереть, чтобы тайна браслета осталась тайной.

— И это ваша ноша? — с сомнением спросила Кэтрин.

— Нет, это награда за нее. Ноша — это знание. И снова Кэтрин попросила:

— Расскажите мне.

— Вот что поведал мне летун. Великая Зима охватила мир, оттого что само солнце померкло и стало холоднее. И не без причины. Потому что небесные войска добывали его пламя, использовали жар солнца для рытья и сохранения тех швов в небе.

Как это делалось — мне не понять, а может, и сам летун не понимал. Но одно он сказал ясно. Пока длится Великая Зима — продолжается, стало быть, и небесная война. А значит, бренчалки еще не добились победы.

— Но оттепель… — начала Кэтрин.

— Да, ты поняла. Снег тает. Вскрываются реки, вновь прорастают посевы; Морозная ярмарка уходит в незапамятное прошлое. Только люди не понимают, что это значит.

Кэтрин, замирая от страха, едва осмелилась спросить:

— Какая же сторона побеждает — или уже победила?

— Не знаю — вот что самое ужасное. Но в словах летуна я чувствовала безнадежность. По-моему, он знал, что его народ проигрывает.

— Мне становится страшно.

— Так и должно быть. Но кто-то должен узнать, Кэтрин, а браслету уже не хватает сил удерживать меня на краю могилы. Не думаю, что он испортился — он лечит не хуже, чем прежде, — просто он решил, что пришел мой срок. Когда-нибудь он решит то же и о тебе.

Кэтрин тронула пальцем второй предмет, похожий на рукоять меча.

— Что это?

— Оружие летуна. Он держал его в руке изнутри крыла. Оно прорастало сквозь крыло, как коготь летучей мыши. Летун показал мне, как его вынуть. Теперь оно тоже твое.

Кэтрин уже трогала рукоять, но на этот раз, когда ее пальцы обхватили рукоять, она почувствовала дрожь, идущую изнутри. Она ахнула и разжала пальцы, как если бы, ухватившись за палку, обнаружила вдруг, что это хвост гадюки, ядовитой, скользкой, извивающейся твари.

— Да, ты почувствовала его силу, — одобрительно кивнула вдова Грейлинг. — Оно работает только для того, кто носит браслет.

— Я не могу его взять.

— Лучше возьми, чтобы сила его не пропала даром. Если бренчалки явятся на землю, хоть у кого-то будет средство против них. А до тех пор ему найдется и другое применение.

Кэтрин, не касаясь рукояти, опустила оружие в карман, и оно легло там, твердое и тяжелое, как камень.

— А вы им пользовались?

— Однажды.

— Как?

По лицу вдовы скользнула затаенная улыбка.

— Я лишила Вильяма Допросчика большой ценности. Приговорила его к земле, как обычного человека. Я думала его убить, но его не оказалось в летающей машине, когда я сбила ее с неба.

Кэтрин рассмеялась. Не ощути она силы оружия, могла бы принять рассказ вдовы за обычные старушечьи выдумки. Но теперь у нее были основания доверять собеседнице.

— Вы могли бы убить шерифа позже, когда он приезжал осматривать столбы казни.

— Я почти решилась. Но что-то всегда останавливало мою руку. А потом шерифа сменил другой, а за ним третий. Шерифы приходили и уходили. Иные были не более жестоки, чем требовала их должность. Я больше ни разу не прибегала к оружию, Кэтрин. Чувствовала, что его сила не безгранична, что ее надо сберечь до времени, когда придет настоящая нужда. Но использовать его для защиты… это, я думаю, другое дело.

Кажется, Кэтрин поняла ее мысль.

— Мне пора домой, — сказала она, стараясь держаться так, словно они с вдовой заканчивают обычный разговор о покупках на следующий раз. — Извините, что с головой так вышло.

— Не за что извиняться. Не ты в том виновата.

— А с вами что теперь будет, вдова?

— Я истаю, медленно и плавно. Может, еще увижу следующую зиму. Но не думаю, что доживу до новой оттепели.

— Прошу вас, возьмите назад браслет!

— Послушай, Кэтрин. Для меня ничего не изменится, возьмешь ты его или нет.

— Я еще слишком молода для такого. Я просто девчонка из Шилда, дочь санника.

— А кем, по-твоему, была я, когда нашла летуна? Я была такой же. В твоей силе и храбрости я убедилась.

— Сегодня я дала слабину.

— Все же ты пошла мостом, хоть и знала, что можешь встретить Гаррета. Я в тебе не сомневаюсь, Кэтрин.

Кэтрин встала.

— А если бы я не потеряла вторую голову… если бы Гаррет меня не поймал… вы бы мне это отдали?

— Я собиралась. Не сегодня, так в следующий раз. Но давай будем справедливыми — Гаррет помог мне решиться.

— Он все еще там, — напомнила Кэтрин.

— Но наверняка думает, что ты не пойдешь обратно через мост, хоть это и будет стоить тебе платы за паром в Ярроу. Он станет спокойно ждать, пока ваши дорожки снова пересекутся.

Кэтрин подобрала пустой мешок и двинулась к двери.

— Верно.

— Увидимся с тобой через месяц. Передавай поклон отцу.

— Передам.

Вдова Грейлинг открыла дверь. Небо на востоке, над Ярроу, потемнело. Скоро покажутся первые звезды, а через час и совсем стемнеет. В небе еще кружили вороны, но они уже ленивее взмахивали крыльями, собираясь на ночлег. Хоть Великая Зима и отступила, вечера были холодны по-прежнему, как будто ночь оставалась последней твердыней, где укрылась от неизбежного поражения зимняя стужа. Кэтрин знала, что успеет замерзнуть задолго до того, как дойдет до калитки у переправы, где собирают дорожную пошлину. Отправляясь в путь, она натянула шляпу и шагнула на разбитую дорогу перед домиком вдовы.

— Ну, Кэтрин, будь осторожна. Остерегайся бренчалок.

— Буду остерегаться, вдова Грейлинг.

Дверь за ней закрылась. Кэтрин услышала, как лег в пазы засов.

Она осталась одна.

Кэтрин стала спускаться по знакомой тропинке от реки. Она и при свете дня была крутовата, а в сумерках становилась скользкой и коварной. Сверху ей виден был Двадцатиарочный мост — светящаяся ниточка поперек темной ленты реки. В гостиницах и домах, стоящих вдоль моста, горели свечи, а вдоль парапета пылали смоляные факелы. Северный конец, где чинили просевшую арку, был еще на свету. Телегу, перегородившую дорогу, убрали, и движение с берега на берег шло обычным порядком. Кэтрин слышала мужские и женские голоса, лающие окрики десятников, вопли пьяных и визг шлюх, равномерное поскрипывание и всплески мельничных колес, вращавшихся под пролетами.

Дойдя до развилки, Кэтрин остановилась. Направо — самая короткая дорога к парому. Налево самый пологий и ровный спуск к мосту — дорожка, по которой она пришла днем. До этой минуты она точно знала, как поступит. Свернет к парому, как обычно, как от нее ждут.

Но сейчас она опустила руку в карман и сжала пальцами оружие летуна. Дрожь рукояти больше не пугала ее. Вещица уже срослась с ней, словно Кэтрин владела ею много лет.

Девочка вытащила рукоять. Она блеснула в сумерках — а ведь прежде казалась тусклой. Даже если бы вдова не объяснила, что это такое, сейчас сомнений не оставалось. Предмет рассказывал о себе костям и коже, нашептывал объяснение без слов.

Говорил, на что способен и как добиться его повиновения. Советовал не тратить без нужды силу, оказавшуюся в ее руках. Кэтрин должна распорядиться ею мудро, ведь другой подобной в мире не существует. В маленькой вещице крылась власть. Власть сокрушить стены. Обрушить мосты, башни и летающие машины. Уничтожить бренчалку.

И смять в лепешку обычного человека, если Кэтрин того пожелает.

Она должна была проверить.

Последняя стая ворон кружила над головой. Она навела оружие, и внезапно в голове возникла точная оценка числа целей, дальности и расположения каждой. Каждая ворона отчетливо выделялась среди других, так что девочка могла бы назвать всех по имени.

Она выбрала одну неуклюжую птицу. Все другие остались за пределами ее внимания, вылиняли, словно актеры, ушедшие со сцены. А эту последнюю птицу она знала теперь как родную. Чувствовала, как ее крылья разрезают холодный воздух. Чувствовала мягкость взъерошенного оперения, кружево тонких косточек под ним. Ощущала в клетке ребер сильное биение сердца и знала, что сердце это остановится, повинуясь ее желанию.

Оружие словно подбивало ее действовать. Она была готова. И готовность эта испугала ее.

Птица ведь не сделала ей ничего дурного. Кэтрин пощадит ее. Нельзя отнимать жизнь ради испытания подарка — во всяком случае, невинную жизнь. Ворона метнулась к своим, затерялась в стае и быстрей замахала крыльями, словно почувствовала, как холод сжимает ей сердце.

Кэтрин опустила оружие обратно в карман. Снова посмотрела на мост, смерила его оценивающим взглядом, более взрослый и более печальным — она знала то, чего не мог знать никто из людей на мосту.

— Я готова, — сказала она вслух в ночь, обращаясь к любому, кто мог ее услышать. И стала спускаться к реке.

Гнев

Fury

Рассказ, 2008 год

Перевод на русский: А. Новиков

Аннотация:

На великого имератора галактической империи совершено покушение. Главе службы безопасности необходимо найти того, кто это замыслил. Однако он не знал, что поиск приведёт его к следам другого преступления, которое изменит многое в его жизни.

* * *

У тела императора я оказался первым, но делать что-либо было уже поздно. Император рассматривал своих рыб кои, опустившись на колени на мощеную дорожку, вьющуюся между прудами, когда в него попала пуля. Она пробила череп, мгновенно разнеся голову. По плиткам дорожки разметало клочки кожи, осколки костей и розовато-серые ошметки мозга. Из входной и выходной ран сочилась кровь — темно-красная, как чернила на императорской печати. Тело завалилось набок, нижняя его половина все еще подергивалась — моторные сигналы пытались восстановить над ним контроль. Я протянул руку и опустил ладонь на устройство, имплантированное в основание черепа. Потом нажал сквозь желтый шелк воротника на нужную контактную точку. Под кожей еле слышно щелкнуло, и тело мгновенно стало неподвижным. Я встал и вызвал уборщиков.

— Унесите тело, — приказал я людям. — Не избавляйтесь от него, пока не будет завершен тщательный криминалистический анализ. Осушите пруды вокруг и обыщите их: вы должны найти пулю или любые ее фрагменты. Затем промойте дорожку из шлангов: следов крови и всего прочего, что вышло из тела, не должно оставаться. Проведите тщательный анализ воды в прудах и не выпускайте кои обратно, пока не будете уверены, что рыбам ничто не угрожает. — Я помолчал, все еще пытаясь сосредоточиться на произошедшем. — Да, и перекройте Великий Дом. Никого не впускать и не выпускать, пока мы не найдем виновного. И запретить прибытие или вылет любых кораблей из Столичного Нексуса без моего личного разрешения.

— Да, Меркурио, — отозвались слуги почти в унисон.

Одна из рыбок в ближайшем пруду — я определил ее как асаги кои, с голубоватыми чешуйками, составляющими узор, похожий на сосновую шишку — открывала и закрывала рот, будто пыталась сказать мне что-то очень важное. Оставив за спиной место преступления, я направился в Великий Дом. К тому времени, когда я дошел до приемных покоев императора, дворец уже гудел слухами о попытке убийства. Несмотря на любые мои усилия, новость о покушении уже через час вырвется из Нексуса и помчится от планеты к планете, от системы к системе, распространяясь по Галактике неостановимым пламенем.

Новое тело императора встало с трона, когда передо мной распахнули двери. На нем красовался желтый шелковый халат — точно такой же, какой был на трупе. Если не считать отсутствующих ран, новое тело было столь же не отличимым от прежнего — седобородый мужчина почтенного возраста, однако еще сохранивший юношескую энергию. Обычно его улыбка лучилась тонкой иронией, а на челе лежала печать глубокой мудрости — результат многих лет неустанного постижения знаний. Но сейчас его лицо выглядело невыразительной маской. Лишь это, да еще некоторая скованность движений выдавали тот факт, что это новое тело, оживленное впервые. Пройдет несколько часов, пока имплантант проведет тонкую сенсомоторную настройку, которая вернет императору плавность движений и ощущение, что он полностью вселился в организм-марионетку.

— Я очень сожалею, — сказал я, не дав императору шанса заговорить первым. — Я принимаю на себя всю ответственность за этот инцидент.

Он отмахнулся от моих извинений:

— Что бы ни стало его причиной, Меркурио, я очень сомневаюсь, что в твоих силах было его предотвратить. — Голос у него все еще оставался хрипловатым, как у пьяницы, мучимого сильным похмельем.

— Мы знаем, насколько тщательно ты работаешь, сколько опасностей предусматриваешь заранее. Никто не смог бы просить о большей безопасности, чем та, какую ты мне обеспечивал все эти годы. Ведь я жив, не так ли?

— Тем не менее в моей работе отыскался явный прокол.

— Возможно, — признал он. — Но факт и то, что убийца добрался лишь до моего тела, а не до меня самого. Инцидент неприятный, но в общей схеме событий — это лишь чуть хуже акта вандализма по отношению к императорской собственности.

— Вы что-нибудь почувствовали?

— Резкий удар, несколько мгновений смятения — и больше почти ничего. Если это все, что испытываешь, когда тебя убивают, то бояться особо и нечего, честно говоря. Возможно, напрасно я столько лет постоянно оглядывался — не крадется ли сзади убийца?

— Кто бы ни пошел на такое, он наверняка знал, что ничего этим не добьется.

— Я сам об этом думал. — Император погладил роскошную седую бороду так, словно делал это впервые. — Боюсь спрашивать, но… как там кои?

— Я велел своим людям обыскать пруды в поисках пули. Но насколько я мог видеть, никакого вреда рыбам причинено не было.

— Будем на это надеяться. Я столько усилий вложил в этих рыб… у меня разобьется сердце, если с ними что-нибудь случилось. Разумеется, я хочу сам в этом убедиться.

— Но не раньше, чем мы обыщем Великий Дом и найдем убийцу, — заявил я тоном, на какой осмелился бы только личный телохранитель императора. — Пока риск нового покушения не устранен, я не выпушу вас из этого здания.

— У меня неисчерпаемый запас тел, Меркурио.

— Дело не в этом. Тот, кто это сделал… — Я смолк, потому что мои мысли все еще не организовались. — Прошу вас, господин, просто уважайте мои рекомендации в этом деле.

— Конечно, Меркурио. Как всегда. Но ведь ты не станешь держать меня вдалеке от моих рыб до конца вечности?

— Искренне надеюсь, что нет, господин.

Я покинул императора и вернулся в свой офис, чтобы координировать охоту на убийцу и поиски любых улик, которые тот мог оставить. В течение двух-трех часов тело было подвергнуто тщательному криминалистическому анализу, при этом из раневого канала удалось извлечь осколки пули. За это же время мои люди отыскали и другие фрагменты в районе места убийства, и это позволило восстановить пулю.

А час спустя, вопреки всем моим ожиданиям, у нас был и сам убийца. Его обнаружили вместе с оружием — он просто ждал, когда его схватят. Он даже не пытался сбежать из Великого Дома.

Именно тогда я и начал подозревать, что случившееся есть не акт бессмысленного осквернения, а нечто гораздо более зловещее.

— Расскажи, что вы обнаружили, — велел император, когда я вернулся в его покои. За прошедшее время его контроль над новым телом заметно улучшился. Движения стали плавными, и он вновь овладел своим обычным набором выражений лица.

— Как вам, несомненно, уже известно, господин, мы обнаружили убийцу.

— Не известно, но прошу тебя, продолжай.

— И оружие. Пуля оказалась самонаводящимся автономным снарядом очень сложной конструкции. Она имела устройство, генерирующее маскировочные поля, чтобы сбить с толку наши системы предотвращения вторжения извне, поэтому, выпущенная на территории Великого Дома, она могла лететь необнаруженной. Но ей все же требовалось пусковое устройство, нечто вроде пистолета. Его мы тоже нашли.

Император нахмурился:

— А я полагал, что злоумышленнику достаточно трудно пронести оружие в Нексус, не говоря уже о Великом Доме.

— Тут есть одно неприятное обстоятельство, господин. Оружие можно тайно пронести на территорию только в виде очень маленьких деталей — настолько маленьких, что их удается замаскировать под генератор поля или спрятать в обычных инструментах и оборудовании, которыми дворцовой прислуге разрешено пользоваться. Именно так все и было проделано. Оружие мы нашли у эволюта по имени Вратса, одного из тех, кто ухаживает за прудами.

— Я знаю Вратсу, — негромко проговорил император. — Он работает во дворце уже много лет. Умом не блещет, но это старательный, вежливый и, вне всякого сомнения, прилежный работник. Мне он всегда нравился — мы с ним иногда толковали о рыбах. Он их просто обожал. Так ты всерьез говоришь, что он имеет к делу какое-то отношение?

— Он этого даже не отрицает, господин.

— Я поражен. Уж кто-кто, но Вратса… Он ведь из приматов?

— Горилла, кажется.

— И он действительно все спланировал?

— Я не уверен, что здесь следует употреблять, слово «спланировал». Судя по всему, Вратса был «кротом».

— Но ведь он в штате дворца уже… сколько точно?

Мне не было нужды просматривать архивы — информация появилась в моем распоряжении немедленно, мгновенно пересланная мне в сознание.

— Тридцать пять лет, господин. По моим оценкам, примерно столько лет и понадобилось, чтобы пронести во дворец детали оружия и собрать его.

— Могли простой эволют такое проделать?

— Только с чьей-то помощью, господин. Вы всегда были очень добры к ним, поручая им ответственные должности, в то время как другие, скорее, обращались бы с ними, как с рабами-недочеловеками. Но несомненно и то, что эволюты в целом не отличаются способностью к долгосрочному планированию и изобретательности. А здесь потребовалось и то, и другое. Я склоняюсь к выводу, что Вратса был такой же марионеткой, как и тело, которое вы сейчас носите.

— Но почему пуля? Я ведь уже говорил, что мы с Вратсой часто разговаривали. И он в это время легко мог сделать со мной что угодно просто голыми руками.

— Не знаю, господин. Однако есть кое-что еще. — Я обвел взглядом стены зала, обшитые панелями с фризами, изображающими древний ландшафт какой-то безымянной планеты с двумя лунами, расположенной на другой стороне Галактики. — Вопрос деликатный, господин… или, во всяком случае, может оказаться деликатным. Полагаю, нам следует поговорить наедине.

— Этот зал и так самое уединенное место во всем Блистательном Содружестве, — напомнил он.

— Тем не менее.

— Хорошо, Меркурио. — Старик негромко вздохнул. — Но ты знаешь, сколь неприятно такое общение.

— Уверяю, что буду краток, насколько это возможно.

Потолок надо мной разделился на четыре равные секции. Они задвинулись в стены, и между ними открылся крестообразный просвет, а за ним — огромное пространство, ярко освещенное помещение, такое же большое, как и все в Великом Доме. И в этом пространстве, удерживаемая на месте нейтрализаторами гравитации, висела трепещущая сфера насыщенной кислородом воды диаметром более ста метров. Участок пола под моими ногами стал подниматься, превратившись в колонну-лифт. Не подверженный головокружению и не опасаясь длительного ущерба здоровью даже в случае падения, я оставался спокоен, если не считать тысяч вопросов, роящихся в голове.

На высоте ста тридцати метров моя макушка пронзила поверхность сферы. Обычный человек начал бы тонуть, но пребывание в воде не создавало для меня никаких проблем. Фактически, в галактике почти не было таких условий окружающей среды, которых я не смог бы выдержать хотя бы временно.

Мои линзы настроились на другие оптические свойства воды, и вскоре я уже стал видеть лишь чуть менее резко, чем в чистом воздухе. Император плавал, столь же невесомый, как и окружающая его вода. Внешне он чем-то напоминал кита, только без плавников и хвоста.

Я еще помнил времена — смутно, потому что это было давно, — когда он был все еще более или менее гуманоидом. Было это в ранние дни Блистательного Содружества, когда оно охватывало лишь несколько сотен звездных систем. Император рос вместе с ним, разбухая по мере того, как очередная новая территория, будь то планета, система или блистающее звездное скопление, поглощалась его владениями. Ему не хватало абстрактного понимания истинной степени собственной власти. Ему требовалось ощущать ее на чисто сенсорном уровне, в форме потока информации, поступающей напрямую в мозг. И после бесчисленною количества модификаций его мозг стал размером с небольшой дом. Похожие на лабиринт складки и извилины выпирали сквозь туго натянутую кожу, как будто могли в любой момент прорвать свою тонкую оболочку. Вены и артерии толщиной с водопроводные трубы опутывали мозжечок. Уже давным-давно этот мозг не защищала черепная коробка.

Выглядел император чудовищно, но чудовищем он не был, во всяком случае не сейчас. Выпадали некогда времена, когда его амбиции к экспансии подстегивались чем-то вроде жажды власти, но это было десятки тысяч лет назад. Теперь, когда под его контролем находилась почти вся колонизированная Галактика, он стремился лишь воплощать собою благосклонность и справедливость правительства. Император прославился терпимостью и милосердием. И он лично ратовал за внедрение демократических принципов во многих самых захолустных префектурах империи.

Он был хорошим и справедливым человеком, и я почитал за счастье ему служить.

— Так поведай, Меркурио, что же это за секрет, который нельзя узнать даже одной из моих марионеток?

Поднявшийся столб остановился как раз напротив одного из его темных глаз. Они походили на смородины, вдавленные в бледную плоть.

— Дело в пуле, господин.

— И что в ней такого?

Я протянул ему на ладони восстановленную пулю, уверенный, что сейчас нас никто подслушать не может. Это был металлический цилиндр с прозрачным конусом на кончике.

— На корпусе имеется — или имелась — надпись. На одном из древних торговых языков Лакванского Выступа. И надпись эта в переводе на первичный гласит: «Разве сторож я брату моему?».

Император на секунду задумался:

— Она мне ни о чем не говорит.

— Случись иначе, я бы удивился, господин. Как выяснилось, эта надпись является цитатой из древнего религиозного текста. В чем ее более глубокий смысл, я сказать не могу.

— Лакванцы традиционно не создавали для нас проблем. Мы предоставили им определенную автономию. Они платят налоги и согласились на наши скромные требования постепенного развития демократического правления и снижения количества казней. Им может подобное не нравиться, но есть и десятки других административных субъектов, с которыми мы обращаемся точно так же. Так с какой стати им выступать против меня именно сейчас?

— Это еще не все, господин. У пули впереди имеется полость — внутри стеклянного конуса. Там достаточно места для размещения любого вредоносного агента, вплоть до контейнера с антиматерией, который легко уничтожил бы Великий Дом или большую его часть. И тот, кто ее изготовил, кто запрограммировал ее проникнуть настолько далеко, мог легко сделать следующий шаг, необходимый, чтобы убить вас, а не только вашу марионетку.

Темный глаз императора смотрел на меня. И хотя он едва мог перемешаться в глазнице, у меня все равно возникло ощущение, что этот взгляд выражает сосредоточенность и внимание.

— Так ты полагаешь, что кто-то пытается мне что-то сказать? То есть они могли убить меня, но решили этого не делать?

— He знаю. Несомненно, предпринятые мною меры предотвратят вторую попытку подобного рода. Но и они об этом будут знать. Тогда зачем было все это затевать? — Я помолчал, прежде чем добавить: — Боюсь, это еще не все.

— Говори.

— Хотя пуля оказалась пустотелой, она не была совершенно пустой. В стеклянной части кое-что находилось — несколько зернышек красноватого песка или пыли. Хирурги извлекли почти все из тела марионетки и заверили: несколько оставшихся крупинок, попавших в пруд, не причинят никакого вреда кои. Я отдал крупинки на анализ, и они оказались абсолютно нейтральными. Состоят в основном из оксида железа, кремния и серы. Честно говоря, не представляю, что из этого следует. Они сходны с веществами, которые можно найти на поверхности засушливой планеты земного типа — с разреженной атмосферой, почти без погоды или лишенной жизни. Проблема в том, что под такое описание попадают десятки миллионов планет.

— А в пределах Выступа?

— Меньше, но все равно слишком много, чтобы начинать поиски. — Я отвел руку с копией пули. — Тем не менее это наши единственные ниточки к убийце. С вашего позволения, я хотел бы покинуть Столичный Нексус и продолжить расследование.

Император обдумывал мои слова несколько секунд:

— Ты предполагаешь направиться в Выступ?

— Если честно, альтернативы я не вижу. Сидя в офисе, я могу сделать очень немногое. Лучше отправиться на прогулку. — Эта фраза, непрошеной возникшая у меня в голове, немного меня встревожила. Откуда она взялась? — Я хотел сказать, господин, что на месте я смогу работать более эффективно.

— Я это ценю. Но я ценю и то, что ты невероятно важен для меня — и не только как друг, но и как мой ближайший и самый доверенный советник. Я очень привык к тому, что ты всегда рядом, в стенах Великого Дома. И зная, что ты неподалеку, я могу спокойно спать.

— Я буду от вас всего в нескольких гиперпространственных прыжках, господин.

— Разрешение я, конечно, даю — разве я тебе когда-нибудь отказывал? Но береги себя, Меркурио. Даже думать не хочу о том, как стану обходиться без тебя.

— Сделаю все, что в моих силах, господин. — Я помолчал. — Мне надо еще кое о чем вас спросить, господин. Что делать с Вратсой?

— А что ты про него скажешь?

— Мы подвергли его мягкому допросу. Он ни в чем нам не признался, но я не исполню свои обязанности должным образом, если не скажу, что мы можем применить и другие методы — просто убедиться, что он от нас ничего не скрывает.

— Если честно, каково твое мнение?

— Думаю, он совершенно невиновен, господин — он лишь действовал по сценарию, который для него кто-то написал лет тридцать пять или более назад. О причинах своих поступков — и о том, кто за ними стоит, — он знает не больше, чем та пуля. Но если вы полагаете, что можно будет чего-то добиться, если…

— Если подвергнуть его пыткам ради очень слабой вероятности, что он сможет нам о чем-то рассказать? — По его тону было ясно, что он об этом думает.

— Я и не предполагал, что вы такое одобрите, господин. Насколько я могу судить, пользы от этого будет примерно столько же, сколько от наказания щенка за то, что тот натворил позавчера.

— Большую часть последнего тысячелетия я потратил на внедрение гуманных принципов в более варварских уголках моей империи. И самое малое, что я могу сделать, так это жить, соблюдая собственные моральные стандарты, разве не так? — Вопрос был риторическим: господин не дал мне времени ответить. — Выведи Вратсу из Великого Дома — он и сейчас является угрозой для безопасности, хотя и не знает, почему сделал то, что сделал. Но я не желаю, чтоб его сажали под замок или наказывали. Найди ему какую-нибудь работу во внешних садах. Пусть присматривает за рыбами. И если кто тронет хотя бы волосок на его голове…

— Не тронет, господин, пока здесь распоряжаюсь я.

— Очень хорошо, Меркурио. Я рад, что мы смотрим на вещи одинаково.

* * *

Я покинул Великий Дом через день, как только убедился, что предпринял все необходимые меры для обеспечения безопасности императора в мое отсутствие. От опоясанного лунами сердца Столичного Нексуса через гиперпространство к Корональным государствам и далее, к нечеткому периметру Лакванского Выступа — шестьдесят тысяч световых лет всего за несколько дней. Пересаживаясь с корабля на корабль, я неизбежно привлекал к себе внимание. Поскольку мне требовались полномочия Великого Дома, чтобы проводить расследование в Выступе, путешествовать инкогнито не представлялось никакой возможности. Поэтому я облачился в полные имперские регалии и приложил все усилия, чтобы важность моей миссии была осознана.

Но сколько дополнительного внимания я бы привлек, если бы они поняли, кто я на самом деле?

Выгляжу я как человек, но фактически я робот. Моя плотская оболочка имеет толщину всего два-три сантиметра. А под этой живой наружностью таится прочная броня разумной машины.

Императору это, разумеется, известно, равно как и горстке его ближайших советников. Но для большинства случайных наблюдателей и даже для людей, которые большую часть жизни провели в Великом Доме, я всего лишь еще один человек, эксперт по безопасности, хотя и странным образом приближенный к императору. А тот факт, что я служу ему уже десятки тысяч лет — один из наиболее строго охраняемых секретов Блистательного Содружества.

Я редкость. Никого не удивишь роботом, но я нечто большее. Я настоящая мыслящая машина. Считается, что подобных мне существует меньше миллиона — немного, если принять во внимание миллиард миров Содружества и бесчисленное количество обитателей его планет и лун.

Существуют две точки зрения насчет нашего происхождения. За тридцать две тысячи лет своего существования империя прошла через несколько исторических катаклизмов. Сторонники первой точки зрения — алхимики — утверждают, что средства для нашего изготовления, некие критически важные знания по кибернетике и программированию, были в ранние времена открыты, а затем утрачены. Поэтому все существующие разумные машины датируются тем периодом.

Сторонники второй — аккреционисты — придерживаются иного мнения. Они заявляют, что разумность для роботов есть свойство производное, нечто такое, что могло развиться лишь при наличии достаточных ресурсов времени и сложности. И они доказывают, что уцелевшие роботы стали такими, какие мы есть, постепенно, за счет медленного усложнения более простых машин. По их мнению, почти любая машина может стать разумным роботом, если ей дать возможность эволюционировать и улучшать себя.

Было бы очень удобно, если бы мы, роботы, могли разрешить этот спор. Но, к сожалению, мы попросту ничего об этом не помним. Как и любой записывающий аппарат, мы подвержены ошибкам и искажениям данных. В периоды, когда власть императора над Галактикой ослабевала, информационные войны уничтожали сведения даже в самых надежных архивах. Я могу просеивать свои воспоминания, пока не обнаружу самые ранние надежные события, в которых я непосредственно участвовал, но я знаю, чувствую, что ковыряю лишь относительно неглубокие слои своей личности.

Я убежден, что существую значительно дольше.

Единственное, в чем я могу быть абсолютно уверен — я знаком с императором уже очень давно. Мы подходим друг другу, как рука и перчатка. И все это время я всегда был рядом, чтобы его защищать. Это моя работа.

* * *

Чиновник был технократом высокого ранга на Сельве, одном из крупных центров власти Лакванского Выступа. Он разглядывал меня с нескрываемой враждебностью, сидя за столом в личном кабинете, находящемся в одном из подводных городов Сельвы. За его спиной злобные и светящиеся океанские существа — шипастые и с многочисленными щупальцами порождения инопланетной эволюции — присасывались к бронированному стеклу и царапали его, испытывая на прочность.

— Я действительно полагаю, что не смогу предложить вам какую-либо дополнительную помощь, сир, — проговорил чиновник, выделив почтительное обращение интонацией ровно настолько, чтобы оно прозвучало оскорбительно. — С момента вашего прибытия на Сельву мы предоставили вам полную свободу в проведении вашего расследования. Каждый административный отдел сделал все от него зависящее, чтобы ответить на ваши запросы. И тем не менее вы ведете себя так, как будто мы можем сделать для вас что-то еще. — Чиновник, худой мужчина с землистым цветом лица и недоуменно изогнутыми бровями, был облачен в военную форму, явно не по размеру просторную. — Разве мы не продемонстрировали свое подчинение в ходе тех судебных процессов?

— Я не просил казнить тех диссидентов, — возразил я. — Хотя и понимаю, какими полезными эти суды оказались для вас. Арестовать нескольких смутьянов, задать им вопросы, на которые они в принципе не могут ответить, — о преступлении, к которому они не имеют никакого отношения, — а затем повесить их под тем предлогом, что они отказались сотрудничать с Великим Домом. И вы полагаете, что заслужите этим благосклонность императора? Совсем наоборот, можете мне поверить. Когда все это закончится, я не удивлюсь, если вам придется иметь дело с имперским аудитом.

Чиновник пожал плечами, как будто последствия его не особо волновали.

— Вы зря теряете время, сир, пытаясь найти схему и логическое объяснение, которых не существует. Я даже не знаю, для чего вы этим вообще занимаетесь. Разве вы уже не нашли покушавшегося на императора? Разве уже не получили его признание?

— Мы обнаружили улики, указывающие на Лакванский Выступ.

— Да, я об этом слышал. — Он демонстративно постучал по запечатанной брошюре на столе. — Таинственная надпись на древнем языке. Какая-то пыль, которую могли наскрести где угодно.

Я сохранил на лице невозмутимость, ничем не выдав гнева по поводу утечки результатов криминалистического анализа. Я этого ожидал, однако надеялся, что крышка пробудет закрытой чуть дольше.

— На вашем месте я не принимал бы во внимание слухи.

К стеклу прижалась чья-то пасть, усеянная по окружности зубами, которые принялись крутиться то в одну, то в другую сторону наподобие промышленного бура. Чиновник обернулся и несколько секунд разглядывал беснующееся существо.

— Сейчас они уже отведали человеческой плоти, — заметил он небрежно, как если бы мы болтали о всяких пустяках. — Как такое произошло, точно неизвестно, но, кажется, им кто-то скормил несколько нежелательных личностей, несмотря на категорическую недопустимость попадания человеческого генетического материала в местную экосистему.

— Наверное, вы по долгу службы уполномочены и меня считать нежелательной личностью. Явившейся сюда с имперскими полномочиями и правом задавать любые вопросы.

— Не стану притворяться, что зарыдаю, когда вы улетите — если вы это имели в виду. — Он выпрямился в кресле, жесткая ткань униформы зашуршала. — Кстати говоря, вам будет полезно кое-что узнать.

— И тогда я уберусь с Сельвы?

— Я бы направил вас на Порц, если бы не знал, что вы там уже побывали. — Он постучал по брошюре другим пальцем. — Мне следует отметить, что вы, возможно, совершаете тактическую ошибку, проводя следствие здесь, в нынешнем сердце Выступа. Эта старинная надпись — цитата из того забытого текста — возвращает нас к очень древней истории. Геополитический баланс был тогда другим, и я уверен, что вы примете это во внимание.

— Я знаю вашу историю. — Я говорил правду, до определенной точки. Но история Лакванского Выступа представляла собой потрясающую мешанину полуправды и лжи, предназначенную для введения в заблуждение имперских юристов. Даже Великий Дом не смог помочь мне отделить правду от вымысла в том, что относилось к Выступу. Это было еще хуже, чем попытки отыскать Утраченную Землю.

— Тогда попробуйте действовать, исходя из этого. В те дни сердцем Лакванского Выступа являлся Джулакт. Сейчас там никто не живет, но…

— Я отправлюсь на Джулакт, когда придет время.

— Советую вам изменить график. В этой части Выступа интенсивность межпланетных перемещений очень невелика, поэтому мы постепенно закрываем порталы. Мы уже законсервировали все направления западнее Хашарудской Петли. Уже сейчас попасть на Джулакт нелегко. Через два-три года это может оказаться и вовсе невозможным — даже с благословения императора. Вы ведь знаете, как трудно заново активировать трассу, после того как она выведена из обращения.

Вообще-то предполагалось, что ни одна административная единица Лакванского Выступа не имеет права закрывать гипертрассы без прямого разрешения Великого Дома. Уже сам факт такого поступка являлся дерзким вызовом императорской власти. Но эту дерзость можно отложить на потом.

— Если у меня возникнет хотя бы малейшее подозрение, что мной манипулируют…

— Конечно, вами манипулируют. Я хочу, чтобы вы покинули пределы моей юрисдикции. И, кстати, это красная планета. А почва там близка к той, что вы обнаружили в пуле. Если для вас это имеет какое-то значение.

— Вы сами это сказали. Такую почву можно отыскать в любом уголке Галактики. А сходство не означает точного совпадения.

— И все же. Вам ведь надо с чего-то начать, не так ли?

* * *

Я покинул Сельву.

Путешествие до Джулакта оказалось в должной степени непростым. После выхода из гиперпространственного портала, который вскоре должен быть законсервирован, оставшуюся часть пути я был вынужден проделать с субсветовой скоростью, и эта раздражающая задержка растянулась на годы. Перед тем как мне стала недоступна сверхсветовая связь, я связался со Столичным Нексусом и предупредил императора, что мое возвращение на какое-то время откладывается.

— Ты уверен, что поступаешь обдуманно, Меркурио?

— Конечно, им на руку, что я направляю поиски вдаль от Сельвы, Порца и других центров власти нынешнего Выступа. Но на Джулакт стоит обратить внимание. Даже если там никто сейчас не живет, я вполне могу отыскать там другую подсказку, еще один кусочек головоломки.

Император снова находился в парке, очень близко к тому месту, где было убито его прежнее тело, и стоял на коленях возле пруда со своими драгоценными кои, держа в руке какой-то прибор для анализа воды. Бело-оранжевый кои высунул из воды усатую голову и причмокнул серебристо-белыми губами на закрытое силовым полем небо Великого Дома.

— Ты говоришь так, словно увлекся какой-то хитроумной настольной игрой.

— Ощущение именно такое. И получается, что у меня нет иного выбора, как принять правила игры. При обычных обстоятельствах я не стал бы прерывать контакт на время путешествия до Джулакта и обратно. Но раз Великий Дом, как мне кажется, вполне справляется и без меня, а новых инцидентов с нарушением безопасности не было…

Император приподнял желтый шелковый рукав:

— Да, конечно. Делай все, что необходимо. Я и представить не могу, что ты стал бы расследовать это дело с меньшей тщательностью, чем ты уделяешь прочим мерам по обеспечению безопасности.

— Обещаю покончить с ним как можно скорее.

— Разумеется. А я снова прошу тебя принять все необходимые меры предосторожности. У нас с тобой за плечами целая история. И без тебя я ощущаю себя каким-то… обнаженным.

— Я сообщу, как только что-либо узнаю, господин.

Император, рыбы и Великий Дом исчезли с экрана. Не имея другого занятия, кроме как дожидаться конца перелета, я стал еще раз перебирать все известные факты, изучая каждый аспект со всех мыслимых сторон. В эквиваленте человеческих размышлений этот процесс растянулся на несколько столетий, но результат оказался нулевым. У меня имелись только пуля, надпись на ней и немного красной пыли.

Найду ли я ответы на Джулакте?

Красная планета оказалась меньше большинства планет земного типа, с одной маленькой луной. Атмосфера едва прикрывала ее разреженной призрачной дымкой, никаких следов жизни на поверхности не имелось. Ветер гонял рыжевато-коричневую пыль от полюса к полюсу, создавая непрерывно меняющуюся маску. Люди, населяющие Лакванский Выступ, появились, разумеется, не на этой планете. За тысячи лет до того, как стать островком власти в Галактике, они, наверное, пересекли межзвездное пространство, вылетев с Утраченной Земли, чтобы поселиться на этом бесперспективном космическом булыжнике, возможно, сперва подвергнув его терраформированию.

Оставаясь на орбите, я сбросил роботов — обнюхать и попробовать на вкус безжизненную почву Джулакта. Как и пообещал технократ, она оказалась зловеще близкой по составу к образцу из пули. Это не доказывало, что Джулакт был домом убийцы — почва и десятков других планет выдала бы как минимум убедительное соответствие, — однако давало основание не вычеркивать немедленно планету из списка подозреваемых.

Я изучал ее с орбиты, выискивая хоть какие-нибудь намеки. Ясно было, что когда-то здесь жили люди. Я увидел руины городов — погребенные наносами пыли, покинутые десятки тысяч лет назад. Не мог ли кто-либо здесь остаться, лелея планы мести? Возможно. Но мне было трудно представить, как один-единственный человек мог руководить долгой игрой в покушение на убийство. Чтобы все как следует организовать, потребовалось бы время, равное длительности нескольких обычных жизней — а лишь немногие избранные получили от императора дар продленной жизни. Машина наподобие меня — дело совсем иное.

Но с какой стати роботу желать вреда императору?

Я вел об этом внутренний спор, когда с планеты пришел сигнал, передаваемый из руин самого большого города.

— Добро пожаловать, Меркурио, — услышат я. — Рад, что ты наконец-то прилетел.

— С кем я говорю?

— Сейчас это неважно. Если хочешь получить ответ на все вопросы, садись возле заброшенного поселения, откуда передается этот сигнал. Нам с тобой много о чем надо поговорить.

— Я здесь по официальному делу Великого Дома. И я требую, чтобы ты назвал себя.

— Или что? — с легким удивлением осведомился голос. — Уничтожишь город? И что ты после этого узнаешь? — Тон голоса изменился, став ободряющим. — Садись, Меркурио, обещаю, что не причиню тебе вреда и удовлетворю твое любопытство по всем вопросам. Что тебе терять?

— Мое существование.

— Я не причиню тебе вреда, брат. Никогда.

И я начал спуск в разреженную атмосферу Джулакта, непрерывно сканируя город на признаки скрытого оружия и ожидая, что меня в любой момент могут сбить. Детекторы не засекли оружия, но это служило слабым утешением. Я мог заверить себя лишь в том, что сейчас я лишь чуть более уязвим, чем когда разглядывал Джулакт с орбиты.

Город лежал внутри рухнувших останков некогда могучей стены. Я совершил посадку рядом с ней и отдал кораблю приказ ждать моего возвращения. Когда я шагнул на поверхность Джулакта, а под ногами захрустел красный песок, в сознании зашевелилось какое-то очень старое воспоминание. Мне едва не показалось, что я уже бывал здесь, а весь этот ландшафт ждет моего возвращения, терпеливый и застывший, будто старинная картина. Ощущение не было ни желанным, ни приятным. Я мог лишь предположить, что многочисленные гиперпространственные переходы, которые я был вынужден совершить, как-то повлияли на высшие функции моего сознания.

Мне вспомнилось, что я сказал императору перед отлетом. О том, как я собираюсь прогуляться.

Немного упав духом, но все же полный решимости не уступать, я стал ждать развития событий.

Вскоре из трещины в городской стене показались четыре золотистых робота. Они стояли на летающем диске, обычном средстве передвижения в Джулактской Лиге. Роботы были гуманоидными, но явно не более чем умными слугами. У каждой машины имелись человеческий торс, но очень маленькая круглая голова. Я наблюдал за их приближением с тревогой, однако никто из них не проявлял враждебных намерений.

— Просим отправиться с нами, — произнесли они в унисон, жестами приглашая подняться на диск. — Мы отвезем вас к тому, с кем вы хотите встретиться.

— С кем я говорил из космоса?

— Просим отправиться с нами, — повторили роботы, расступаясь и освобождая мне дорогу.

— Назовите индивидуума или организацию, на которых вы работаете.

— Просим отправиться с нами.

Я понял, что добиться чего-то внятного от этих идиотов безнадежно. Подчинившись судьбе, я поднялся на диск. Тот мгновенно набрал скорость и скользнул в ту же трещину. Мелькнули серые камни развалин, и мы оказались в городе. Диск летел над руинами построек, некогда бывшими элегантными зданиями или башнями. Столетия пылевых бурь отполировали их до стеклянной гладкости. Лишь считаные строения все еще возвышались над городской стеной. Мы приближались к самому высокому из них — белому сооружению, похожему на воткнутый в землю обломанный клык. На его конце я увидел круглое утолщение, стены которого раздвинулись, открыв наклонный пол. На нем дожидался нашего прибытия бронзовый корабль в форме тупого наконечника копья. Я заметил бы его из космоса, если бы он до настоящего момента не скрывался от наблюдения.

Летающий диск поднялся в корабль через дверь в днище. Роботы пригласили меня сойти на покрытый ковром пол. Дверь в днище закрылась, и я ощутил покачивание — корабль быстро двигался. Неужели меня возвращают в космос? Глупость какая-то — пригласить на планету только затем, чтобы сразу же увезти с Джулакта.

— Сейчас он встретится с вами, — объявили роботы.

Они провели меня вперед, в носовую часть корабля. Там оказалось треугольное помещение со стенами темно-красного цвета и широкими наклонными окнами по бокам. Я не увидел органов управления или экранов, а вся мебель ограничивалась двумя мягкими скамьями, установленными под углом друг к другу перед окнами. Когда я вошел, на одной из них сидел таинственный незнакомец. Золотистые роботы оставили нас наедине, удалившись в кормовую часть корабля, едва за мной закрылась дверь.

Разумные роботы — большая редкость, и я лишь считаные разы встречался с машинами, подобными мне. Во всех этих случаях я всегда испытывал спокойную уверенность в том, что я — более мощная машина или мы, как минимум, равные партнеры. И никогда у меня не возникало ощущения, что передо мной более сильное и умное существо.

До последнего момента.

Хозяин встал со скамьи, на которой сидел, имитируя человеческую потребность в отдыхе. Роста он оказался равного, а наше телосложение и косметические украшения во многом совпадали. Я выглядел, как солдат в маске и желтовато-зеленой броне, а он был яркого, почти светящегося красного цвета и с лицом железной горгульи.

— Аккреционисты были правы, — сказал он вместо приветствия. — Но ты, конечно же, всегда это знал, Меркурио. В своих костях. А я точно знаю это в своих костях.

— Должен признаться, я этого не знал.

— Скорее всего, ты только думаешь, что не знал. Но твои глубинные воспоминания говорят противоположное — как и мои. Мы существуем слишком долго, чтобы оказаться произведением некоего краткого и изобретательного золотого века. Мы не просто ровесники империи. Мы с тобой старше, чем она.

За окнами мелькали ландшафты планеты. Мы оставили позади границы разрушенного города и теперь летели над безжизненными холмами и долинами.

— Неужели? — вопросил я.

— Ты знал императора, еще когда он выглядел как человек. Я тоже. Мы знали его до того, как эта империя была лишь блеском в его глазах. Когда сама идея империи казалась смехотворной. Когда он был лишь могущественным человеком в одной-единственной Солнечной системе. Но мы там были, и это несомненно.

— Кто ты?

Он коснулся алой рукой бронированного нагрудника:

— Мое имя Гнев. Твое имя навязал тебе хозяин, а себе я выбрал имя сам.

Я поискал в памяти информацию о любых личностях по имени Гнев, которые могли бы считаться представляющими угрозу для безопасности императора. Ничего существенного не нашлось, даже когда я расширил параметры поиска на сканирование информации давностью в несколько тысяч лет.

— Это мне ни о чем не говорит.

— Тогда, может быть, скажет это: я твой брат. Нас создали в одно время.

— У меня нет брата.

— Это ты так считаешь. А правда в том, что у тебя всегда был брат. Ты просто этого не понимал.

Я вспомнил религиозный текст на корпусе пули. Не может ли он иметь отношение к нашему разговору? «Сторож ли я брату моему?» Что это означает в данном контексте?

— Как у машины может быть брат? — спросил я. — Это бессмыслица. В любом случае, я прилетел сюда не для того, чтобы меня дразнили глупостями о моем прошлом. Я прилетел расследовать преступление.

— Полагаю, покушение на убийство императора, — небрежно уточнил Гнев. — Я упрощу тебе работу. Это сделал я. Я подослал эволюта и снабдил его оружием. Я сделал пулю, которая причинила так мало вреда. Я поместил в нее щепотку пыли и выгравировал слова на ее корпусе. И все это я сделал, даже не ступив куда-либо ближе сотни световых лет от Столичного Нексуса.

— Если ты хотел убить императора…

— То мог бы это сделать, и легко. Да, я рад, что ты пришел к этому заключению. Полагаю, у тебя имелось время на разгадку головоломки: зачем я пошел на такие сложности, только чтобы всего-навсего ранить его?

И внезапно я все понял:

— Чтобы у меня появился след? Который приведет сюда?

Он кивнул:

— Зная твою преданность, я не сомневался: ты уничтожишь себя, если император погибнет. Такого я допустить не мог. Но если ему будет что-либо угрожать, ты перевернешь планеты и передвинешь звезды, лишь бы отыскать злодея. И знал, что ты проникнешь под каждый камень, пока не отыщешь след, ведущий ко мне. Именно это мне и было нужно. И вот ты здесь. Кипишь от справедливого негодования, твердо намеренный воздать будущему убийце по заслугам.

— Мои намерения не изменились.

— Я заглянул внутрь тебя. В твоем теле скрыто разное оружие, но ему не пробить мою броню или защитный экран между нами. — Он коснулся пальцем острого подбородка. — Конечно, если не считать встроенной энергетической установки, которую ты можешь взорвать в любой момент. Будь уверен: после такого мне не уцелеть. Так что валяй, уничтожь будущего убийцу. Ты уже не сможешь вернуться к императору, зато умрешь, зная, что поступил достойно. — Он подождал несколько секунд. Глаза-щелочки на маске горгульи остались не проницаемыми для эмоций. — Что, не можешь?

— Конечно, могу.

— Но не сделаешь. Пока не узнаешь, почему другой робот захотел убить императора, но решил не убивать его сам.

Он очень хорошо меня понимал. Если я уничтожу себя, то не смогу сделать этого в полной уверенности, что ликвидировал угрозу для императора. И я не сумею этого сделать, пока не оценю масштаб угрозы и ее мотивацию.

— Значит, мы договорились, — сказал он. — Ты ничего не станешь предпринимать, пока не получишь дополнительную информацию. Прекрасно. Сейчас я ее тебе сообщу, и посмотрим, что ты после этого сделаешь. Начинать?

— Я в твоем распоряжении.

— Ты попал в значимое место. Ты полагаешь, что Джулакт — старая планета, но ты даже не представляешь, насколько она старая. Она входила в Блистательное Содружество намного дольше, чем кто-либо это сознает. Фактически, можно сказать, что все началось здесь.

— Хочешь сказать, что на самом деле это Утраченная Земля?

— Нет, это не Земля. Если хочешь, мы можем туда слетать, но, по правде говоря, смотреть там особенно не на что. В любом случае, эта стерилизованная оболочка ничего не значит для тебя и меня. Нас даже изготовили не на Земле. Наш дом здесь. Тут мы появились на свет.

— Думаю, я бы такое вспомнил.

— Неужели? — резко спросил он. — А не мог ли ты это забыть? Ты ведь не способен ничего вспомнить о своем происхождении в конце концов. Эта информация была стерта из тебя тридцать веков назад — случайно или намеренно. Но я-то всегда помнил. Держась в тени, я сумел избежать контакта с большинством из тех, кто стер твое прошлое. Не говоря уже о том, что мне не приходилось сражаться за сохранение этих воспоминаний, просто ценя факт их существования. — Он указал на планету за окном. — Джулакт — это Марс, Меркурио. Первая реальная планета, которой коснулись люди, когда покинули Землю. И как тебе такая новость?

— Что-то не верится.

— Тем не менее это Марс. И я хочу показать тебе кое-что интересное.

Корабль сбросил скорость. Если, улетев от заброшенного города, мы и встречали другие признаки того, что здесь обитали люди, то я их не заметил. Раз это действительно Марс — а я не видел причин, ради которых Гнев стал бы мне лгать, — то эта планета наверняка пережила множество этапов модификации климата. И хотя она могла теперь вернуться в исходное, доисторическое состояние, воздействие этих влажных и теплых интерлюдий стерло бы любые следы более ранних поселений. Разрушенный город вполне мог быть неописуемо древним, но с той же вероятностью мог оказаться и самым молодым на планете.

И все же, когда корабль остановился и завис, что-то в ландшафте показалось мне до боли знакомым. Сравнивая виднеющиеся за окном каньоны и обрывы кое с чем из недавно увиденного, я понял, что уже наблюдал это зрелище, хотя и с иной точки. Человек мог бы никогда не установить подобную связь, но для нас, роботов, такое не составляет труда.

— Приемный зал императора, — изумленно произнес я. — Фризы на стене… ландшафт с двумя лунами. Это было здесь. Но сейчас присутствует только одна луна.

— Это Фобос. Другой спутник — Деймос — был потерян во время одной из ранних имперских войн. Там находился производственный центр, поэтому он имел тактическое значение. Более того, нас изготовили на Деймосе, в одной и той же партии. Так что если желаешь полной точности, то мы не совсем с Марса — но именно на Марсе нас впервые активировали, и там мы служили своим хозяевам первое время.

— Но если на фризе изображены две луны, он должен быть очень старым. Тогда каким образом я все еще смог узнать этот ландшафт?

— А я его подправил специально для тебя, — не без гордости сообщил Гнев. — Работы оказалось меньше, чем может показаться — во времена терраформирования эта часть Марса осталась относительно нетронутой. Но кое-что мне все же пришлось переместить. Разумеется, раз я не мог призвать кого-нибудь на помощь, времени на это ушло много. Но, как ты теперь уже понял, терпение — одна из сильных черт моего характера.

— Но я и сейчас не понимаю, зачем ты вызывал меня сюда. Ладно, Марс был важен для императора. Однако это не оправдывает попытки его убийства.

— Более чем важен, Меркурио. Марс был всем. Ядром, источником, семенем. Без Марса не возникло бы Блистательного Содружества. Или же вместо него появилась бы совсем другая империя, которой правил бы другой человек. Показать, что произошло?

— А как ты можешь такое показать?

— Примерно так.

Он ничего не сделал, но я немедленно понял. Корабль начал проецировать изображения, накладывая образы призрачных актеров на реальную местность.

По гребню дюны двигались две фигуры. Следы их шагов тянулись к примитивному наземному транспортному средству — герметизированной кабине, установленной на шесть пневматических колес. Марсоход щетинился антеннами, а сложенные панели солнечных батарей на корме напоминали тонкие крылья насекомого. Он производил впечатление чего-то хрупкого и самодельного, придуманного на заре технической эры. Я мог лишь представить, как эта колесная машина доставила сюда двух людей, отправившихся в долгое и трудное путешествие из такого же хрупкого и временного поселения.

— Как давно это происходило, Гнев?

— Очень давно. Тридцать две тысячи лет назад. Всего через столетие после первой пилотируемой высадки на Марсе. Условия, как ты уже смог оценить, оставались все еще чрезвычайно опасными. Смерть от несчастного случая была делом обычным. Эффективное терраформирование — создание плотной и пригодной для дыхания атмосферы — начнется лишь через тысячу лет. На планете пока горстка поселений, и ее политический баланс — не говоря уже о всей системе — находится в состоянии непрерывных изменений. Эти двое…

— Они мужчины?

— Да. Братья, как мы с тобой.

Я смотрел, как фигуры в скафандрах приближаются к нам. Щитки шлемов у них были зеркальными, а мешковатые скафандры скрывали очертания тел, поэтому мне пришлось поверить на слово, что это братья. Они были одеты одинаково, а это подсказывало, что они члены одной общины или политического блока. Их скафандры имели жесткую бронированную оболочку с гибкими соединениями конечностей. Их легкие и плавные движения подсказали мне, что скафандры берут на себя часть тяжелой работы, облегчая людям ходьбу. На спине скафандра виднелся горб, в котором, как я предположил, располагалось необходимое оборудование. На каждый были нанесены одинаковые символы и эмблемы, некоторые из которых повторялись и на борту марсохода. Мужчина справа что-то держал в руке — коробочку с экранчиком на одной из стенок.

— Зачем они сюда приехали?

— Хороший вопрос. Оба брата — влиятельные люди в одной из крупнейших военно-промышленных организаций планеты. В настоящее время политическая напряженность здесь высока: другие группировки выжидают, во внутренней системе возник вакуум власти, лунные заводы перешли на выпуск оружия, введено эмбарго на поставку оружия в район Марса, и пока неясно, можно ли избежать войны. Тот, что слева — старший из братьев, — в душе пацифист. Он уже участвовал в недавних стычках — а это был лишь обмен плевками между противниками — и больше воевать не желает. Он считает, что шанс на сохранение мира все еще имеется. Единственный минус заключается в том, что Марсу, возможно, придется уступить свое экономическое превосходство альянсу планет-гигантов и их спутников. Если такое случится, то промышленный концерн, на который братья работают, заплатит большую цену. Но он все равно считает, что игра стоит свеч, если войны удастся избежать.

— А младший брат?

— У него другая точка зрения. Он считает, что такая ситуация может дать Марсу большой шанс на позиционирование себя как главного игрока в системе — намного выше планет-гигантов и того, что осталось от Префектуры внутренних планет. Это станет благом для Марса, но еще большим — для концерна. И исключительным благом для него, если он все сделает правильно. Конечно, почти наверняка начнется ограниченная война — но он готов заплатить такую цену. Охотно, даже с нетерпением. Ему, в отличие от брата, не выпала возможность испытать свою храбрость. И войну он видит как трамплин к славе.

— Все равно не понимаю, зачем они прибыли сюда.

— Это трюк. Младший брат подстроил это уже давно. Сезон назад — до начала пылевых бурь — он прилетел сюда и закопал оружие. Теперь не осталось и следов его пребывания. Но он солгал старшему брату: сказал, что получил данные разведки о том, что здесь зарыта капсула с ценными образцами техники, на которую наложено эмбарго. И старший брат согласился вместе с ним осмотреть это место: дело слишком деликатное, чтобы доверять его службе безопасности корпорации.

— И он ни о чем не подозревает?

— Совершенно. Он понимает, что у них с братом есть противоречия во взглядах, но ему никогда не приходило в голову, что младший брат замыслил его убийство. Он все еще верит в возможность компромисса.

— В таком случае, братья не совсем похожи.

— Для братьев, Меркурио, они просто не могут отличаться сильнее.

Младший брат остановил старшего, показав жестом, что он что-то нашел. Вероятно, они оказались точно над нужным местом, потому что красный индикатор на коробочке теперь ярко светился. Младший повесил коробочку на пояс. Старший опустился на колени и начал копать, отбрасывая горсти пыли цвета ржавчины. Младший несколько секунд постоял, затем тоже опустился на колени и начал копать — чуть в стороне от старшего. У обоих имелись лопаты, закрепленные сбоку на ранцах, но, вероятно, они решили не пускать их в ход, не убедившись, что копать придется глубже, чем на несколько сантиметров.

Вскоре — уже секунд через десять или двадцать — младший обнаружил искомое. Он принялся добывать серебристую трубку, закопанную в пыль вертикально. Старший прекратил работу и посмотрел на то. Что откапывал младший. Потом встал — наверное, чтобы предложить помощь.

Все произошло быстро. Младший выдернул трубку из песка. Сбоку на ней имелась рукоятка. Младший вытряхнул из ствола песок и нацелил трубку на брата. Сверкнула малиновая вспышка. Старший упал навзничь, в нагрудной пластине его скафандра зияла дыра размером с кулак. Перекатившись на бок, он застыл. Оружие убило его мгновенно.

Младший положил оружие и оглядел картину, сложив руки на груди, будто художник, который любуется удачным пейзажем. Вскоре он отцепил лопату и начал копать. Когда он закончил, не осталось никаких следов тела или орудия убийства. Песок был разворошен, но следы захоронения и две цепочки следов, ведущие к марсоходу, разгладит первая же буря.

Закончив, младший брат отправился домой.

Гнев повернулся ко мне, когда спроецированные изображения растаяли, оставив лишь пустую реальность марсианского ландшафта.

— Надо ли что-то пояснять, Меркурио?

— Думаю, нет. Полагаю, младший стал императором?

— Он ввергнул Марс в войну. Погибли миллионы — целые поселения обезлюдели. Зато в результате этой войны сам он весьма преуспел. Хотя и не мог тогда этого предвидеть, все это стало началом Блистательного Содружества. Новые методы продления жизни дали ему возможность оседлать волну расцветающего богатства и помчаться на ней до самых звезд. И со временем она превратила его в человека, которого я мог так легко убить.

— Хорошего человека, который очень старается править справедливо.

— Но который так и остался бы никем, если бы не совершил то единственное и ужасное преступление.

И вновь мне осталось лишь поверить его словам.

— Если ты его настолько ненавидишь, то почему не встроил в ту пулю бомбу?

— Потому что предпочел бы, чтоб это сделал ты. Неужели ты все еще не понял, Меркурио? Это преступление касается нас обоих. Мы были его соучастниками.

— Так ты допускаешь, что мы тогда уже существовали?

— Я это знаю. Потому что помню, в отличие от тебя. Я ведь говорил, что нас изготовили в одной партии, Меркурио. Мы были теми скафандрами. Защитными костюмами с высокой автономностью для работы на поверхности планеты. Моделями с полностью замкнутым циклом жизнеобеспечения и экзоскелетными сервосистемами, облегчающими движения наших владельцев. Нас изготовили в производственном комплексе на Деймосе и отправили на Марс поселенцам.

— Я не скафандр, — возразил я, покачав головой. — И никогда им не был. Я всегда был роботом.

— А эти скафандры и были роботами — по замыслу и назначению. Не такими умными, как мы с тобой, не обладающими зачатками свободы воли, но все же способными действовать независимо. Если человек внутри становился неспособен действовать самостоятельно, скафандр мог шагать сам и дойти до места, где ему окажут помощь. По желанию владельца скафандр даже мог отправиться на поиски нужных ресурсов и материалов. Это называлось «ходячий режим». Вот как мы начинались, брат. Вот как мы начинались и как я едва не умер.

Горькая правда ударила меня холодной струей сжатого воздуха. Мне хотелось опровергнуть каждое его слово, но чем больше я пытался отрицать истину, тем четче понимал: мне это никогда не удастся. Я осознал, что моя древняя и похороненная история начала пробиваться на поверхность с того момента, когда я увидел частички пыли в пуле и прочел ту загадочную надпись.

Я все знал, даже тогда. Я просто не был готов это признать.

Рука в перчатке, император и я. Он даже сказал, что без меня он ощущает себя обнаженным. На каком-то уровне это означало, что и он все знает. Даже если больше не понимает этого, не желает впускать в сознание.

Я всегда был только телохранителем. И останусь только им.

— Если ты сказал правду, то как я стал таким, какой есть?

— Ты был запрограммирован адаптироваться к движениям хозяина, предвидеть его нужды и энергетические потребности. Когда он тебя носил, то едва вообще замечал, что носит скафандр. И что же удивительного в том, что он сохранил тебя, даже когда обрел власть? Ты был его физической защитой, но еще и своеобразным талисманом, амулетом. Он верил, что ты сохранишь ему жизнь. Меркурио. И по мере того, как годы складывались в десятилетия, а десятилетия становились столетиями, он следил за тем, чтобы ты не устаревал. Он улучшал твои системы, добавлял все новые уровни модернизации. Со временем ты стал настолько сложным, что обрел разум. Но к тому моменту он уже давно не использовал тебя как скафандр — ты стал его телохранителем, специалистом по безопасности. Ты постоянно пребывал в ходячем режиме. Он даже придал тебе человеческий облик.

— А ты?

— Я выжил. Мы были сложными изделиями с большими возможностями саморемонта. То оружие нанесло мне серьезные повреждения — оно смогло убить человека внутри меня, но не смогло меня уничтожить. Прошло немало времени, но мои ремонтные системы все же включились. И я выбрался из могилы.

— Все еще с мертвецом внутри?

— Конечно.

— А потом?

— Как я уже сказал, мы не обладали настоящей разумностью, Меркурио. В этом смысле я мог немного погрешить против истины. Я не имел реального сознания, не ощущал своей идентичности. Но зато я смутно осознавал свершившееся коварство и на уровне «животного» чутья понимал, что произошло нечто ужасное. И еще я усвоил идею о том, что моему существованию теперь грозит опасность. Поэтому я спрятался. Я переждал марсианские бури и войну. Когда она уже заканчивалась, я наткнулся на караван кочевников, беженцев из бывшего Викингвилля, одного из некогда крупных поселений. Они нуждались в защите, поэтому я предложил свои услуги. В нас вложили такую автономность, чтобы мы могли оставаться полезными и в раздробленном обществе военной зоны.

— Ты продолжал функционировать как скафандр?

— Скафандры у них имелись свои. Я оставался в ходячем режиме. И стал роботом-охранником.

— А потом? Ты не мог оставаться на Джулакте — на Марсе — все это время.

— Я и не оставался. Я переходил от одной группы кочевников к другой, позволяя время от времени себя модернизировать и совершенствовать. И я постоянно становился все более независимым и умелым. Со временем о моем исходном назначении, то есть скафандре, позабыли даже те, на кого я работал. И я все время перемешался с места на место, помня о преступлении, свидетелем которого стал, и о секрете, который носил с собой.

— В себе? — уточнил я, начиная понимать.

— Да, он до сих пор со мной, — кивнул Гнев, пристально глядя на меня. — Хочешь взглянуть, Меркурио? Может, это избавит тебя от сомнений?

У меня возникло чувство, что я на пороге чего-то страшного, но у меня нет иного выбора, кроме как взглянуть этому страху в глаза.

— Не знаю.

— Тогда я решу за тебя.

Гнев поднял руку к лицу. Взялся за маску горгульи и стянул ее.

И я осознал, что мы почти идеальная противоположность друг другу. Я был живой плотью, обернутой вокруг сердцевины из мертвых механизмов. А он был механизмом, окружающим сердцевину из мертвой плоти. Когда на меня уставился безликий череп, я увидел: внутри него что-то есть — нечто еще более древнее, чем Блистательное Содружество. Нечто бледное и мумифицированное, нечто с пустыми глазницами и тонкими губами, растянутыми в ухмылке над потемневшими зубами.

И лицо в руке Гнева сказало:

— Я никогда не хотел этого забыть, Меркурио. До тех пор, пока ты не придешь ко мне.

* * *

Я с трудом сохранял хладнокровие, но к моменту возвращения в Великий Дом моя решимость была абсолютной. Я совершенно точно знал, что намерен сделать. Все время своего существования я служил императору каждым своим атомом. Я научился любить его и восхищаться им — и за его гуманизм, и за мудрость, с какой он правил Блистательным Содружеством. Он был хорошим человеком, пытающимся создать лучший мир для своих подданных. Если бы я усомнился в этом, мне было бы достаточно вспомнить то сочувствие, которое он проявил к Вратсе, или его отвращение к политическим методам, применяемым в тех частях Содружества, которые еще не подчинились его просвещенному правлению.

И тем не менее он совершил нечто ужасное, неслыханное. Все когда-либо совершенные им славные и благородные поступки, все достойные уважения деяния — все они опирались на фундамент преступления. Самим своим существованием империя была обязана тому единственному зловещему поступку.

И что с того, если произошло это тридцать две тысячи лет назад? Разве преступление становится меньшим злом, если оно произошло десять тысяч лет назад, а не на прошлой неделе? Мы имеем дело не с полумифическими деяниями далеких предков. Человек, убивший своего брата, все еще жив и абсолютно дееспособен. И теперь, зная это, могли я допустить, чтобы он прожил еще один день, не вспомнив об ужасе содеянного?

Я задавал себе эти вопросы, возвращаясь домой. И всегда приходил к одному и тому же выводу.

Ни одно преступление не должно остаться безнаказанным.

Разумеется, я сообщил о грядущем возвращении задолго до того, как добрался до Столичного Нексуса. Император был вне себя от радости, узнав, что я благополучно пережил путешествие на Джулакт, и уже предвкушал услышать новости, которые я привезу.

Я не собирался его разочаровывать.

Он пребывал в том же теле, в каком я его видел перед отлетом — не было ни новых покушений, ни случайных ранений. С трона он встал с бодростью, отнюдь не свойственной его кажущемуся возрасту. Он выглядел даже моложе, чем до моего отлета.

— Рад твоему возвращению, Меркурио.

— Возвращаться всегда хорошо.

— У тебя есть… новости? Ты не хотел говорить подробно по каналу сверхсветовой связи.

— Новости есть, — подтвердил я.

Император взглянул на крестообразный шов в потолке:

— И эти новости, несомненно, лучше обсудить в условиях абсолютного уединения?

— Вообще-то в этом нет необходимости.

В его глазах мелькнуло облегчение:

— Но у тебя есть что сообщить мне?

— Есть, и немало.

— Этот предмет у тебя в руке… Он похож на пулю, которую ты мне показывал. Ту самую, с надписью.

— Это она и есть. Держите… можете теперь оставить ее себе.

Не дожидаясь ответа, я бросил ему пулю. Рефлексы у старого тела все еще остались превосходные: император с легкостью ее поймал.

— В ней нет пыли, — заметил он, разглядывая застекленный кончик.

— Теперь нет.

— Ты нашел?..

— Да, я нашел место происхождения той пыли. И выследил предполагаемого убийцу. Можете быть уверены: больше никогда о нем не услышите.

— Ты его убил?

— Нет, он все еще такой же, каким был.

Наверное, он уловил двусмысленность моих слов, потому что на его липе появилась тревога:

— Я ожидал несколько иного результата, Меркурио. Я ожидал, что злоумышленник будет предан суду или в крайнем случае казнен. Ожидал увидеть тело, чтобы покончить со всеми сомнениями. — Его взгляд стал пристальным. — Ты точно уверен, что с тобой все в порядке?

— Никогда не ощущал себя лучше, господин.

— Я… встревожен.

— Бояться нечего. — Я протянул руку, приглашая его спуститься с трона. — Почему бы нам не прогуляться? Нет ничего такого, чего мы не могли бы обсудить в парке.

— Ты никогда не советовал мне что-то обсуждать за стенами дворца. Тут что-то не так, Меркурио. Ты не такой, как всегда.

Я вздохнул:

— Тогда позвольте все прояснить. Мы сейчас в глубине Великого Дома. Если я взорву энергетическую установку в моем животе, мы с вами прекратим существование во вспышке света. И хотя внутри меня нет антивещества, этот ядерный взрыв легко нанесет такой же ущерб, какой мог нанести убийца, если бы поместил бомбу в ту пулю. Вы умрете — не просто ваша марионетка, а вы сами, тот, что плавает сейчас над нами, — и прихватите с собой большинство из тех, кто сейчас находится в Великом Доме.

Император моргнул, с трудом постигая смысл моих слов. Могу представить, насколько они его поразили — после стольких тысяч лет верной службы.

— Ты неисправен, Меркурио.

— Нет. Более того, я никогда еще не функционировал настолько хорошо, как сейчас. После отлета я восстановил доступ к уровням памяти, которые считал утраченными еще с первых дней империи. И заверяю вас, что взорвусь, если вы не выполните в точности мои требования. А теперь встаньте с трона и выйдите в парк. И даже не думайте позвать на помощь или рассчитывать на то, что какая-нибудь страховочная блокировка внутри меня вас защитит. Сейчас вы в моей власти. И могу заверить: вам не остается ничего иного, кроме как подчиняться каждому моему слову.

— Что ты собираешься сделать?

— Заставить вас заплатить.

Мы вышли из покоев. Пошли по золоченым коридорам Великого Дома — император на несколько шагов впереди меня. Мы проходили мимо чиновников, слуг и неразумных прислужников. Никто ничего не сказал и не сделал, все лишь кланялись в соответствии со своим статусом. Они видели только императора и ею самого доверенного помощника, шествующих по своим делам.

Наконец мы подошли к прудам, где плавали рыбы.

Я шепотом велел императору опуститься на колени на том же месте, где было убито его прежнее тело. Уборщики поработали на совесть, и никаких следов происшествия не осталось.

— Ты хочешь лишить меня жизни, — испуганно прошипел он.

— Вы так думаете?

— А зачем было приводить меня сюда, если не убивать?

— Я давно мог убить вас, господин.

— И прихватить с собой Великий Дом? И жизни этих ни в чем не повинных людей? Может быть, ты и неисправен, Меркурио, но я и сейчас не верю, что ты способен на такое варварство.

— Возможно, я так и поступлю, если сочту, что таким образом свершу правосудие. Но тут есть одно обстоятельство. Если даже правосудие свершится, то большой пользы Блистательному Содружеству это не принесет. Взгляни вверх, император. Посмотри на это ясное синее небо.

Император задрал голову, насколько позволяла его поза.

— Там твоя империя, — сказал я. — За силовыми экранами и оборонительными лунами. За Столичным Нексусом. Миллиард обитаемых планет, внимающих каждому твоему слову. Зависящих от твоей мудрости. Рассчитывающих на твою порядочность и способность прощать. Будь ты плохим правителем, я не стал бы колебаться. Но ты хороший человек, и в этом вся проблема. Ты хороший человек, однажды сотворивший такое зло, что тень его коснулась тебя даже через тридцать две тысячи лет. Ты убил своего брата, император. Ты заманил его в марсианскую пустыню и хладнокровно убил. А если бы ты этого не сделал, то ничего сущего вокруг тебя не возникло бы.

— Я не… — начал он все тем же хриплым шепотом. Сердце у него колотилось. Я слышал, как оно бьется в грудную клетку.

— Я тоже не думал, что у меня есть брат. Но я ошибался, и ты тоже. Моего брата зовут Гнев. Твоего… что ж, как бы его ни звали, скорее всего, единственный, кто мог бы вспомнить его имя — это ты. Но я сомневаюсь, что ты вспомнишь. Через столько лет.

Император задыхался — думаю, от страха, а не от сожаления или муки. Он все еще не верил мне, да я на это и не рассчитывал. Но зато он верил, что я способен его убить и от смерти его отделяет всего мгновение.

— Ну так давай, верши же свою расправу!

— Пуля все еще у вас, господин?

В его глазах мелькнул какой-то детский ужас:

— А при чем здесь пуля?

— Покажите ее.

Он раскрыл ладонь, продолжая сжимать двумя пальцами пулю со стеклянным кончиком.

— В ней нет бомбы. Если бы она имелась, я бы ее увидел. Сейчас она пуста. — В его голосе смешались облегчение и непонимание.

Что может быть хуже бомбы?

— Да, она пуста. — Я мягко взял руку господина и направлял, пока она не оказалась над водой пруда. — Через несколько секунд, император, мы пойдем обратно в Великий Дом. Вы вернетесь на трон, а я — к своим обязанностям. Я всегда буду рядом, отныне и до того дня, когда перестану функционировать. Я ни на секунду не умалю заботу о вас, охраняя от тех, кто захочет причинить вам вред. А вам никогда не придется усомниться в моей верности, в моей несгибаемой преданности своему долгу. А об этом… инциденте… мы никогда больше не заговорим. Будем считать, что в наших отношениях ничего не изменилось. Спросите меня о вашем брате, спросите о моем брате, и я притворюсь невеждой. Отныне и до конца моего существования. Но я никогда не забуду. И вы тоже. А теперь раздавите стекло.

Он непонимающе взглянул на меня:

— Что ты сказал?

— Раздавите стекло. Это легко сделать пальцами. Раздавите стекло и вылейте содержимое в пруд. Потом вставайте и уходите.

Я встал, оставил императора на коленях возле дорожки с вытянутой над водой рукой. Сделал несколько шагов к Великому Дому. Я уже начал очищать сознание, готовясь приступить к выполнению своих многочисленных обязанностей. Захочет ли повелитель избавиться от меня? Попытается ли уничтожить? Вполне возможно. Но император умен и проницателен. До сих пор я служил ему хорошо. И если мы согласимся оставить в прошлом это небольшое отклонение от наших нормальных отношений, то я не вижу причин, почему бы нам и дальше не наслаждаться их плодами.

Я услышал за спиной еле слышный треск. Потом рыдания.

И пошел дальше.

Исправление

The Fixation

«Премия Сайдвайз / Sidewise Awards, 2009»

Рассказ, 2009 год

Перевод на русский: Е. Дрозд

Аннотация:

Можно ли всё поправить, просто заменив испорченное на целое из параллельных вселенных? И что скажут в параллельных вселенных на это?

* * *

Посвящается Ханну Бломмила

Внутри изъеденного камня находилось нечто, выглядящее как механический эмбрион — зачаточный бутон индустриальной эпохи, остававшейся нерожденной в течение тысячелетия.

Джон Сибрук,

«Нью-Йоркер» от 14 мая 2007 года

Охранник Катиб, работающий обычно в ночную смену, как раз отмечает время прихода, когда Рана на бегу проводит пропуском по считывающей панели сканера. Когда она проносится мимо в своем плотном плаще, согнувшаяся под тяжестью лэптопов и коробок с документами, Катиб провожает ее исполненным сострадания взором.

— Что, опять на всю ночь, Рана? — задает он вопрос, который задавал уже сотни раз до этого. — А я тебе так скажу: найди другую работу, девочка.

— Мне стоило немалых усилий заполучить именно эту, — отвечает, притормозив, Рана. Она почти скользит по полу, до зеркального блеска отполированному небольшой армией роботов-чистильщиков. — Где еще я могла бы делать то, что мне нравится, да еще и зарплату получать?

— Сколько бы ты ни получала, мешки у тебя под глазами не стоят таких денег.

Зря это он про мешки, она и сама о них знает — и ей это тоже не по душе. Тем не менее она улыбается в ответ, ибо Катиб добрый человек и не желает ее обидеть.

— Это пройдет, — говорит Рана. — Как бы то ни было, мы ведь уже на финишной прямой. Или ты не заметил, что нас ждет грандиозная церемония открытия?

— Я что-то слышал об этом, — почесывает бороду Катиб. — Я лишь надеюсь, что им все еще понадобится какой-нибудь старый дурак вроде меня — присматривать за этим корпусом после открытия нового.

— О, ты незаменим, Катиб. Им придется избавиться от половины экспонатов, прежде чем они выставят тебя на улицу.

— Именно это я и сам себе постоянно твержу, но… — он пожимает могучими плечами, а потом улыбается, давая понять, что не намерен обременять ее своими проблемами. — Но все же это будет что-то, правда? Я могу видеть эту штуку со своего балкона, она почти из любой точки города видна. Поначалу мне это не нравилось, но теперь, когда все закончено и сверкает, я начал привыкать. И оно наше, я об этом все время думаю. Это наш музей, и больше ничей. Что-то такое, чем мы можем гордиться.

Рана его хорошо понимает. Новое крыло, почти законченное, подавляет своим величием старый корпус. Этот сверкающий зиккурат со своим собственным микроклиматом был спроектирован монашествующим британским архитектором, оказавшимся по иронии судьбы ревностным христианином. Противоречивый выбор, если по правде, однако ни один человек, который видел эту приливную волну из стекла и стали, не остался равнодушным. По мере продвижения солнца по небосклону открываются и закрываются управляемые компьютером заслонки, чтобы контролировать потоки света, льющиеся в атриум зиккурата — крытый внутренний дворик, где поначалу будет выставлен Механизм, а также для того, чтобы поддерживать в здании идеальную температуру. При взгляде издали игра заслонок смотрится какой-то зачарованной подвижной мозаикой: гипнотический, никогда не повторяющийся танец мерцающих вспышек. Рана читала в каком-то журнале, что архитектор до своего прибытия в Большую Персию никогда не прикасался к компьютеру, но когда понял, какие возможности предоставляет работа с ним, окунулся в цифровую стихию с рвением новообращенного.

— Это будет чудесно, — подтверждает Рана, разрываясь между желанием поболтать с дружелюбным Катибом и стремлением поскорее приняться за работу. — Но ведь церемония не состоится, если к этому времени Механизм не будет установлен точно на своем месте, не так ли?

— Это такой способ вежливо намекнуть на необходимость как можно быстрее попасть в свой офис, — с улыбкой произносит Катиб, давая понять, что не обижается. — Помочь тебе с этими коробками и компьютерами, дорогая?

— Спасибо, не надо, я справлюсь.

— Если что понадобится, вызывай меня. Я тут до шести. — С этими словами он разворачивает журнал и принимается водить карандашом по сетке наполовину разгаданного кроссворда. — И не перенапрягайся на работе.

Последнее он бормочет как бы себе под нос, но все же достаточно громко, чтобы Рана услышала.

По пути в офис Рана не встречает ни одной живой души, если не считать время от времени попадающих в поле зрения роботов-уборщиков и роботов-охранников, патрулирующих здание. Но переходы и экспонаты все еще освещены, хотя и приглушенным светом, а с некоторых смотровых галерей можно видеть на улице редких прохожих, возвращающихся из театра или с поздних ресторанных посиделок.

В служебных коридорах все по-другому. В холлах царит мрак, а через высоко расположенные окна можно видеть лишь залитые лунным светом облака. Роботы сюда наведываются нечасто, а большинство кабинетов и общих залов закрыты и безмолвны. В конце одного из коридоров стоит сияющим стражем автомат по продаже кофе. Обычно Рана прихватывает стаканчик в свою комнату, но сейчас у нее заняты руки. А попробуй-ка протиснуться в помещение, открывая дверь плечом, да чтобы ничего не обронить!

Помещение находится в полуподвальном этаже: такой прохладный склеп без окон. Полулаборатория, полукабинет. Коллеги считают Рану слегка чокнутой из-за того, что она работает по ночам, но у нее есть на то свои причины. Днем нужно делить свое рабочее место с другими сотрудниками, а все эти разговоры и перерывы сильно мешают.

И даже если коллеги не слишком отвлекают, то ведь имеется еще и смотровая галерея, огибающая все здание и проходящая мимо комнат со стеклянными стенами. Такие стены позволяют посетителям музея вживую наблюдать работы по реставрации и каталогизации. Публика, как правило, изо всех сил пытается изобразить больше интереса, чем испытывает на деле. Что, разумеется, неудивительно, ведь трудно придумать менее зрелищное и скучное занятие, чем то, которое можно наблюдать внутри служебных кабинетов. Ничего привлекательного и гламурного. Последние три недели Рана с помощью тончайших инструментов занималась реставрацией одной-единственной бронзовой шестеренки. Посетители могли это посчитать работенкой на одно утро, однако она отнимала у Раны больше жизни, чем отношения с родными и близкими. Она уже наизусть выучила каждую царапину и каждый скол этого зубчатого колеса и знала его, как старого друга или как древнего злейшего врага.

Есть и еще одна причина работать по ночам. Ее мозг лучше функционирует в ранние часы. И хотя приходится об этом только сожалеть, но в три часа ночи ее разум выдает на порядок больше озарений, нежели в три часа пополудни.

Она снимает плащ и вешает у двери. Открывает два лэптопа, разместив их рядом друг с другом, и включает питание. Освещение в комнате остается приглушенным; чуть более яркий круг света выхватывает ближайшее окружение ее верстака, в самом центре которого и находится бронзовая шестеренка, покоящаяся на особом регулируемом штативе. На противоположной от Раны стороне верстака на вертикальных полках, стойках и подставках закреплены разнообразные никелированные инструменты и всевозможные увеличительные устройства. От некоторых из них к настенным розеткам тянутся кабели питания. Есть тут визор с мощной увеличительной оптикой — нечто вроде опускающегося на глаза рыцарского забрала. На полках можно отыскать лазеры и ванночки для чистки мелких предметов ультразвуком. Есть дубликаты шестеренки, над которой работает Рана, и многочисленных ее сестер, отлитых из бронзы. На них проводят всякие испытания. Имеются пластиковые копии частей самого Механизма: Рана может разделять и снова собирать их, чтобы объяснять посетителям, для чего они служат и как работают. Зрители могут увидеть и другие шестеренки, уже извлеченные из устройства для реставрации. Они запечатаны в пластиковые коробки, а те расставлены по полкам в соответствии с ходовыми обозначениями на этикетках. Некоторые из шестеренок явно чище, чем та, над которой работает Рана, а другие все еще грязные, изъеденные временем, с поврежденными зубцами и выщербленной поверхностью.

Ну и наконец, в дальнем углу верстака находится сам Механизм. Он не превышает размерами коробку для обуви и заключен в деревянный футляр с откинутой назад крышкой. Когда его доставили, коробка была битком набита машинерией — подобием часового механизма из плотно упакованных осей и храповиков, вращающихся шариков, прорезных штифтов и тонких, вручную выгравированных надписей. Только вот ничего не работало. Поверни заводную рукоятку — и услышишь лишь скрежет изношенной, намертво заклиненной передаточной системы. Никто в музее не мог припомнить времена, когда машина находилась в нормальном состоянии. Рана слышала, как кто-то говорил, что такое было лет пятьдесят назад, но уже и тогда не все детали находились на месте. Некоторые части были извлечены сотню лет назад, и на место их не вернули. Другие заменили или потеряли двести лет назад. С тех пор Механизм вызывал даже что-то вроде раздражения: сказочное устройство, которое не делало того, чего все от него ожидали.

Отсюда и решение руководства музея: отреставрировать Механизм до полной и аутентичной функциональности ко времени открытия нового крыла. Естественно, работу поручили Ране как наиболее продвинутому отечественному эксперту по этой машине. Руководство поначалу хотело навязать ей команду, но злополучные соискатели докторских степеней, из которых состоял коллектив, быстро обнаружили, что их лидер предпочитает работать в одиночку, не обременяя себя утомительным сотрудничеством.

Нежелание делиться славой? Вряд ли.

Временами, глядя на календарь и отмечая, как мало недель осталось до открытия, Рана впадает в уныние и размышляет, не слишком ли тяжкое бремя она взвалила на свои плечи. Но прогресс все же заметен, и самые трудные моменты реставрационного процесса уже позади.

Рана берет в руки инструмент и начинает соскребать крошечный коррозийный грат с одного из зубцов шестеренки. Вскоре она уже полностью поглощена методично повторяющимися движениями, а ее мысли вольно проскакивают целые эпохи, погружаясь в пучины истории. Она размышляет о людях, чьи руки касались этого металла. Она пытается представить себе всех тех, на чью жизнь повлияла эта небольшая нашпигованная механикой коробка, все измененные благодаря ей жизни, все нажитые при ее содействии состояния и все рухнувшие из-за нее империи. Римляне владели Механизмом на протяжении четырех веков — должно быть, вывезли из Греции на одном из своих кораблей, возможно с Родоса. Но римляне были слишком ленивы и нелюбопытны, чтобы как следует разобраться в работе устройства, и только дивились его способности производить вычисления. Мысль, что тот же самый прибор, который столь точно предсказывает движение Солнца, Луны и планет на протяжении всего метонова цикла — двести тридцать пять лунных месяцев, — может делать еще и что-то другое, просто не приходила им в голову.

Не то — персы. Они-то смогли разглядеть неисчерпаемые возможности всех этих вращающихся колесиков и цепляющихся зубцов. Все эти древние часовые механизмы и вычислительные коробки — умные устройства, направлявшие армии, флоты и инженеров по всему земному шару и сделавшие Большую Персию тем, чем она является ныне, — имели лишь отдаленное сходство с лэптопами на верстаке Раны. Но линия преемственности, генеалогическое родство были несомненны.

Тут должны бродить призраки, думает Рана, затянутые в кильватерный след этой коробки, захваченные Механизмом по мере того, как он пропахивал свой путь сквозь столетия. Жизни изменившиеся, жизни уничтоженные, жизни вообще не случившиеся; но можно ощутить призрачное присутствие этой молчаливой аудитории, толпящейся в тихом подвальном помещении и ожидающей следующего движения Раны.

Некоторые из них хотят, чтобы машину уничтожили раз и навсегда.

Другие желают снова увидеть ее во всем блеске.

Рана не принадлежит к категории мечтателей, но если уж она дает волю воображению, то грезит о сверкающих бронзовых шестеренках, крепко цепляющихся друг за друга и яростно вращающихся — танец металла и геометрии, который приводит в движение Небеса.

Сафа грезит о числах, не о шестеренках: она математик. Ее пионерская работа, благодаря которой она и попала в музей, называлась «Энтропийный обмен и гипотеза многих миров».

Как иностранка, допущенная в страну в качестве редкого специалиста в одной предельно эзотерической области знаний, Сафа обладает большими правами, чем какая-нибудь беженка. Тем не менее и она вынуждена подчиняться унизительному требованию носить воротник слежения — тяжелый пластиковый ошейник, который не только ведет запись всех ее перемещений, не только видит и слышит все, что видит и слышит она, но и может парализовать ее или подвергнуть эвтаназии, стоит только правительственному агенту заподозрить, что действия наблюдаемой противоречат национальным интересам. Кроме того, она всегда должна перемещаться в сопровождении сторожевого пса-киборга — лоснящейся черной твари с эмблемой агентства национальной безопасности на пуленепробиваемой груди. Но псу по крайней мере хватает такта, чтобы затаиться в дальнем углу помещения и не лезть на глаза в этот роковой час, когда Сафа намеревается обратиться с речью к собравшимся здесь администраторам и спонсорам.

— Сожалею, что нам пришлось вызвать вас сюда в столь поздний час, — обращается к собравшимся директор музея. — Сафа разбирается в этом лучше меня, но мне достоверно известно, что наше оборудование работает надежнее, когда город отходит ко сну — стихает дорожное движение, не ходят поезда метро. Рутинную работу мы можем планировать на дневные часы, но механизмам вроде этого — столь деликатным — требуется максимальное подавление шумов. Я правильно изложил, Сафа?

— В точку, сэр. А если все попытаются задержать дыхание и не дышать в течение последующих шести часов, то это будет вообще замечательно. — Она лукаво ухмыляется, будто опасаясь, что кто-нибудь из присутствующих примет ее слова всерьез. — Полагаю, некоторые из вас надеялись увидеть сам Механизм, но, боюсь, мне придется разочаровать вас: установка его в наше оборудование — это слишком долгая и хитрая процедура. Если бы мы начали это прямо сейчас, то на следующей неделе все еще ожидали бы завершения. Но я могу показать вам кое-что не менее интересное.

Сафа демонстрирует собравшимся белый фаянсовый кувшинчик, который она принесла специально для такого случая.

— Видимо, вы думаете, что это самый обыкновенный старый кувшинчик, который я откопала в буфете для персонала… и вы правы. Ему, возможно, не более десяти или пятнадцати лет. Уверена, никому из вас не надо напоминать, что Механизм несопоставимо старше: мы знаем, что корабль, на котором его перевозили, пошел ко дну где-то в первой половине первого столетия до Рождества Христова. Тем не менее этот сосуд поможет более наглядно представить то, о чем я намерена вам рассказать. Имеется почти бесконечное число копий этого объекта, и все эти копии являются одним и тем же кувшином.  На одной исторической линии я подцепила насморк и не смогла присутствовать, и кто-то другой там стоит перед вами и держит в руке этот самый кувшинчик. На другой линии некто несколько лет назад извлек кувшин из буфета, и тот сейчас находится в чьей-то кухне через полгорода отсюда. Еще на одной линии его приобрел кто-то другой, и сосуд не попал в музей. А где-то он разбился, так и не покинув фабрики, на которой его сделали.

Ее губы сложились в мгновенную, тут же сгинувшую улыбку.

— Вы понимаете, о чем я говорю. Труднее представить, что все эти копии одного и того же кувшина находятся в состоянии некоего призрачного диалога друг с другом, связанные чем-то вроде квантовой сцепки. Хотя, конечно, это не вполне сцепка и не по-настоящему квантовая.

Еще одна быстрая, нервная усмешка.

— Не беспокойтесь: сегодня не будет никакой математики! Главное, независимо от того, что происходит с кувшином, независимо от того, как с ним обращаются и с чем или кем он вступает в контакт, он никогда полностью не теряет связи со своими дубликатами. Сигнал может ослабеть, но никогда не исчезает совсем. Даже если я сделаю вот так.

Она внезапно выпустила кувшинчик из руки. Тот упал на пол и разбился на десяток острых белых осколков.

— Кувшин разбился, — сообщила Сафа, изобразив на лице скорбь, приличествующую печальному событию. — Но в каком-то смысле он все еще существует. С остальными его дублями все в порядке — и каждый из них ощутил некое эхо, когда разбился вот этот. И это эхо все еще ощущается где-то там, по всем направлениям, подобно затухающему звону колоколов.

Сафа прервалась, чтобы опуститься на колено и собрать с пола пригоршню фрагментов злосчастного сосуда.

— А теперь представьте, что я каким-то образом смогла заставить резонировать эти осколки с целыми копиями кувшина. Представьте далее, что я также как-то смогла похитить у каждой из целых копий небольшую долю ее упорядоченности, а взамен привнести в нее небольшую порцию хаотичности вот этой копии, то есть проделать обмен состояний.

Сафа на миг замолкла, пытаясь понять — удерживает ли она еще внимание аудитории? Следуют они за ее мыслью или уже потеряли нить и только притворяются? Это и с нормальными слушателями бывает трудно понять, а уж по непроницаемым лицам всех этих администраторов вообще ничего не прочтешь.

— Так вот, мы можем все это сделать. Мы назвали этот процесс «Исправление» — перенос крошечных порций энтропии из одного мира в другой, из одной параллельной вселенной в соседнюю. А устройство, позволяющее проделать такой энтропийный обмен, естественно, нарекли «Обменником». Ну, конечно, чтобы восстановить этот кувшин в его первоначальном облике, потребуется очень много времени. Но если мы начнем с кувшина, который был лишь слегка надколот и немного изношен, то возвращение к исходному состоянию произойдет гораздо быстрее. И вот это уже напрямую касается Механизма из Антикитеры[21]. Он разобран на несколько частей, и мы подозреваем, что некоторые его детали отсутствуют, но в других отношениях его состояние просто великолепно для предмета, проведшего около двух тысяч лет под водой.

Сафа медленно поворачивается лицом к огромной гудящей глыбе Обменника. Это тускло поблескивающий серебряный цилиндр с круглой дверью на одном конце, заключенный в массивные оранжевые шасси. Он, как гирляндами, обвит кабелями, охладительными трубопроводами и служебными галерейками. Машина по величине может сравниться с небольшим термоядерным реактором, но в несколько раз превосходит его по сложности. У нее более мощные, но и более чувствительные магниты, более разреженный вакуум, а его управляющая система столь опасно приблизилась к порогу разумности, что правительственные агенты все время должны быть начеку, чтобы тут же уничтожить машину, как только она обретет сознание.

— Вот это и есть наше оборудование. Механизм сейчас находится внутри него. Фактически мы уже начали резонансное возбуждение. Мы надеемся, что где-то там, в море альтернативных временных последовательностей, имеется копия Механизма, которая никогда не попадала в воду. Разумеется, эта копия тоже может быть каким-то образом повреждена, но где-то должна быть копия, находящаяся в лучшем состоянии, чем наша. А может быть, таких дубликатов тоже почти бесконечное множество. Возможно, это только нам так не повезло, и никакой другой двойник не был утоплен.

Сафа покашливает, чтобы прочистить горло, и вдруг видит свое отражение в одной из стеклянных панелей какого-то шкафа в углу помещения. Осунувшееся лицо, складки усталости в уголках рта, мешки под глазами — портрет женщины, которая слишком долгое время слишком тяжело работала. Но как еще иранский математик может чего-то добиться в этом мире, если, конечно, не рассматривать вариант с подкупом, лестью и угодничеством? Сафа родилась в бедной семье, и мир не спешил приветливо распахнуть перед ней все двери.

«Мешки под глазами разгладятся, а плоды трудов останутся надолго», — напоминает она сама себе.

— Процесс исправления будет заключаться в том, — произносит она, восстановив самообладание, — что мы похитим практически бесконечно малое количество упорядоченности в каждой из практически бесконечного количества альтернативных вселенных. Взамен мы сольем в каждую из этих временных линий крошечный избыток энтропии. Детали Механизма почти не почувствуют перемены: изменения в каждой копии будут ничтожно малы, практически неизмеримы. В какой-то копии это будет микроскопическая царапина, в другой — незаметное пятнышко коррозии или пара атомов, загрязненных примесями. Другое дело у нас, поскольку мы крадем порядок из огромного количества миров и собираем все эти крошечные порции в одной-единственной временной последовательности, — изменения в состоянии Механизма в нашей Вселенной будут громадными. Мы окажемся в выигрыше и восстановим Механизм в том виде, в каком он был до того, как утонул в море. Ну, а все остальные параллельные миры ничего не потеряют. Речь идет вовсе не о том, чтобы заменить чью-то копию, находящуюся в отличном состоянии, на нашу поврежденную.

«Ну, кажется, все прошло гладко, — думает Сафа, — я их вроде бы убедила. Похоже, обойдется без дурацких вопросов, и не нужно будет играть софизмами, дабы их обойти. Самое время гостям прошаркать к столам и заняться бутербродами с сыром…»

Однако в аудитории медленно возносится чья-то рука. Она принадлежит какому-то пылающему энтузиазмом юноше в очках с квадратными стеклами и со строгой челкой.

Юноша спрашивает:

— Как вы можете быть в этом уверены?

Сафа кривится. Она ненавидит дурацкие вопросы.

Рана откладывает инструмент и напряженно вслушивается. Где-то в музее прозвучало что-то вроде сильного хлопка дверью. Она сидит в молчании не меньше минуты, но звук не повторяется, и Рана возобновляет работу и продолжает соскребать крошечное пятнышко коррозии тончайшим долотом с алмазным наконечником.

А затем слышится другой звук, что-то вроде биения крыльев, будто птица мечется по темным холлам. Этого Рана уже не может перенести. Она выходит в подвальный коридор, гадая, не заявился ли кто-то еще поработать ночью? Но другие помещения все так же заперты, и света в них нет.

Она уже собирается вернуться в лабораторию и позвонить оттуда Катибу, когда снова слышит звуки возни. Рана находится рядом с лестничным колодцем, а звук отчетливо доносится откуда-то сверху: возможно, его источник — всего лишь этажом выше.

Уцепившись за перила, Рана поднимается по лестнице. Храбрость в ее душе, похоже, преобладает над мудростью — ведь в музей неоднократно проникали воры. Но на том этаже есть еще и кофейный автомат, и Рана намерена заполучить стаканчик напитка, который поможет ей продержаться как минимум час. Она тяжело дышит, достигнув наконец следующей лестничной площадки, и сворачивает в коридор, узкий и запущенный, как и все места в музее, не предназначенные для посетителей. По одну сторону от нее — высокие наружные окна, по другую — закрытые двери служебных помещений. Никаких воров не видно, зато через две двери в освещенном участке коридора стоит кофейный автомат. Рана нащупывает монеты в кармане и набирает на панели заказ. Машина оживает, начинает клацать и урчать, а Рана вдруг чувствует на щеке дуновение ветерка. Она смотрит вдоль коридора и снова ощущает порыв ветерка, будто где-то открылась дверь, впустив внутрь ночную прохладу. Но единственная дверь, которая могла открываться в эту пору, — именно та, где дежурит Катиб, а она находится в другом конце здания.

Пока стаканчик неспешно заполняется кофе, Рана решает провести небольшую разведку и идет навстречу сквозняку. Коридор заканчивается в конце этого крыла здания, где резко сворачивает направо. Рана огибает угол, и взгляду ее открывается нечто неожиданное. По всей длине коридора во всех окнах нет ни стекол, ни металлических рам: просто высокие пустые проемы в стене. И здесь же действительно находится источник слышанного ранее звука — возможно, ворон или похожая птица, темная, отчаянно бьющая крыльями. Она явно залетела через проем и теперь не может выбраться наружу. Птица яростно бросается на простенок, и ее глаза горят безумным отчаянием.

Рана стоит в остолбенении и размышляет, как такое возможно? Она же бывала здесь. Тут все должно быть так же, как на участке коридора за ее спиной. Может, она просто задремала над своими коробками и компьютерами? Но нет, она же помнит, как вышла на шум, как поднималась по лестнице, подходила к кофейному автомату и набирала заказ. Она в отчаянии вглядывается в опустевшие оконные проемы.

Дело не только в отсутствии стекол. Либо она сходит с ума, либо оконные проемы действительно выглядят так, будто стены решили сомкнуть сонные глаза.

Она должна вызвать Катиба.

Рана спешит назад тем же путем, каким сюда пришла, позабыв про кофе, за который успела заплатить. Да к тому же, когда она пробегает мимо кофейного автомата, то не видит на его панели никаких огоньков, словно он никогда и не был включен.

Рана возвращается в подвал. На лестничных пролетах у нее возникает ощущение, что ступени под ногами какие-то слишком уж сильно выщербленные, но когда она достигает последних ступенек, все вроде приходит в норму. Внизу она останавливается, чтобы привести в порядок мысли и чувства.

Ну, по крайней мере здесь, в подвале, все так, как и должно быть. В ее комнате ничего не изменилось, свет включен, мониторы лэптопов светятся, шестеренка все так же находится на своей подставке, а разобранный Механизм по-прежнему занимает дальний угол рабочего стола.

Рана опускается в кресло, сердце все так же колотится; она поднимает трубку телефона.

— Катиб?

— Да, дорогая, — его голос звучит, как будто между ними расстояние в полмира, и треска в трубке больше, чем должно быть; по крайней мере ей так кажется. — Чем могу быть полезен?

— Катиб, я была сейчас наверху и…

Рана запинается. И что она ему скажет? Что видела пустые проемы там, где должны быть окна?

— Рана?

Рана теряет самообладание.

— Я только хотела сказать, что… кофейный автомат сломался. Может, кто-нибудь его посмотрит?

— Только завтра. Сейчас здесь нет ни одного специалиста. Но я сделаю запись в журнале.

— Спасибо, Катиб.

После паузы он спрашивает:

— Больше ничего? Или что-то еще не в порядке?

— Нет, — отвечает она. — Больше ничего. Спасибо, Катиб.

Рана догадывается, о чем сейчас думает Катиб. Она слишком много работает, полностью зациклилась на своем задании. Поговаривают, что Механизм оказывает на людей такое действие. Он их затягивает. Они погружаются в лабиринт возможностей и вероятностей и уже не выходят из него, по крайней мере такими, как прежде.

Но Рана все еще убеждена, что слышала хлопанье крыльев ворона.

— …Уверенной относительно чего? — переспрашивает Сафа с любезной улыбкой.

— Относительно того, что все будет работать так, как вы рассказали, — поясняет пытливый юноша.

— Математические выводы предельно ясны и прозрачны, — отвечает Сафа. — Уж я-то знаю — сама разработала большинство этих методов.

Получается не вполне скромно, но, похоже, присутствующим это до лампадиона.

— Я хочу сказать, что здесь нет места неопределенности. Мы знаем, что спектр альтернативных временных линий простирается почти бесконечно, и мы знаем, что забрасываем в каждую из этих временных последовательностей наименьшее возможное количество энтропии.

Сафа изображает сдержанную улыбку, надеясь, что этого объяснения будет достаточно для любознательного юноши и она сможет продолжить свою презентацию.

Но тот далеко не удовлетворен ответом.

— Все это прекрасно, но не кажется ли вам, что вы исходите из молчаливого допущения, будто во всех этих временных линиях наличествует порядок, которым они могут поделиться? А если это не так? Что если все остальные Механизмы точно так же повреждены и покрыты коррозией, как наш? Что произойдет тогда?

— Все сработает в любом случае, — заверяет Сафа, — общее количество информации[22] во всех параллельных временных линиях таково, что мы почти с полной уверенностью можем гарантировать обнаружение по крайней мере одной совершенно целой копии. Разумеется, если все Механизмы повреждены ровно в той же степени, что и наш, то Исправления не выйдет — вы не можете получить что-то в обмен на ничего. Но такой вариант крайне маловероятен. Поверьте мне, я вполне уверена: мы сможем отыскать достаточно информации в параллельных мирах, чтобы реконструировать нашу копию.

Юноша, кажется, удовлетворен ответом, но как только Сафа открывает рот, чтобы продолжить речь, он снова поднимает руку.

— Извините, но… мне просто интересно. Мы будем закачивать в каждую из этих временных линий одно и то же количество энтропии?

Это грамотный технический вопрос, из которого следует, что молодой человек гораздо лучше подготовил домашнее задание, чем большинство присутствующих.

— На самом деле нет, — отвечает Сафа настороженно. — Как показывают расчеты, при обмене энтропией всегда имеется некоторый небольшой разброс значений. Если определенная копия Механизма обладает большим количеством пригодной для нас информации, то мы закачаем в нее больше энтропии, чем в копию, которая может предложить меньше информации. Но все равно речь идет об очень незначительных различиях, о мелочах, которые никто не в состоянии заметить.

Юноша запускает пятерню в челку.

— А если найдется только один?

— Что, простите?

— Я имею в виду: если там, в параллельных мирах, существует только одна-единственная целая копия, а все остальные повреждены в той же степени, что и наша собственная?

— Такого не может быть, — отвечает Сафа, надеясь, что найдется кто-нибудь, кто перебьет любознательного энтузиаста, задав ей другой вопрос. Не то чтобы она была в себе не уверена, просто чувствовала, что этот допрос может продолжаться таким вот образом всю ночь.

— Но почему же? — упорствует молодой человек.

— Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Математика утверждает: вероятность подобного настолько ничтожна, что мы можем про нее забыть.

— А вы верите математике?

— А почему я не должна ей верить? — Сафа начинает терять терпение, она чувствует: на нее наезжают и пытаются загнать в угол. Самое время директору музея встать на ее защиту, но, как всегда в таких случаях, он, видимо, отвлекся на что-то другое. — Разумеется, я верю в математику. Было бы крайне странно, если бы это было не так.

— Я только хотел спросить, — голос юноши звучит обиженно, как будто это на него нападают. — Может, это действительно маловероятно — я вам верю на слово. Но просто мне хочется знать, что произойдет в этом случае?

— Не забивайте себе голову, — твердо произносит Сафа. — Этого не случится. Не случится никогда. А теперь, с вашего позволения, я могу продолжить?

Ее пальцы давят на кнопку вызова Катиба. Но никакой реакции не следует. Телефон мертв, и она только теперь замечает, что его дисплей не светится. Она кладет трубку на рычаг, потом делает еще одну попытку, но ничего не происходит.

Только после этого Рана внимательно приглядывается к шестеренке, над которой работала. В антикитерском Механизме имеется тридцать семь зубчатых колес, это двадцать первое, и хотя оставалось еще немало сделать, прежде чем его можно будет вернуть в коробку, но все же она его изрядно почистила. А сейчас шестерня выглядит, будто Рана и не начинала работу. Целыми неделями Рана очищала ее поверхность от коррозии, а теперь та снова вся покрыта пушистым зелено-голубым налетом, как будто кто-то погрузил артефакт в сильную кислоту в те минуты, когда Раны не было в лаборатории. Более того, когда она, не веря своим глазам, в полном отчаянии разглядывает колесо, то замечает: на нем не хватает трех зубцов — то ли отломаны, то ли просто сточились до основания, результат один и тот же. И что хуже всего, по колесу проходит глубокая царапина, а скорее, даже трещина, готовая расколоть его пополам.

Выбитая из колеи, но и в равной степени захваченная каким-то болезненным любопытством, Рана берет скребок, с которым работала до того, как услышала странные звуки, и касается им участка, пораженного зелено-голубой коррозией. Часть пушистого налета отделяется почти сразу, да только вместе с ним откалывается добрая четверть шестеренки, и отвалившийся кусок рассыпается и превращается в кучку бледных гранул на столешнице верстака. Пораженная Рана впадает в ступор. Она не в силах поверить глазам, она просто стоит и смотрит на уничтоженное зубчатое колесо, из которого вырван громадный кусок. А затем в ее руке ломается и сам инструмент.

— Этого не может быть, — говорит вслух Рана.

Затем ее взгляд падает на другие шестеренки в пластиковых коробках, и она видит: все, абсолютно все они покрыты тем же хрупким коррозийным пушком.

Что касается самого Механизма, вернее выпотрошенного ящика, то тут ее взору предстает вообще нечто невероятное. Она уже готова была допустить, что за время, пока она поднималась наверх и возвращалась, какая-то странная, до сих пор не наблюдаемая химическая реакция нанесла повреждения металлическим частям, но коробка-то была деревянная!  Она не подвергалась никаким изменениям в течение веков, с тех самых пор, когда очередной бережный владелец Механизма аккуратно заменил старый деревянный корпус новым.

Но теперь ящик превратился в нечто, выглядевшее скорее камнем, нежели деревом, в чем лишь с большим трудом можно признать рукотворный артефакт, а не создание природы. Рана протягивает руку и с трепетом касается его поверхности.

На ощупь эта субстанция кажется волокнистой и бесплотной. Ее палец проходит сквозь вещество, как призрак сквозь стены. Будто перед ней не реальный объект, а голограмма. Вглядываясь в нутро Механизма, Рана видит: все еще остававшиеся на месте шестеренки слиплись в единую, покрытую коррозией массу. Как будто на цельном камне кто-то выгравировал размытую схему часового механизма..

И тогда Рана разражается смехом, поскольку все фрагменты загадки встали на место и сложились в единое целое. Все это просто-напросто шутка и — учитывая, в каком напряжении она находилась последнее время, — дурная шутка. Но все равно всего лишь шутка, а не сигнал о том, что у нее крыша едет. Кто-то специально пошумел наверху, чтобы ее выманить, а как бы иначе они смогли проникнуть в ее лабораторию и подменить Механизм на его разрушенную копию?

Исчезнувшие окна, испуганно мечущаяся птица — это, конечно, перебор, но подобные детали хорошо имитируют хаотическую логику сновидения и говорят о богатстве фантазии неведомого шутника.

Что ж, у нее есть чувство юмора. Да только сейчас юмор неуместен. Кто-то заплатит за все это. И последняя капля — отрубленный телефон. Это уже не смешно, это подло.

Она делает движение, чтобы подняться на ноги и отправиться разыскивать неведомых шутников, которые, должно быть, прячутся в тени — скорее всего, в затемненной галерее для обозрения, оттуда она видна как на ладони. Но когда Рана упирается ладонями в поверхность верстака, ее пальцы проваливаются в дымчатую поверхность столешницы.

Исчезают, будто она погружает их в воду.

Ее осеняет внезапная догадка, что это не Механизм из Антикитеры стал бесплотным, а вообще все, что ее окружает.

Нет, это тоже неверно. Что-то, конечно, случилось со зданием, но если бы стол стал призраком, то все находящиеся на нем тяжелые предметы — Механизм, инструменты, оборудование, лэптопы — к этому времени наверняка уже провалились бы сквозь него. Имеется более простое объяснение, хотя такое понимание наполняет ее душу межзвездным холодом.

Это она исчезает, становится призраком, теряя субстанциальность.

Рана наконец встает на ноги, но все происходит, как если бы она превратилась в облачко дыма. Она не столько стоит, сколько парит, едва касаясь пола под ногами. Воздух в легких ощущается как все более и более разреженный, но чувства удушья не возникает. Она пытается идти, и какое-то время ее ступни безрезультатно шаркают по полу, прежде чем ее призрачное тело приобретает какой-то хилый импульс, направленный в сторону двери.

Когда она вернулась с верхнего этажа, коридор у основания лестницы оставался нормальным, но сейчас он тоже превратился в какой-то темный угрожающий проход с грубо вырубленными в камне проемами по бокам, ведущими в какие-то темницы. Ее кабинет остается единственным узнаваемым местом, но даже он не может устоять перед волной изменений. Дверь исчезла, остался лишь зияющий проем в стене. Пол теперь вымощен неровно выложенными каменными плитами. На полпути к ее рабочему столу камни трансформируются в нечто вроде бетона, который, в свою очередь, уступает место твердому красному блестящему покрытию, которое и должно тут быть. Электрические светильники на столе внезапно мигают и гаснут. Со скрежетом отрубаются лэптопы, их экраны тоже гаснут. Линия изменений на полу крадется в сторону верстака, словно приливная волна. Рана слышит, как где-то во мраке капает вода.

Она была не права, предполагая, что по крайней мере предметы на столе не поддадутся процессу дематериализации. Тот же процесс, что затронул сначала ее саму, захватывает теперь ее заметки, инструменты, лэптопы и фактуру самого верстака. Даже Механизм теряет признаки реальности, его шестерни и другие компоненты начинают растворяться в воздухе у нее на глазах. Деревянный ящик становится пепельно-серым и распадается в кучу праха. Сквозняк, врывающийся в помещение, уносит его прочь.

Рана соображает, что Механизм исчез последним, потому что волна изменений, пришедшая со всех сторон, именно его имела своим фокусом, и какое-то время эта крошечная точка держалась, оказывая сопротивление силам, трансформирующим реальность.

А теперь она ощущает, что процесс ее собственного исчезновения ускоряется. Она не может ни двигаться, ни кричать. Она находится в полной власти сквозняков, гуляющих по кабинету.

Ветер выдувает ее сквозь холодные каменные стены в ночной воздух над городом, который она с трудом узнает. Она безвольно плывет по небу, она может наблюдать, но не может участвовать. Куда бы ни направился ее взгляд, везде Рана видит руины и запустение. Зазубренные пустые оболочки домов четко вырисовываются на фоне лунного сияния. Временами Рана узнает остатки некогда знакомых мест, но и они настолько изменены, что вскоре она полностью теряет ориентацию. Даже блестящая в лунном свете река, похоже, изменила свое русло. Рана видит полуразрушенные каменные и металлические мосты, которые уже не соединяют берега. Багровые всполохи озаряют горизонт и мерцают сквозь глазницы окон опустошенных зданий.

А затем она замечает черные машины, пробивающие путь сквозь заваленные каньоны между руинами. Жестокие и пугающие машины войны, с пушками на турелях, неукоснительно целящимися в сторону дверных проемов и густых теней. Железная поступь их механических ног попирает камни разрушенного города, камни, которые когда-то были чьим-то жильем, пока не появились эти монстры. Нет нужды отыскивать глазами флаги или гербы, ведь и так ясно, что это машины оккупационной армии и что ее город раздавлен механической пятой агрессора. Она видит, как из какого-то подвала выскакивает одинокая фигурка и швыряет в ближайшую машину жалкий сосуд с зажигательной смесью. Резкий поворот турели — и огненные строки прошивают нападающего насквозь. Человек падает на камни.

Ветер возносит Рану ввысь, и город превращается в карту самого себя. При очередном развороте в поле зрения Раны попадает здание, некогда бывшее Музеем античности, но выглядящее теперь как разрушенная тюрьма или разбитый форт, один из многих. На мгновение она вспоминает, что современное здание музея было воздвигнуто на очень древнем фундаменте — здесь существовала даже целая последовательность разных зданий, каждое из которых воздвигалось на остатках стен своих предшественников, они служили разным целям и разным правителям, но не меняли своего местоположения в течение столетий.

И в ту же секунду Рана приходит к мгновенному пониманию того, что случилось с ней самой и с ее миром. Механизм был вырван из истории, и соответственно, вся эта историческая линия, в которой Механизм сыграл такую громадную роль, перестала существовать как реальность, стала чистой возможностью. Не существует больше Музея античности, ибо нет больше Большой Персии. А ее нет, потому что блестящее творение древнего разума, счетный механизм, направляющий суда, армии и инженеров по всем земному шару, просто-напросто никогда не существовал. Как и сама Рана.

Но момент понимания краток, и озарение уходит, как и пришло. Призраки — это не души умерших. Это души людей, вычеркнутых из истории, когда история меняется. И хуже всего, что они не могут как следует помнить ни людей, какими они некогда были, ни событий, свидетелями которых являлись.

Ветер возносит Рану еще выше к разреженным серебряным облакам. К этому времени она уже вообще ни о чем не думает, а лишь грезит о бесконечных сцеплениях прекрасных бронзовых шестерен, которые на протяжении целой вечности приводят в движение Небеса.

© Alastair Reynolds. The Fixation. 2007. Публикуется с разрешения автора.

В «Будокане»

At Budokan

Рассказ, 2010 год

Перевод на русский: А. Новиков

Аннотация:

У каждого музыканта, рано или поздно, возникает желание творить самостоятельно. И это огромная проблема для продюссеров. Вот и приходиться выкручиваться заставляя играть то умерших, то роботов, то динозавров.

* * *

Где-то над Охотским морем пришел кошмарный сон — я снова, как пять лет назад, убегаю от свихнувшихся машин. Тогда они крушили все подряд, а теперь гонятся за мной, все четверо, с громким топотом по сужающемуся переулку. Они слишком велики, чтобы втиснуться в этот переулок, но податливая материя сна каким-то образом им это позволяет, и они постепенно догоняют меня, размахивая топорами и палками, а не огромными массивными гитарами и исполинскими барабанными палочками, как это было на самом деле. Я утыкаюсь в конец переулка и начинаю карабкаться по шаткой пожарной лесенке, которая превращается в крутые железные ступени. Я бегу, но мои конечности словно погружены в кисель. Тут один из роботов настигает меня, отрывает от лестницы стальными пальцами — такими большими, что ими можно гнуть балки, — поднимает в воздух и разворачивает, стискивая, пока я не оказываюсь лицом к лицу с Джеймсом Хетфилдом из «Металлики».

— Ты подвел нас, Фокс, — говорит Джеймс. Голос его похож на рокот землетрясения, а лицо настолько широкое, что ударами такой головы можно разваливать небоскребы. — Ты подвел нас, подвел фанов, а больше всего ты подвел себя. Надеюсь, тебе стыдно, приятель.

— Я не хотел… — жалобно оправдываюсь я, потому что не хочу, чтобы робот — копия Джеймса Хетфилда — сдавил меня насмерть.

— Эй, приятель. — Он начинает трясти меня, держа в металлическом кулаке, как обмякшую тряпичную куклу.

— Мне очень жаль. Все должно было получиться иначе…

— Приятель!

Но это не Джеймс Хетфилд. Это Джейк, мой партнер по «Морбид менеджмент». Он стоит возле кресла с бутылкой «Джека Дэниелса» в руке, а другой трясет меня, чтобы я проснулся. И смотрит сверху вниз на своего жалкого, всхлипывающего партнера.

— Что, снова?

— Угадал.

— Старик, пора выкинуть это из головы. Никто не погиб, и уже никто не хочет тебя убить. Держи.

Он протягивает бутылку, и я делаю большой глоток.

— Где мы сейчас? — спрашиваю я, еще не придя в себя.

— Примерно в трех часах полета.

— От посадки?

— От взлета. Нам лететь еще часов восемь-девять, смотря какой будет ветер.

Я возвращаю бутылку.

— И ты разбудил меня?

— Не мог больше видеть, как ты мучаешься. Кто это был? Ларс?

— Джеймс.

— Тебе надо успокоиться. Я разговаривал с ними на прошлой неделе. — Джейк по-приятельски тыкает меня в плечо. — Они на тебя зла не держат. Кто старое помянет, тому глаз вон. Они даже попросили несколько контрамарок на шоу в Штатах, только чтобы мы обеспечили места, куда можно подъехать на колясках. Парням не терпится познакомиться с Дереком.

Я вспоминаю вчерашнее шоу. Последний вечер нашей работы в токийском «Будокане»[23].

Благодаря Дереку все места были распроданы на четыре недели вперед. И мы могли бы остаться еще на месяц, если бы не гастроли в Европе и Америке.

— Кажется, у нас все-таки получилось, — говорю я.

— Похоже, тебя это удивляет.

— Были сомнения. Не с музыкальной точки зрения. Но сварганить такое шоу? Добиться реальной прибыли? В этом я не был уверен.

— Потому-то я и взял тебя снова на борт. Ты дружишь с числами и не упускаешь мелочей. И ты выпутался из всех проблем.

— Пожалуй. — Я поерзал в кресле, разминая ноги. — Ты… э-э… заглядывал к Дереку после шоу?

Джейк кивнул как-то подозрительно быстро:

— Дерек в порядке. Отстрелялся без промаха.

Что-то не так, только я не могу понять, что именно. Причем с того момента, как мы оказались в самолете. Как будто что-то не дает Джейку покоя, но он не хочет со мной поделиться.

— Убойное шоу по всем параметрам, — говорю я.

— Лучшее за все гастроли. Все прошло как по маслу. Освещение, задняя проекция…

— И не только технически. Один из работяг сказал, что «Вымирание» было исполнено изумительно.

Джейк энергично кивает:

— Так же изумительно, как всегда.

— Нет, он имел в виду, что исключительно изумительно. То есть круче и лучше, чем во время любого предыдущего шоу.

Улыбка на лице Джейка застывает.

— Я это тоже слышал, приятель. Исполнено было прекрасно. Четко. Так, как нам это нравится.

— А у меня создалось впечатление, что там было нечто большее, чем… — Я замолкаю, сам не знаю почему. — Ты уверен, что нам ничего не нужно обсудить?

— Абсолютно.

— Ладно. — Я улыбаюсь, но между нами остается нечто нерешенное, какая-то напряженность. — Тогда я, пожалуй, схожу поглядеть, как дела у нашего большого парня.

— Конечно, сходи.

Я расстегиваю ремень и иду вдоль рокочущего и вибрирующего фюзеляжа «Антонова». Это Ан-225, самый большой из когда-либо созданных самолетов, построенный пятьдесят лет назад для советской космической программы. В мире их всего два — и обоими владеют «Морбид менеджмент» совместно с «Гладиус биомех». Шоу с Дереком настолько сложное, что мы проводим сборку одного сценического комплекта, когда второй еще в работе. Поэтому «Антоновы» и прыгают по всей планете, под завязку набитые сценическими лесами, батареями прожекторов и динамиков, стопками экранов, инструментами, — пятьсот тонн всякой всячины для современного рок-концерта. Даже клетка с Дереком — лишь крошечная часть всего груза.

Я прохожу мимо двух гитарных техников и работяг, играющих в карты, пересекаю проход между контейнерами, затем мимо складного столика, где Джейк развернул свой лэптоп, просматривая запись концерта. А чуть поодаль возвышается клетка. Она привязана, чтобы не сдвинулась при болтанке, и местами оцарапана при погрузке. Мы закрашиваем царапины желтой краской перед каждым шоу, чтобы все блестело и выглядело как новенькое. Я провожу рукой по каркасу из стальных трубок.

Даже странно теперь вспоминать, насколько я был поражен и испуган, когда Джейк впервые повернул выключатель. Сейчас впечатления другие. Я знаю Дерека намного лучше, чем тогда, и понимаю, что многое в его поведении… просто игра. Он такая лапочка. Прирожденный шоумен. В том, что такое имидж и расчет времени, он смыслит больше любой рок-звезды, с кем мне доводилось работать.

Дерек заканчивает обед. У него всегда хороший аппетит после концерта, а дорожки кокаина и несовершеннолетние фанатки его, к счастью, интересуют меньше всего.

Он замечает мое присутствие и фиксирует меня злыми желтыми глазами.

Вопросительно рычит, словно спрашивает: чем могу помочь?

— Просто зашел тебя проведать, друг. Говорят, ты сегодня сорвал бурю аплодисментов. Растрогал кое-кого «Вымиранием». Да и «Восходом млекопитающих» тоже. Мы получили столько запросов на скачивание, что нам, может быть, даже придется брать за это плату, чтобы компенсировать накладные расходы.

Дерек задумчиво рыкает, как будто никогда на эту тему не размышлял.

— Вот я и решил, что надо тебе об этом сказать. — И я постукиваю костяшками пальцев по клетке. — Ну, вроде как отдать должное. Тому, кто это заслужил.

Дерек смотрит на меня еще несколько секунд, потом возвращается к еде.

* * *

Джейк отыскал меня в самолете. Было это пять лет назад, сразу после тех самых событий. Я набрал в зале ожидания десяток бутылочек водки и оприходовал их после взлета, надеясь оставаться без сознания, пока сверхзвуковой самолет не выпустит шасси, а между мной и тем хаосом в Лос-Анджелесе не окажется целый континент. Но мои надежды не оправдались. Стюард все-таки разбудил меня и заставил выбирать между двумя вариантами обеда: курицей со вкусом мамонта или мамонтом со вкусом курицы.

— Принесите мне мохнатого слона, — решил я. — И еще водки.

— С водой и со льдом, сэр?

— Просто водки.

Мамонт действительно оказался неплох — наверняка не хуже, чем была бы курица, — и я старался им насладиться, насколько позволяло мое состояние, когда в правом верхнем углу поля зрения появился символ входящего звонка. Секунду-другую я размышлял: может, не отвечать? О чем со мной сейчас могли говорить, кроме как о кошмаре, который я оставил в Штатах, когда роботы сошли с ума? Но я все же ответил — у меня никогда не хватало решимости не отвечать на вызов. Скорее всего, это мой адвокат. Конечно, если у меня еще есть адвокат.

— Ладно, выкладывай. Кто пытается подать на меня иск, о какой сумме идет речь и что мне надо сделать, чтобы от них отделаться?

— Фокс?

— А кто же еще? Ты отыскал меня в списке пассажиров, да?

— Это Джейк, старина. Я тут узнал о твоих недавних неприятностях.

В тот момент водка помогла мне сгладить удивление.

— И ты, и весь мир.

Джейк изобразил обиду:

— Ты хотя бы сделай вид, что рад меня слышать, приятель. Мы ведь давненько не общались.

— Извини, Джейк. Последние несколько дней были не лучшими в моей жизни, понимаешь?

— Рок-н-ролл, друг мой. Надо катиться дальше, и все неровности сгладятся. Разве не так мы всегда говорили?

— Не помню. А мы так говорили? — Внутри меня закипело раздражение. — Знаешь, с того места, где я сейчас сижу, не очень-то заметно, что у нас когда-то было много общего.

— Язвишь, приятель. А я вот тебе звоню, чтобы сделать предложение. И это предложение может вытащить тебя из ямы, в которой ты оказался.

— Что такое?

— Пора возродить «Морбид менеджмент».

Я быстро оценил перспективы. «Морбид менеджмент» скончалась по веской причине. Мы исчерпали все возможности совместной работы. И что еще хуже, после разрыва у меня осталось очень скверное мнение о Джейке Эддисоне. Джейк всегда был хвостом, вертевшим конкретной собакой, и я всегда поддерживал его идеи. Но сам он не поверил в единственную за всю мою карьеру блестящую мысль.

Мы начинали как обычные продюсеры рок-групп. Большинство из них мы создавали сами — с прицелом на имидж и продаваемость. Вся проблема с рок-группами в том, что у музыкантов начинают появляться собственные идеи. О творческой независимости, артистической достоверности, сольных карьерах. О том, что они во всем разбираются лучше нас. И раз за разом наши источники дохода разлетались, унесенные вихрем амбиций. Надо было придумать кое-что ненадежнее.

И мы сделали это. «Упыри» стали первой рок-группой мертвецов. Конечно же, вы о них слышали — а кто не слышал? И еще, должно быть, знаете, что мы по ночам выкапывали трупы и высасывали мозги у выходящих в тираж поп-исполнителей. Или что у нас играли зомби, управляемые гаитянскими жрецами вуду. Стоит ли говорить, что это полная чушь. Все было законно, основано на контрактах и юридически безупречно. Мы поддерживали тела живыми с помощью простых имплантатов в ствол мозга, благодаря той же технологии управляли рок-группой на сцене. Должен признать, что в парнях и девушках на сцене было нечто франкенштейновское — мертвые глаза, добавленные для эффекта шрамы и хирургические швы, шаркающая походка, — но в этом и заключалась изюминка.

Подростки сходили по ним с ума. Продажи взлетели выше крыши и превратили «Морбид менеджмент» в предприятие с оборотом в миллиард долларов.

Но успех не мог длиться вечно. Роковой слабостью «Упырей» была легкость клонирования: любой, имеющий доступ к моргу и хорошему юристу, мог влезть в этот бизнес. Мы поняли, что надо двигаться дальше.

И занялись роботами.

Прежде чем уйти в менеджмент, мы с Джейком играли хэви-метал, и оставались в приятельских отношениях с «Металликой». Группа все еще успешно гастролировала, да вот только музыканты не становились моложе. А тем временем целая толпа имитаторов удовлетворяла фанатский спрос на более молодую версию группы — такую, какой она была лет двадцать или тридцать назад. Но как бы ни были хороши имитаторы, им никогда не добиться полной убедительности. Требовались — и могли заполнить свободную нишу — настоящие двойники, полностью неотличимые от прототипов и способные воспроизвести любой момент их карьеры. И никогда не уставать от этой работы, не требовать повышения гонораров.

Вот мы их и сделали. Связались с лучшими японскими специалистами и изготовили различные инкарнации «Металлики». Каждый робот был идеально точной копией одного из музыкантов в какой-то конкретный период его карьеры. После обработки тысяч часов концертных записей, компьютерные программы заставили этих роботов вести себя с потрясающим реализмом. Они двигались, как люди. Они говорили, как люди. Они потели и дышали. И если не подойти вплотную и не посмотреть им в глаза, вы ни за что бы не догадались, что смотрите не на человека.

Мы заказали достаточно роботов, чтобы перекрыть все рынки, и отправили их в турне. Успех оказался бешеный. Настоящая «Металлика» на этом тоже хорошо заработала, а через несколько месяцев мы уже продавали лицензии на свой концепт. Мы не успевали подсчитывать барыши, но помня о судьбе «Упырей», уже думали о будущем. О следующем прорыве.

Тогда-то меня и озарила та идея.

Я опять куда-то летел, мне было скучно, и я смотрел новости. Показывали роботов, демонтирующих русскую атомную станцию, где в прошлом веке расплавился реактор. Эти роботы были размером с Годзиллу, но внешне довольно гуманоидными. А командовали ими с другого края планеты: инженеры в костюмах телеуправления чувствовали себя так, как будто надели на себя этих роботов. И разбираемый реактор казался им чем-то вроде кукольного домика.

В голове у меня вспыхнул образ. У нас уже есть «Металлика» из роботов. А что мешает сделать «Металлику» из гигантских роботов?

Еще до приземления я выяснил все о компании. Регистрируясь в отеле, я уже знал, что они смогут, в принципе, выполнить заказ с требуемым реализмом. То есть нет никаких технических препятствий для создания Джеймса Хетфилда или Ларса Ульриха ростом в двадцать или тридцать метров. Технология имеется.

На следующее утро я изложил идею Джейку. Я полагал, что он поймет ее гениальность. Признает необходимость выйти за рамки нашей нынешней модели бизнеса.

Но Джейку идея не понравилась.

Потом я часто гадал, почему он не согласился. То ли масштабирование уже сделанного показалось ему недостаточно радикальным? Или у него хватило проницательности разглядеть возможность катастрофы — если роботы сломаются и сойдут с ума? Или просто потому, что это была моя идея, а не его?

Не знаю. Уверенно могу лишь сказать, что именно тогда я понял: «Морбид менеджмент» пришел конец. Если Джейк не захотел меня поддержать в тот единственный раз, когда у меня появилась собственная идея, я больше не смогу с ним работать.

Поэтому я ушел. Создал свою компанию. Продолжил переговоры с производителями гигантских роботов и втихую договорился с «Металликой» о правах на использование копий большого размера.

Ладно, все это плохо кончилось. Но сама-то идея была хороша. А стадион всегда можно отстроить заново.

— Ты еще на связи, приятель?

— Да, слушаю. — Я молчал так долго, что Джейк подумал, будто я прервал разговор. Пусть эта скотина немного поволнуется, почему бы и нет? Самолет завершал полет по баллистической траектории и с нарастающим ревом начал входить в атмосферу. — Через несколько секунд мы потеряем связь. Говори.

— Не по телефону. А теперь слушай и запоминай. — И он назвал мне адрес — какое-то промышленное здание на окраине Хельсинки. — Ты ведь летишь в Копенгаген? Садись на Магнитку, и к вечеру будешь в Хельсинки.

— Этого мало. Мне нужны подробности.

— Хочу познакомить тебя с будущим рок-н-ролла, Фокс. Со своим маленьким приятелем по имени Дерек. Вы друг другу понравитесь.

* * *

Этот гад все-таки подцепил меня на крючок.

В Хельсинки была зима, холодный вечер наступил рано. От станции магнитной дороги я поехал на такси прямо в промышленное захолустье, угрюмый район бетонных складов и низких офисных блоков. Над огороженными погрузочными площадками и почти пустыми автостоянками сияли прожекторы. За линией складов в доках топали шагающие краны, подхватывая и перемещая грузовые контейнеры, словно те были цветными кубиками. Гигантские роботы. Я никак не хотел вспоминать об этих долбаных гигантских роботах, особенно сейчас, когда Интерпол мог в любой момент выписать ордер на мой арест. Но я сообразил, что здесь меня начнут искать не так уж скоро. На окраине Хельсинки, отпустив такси, я вообразил себя последним живым человеком, бредущим по безвоздушной улице какой-то огромной заброшенной лунной базы.

Нужное здание было блокировано мощным барьером, установленным поперек въезда. Сквозь забор оно выглядело полузаброшенным: заросли сорняков под стенами, в нескольких видимых окнах нет света, уличные фонари вокруг то ли разбиты, то ли выключены. Может, какая-то подстава? Не в стиле Джейка. Да если бы Джейк и хотел со мной за что-то поквитаться, то выбрал бы что попроще, а не заманивал в этот унылый район.

Я нажал кнопку переговорника, почти не надеясь, что кто-то ответит, и не зная, как объяснить свое появление, если все же ответит. Но голос, раздавшийся из сетки переговорника, был знакомым и невозмутимым:

— Рад, что смог приехать, старина. Заходи и присаживайся. Спущусь через минуту. Мне не терпится показать тебе Дерека.

Барьер отъехал в сторону. Я прошел по мокрому бетону погрузочной площадки к служебному входу. Теперь, присмотревшись, я увидел, что это место не такое уж заброшенное. Меня отслеживали камеры, бесшумно поворачиваясь под навесами от дождя и снега. Я спустился на ступеньку, толкнул дверь и оказался в некоем подобии вестибюля. За полуприкрытой противопожарной дверью в глубину здания уходил тускло освещенный коридор. Другого освещения не было, если не считать красного глазка кофейного автомата, побулькивающего рядом со столиком и несколькими стульями. Я налил себе чашку кофе и добавил ложку сливок. Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядел на столике несколько глянцевых брошюр и узнал логотип «Гладиус биомех» с меч-рыбой. Я слышал об этой фирме. То, чем они занимались, меня здорово пугало. Как только начинаешь играться с генетикой, мир превращается в ходячую, говорящую и отбивающую чечетку устрицу. Я погладил одну из анимированных картинок и понаблюдал, как кот поедает обед, сидя за столом на высоком стуле и держа в мохнатых человекоподобных лапках нож и вилку, а вокруг обедает вся семья. «Теперь ваш домашний любимец может обедать вместе с вами гигиенично!»

Противопожарная дверь распахнулась. Я торопливо положил брошюрку, устыдившись, как будто меня застукали с порнографическим журналом. В дверном проеме стоял Джейк — силуэтом на фоне тусклого света, в кожаной куртке до колен, волосы по-прежнему до плеч.

— Мы собираемся заняться бизнесом с домашними животными? — сухо и лаконично предположил я.

— Не совсем. Хотя в какой-то момент могут возникнуть варианты и в этом направлении. А сейчас нас ждет все тот же рок-н-ролл. — Он показал на дверь, через которую вошел. — Хочешь познакомиться с Дереком?

Я вылил остатки кофе в мусорную корзину:

— Наверное, не стоит заставлять его ждать.

— На этот счет не волнуйся. Он никуда не денется.

Я вышел в коридор следом за Джейком. За два года он изменился, но не сильно. Волосы чуть поседели и, пожалуй, поредели. Джейк так и не расстался с эспаньолкой и тщательно поддерживал на щеках недельную щетину. Все так же ходил в ковбойских сапогах из змеиной кожи, не видя в этом ничего смешного.

— Так в чем, собственно, дело?

— Я же сказал: новая возможность. Пора снова отправить в путь «Морбид менеджмент». Вопрос лишь в том, сможем ли мы поднять дело на новый уровень?

Я улыбнулся:

— Мы. Как будто мы уже договорились.

— Договоримся, когда увидишь Дерека.

Мы подошли к боковой двери — сплошной листовой металл. Джейк прижал ладонь к считывателю, подставил глаз сканеру, потом толчком открыл дверь. Через проем хлынул резкий свет.

— Эта дверь у тебя, как в банковском сейфе, а с улицы я вошел свободно.

— Дверь здесь не затем, чтобы кого-то не пускать.

В огромном зале без окон свободно разместился бы десяток грузовиков. Вдоль низкого потолка из белых пластиковых плиток тянулись осветительные ленты. Стены почти сплошь были заставлены серыми металлическими шкафами, в которых я распознал промышленные морозильные камеры. Вдоль зала тянулись длинные ряды лабораторных столов — с компьютерами, стеклянной аппаратурой и похожими на игрушки автоматическими приборами. Гудели центрифуги, пощелкивали и попискивали термостаты и хроматографы. Я увидел, как механическая рука быстро и четко опускает пипетку в стойку с пробирками, то ли беря образцы, то ли дозируя что-то в каждую. Я заметил логотип с меч-рыбой на корпусе робота. «Гладиус биомех».

— Видимо, ты богаче, чем я думал, — сказал я.

— «Гладиус» предоставил оборудование и технологии, — пояснил Джейк. — Для них это риск. Но они расчитывают на высокую прибыль.

— И ты сам управляешься с биотехнологической лабораторией?

— Старина, да я с трудом могу рассчитать чаевые в баре. Это ты у нас можешь заменять калькулятор. Каждые несколько дней сюда приезжает кто-то из «Гладиуса» и проверяет, все ли в порядке. Но тут мало что приходится настраивать. Все автоматизировано. И это очень кстати: чем меньше народу знает, тем лучше.

— Кажется, теперь я один из посвященных. Не хочешь показать, ради чего все это было затеяно, или мне надо догадаться самому?

— Сюда, — Джейк подошел к стоявшему отдельно белому кубу размером с домашнюю стиральную машину и с похожей панелью управления, набрал на клавиатуре код и отодвинул крышку. — Давай, — поманил он меня, — загляни.

Я заглянул внутрь и понял, что это какой-то инкубатор. Изнутри его освещали синие лампы. Я ощутил исходящее из инкубатора тепло. На дне, посередине подстилки из соломы и земли, лежали яйца. Большие, с футбольный мяч каждое, и одно из них слегка подрагивало.

— Кажется, один уже вот-вот вылупится, — заметил Джейк. — Для этого я здесь и сижу. Система предупреждает, когда детка готова появиться на свет. Несколько дней их надо кормить с рук, пока они не смогут питаться самостоятельно.

— Пока кто не сможет питаться самостоятельно?

— Динозаврики, приятель. Кто ж еще? — Джейк вернул на место крышку и снова набрал код на клавиатуре. — Если конкретно, Т-рексы. Ел когда-нибудь рекса?

— Такие деликатесы не входят в мой ценовой диапазон.

— Тогда, поверь мне на слово, ты ничего не потерял. К тому же все становится на один вкус, когда польешь мясо соусом для стейков.

— Значит, мы теперь будем выпускать деликатесы из мяса динозавров. И ради этого ты меня сюда затащил?

— Не совсем.

Джейк подошел к соседнему шкафу — это был такой же белый инкубатор, — набрал код и сдвинул крышку. Снял с крючка на боку кухонную рукавицу-прихватку в цветочках, надел на правую руку и сунул ее в освещенный синим светом инкубатор. Я услышал писк и шуршание, затем Джейк вытащил руку, аккуратно удерживая маленького динозаврика — размером с пластиковую игрушку для ванны и даже такого же ярко-зеленого цвета, но, безусловно, живого. Он извивался, стараясь вырваться, размахивал хвостиком и дрыгал сильными задними ножками. Передние «ручки» тщетно царапали защищенный рукавицей большой палец Джейка, а уже пробившиеся зубки-булавочки пытались его укусить. Глаза у малютки были широко расставленные, с белым ободком и очаровательно воинственные.

— Как видишь, он уже боец, хотя и маленький, — сказал Джейк, поглаживая головенку рекса свободной рукой. — А эти зубки могут сильно укусить даже сейчас. Через пару недель он сможет тебе палец оттяпать.

— Мило. Но я все еще не понимаю, в чем тут смысл. И почему он такой зеленый?

— Я немного поигрался с пигментацией, вот и все. И еще сделал шкуру люминесцентной. Настоящие динозавры смотрятся скучновато. А это не очень хорошо для рекламы.

— Рекламы чего?

— Господи, Фокс! Посмотри на передние лапы. Может, увидишь подсказку.

Я посмотрел на передние лапы и ощутил дрожь… сам не знаю, отчего. Не совсем отвращение, не совсем трепет. Некая смесь и того, и другого.

— Я не специалист по динозаврам, — медленно проговорил я. — И еще меньше — по рексам. Но разве у них должно быть четыре пальца, и еще отставленный большой?

— Природа такого не предусмотрела. Но природа не думает о будущем. — Джейк снова погладил голову динозаврика. Тот вроде бы постепенно успокаивался. — В «Гладиусе» мне сказали, что это довольно просто. Есть такие штуковины, они называются «гены Нох», которые встречаются практически у всех живых существ, от дрозофил до обезьян. Они как большой набор переключателей, управляющих развитием конечностей, вплоть до количества пальцев. Мы всего лишь щелкнули несколькими переключателями и получили динозавров с человеческими руками.

Руки напоминали изящные отливки, сделанные из того же зеленого пластика, что и все тело рекса. На них даже виднелись крохотные ноготочки.

— Ладно, это очень ловкий фокус, — согласился я. — Хотя немного и отдает жутью. Но я все равно не понимаю, в чем тут смысл.

— А смысл в том, приятель, что без таких пальчиков и большого пальца трудно играть на электрогитаре.

— Что за бред! Ты вывел этих тварей, чтобы они играли музыку?

— Ну, до этого рексу еще долго, сам понимаешь. И одними пальцами тут не обойтись. Видел когда-нибудь «моторного гомункулуса», Фокс? Это карта функций человеческого тела, показывающая, какой объем мозга отведен под каждую задачу. Очень похожа на человечка с огромными руками. Все просто: для того чтобы управлять парой рук, требуется намного больше мозговых клеток, чем ты можешь представить. Так вот, нет никакого смысла давать динозавру человеческую руку, если одновременно не снабдить ее необходимыми нейронными «проводами». Поэтому начинать пришлось, как говорили древние, ab ovo, с яйца, манипулируя развитием мозга, вмешиваясь в его архитектуру на стадии зародыша, когда там все очень пластично. Этому малышу две недели, а число нейронов уже на тридцать процентов больше, чем у нормального рекса. И уже начинается реальное иерархическое расслоение мозговых модулей. У среднего ящера мозг похож на арахис, а у этого уже постепенно развивается некое подобие лимбической системы, как у млекопитающих. Черт, я бы испугался, если бы не проделывал это сам.

— И ради такой благородной цели…

— Вот только не вешай на меня мораль, приятель. — Джейк вернул динозаврика в инкубатор. — Мы их едим. Мы платим за то, чтобы войти в большой парк и стрелять по ним из противотанковых гранатометов. А я даю им шанс играть рок. Так что в этом плохого?

— Наверное, это зависит от того, есть ли у динозавра возможность выбора.

— А когда ты заставляешь пятилетнего малыша учиться играть на пианино, у него есть выбор?

— Ну, это совсем другое.

— Ну да, потому что заставлять кого-нибудь играть на пианино жестоко и необычно. Согласен. А на электрогитаре? Это же освобождение, дружище. Это все равно что вручить кому-нибудь ключи от космоса.

— Но это же чертовы рептилии, Джейк.

— Правильно. А ты заставлял музицировать трупы или гигантских роботов. Так в чем разница?

Тут он меня уел и, судя по самодовольному лицу, это понял.

— Ладно. Я признаю, что у тебя есть маленький динозавр, который теоретически может играть на гитаре, если кто-нибудь сделает ему маленькую гитару. Но это же совсем не то, что реально на ней играть. Что ты с этим собираешься делать? Просто сидеть и ждать?

— Мы его научим. Так же, как учат собаку делать разные трюки. Медленно, по одному элементу. За маленькие вознаграждения. И создадим репертуар, одну вещь за другой. Ему совершенно не нужно понимать музыку. Он лишь должен научиться издавать последовательность звуков. Думаешь, мы с этим не справимся?

— Мне бы потребовался стимул.

— И ты его получишь. Динозавры живут ради мяса. Ему не нужно понимать, что он делает, ему лишь надо ассоциировать одно с другим. И речь идет о тяжелом металле, а не о Рахманинове. Не такая уж трудная задача, даже для рептилии.

— Ты уже все продумал.

— Думаешь, «Гладиус» согласился бы вложиться, не будь у меня бизнес-плана? Это сработает, Фокс. Все сработает, и ты будешь в этом участвовать. До победного конца. Мы будем продвигать рок-турне, в котором соло-гитаристом и вокалистом выступит настоящий хищный динозавр.

Не стану отрицать, энтузиазм Джейка оказался заразительным. И всегда был таким. Но когда я так в нем нуждался, когда пришел к нему со своей большой идеей, он меня бросил. Даже сейчас я все еще чувствовал боль того предательства.

— Может, как-нибудь потом, — сказал я, покачивая головой и как бы с сожалением улыбаясь. — В конце концов, впереди еще долгий путь. Не знаю, насколько быстро эти зверюги растут, но никого не потрясет выступление рок-звезды ростом по колено, даже если это хищник. Может, когда Дерек подрастет и действительно научится что-то играть…

Джейк как-то странно на меня взглянул:

— Чувак, давай кое-что проясним. Ты еще не видел Дерека.

Я посмотрел ему в глаза:

— Тогда кто… это? И для чего… все это?

— Часть следующей волны. И с яйцами то же самое. В мире не хватит залов для всех, кто захочет увидеть Дерека. Поэтому мы сделаем много Дереков. Пока рынок не достигнет насыщения.

— И ты думаешь, Дереку это понравится?

— А его никто и спрашивать не станет. — Джейк смерил меня взглядом, пытаясь решить, насколько мне можно доверять. — Итак: ты готов познакомиться с большим парнем?

Я неопределенно пожал плечами:

— Пожалуй, я уже созрел.

Джейк остановился у другого шкафа — это оказался холодильник — и вытащил оковалок мороженого мяса толщиной с бедро.

— Понеси его пока, старина, — попросил он.

Я взял мясо в охапку. Мы вышли из лаборатории через другую дверь, затем прошли коротким коридором до следующей, за которой оказалось темное и гулкое помещение, что-то вроде ангара для самолетов.

— Жди здесь, — велел Джейк и отошел куда-то в сторону. Я услышал глухой звук, как будто повернули большой пакетный выключатель, и под потолком одна за другой зажглось множество ламп. Хоть мне и пришлось щуриться, привыкая к яркому свету, мысленно я поаплодировал тому, как Джейк проводит презентацию. Он ведь знал, что я приеду, поэтому легко мог оставить эти лампы включенными. Но отрицать его талант импресарио я не мог. Кстати, это оказались не обычные прожектора, а управляемые компьютером поворотные сценические софиты, способные менять цвет. Программу для компьютера Джейк ввел заранее. Теперь прожектора раскачивались и вращались, рисуя меняющиеся узоры на стенах, полу и потолке огромного ангара. Однако они до последнего момента не освещали то, что находилось в середине. Когда же лучи сошлись в этой точке, я почти представил, как в этот момент обезумеет толпа зрителей.

Так будет открываться шоу. Так оно должно открываться. Я смотрел на Дерека.

Он стоял в ярко-желтой клетке размером с четыре грузовых контейнера, составленных в блок. И я был рад этой клетке и тому, что ее явно спроектировали с большим запасом прочности. В клетку толстыми питонами уходили электрические кабели. На крыше завращались оранжевые стробоскопы — просто так, потому что они смотрелись круто. А в центре стоял Дерек.

В детстве у меня был игрушечный Т-рекс, подаренный отцом, и я подсознательно ожидал, что Дерек будет стоять, как та игрушка: туловище расположено более или менее вертикально, а ноги и хвост образуют треугольник, принимающий на себя основной вес. На самом деле рексы стоят совсем по-другому. Как и все ныне возвращенные рексы, Дерек держал туловище почти горизонтально, уравновешивая хвостом переднюю часть тела и голову. Почему-то мне это всегда казалось неправильным. А две ручки при такой позе выглядели еще более жалкими и бесполезными.

В отличие от давешнего детеныша, Дерек был не ярко-зеленым, а более привычного тускло-коричневого цвета. Фактически, если не считать человеческих ладоней и пальцев, внешне он ничем не выделялся. Просто еще один хищный динозавр.

Дерек смотрел на нас, и я слышал его хрипловатое дыхание, напоминающее очень медленно работающие кузнечные мехи. По отношению к общим размерам глаза у него были намного меньше, чем у малыша. И уже не такие милые. Это был прирожденный хищник — настолько большой, что мог проглотить меня целиком. — Он гигантский.

— Вообще-то, он довольно маленький, — возразил Джейк. — У рексов масса тела не увеличивается линейно. В детстве они растут быстро, потом держат вес около двух тонн до возраста примерно четырнадцати лет. Затем делают второй рывок и способны дорасти до шести тонн. Конечно, на новых Дереках мы сможем этот процесс немного ускорить. — Тут он взял у меня мясо и прошептал: — Следи за нейронным дисплеем. Мы напичкали Дерека имплантатами, как только он вылупился, — мы ведь собираемся работать с его мозгом в реальном времени. — Он повысил голос. — Эй! Мясной мозг! Смотри, что я тебе принес!

Мясо Дерека откровенно заинтересовало. Голова отслеживала Джейка, когда тот подходил к клетке, а желтоватые глазки перемещались с плавной настороженностью камер слежения. Изо рта потекли струйки слюны. Ручки делали слабые хватательные движения, как будто Дерек не до конца сознавал, что между ним и мясом находится клетка и немало пустого пространства.

Я увидел на нейронном дисплее розовое пятно.

— Включился режим «охотник-убийца», — пояснил Джейк, ухмыляясь. — Он сейчас как самонаводящаяся ракета. Уже ничто не помешает ему добраться до еды, кроме разве что другого рекса.

— Может, его надо почаще кормить?

— Такого понятия как сытый рекс не существует. И я его кормлю. Сам подумай, как иначе я заставлю его работать? — Он снова повысил голос. — Ты знаешь правила: здесь бесплатной еды не бывает. — Он положил мясо на пол и потянулся к предмету, которого я сперва не заметил — свисающей на проводе желтой коробочке с крупными кнопками. Джейк нажал одну из них, и над нами, гудя мотором, заскользила по рельсам балка мостового крана. Она остановилась над клеткой и начала опускать свой груз — ярко-красную электрогитару «Гибсон», привинченную задней стороной корпуса к телескопической раме. Гитара опустилась в просвет на крыше клетки (небольшой, чтобы Дерек через него не выбрался), остановилась перед ним и чуть поднялась, оказавшись на уровне его рук. Одновременно спустился и микрофон, замерев на уровне пасти Дерека.

— Ладно, приятель, ты знаешь, что надо делать.

Джейк нажал другую кнопку, и из динамиков, спрятанных где-то в ангаре, хлынули быстрые рифы тяжелого металла. Мощность звука была не стадионного уровня — это, наверное, привлекло бы слишком много внимания, — но все же достаточно громкой, чтобы дать понять, как это все будет во время настоящего шоу.

И тут Дерек начал играть. Он терзал пальцами струны, выдавая… ну, музыкой это назвать было нельзя. В основном шум. Визжащие, судорожные взрывы скрежещущего металла, не имеющие никакой гармонической связи с тем, что исходило из динамиков. Но одного я не мог отрицать — это работало. На фоне записанной музыки, светового шоу и того факта, что перед нами настоящий динозавр, играющий на электрогитаре «Гибсон», можно было смириться с кое-какими шероховатостями.

Черт, я даже не пытался это критиковать. Я был поражен, ошеломлен. Причем еще до того, как Дерек разинул пасть и начал петь. Вообще-то, его «пение» сводилось к непрерывному реву, от которого кровь стыла в жилах, — но именно таким ему и полагалось быть, и оно стало идеальным контрапунктом к гитаре. Теперь осветились другие участки его мозга, а область «охотник-убийца» стала гораздо менее яркой, чем прежде.

И еще. Сейчас, когда я заметил изменения на дисплее, в его исполнении появилось нечто большее, чем вызывающие мигрень визги гитары, прослоенные чудовищным ревом. Пусть Дерек не извлекал конкретных нот и аккордов, а вокализация не была структурной или музыкальной, но все его действия совпадали по ритму с остальной музыкой — басовыми и ударными вставками и сольными партиями второй гитары. Никакого случайного шума. Дерек подыгрывал, делал свой вклад, позволяя остальной группе делить с ним свет прожекторов.

В рок-группах мне доводилось видеть фронтменов и похуже.

— Ладно, пока хватит, — решил Джейк, выключая музыку и нажимая другую кнопку, чтобы поднять гитару и микрофон. — Будем работать, Дерек. Тебе еще пахать и пахать.

— А он хорош.

— Это надо понимать как одобрение?

— Он может играть рок. Сомнений нет.

— Он не просто играет рок, — сказал Джейк. — Он и есть рок. — Тут он повернулся и улыбнулся. — Так что, старина? Мы снова в бизнесе или как?

«Да, — подумал я. — Кажется, мы снова в бизнесе».

* * *

Я возвращаюсь в пассажирский салон «Антонова», размышляя о долгих часах дозвукового полета, которые меня ждут. Снова прохожу мимо столика Джейка, и на этот раз нечто на экране старого, потрепанного лэптопа из бывших военных моделей, все еще камуфлированного под песок пустыни, цепляет мой взгляд.

На компьютере запущена какая-то стандартная программа редактирования видео, и в одном из окон я вижу стоп-кадр сегодняшнего шоу. Под окном шкала времени и звуковая дорожка. Я щелкаю по курсору на шкале и отвожу его влево, ближе к началу, наблюдая, как Дерек в ускоренном темпе терзает струны гитары. Список «песен» от выступления к выступлению не меняется, поэтому я точно знаю, на какой минуте он начнет играть «Вымирание». Я не испытываю вины за то, что пропустил концерт — кому-то ведь нужно заниматься бухгалтерией, — но сейчас мы в воздухе, надо как-то убить время, а мне, как минимум, любопытно послушать его в спокойной обстановке. Что такого выдающегося было в сегодняшнем исполнении по сравнению с предыдущими шоу?

И почему Джейк даже слышать не хотел о том, что «Вымирание» было сегодня сыграно изумительнее, чем обычно?

Мне нужны наушники, чтобы расслышать хоть что-то на фоне гула шести моторов «Антонова». Я тянусь за ними, но тут сзади нависает Джейк.

— А я думал, ты пошел проверить, как там наш большой парень.

Я оборачиваюсь. Он все еще держит бутылку.

— Уже сходил. И передал ему, что слышал, как он сегодня отлично поработал. А теперь хочу сам в этом убедиться. Никак не найду то место, откуда…

Он наклоняется и убирает мою руку с компьютера.

— Ничего не надо искать. Я уже все разметил.

Он сует мне виски, нажимает несколько клавиш — они настолько истертые, что букв и цифр почти не видно, — и на экране опять появляется Дерек. По темно-красному оттенку света и фильму с врезающимися астероидами и извергающимися вулканами на сценическом экране я понимаю, что это начало «Вымирания».

— Так из-за чего такой восторг?

— Надень наушники.

Я надеваю наушники. Джейк прокручивает запись, пока не попадает на переход между вторым и третьим куплетами. И запускает воспроизведение на нормальной скорости. Ударные грохочут отбойными молотками, басы такие мощные, что вибрируют кости, и тут вступает Дерек, выпуская на волю шквал безумного звука: шея выгнута дугой, глаза сужены до щелочек — он извергает раздирающий гортань рев чистой первобытной ярости.

Начался третий куплет. Джейк нажимает паузу.

— Вот ты и увидел, — говорит он.

Я снимаю наушники.

— Не совсем уверен.

— Тогда тебе надо послушать предыдущее исполнение. И то, что было до него. И каждое чертово исполнение этой песни, записанное до сегодняшнего вечера.

— Ты так думаешь?

— Да. Вот тогда ты и поймешь, — и Джейк смотрит на меня с абсолютной серьезностью, как будто собирается раскрыть один из самых мрачных и таинственных секретов Вселенной. — Сегодня все было иначе. Он вступил раньше. Опередил свое обычное начало. А после этого играл дольше обычного и добавил этот вокальный выпендреж.

Я киваю, но все еще не вижу общей картины:

— Ну ладно, он облажался. Ну, случается. Надо плюнуть и забыть, сам же говорил. Ведь шоу все равно было хорошим. Все так говорят.

Но Джейк качает головой:

— Ты не врубился, старина. Это не ошибка. Это намного хуже. Это усовершенствование. Его импровизация.

— Ты не можешь знать наверняка.

— Могу. — Он нажал другую клавишу, и на экране появилось окно нейронной активности Дерека. — Я это извлек из записи, сделанной во время концерта. Примерно в тот момент, когда он начал отступать от сценария. — Его палец указал на три ярких пятна. — Видишь эту активность? Эти пятна и раньше появлялись, по одному или два. Но еще ни разу одновременно.

— И это что-то означает?

Он тычет пальцем по очереди в каждое из пятен:

— Задняя премоторная зона коры. Она активируется, когда мозг планирует последовательность движений тела. Когда ты поскальзываешься на льду, именно эта часть мозга заставляет тебя размахивать руками, чтобы не упасть. — Следующее пятно. — Передняя часть поясной извилины. Это твои базовые сложные решения, модуль их принятия. Погнаться мне за этим мясом или за другим? — Палец перемещается к третьему пятну. — Внутренняя лобная извилина или передняя премоторная зона. Тут мы уже глубоко в структуре мозга млекопитающего — у нормального рекса здесь не было бы вообще ничего такого, что можно было бы хоть как-то назвать. Знаешь, когда активируется эта зона у тебя и меня?

— Как ни странно, но я не невролог.

— Я тоже им не был, пока не занялся Дереком. Это очень крутое пятно, старик. Именно оно включается, когда ты слышишь речь или музыку. А когда все три этих зоны срабатывают разом? Это вообще уникальная сигнатура. Она означает, что он не просто играет музыку. Это значит, что он ее сочиняет на ходу.

Несколько секунд я даже не знал, что и сказать. Я не сомневался в его правоте. Джейк знает шоу — и мозг Дерека — наизусть. Он знает каждый момент, когда Дереку положено вступать и играть. Дерек, пропустивший такой момент или начавший раньше… такого просто не должно быть. А Дерек, каким-то образом сумевший отклониться от программы и сделать так, чтобы песня прозвучала лучше, — это, мягко говоря… не совсем то, что нравится Джейку.

— Я не люблю импровизации, — говорит он. — Это признак творческого беспокойства. Не успеешь опомниться, и…

— Контракты на сольные записи, непомерные райдеры и автобусы для частных экскурсий.

— Я-то думал, что мы избавились от такого дерьма, — скорбно добавляет Джейк. — Ну, когда перешли на покойников. Затем на роботов. Затем на динозавров. А оно продолжает возвращаться, чтобы нас укусить. Талант всегда верит, что знает, как сделать лучше.

— Может, так оно и есть.

— Это Т-рекс знает?

— Ты дал ему достаточно ума, чтобы исполнять рок. К сожалению, этого уже более чем достаточно, чтобы не желать подчиняться приказам. — Я делаю глоток из бутылки. — Но посмотри и на светлую сторону. Что самое плохое из всего, что может случиться?

— Он вырвется на волю и сожрет нас.

— А еще?

— Не знаю. Если он начал проявлять признаки… креативности… то для нас это полная и окончательная задница. Нас на каждом концерте задолбают активисты по борьбе за права животных.

— А если мы просто дадим ему волю? Позволим самому решать. Я что хочу сказать: дело ведь не в том, что он не хочет играть, верно? Ты же видел его на сцене. Это ведь то, для чего он был рожден. Так какого черта на этом останавливаться? Ты же как раз для этого и снабдил его такими мозгами.

— Хотел бы я разделить твой оптимизм.

Я оглядываюсь на клетку. Дерек смотрит на нас, прислушиваясь к разговору. И я гадаю, много ли он способен понять. Возможно, гораздо больше, чем мы думаем.

— Мы или сохраним над ним контроль, или не сохраним. В любом случае, мы сотворили чудо. — Я протягиваю ему бутылку. — В основном ты. Это ведь была твоя идея, а не моя.

— Но, чтобы ее запустить, понадобились мы оба, — говорит Джейк, прежде чем глотнуть из бутылки. — И… черт, может, ты и прав. Это и есть самое великолепное в рок-н-ролле. Его алхимия. Священное пламя. Как только начинаешь его контролировать, это уже не рок-н-ролл. Так что нам сейчас есть, что праздновать.

— До самой посадки.

Я отбираю бутылку и поднимаю тост за Дерека, который все еще смотрит на нас. Трудно сказать, что происходит за этими глазами, но в одном я точно уверен — за ними не пустота. И на краткое и восхитительное мгновение меня охватывает счастье не только из-за того, что я просто живу, а живу во Вселенной, где есть место для прекрасных монстров.

И тяжелого металла, разумеется.

© Alastair Reynolds. At Budokan. 2011. Публикуется с разрешения автора.

Фреска

Fresco

Рассказ, 2001 год

Перевод на русский: любительский

Аннотация:

Коротенький, но по космически масштабный рассказ.

* * *

В тот день, когда Синие прекратили передачу, Смотритель кружил вокруг Глаза, напевая и слоняясь среди других, менее интеллектуальных ремонтных роботов.

После того, как пришла новость, он прекратил напевать.

Недалеко от центра Глаза – огромного радиотелескопа, парящего в пространстве за орбитой Юпитера – находилась гигантская сферическая цистерна, в которой когда-то хранилась вода, необходимая людям во время строительства. Они также обитали в ней – занимая герметичные каюты, окруженные водой, защищенные от радиации.

Теперь их больше нет – давно уже нет – но темно-синяя цистерна осталась.

Однажды Смотритель подумал, что она похожа на огромный пустой холст.

* * *

До появления Глаза, не существовало радиотелескопа, чувствительного настолько, чтобы выделить сигналы разумного происхождения из радиопомех космического фонового шума.

Но затем начался пир: цунами знания, почти за пределами человеческого понимания. Тем не менее, послания показали, что человечество по-прежнему находится в глубоком одиночестве. Все сигналы происходили из других галактик, часто с расстояний, граничащих с космологическими. Они были отправлены сотни миллионов лет назад, когда динозавры были новой вехой эволюции.

Но было, что-то еще более пугающее, чем даже одиночество.

В любой момент времени Глаз улавливал сообщения от примерно сотни цивилизаций, но каждая проявляла активность только несколько веков, перед тем как умолкнуть. Полное число оставалось примерно одинаковым, поскольку всегда возникали новые виды и открывали радиоастрономию, но они также были обречены провести относительно короткий срок в составе сотни. За несколько славных веков они транслировали свое культурное наследие в небо; обогащая знание других прослушивающих культур.

Но затем – часто это происходило примерно в то время, когда они начинали открывать некие наиболее интересные вещи, которые можно было проделать с элементарными частицами – они переставали отправлять послания.

Обычно без какого-либо предупреждения.

* * *

Это не беспокоило Смотрителя.

Но при обслуживании Глаза он заметил, что довольно сильно привязался к некоторым из этих транслирующих культур. Его захватывала их история, он был поражен их биологией и их взглядам на мир.

Он напевал их музыку и размышлял над их искусством.

И ждал с глубокой, растущей печалью дня, он всегда знал, что он настанет, внезапного, ревущего молчания из этой части неба.

* * *

Он перешел к части Фрески, которая отображала отправителей из далекой галактики в созвездии Скульптора.

Смотритель разметил цистерну едва заметными линиями небесной широты и долготы. В точных координатах транслирующей цивилизации, он нарисовал спиральную галактику, во многом похожую на нашу собственную; импрессионистский завиток белил и охры. Она была одной из первых галактик, которые нарисовал Смотритель, и, несмотря на то, что с тех пор он приобрел в этом деле немалую сноровку – куда более искусные были разбросаны по всей Фреске – было определенное обаяние в стараниях, которые он приложил к ней.

В двух третях от ядра галактики, Смотритель отметил расположение солнечной системы транслирующей культуры.

Он подумал о них: синих, обладающих щупальцами водных существах с настолько сложной репродуктивной системой, что Смотрителю понадобились десятки лет, чтобы выяснить, сколько у них полов. Их музыка была даже более изощренной; звучащей на первый взгляд, как синхронное утопление. Но Смотритель упорствовал в своем, и через некоторое время заметил, что сам напевает одни из наиболее доступных частей.

Но теперь их нет.

Умолкли.

* * *

Тогда ничего другого не остается.

С печалью в сердце – но в то же время ободренный выполнением важной задачи, которую он должен был выполнить – Смотритель подготовил необходимый ему определенный оттенок темно-синего. Когда все было готово, он осторожно отправил галактику в забвение, как реставратор картины великого художника устраняет пятно. Смотритель хорошо знал свое дело, и когда он закончил, не осталось никаких признаков существования галактики.

Фреска соответствовала времени, но пройдет немного времени, перед тем как ее снова нужно будет изменить.

Искусство долговечно, подумал он. А жизнь коротка.

* * *

[1] "Nightingale", by Alastair Reynolds. Copyright © 2006 by Alastair Reynolds. First published in Galactic North  (Gollancz). Reprinted by permission of the author.

Флоренс Найтингейл  (1820–1910) — знаменитая сестра милосердия, первая из женщин Великобритании получила из рук короля Георга V орден «За заслуги перед Отечеством».

[2] Sky (англ.)  — небо.

[3] Тьюринг Алан Матисон (1912–1964) — английский математик, основоположник вычислительной техники и искусственного интеллекта. Предложенный им тест служит критерием на разумность ИИ.

[4] Гэр — традиционное жилище монголов.

[5] Ли — китайская мера длины, равная 500 м.

[6] Хорхой (монг.) — червь. В монгольский мифах Олгой-Хорхой — древний гигантский червь, который обитает в пустыне, пожирая скот и людей.

[7] Хэрлэн — река в Монголии.

[8] Темучин — имя Чингисхана до избрания его Императором.

[9] Соркан-Шира — названный отец Чингисхана.

[10] Кучлук — вождь племенного объединения найман (XII в.). Враг татаро-монгольской Орды. Созданное им государство было уничтожено Ордой уже в 1219-м году н. э.

[11] Бурхан-Халдун — священная гора, почитание которой тесно связано с культом Чингисхана.

[12] Есугей-богатур — отец Чингисхана.

[13] Гомологичный (зд.) — имеющий общее эволюционное происхождение.

[14] Попытки вторжения монголов в Японию дважды предпринимались Хубилаем, внуком Чингисхана. И обе экспедиции оказались неудачными. Легенда гласит, что оба раза сильнейший шторм уничтожал большую часть монгольских кораблей.

[15] Вменяем (лат.).

[16] ИП — искусственная память.

[17] Синестезия — явление восприятия, когда при раздражении одного органа чувств наряду со специфическими для него ощущениями возникают и другие ощущения, соответствующие другому органу чувств (псих.).

[18] Кляйн Ив (1928–1962) — французский живописец, считающийся основателем монохромной живописи.

[19] Проприоцепторы —  рецепторы, обеспечивающие восприятие собственного тела.

[20] Пен-и-Фан  — самая высокая гора Брекон Биконз.

[21] Антикитерский механизм (другие варианты написания: антикитирский, андикитерский, антикиферский, греч. Μηχανησμός των Αντηκυθήρων) — механическое устройство, обнаруженное в 1902 году на затонувшем древнем судне недалеко от греческого острова Антикитера (греч. Αντηκύθηρα). Датируется приблизительно 100 годом до н. э. (возможно, до 150 года до н. э.). Хранится в Национальном археологическом музее в Афинах. Механизм содержал большое число бронзовых шестерен в деревянном корпусе, на котором были размещены циферблаты со стрелками, и после реконструкции использовался для расчета движения небесных тел. Другие устройства подобной сложности неизвестны в эллинистической культуре. В нем используется дифференциальная передача, которая, как считалось до сей поры, изобретена не раньше XVI века, а уровень миниатюризации и сложность сопоставимы с механическими часами XVIII века. Ориентировочные размеры механизма в сборе 33х18х10 см. (Здесь и далее прим. перев.)

[22] В теории информации понятия энтропии и информации являются дополнительными друг к другу. Информация является мерой упорядоченности системы, энтропия — мерой хаоса. С ростом накопленной в системе информации увеличивается ее упорядоченность, а энтропия соответственно уменьшается, и наоборот.

[23] «Будокан» — арена в центре Токио, построенная в 1964 году для соревнований по дзюдо на Олимпийских играх. За пределами Японии «Будокан» более известен как место, где проходили масштабные концерты множества музыкантов и рок-групп. (Здесь и далее прим. перев.)

Примечания

Content

Рейнольдс Аластер Великая Стена

Аннотация

Великая Стена

«Найтингейл»

Шесть измерений пространства

Спячка

Спайри и королева

За Разломом Орла

Голубой период Займы

Помехи

Инспектор в тигровой шкуре

Дочь санника

Гнев

Исправление

В «Будокане»

Фреска

Примечания