Олег Николаевич Верещагин

Возрождение

© Верещагин О., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Моей Женьке посвящается

Все шире ползут

кровавые пятна,

в железном прахе земля,

в пыли…

Так будь же готов

на подвиг ратный —

освобожденье всея земли!

Ольга Берггольц. Европа. Война 1940 года

Предварение

Запасные пути открыты

Мы мирные люди, но наш бронепоезд

Стоит на запа́сном пути!

М. Светлов

Дальневосточная Русь. Первые годы безвременья

Романов привык к тому, что по утрам снаружи воет пурга.

Он просыпался, начиная в шесть утра свой рабочий день, под ее звук, похожий не то на стон умирающего, не то на злобный голос разумного существа. Он и засыпал под него, но – засыпая, понимал, что к чему и что происходит. А по утрам, в полусне, еще не открыв глаз, он часто удивлялся: разве сейчас не лето… поздняя весна… ранняя осень… так откуда?!

В Старом Владивостоке людей было очень мало. Большинство многоэтажных зданий, как и предполагалось, оказались слабо приспособлены к постоянным ветрам со снегом и морозом от тридцати до сорока градусов. Поддерживать в них нормальную температуру было просто невозможно. Но Большой Круг РА собирался по-прежнему в Думе, и сам Романов жил тут. Уже не в кабинете. Ему, в сущности, было все равно, но…

– Уезжаешь. – Голова Есении пошевелилась на плече Николая. Голос был совсем не сонный.

Он, еще не проснувшийся толком, лишь теперь открыл глаза, секунду пытался понять сказанное, потом отозвался:

– Дела.

– Всегда дела. Для меня слишком мало места. – В голосе женщины не было обиды, только констатация факта.

Романов проснулся окончательно, повернул голову. Сердито сказал:

– Ну у тебя и характер.

– Потому и не тороплю тебя с женитьбой. – В голосе послышался смешок.

Романов сел, подумал, глядя в пол меж своих ступней. Снаружи все так же выла и скреблась пурга. Он сказал решительно:

– Едешь со мной. И ты, и Сенька. А женюсь я на тебе официально сегодня же… – И, видя, что Есения с изумленным лицом поднимается тоже, коротко заключил разговор: – Все. Приготовь завтрак, пожалуйста, если уж не спишь…

…С кухни запахло яичницей. Смешно, этакое дежурное блюдо, почти символ неумения что-то готовить, хуже только пельмени. Но Есения умела готовить яичницу дюжиной разных способов – и быстро, так что блюдо никогда не приедалось. Романов подошел к окну, раздвинул плотные шторы, заходящие одна за другую. За окном были редкие дрожащие цепочки фонарей в белесой мгле, заполнившей мир. Не получалось даже услышать других звуков, кроме стона метели. Со стороны могло показаться, что весь многоэтажный дом плывет и плывет в белом колышущемся океане – и больше ничего нет. Термометр со светящимся циферблатом, закрепленный за окном, показывал минус сорок два. Самое холодное предутреннее время, к трем часам дня будет градусов тридцать, может, даже поменьше.

А в Центральной России морозы иногда, по всем данным, доходят до минус шестидесяти…

Он передернул плечами. И вспомнил, как вчера вечером, улучив полчаса среди непрекращающегося, не собирающегося уменьшаться, не то что иссякать, потока дел, он учил Сеньку ездить верхом в манеже. И свои слова, обращенные к мальчику: «Не бойся, ты не упадешь… а если упадешь – не реви… мама смотрит, помаши ей… ты мужчина, пусть и маленький – а маленькому нужно быть смелей, чем взрослому!»

И Сенька ехал очень неплохо, видно было, что Романову не врали, когда говорили, что мальчишка упорно занимается. Ему явно хотелось, чтобы его езда понравилась именно Романову, хотя мама стояла рядом, за барьером, и смотрела, не отрываясь. А когда все-таки шлепнулся, стрельнул взглядом в сторону подавшейся вперед женщины и, стиснув зубы, поднялся сам, стал отряхивать штаны…

У Есении была не очень приятная привычка – когда Романов ел, сидеть напротив и смотреть с таким видом, что хотелось дать ей щелбан. В этот раз он почти собрался с духом, но женщина совершенно неожиданно протянула руку, провела пальцами по волосам надо лбом и сказала:

– А ведь ты почти весь седой, – и добавила совсем уже тихо: – Мой седой волк.

* * *

Это было прошлой весной. Хотя от весны – одно название. Все испытывали некое томление – подсознательно ждали: сейчас начнет сходить снег, выглянет солнце… В те дни случалось много скандалов и конфликтов «на ровном месте», даже несколько самоубийств произошло. Он тогда находился у Юрзина, который теперь держал свою ставку в Камень-Рыболове, занимался восстановлением экосистемы озера и местной рыболовецкой промышленности. И в одиночку отправился на конную прогулку.

Он до вечера ездил по полям, заросшим бурьяном, торчащим сквозь постоянно курящийся дымкой снег, потом проехал окраиной давно заброшенной и уже разрушившейся деревни и встал возле развалин старого рыбозавода, остановленного и полуразобранного еще в девяностые годы. Тут, между стен, было почти бесснежно, почти тихо, но тревожно, на темном небе алым полыхали переливчатые сполохи. Романов прошел, ведя коня в поводу, вдоль глухой стены с остатками транспортера на цепях, превратившихся от ржавчины в прутья, постоял рядом с ямой, в которой лежали несколько скелетов, полузасыпанных глиняной крошкой. На стене над ямой было написано несколько матерных слов, а в бурьяне лежали гильзы – старые, прошлогодние.

Впереди виднелось здание – видимо, контора. В ней Николай и решил заночевать. И едва он об этом подумал, как вечерний воздух дернул выстрел – выстрел охотничьего ружья. Ему ответила пальба минимум из трех стволов: пистолета и двух автоматов.

Николай закинул конский повод за какую-то торчащую из стены скобу, задумчиво почесал коня над глазами. Снова бухнуло ружье, и Романов даже увидел, откуда, – со второго этажа. Что происходит во дворе – не было видно за бетонным забором, накренившимся, исщербленным, но целым.

– Пойти посмотреть? – бросил Романов вопрос в окружающее его пустое пространство. Вздохнул, чертыхнулся. Подумал, что надо было взять конвой. Ну вот надо было! А лезть – не надо.

И, на ходу доставая «макар», потрусил – вроде бы небыстро, но в то же время бесшумно и ловко – к забору…

Диспозиция была простая. Со второго этажа кто-то отстреливался из ружья (как раз когда Романов подбежал к дыре в заборе, бухнул еще один выстрел). Посреди двора из заброшенного фонтана комично торчали ноги в обрезанных кирзачах – там валялся убитый. Сколько тут было еще народу – оставалось неясным.

– Уходите, не трогайте нас! – вдруг послышался со второго этажа женский голос – злой, неиспуганный, но безнадежный. В ответ засмеялись – сразу из нескольких мест. Потом веселый тенорок ответил:

– Да ты че, милая, кто ж тебя тронет-то?! Ты сама… И кончай палить, все одно Вовчик уже тама у тебя! О мальчонке подумай!

Кричали из-за угла здания. Судя по услышанному, кто-то из нападающих уже внутри… и… ага! Бородатый мужик с автоматом – «АКС-74» – лежал за наметенным сугробом, водил стволом по окнам.

В здании – женщина и, если верить тенорку, ребенок. Женщины бывают разные, дети тоже. Но от этих криков и от вида мужика с автоматом за версту несло бандой.

Мужик дал по окнам очередь. Его окликнули:

– Да хватит уже! Убьешь еще, покойную сам пользовать будешь!

– Мне и покойная… – откликнулся автоматчик и, привстав на локтях, ткнулся в разложенный приклад лбом. Романов попал ему в основание черепа и спросил спокойно, громко:

– Ничего, если и я повеселюсь? – и отдернул голову от пролома.

Тдах! В полуметре от лица Романова брызнула кирпичная крошка, резко запахло окалиной. Романов присел на колено и ответил выстрелом – туда, где сознание зафиксировало вспышку, – тдыщ! Тдах, тдах! Человек перебежал от угла здания, стреляя на бегу – тдах, тдах! Тдыщ! Романов в ответ на четыре выстрела на бегу ответил одним, короткий ствол «макара» дернулся – бежавший кувыркнулся через плечо, взбрыкнул ногами, раскидал их и остался лежать.

Плохой пистолет – «макар».

Если стрелять не уметь.

Романов «скрутом» ушел вниз и прислушался. Потом свистнул. От дверей метнулся – не выдержал – еще один человек, стреляя на бегу веером. Романов вел его шагов пять, положив ствол пистолета на предплечье, потом – тдыщ!

– Ай-ай-ай! – отчаянно закричал бегущий, падая. Привстал, пополз… затих.

– Все, кажется, – резюмировал Романов и окликнул: – Сударыня на втором этаже, их было сколько?

– Не подходите, я буду стрелять! – ответил женский голос.

– У меня такое ощущение, перерастающее в убеждение, – пробурчал Романов, пролезая в дыру, – что вам элементарно нечем…

Первым делом он подошел к застреленному последним. Парень лет шестнадцати-восемнадцати был мертв, пуля попала в печень и, видимо, буквально взорвала ее. В фонтане, утонув головой в снегу, лежал еще один, лет на пять постарше, с развороченной грудью и спиной – это сработало охотничье ружье. Под стенкой валялся вооруженный «АПС» с пристегнутой кобурой-прикладом пожилой мужичонка с благообразным елейным лицом садиста – полуседую бороденку испачкала кровь изо рта, кровь была и на выскользнувшем из-за ворота засаленного камуфляжа богатом нательном крестике. Николай «угостил» его в кадык.

– Дерьмо, – вынес вердикт Романов, зевнул и направился к проему входа.

На лестнице было бесснежно, зато застарело воняло стылым ссаньем, стены были в черных звездочках от погашенных окурков и бессмысленных довоенных надписях и рисунках. Романов присмотрелся, прислушался – получить на голову табурет или шкаф было бы глупо – и взбежал по лестнице на второй этаж.

То же самое. Слева шли окна наружу, справа – вынесенные двери в комнаты.

– Я умоляю вас, не бейте меня палкой или чем-то еще, – громко сказал Романов. Заглянул в первую же комнату и понял, что дальше идти не надо.

Русоволосая, среднего роста, женщина держала на руках мальчика – лет шести-семи, светленького. Мальчишка с усталым испугом смотрел через плечо на вошедшего человека, обнимая женщину руками за шею. В глазах женщины тоже была усталость – без испуга, только усталость. В грязной теплой камуфляжной куртке, неподвижная, она чуть закусила губу и не сводила глаз с человека в дверях. Кругом лежали с десяток гильз и ружье – двустволка-горизонталка 16-го калибра.

– Не трогайте сына, – сказала женщина. У нее был непривычный говор – нездешняя.

– Я не трону даже вас, – хмыкнул Романов, убирая пистолет. – Но хочу сказать, что это неразумно – вдвоем с маленьким ребенком… эй, куда?!

Женщина покачнулась и мягко осела на пол, раньше чем Романов успел ее подхватить. Но в последний момент он принял ойкнувшего мальчишку на грудь и живот, чтобы не ушибить. Тот заплакал, отвернув от подскочившего мужчины лицо. Романов сдернул с пояса фляжку, побрызгал, чертыхнулся… но женщина как раз открыла глаза.

– Мы уже долго ничего не ели… – Она говорила еле слышно.

Мальчик плакал и теребил женщину за рукав, шепча:

– Мама, мама…

– Сеня третий день… я… не помню… Долго…

…Коня Николай завел внутрь, под лестницу, пообещал:

– Скоро приду, займусь тобой.

Конь фыркнул вслед хозяину – ему не нравились запахи вокруг. Но Николай, неся седельные сумки, уже поднимался на второй этаж.

Женщина и мальчик сидели в углу, прячась от ветра из окна. Мальчишка уже не плакал, только жался к матери, а та устало посмотрела на вошедшего мужчину и опустила глаза. Романов поймал себя на мысли, что пытается понять, красивая она или нет. Ему нравились рослые и светловолосые – эта была, в общем-то, такая, но глаза – в черных кругах, губы тоже темные; во всем лице временами проглядывала полудетская беспомощность.

– Ешьте. – Романов сердито распотрошил сумку, бросил сухари и полосу вяленого мяса женщине. – А, черт… Мелкого не корми. – Он отстранил руки мальчика. Тот расширил глаза, жадно поглядел на еду в руках матери и опять захныкал, но неуверенно, испуганно косясь на мужчину. – Потерпит, он сейчас от такой еды после двух дней поста подохнуть может… Бульоном напою… Мелкий, собери щепки, – кивнул он мальчишке и полез в сумку за суповыми кубиками и большой флягой.

– Собери, Сеньчик, – негромко сказала женщина, слегка оттолкнув от себя мальчика.

– У меня внизу конь. Да и оружие надо забрать у этих… – Романов встал. – Вот вода, котелок, еда… Сможешь огонь развести и приготовить бульон или тебе плохо очень?

– Я все сделаю, – коротко ответила она, вставая – вроде бы без труда.

– Ну тогда я сейчас приду, – пожал плечами Романов…

Стемнело. Во все щели потягивало ледяным ветерком, и Романов досадливо подумал, что огонь видно издалека, как маяк, – надо было хоть на первый этаж спуститься: с чего это он так поглупел? Мальчик и женщина устроились у огня напротив. Женщина смотрела в пламя. Мальчишка спрятал голову у нее на боку и посапывал, но глядел оттуда уже не только с испугом, но и с любопытством.

– Кто вы? – спросила женщина. – Что вам от нас нужно?

– Ну, в первую очередь, чтобы вы не умерли, – сказал Романов. Женщина смотрела внимательно и настороженно. – Мне понравилось, как вы защищались. Что им-то было нужно?

– Сеня. – Она посмотрела на сына нежно. – И я, но ненадолго… – Она горько улыбнулась.

– Откуда вы? – Романов поудобней устроился на ящике.

– Из Перми… – ответила женщина.

– Ого, – заметил он.

– И теперь у меня нет патронов к ружью. – Голос женщины был нейтральным и напряженным. Было ясно видно, как она не хочет показывать страха и как боится на деле.

– Считаешь, что я бандит, не поделивший добычу с конкурентами? – уточнил Романов.

Женщина пожала плечами – как-то быстро и красиво. Покусала губу.

– А кто же… ты? – Она тоже перешла на «ты». – Властей тут никаких нет. Я надеялась, что тут не так плохо, как у нас…

– Ну, если исходить из этого критерия… – кивнул Романов. – Хотя до властей ты совсем чуть-чуть не дошла… – Женщина посмотрела удивленно, а он продолжал расспросы: – А что, у вас совсем плохо?

– Я не знаю, мы уже больше года кочуем… Было очень плохо, работы не стало совсем… никакой… центр города весь уничтожен… И эпидемия, банды потом…

– А ты кто? – уточнил Романов.

– Экономист.

– Бухгалтер?

– Ну… да… А ты кто?

– Не бандит, – отрезал Романов и снял с огня котелок. – Пои пацана, только осторожно.

Он смотрел, как мальчишка пьет, давясь. Потом – отвалился, что-то зашептал матери на ухо, обняв ее руками за шею. Женщина вдруг улыбнулась и сказала, глядя на Романова:

– Сеньчик говорит, что ты добрый.

– В целом да. – Романов хрустнул сухарем. – Не скажу, что я исхожу добротой, но на женщин с детьми точно не охочусь… Тебя как зовут?

– Есения, – представилась женщина.

Романов хмыкнул:

– Ого. Красиво.

– Да, вот такое имя, – слабо улыбнулась женщина. – А тебя?

– Спорим, что ты не знала никогда ни одного человека с таким сочетанием имени и фамилии? – Романов взял котелок, поболтал остатки бульона, выпил. – Три попытки.

– Арнольд, – усмехнулась Есения.

– Мимо.

– Иван. Честное слово, ни разу в жизни не видела человека по имени Иван.

– Не угадала.

– М… э… Лев!

– Хорошая попытка, но тоже не то. Николай. – Романов опять хрустнул сухарем. – Но не просто Николай, а – Романов. Сама ешь давай, а его уложи, он спит уже.

– И правда редкое сочетание. – Есения осторожно, нежно уложила мальчика на раскатанное одеяло – армейское, такое было и у самого Николая. Задержалась над сыном, поцеловала, накрыла было своим одеялом, но Романов молча перебросил одеяльный сверток. Она осторожно, все так же ласково укрыла мальчика и принялась есть – жадно, но аккуратно.

– Много не ешь, мне не жалко, но желудок сорвешь, – заметил Романов. – Я сейчас костер погашу и так сглупил со вторым этажом. И давай спать, я полдня ездил и предполагал вернуться в тепло, между прочим. Ляжем рядом, а то померзнем…

…Есения лежала рядом, глядя в потолок. Когда Романов предложил уложить мальчика между ними, то женщина посмотрела удивленно, шевельнула губами, но спросить ничего не спросила. С другой стороны лежало вполне бесполезное ружье.

Мальчишка, было проснувшийся, когда начали устраиваться взрослые, забрался под одеяла поглубже, попыхтел, повозился – да и уснул снова намертво. Романов привычно спал, поминутно просыпаясь и ощущая, что соседка не спит, она напряжена, как струна. М-да. Станется с нее – еще попытаться зарезать, с усмешкой подумал он. Не получится, но возня…

– Ты не спишь? – спросила женщина еле слышно.

– А ты почему не спишь? – ответил вопросом Романов.

– Их было трое, и ты всех убил.

– Я ненавижу убивать, даже плохих людей, – хмуро отозвался мужчина. – Сначала нравилось, но потом это стало получаться слишком легко. Но оставлять такую плесень в живых – уж точно никуда не годится…

– А кто ты все-таки? – Голос Есении был равнодушно-напряженным.

– Какая тебе разница?

– Я боюсь одна, – сказала Есения. – Я очень боюсь одна. Я до такой степени избоялась за этот год, что уже не знаю, как это – не бояться. Больше всего боюсь, что умру от какой-нибудь болезни или еще что-то случится, и Сеня останется один.

– Не останется, – ответил Романов, глядя в потолок.

Женщина вздохнула:

– Ты возьмешь нас с собой?

– Тебя – если хочешь. А его возьму в любом случае.

– А куда? – напряглась еще сильней и продолжала допытываться женщина.

– Послушай, если бы я был убийца, насильник или людоед, вас бы уже не было, – откликнулся Романов.

– Может быть, тебе выгодно, чтобы мы шли сами, куда тебе нужно, – рассудительно ответила женщина.

Романов хмыкнул – в этом была логика. Подтянул к себе трофейный «АКС-74», стараясь не лязгать, передал женщине:

– На. Он заряжен, еще патроны дам утром. Умеешь пользоваться?

– Кто ты? – повторила Есения, беря оружие. – Умею, но кто ты?

– Я не одиночка, – ответил Романов, привставая на локте. Волосы женщины падали ей на лицо и грудь – видно, что она старалась более-менее ухаживать за ними. – И я не из банды.

– А что от нас будет нужно? – Она положила автомат рядом, на ружье.

– Работать, – пояснил Романов. – Где прикажут. Может, и по бухгалтерской части, не знаю, я… в общем, это не мое дело. Это не рабство, у нас все работают. Мальчишка будет ходить в школу и тоже работать по мере сил. Ну и жилье будет. Не хибара, хороший дом.

Женщина покачала головой:

– Не верю. Это сказка. Такого не бывает.

Романов перегнулся через спящего ребенка, запустил пальцы в ее волосы и накрыл губами ее губы…

– Веришь? – тяжело дыша, спросил он через минуту, не меньше, чуть отстранившись. Глаза женщины зло блестели, она подняла отталкивающим жестом руку… но вместо толчка или удара обхватила шею мужчины, притягивая его к себе.

– Не верю, – выдохнула она, ловя солоноватыми губами губы Николая. – Не… мхх…

– Погоди, – сказал Романов еще через минуту. – Постой, пацана испугаем. Иди сюда, ну, быстро иди сюда…

Она начала отбиваться молча и яростно, шипя, как кошка, только матом. В какой-то момент разодрала Николаю щеку… и вдруг вцепилась в него уже по-другому, как будто больше всего на свете боялась, что мужчина растворится в ее руках…

…Он проснулся, потому что – по ощущению – настало утро. Хотя когда Романов отогнул край одеял, то, конечно, увидел всего лишь полутьму, а по лицу резануло холодом. Он поспешил выбраться наружу и запахнуть одеяла. Постоял, прислушиваясь и вглядываясь. Подумал, что его, конечно, уже ищут, и ощутил что-то вроде раскаянья. Посмотрел на спящих под одеялами спасенных и тихо, бесшумно, вышел из комнаты.

Конь, привязанный под лестницей, приветствовал хозяина вполне бодрым пофыркиваньем. Романов задержался, разложил на выступе стены несколько брикетов корма из сумки, которыми животное немедленно захрустело. Постоял в коридоре, продолжая прислушиваться и присматриваться. Снег перестал идти, но понизу все равно мело, неугомонный ветер крутил поземку-пургу, врывался во двор… Было холодно, но все-таки чуть посветлело, он вышел наружу, прошел по двору и вдоль стен. Никого нигде. Вчерашние трупы уже занесло. На востоке тучи были подсвечены угрюмым багрянцем, казалось, они там шевелятся. Потом на их фоне взлетела бесшумно и рассыпалась на три медленно падающих красных звездочки ракета, и Романов понял, уже с настоящим раскаяньем, что его и правда ищут, причем вовсю. И заторопился обратно в дом.

Мальчишка Сенька, оказывается, уже проснулся. Он стоял на половине лестницы, опасливо и в то же время с интересом рассматривал коня – тот поел и теперь дремал, опустив голову. Романов подошел, встал чуть пониже – чтобы глаза мальчишки оказались на одном уровне с его глазами.

– Поедешь со мной? – предложил он прямо.

Ему хотелось, чтобы Сенька согласился не просто так, а с искренним желанием. Мальчик опасливо поднялся на ступеньку.

– А мама? – спросил он тихо.

Николай кивнул наверх. Сенька обернулся. Есения – с автоматом на груди, ружьем за плечами и одеяльными свертками в руках – спускалась по лестнице…

…Скачущих тяжелым галопом всадников было пятеро, под ярким даже в сумраке флагом с синей сваргой. Казалось, они плывут над поземкой. Впереди скакал Юрзин, Романов его узнал – встревоженный, видно сразу. И видно было, что ему хочется обругать Романова с ходу и покрепче.

– Кто это? – Есения позади Романова вздрогнула, Сенька, сидевший впереди, в надежном кольце мужских рук, тоже сжался.

– Это свои, – досадливо ответил Романов. И остановил коня, который поприветствовал скачущих ржанием.

Юрзин подскакал первым. Быстро посмотрел на «пассажиров» и ограничился только тем, что сказал со вздохом:

– Твое величество… – но это как раз и прозвучало как ругательство, и неслабое.

– Так уж вышло, – ответил Романов. – Кстати. Ты что это банды распустил? Я вчера вечером в одиночку ликвидировал такую…

– Захожие небось, – без особого интереса буркнул Юрзин, рукой показывая конвою, что можно поворачивать. – За всеми сразу не уследишь…

Один из всадников выпустил в небо еще ракету, на этот раз зеленую, и вся группа уже шагом поехала обратно.

– А кто это? – теперь тихонько выдохнул уже Сенька, спиной изо всех сил прижимавшийся к Романову. – Кто? Они хорошие?

– Хорошие, хорошие, – ответил Романов. – Это… гм… очень хороший дядя Юрзин с другими хорошими дядями. Они искали меня и сердятся, что не сразу нашли. И теперь мне влетит. И вообще-то за дело, если честно.

– А он тебя назвал так… странно – в шутку? – спросила Есения из-за спины.

– Не совсем, – ощутив неловкость, ответил Романов. – Я… я тут как бы всей этой территорией правлю. По мере сил и возможностей. Но насчет величества – это он чтобы не обматерить при женщине.

– Так ты… – Есения даже наклонилась вбок-вперед, рассматривая Романова чуть удивленно, явно стараясь подобрать слова. Покачала головой и с заминкой сказала: – Император?

– Не похож? – не обиделся и не стал поправлять он.

– Не очень. Я думала, что ты фермер или просто искатель приключений… Получается, что и про работу, и про дом – это правда, что ли?

– Правда, – отозвался Романов. И почувствовал, как женщина за спиной обмякла и начала коротко, часто вздрагивать, издавая какие-то тихие, жутковатые звуки. – Не свались, – попросил ее Романов…

…Есения Власова и правда оказалась хорошим бухгалтером и вообще организатором. Конечно, она привыкла иметь дело с электронными программами расчетов и электронными же деньгами, но и классическую бухгалтерию знала отлично. Уже довольно давно, немногим меньше года, рудиментарная денежная система нового государства базировалась на золотом стандарте – правда, в реальном обороте золота не было, ходили деньги-боны с передержкой, с ежемесячным «удержанием за простой». Да и сфера их применения была не очень широкой, потому что карточки, пайки и талоны прочно прописались в жизни людей. Иначе, видимо, было просто невозможно, по крайней мере – пока. Однако все расчеты на бумаге велись с привязкой к золотому червонцу. Аппарат, занимавшийся этим вопросом, был невелик, но Есения пришлась там вполне ко двору.

Сенька, как и дети почти всех витязей, учился и жил в Лицее. Романов временами забывал, что мальчик ему вовсе не родной. Сеньке было семь, когда Романов встретил Есению с сыном, и, надо сказать, мать проявляла недюжинные отвагу и ум, защищая мальчика. Но сам по себе мальчишка – росший без отца, обычная история, слабоватый физически, да еще и напуганный происходящим, необходимостью постоянно скрываться, бежать, бояться, – не очень-то подходил для самостоятельной жизни. Кроме того, он сильно скучал по матери, а она – по нему, и жизнь мальчика в Лицее сперва была очень нелегкой.

Но постепенно все наладилось. Мальчишками занимались профессионалы, кроме того, Сенька подсознательно всем сердцем стремился быть настоящим мужчиной, потому что в его понимании это связывалось с отсутствием измучившего его страха, спокойствием, умением защитить себя и ту же маму. Конечно, в мирное время сделать из него мужчину вряд ли получилось бы – просто потому, что ему всегда было куда отступить. Сейчас оставалось лишь стиснуть зубы, терпеть и стараться. Романов снова и снова удовлетворенно убеждался, что мальчик втянулся, и это подтверждали воспитатели и тренеры. Атлетом Сеньке стать не светило – не то физическое сложение, но он оказался быстр в реакциях и при этом осмотрителен, очень сообразителен, любил животных и умел завязывать с ними контакты. Единственное, что беспокоило, – у мальчишки была аллергия на фруктовые сахара, и это могло ему закрыть путь в витязи. Но так далеко Романов пока что не заглядывал…

Решение взять Есению с собой – уже как полноправную жену, но при этом и как специалиста – Романов принял и менять не собирался. Сеньку он хотел оставить. Но потом решил, что все-таки имеет право и его взять с собой.

Именно как лицеиста.

* * *

Женька Белосельский ждал в кабинете – спал, сидя в кресле у входа, но, едва Романов начал открывать дверь, тут же открыл глаза, не сделав больше ни одного движения. На коленях у него лежала папка со сводным ночным докладом, Женька придерживал ее правой рукой, затянутой в черную перчатку. После памятного боя у Камень-Рыболова руку Женьке удалось спасти, она действовала, но постоянно очень сильно мерзла. Кроме того, Романов подозревал, что Белосельский втайне гордится этой перчаткой. Женька сильно вырос – физически вырос, внешне это был уже не напуганный мальчишка, спасенный Романовым на набережной, и даже не упоенно играющий в секретного агента подросток, а рослый, плечистый и спокойно-уверенный скорей уже юноша. Еще более вырос он морально. Но вот такие маленькие странноватые приметы детского тщеславия в нем оставались, и Романов был немного рад этому. Потому что не мог отделаться от мысли, что Женьке, в сущности, следует учиться в десятом, а то и в девятом классе.

Потом он, уже привычно, бросил взгляд на рукава Женьки…

Не столь давно решено было принять для только-только зародившихся вооруженных сил старую императорскую систему званий и одновременно восстановить гражданскую Табель о рангах. Обшлага рукавов Женькиного армейского свитера украшали серебряные звезды и лычки – две звезды и две лычки коллежского советника, полковника по военным аналогиям. Практически все были уверены, что такое высоченное звание для совсем молодого парня связано с его адъютантством при Романове.

О Черной Сотне мало кто знал. И еще меньше было тех, кто знал ее руководителя.

Но сейчас Романова интересовал вопрос, который не касался никаких военных или разведывательных дел. Поэтому, принимая у Женьки папку, он спросил:

– Ты ведь женат?

– Ну да, конечно, – кивнул Женька. Следует сказать, что он был не просто «женат» – во-первых, Маринка уже пару месяцев ходила беременная, а во-вторых – с Белосельскими жил Витька. Тот самый мальчик, спасенный из клиники трансплантологии, – ему удалось выздороветь и выжить. Сейчас ему было десять, и фамилию ему Белосельские дали свою – «природной» он не помнил, как не помнил почти ничего из прежней жизни, стресс оказался слишком велик.

– Жень, а как вы женились? – задал Романов вроде бы идиотский вопрос. Но Женька понял его смысл сразу – и слегка смущенно пожал плечами, тонкий шрам на щеке покраснел:

– Но… в сущности, никак. Нет, правда. Живем просто вместе, записаны в местной переписи как семья. А если вы про обряд – то ничего не было такого. И даже не играли свадьбу.

– Не годится. Совершенно не то, – вздохнул Романов, усаживаясь за стол и открывая папку. Уже глядя в нее, попросил: – Жень, найди и пригласи ко мне Жарко. Надо кое-что срочно разработать. Очередную традицию.

* * *

У художника, который рисовал картины для Думы, был неуживчивый характер, что Романов понял еще во время первых встреч, и смешная фамилия Лисичкин, а вот ее Романов узнал позже. До того, как все ЭТО началось, еще совсем молодой парень просто-напросто нищенствовал. То, как он рисовал, начисто никому не требовалось. А рисовать иначе он не умел.

Когда Романов увидел его первую картину – ту, где были серый берег и мертвые киты, – то она ему просто понравилась. Что Лисичкин талантлив, он понял позже, когда всерьез переговорил с художником и посмотрел его работы. Он оперировал именно этим критерием: «Мне понравились ваши работы».

В старых картинах молодой художник просто запечатлел Жизнь. Такую, какой она была. Без прикрас, без надрыва, без чернухи, без славословий кому бы то ни было. Понятное дело, эти выхваченные из окружающей людей реальности кусочки не находили спроса. Ни у любителей приторного идиотизма – яркоцветных лесков и озерец, перерисованных и раскрашенных компьютерным методом, ни у больных на голову «новаторов», молившихся на претенциозную бездарность черных квадратов. А «Берег гигантов», как была названа Та Картина, стал в творчестве художника практически водоразделом. Это могло показаться почти смешным, но картины Лисичкина стали похожи на яростные вспышки пламени, на торжественный гимн и свирепую боевую песню, на бой и радостный танец. Иметь дело с художником было трудно. Он лез в схватки, в одиночку колесил по опасным местам и делал там наброски, несколько раз сидел под арестом, скандалил… и продолжал оставаться неистово верным изображению человеческого мужества и упорной воли строителей новой России. И, несмотря на свою неуживчивость, именно Лисичкин предложил устроить в многочисленных опустевших помещениях Думы картинную галерею. Романов заподозрил было, что художник скажет «имени меня» или, не дай Свет, «имени вас, Николай Федорович». Но художник поместил здесь лишь несколько своих картин. Остальные – самые разные – он собрал отовсюду, откуда только можно. Но их объединяло одно: это были Полотна. И что это так, становилось ясно с первого шага по комнатам. С первого взгляда.

«Почему все же так волнуют изображения, созданные художниками, если подобные можно сделать обычным фотоаппаратом? – размышлял Романов, неспешно проходя по комнатам. – Даже сейчас можно, хотя возни больше, чем с цифрой. И фотоаппарат передаст все то, над чем бьются мастера кисти…»

Он остановился у серии карандашных набросков, фамилию автора которых даже не пытался разобрать. «Дружинники Русакова после боев за Дальнегорск». «Профессор Лютовой на крыльце своего дома». «Рукопашная с хунхузами на берегу оз. Ханка». «Освобожденные дети-рабы»…

Нет. Не сможет этого передать фотоаппарат.

Он обернулся – по комнате кто-то шел. Мальчишка-кадет, в форме, с «АКМ» на боку. Кадеты тут дежурили – именно кадеты, не лицеисты. Видимо, пришел проверить, но теперь, увидев Романова, вытянулся по стойке «смирно».

– Вольно, вольно. – Романов еще раз бросил взгляд на карандашные наброски, подошел ближе к мальчишке. – Я тебя потревожил, вижу… Сейчас уйду – и дежурь спокойно.

– А вы меня не помните? – Мальчишка неожиданно улыбнулся. Романов всмотрелся в него и… вспомнил!

– Ты щенков тогда принес, – сказал он уверенно. – В самом начале. Чтобы их не съели.

Улыбка мальчишки стала еще шире:

– Ага, точно… А я думал, вы не вспомните.

Романову стало почему-то очень-очень хорошо на душе от того, что мальчишка – жив. А тот продолжал уже совсем непринужденно:

– Они у Евдокии Андреевны в питомнике жили, а сейчас на службе. Они же настоящие овчарки. Породистые!

Он и сам походил на породистого щенка – рослый, худощавый, в отлично сидящей форме и самую чуточку неуклюжий. С удовольствием его разглядывая, Романов спросил:

– Так ты кадет теперь… А потом куда хочешь? В гвардию?

– Не, в гвардию меня не возьмут, – грустно сказал мальчишка и поправил на боку автомат. – Я требования уже смотрел… Мне еще почти два года учиться, а потом, наверное, будут уже отдельные танковые войска… – Это был, по сути, лукавый вопрос: мол, я ничего не спрашиваю, но вы же должны знать… – Я в танкисты хочу.

«Танкистов, наверное, не будет», – размышлял Романов, слушая кадета. В проекте, который лежал у него для ознакомления перед вынесением на Большой Круг, предполагалось в процессе продолжения военной реформы и дальнейшего формирования новой армии воссоздать несколько видов кавалерии, чтобы придать романтичности и заманчивости армейской службе. Верней, кавалерии только по названию. Разрабатывавший проект генерал Белосельский предложил деление на кирасир, драгун, гусар и улан. Кирасирами должны как раз были называться служащие в танковых войсках… Драгунами – в мобильных частях, оснащенных машинами огневой поддержки и предназначенных для непосредственного взаимодействия с пехотой. Гусарами – бойцы в мобильных частях разведки, и уланами – в мобильных частях, предназначенных для глубинных рейдов. Так что парень будет, наверное, кирасиром… Правда, реформа эта – дело достаточно отдаленного будущего.

Он подумал так – и радостно поразился этой мысли.

Отдаленного будущего. Если можно так думать, то, значит…

И, словно отвечая его мыслям, откуда-то – похоже, с лестничной площадки – донесся шум, который заглушила песня, исполняемая сильным чистым голосом:

– Эта грозная дева зовется Русь, у нее в поэзии кровь…

– Антон из «Смешариков». – Кадет повернулся на голос, потом – снова к Романову: – Это вы с ним встретиться хотели?

– И с ним тоже, – кивнул Романов, ощущая, как начинает нарастать напряжение, пусть и радостное, но почти мучительное. – Ну, я пошел. Счастливого дежурства, кадет!

Мальчишка подтянулся. Отсалютовал – четко, ловко. И – улыбнулся…

Нет, «Смешарики» не распались, хотя и мальчишки, и девчонки учились в разных школах. Но нередко собирались, чтобы «вспомнить старое», и не только на словах – дать представление или концерт. Если намечался концерт, то к ним присоединялся Тоха. Антон Веденеев. Его взял к себе Сажин, и, хотя у бывшего морпеха и бывшего романовского дружинника, а ныне штабс-капитана преображенцев уже был приемный Мирослав и недавно родилась своя собственная, родная дочка, – Антона он поселил у себя охотно, обрезав вежливо-смущенное бормотание мальчика на тему «но как же… вам же будет трудно…» коротким повелительным и чуть насмешливым «не глупи».

Трудно ему скорей было с Мирославом. Подросший найденыш требовал к себе повышенного внимания, потому что не знал никаких краев и берегов, легко переступая нормы поведения. Кроме того, он то и дело терялся на ровном месте. Кто-то даже говаривал, что видел Мирослава на льду замерзшего залива… со стаей волков, которым он что-то авторитетно объяснял, а те почтительно слушали. Романов не знал, относиться к подобным известиям серьезно – или как к части нового, постепенно складывающего фольклора. Снежная Королева, например, персонаж полузабытой сказки, прописалась прочно в детской его части. А некий Черный Байкер, которого видели множество людей и уверяли в этом остальных, – так даже и во взрослых рассказах, причем жутких. Доходили слухи и о том, что современные витязи тоже становились героями «былин» – рассказывали, например, один из них, чтобы накормить голодающих детей, прошел, как по ровному месту, по минному полю до продуктового склада, и ни одна мина не взорвалась…

…Вообще же, всяческие развлечения устраивались на удивление часто, причем самими же людьми, без «инициативы сверху». Романов еще тяжко раздумывал над списком официальных праздников, а люди уже, не спросясь никого, установили и Новый год, и шумный страшноватый Корочун, и непонятно почему возникший 14 февраля Праздник Дома с торжественным зажжением огня. Совершенно неожиданно всплыл Праздник Труда – 1 Мая, а День Знаний, приходящийся на 1 сентября, чуть ли не в ультимативной форме потребовали восстановить не родители и не учителя, а делегации самих ребят, учеников…

Романов ничуть не был против. Он отлично понимал стремление людей и отдохнуть, и расслабиться, и просто повеселиться наперекор ледяной ветреной ночи… Все витязи сходились на том, что было бы намного хуже, если бы люди – как в первые месяцы организации РА – не выступали с инициативами, а массово ждали, когда и что им прикажут делать. И даже когда начнут их «веселить»…

Он тряхнул головой, и стоявшая рядом Есения удивленно и вопросительно посмотрела на него. Романов шепнул:

– Все нормально… Ты готова?

– Готова, – коротко ответила женщина. И добавила: – Хотя я почему-то ужасно боюсь.

«Я тоже», – подумал Романов, но не сказал этого вслух. Вместо этого он перевел взгляд на лестницу.

Здесь находились почти все витязи Дальнего Востока – тридцать человек, примерно треть из которых с Романовым практически с самого начала. Вообще они съехались во Владивосток на отправление «России», а получилось – очень удачно. По случаю торжества никто из них не пренебрег парадной формой. Поверх белых курток, перетянутых золотистыми ремнями, на которых висели полевые ножи, были накинуты черные плащи, тяжело свисавшие почти до каблуков сверкающих черных сапог (в них заправлены белые с золотым лампасом брюки) с золотыми шпорами. На плечах плащи крепились массивными оплечьями-эполетами с бахромой и гербами. Выстроившись по обе стороны на ступеньках, витязи замерли, вскинув руки в салюте. Наверху в чаше почти неподвижно горело золотисто-алое пламя, за которым чуть колыхался личный штандарт Романова. Он же – государственное знамя.

Рука об руку с Есенией Романов застыл на нижней ступеньке. Он ощущал, как взволнована и, пожалуй, напугана женщина рядом. И сам чувствовал странное напряжение…

Колыхнулся штандарт. Метнулось пламя в чаше. Рука Есении вздрогнула, да и Романов с трудом удержался от того, чтобы вздрогнуть, потому что лестница грянула:

– Русь! Русь!! Русь!!! Слава! – А между штандартом и пламенем появился Антон Веденеев. Седой мальчишка, одетый в белое. Бледный, несмотря на подсвечивавшие его лицо отблески колышущегося пламени. Он смотрел на Романова, глаза Антона казались слишком большими. Мальчик протянул обе руки над огнем – и раздался его голос, сильный, но в то же время все еще очень юный. И Романов вскинул голову выше, вслушиваясь в то, что Веденеев поет…

Рощ березовых нежные краски,

Синь озер, журавлиный полет —

Как прекрасно, что это не сказка!

После сумрака будет восход!

Из венца Побеждающей Девы

Ты упала на землю для нас,

Ты чиста среди грязи и гнева,

О Россия – небесный алмаз!..[1]

– Идем, – шепнул Романов Есении, и та, ответив почти беспомощным взглядом, оперлась на протянутую руку и пошла рядом. Они под аркой протянутых рук медленно поднимались по ступенькам, словно бы впечатывая в них шаги, а слева и справа гремело с каждым шагом:

– Русь! Слава!

– Русь! Слава!

– Русь! Слава!

И на последней ступеньке грянуло:

– Николай! Есения!

Женщина, стискивая руку Романова, вздрогнула. Романов, глядя в глаза замолчавшего, но по-прежнему стоящего за колышущимся огнем мальчишки, буквально заставил Есению вытянуть руку к пламени – вместе со своей рукой – и заговорил:

– Я Николай сын Федоров из рода Романовых, витязь и дворянин, беру в жены эту женщину и клянусь быть ей опорой и защитой и отцом ее дочерей, пока не разлучит нас смерть. Слово мое твердо. Пусть слышат его Огонь, мои товарищи и Стяг Русский.

Он чуть пожал пальцы Есении. Но она, похоже, не нуждалась в напоминании – и Романов поразился, какой у нее звучный и… значимый, что ли?.. голос:

– Я, Есения дочь Михайлова, Власова, беру в мужья этого мужчину и клянусь быть ему поддержкой и радостью и матерью его сыновей, пока не разлучит нас смерть. Слово мое твердо. Пусть слышат его Огонь, и все люди, и Стяг Русский.

Подняв по-прежнему сцепленые руки над головами, они повернулись лицом к лестнице. Антон за их спинами громко сказал:

– Огонь слышал! Стяг Русский слышал!

– Слава! Слава!! Слава!!! – грянула лестница…

* * *

Последнее, на ближайшие пару лет точно, совещание Большого Круга в его нынешнем составе проводили в… столовой. Просто потому, что по вине Романова никто из собравшихся толком не успел поесть – известие о свадьбе, да еще и по новому официальному церемониалу, упало на витязей как гром среди ясного неба. Но, судя по всему, и свадьбу восприняли кто с удовольствием, кто, по крайней мере, как должное – и церемония всем очень понравилась.

Впрочем, специально Романов об этом никого не расспрашивал. Перед сегодняшним вечером следовало всерьез подвести итоги. Кроме того, его то и дело посещали приступы самого обычного страха – казалось, кто-то шепчет на ухо: «Не уезжай… не замахивайся… остерегись…», – и этот шепоток сильно мешал сосредоточиться.

А сосредоточиться было просто необходимо.

Население княжества на данный момент составляло чуть больше миллиона человек, из них примерно двести тысяч мужчин в возрасте 14–49 лет, большинство из которых входили в дружины самообороны населенных пунктов. В дружинах витязей состояло около полутора тысяч бойцов. В Селенжинском и Владивостокском лицеях училось девяносто человек, будущая смена витязей. Пять кадетских школ с общим числом кадетов в тысячу мальчишек 10–13 лет готовили пополнение для регулярной армии, первый выпуск вот-вот ожидался. Регулярная же армия состояла пока из двух полков по двести человек: Преображенского и Семеновского, костяк которого был сформирован не столь давно из бывших уссурийских суворовцев (название «Семеновский» выбрали лишь потому, что Романову не пришло в голову ничего лучше этого исторического наименования, которое удачно сочеталось с названием «Преображенский полк») – и трех казачьих конно-моторизованных сотен: Амурской, Забайкальской и Уссурийской (общей численностью на самом деле в 287 человек). Выборным атаманом трех официально восстановленных сотен стал Олег Провоторов; казаками же всего себя числили около двенадцати тысяч человек, и жили они несколько по-особому, возрождая и в городских сообществах, и в одиннадцати старых и вновь возникших станицах старые традиции не на словах, а на деле или придумывая традиции новые, которые выдавали за старые, что особо никого не удивляло и не беспокоило.

В распоряжении возглавившего наконец-то созданную полицию Самарцева имелось сорок патрульных полицейских и следственный отдел из двенадцати человек – большего и не требовалось. В населенных пунктах, как правило, выбирали не зависящего ни от кого, кроме местного Совета, участкового. Эта практика уже доказала свою полезность в реальной жизни.

Численность всех трех спецслужб – КГБ, РУ и Черной Сотни – составляла 230 человек. И эту цифру точно знал только сам Романов. Впрочем, и сама Черная Сотня для большинства людей была то ли легендой, то ли странным названием какого-то особого отдела романовской канцелярии, который занят непонятно чем…

Флот – и военный и гражданский – законсервировали и отдали под полный надзор Муромцеву, у которого имелся отряд специальной охраны из пятидесяти восьми бывших морских пехотинцев. То же сделали и с авиацией и средствами ПВО, хотя там оказалось проще – консервировали целиком ангары. Этим занимался полковник Сельцов.

Подводная экспедиция Северейна так и не вернулась. Впрочем, надежду еще рано было оставлять. И эта неприятность была как бы не единственной в череде успехов.

Сосредоточенная на окраинах контролируемых РА уцелевших более или менее крупных городов – Владивостока, Уссурийска, Находки, Дальнереченска, Дальнегорска, Бикина, Зеи, Тынды, Сковородина, Северобайкальска, Чегдомына – возрожденная и заново созданная промышленность работала с полной отдачей, правда, пока в основном на вторсырье. Давно уже озаботились возвращением на работу раскиданных демократией кадров инженеров и квалифицированных рабочих. Время, кстати, было почти упущено – многие спились, многие утеряли навыки, многие потерялись сами, почти все были уже, можно сказать, стариками, – но в ФЗУ и СХШ[2] официально установили полувоенные порядки – со строжайшей дисциплиной и до отказа забитым занятиями 10-часовым учебно-рабочим днем. Старики передавали молодым почти утраченные навыки работы руками и головой, а не пальцами и языком.

Но более половины населения жило все-таки в небольших поселках и селах «на земле» – связанные друг с другом железнодорожной Ванинской веткой, «ледовой дорогой» Владивосток – Ванино, по которой курсировали аэросани, да редкими, но железно регулярными рейсами тех же аэросаней между населенными пунктами. Во-первых, сколь-либо крупные города стали вызывать у большинства людей подсознательную опаску – как ловушки, в которых в любой момент могут начаться голод и болезни. А во-вторых, сельское хозяйство стало в нынешних условиях очень сложным и тяжелым делом, требовавшим той же электроэнергии больше, чем промышленность.

Типовым жилищем княжества, хотя это далеко не всегда соблюдалось, официально утвердили рубленый дом проекта «Сибиряк» (никакого кирпича, бетона и камня для строительства жилья!) с прилегающим участком земли площадью около полугектара, на котором располагались в числе прочего оранжерейный фруктовый сад и парник-ягодник. На участке имелись баня, гараж, погреб и хлев, рассчитанные на содержание коровы с теленком и лошади. Еще были птичник для трех десятков кур и десятка гусей, сарай для хранения инвентаря и корма для животных, парник, компостная яма, фильтрующий колодец для слива сточных вод, небольшой утепленный пруд пять на пять метров и глубиной полтора, садовая печь.

Дом оборудовался дровяно-электрическим отопительным котлом и печью для приготовления пищи, 60-литровым дровяно-электрическим нагревателем, накопительным баком для холодной воды на 200 литров, душевой кабиной, биотуалетом в специальной комнате, водяной скважиной с электрическим и резервным ручным насосами, газовой плитой с баллонами и электроплиткой. Электроэнергия поступала чаще всего или от общинных либо частных ветряков – или от работающих электростанций, если была такая возможность.

В каждом хозяйстве имелся мотоблок с насадками (плуг с дополнительной приставкой с рукоятками для использования с лошадью при посадке картошки в борозду, культиватор, окучник, косилка, насос и поливочный шланг, шнек-снегоочиститель, тележка на четыреста килограммов с дополнительным дышлом для использования с лошадью) и бензопила. Мотоблоки чаще всего простаивали в расчете «на будущее», в которое было трудно верить, но – верилось. Хотя и полный набор птицы и скота, по правде сказать, пока что редко где встречался – и, кроме того, в мирное время мало кто думал, что должно пройти немало месяцев, а то и лет, пока животные на самом деле станут рентабельными в содержании. Так, чтобы новорожденная телочка на самом деле сделалась «кормилицей», должно пройти года три. Поэтому пока что основное производство продуктов питания было налажено на «общественных началах», на базе немногочисленных уцелевших сельскохозяйственных предприятий и фермерских хозяйств.

Неснижаемый резервный запас топлива в каждом таком доме-хозяйстве составлял десять литров моторного масла, двадцать литров бензина, пять литров трансмиссионного масла. Каждый мужчина, достигший двенадцатилетнего возраста, неважно, состоял он в ДОСАФ или Трудовой Армии, обязательно имел нарезное оружие – хотя бы один длинноствол; наиболее распространенными среди населения были самые обычные «калашниковы» разных модификаций со складов мобрезерва. Хотя, конечно, встречались самые разные, даже очень экзотичные образцы – особого регламента не было.

Когда за прошедшее время выстраивалась структура новой жизни, дебатов и споров было много. Предлагались фантастические теории, некоторые даже претворяли в жизнь. Другие теории – вроде бы вполне обыденные – не работали категорически. Например, окончательно была похоронена теория о «фермерах, которые накормят Россию». В нынешних условиях фермер, работая с немаленькой семьей по 12 часов в сутки, мог накормить разве что себя. И при этом ни на что другое, кроме примитивной борьбы за существование, не оставалось времени. Посему каждый поселок представлял собой еще и общественное кооперативное предприятие, управлявшееся поссоветом во главе с выборным старостой, который в «стратегических вопросах» подчинялся самому ближнему «по месту прописки» витязю. А «тактические» решал сам. Романов хорошо помнил росписи этих поселений – они в самом деле напоминали списки и схемы воинских частей…

Подразделение:

I. Растениеводческое подразделение

II. Животноводческое подразделение

1. Молочно-товарная ферма.

2. Ферма откорма крупного рогатого скота.

3. Птицеферма куриная (в т. ч. инкубатор).

4. Кроликоферма.

5. Кошара (овцы и козы).

6. Пасека (как правило, законсервированная).

7. Свиноферма.

III. Подразделение заготовки непрофильной продукции

IV. Подразделение хранения и переработки

V. Медицинский пункт

1. Стоматолог.

2. Хирург.

3. Ветеринар.

4. Медбрат – водитель санитарных аэросаней.

5. Уборщица-санитарка.

6. Лаборант.

VI. Подразделение эксплуатации агрегатов

VII. Школа (ФЗУ и/или СХШ)

VIII. Мастерская, а также мини-заводы, цеха (при наличии базы)

Везде имелись кооперативные магазины, предназначенные для реализации продовольственных и промышленных товаров по обмену или безналичному взаимозачету, и бесплатные столовые, в которых кормили два раза в день школьников, трижды – караульных, а также давали обед людям во время общественных работ. Общественные работы были неотъемлемой частью жизни поселений – выяснилось достаточно быстро, что выжить в одиночку не может ни один «крепкий хозяин».

В дружину самообороны входило все боеспособное мужское население каждого поселения (14–49 лет) – в обязательном порядке, мужское старше 49 лет и женское (женщины от 18 до 40 лет) – в добровольном порядке. Раз в неделю проводились учебные сборы, в остальное время обеспечивались трехсменные круглосуточные посты на въезде в поселение и на вышке на самой высокой точке поселения. Такая дружина могла легко отразить нападение даже солидной банды. Многие высказывали опасение, не появится ли вскоре склонность к сепаратизму – но, видимо, от критических минусовых температур сепаратизм вымерз навечно, зато ярко проявилась склонность людей для тепла сбиваться потесней… А гигантские запасы продуктов государственного аварийного запаса так почти и не были початы, кстати…

Если честно, Романова временами просто-напросто изумляло и поражало, с какой легкостью – при нехватке средств, людей, времени, наконец! – решались многие проблемы, которые в «прежнем мире» были чуть ли не официально объявлены неразрешимыми. Сколько вокруг них было пролито крови и слез, сломано виртуальных копий и проведено ток-шоу, вебинаров и круглых столов в прямом эфире, сколько над ними работало специалистов и ведомств – но проблемы упрямо не решались, а пухли, как на дрожжах, и кисло воняли на весь свет.

И вот. Нате. Было даже как-то обидно немного…

Подписал указ о телесных наказаниях – и, как по волшебству, полезла вверх и уперлась в потолок дисциплина в школах, а бытовая преступность в целом сошла на ноль. Романов добавил и сухой закон.

Народ-то было привычно погыгыкал в ответ, но вскоре на перекладинах сперва закачались трое изловленных самогонщиков-«промышленников» – точнее, взрослые из трех семей, а потом еще с полсотни дундуков, не внявших гласу власти, искренне считавших, что «веселие Руси есть питие», не успев протрезвиться, оказались на уборке навоза и общественной ассенизации – без оплаты, за кормежку с проживанием в бараке и все тем же статусом обезличек – «лишенных человеческих прав слуг государства». Отработав по полгода в полной трезвости, они воссоединились со своими семьями и стали активнейшими пропагандистами здорового образа жизни. Впрочем, особо его пропагандировать было не надо – действия власти выглядели наглядно и ничуть не походили на горбачевщину 80-х. Тем более что с сухим законом и запретом на оборот алкоголя странным образом сочеталось разрешение на производство домашних вин, наливок и пива.

Другой указ отменял пенсии (за исключением персональных, «за особые заслуги»), но обязывал детей «по достижении родителями возраста 60 лет» содержать этих самых родителей под угрозой конфискации имущества – и в настоящее время среднее число детей на семью составляло 5,6. Такой невероятный фокус получился потому, что не только начали рожать сами, но и расхватали множество сирот. Меркантильно? Угу. Было бы лучше не рожать вообще, а беспризорникам подыхать на улицах и дорогах? Да и меркантильности особой Романов не замечал – еще один указ строжайше запретил вмешиваться в дела семьи, «автономной ячейки общества», – и над родителями больше не висел кнут разных ненормальных комиссий и защитников прав ребенка, из-за чего отношения в семьях выправлялись быстро и почти безболезненно. А парочка случаев семейного садизма была расследована как обычные уголовные дела, и виновные повешены безо всякой ювенальщины.

Что интересно, Романов пригрел у себя под боком двух правозащитников средней известности. Романов составил о них себе мнение сразу – это были психически ненормальные люди, на самом деле помешанные на «правах человека» и чудом уцелевшие в круговерти событий последних лет. Они носились с бумагами, собирали подписи, подавали Романову петиции, горячо убеждали его в необходимости соблюдения этих самых «человеческих прав» и готовы были взять под свое крыло любого урода. Внимания на них особо никто не обращал, и Самарцев как-то напрямую поинтересовался: на кой черт это Романову? На что тот сперва барственно ответил, что у него по штату должны быть шуты – чем эти двое плохи? Но потом уже серьезно пояснил: «Народу у нас мало, земля тоже не очень большая, и все видят, что эти двое – просто идиоты, которые защищают или чушь, или подонков, а их идеи – чистый бред. И это важно, как прививка против смертельной болезни. Пусть у людей с детства слово «правозащитник» ассоциируется с этой вот парочкой унылых клоунов».

Самарцев только молча развел руками, признав полную правоту князя…

Кстати, введение смертной казни свело почти в тот же ноль и уголовщину, и наркоторговлю, и разное прочее «Непобедимое Зло Века».

Возвращаясь к опыту работы ФЗУ и СХШ… Выяснилось, что для поднятия уровня здоровья, знаний и интеллектуального развития надо не дискутировать и экспериментировать, раздувая школьное время за счет «новаторской» бессмыслицы, а просто-напросто:

1. Убрать лишние и весьма многочисленные бессодержательные предметы.

2. Увеличить количество часов русского языка, литературы, математики, физкультуры и истории и ввести логику.

3. Вычистить из школ «новаторские» и «прорывные» методики.

4. Вернуть все те же телесные наказания и форму; плюс перестать давить на учителей «успеваемостью» и разрешить им отчислять за регулярные прогулы и двойки.

5. Разделить обучение мальчиков и девочек.

6. Вернуть систему обычных экзаменов с заучиванием огромного количества материала и умением его излагать и обобщать вместо тестирования – в конце КАЖДОГО года.

7. Прервать общение детей с компьютерами любых видов.

И это все…

Жарко сделал всю эту реформу обыденно, почти без затрат, даже как-то уныло и первым не удивился, когда она мгновенно заработала. И на самом деле – чему удивляться? Что в прошлом кто-то мешал признать очевиднейший, веками проверенный факт: дети еще не являются полноценными личностями в силу множества неискоренимых причин, и биологических, и социальных? (Или что мужчина и женщина – разные биологические подвиды и не могут быть «равны», как «не равны» лев и гепард?)

Куда хуже обстояли дела с другими детьми – со многими из тех, кого привозили команды или кто приходил сам. Романов не мог нормально работать с управлением делами новопереселенцев – всякий раз, когда он присутствовал на «приемке», ему казалось, что его подвергают медленной жуткой пытке, ему оставалось лишь поражаться самоотверженности Салгановой. Как в ужасном фильме, проходили перед его глазами тысячи историй – ставших обыденными в своей жути на развалинах мира.

Дети, истощенные до дистрофии. Дети, страдающие кровавым поносом. Дети, едящие глину и дерьмо. Дети, неспособные управиться с ложкой и вилкой. Дети, готовые на все, чтобы их накормили. Дети, делавшие все, чтобы их кормили. Готовые на все, чтобы прожить еще день. Дети брошенные, преданные, а нередко и просто-напросто проданные самыми близкими на свете существами – родителями. Пятилетние проститутки-мальчики. Семилетние девочки, больные сифилисом. Дети, добравшиеся до княжества голыми. Дети, на глазах которых убили или замучили родителей. Дети с отрезанными ушами и вырванными языками. Дети с «изъятыми» почками, дети-доноры крови и костного мозга. Дети, чья душа превращена в загаженную руину. Дети, смысл жизни которых – страх и покорность. Дети – жертвы работорговцев, насильников, растлителей, даже людоедов. Дети, забывшие – в России! – русский язык. Дети, которые спокойно рассказывали о своем прошлом такое, от чего руки начинали дрожать. Дети, в глазах которых не было ничего детского. Дети, чья душа была испакощена настолько, что опускались руки и казалось милосерднее их просто убить. Маленькие рабы – рабы с плантаций, из публичных домов, рабы чьей-то прихоти и похоти. Их были тысячи, этих русских детей. Их было так много, что Романов не мог этого переносить.

Были другие. Их меньше (к сожалению, может быть?), но с ними почти столько же забот. Дети, переполненные ненавистью так, что рядом с ними жутко стоять. Дети, приносившие на поясах грубо выделанные скальпы тех, кто пытался их убить. Дети со связками сморщенных и свежих ушей на веревочках с дареными когда-то родителями крестиками. Дети, которые разучились писать и читать, зато умели без промаха стрелять на звук. Дети, приклады ухоженного оружия которых испещрены страшными значками недетских побед. Дети, язык которых груб, которые иногда вообще разучились говорить, а память которых жутким железным цветком росла из того дня, когда им стало за кого мстить. Дети, не мывшиеся месяцами, но умевшие броском самодельного ножа убить муху за десять шагов. Русские дети, прошедшие через ад, но не сломавшиеся, а выродившиеся в безжалостных маленьких хищников, живших одной бело-каленой ненавистью…

Это тоже было неправильно. Это тоже было страшно, и Романова никто не мог в этом разубедить. И он не знал, чему радовался больше: тому, что девятилетняя девочка наконец-то не задрожала в ужасе, когда ее коснулась мужская рука, или тому, что наконец-то звонко рассмеялся двенадцатилетний мститель, почти два года партизанивший в болотах и лесах на окраине уничтоженного Хабаровска…

Когда Романов впервые познакомился с этой стороной деятельности одной из собственных подчиненных структур – он на какое-то время лишился мыслей, только твердил про себя, как заклинание, две строки Киплинга:

О этот мир! Какой измерить мерой

Ограбленные души и умы?!

…Женщина-воспитатель, потеряв терпение, ударила пятилетнюю девочку – та никак не могла научиться есть ложкой, ела руками. Романов, оказавшийся рядом, не застрелил женщину только потому, что Женька повис на руке командира с пистолетом всем телом. И превратился в мертвый груз, не давший Романову тут же добраться до побелевшей и окаменевшей воспитательницы, а доберись он – убил бы, наверное, одним ударом.

Были и иностранные дети – поляки, немцы, еще кое-кто. Не ребята из группы Бека, который прочно обосновался на побережье, сделав корабль своей крепостью (банды, даже самые голодные и сплоченные, все чаще пробиравшиеся с юго-запада, те места обходили стороной…). А другие, попавшие сюда самыми разными путями, у каждого – своя история. Захватывающая и ужасная одновременно, а то и трагическая… У многих из них психика оказалась сбита настолько капитально, что оставалось лишь хвататься за голову… Шведский восьмилетний мальчик не мог себя идентифицировать как мальчика – он «сомневался в своей гендерной принадлежности». Десятилетняя немка называла себя сторонницей лесбийской любви, а ее соотечественник и ровесник был уверен, что все мужчины и мальчики «латентные геи», и всерьез приставал к мужикам. Эти случаи были настолько смешными и жуткими, что Романов фиксировал их в специальном видеодневнике.

К счастью, в этом возрасте омерзительная кривизна, внесенная в детские мозги мерзавцами и нелюдями, вымывалась довольно легко – внимание, забота, психокоррекция, и через месяц-другой можно было видеть, как «гей» и «лесбиянка» потихоньку засматриваются друг на друга, а маленький потомок викингов наконец осознал, что такое мальчишка, и снисходительно дерет нос перед девчонками, разбирая вместе с русскими сверстниками старенький «АКМ».

Иностранных детей было не так много, и поднимался вопрос об их русификации. Но Большой Круг почти единогласно решил: родные языки и национальная культура должны остаться не только у японцев и немцев (как ни крути, это оказались значимые по численности группы населения, особенно японцы), но и у какого-нибудь француза-одиночки. И для этого следует приложить все усилия, какие возможно…

Не столь давно завершилась победой РА «Монастырская война». Так злой на язык Жарко назвал серию небольших, но крайне ожесточенных конфликтов между ополченцами ДОСАФ и дружин витязей с монастырями. Вообще ранее конфликтов с Церковью не было. Как, впрочем, и каких-либо других отношений – монастыри и собравшееся в них священство словно бы существовали в параллельном мире, и даже донесения о том, что там аккумулированы огромные запасы продуктов и горючего, не заставили Романова подвигнуться на конфликт. Он сквозь пальцы смотрел на «покровительство» монастырей в отношении некоторых поселений беженцев и даже надеялся, что постепенно можно будет заключить союз.

Однако тут неожиданно со стороны монастырей начались претензии на земли, рабочую силу, припасы… Причем очень агрессивные. Они наложились на новые разведданные – о порядках, которые были заведены монастырскими управляющими. Фактически это было крепостное право – с запретом любого светского образования, отнятыми у родителей детьми, заключением взрослых под стражу в колодках, принуждением к тяжелой работе, перемежаемой молитвами… Были и сведения о еще более мерзких гнусностях. К сожалению, Романов промедлил – и обнаглевшие «поборники духовности» напали на маленький поселок, который контролировала РА. Отряд ДОСАФ был разбит, уцелевшее население (а люди от мала до велика сражались с невиданным ожесточением) – угнано в рабство.

После этого Романов уже ничего не ждал. По его приказу рота преображенцев, амурские казаки и дружины Лагунова, Светлова и Севергина под общей командой Севергина, поддержанные самоходной артиллерией и бойцами местных отрядов ДОСАФ, умело вклиниваясь между опорными пунктами врагов и перерезая немногочисленные накатанные дороги, за неделю взяли штурмом все пять монастырей, истребив всех их обитателей и освободив почти десять тысяч крепостных и рабов. После чего Романов законодательно запретил любое вмешательство во внецерковные дела любого представителя любой из «мировых религий». Он не любил что-то запрещать, однако тут вопрос оказался принципиальным. Религии, отрицающие земную жизнь, должны были быть вытеснены в маргинальную нишу – поскольку было ясно, что сами они туда не уйдут ни за что…

Столовская обстановка для совещания такого типа подходила менее всего. Но сидевшие за столами люди давно поняли нехитрую истину: если говорят нужные и важные вещи – то все равно, где выслушивать и обсуждать. А ерунду – ерунду да, ее можно принудить слушать только в зале под строгим контролем на дверях и с трибуны.

– На данный момент на территории бывшей РФ нами контролируется Дальний Восток, железная дорога до Северобайкальска, восточное побережье новообразованного Моря Байкал и порядка тридцати опорных пунктов-поселков к западу от Урала… – Романов ощутил легкую тошноту. То, что он собирался сказать «под занавес», немного пугало его самого. – О происходящем на большей части нашей страны мы не знаем практически ничего, как и о зарубежных делах. Однако сегодня ночью… точней, вчера вечером… я подписал два указа… Первый – о подготовке и проведении Великого Объединительного Съезда Русской Армии. Съезд предположительно будет проведен через пару лет в Новгороде Великом. Этот город в перспективе также намечен как основной кандидат на роль столицы новой России. Именно он. Не Владивосток, и я прошу всех подумать над историей вопроса, прежде чем высказывать недовольство… И второй указ, – как ни в чем не бывало продолжал Романов, хотя внутри его уже просто трясло. – Об установлении контроля над всеми потенциально нестабильными территориями Земли.

На Романова уставились все, кроме Жарко – Вячеслав Борисович вдруг начал скалиться, неудержимо, весело, мерзко и широко, как человек, превращающийся в волка, а потом неожиданно резко откинулся на спинку стула и задрал на стол ноги каким-то идиотским, судорожно-восторженным движением. Романов обозрел молчащих соратников и встал.

– А чего вы хотели? – вкрадчиво сказал он. – Чтобы мы и дальше жили, как на вулкане? Пасторальный рай в перспективе на одной пятой суши в окружении всех, воюющих со всеми? Нет уж. Я предпочту драться до тех пор, пока на планете в целом не станет поспокойней… и посвободней, – и тоже улыбнулся – зло и широко. – Сейчас такой момент, который выпадает раз в десять тысяч лет. В сто тысяч лет. И мы не должны его упускать. Не упускать – и оседлать. Лютовой… – Романов помолчал миг и тихо продолжал: – Вадим Олегович нам не простил бы этого.

– А не разнесет нас по ухабам? – негромко спросил Шумилов.

– А посмотрим, – беззаботно отозвался Романов. – Года через три, я думаю, станет уже ясно. Если на этом пути нам встретятся – а я уверен, что встретятся! – более слабые ячейки консолидации разумных сил, будем предлагать им союз. Если встретятся равнозначные – а я думаю, что встретятся, – сделаем то же. Более сильных, мне кажется, не будет.

В столовском зале молчали. Тишина была задумчивой и напряженной одновременно. Романов стоял за столом, переводя взгляд с одного из витязей на другого. Он знал всех этих людей. Среди них не было ни трусов, ни себялюбцев, ни дураков. Но он видел, что сейчас каждый из них оценивает только одно: возможность сказанного им, Романовым. И он вздрогнул, когда Жарко со стуком сбросил ноги со стола и встал.

– Вопрос ясен, – сказал он резким, непривычно высоким голосом. – Но у меня поправки. Предлагаю не через два, а через три года назначить в Великом Новгороде Объединительный Съезд, но не Русской Армии. Мы – не государство. Мы – его сила, да. Но не государство. Пусть это будет Объединительный Съезд Русской Империи, – в зале вроде бы никто не шелохнулся, но прошло какое-то странное… движение, – Нового государства Человечества. И предлагаю там же официально короновать как императора – Романова Николая Федоровича. Нашего соратника. Человека, без которого ничего бы этого могло просто не быть.

Романова охватил страх. Дикий, почти неконтролируемый ужас. У него перехватило дыхание – и это дало ему какое-то время, чтобы не вскрикнуть первое, что пришло в голову: «Нет!» Он просто молчал. И, не сводя взгляда с лиц постепенно начинающих подниматься с мест и подтягиваться людей, все отчетливей понимал, что это – его судьба.

Судьба – не то, что «предначертано», что «написано на роду», что является излюбленным оправданием для слабаков.

Судьба – это то, от чего нам не дают отказаться вещи, в которые мы верим. Которым мы служим. Ради которых живем и боремся. Кажущаяся предопределенность, на деле являющаяся следствием «всего лишь» неумения поступиться Долгом и Честью.

Судьба.

* * *

Поразительно, что при всех стараниях и правительства, а затем отчасти и оккупантов, так и не удалось ни уничтожить, ни вывезти чудовищные запасы мобрезерва Советской Армии. Оставалось только благоговейно ужасаться тому, какие запасы сделаны в СССР. Видимо, их масштабы поразили и демократов 90-х, и недавних оккупантов из ООН – поразили и заставили опустить руки. Большинство складов даже не пытались вывезти – их просто поджигали, в результате чего, например, по слухам, в Комсомольске-на-Амуре из двухсот тысяч «АКМ» вышла из строя всего треть: под рухнувшей крышей и сгоревшими ящиками массово лежали совершенно неповрежденные стволы. Та же история произошла и с танками – их пытались уничтожать, взрывая в башнях заряды тротила, но это почти ни к чему не приводило. Примерно так же обстояли дела и с другой техникой. «Команды уничтожения» со всего «свободного мира» надорвались в борьбе с мертвым СССР начисто – и в конце своей бессмысленной деятельности перешли просто на писание отчетов «уничтожили… уничтожили» – даже не выезжая на места, тем более что значительная часть из них контролировалась отрядами русских. Проверять же все равно уже никто не собирался… Позже РА (к сожалению – не только она, но и кто угодно, включая обычные банды) активно пользовалась этими неиссякаемыми запасами.

И «Россию» собирали последние полгода в мастерских депо именно с привлечением этих запасов.

Бронепоезд в погоне за полной надежностью и наилучшей защищенностью был катастрофически перетяжелен. Никто, впрочем, не рассчитывал на его быстрое продвижение – предполагалось, что в сутки удастся проходить хорошо если двести километров. И в любом случае дать скорость больше сорока километров в час жуткая броневая гусеница не смогла бы даже по самому лучшему полотну в идеальных условиях. Дело было в том, что забронировали все – коммуникации и даже внешние переходы, чтобы при случае из бронепоезда можно было не выходить в принципе. Это раз. А два – к бронированию была добавлена еще и противорадиационная защита, причем серьезная, позволявшая проходить даже смертельно зараженные зоны.

Впереди шел вагон с мощнейшей пневматической пушкой, гидравлическим резаком, подъемным краном и солидным запасом рельсов, вооруженный двумя курсовыми крупнокалиберными пулеметами и 23-миллиметровой «спаркой» в башне кругового вращения на крыше. Следом – три локомотива, из которых первый был рабочим, а два других – запасными, хотя в случае необходимости имелась простая возможность запустить их в работу одновременно. Каждый локомотив имел наверху такую же башню, но с «ДШК». Три лучшие сменные бригады дорожников из недавно созданного Гражданского Дорожного Корпуса располагались прямо в локомотивах, на вполне удобных «жилых» местах.

В первом вагоне везли аэросани и несколько снегоходов, а также ехали шесть лошадей, четыре овчарки и располагался запас питания для них – плюс часть «человеческих» продуктов. Вагон был защищен такой же башенкой, как у локомотивов.

Во втором вагоне ехали десять владивостокских лицеистов (младшим был Сенька – брать его в купе к себе и Есении Романов наотрез отказался), и еще десятерых должны были забрать по пути из Селенжинского лицея. Кроме амбразур для стрельбы в стенах, наверху были установлены все те же башенки с «ДШК» – две.

Третий вагон занимал полувзвод преображенских гвардейцев – тоже двадцать человек. Помимо амбразур для стрелкового оружия и двух постоянных пулеметных точек с «КПВТ» в бортах вагон имел наверху танковую башню со 125-миллиметровым орудием.

В четвертом вагоне располагались запасы продуктов, медпункт (два врача и два фельдшера жили тут же, Иртеньев выделил для экспедиции лучших своих специалистов этих профессий), мощная радиостанция и купе: Романова и одно на двоих едущих с ним витязей – Вячеслава Борисовича Жарко и Велимира Владимировича Русакова (свою жену Надежду Русаков с собой не брал, она осталась в Русаковке, а вот старший сын, 11-летний лицеист Вадим, был в поезде). Здесь же везли золотой запас экспедиции – пять тысяч новеньких золотых червонцев, отчеканенных по недавно созданному в результате детского конкурса проекту. Двадцатиграммовые монеты из золота 999-й пробы были с одной стороны помечены пикирующей Птицей Рух, а с другой – имели надпись «РУССКИЙ ЧЕРВОНЕЦ». По ребру монеты шел национальный «растительный» узор.

Сердцем бронепоезда был пятый вагон, почти весь внутренний объем которого занимал генератор, разработанный и лично смонтированный Ошурковым. Во время монтажа Дмитрий Анатольевич почти не спал, почти не ел, стал похож на череп с глазами, ни с кем не мог разговаривать иначе как с криком и полуистеричными обвинениями в тупоумии – а когда его загадочный агрегат заработал и дал энергию, то Ошурков… упал в обморок. В больнице его с трудом привели в себя и отказались выпускать ближайший месяц – физику был поставлен диагноз сильнейшего нервного истощения…

Так или иначе, но энергии, которую давал загадочно урчащий генератор, хватало на полную запитку сразу всех трех локомотивов и всех систем бронепоезда (например – многочисленных прожекторов, дальномеров, прицелов, тепловизоров), причем опять же – на полную мощность. А в коридоре вагона тревожно пахло озоном.

Тем не менее аварийную цистерну с обычным жидким горючим Романов приказал взять с собой. Просто на всякий случай. Она шла сразу за вагоном генератора, а за нею – две цистерны с питьевой водой. Все они, как и вагон генератора, защищались 23-миллиметровой «спаркой» в башне кругового вращения на крышах.

Шестой вагон был точной копией третьего, только гвардейцы там были семеновские. И наконец, замыкал поезд спецвагон, в котором были установлены два 120-миллиметровых миномета с возможностью стрелять через люки в крыше. Гарнизон вагона составляли тоже двадцать бойцов, но не гвардейцев, а дружинников Русакова.

Боеприпасы, часть продуктов, скромные душевые, туалеты, электропечки (в основном – для разогрева продуктов, не для готовки) – все это равномерно и удобно располагалось «под руками» у гарнизона…

Торжественных проводов как таковых не было. Об экспедиции все знали, сейчас, наверное, сотни тысяч человек желали ей успеха. Но все эти люди занимались важным делом, все рабочие вопросы решались в рабочем же порядке, и Романов, последним и в одиночку добравшись до вокзала, удивился не пустынному перрону, а тому скорей, что на нем вообще кто-то стоит.

Это был старик Ждивесть. Романов даже не знал, что он приехал с севера – витязем старик не был, большими делами вроде бы не очень интересовался. Правда, Романову хорошо известно, что среди местных родноверов Ждивесть пользуется недюжинным авторитетом. Более того, переданных на воспитание бывших рабов Ващука старик все-таки «вытянул в люди» почти всех, что само по себе, учитывая контингент, являлось подвигом. И еще… Ждивесть чем-то напоминал Романову ушедшего Лютовоя. Конечно, в старике не было холодной определенной монументальности Вадима Олеговича и его джентльменской европеизированности. А все-таки…

Ждивесть стоял возле самых ступеней на перрон – в куртке на меху, теплых штанах, заправленных в большие унты, в трехпалых перчатках, но без шапки, с непокрытой головой, и его густые седые волосы, шевелившиеся под ветром, забил снег. На поясе, туго перетянувшем куртку, висели длинный нож, большая пистолетная кобура и обереги. Стоял, видимо, довольно давно и неподвижно – уже и снега намело вокруг головок унтов.

Он молча отступил, пропуская Романова на перрон. Тот так же молча прошел мимо, не спросив, зачем Ждивесть проделал весь долгий путь из своих мест. Но потом не выдержал – оглянулся и встретил усмешку еще крепких, целых зубов старика.

– Поезжай, – сказал Ждивесть. – Мы – люди Запада, но солнце – на Востоке поднимается. Показывай ему дорогу в родные наши земли. Не в первый раз нам, людям, ему помогать! – и торжественно, но в то же время очень обыденно, привычно начертал в воздухе Громовой Молот и Солнечное Колесо. Эти знаки Романов хорошо знал, часто видел их. Среди витязей родноверов было несколько; хватало их и среди других людей…

Романов кивнул. Может быть, это было глупо, но Ждивесть, похоже, ничего другого просто не ждал. Он уже простецки совсем махнул рукой и стал спускаться по лестнице – словно на дно озера из поземки. А Романов, секунду постояв, повернул за угол здания вокзала… и споткнулся – ему послышался вдруг отчетливый удар грома, какой бывает по весне во время первых гроз. Он вскинул голову – нет… небо по-прежнему темное, клубящееся, низкое, подсвеченное странным заревом. И все же… все-таки… все-таки… Романов понял неожиданно, очень ясно и отчетливо понял, что Солнце – есть. Оно там, за тучами; оно сейчас садится, потому что наступает вечер. Оно живо, оно не умерло, оно борется с этой тьмой.

Оно вернется…

Снаружи бронепоезд казался серым. Ярким пятном выделялись лишь флаг и герб на первом вагоне – и алая надпись на нем же: «Россия».

По перрону около бронепоезда прохаживался Сенька. Вид у мальчишки был крайне ответственный; увидев Романова, он подбежал навстречу, метрах в трех перешел на шаг, отсалютовал и звонко доложил:

– Бронепоезд «Россия» к отправке в экспедицию готов полностью! Доложил лицеист Власов!

– Вольно, лицеист, – кивнул Романов. – Свободны. Я иду.

Мальчишка махнул руками крест-накрест и, улыбнувшись Романову, ловко взлетел в дверь – подтянувшись до верхней ступеньки на руках. «Шит-шут…» – сипло сказал весь состав, дернулся, перекликаясь мощным лязгом по всем невидимым сцепам, – и пронзительно, длинно взвыл. Потом сирена затихла, но в промороженном воздухе остался мягкий гул начинающегося движения. А из невидимых репродукторов послышалось:

Воля богов, но нам хочется снова

Жить от весны до весны,

Вновь услыхать после стужи суровой

Звуки щенячьей возни.

Снова увидеть, как зазеленеют

В мае леса и луга.

Смерть отступает; уйдут вместе с нею

В матушку землю снега.

Что будет завтра? Шкуру ли снимут,

Буду ль судьбою прощен?

Мы пережили долгую зиму,

Что тебе надо еще?[3]

Под эту песню, провожавшую экспедицию, Романов прошел немного по перрону за медленно-медленно разгоняющимся бронепоездом. Потом взялся за ручку все еще открытой двери, задумался, все еще шагая рядом с вагоном… и вдруг сказал сам себе негромко:

– В мягком? Да, в мягком.

Усмехнулся и одним быстрым прыжком очутился внутри.

Маслянисто лязгнула дверь. Над пустым перроном гуляла поземка, и где-то впереди перемигнулись зеленые огоньки свободных путей.

Снежная слепота

Территория одного из бывших городов-миллионников Центральной России

Глава 1

Дети злой зимы

И вот уж третья мировая

Война шагает по планете,

Где, ужаса не сознавая,

Еще растут цветы.

И – дети.

Н. Зиновьев. Большое стихотворение

Вовка проснулся от того, что хлопнула дверь спальни и мама позвала его вставать в школу.

– Эщщщоптьму-у-утт… – прогудел Вовка и открыл глаза…

В плотной неподвижной темноте где-то капала вода. Впрочем, Вовка знал – где. Из простенького умывальника, висящего на стене в трех шагах от места, где он спал. Звук был привычным, кран-«сосок» подтекал. А еще, если вслушаться, то различалось, как снаружи – наверху – ровно и немолчно дует ветер. Этот звук он давно различал, только если вслушивался. Ветер тоже стал таким же привычным, как снег.

Сегодня было, кажется, 25 июня 20… года. Насчет месяца и года он был уверен точно, а вот насчет дня – нет; за прошедшее время ему несколько раз приходилось сбиваться с числами. Часов у него никогда не было, а мобильник давным-давно сдох и был выброшен… или потерян, Вовка уже не помнил. Это было вообще еще до того, как выпал снег.

В спальнике – тепло. Вовка всегда задергивался в нем с головой, оставляя только маленькую щель для дыхания. Не потому, что снаружи в комнатке коллектора было так уж холодно, а просто так казалось уютней и безопасней. И сейчас вставать не хотелось совсем, но Вовка понимал – раз «толкнуло», то, значит, пора. Пора вставать, начинать новый день, так сказать. Привести себя в порядок, сходить за продуктами, обойти пару кварталов. Как всегда все.

Он дернул «молнию» и сел на пластиковом топчане, сделанном из грузового поддона. Показалось, что и правда очень холодно, но в комнате было не ниже 12–14 градусов, он это знал точно.

Вовка зевнул, протянул руку, нашарил на тумбочке рядом спички, чиркнул, привычно зажег керосиновую лампу, звякая стеклом. Привернул пламя и оглядел небольшую комнату со шлюзом-дверью. Свое обиталище вот уже много месяцев.

Печка – настоящая, не самоделка, но с выведенной в вентиляцию самодельной трубой из консервных банок, – конечно, давно прогорела. И даже остыла. Вовка сперва вообще побаивался ее топить, но потом исследовал вентиляцию и понял, что там тридцать три колена, а выводит она в какие-то развалины, да еще и не наружу, а в полузасыпанную комнату. Так что по этому признаку его не обнаружишь. А не топить – конечно, не замерзнешь, тем более в спальнике, но вылезать по утрам окончательно стремно… Около печки гордо стоял кремовый изящный биотуалет.

Он зевнул, повел плечами. Еще раз огляделся, узнавая знакомые вещи и заново привыкая после сна к мысли, что впереди еще много часов, которые надо будет занимать разными делами. Хотя если по правде, то дел не так уж много и все они отработаны до автоматизма.

Автомат Вовки, «АК-74М», висел на вешалке у входа – рядом с маской-«менингиткой», большеухой кроличьей шапкой, теплой казачьей бекешей на настоящей овчине и ватными штанами на широких лямках. Под вешалкой стояли старые надежные кирзовые сапоги с меховыми вкладышами. Все это было очень грязным, потому что Вовка просто-напросто не знал, как и где это можно по-настоящему отчистить. Но когда парень выбрался из спальника, то оказалось, что на нем вполне чистые свитер и егерское белье. Стирка была мучением, но Вовка стирал вещи регулярно. И менял, благо был запас. Он рос. Рос, несмотря ни на что.

А слева под мышкой у парня висел «ТТ» – в дорогой кожаной кобуре, обжатой точнехонько по оружию. С пистолетом Вовка не расставался даже во сне.

Он умылся. Вода была холодной, но помогала окончательно проснуться. Потом проверил – по привычке – самодельную грубую стойку с запасным оружием. Там крепились «АКС-74У», охотничий «Архар» и «Сайга»-20 со складным прикладом и висела кобура с каким-то коротким, но массивным револьвером, Вовка и сам не знал, что это за штука. Под стойкой помещались несколько цинков с разными патронами и мирно лежали с десяток снаряженных гранат. Вовка растопил печку – обломками пластины сухого горючего, потом добавил немного угля из полупустого бумажного мешка. Посидел на корточках, глядя, как раскаляются стенки. Печка нагревалась быстро, даже докрасна, но так же быстро остывала. На ней хорошо было готовить, а вот чтобы долго держать тепло… Ему помнилось, что вроде как если обложить печку кирпичами, то она будет и уже погасшая держать тепло очень долго, чуть ли не сутки. Но Вовка не знал, как за такую работу взяться, хотя думал про это не первый раз.

Он поставил на раскалившийся поддон кружку из тонкой жести – заварить чай. И замер, положив руку на пистолет. Ему почудился какой-то звук из коридора за дверью.

Нет, конечно, это было взбрыком воображения. Через эту дверь в любом случае мог донестись из коридора разве что взрыв. Да и вообще… Когда-то беспризорники рассказывали – он слышал сам, – что в таких местах полно крыс. Но крыс он уже давно не видел ни одной. Или сдохли, или ушли в какие-то глубины – подальше от всего, что тут творится.

И все-таки, прежде чем выйти, он долго смотрел в боковой глазок. В темноте Вовка видел хорошо, эту способность он обнаружил у себя уже давно. Коридор, конечно, был пуст, даже в глазок видно, что не тронут ни завал, ни тоненькие ниточки-контрольки, которые вели к гранатам, закрепленным в нескольких местах.

Вовке ужасно не хотелось никуда идти. Он даже почти решил опять раздеться и лечь. Просто полежать. Но потом тряхнул головой и запретил себе делать это. Это могло стать началом конца. По утрам об этом думать не хотелось, это ночью, если не спишь, приходили мысли, что, может, было бы не так уж плохо…

Он раскатал на лицо маску и взялся левой рукой за шлюзовое колесо.

Правой он придерживал автомат – направленный стволом в коридор…

Снаружи было холодно. Термометра у Вовки не было, вернее, он был в самом начале, когда он только-только тут обосновался, висел в незаметной нише слева от входа… но как-то раз ночью опустилось за шестьдесят. И он лопнул. А сейчас оказалось просто холодно, градусов двадцать. Такая температура уже давно держалась почти постоянно, и днем, и ночью. Правда днем – как сейчас – немного светлело. По ночам царила кромешная тьма, только иногда небо вдруг разражалось разноцветными хрусткими сполохами. Они были яркие, но при этом ничего не освещали, и Вовка их просто боялся почему-то. А днем царила сплошная серая с багровым мгла. Снег тоже уже давно не шел, но в городских улицах дул постоянный сильный ветер, и тот снег, что нападал раньше, никак не мог успокоиться. Сугробы бесконечно переползали, лизали длинными дымными серыми языками стены, перебрасывались с одной стороны улицы на другую, курились белесой и черной порошей. Если посмотреть вверх внимательно – то становилось видно, как неостановимо мчатся, клубясь и пожирая друг друга, коричневые тучи. Вовка иногда старался разглядеть сквозь них хоть немножко солнца. Но его не было. Может, Земля вообще сорвалась с орбиты и летит куда-то, постепенно остывая…

Коридор выводил на лестницу, а оттуда – через дверь в замусоренную, совершенно неприметную комнату в развалинах – в еще один коридор, точнее, на обычную лестничную площадку когда-то первого этажа. И только оттуда – на улицу. Выдать себя следами Вовка не боялся. Ветер и снег зализывали следы за минуты. Но сейчас он, как обычно, долго – минут пять – стоял в тени сбоку от двери. Прислушивался, присматривался, принюхивался. Подумывал – не надеть ли снегоступы, крепившиеся за спиной. Долго, правда, так стоять и слушать не стоило. Начинаешь слышать то, чего нет. Или даже видеть. Вовка не знал: то ли это признаки близкого сумасшествия, то ли какая-то вывернутая, дикая полужизнь, то ли память города или что-то в этом роде. Но все одно – ну его к черту!

За ночь изменилось только одно – с дома напротив – на удивление целого, только крышу сорвало – упала вывеска «Мегафона». Она косо торчала в сугробе, и до середины видневшейся части уже поднялся белый наплыв снега.

У Вовки был МТС. Правда, телефон почти не работал, уже когда все началось, в лагере еще перестал работать. И не у него одного. Пацаны ржали: «Война началась! Бу!»

Бу. Война началась. Бу. Бу, б…

Остро захотелось застрелиться, и он, стиснув зубы, переждал этот приступ. Потом оттолкнулся снегоступами за спиной от стены и неспешно пошел по улице – держась тротуара. С крыши, правда, могло упасть всякое, но идти посередине он отвык еще в то время, когда город жил… точнее – умирал. Очень мучительно умирал.

А сейчас ничего. Сейчас безопасно. Город умер, нечего бояться. Последние трупы похоронены под снегом. А склад не очень далеко, в сотне метров… Склад, на который он наткнулся, когда отлеживался в туннеле с гноящимся от вогнанных в рану кусков грязных штанов огнестрелом правого бедра плюс переломом правой голени. Тогда он тоскливо думал, что умирает, и примеривался к пистолету – выстрелить себе в голову, и все закончится… Так вот, склад был магазинный. Большой, супермаркетный, и просто чудо, что его не нашли раньше.

Да нет, не чудо, конечно, никакое. Вход полностью завалило, потому что сверху рухнули все четыре этажа супермаркета, просел пол в коридоре, а чтобы раскопать его, нужно было точно про него знать и иметь экскаватор. Склад промерз, промерз весь, насквозь, как большущий холодильник, поставленный на максимум, но большинству продуктов и других вещей такое и не страшно, а многим продуктам – просто на пользу. Вовка и жил бы там, но не знал, как отапливать такое помещение, а возиться с выгородками и прочим ему не хотелось. Хотя на складе были палатки, например, в том числе и зимние, можно было бы поставить… На складе вообще хватало и барахла, и угля, и сухого топлива, и разных вещей. Не было только оружия и боеприпасов. Ими Вовка разжился в другом месте и давно, а стрелять в последнее время приходилось редко, так что это не было особенной проблемой.

«Смешно, – подумал он, дежурно светя фонариком по помещению, в которое проник. – Всегда ведь казалось, что в мире полно еды». А оказывается, ее было не так уж много. Какая-то не могла долго храниться. Какой-то нельзя наесться. А на остальную оказалось множество охотников. Их надо было пережить, но для этого опять же нужен был запас еды. Или убить, чтобы отобрать еду у них. Потому что сейчас еда даже расти не может. Зимой ни зерно не зреет, ни скот кормить негде. Кроме того, Вовка не умел выращивать зерно или скот. И среди его многочисленных знакомых не было никого, кто бы это умел. Разве что огороды на дачах умели засеивать…

Вовка осознавал, что ему повезло. Просто повезло. И с местом, где он жил, и со складом по соседству… И с тем, что он быстро и хорошо научился убивать. Правда, с другой стороны, может, ему и повезло потому, что он не сдался и не сложил руки, кто знает? Хотя… он вроде бы и не делал ничего особенного. Просто жил. Выживал.

Он прошелся по помещению, светя фонариком по углам. Кстати, тут были генератор и горючее, но Вовка не знал, как его запускать, хотя подумывал время от времени, что стоит в этом разобраться, чтобы в подвале стало светло. Останавливал его страх, что звук работающего генератора может быть услышан снаружи. Конечно, там никого нет. Но мало ли…

Он скинул с плеча рюкзак и, почти не глядя, набросал туда банки-пакеты. Белорусская тушенка, сухая картошка, шоколадки, крекеры… Еще что-то. Кусок мыла – зеленого, с мелиссой, оно очень приятно пахло. Опустил пятилитровую бутыль с белым льдом внутри и голубой этикеткой «Bon Aqua» – питьевая вода… Подумал, добавил упаковку сухого горючего и рулон туалетной бумаги. Снова посветил вокруг. Ему внезапно стало очень одиноко в большом помещении.

Одиночество… Вовка давно, пожалуй, сошел бы с ума от него, если бы не жившая в нем ненависть, которая помогала переносить пустоту вокруг. Ненависть привычная и неяркая, но постоянная, неотвязная и прочная.

Он ненавидел взрослых. Заочно. Всех. Вообще. Без исключений и различий рас и языков. За то, что мир, в котором он жил почти до четырнадцати лет, и его большой город, который он… ну… любил, – отняли у него именно взрослые ради какой-то своей взрослой муйни, даже необъяснимой нормальными словами. США, РФ, патриоты, либералы, кто там еще, как там по телику говорили, – шли бы они все на хрен.

Они и пошли. Все. Но с собой прихватили и все остальное. И всех остальных…

Когда они с Санькой поняли, что их дома больше нет, то сперва сидели недалеко от развалин – как оглушенные. Кажется, они там сидели и тогда, когда в десяти километрах от городской окраины разорвалась уже не обычная ракета или бомба, а эта… атомная боеголовка, – Вовка не поручился бы, где они были, точно он не помнил. Но к ним даже никто не подходил, хотя в обычное время, наверное, все-таки подошли бы какие-то взрослые или хоть полицейский – узнать, почему двое пацанов много часов неподвижно сидят на одном месте и смотрят себе под ноги.

Но мир развалился на крохотные частички, и каждой из них до других не стало дела. Просто ни Вовка, ни Санька этого еще не знали.

А потом Санька как будто взбесился. Он вскочил, заметался, начал ругаться – так, что Вовка даже немного ожил. Он поливал чудовищным матом американцев и грозил им самыми страшными карами. А Вовка не мог даже толком переварить, при чем тут американцы-то? Но, по крайней мере, с мальчишек спало оцепенение.

Они заночевали в подъезде соседнего дома, вполне уцелевшего. Вернее – как «заночевали»? Так… забились под крышу почти инстинктивно. В подъезд зашли, домофон не работал, и дверь была распахнута. По лестнице ночью часто ходили люди, на них внимания не обращали. А по улице еще чаще проезжали машины. Вовке то и дело снилось, что ему надо идти домой, он толчком просыпался и видел, что Санька не спит вообще – сидит, обняв колени, и глядит в полную пожаров на окраине темноту за окном. Уже под утро какой-то мужик вышел из квартиры напротив, стал на них орать и требовать, чтобы они убирались отсюда. Вовка хотел уйти, потому что мужик все-таки был взрослый. А у Саньки вдруг побелели глаза, он спрыгнул с подоконника, медленно пошел на мужика, сжав кулаки и цедя: «Я тебя урою сейчас, крыса комнатная…» – и еще что-то. И мужик попятился – сперва изумленно, потом испуганно – и юркнул за дверь, поспешно загремел засовом.

Но они все-таки вышли на улицу. Сами, потому что – что там было делать, в подъезде чужого дома? Вот тут Вовка помнил точно – был еще разрыв, ближе, там, где нефтехранилище. Они долго лежали на газоне, обнявшись и спрятав лица в траву. Дул горячий ветер, потом пошел грязный какой-то дождь, теплый такой… Какая-то молодая женщина бродила по улице и монотонно громко кричала – у нее были залиты кровью глаза и вздулось лицо. Потом ее кто-то увел… кажется. Хотелось есть, но они почему-то сами ничего не делали, только какие-то люди дали им консервы – прямо из разбитой магазинной витрины, возле которой лежали – нестрашной кучей – не меньше трех десятков тел убитых кавказцев, все в крови, с многочисленными черными от крови ранами. Вовка боялся полиции, но полицейских не было – кроме одного, который таскал из магазина в гражданскую машину, серебристый «Опель», коробки с сухой лапшой. Пыхтел, сопел, таскал… пыхтел, таскал… В машине женщина обнимала девочку лет пяти – они окаменели на переднем сиденье, как единая статуя. Даже глаза были неподвижными, стеклянными. А лапшу полицай грузил в багажник и потом долго его закрывал, матерился и бил сверху всем телом, как будто решил расплющить свою собственную машину.

А потом были военные. И Санька ушел с ними – с колонной из нескольких приземистых бронированных машин. Просто запрыгнул на броню, никого не спрашивая, ему так же молча дали место… А он, Вовка, не пошел, хотя Санька его звал. Не пошел, потому что Санька нес какую-то чушь про войну и про месть. Несусветную чушь. Вовка только спросил у военных, знает ли кто-нибудь про эвакуацию. И молодой офицер отозвался, что не было никакой эвакуации, вообще не было никаких приказов – все началось разом и неожиданно.

А Санька тогда сказал ему, что он трус и чмо. И ушел с солдатами. Где он сейчас? Где вообще весь их класс? Он потом никого не видел, хотя это было странно вообще-то. Как будто все провалились сквозь землю. Хотя, наверное, никуда они не проваливались. Наверное, они все просто успели домой раньше, чем задержавшиеся на вокзале Вовка с Санькой. Ну и остались среди развалин трехкорпусной шестнадцатиэтажки. Скорей всего так…

Вовка болел потом лучевой болезнью, но не тяжело, так – появилась пара язв, сильно лезли волосы, а еще потом все прошло. Он вообще подозревал, что большинство людей все-таки погибли не во время войны, какой бы страшной она ни была (хотя самой войны он почти не видел, если не считать тех двух боеголовок и бомбежки перед ними – она их города не коснулась совсем), а в первый же год после нее. Замерзли или перемерли от болезней и голода. Ну и были убиты. Убивали в те дни друг друга с невероятной легкостью, и даже те, кто объединялся в группы и группки, чтобы «защищаться», обязательно скатывались на грабежи и убийства.

Вовка это знал по своей собственной прошлой компании, к которой прибился через три дня после того, как остался совсем один.

В тот первый год в городе еще хватало людей. И сначала не очень стреляли, после того как перебили всех «чужаков» – кавказцев, азиатов, китайцев, еще кого-то, многих за какую-то прежнюю вину, других – просто со страху… Это произошло очень быстро, расправы были жестокими и кровавыми. А дальше – так… копошились, искали своих, даже, кажется, пытались что-то «восстановить». Кажется, появился даже мэр города – новый, опять «законно избранный». Или просто кто-то себя объявил мэром, черт его знает… Но все равно никто толком не знал, как и что нужно делать, а главное – зачем это делать. А потом похолодало, натянуло с юго-востока плотные бурые тучи и стал идти снег, хотя было еще рано не то что для снега, но и просто для серьезных холодов. И дул ветер, сильный и постоянный. Снег шел, ветер дул… И как будто засыпало и сдуло всех людей.

Вовка вспомнил, как сидел на крыше в обнимку с автоматом – этим самым, который у него сейчас, – и смотрел на тучи. Небо яркое, голубое, светит солнце, а город внизу неожиданно яркий, тревожный, разноцветный – особенно резко бросались в глаза зелень деревьев и оранжевые сполохи солнца во множестве окон. Ужасным хором выли собаки. На фоне неба метались стаи кричащих птиц – хаотично, безумно, то и дело валились наземь птицы, разбившиеся в столкновении. А покров туч наползал медленно-медленно, но неотвратимо. Он был шевелящийся, плотный, комковатый. Вовка смотрел, смотрел на небо – как будто хотел его навсегда запомнить. Потому что каким-то уголком разума понимал: эти тучи придут навсегда. Он следил глазами за уменьшающейся полоской чистого неба, следил, следил умоляюще, надеясь, что она все-таки не погаснет до конца, что темный полог остановится…

А когда тучи затянули все небо – Вовка ушел вниз.

Больше он не видел ни неба, ни солнца. Ни луны, ни звезд, ни-че-го. Тучи ползли, летели, набухали, клубились, густели, лили холодные унылые дожди, от которых жухли листва и трава, тучи опускались все ниже и ниже… а потом как-то… закаменели, что ли… и однажды разродились снегом – и он шел, шел, шел…

Иногда Вовке казалось, что он и не жил в те дни, а где-то их проспал, видел какие-то сны, дикие и жуткие – и проснулся в уже пустом мире, темном, промороженном, ветреном и заснеженном. И с тех пор живет в нем, ходит по нему… если только и это все ему не снится…

«Тут кто-то есть», – это Вовка додумывал, уже присев на корточки за стеллажом, погасив фонарь и по-боевому выставив небрежно обмотанный белой лентой ствол автомата.

Он сам не отдавал себе отчета, откуда пришла эта мысль. Пожалуй, он и осознал ее позже, чем занял позицию. Но эта мысль была одновременно и уверенностью.

Собака или кошка? Вовка не думал, что эти животные уцелели. Во всяком случае, они могли уцелеть только рядом с человеком[4]. Он давно их не видел. Так что это не кошка и не собака – а человек. Или, что вернее, – некто, бывший когда-то человеком.

Дальнейшее Вовка делал тоже без участия рассудка. Он, по-прежнему держа автомат по-боевому в направлении звука, слышанного последний раз, нагнул голову пониже, приставил ко рту левую ладонь, направляя звук в пол, и со злобным весельем резко крикнул, казалось, полную глупость:

– Эй, а я тебя вижу!

И это сработало.

Впрочем, это срабатывало часто…

Вовка услышал полный ужаса вскрик, тонкий, слабый, и тут же – быстрый топот, какой-то не очень серьезный, как будто и правда собака бежала. Но бежали на двух ногах, да и вскрик был человеческий. Тут же стало ясно, где незваный гость, – и Вовка, включив фонарик, пригвоздил того к месту лучом и выкриком:

– Стоять, козел!

Вообще-то вместо выкрика Вовка хотел дать короткую очередь – и все. Финал, точка, решен вопрос. Но снова сработали какие-то инстинкты – в бело-голубом мощном луче Вовка увидел буквально влипнувшую в обитую серым гипсокартоном стену маленькую бесформенную фигурку. И вместо пуль послал слова. Правда, эффект оказался почти таким же, как от пуль. Поднимаясь, Вовка удивленно всматривался в посетителя склада. Ворох тряпок, в котором с трудом можно было узнать пуховик, меховую шапку, теплые штаны, вроде бы – утепленные кроссовки. Все это обмотано-перемотано для тепла разной рванью. Этот двигающийся кулек мелко дрожал, как будто его било током. Но молча, не издавая больше ни единого звука.

Вовка на всякий случай осмотрелся снова, посветил вокруг, хотя и слух и инстинкты подсказывали ему, что тут больше нет никого. Потом неспешно поднялся и подошел к гостю. Дернул на его лице рыже-черное тряпье – подобие маски.

На него с серого от въевшейся грязи лица смотрели полные ужаса остановившиеся светло-карие глаза, огромные и мокрые от слез, которые не могли пролиться от страха. Дрожал приоткрытый беспомощно рот.

Это был ребенок. Лет 6–8.

Вовка изумленно отстранился. Спросил резко, чтобы убедиться:

– Ты один?

Вместо ответа малыш быстро закрыл лицо обеими руками – жутким и наивным жестом, который, видимо, у детей ничто не может изжить: если я не вижу страшного, то оно тоже меня не увидит и уйдет, не тронет, минует.

Вовка постоял напротив ребенка с полминуты. Размышлял, разглядывал такую неожиданную, почти сказочную находку. Потом спокойно взял его за шиворот и потащил за собой. Тот вскрикнул – слабо, обморочно – и попытался укусить Вовку, но получил сильный и точный удар в грудь кулаком.

– Иди за мной, – тихо, но зло сказал Вовка задохнувшемуся мальчишке. – Или я тебя пристрелю прямо тут. Ну?!

Рывок за шиворот. Мальчишка сник и, прижав к груди кулак, потащился за Вовкой…

– Рюкзак клади сюда, – Вовка закрыл шлюз, ткнул на пол у двери. – И стой жди, я сейчас.

Навьюченный найденыш тяжело дышал и даже пошатывался – рюкзак был нелегким, и груз скинул с явным облегчением. И остался стоять на месте, вроде бы глядя в пол, но в то же время явно озираясь. Вовка, раздеваясь, бросил на незваного нежданного гостя взгляд и усмехнулся – любопытство у него все еще сильнее страха, хорошо.

– Ты говорить умеешь? – спросил он, ставя на печку, которая еще не успела прогореть, цинковый таз и наливая в него ту воду, которая оставалась в принесенной в прошлый раз бутыли. Вопрос когда-то мог бы показаться глупым. Когда-то – да. Не сейчас.

– Да, – раздался еле слышный писк из тряпок.

– И меня понимаешь? Все понимаешь, что я говорю? – Вовка подошел ближе, всмотрелся в лицо ребенка.

– Да, – вроде бы кивок.

– Тогда раздевайся. Тебя надо вымыть… Быстро раздевайся, я сказал! – повысил Вовка голос, видя, что тот испуганно медлит…

Одежда на мальчишке – это оказался действительно мальчишка – разваливалась под пальцами. И была мала, а для тепла использованы всякие накрученные тут и там тряпки. Видимо, он не снимал ее уже давно. Нижние штаны были мокрые – описался от страха там, на складе. Вовка покривился, но без особой брезгливости, скорей по привычке. От найденыша в тепле начало отвратительно вонять, но это был запах не болезни какой-то, а просто предельной запущенности.

Мальчишка был невероятно, ужасающе грязный и еще – еще вшивый. Длинные волосы, намертво сбитые в сплошную густую массу, кишели этими тварями. Но, хотя и голодный, – не истощенный. Видимо, ему тоже повезло с едой, а когда она кончилась – ясное дело, выполз искать еще. И не нашел, где ему… Хотя – ха, нашел как раз… Как еще с ума не сошел или не одичал совсем. Хотя мелкие – им сходить особо не с чего.

Вшей подхватить – вот этого Вовка побаивался сильно. У него их никогда не было, даже в самые тяжелые дни, и начинать знакомство он не собирался. Поэтому первым делом просто-напросто обрил пацана наголо станком, поставив его на свету около открученной почти на полную мощность лампы и внимательно глядя, чтобы ни одна тварька никуда не уползла. Потом старательно упаковал рванье и состриженные колтуны в мыльной пене в плотный пакет – и вышвырнул его в коридор. Мальчишка стоял на том месте, куда его поставил Вовка, вздрагивал и переминался с ноги на ногу. Молчал, только иногда хлюпал носом: не от простуды – от страха, наверное.

– Холодно, – наконец робко выдохнул он.

Вовка хмыкнул, попробовал пальцем воду, вытер палец о штаны и спросил:

– Ты человечину ел?

– Нет, – мотание головы, не поспешное, а скорей испуганное и искреннее. – Я консервы ел. Там много было. И такие в пакетиках… сухие палочки и завитушки. И печеньки.

– Ясно. – Вовка не стал уточнять, где это «там», потому что, раз пацан оттуда вылез в жуть снаружи, значит, «там» уже ничего не осталось. – А с тобой был еще кто-нибудь?

– Не-е-ет… – выдох и всхлип.

– Ладно, тоже ясно… – Вовка опять побулькал пальцем в тазу. – Сам сможешь вымыться?..

Им двигала вовсе не доброта или гуманность. Пятнадцатилетний подросток, который потерял все на свете, включая привычный мир… а потом потерял и тот мир, который пришел было привычному на смену – и попал, похоже, в ад… а потом убил двух ровесников и ровесницу – которые, впрочем, пытались втроем убить его, так что все логично… и еще много кого убил, от крыс до взрослых убийц… – так вот, такой подросток не будет маяться добротой или гуманностью.

Нет. Странно, но им двигало чувство, редко встречавшееся у его сверстников в чистом виде, – рационализм. Голый рационализм.

Мальчик был напуган. И был моложе его – намного, лет на шесть, может – на восемь. Первачок. Малыш. А значит, он не мог представлять особой опасности для него. Но с другой стороны – он был не таким малышом, о котором надо постоянно тупо заботиться, который только сиську сосет, срется под себя и орет; он, раз выжил, был сильным и не трусливым, он мог нести более-менее большой груз, мог дежурить, наконец, если понадобится. В-третьих, он все-таки маленький. В смысле маленький по мозгам, так сказать. И из него можно вылепить что угодно. Это была рациональная и очень жестокая сторона мыслей, да к тому же не самая насущная, но она была, и Вовка это осознавал: если он хочет жить – а он хочет жить, – то он должен думать о будущем. А в будущем вдвоем лучше, чем одному. Но надо, чтобы второй был послушным. Не равноправным партнером, не другом – не хватало еще друзей! – а вроде слуги-холопа у рыцаря. Вот так-то. Точно, так и есть. А потом он, Вовка, найдет себе девчонку, обломает, если станет ерепениться, и будет ее трахать… и, может быть, заведет детей – как дальше вокруг станет, посмотрим… Была и четвертая сторона, самая человечная – Вовке осточертело одиночество. Это он так говорил себе – «осточертело». На самом деле он его уже откровенно боялся. Особенно по ночам, перед тем как заснуть. Одиночество хихикало в углах и подкрадывалось, чтобы усесться на грудь и смотреть в глаза сквозь темноту. Признаваться себе в этом страхе – значило стать слабым. А слабые все умирают.

Умирать Вовка не хотел. Нет, иногда ему хотелось умереть так – лечь, закрыть глаза, заснуть и не проснуться. Но такой смерти в мире не осталось. Этот мир был вообще-то щедр на смерть, но смерть гадкую, неприятную и долгую. А такой – нет, не хотел Вовка себе такой смерти…

Мальчишка между тем вымылся несколько раз – с удовольствием. Вряд ли ему так нравилось наводить чистоту, просто, очевидно, приятной была горячая вода. Вовка, занимавшийся обедом, обратил на него внимание, только когда услышал тихое:

– Я все…

– Иди, поешь, – сказал он тогда, ногой двинув по полу открытую банку консервов – разогретый рис с говядиной. Он говорил так, как говорил бы со щенком. И младший мальчик вел себя как запуганный голодный щенок, которому вдруг бросили вкусный кусок: здесь были страх, голод, надежда, жадность, поспешность, готовность заскулить и опрометью метнуться прочь… Он присел на корточки и, схватив банку, запустил туда пальцы.

– Вилку! – повысил голос Вовка и бросил мальчишке пластмассовую вилку.

Тот, заморгавший и сжавшийся от окрика, вилку тем не менее поймал, но только недоуменно покрутил в пальцах, чуть сводя брови. – Не знаешь, что это такое? – Вовка кинул ему и запасное одеяло. – Завернись пока… А имя помнишь свое?

– Я… не помню, как меня звали, – покачал головой мальчишка. Неуверенно пустил вилку в ход, как будто вспоминал что-то давно забытое.

– Ладно. – Вовка полулежа устроился на кровати. – Мне вообще-то и насрать, как тебя звали. Я тебя буду звать Мелкий, и все. А меня зови Вовка.

– Вовка, – послушно повторил мальчик. – Хорошо… – Он все-таки выговаривал слова неуверенно – наверное, давно ни с кем не говорил.

– Теперь дальше, – продолжал Вовка, садясь на топчан. – Если будешь красть что-то, вообще брать или находить и прятать что-то, что не я тебе дал… если будешь врать мне хоть в чем-то… если ослушаешься хоть какого-то моего приказа – я тебя вот такого просто вышвырну на улицу. Даже без одеяла. Сколько ты протянешь, а?

– Я… не буду… – пошевелил губами Мелкий и чуть не уронил и банку и вилку. – Честно… не выгоняйте меня… я не хочу умирать… – Его глаза плеснули черным ужасом, он все-таки уронил все из рук, судорожно спрятал лицо в ладони и задрожал, но плакать не посмел. Вовка хмыкнул – ему не было жалко младшего, а урок тот явно усвоил с первого раза. Вот и хорошо. Бить его или еще как-то учить жизни тоже не хотелось. Стыдно, что ли, было? Не хотелось, и все тут.

– Ешь давай, – кивнул Вовка. – И можешь лечь отдыхать. Вот сюда, на топчан. Я потом тебе подберу всякое-разное барахло, его тут полно.

Глава 2

1+1=2. 2+1=3. 3+1= …

Если б были все в одиночку,

То давно б уже на кусочки

Развалилась бы, наверное, Земля…

В. Потоцкий. Ты, да я, да мы с тобой…

– Вов, вставай, завтрак готов.

Вовка повел плечами и подумал – еще сонно, – что немного обленился. Потом повернул голову. Мелкий стоял рядом, с ответственным видом держа в руках дымящуюся тарелку. Смешно топорщился русый отросший ежик волос.

Уже привычная картина за последние три недели. Только ежик постепенно подрастал себе.

– Встаю, – буркнул Вовка и все-таки спрятал лицо в подушку, чтобы еще немного полежать. – Поставь тарелку на тумбочку.

Мелкий так и сделал (там уже стояла дымящаяся кружка с чаем), а сам тихо переместился в угол, где аккуратно лежали и были расставлены его игрушки – не очень много, хотя Вовка не запрещал ему их брать, если они находились где-то.

– Ты зубы чистил? – строго спросил Вовка, садясь наконец на топчане и обеими руками лохматя волосы.

Мелкий откликнулся, не глядя:

– Ага… А мы сегодня пойдем куда?

– Гляну. Позавтракаю и гляну. Пока вроде бы не надо ничего. Если только просто сходим воздухом подышим.

Мелкий не оценил шутку и тут же снова углубился в игру. Как все дети, он умел отключаться от внешнего мира полностью и уходить в какие-то свои фантазии, становившиеся в такие моменты реальней окружающего. Вовка посидел, глядя на то, как, стоя на коленях, Мелкий что-то очень важное перевозит на грузовичке, тихонько озвучивая работу мотора, – он помнит этот звук? Может, отец его был водилой? Вовка позавидовал немного. Потянулся. И встал – умываться…

Самым удивительным было, что Вовка вскоре после появления в «бункере» младшего мальчишки поймал себя на мысли: а ведь ему вовсе и не хочется дрессировать Мелкого или как-то проявлять свою власть. Он был сильней и опытней настолько, что заниматься такими глупостями смешно. А дрессировать – так что дрессировать, если Мелкий и без этого старательно выполнял все, что ему говоришь, быстро учился и ничему не перечил. Нет, Вовка иногда гаркал на него, часто отпускал подзатыльники и щелбаны – почти без повода, но иного стиля общения с младшими он никогда и не придерживался. Даже… даже в ушедшем мире. А Мелкий-то ничуть и не обижался.

И что интересно – Вовка заметил занятную особенность. Хорошую. Мелкий не скрывал обиду из страха перед Вовкой. Он и правда не обижался. На самом деле. А страх, который был у мальчишки вначале, растворился. Исчез. Очень быстро, буквально за пару дней.

И еще с ним было очень приятно спать на одном топчане. Мелкий был теплый, всегда уютно сопел, когда заснет, и норовил во сне обнять Вовку руками – смешно так… А что иногда он вскрикивал и метался, не просыпаясь, – так и у Вовки было то же самое… а вместе, кажется, это случалось реже у обоих. Как будто они друг другу помогали бороться с одиночеством и тоской. Мелкий уползал поглубже в спальник и старался уткнуться Вовке куда-нибудь за ключицу или вообще в бок. И засыпал почти тут же, как будто в нем поворачивали какой-то выключатель. А если шевельнешься порезче – что-то тихо бормотал про маму и папу. Но и тут не просыпался.

Одиночество его боялось и не показывалось больше. А может – не его, а их?

А однажды, когда посреди ночи Вовка встал – чего с ним обычно не бывало – отлить, то в разгар своего занятия услышал, как Мелкий ползает в спальнике и хнычет. Он и на этот раз не проснулся толком, но в вернувшегося Вовку судорожно вцепился со всхлипом и тут же успокоился опять.

Вовка как-то раз честно спросил себя перед сном вечером: а ты, случайно, не?.. В том лагере у него как раз была первая в жизни «связь» (идиотское слово, если подумать) с девчонкой, потом, в умирающем городе – череда ни к чему не обязывающих «трах-трах», не сказать, чтобы частых, но не один раз и не десять даже. Как результат – девчонку ему хотелось часто. И временами очень сильно. Так сильно, что приходилось прибегать к крайним мерам.

Но и организм и мозги в дружном союзе спокойно ответили на вопрос хозяина, что хочется – именно девчонку. И Вовка успокоился. А Мелкий о таких вещах и вовсе, похоже, не задумывался – срок не пришел. Восьмилетние мальчишки проявляют интерес к девчонкам, только если этот интерес специально пробуждают и старательно подогревают взрослые дураки или сволочи… «Ну а когда придет время… может, как раз найдем ему какую девчонку, – подумал Вовка. – Нарожают мне типа крепостных крестьян. Много».

Но от этой мысли ему стало еще тошней, чем от первой, хотя казалось бы – куда уж отвратительней? И об этом он тоже больше не думал. Не запрещал себе думать, а именно не думал…

Мелкий Вовку часто смешил. Когда Вовка услышал первый раз вызванный какой-то его выходкой свой смех, то изумился и даже огляделся: что за звуки? Смех был неумелым, странным, даже страшным, пожалуй. Вовка подумал, что до войны, услышь он такой смех, – решил бы, что смеется сумасшедший.

И задумался над этим…

А вот давать Мелкому автомат или нет – вопрос у Вовки даже как-то не возник. Младший мальчишка из маленького арсенала Вовки получил «АКМ-74У» на пятый день проживания в «бункере» – и отнесся к оружию очень ответственно, надо сказать. Быстро его освоил и полюбил, кажется… Видимо, с оружием он чувствовал себя сильным и в большей безопасности. А это вещь такая… важная вещь. Был Старший Вовка. Был Настоящий Автомат. И был Дом. И игрушки… Кажется, Мелкому этого вполне хватало…

А вот вчера вечером, – вспомнил Вовка, садясь есть и продолжая наблюдать, как Мелкий играет с грузовичком, – Мелкий его, Вовку, напугал. Здорово напугал. Они просто лениво про что-то разговаривали, и вдруг Мелкий спросил:

– А зеленые деревья – как это?

Вовка осекся на полуслове. Непонимающе посмотрел на младшего мальчишку. Что за чушь он спрашивает: «как это – зеленые деревья»? На них зеленые лис…

Тут до него дошел наконец смысл вопроса, и, глядя в любопытные, чистые глаза Мелкого, Вовка почувствовал страх.

Мелкий не помнил зеленых деревьев. Он знал только, что деревья – это черные и серые большие палки, утыканные палками поменьше, которые кое-где торчат на улицах. Ничего зеленого в них не было, конечно.

Вовка засуетился. Хотел было объяснить на словах, но потом спохватился. Включил ноутбук и сам сел к экрану. Подтянул Мелкого, тоже суетливо, и сказал: «Вот, смотри, вот это деревья… – и добавил поспешно: – Настоящие!»

Мелкий смотрел внимательно, почти не дыша…

Ноутбук Вовка нашел полгода назад на каком-то замерзшем мужике. Наверное, тот упал от голода и замерз. Хороший ноутбук, до войны такой мог стоить тысяч тридцать или даже побольше. И куча заряженных восьмичасовых батарей, штук десять, не меньше – тоже была. А в самом буке не оказалось ни игр, ни вообще ничего, почти вся нехилая память была забита книгами, фотками картин, чертежами, песнями, фильмами… Вовка иногда смотрел кое-что – но музыку или кино не включал ни разу, боялся, что разобьет ноут. Почему-то так чувствовалось, отчетливо.

Мужик, наверное, был из тех, кто раньше называл себя выживальщиками. Вовка про них несколько раз читал. Но, видимо, его знания тут не смогли помочь. Умер выживальщик, и все. Все умирают. «Или живут все – или умирают все, выжить в одиночку не получается», – иногда думал Вовка вопреки собственному существованию. И пугался, когда осознавал, что не слишком-то причисляет себя к живым…

На ноуте, кстати, было сколько-то чистого места, и Вовка хотел было вести дневник – пришла такая мысль, – но потом ему стало смешно от этой самой пришедшей мысли, и он так ничего и не завел. Зачем, для кого? А вот теперь машинка пригодилась…

На экране шумели зеленые деревья, и Мелкий вдруг сказал неуверенно:

– А я помню… на них должны быть птицы… живые… И еще разные кошки на них. Которые птиц едят. Такие небольшие, с хвостами.

Вовка нашел ему в компьютере птиц. И кошек…

– Вовка, а можно, я спрошу? – отвлек Вовку от завтрака (это была яичница из порошка, с ветчиной) и размышлений голос оставившего грузовик Мелкого. Он сидел боком, упершись в пол рукой, и смотрел на старшего.

– Угу. – Вовка хрустнул соленой галетой.

– А на свете еще есть люди? Хоть сколько-то? Или только мы?

– Есть. – Вовка со вкусом отпил чай. – Наверняка. Людей было много, все погибнуть не могли. Е-е-есть где-нибудь.

– Вовка, а почему мы к ним не пойдем?

– Куда? – Вовке было лень обрывать малька, пусть треплется. И самому в ответ – почему не поболтать? – В городе или нет никого давно, или прячутся хорошо. Я вообще знаю, как куда добраться, но ты тыквой-то подумай: снегопады, ветер иной раз крыши срывает, сам видел. – Мелкий кивнул. – Куда мы пойдем-то? Нас за околицей или заметет, или просто в сугробах застрянем… Да и вообще. – Он кивнул на радиоприемник: – Вон стоит. Я раньше часто слушал. А потом и бросил – по-моему, полгода назад последняя станция заткнулась. Какие люди? Мы к ним выйдем, а они хавку отберут, одежду отберут, а нас к стенке, и все. Или самих схавают. Ты про людоедов знаешь?

Мелкий кивнул, глаза наполнились невыразимым ужасом. Но он все-таки твердо сказал ломким голосом:

– Люди людей не едят. Это разные дикие только, я… в книжках читал. Я помню, – закончил он несколько удивленно. – Или, может, мне читали… – Он потер лоб пальцем, пытаясь вспомнить.

– А сейчас все дикие, – ответил Вовка и кинул Мальку галету. – На, лопай.

– А я, можно… – Мелкий захрустел галетой. – Я, можно, еще спрошу?

– Валяй.

– А твои папа и мама… – Мелкий сбился, чуть съежился, но Вовка пожал плечами:

– Погибли. Я из лагеря вернулся, а весь центр в развалинах.

– А ты их не искал? Вдруг они уехали?

– Не искал. Да не уехал никто никуда, не успел. Нам военный так сказал. Мне и Сашке. Это дружбан мой… был.

– Военный сказал?

– Ну да, наш военный. В смысле русский.

– Наш – это русский?

– Ну да.

– А кто такой военный?

– Это человек, который воюет… Слушай, заткни ты пасть галетой и хрусти, а то как дам!

Мелкий заткнулся, сделав вид, что очень испуган…

Мелкий, которого звали Петькой и который вспомнил это совсем недавно, но не говорил, потому что Вовка приказал не говорить, – не сердился на Вовку. Ничуть. Ни капли. Вовка для него был… был всем. Ничего такого в прежней жизни мальчика, которую он не очень хорошо помнил, и не только из-за возраста, еще и потому, что ужас, к счастью, стер большую часть памяти, – не встречалось. Он даже не помнил, как и почему остался жив и выжил вообще. Что делал, где жил – почти не помнил и не стремился вспомнить. Рядом был Вовка – вот и здорово!

Вовка был Вовка. И все, что он делал, что говорил, было хорошо и правильно. Даже когда он делал больно или ругался. Это всего лишь значило, что он, Петька, где-то ошибся. «Накосячил». Никакие иные мысли мальчику в голову не приходили.

Вовка его спас. И что пригрозил сначала – тоже ничего. Мир злой. Страшный. Пустой. Холодный. А Вовка добрый…

– Ты добрый, – вырвалось у прожевавшего галету Мелкого.

Вовка вытаращился на него. Даже рот приоткрыл. Поскреб, опустив глаза, вилкой по тарелке. Потом хмыкнул:

– Ну, тебе видней… – и вдруг спросил: – Слушай, Мелкий, а ты своих вообще не помнишь?

– Собаку вспомнил. Когда вчера компьютер смотрели. Таксу, – ответил Мелкий. – И все. Больше ничего. Потом только магазин помню, где ты меня… нашел. И еще как будто кусочки в голове пересыпаются. – Он вздохнул, и Вовка поспешил заговорить о другом:

– Сейчас урок повторим и пойдем прошвырнемся.

– Ага, – с готовностью кивнул Мелкий. – Вот тут я помню все, – самодовольно похвалился он и, вскочив, потащил из тумбочки книжку с надписью «Хранители» на обложке…

Как пришла в голову мысль учить Мелкого читать и писать, Вовка потом не мог и вспомнить. Наверное, со скуки. А вскоре он увлекся сам, и здорово увлекся. Мелкий учился очень быстро и охотно – Вовка даже подумал, что, кажется, мальчишка умел читать и раньше, а теперь просто вспоминает. Ну а что? В пять лет, даже в четыре года вполне мог уметь читать.

А эту книжку они подобрали несколько дней назад. Вовка ее раньше не читал, только смотрел фильм. В книжке рассказывалось почти о том, что и фильме, но не совсем. И трудно было объяснить Мелкому, что такое «фантастика». Кажется, он так и не поверил до конца, что писатель Толкиен просто выдумал все, что написано в книжке. Может, даже думал – с Вовкой он про это не говорил, – что раньше мир как раз и был такой? Кто знает…

Но пойти сразу не удалось. Мелкий попросил еще раз показать на ноуте деревья, и Вовка даже без ворчания включил аппарат. Пока тот запускал программы, вспомнил:

– Были такие печки, я читал… к ним можно ноутбуки подключать и всякое такое разное. Топишь дровами, а она ток вырабатывает. Если найдем – возьмем.

– А что – разное? – заинтересовался Мелкий.

Вовка пожал плечами:

– Ну… разное. Телефоны там. Аккумуляторы. Много всякого. Раньше ток много для чего был нужен.

– А давай такую печку поищем?

– Да я, понимаешь, не знаю – где, в каких магазинах… Вот, смотри, ты что хотел-то? – Он толкнул Мелкого в затылок, поворачивая его голову к экрану.

Мелкий смотрел ролики внимательно. Потом сказал задумчиво:

– Сколько людей… Вов… а они все были плохими?

– С чего ты взял? – удивился Вовка. Вспомнил прошлое и пояснил: – Ну… плохих было много, конечно. Но большинство так… обычные. Ну, обычные, короче. – Вовка не мог объяснить лучше и немного разозлился. Однако Мелкий слушал внимательно и понимающе, а потом спросил неожиданно:

– А если они были не плохие – почему они друг другу не помогли? Вместе же легче.

– Новости. – Вовка опешил. – Как бы они помогли?

– Ну… – Мелкий задумался. – Ну, я не знаю. Вот как ты мне. Ты же меня не убил. И тебе со мной не так скучно, я тебе помогаю, где могу… Смотри, вот какой у нас склад – с него бы человек… человек десять могли бы много-много лет есть. И вообще можно было бы много сделать разного… Вот тут есть фильм такой – как под землей разную еду выращивать. Только мы вдвоем не сможем, а было бы нас десять – может, смогли бы? Вот я и спрашиваю – почему люди друг другу не помогли, если они были не плохие? Собрались бы, продукты собрали бы, и вообще… И жили бы все вместе. А плохих бы поубивали, и все.

Вовка ошеломленно слушал Мелкого. Потом несколько раз открыл и закрыл рот – когда тот замолчал. И признался:

– Слушай, Мелкий, я не знаю, что тебе сказать. Я… – Он поморщился и неохотно продолжил: – Я ведь, например, сначала не один был. Нас команда целая была… мы просто вместе собрались. Пацаны, девчонки… человек двадцать. Мы даже не знакомы были до войны. Сбились вместе, жили у одной девки на квартире, я не знаю, куда ее предки делись. Оружие достали. Ну, говорили, что будем обороняться. Было от кого… и такие же малолетки, и взрослые еще хуже… Сперва, правда, оборонялись только. Потом, когда погода стала… ну, ухудшаться, то еду стали отнимать. Не всегда, искали сами, но если что – и отнимали. Убитые у нас уже были, кто-то от ран умер… Отнимать плохо, ну, мы так говорили: а делать-то что? А потом… – Вовка провел по глазам рукой. – Потом мы семью убили. У них много консервов было, мы их в подвале нашли. Хотели сперва забрать половину. А потом мужика и пацана убили, а женщину… в общем… Не все. Я не стал, еще кто-то не стал. А остальные – да. И девчонки некоторые смотрели и ржали. А потом они же ее и добили. А дальше уже все…

– Что все? – тихо спросил Мелкий. Его глаза поблескивали в казавшемся тут странным свете экрана ноута.

– Да все… – Вовка вздохнул. – Как будто какое-то важное правило рухнуло. Я даже и не помню толком, что там было… да и не хочу вспоминать. Нас в конце концов всего четверо осталось – двое пацанов, девчонка и я. Остальных перебили – ну, такие же, как мы. Кого-то съели… И мы тоже много кого убили, только до человечины не докатились… Я ногу сломал. Сорвался с балки. Ну вот. Лежу как-то ночью, нога болит… И слышу – наши обсуждают, что со мной делать. И девчонка… а мы уже неделю голодали… короче, она и сказала: надо, мол, добить и съесть, он все равно не ходячий. Пацаны помялись и согласились.

– И?.. – Мелкий сглотнул.

– Ну тут я просто стрелять начал. Сразу. В ответ только один пацан успел выстрелить, попал мне вот сюда, – Вовка хлопнул себя по бедру. – Я их положил и уполз в туннель… Вообще-то подыхать уполз, – признался он после короткой паузы. – А тут этот склад и вот… коллектор. Знаешь, Мелкий, – Вовка подпер подбородок кулаками, – я не знаю, поймешь ты, что я сейчас… я и сам не очень понимаю… Но вот я до войны книжку читал, нам в школе задали… Про другую войну… про Великую Отечественную. Там окружили такой город – Ленинград. Большущий город. Ну, потом его Петербург стали называть. Совсем окружили, на несколько лет. И там не было ни еды, ни топлива. Так вот за все те годы людоедства было всего с дюжину случаев.

– Дюжину? – непонимающе переспросил Мелкий.

– Ну, двенадцать… Дюжина – это так двенадцать называется… Люди от голода умирали, на улицах, прямо в домах умирали… а все равно что-то строили, делали, да еще от врагов оборонялись. И никому в голову не приходило съесть соседа. А у нас получилось совсем не так. Я несколько раз думал – почему? И я вот думаю: у тех людей в жизни был смысл. Ну, они Родину защищали, верили во что-то там такое… А мы – нет. Просто толпа народу, и никакого смысла. А если нет никакого смысла и веры никакой нету, то почему не съесть соседа? Может, мало быть обычным человеком или даже неплохим, а надо… ну, надо, чтобы у тебя что-то большое было… больше тебя и даже больше, там, например, семьи, потому что ведь своих детей тоже можно человечиной кормить – потому что ты их любишь и хочешь, чтобы они жили… Я видел… ну, когда снег еще не совсем лег, – тут, на окраине, есть место, где одна семья целую ферму сделала. Детей наловили, там держали и ели их. Пересидеть хотели… холод и все такое прочее. Мы когда нашли это место, то их сразу перебили всех, все там сожгли, а сами потом почти такими же…

Вовка замолчал и молчал долго. Молчал и Мелкий. И вдруг Вовка тихо сказал – сказал не Мелкому даже, а самому себе:

– Я сейчас думаю… если бы я тогда… в самый первый раз… когда наши ту семью в подвале убивали… если бы я это дело прекратил… хоть как… хоть стрельбой – может, все было бы иначе? – Он мотнул головой. – А, ну его на фиг… Одевайся, пошли!

* * *

Ночью ему приснились родители. Они садились в машину у подъезда. Мама беспокойно оглядывалась, а папа добродушно ворчал: «Да прибежит он сейчас, не суетись ты…»

Лиц у них не было. Вернее, они были – просто Вовка не мог их рассмотреть. Он не прибежал, они остановились на вокзале выпить купленного каким-то дядькой по их просьбе пивка, и он не прибежал. Если бы он прибежал, то они бы погибли все трое, и было бы хорошо. Не было бы мучительно невидимых лиц.

Вовка проснулся от всхлипов. Мазнул рукой по щекам – они были мокрые. Полежал, глядя в темноту, мысленно обещая, что в следующий раз, если Мелкий начнет такие разговоры, то получит ремня.

Он долго боялся заснуть, чтобы снова не увидеть тот же сон. Лежал и думал про людей. Вдруг очень захотелось, чтобы люди где-то были. Нормальные люди. Как в кино про такие вещи. Нормальные люди обязательно должны быть. На каком-нибудь острове. Или в горных пещерах. Или еще где-то. На базе на какой-нибудь. На секретной. Живут там себе сейчас, пьют кофе и думают, как им спасти мир.

Его собственный опыт подсказывал ему, что так не будет. Люди оказались дерьмом и сдохли или убили друг друга. Но что-то – что-то, чему он не находил имени, – отрицало этот опыт яростно и непреклонно. И сегодняшние слова Мелкого – глупые слова – не давали покоя, как-то подтверждали то, против чего восставал весь Вовкин опыт.

И Вовка вдруг задумался.

Он впервые задумался над этим.

А кого, собственно, он называет нормальными людьми? Тех, кто откроет люк и скажет: «Ты в порядке, парень? Давай выходи. Мы тут построили школу и вообще восстановили все, так что будем жить дальше».

Но таких людей, наверное, и правда нет. А он-то – он есть.

«Интересно, – подумал Вовка, – с кого все начинается?»

С этой мыслью он и уснул снова.

* * *

Зайти в галерею попросил Мелкий. А Вовка просто не стал отказывать – зачем? Он сам там был когда-то с классом на экскурсии…

Городская картинная галерея раньше, говорят, была знаменитой. Даже на весь мир. Когда началось все это – ее не тронули. Она просто никому не была нужна. Смешно – банки разграбили, зачем-то растащили по домам деньги, драгоценные металлы и все такое прочее. А галерею не тронули.

Ну… не совсем не тронули. Окна были побиты и кое-где заткнуты – то ли тут кто жил, то ли персонал еще что-то пытался спасти. На стенах надписи – но мало, и не только ругачка и прочие глупости, но и адреса, призывы, места встреч… На полах кое-где – следы костров, не всегда безобидных; на некоторых жарили человечину, видно по остаткам. Целые скелеты – не очень много, правда. И не только человеческие. А в одном из залов – огромный крест, тщательно наведенный на стене копотью, ниже – надпись: «ИСКУПЛЕНИЕ ПЕРЕД ГОСПОДОМ!» – а под нею аккуратная горка из двух десятков черепов.

А вот многие экспонаты были все-таки повреждены или покалечены здорово. Но в основном все осталось на местах.

В гулких залах снега было мало – только под выбитыми окнами, но казалось еще холодней, чем снаружи. Наверное, от неподвижности воздуха и ограниченной пустоты.

Мелкому, впрочем, тут понравилось. Скелеты и прочее его не пугали, а на картины на стенах он смотрел изумленно и с интересом. Вовка скользил по ним взглядом равнодушно – в компьютере, в конце концов, были самые разные рисунки. А Мелкий прилипал то к одной, то к другой стене, как будто его тянуло туда-сюда маленьким магнитиком, замирал, задрав голову и приоткрыв рот… Даже капюшон зимней белой куртки откинул, чтобы лучше смотреть.

И Вовка решил его не торопить. Хотя Мелкий еще и задавал вопросы – один за другим, и почти ни на какой Вовка не мог ответить. От этого было досадно, он хотел гаркнуть… но потом сказал в ответ на очередной вопрос – честно сказал и чуть виновато:

– Мелкий… я ничего этого не знаю. Придем… домой – открой энциклопедию, там есть такая. И смотри, что есть что.

Мелкий не стал насмехаться, даже в глазах у него насмешки не появилось. Он только озабоченно спросил:

– А этот… ток? Батареи кончатся.

– Еще найдем, – обнадежил Вовка, поправляя автомат на бедре. – Или печку разыщем, про которую я говорил.

Мелкий счастливо улыбнулся и сунулся к новой картине, даже пальцами по ней поводил – там был какой-то ручей посреди луга, несколько камней, между которыми пробивалась струйка воды. И все. Вовка хотел отойти… но не отошел, остался стоять, тоже разглядывая картину.

– Вовка. – Мелкий пошевелил губами, продолжая разглядывать картину. – А это будет еще… когда-нибудь? Снег же… он прекратится и растает? Ведь солнце-то… оно не погасло же, а значит… должно же… Ну пусть я уже старый буду, пусть! – Он умоляюще посмотрел на Вовку, как будто от него все и зависело. – Но чтобы хоть тогда…

«Прекратится, растает», – подумал Вовка. Может, и так. И что потом? Будет болото. Серая, раскисшая, стерилизованная годами мороза мертвая земля, на которой никогда уже ничего не взойдет. Бурые ручьи с ядовитой пеной. Мертвые моря и океаны. Черные и серые палки-деревья с отслоившейся мокрой корой, склизкой и неживой, медленно гниющие под лучами солнца.

Нет!!!

– Будет, конечно, – сказал он вслух. – И снег прекратится, и вообще… Может, даже скоро, кто ж знает? Завтра проснемся – а солнце того… выглянет. Это ведь каждый день может быть, тут главное – ждать. Ну и верить, что… ну, ты понимаешь…

Он говорил и чувствовал, что сейчас расплачется. А плакать было нельзя, и он говорил, пока Мелкий, успокоенный словами Вовки, не кивнул весело и не повернулся опять к картине.

Тогда Вовка отошел к окну – сбоку от окна встал, конечно. Посмотрел в небо – бурое и рыжее, клочковатое, бурное. Зажмурился, вызывая в памяти, всей силой ее, теплое солнце, рыжее вечернее солнце над диким пляжем, над коричнево-золотым песком, над серебряной водой. И попросил: «Вернись. Пожалуйста. Если надо, чтобы я… пусть, только пусть Мелкий сначала подрастет, чтобы он не маленький один остался… и я тогда – пусть… А ты вернись. Пожалуйста, вернись. Не ко мне. Я не за себя. Я тебя помню. Мелкий не помнит. У него нет солнца даже в памяти. Вернись, родненькое!!!»

А потом он ощутил запах.

Его тонкая, но сильная волна пришла снизу, с улицы…

Вовка не курил. То есть до всего, что случилось, он как раз еще как курил – начал в десять лет, потому что хотелось попробовать и еще чтобы показать, что он не боится этих придурочных надписей в полпачки, что «курение убивает». Но потом оказалось, что курение и правда убивает. И не разным там раком-сраком. Просто курящий не так внимателен и быстр, как некурящий. И его легче выследить – по бычкам, по пеплу, да просто по запаху. Выследить – и убить. Все было просто. Поэтому он курить бросил. Может, это было еще одной из причин, по которым он остался жив?..

Он мгновенно открыл глаза – по улице от угла шли люди.

Цепочкой.

И первое, что увидел Вовка – сразу, это бросилось ему в глаза, – были торчащие над плечами идущего первым мужика синеватые палки.

Отрубленные человеческие ноги – ступнями вверх…

Вовка никогда не ел человечины. Честно говоря, он не думал – почему так получилось, и стал бы он ее есть, «если что»; просто ему повезло с едой. А так он отлично понимал, что для многих выживших именно человеческое мясо станет самой доступной пищей. Людоедов он видел много раз, когда город еще как-то жил, и многих убил – ни за чем, повинуясь какому-то темному глубинному инстинкту, повелевавшему таких уничтожать. И из страха перед судьбой, чуть не постигшей его самого. Но так далеко в город они не заходили никогда с самого начала сильных снегопадов.

И Вовка понял, с чем это связано. Там, откуда они пришли, пищи не осталось. Наверное, уже никакой. Ни молчаливой в заброшенных супермаркетах, ни разной блеющей-кудахчущей… ни той, которая просит, чтобы ее не ели.

Вовка не был настолько развит, чтобы делать серьезные широкие выводы и обобщения, но он был наблюдателен и умен от природы. Он давно заметил, что быстрей всего скатывались до самых ужасных дел, до того же людоедства, те, кто во время мира гордо назвал себя «средним классом» – разные-всякие офисные работники и «предприниматели», свысока посматривавшие на остальных. Возможно, дело тут было – Вовка не задавался этим вопросом серьезно – в изначальной аморальности их деятельности? Бессмысленная работа всегда аморальна по сути своей… Какой-нибудь работяга сопротивлялся озверению куда дольше и намного успешней, чем такие; собственно, они и не сопротивлялись толком, они «приспосабливались» и этим в своих глазах полностью обеляли себя.

Правда – только в своих. И сейчас Вовка был практически уверен, что эта банда покинула какое-нибудь уютное загородное «гнездышко», изгнанная оттуда голодом…

Их было с десяток, все в снегоступах. Тепло одетые мужики с оружием впереди, бабы – тоже с оружием – сзади, с ними несколько детей, самого маленького несли на руках. У детей постарше тоже было оружие. Они двигались по улице, как настороженные бесшумные животные – опасные безжалостные хищники.

Вовка вдруг подумал, что еще не так давно они все были самыми обычными людьми. Может, даже никакими менеджерами не были. Вон тот, может, мобильниками торговал. А вон та училкой была. А вон тот пацан ходил себе в школу…

Точно. Ровно десять штук. Трое мужиков, три бабы. Четверо детей. У троих детей стволы. Один грудной, кажется, – в «кенгуровке» болтается.

Такой большой компании людей Вовка не видел уже очень давно. Да и сейчас… какие они люди-то?

Если бы они не были людоедами, Вовка, может, даже вышел бы к ним. Или, во всяком случае, попытался бы заговорить из укрытия, узнать, кто, что…

– Что делать, Вовка?

Мелкий, оказывается, стоял рядом – тоже чуть сбоку, в тени. Конечно, все он уже увидел. И теперь смотрел на Вовку – требовательно, немного испуганно, но пристально. Держал оружие наготове. И был немного бледный.

– Пропустим, пусть уходят… – не сказал, а предположил Вовка. Мелкий посмотрел на улицу. Провел языком по обветренным, примороженным немного губам. И сказал:

– Они же людей едят. Вовк… их убить надо.

Он сказал это просто, ясно и безыскусно. Как говорил «мне в тубзик» или «я есть хочу». Его слова не оставляли никаких сомнений в ясности и искренности намерений.

– Их много, смотри. – Вовка хитрил, испытывал младшего.

Мелкий покусал темную корочку на губе.

– Ну… они еще кого-нибудь съедят так. Вовка, убить их надо.

– И ты будешь убивать? – настаивал Вовка.

– Я… я буду, – решительно ответил Мелкий. И добавил: – Надо же ведь…

Вовка натянул ему на голову капюшон и сказал резко и тихо:

– Слушай тогда, что будем делать.

* * *

Группу врагов, идущих цепочкой без дозоров с тыла и флангов, атаковать лучше всего сзади. Так, чтобы они как бы уходили от тебя. Но не совсем сзади, а – сзади и справа. Если напасть просто сзади, то один-два последних прикроют собой остальных. А если стрелять сзади-справа, то перед тобой будет как бы густая линия мишеней, даже сплошная их стена – когда атакуешь сбоку, то так не получается, надо водить автоматом, многие успевают спрятаться. И еще когда ты атакуешь так, то ответный огонь враги не могут открыть сразу – им надо развернуться или через правый бок (это долго), или через левый (рискуя уложить кого-то из своих). А если есть кому подстраховать огнем справа – то и совсем хорошо.

Вовка не был уверен, что Мелкий хоть раз в жизни стрелял по живым мишеням. Точнее – был уверен в обратном. Но, в конце концов, Мелкий нужен просто для страховки. Пусть хоть в небо стреляет, если уж так.

Города эта банда не знала, что заметно сразу. И была обречена, несмотря на свой численный перевес и вооруженность.

Вовка не горел желанием стрелять в детей. Но он отчетливо понимал, что это не дети, а – детеныши. У человеческого мяса есть ужасное свойство: тот, кто его попробовал хоть раз по доброй воле, становится каннибалом-наркоманом, если так можно сказать. Дороги назад нет. Вернее – есть… в обществе, где такое надо скрывать и от такого можно лечиться. Долгая и трудная дорога.

А тут – какая дорога? И зачем, если у старшего стаи такой запасец на рюкзаке? Да и в рюкзаках, конечно, хватает всякого. Нашли кого-то и убили? Или своего прикончили? Нет, в таких случаях первыми убивают детей, а если дети с ними – значит, кто-то им попался.

Ну и они – попались. Все.

Засаду Вовка рассчитал со всей хитростью молодого хищника. И, когда его автомат резко и длинно ударил точно в тыл косой плотной линии, а сбоку зачастила коротышка Мелкого, и бело-серые фигуры начали разбегаться и валиться, еле-еле успев огрызнуться огнем, – Вовка понял, что они с Мелким победили. Сразу.

Он вскочил с колена, пригнулся, чтобы перебежать по гребню стены вниз и добавить огнем по тем, кто еще может быть жив…

Что-то хрустнуло и подалось под ногой. Вовка рванулся вверх – в сторону толчком, но и вторая нога провалилась, заскользила, он ударился плечом и спиной о стену, ноги окончательно потеряли опору, предательский сугроб, казавшийся таким прочным и плотным, с тихом шорохом осел – и Вовка ощутил резкую боль – петлю на шее.

«Завязки капюшона, – подумал Вовка, уронив автомат и зашарив по стене. – Я повесился. Вот черт».

Под ногами ничего не было. Пальцы скребли стену, дотянуться ни до чего Вовка не мог.

«Нелепость», – подумал он еще отчетливо. И понял, осознал наконец, что не может дышать. Это было так ужасно, что он хотел закричать, но вместо этого захрипел, вцепился в горло… и мешком рухнул в снег. И начал дышать широко открытым ртом, понимая только одно: он дышит! И думая лишь об одном – как это здорово: дышать!!!

– Вовка-а-а, ты живо-ой?! – склонился над ним Мелкий. В правой руке мальчишка держал автомат, в левой – нож…

Они долго сидели, и старший мальчик кашлял, крутил головой и отплевывался, а младший ревел. Потом старший вдруг обнял младшего за плечи и спросил сипло, чуть покачнув:

– Тебя как зовут?

Младший поднял голову, хлюпнул носом и ответил тихо:

– Петька… – и снова заплакал, но теперь уже не просто так, не сам по себе, а – уткнувшись лицом в грязный бушлат старшего, руки которого обняли Петьку. Вовка что-то бурчал – сердитое, с матом, – но Петька слышал в его голосе только ласку, только признательность, и от этого было больно и сладко где-то в сердце и хотелось сказать что-то вроде того, что Вовка ему самый-самый родной человек… но это так глупо прозвучало бы, правда? – Мы их всех… убили?

– Сейчас проверим. – Вовка встал, потер горло. Кивнул: – Пошли. Держись от меня слева и сзади.

– Знаю. – Петька перехватил оружие.

Целясь в тела на снегу, они пошли к ним. Каждый шаг – медленный, плавный, тихий. Шли и целились. Поэтому когда одна из женщин вскинулась, выбрасывая вперед руку с пистолетом, – Вовка выстрелил и попал точно в лоб раньше, чем рука выпрямилась. А Петька тут же выстрелил короткой очередью в метнувшегося в сторону… то ли пацана, то ли девчонку, не поймешь. Тот упал, взвыл тонко, нечеловечески, закрутился в снегу, взвихривая его… потом замер и длинно, жалобно всхлипнул. И застыл в такой позе, что было ясно – он мертв.

– Все, кажется. – Вовка подошел ближе. – Надо стволы и боеприпасы перетаскать. А трупешники в подвал скинуть, вдруг это разведка, а не просто банда.

– Вов… а он живой, – вдруг жалобно сказал Петька…

Они стояли по обе стороны от тихо попискивающего свертка на снегу. Вовка отстегнул замызганную «кенгуровку» от живота убитой в шею женщины, положил сумку на снег, и ее теперь заметало. Малыш внутри ощутил, что исчезло внешнее тепло и чувство безопасности, и стал проявлять недовольство.

Вовка достал пистолет и прицелился. Петька заплакал, ничего не говоря, только кусая губы и стискивая кулаки. Вовка сощурился, тоже прикусил губу. Опустил пистолет. Поднял. Прицелился. Опустил, выругался громко, яростно.

Сверток на снегу уже плакал вовсю. Рев малыша странно звучал на вьющейся снежными дымами мертвой улице – и казалось, что в домах по обе ее стороны происходит что-то… что-то странное. То ли смотрят они, то ли слушают… и вроде бы… вроде бы как… что-то…

– Пошли отсюда, – сказал Вовка. – Потом вернемся. Он быстро…

– Вов, Вов… – Петька присел на корточки. – Вовка, миленький, он живой же… – Лицо Петьки кривилось, он молитвенно сложил на груди руки. – Вов, я больше тебя ни о чем никогда… не бросай его тут… он живой же, он же маленький…

– Блинн!!! – лопнувшей струной прозвенел Вовка и ударил Петьку сапогом в грудь. Ну, не ударил – пихнул. Петька отлетел, тут же поднялся, броском добрался до плачущего взахлеб обиженным малышовым плачем грудничка и закрыл его собой. Окаменел, и даже под теплой курткой было видно, что он ждет одного – пули, и готов ее принять в спину, но не сойдет с этого места, не отдаст того, что закрыто…

– Задушишь его, встань, – сказал Вовка и сел рядом на корточки.

– Ты его убьешь, – глухо раздалось из-за края воротника.

– Слово даю – не убью.

– Тогда бросишь тут.

– Да б…, вот привязался! Не брошу! Петька, а если они его человечиной кормили, ты головой подумай?!

– Да какой человечиной, такие никакого мяса не едят! – Петька осторожно сел, с усилием перетащил «кенгуровку» себе на колени. – Они только это… ну… – Петька вдруг покраснел и не договорил. – И еще смеси разные… – Он просиял. – Ой, у нас же в подвале есть! Полно же!

– Коп-п-пать дрыном – «у нас в подвале»! – возмутился Вовка.

Но Петька не смутился. Он даже немного улыбнулся, хотя и несмело – заметил, поганец, что Вовка уже не сможет убить малыша. – Забирай его и тащи в подвал! – прикрикнул Вовка на улыбающегося шкета. – Я тут сам справлюсь, приду – будем думать, что там делать теперь…

– Ага, я сейчас! – Петька вскочил, осторожно поднял «кенгуровку», неуверенно потряс ее, что-то такое изобразил губами. И потащился вслепую «домой», то и дело проваливаясь в снег глубже обычного и что-то бормоча малышу.

– Колыбельную ему спой, названый папаша, – проворчал Вовка, берясь за ноги убитой людоедки. – Твою ж мать, что за жизнь пошла, как хорошо было одному…

Губы Вовки снова и снова расползались в улыбке. Очень хорошей, светлой улыбке. Никогда раньше во всей своей жизни он не улыбался так.

Да и сейчас не поверил бы, скажи ему кто-нибудь об этом.

Центральная Россия База РА недалеко от бывшего города Т…а

Глава 3

Скрипач не нужен

И зазвучит над миром

Песнь Умертвий…

Алькор. Песнь Умертвий

Ковалев смотрел на эту парочку и не мог понять, как они дошли? Как, а главное – зачем?

Видимо, двое витязей, сидевших за столом в углу приемной, тоже не могли этого понять. Грузные от снаряжения и теплой одежды, которую им не хватало сил расстегнуть, с поднятыми на лоб очками и размотанными шарфами, заросшие грязью и бородами, они сидели тут уже два часа, положив на стол оружие – пришли из экспедиции в Витебск, чтобы доложить, что город мертв. Уходили трое, пришли двое. Их никто не трогал – пусть отсидятся, а когда поймут, что вернулись в безопасное место, тогда можно будет вести отдыхать по-настоящему. А пока чревато даже просто заговаривать.

Они и на этих-то двоих смотрели нехорошо.

Впрочем, Ковалев их понимал…

Первые три месяца, как Тарас Ковалев тут работал, поток беженцев не утихал. Врачей было тут аж трое на двенадцатичасовых сменах (сменяясь, сутки работали, 12 часов отдыхали, так что постоянно присутствует два врача). Они принимали, сортировали, выписывали документы и справки… расстреливали. Потом поток стал утихать, и Ковалев остался тут работать один. Потом, последние пять месяцев, не было никого, и он, хотя и осталась за ним эта должность, перешел на водоочистную станцию. В самом деле, не сидеть же непонятно зачем в пустой комнатке, пахнущей хлоркой и люголем… Большинство людей планеты Земля погибли. Кто не погиб – нашли себе какое-то место в новой страшной жизни. И не очень-то стремились это место покидать, справедливо боясь, что будет хуже…

И вот прибежал вестовой Пашутина и сказал про беженцев. Ковалев сперва не поверил, но потом, конечно, понял, что это не шутка – кто же так шутит?!

Дворик был очищен от снега – поселковые умельцы сделали какие-то ветроулавливатели, так что постоянно свистящие вихри выметали снег в щели. Но сверху он шел и шел, сыпал и сыпал. По периметру стояли три десятка черных тополей, старых, не пирамидальных. Многие все спорили, умерли деревья или еще оживут когда-нибудь. Ковалев не спорил. Не все ли равно? Ничего уже не будет прежним.

Про витязей ему заранее сказали, что они там сидят. А вот беженцы его удивили…

Он и сейчас продолжал удивляться, глядя на них.

Когда он увидел эти футляры, то думал: там все, что угодно. Один кадр в свое время в таком же, только больше, притащил младшую дочку. Консервы, оружие. Вещи какие-то личные, в конце концов.

А вот и нет!

Там были скрипки. Две скрипки.

Мужик… нет, не мужик, скрипач постарше – лет сорока типичный такой музыкантик из заслуженных, не от мира сего – низенький, худенький, носатый, шевелюристый, с потерянным взглядом за очками. Когда он сказал, что лауреат, Ковалев не удивился и сразу поверил. Именно такие они и есть – лауреаты, мать их Страдивари. Такой даже в городе из прошлой жизни без полиции-милиции, международных комиссий и юриста существовать не мог. А как он больше года прожил-то в ЭТОМ мире?! Вот ведь фокус…

Мальчишке лет двенадцать. Породистый – русый, сероглазый, пухлогубый – не в этого взлохмаченного… но с такими же перепуганными глазами. Тоже скрипач. Юное дарование. А этот ему кто, неужели отец?

Выглядели они неухоженными, одетыми шаляй-валяй, лишь бы теплее, но не голодными и не больными. Уже плюс. Большой.

– Оружие, лекарства и наркотические средства, продукты, горючее и изделия из драгоценных металлов имеются? – Ковалев придвинул расчерченную тетрадь и запылившуюся пачку бланков удостоверений.

– Нет, – торопливо сказал скрипач.

Ковалев кивнул, вопрос был задан для проформы и для того, чтобы войти в подзабытый ритм.

– Прибывая на эту территорию, вы должны осознавать, что она подконтрольна Русской Армии и что любое нарушение правил поведения на ней карается смертью.

– Мы осознаем. – Скрипач робко улыбнулся.

– В случае, если вашим спутникам не исполнилось четырнадцать лет, ответственность за них несете вы, – продолжал гнуть Ковалев. Кто-то из витязей хмыкнул или хрюкнул.

– Я несу, – подтвердил скрипач.

Мальчишка молчал, глядя в футляр своей скрипки.

– Фамилия, имя, отчество. – Ковалев обмакнул перьевую ручку в чернильницу.

– Я – Марк Захарович Ройтманович, – представился скрипач, гордо откинув голову. За столом витязей коротко рассмеялись. – Мальчика зовут Слава.

– Меня не интересует, как зовут мальчика, меня интересуют его имя, фамилия и отчество, – уточнил Ковалев. – Он немой? – это была не издевка, а серьезный вопрос, уточнение. Бывало всякое.

– Н-нет… – Марк Захарович растерялся. – Славик…

– Вячеслав Игоревич Аристов, – тихо, но отчетливо сказал мальчишка, на секунду подняв глаза.

Ковалев вписал данные, потом – даты рождения. Ройтмановичу оказалось тридцать восемь лет, мальчишке, как врач и предполагал, – двенадцать. И они точно не бедствовали особо. Среди последнего потока беженцев сорокалетние мужчины походили на стариков, двенадцатилетние дети тянули на больных дистрофией тридцатилетних карликов…

– Ваша профессия, – кивнул Ковалев Ройтмановичу, который опять принял позу собственного бюста.

– Я скрипач. Лауреат…

– Во мудак, – отчетливо сказали за столиком. Ковалев недовольно покосился туда. «Если эти двое сейчас бросятся на скрипача, мне их не отогнать», – подумал он. Но витязи наблюдали происходящее с живым интересом, как спектакль.

– Я спросил о профессии, – прервал Ковалев начавшееся было перечисление титулов.

– Но… э… скрипач – это и есть…

– Ясно, профессии у вас нет, – кивнул Ковалев.

Само по себе это было неудивительно. Если не забывать о массе менеджеров, брокеров и хакеров, которая заполонила Россию перед войной. Но ведь и в настоящее время, не так давно, в поселке появился депутат Государственной Думы, который считал, что «депутат» – это профессия, пытался организовать «представительный орган» и требовал, чтобы спасли его семью. Какого хрена он не пытался спасти ее сам – никто так и не понял, а объяснений получить не удалось, так как в порядке межфракционной борьбы надоевшего всем придурка повесили, а потом переработали на фосфаты. Пытавшийся выкаблучиваться «известный модельер» оказался намного более приятным человеком и, слегка войдя в контакт с реальностью, стал просто незаменим на поприще еле-еле появившейся хиленькой текстильной промышленности. Ну а забредший в поселок с десятком спасенных им детишек и чудом оправившийся от лучевой болезни капитан-американец Сандерс из «сил ООН» вообще был отличным парнем, и, когда он погиб в бою с бандой месяц назад, его оплакивал весь поселок.

– Но я лауреат… – снова начал скрипач.

Ковалев поднял руку:

– Это меня не интересует. Кем приходится вам мальчик?

– Он мой лучший ученик… мы из Смоленска…

Врач поглядел несколько мягче. Неужели спас мальчишку? Что ж, было и такое. Были родители, которые съедали своих детей. А были совершенно посторонние люди, отдававшие здоровье, силы, жизнь – чтобы выжили чужие дети. Ковалев навидался и того, и другого. И давно перестал рассуждать о «роде человеческом», предпочитая говорить о конкретных его представителях в каждом случае.

Ройтманович продолжал:

– Мы были на концерте, когда началось ЭТО… и спрятались в подвале супермаркета… Рядом с концертным залом… Было ужасно!!! Мы оттуда не выходили, пока… – он замялся.

Сочувствие отхлынуло.

А, ну конечно, ясно. Они два года просидели в подвале, жрали консервы, пили воду из баллонов, а когда продукты кончились – выползли наверх посмотреть, не навел ли законно избранный президент порядок. Если не президент, то им и ООН сгодилась бы. Но наверху оказалось страшно. Кто бы мог подумать?! Президент поджарился под Кремлем (там теперь довольно мерзкое бурлящее озеро). ООН гикнулась вместе с «мировым культурным пространством». И эти двое рванули искать тех, кому пригодятся их чуткие музыкальные души.

Но вот почему они ДОШЛИ СЮДА – это был еще тот вопрос.

Суворовское училище полгода назад не дошло. Держали оборону в комплексе, потом, когда вместе с вымирающими агрессивными офисно-хомячными массами и остатками оккупационных войск схлынула волна первых побоищ, вышли. Две сотни парней, четыре десятка преподавателей и инструкторов, около сотни детей и женщин. Дети и женщины дошли почти все. А ребята и мужики… ну как бы иначе смогли дойти женщины и дети? Там-то все понятно.

Ведь миллионы погибли. Десятки миллионов. Сто́ящие мужики, самоотверженные женщины. Дети – вообще ни в чем не виноватые, ни в каких наших грехах, многие даже не поняли, наверное, что происходит и за что им все это. Ковалеву вспомнилась заносимая серым радиоактивным снегом колонна беженцев на раскисшей дороге, пустые поля по сторонам (только справа стояли два брошенных «Абрамса», и около них возились несколько человек), и на обочине – десятка три мальчишек и девчонок, лет по 5–12. Они ползали на четвереньках и что-то выкапывали из земли. Морковь, что ли, какую-то… А люди шли мимо и смотрели. Многие вели своих детей. Ковалев тогда еще не был в городе и ничего не знал про базу РА. И тоже прошел мимо. Один мальчишка – в модной куртке – пошел рядом и, тыча врачу мобильник, говорил уныло и монотонно: «Дядь, поесть… дядь, поесть…» На дрожащих руках у него уже видны были язвы от лучевки. Потом отстал. Ковалев не выдержал, оглянулся и увидел, что мальчишка сидит на обочине.

Потом он был на той дороге еще раз. И нашел подальше в поле кострище. И много костей. Детских.

Неподалеку от того места позже расстреляли целую компанию людоедов, засевших в старом коровнике. Одну из первых, виденных Ковалевым. Он тогда еще подумал, что, конечно, это исключительный случай… Даже кое-кого освободили. Того мальчишки не было, Ковалев запомнил его лицо навсегда и боялся, что не сможет забыть, даже если захочет, потому что тот ребенок часто приходил во сне вместе с семьей Ковалева – младшим братом Вовкой и мамой… Ковалев очень надеялся, что мальчик умер от лучевки. Очень надеялся…

Пока все это происходило, парочка лауреатов жрала в подвале консервы. Интересно, они там на скрипках играли?

Ковалеву захотелось их убить. Он бы и убил, наверное, но витязи смотрели неотрывно и непонятно.

Вошел Игорь Харлампиев, старший врач поселка. Обычно осмотры проводил не он, старший врач подключался, только когда наплыв становился особенно большим, а сам Игорь оказывался на месте. Но сейчас, как видно, ему стало просто любопытно. Он тоже в свое время переболел лучевкой и облысел начисто. После чего стал сильно походить на глобального злодея Рубинского из известного когда-то аниме «Легенда о героях Галактики».

– Привет, – буркнул он коллеге, выступая в своем любимом амплуа страшно занятого человека, вынужденного заниматься пустяками. – Неужели беженцы?

– Они самые. Скрипачи, – сказал Ковалев. – Бывшие. Сейчас чернорабочие, наверное. Не нам решать. Осмотри, раз уж сам приперся.

– Но вы не понимаете. – Ройтманович прижал к груди не очень чистые, но изящные ручки. – Мы музыканты…

– А я на гитаре играю, – сообщил Харлампиев, начиная полоскаться в приготовленном растворе сулемы. Он делал это с видимым наслаждением. Ройтманович посмотрел на него дико. – Потом как-нибудь на праздник вместе сбацаем. Мариконе умеешь?

Ройтманович заморгал и приоткрыл рот. Неизвестно, что он там еще хотел вылепить, но к ним подошел, тяжело ступая унтами, старший из витязей, Андрей Северин. Он стащил перчатки на ходу, бросил в ящик для дезинфекции и теперь брякал кольчужными наручьями – титан, сталь.

– Наследил, – заметил Харлампиев. – Фонить будет.

– Тише, эскулап, – буркнул Андрей. В прошлой жизни он был шефом охраны в фирме напротив проходной воинской части, где служил Ковалев. Правда, Тарас даже не знал, чем они там торговали, хотя они с Севериным несколько раз вместе пили пивко. – Скрипач подотрет.

Андрей протянул руку к лицу мальчишки и взял его за скулы черными пальцами – как будто клещами. Мальчишка было попятился, но потом просто закрыл глаза. Андрей тряхнул его:

– Глаза открой, живо.

Мальчишка их послушно открыл – безучастные, даже без того испуга, который в них сперва появился.

– Простите, но… – сунулся Ройтманович.

Северин не повернулся к нему – только голову повернул.

– Не скрипи, – сказал он спокойно, – ничего с твоим лучшим учеником не случится… Языки знаешь? – Он снова посмотрел на мальчишку.

– Клещи разожми, – сказал Игорь.

Пальцы Андрея ослабили хватку.

– Английский… с первого класса учил… – Голос у мальчишки был сипловатый, надломленный и равнодушный, как его же глаза. – В гимназии…

– Гимназист… Драться, стрелять умеешь? – Мальчишка отрицательно мотнул головой. – П…ц, гимназист, – повторил Андрей. – Скрипеть научился, а стрелять нет? П…ц, говорю.

– Зачем он тебе? – спросил из-за стола второй витязь, Елхов Артур. – Хиляк.

– Вместо Толича, пусть ему легко летится, будет, – буркнул Андрей, рассматривая слизистую мальчишки – оттянув веки вниз так, что у того полились слезы. – Двенадцать лет, нормально.

– Ну, тогда не матерись. – Елхов начал растягивать ремни унтов. – Пацан все-таки.

– Вы мне сегодня работать дадите? – спросил Ковалев.

– А чего работать, этого мы забираем, – Андрей отпустил мальчишку, – а этого, – он кивнул на скрипача, – на общие основания.

– Ладно, – кивнул Ковалев. – Тогда карточку на пацана сами заполняйте.

– Заполню, только руки помою, – буркнул Северин.

– Пошли. – Харлампиев взял мальчишку за плечо, и тот послушно пошел с ним за загородку. – С тебя начнем тогда.

– Вы не понимаете! – вдруг зачастил Ройтманович. – Мы носители культуры! Музыканты! Понимаете – музыканты!

– Нет такой профессии – музыкант, – вздохнул Ковалев. – Нету. Поймите сразу.

– У мальчика великолепные способности! – продолжал Ройтманович. – А я его учитель! Мы хранители сокровищ музыкальной культуры прошлого, возможно – последние в Российской Федерации…

– Где? – безразлично спросил Ковалев.

За перегородкой слышался голос Харлампиева, еле слышные ответы мальчишки.

– Вы солдафон! – налился кровью Ройтманович. – Ограниченное, тупое животное! Я говорю вам – мы…

– Тарас, только не убивай дурака, – попросил Ковалева плещущийся под струйкой раствора Северин. – Все-таки пара рук. А вот жену ему искать не будем точно – храни солнце, опять расплодится такое…

– Может, он стерильный, – с надеждой предположил Елхов, с натугой стаскивая залубенелую парку.

– А вы… – Ройтманович повернулся в сторону Артура. Витязь с интересом склонил голову к плечу. Ковалев придвинул к себе уже выписанное удостоверение личности на Ройтмановича – похоже, пора его надрывать и в корзину…

Но тут из-за перегородки вышел Харлампиев. В руке он держал свой «ПММ». Главврач поселка сделал два шага и выстрелил Ройтмановичу между глаз.

– Хм, – сказал Елхов, наблюдая, как грохнулось тело. – Вообще-то я сам хотел.

Северин сушил руки под струей теплого воздуха из раструба над раковиной.

– Игорь, что за фокусы?! – вскочил Ковалев.

– Мальчика многократно насиловали, – сказал Харлампиев. – Он физически здоров, даже упитанность нормальная, но этот лауреат его многократно насиловал.

Нельзя сказать, что все трое замерли, окаменели. XXI век приказал долго жить, и на дворе стоял третий год Безвременья. Но, во всяком случае, стало достаточно тихо, и было слышно, как за загородкой плачет навзрыд мальчишка.

Северин перешагнул через валяющуюся на полу тушку, уселся на табурет.

– Давай, что там заполнять, – бросил он, придвигая к себе чернильницу и перо.

* * *

Славка проснулся от своего крика. Точнее – горлового мычания, которое никак не могло прорваться криком, и от этого становилось ужаснее и ужаснее. Но сон, частью которого был этот крик, оставался намного более страшным.

Сон начинался как всегда. Он с мамой гулял в парке. С живой мамой. А потом…

Славка замотал головой на подушке, прогоняя продолжение сна. Зажмурился и тут же снова открыл глаза, чтобы случайно не уснуть, – тогда сон вернется точно с того места, на котором оборвался. И он снова увидит все, что было, – до мелочей, до подробностей, до ощущений и запахов…

В комнате темно, слышалось дыхание двух мужчин. Мальчишка сжался под одеялом – тонким, но теплым. Он весь вечер ждал… ждал… ждал… Раньше – два года назад, когда он умел улыбаться и широко открывал глаза от удивления, а не от испуга, – он бы восхитился, попав в такое место. Оружие, аромат деловитой таинственности, солдаты, как спецназовцы из кино… Но два года назад мир был совсем иной. И он мог побежать после такой экскурсии домой и начать, захлебываясь от восторга, рассказывать: «Ма-а-а, а я там такие пестики видел… па, а вот такая штука – это что, дай я нарисую!» А потом – школа и занятия с самым лучшим на свете руководителем… Марком Захаровичем… Тот мир не мог измениться так, он не мог… но он изменился. А значит, надо было просто существовать как можно незаметнее и не сопротивляться тому, что с тобой делают сошедшие с ума взрослые… Тогда можно будет выжить и жить. Хоть как-то. Лучше жить хоть как-то, чем стать тем, чем стали его одноклассники. Он видел обглоданные крысами скелеты в развалинах школы, полузасыпанных снегом, – когда они уходили из города.

Один из мужчин сел – понятно было по звуку. Потом встал, пошел в угол. Забулькала вода. Послышалось:

– Черт побери… – и снова бульканье.

Славка притаился окончательно. Но, видимо, эта затаенность его и выдала.

– Ты не спишь? – рядом обрисовалось – нет, ощутилось – темное живое пятно.

– Нет… – выдохнул Славка. Это тот, старший… Андрей Северин. Ну что ж… Может быть, если понравиться ему, то хоть не затрахают все вместе… Он и из того подвала не сбегал только потому, что мир вокруг начал казаться населенным Ройтмановичами. Правда, когда они вышли, то выяснилось, что мир заснежен, бессолнечен и, в сущности, не населен никем. Если бы не голод, к которому он не привык, Славка, пожалуй, согласился бы идти и идти по снегам. Этих людей он боялся. Смертельно.

– Сны? – Плоский топчан не скрипнул, когда мужчина сел рядом.

– Да… – так же односложно шепнул Славка. Помолчал и спросил: – Что вы будете со мной делать?

– Тренировать. – Северин вздохнул. – Что еще с тобой делать, со щенком?..

Славка промолчал. Если хочет называть щенком – пусть называет щенком. Но он все же осмелился – спросил:

– А у вас есть… семья?

– Была, – ответил Северин.

Славка помедлил и неожиданно сказал:

– У меня тоже была мама… наверное. А может, мне это тоже приснилось.

– Скрипку твою тебе завтра принести? – вдруг спросил Северин.

Славка съежился еще больше, обнял коленки и пробурчал в подушку:

– Нет… не надо… не хочу…

– А из вещей что принести? Там часы хорошие.

– Нет… не надо… ничего не надо… – бормотал мальчишка в подушку.

– Нет так нет… – Мужчина потянулся. – Каждый раз, как из рейда вернусь, – первую ночь очень плохо сплю. Нервы, наверное.

– А как вы будете меня тренировать? – Мальчишка немного расслабился и вдруг ощутил что-то очень похожее на… интерес.

– Тебе не понравится, – сообщил Северин. – Ты будешь реветь по ночам, ругать меня матом, бросаться на меня с кулаками и с ножом и даже хотеть умереть. В конечном счете, может, даже и умрешь. Ну, в двух словах этого не объяснишь, завтра начнешь понимать потихоньку. А сейчас спи давай.

Славка приподнялся на локте и недоверчиво спросил:

– Вы не будете меня е… трахать?

И ощутил, что краснеет – так, что щеки и уши закололо.

Северин ответил спокойно и даже с какой-то скукой:

– Мужеложество во всех его видах согласно нашим законам карается смертной казнью через повешенье.

Славка уткнулся лицом в подушку, как будто хотел задушиться от стыда. И даже не дернулся, когда ладонь легла ему на одеяло – между лопаток.

– Ничего еще не кончилось, – сказал Северин. – Все самое страшное еще только начинается… Но пока я посижу тут, рядом. А ты – ты спи, Славка. Спи.

Глава 4

Место для новенького

Кто перевяжет твои порезы?

Кто залатает прорехи в душах?

Право великих – клеймить железом.

Участь безликих – молчать и слушать.

Вивиан Фламберг

Голове было холодно. Славка никогда в жизни, сколько себя помнил, не стригся коротко, и ему вообще не нравились короткие стрижки. Из-за того, наверное, что в просмотренном им когда-то страшном фильме про детские колонии все были подстрижены наголо… В небольшом помещении, где он получал вещи, сидел около столика со всяким-разным парикмахерским инструментом молодой мужчина в обычном здесь полувоенном, и Славка внутренне сжался: стрижка наголо его пугала. Но никто этого ему не предложил… и он сам – неожиданно для себя же – спросил:

– А можно меня постричь… совсем?

– Наголо, что ли? У тебя что, вши? – Парикмахер, хотя вряд ли он был профессиональным парикмахером, заглянул в какие-то бумаги. – У тебя же нормально все. Ничего про педикулез не сказано.

– Я просто хочу… если можно, – настаивал Славка.

– Да сколько угодно, – пожал плечами мужчина…

И вот теперь, стараясь не вжимать голову в плечи, Славка шел, еле таща в охапке выданные вещи, по коридору где-то под землей. Ему сказали, куда идти, но провожать никто и не подумал, а уже тут, в коридоре, в самом начале, и вовсе оттолкнули с резким: «Пшел, букашка!» – и мимо почти пробежали двое молодых парней лет по 15–17, с оружием, с рюкзаками за плечами теплых курток. К счастью, больше никто не попался, и второй раз – к счастью, он не заблудился. В конце коридора была лестница наверх, а на ней, сразу на первой площадке, – дверь с надписью черной краской по трафарету прямо на белом: «ОБЩЕЖИТИЕ № 7».

Ну что? Как ему и говорили. Славка сглотнул противный комок, все-таки заставил себя не вжимать голову в плечи и, толкнув дверь плечом (руки были заняты, а ногой он не осмелился), вошел туда, где ему предстояло теперь жить…

Вообще-то Славка надеялся, что будет жить вместе с тем человеком, Северином. Ну… типа как оруженосец или пусть слуга. Но тот словно бы и не узнал мальчишку (Славку никто не будил, и он проснулся уже под вечер, как показывали часы, – отдохнувшим, по правде сказать, так, как давно не получалось отдохнуть!) и только и сделал, что отвел его на тот склад. Славка попытался задать вопрос, но Северин тут же его резко оборвал:

– Прежде чем что-то спросить – спроси разрешения. – И, когда Славка, оробев, спросил, можно ли спросить, ответил: – Нет.

Славка обиделся. Он удивился сам, потому что давно не испытывал такого чувства. А теперь…

Переступая порог общежития, Славка готовился увидеть – ожил кусочек памяти – что-то вроде большой камеры из фильма про колонии для несовершеннолетних преступников, которые когда-то его так напугали (не знал он тогда, что такое настоящий страх…). Но за дверью оказалась просто большая, точнее, длинная комната. Правда, совсем без окон. Он даже думал сперва, что это какой-то коридор, пока не увидел слева и справа за квадратными колоннами (они превращали место по сторонам прохода во что-то вроде отдельных комнат) одинаковые кровати, застеленные серыми с черными полосами одеялами, на которых сидели и даже лежали десятка два мальчишек – примерно его лет. Ну – на год-два помладше и на год максимум постарше. Кровати стояли на прямоугольных ковриках с мягким, спокойным узором. Светили несколько мощных ламп. Было не очень шумно, хотя говорили многие. Пахло немножко хлоркой и еще чем-то, кажется – железом. На противоположном конце прохода висели на стене механические часы, сам проход занимал длинный узкий стол с задвинутыми под него стульями. Слева от входа на тумбочке сидел еще один мальчишка – в форме, он соскочил на пол, едва Славка вошел. В руках у мальчишки был автомат – короткий, с длинным магазином, – и этот автомат смотрел Славке в живот. Но мальчишка тут же расслабился и буркнул:

– А, про тебя говорили. Заходи, твоя кровать восьмая. – Он кивнул безотносительно «в пространство» и опять вспрыгнул на тумбочку, устроив автомат на коленях стволом в дверь. Только теперь Славка увидел, что слева и справа от двери лежат в тени две огромные немецкие овчарки – они смотрели на новенького мальчишку грустными пристальными глазами. Собаки были страшноватые и очень красивые.

Славка вошел. Окончательно, если так можно сказать. Слева и справа от двери висели плакаты, какие-то схемы и графики, он не стал их разглядывать, потому что внутри все вздрагивало. Перед первыми колоннами оказались еще двери, на одной было крупно написано «Душ», на другой – «Туалет». «Общий, – подумал Славка с легким омерзением. – Ну ладно, потерплю. Привыкну».

Он сделал еще несколько шагов, очень стараясь держаться спокойно. И думал, что выглядит как идиот – лысый, с торчащими ушами, испугом в глазах (он не пытался себя обманывать на этот счет) и охапкой барахла в руках, которая явно смещает равновесие, заставляя наклоняться вперед. Славка, казалось, просто напрашивался на «теплый» прием. «Ох… – подумал он, – что же будет-то?!»

Однако большинство мальчишек вовсе и не смотрели в его сторону. В основном они разговаривали, читали или писали, разложив книги и тетради на стоящих у кроватей неожиданно модерновых тумбочках, или чистили оружие. В головах у каждой кровати, оказывается, было место, где висело всякое-разное, в том числе – и оружие. «А мне не дали», – вдруг обиделся Славка, хотя до этого про оружие почти и не думал. В основном висели короткие автоматы без прикладов… а, нет, приклады сложены… А во взглядах нескольких смотревших-таки на Славку был холодный интерес, и не больше.

Восьмая кровать стояла справа. Они, оказывается, тянулись не подряд, нечетные стояли слева, четные – справа. Наверное, в этом был какой-то смысл, хотя Славка его не понимал совершенно. Но… на этой кровати лежал полуразобранный автомат. Вот как раз мальчишка, чистивший какую-то штуковину от этого автомата, посмотрел на подошедшего Славку вовсе не безразлично, а с интересом и насмешкой. У него были карие глаза, но светлые, настолько светлые, что казались желтыми. Мальчишка выглядел ровесником Славки, но казался более крепким, хотя и был пониже ростом. Он стоял босиком, в серой тонкой водолазке, заправленной в синие спортивные штаны.

Славка остановился, так и стоял молча. Он не знал, что ему делать. Попросить убрать оружие? Просто положить вещи, и все? Внутри противно сжималось и икало. Славка понимал, что с каждой секундой опускается в глазах обитателей общежития ниже и ниже. Но делать что-то просто боялся. И не мог себя заставить.

– Ты можешь уйти, – неожиданно спокойно сказал тоже бритый наголо мальчишка с серьезным взглядом, в котором Славке, бывшему уже в полном отчаянье, почудилась – или не почудилась? – капелька доброжелательности. Ему было лет десять, может – чуть больше, но уверенности и спокойствия в нем хватило бы на сотню Славок. Он сидел дальше через кровать, отложив какой-то учебник, вроде бы по физике – он что, старше, чем кажется? – и наблюдал за происходящим.

– Куда? – почти всхлипнул Славка, вообразивший, что ему придется убираться из поселка… куда?! В тот промороженный мертвый ужас?! Одному?! Уйти?! Нет, нет, только не это! Все, что угодно, только не это! – Мне некуда…

– Да не из поселка. – Бритый угадал его мысли, наверное, открыто проявившиеся на лице. – Наоборот – в поселок. Тебя запросто возьмут куда-нибудь в семью, и все. По-моему, тебе не стоит пытаться стать кадетом.

– Еще бы, – фыркнул желтоглазый и плюхнулся на кровать, стоящую напротив Славкиной. – Не хватало спать рядом с педулькой. Эй, его же имели… – Желтоглазый победно огляделся, как человек, сообщающий очень забавную новость… но на этот раз и ему отвечали равнодушные взгляды, а бритый спокойно сказал:

– Заткнись, Борь. Никому нет никакого дела до того, что с кем было.

Видимо, предупреждение, хоть и высказанное почти безразличным тоном и от явно младшего по возрасту, было серьезным и весомым, потому что желтоглазый не стал развивать тему. Славка, впрочем, и не понял, что именно про него сказали, он продолжал стоять, настороженно и испуганно озираясь.

Однако Боря и не отстал.

– Да какой из него кадет? – продолжал он. – Видно же, что он трус! – Славка покосился на бритого, в душе надеясь, что тот заступится… что ему стоит-то?! Но тот уже читал свою книжку – точно, учебник физики за 8-й класс… – Трус и маменькин сынок. Ну что, эй ты, как тебя, зови мамочку, может, она вылезет из могилки и при…

Дальнейшего Славка уже не слышал. Внезапно у него в ушах забурлила – точно как в ванной, когда играешь в водолаза, – невесть откуда взявшаяся вода, а в голове разорвалась упругая, звонкая бомба ярости. Нахлынувшее чувство было ужасным, ликующим… облегчением. С диким низким ревом взбешенного животного Славка, уронив свертки, бросился на мгновенно вскочившего желтоглазого.

Они сцепились. Славка получил с ходу страшный удар каменно-крепким кулаком под дых и повалился в проход, но в какой-то сияющей, ранее никогда не испытанной ярости рывком за ногу, почти не дыша – дышать не получалось, – повалил желтоглазого, и очень удачно. Тот стукнулся бы затылком о край тумбочки, но с кошачьей тренированностью выставил локоть. Однако, видимо, ушиб его так, что рука повисла, теперь он сидел, придерживая ее. Со всхлипом вздохнув, Славка, слепой от гнева, передвинулся ближе к противнику и впервые в жизни ударил кулаком, попав в скулу. Пальцы разжались от боли (почему-то Славке всегда казалось, что больно только тому, кого бьют… нет, и наоборот – тоже!), однако желтоглазый откинулся от удара назад и приложился-таки затылком о тумбочку. Крепко, даже глаза, как в дурацком мультике, «сошлись в кучку». Славка ударил его левой, но на этот раз мальчишка уклонился, и Славке показалось, что оторвалась его собственная кисть, так как он со всей дури вмазал в дверцу тумбочки. В следующий миг прилетели почти сразу два удара – сбоку по шее ребром кисти, словно топором… и кулаком по локтю правой руки. Мир вокруг повернулся с тошнотной плавной быстротой… и Славка пришел в себя лежащим на кровати. Вокруг стояли, пересмеиваясь – как ни странно, это было не обидно, – почти все обитатели общежития. Желтоглазый сидел на своей постели и, морщась, тер локоть, озабоченно шевеля пальцами. Бритый, опершись о Славкину кровать коленом, показывал ему ладонь:

– Сколько пальцев?

– Отвяжись! – рявкнул Славка, пытаясь встать, но его удержали, со смехом, решительно, но опять же не обидно ничуть… и он ответил: – Пять.

– Держи все, – бритый протянул ладонь. – Игорь Третьяков.

Славка сел. Недоверчиво посмотрел на руку. Зыркнул на желтоглазого, кивнул на него:

– Что он там про… мою маму говорил?

– Борь, – бросил, не поворачиваясь и не опуская протянутой ладони, Игорь.

– Извини, – сказал тот. Кажется, искренне.

Славка помедлил и пожал руку Игоря.

– Славка Аристов. Вячеслав то есть.

– Познакомились, – кивнул Игорь и стал собирать с пола Славкины вещи. Другие тоже, прежде чем начать расходиться, подобрали свертки, попавшиеся под руку, побросали на кровать. – Ну, давай помогу устроиться.

Славка покосился на желтоглазого Борьку. Тот на Славку не смотрел – уселся со скрещенными ногами на своей кровати и снова занимался автоматом. Оказывается, драться не так уж страшно. «Страшно только сперва, пока не начал», – подумал Славка. Игорь между тем уже разбирал вещи, и Славка, спохватившись, взялся ему помогать.

– Вот эта тумбочка твоя. – Он кивнул на одну из двух, ближнюю к Славкиной кровати. – Там можно держать все, что угодно. Кроме еды и боеприпасов. Еду тут, в спальнике, вообще держать нельзя, только сухпай, когда выдают, и во время завтрака-обеда-полдника-ужина… а для боеприпасов – вон места, на полке над головой. А обувь около кровати. Вот тут, чтобы сразу под ногами была.

Обувью были странные мягкие сапоги… валенки, вспомнил Славка. Это валенки называется. «Валенками» и «ватниками» у них в лицее насмешничали и ругались, если кто-то был тупой или слишком простой. Славка с неприязнью рассмотрел валенки… и вдруг понял, что они ему нравятся. Во-первых, они были не похожи на те, что он видел на картинках. Эти оказались ладные, серовато-белые, обшитые кожей. Легкие еще они были.

Остальной одежды немного, даром что в руках казалась большая охапка. И вся – по размеру. Непривычно широкие синие трусы, тонкие носки, черный простенький спортивный костюм и кеды, черно-белые, Славка надел еще в том помещении, где их выдали («Это каптерка, – пояснил Игорь. – Короче, склад»). Еще одни трусы, еще пара тонких и две пары высоких носков – грубых, колючих, но, наверное, теплых. Две серые водолазки, серо-зеленый свитер. Белье – бежевое, теплое, с плотными манжетами-резинками на запястьях и щиколотках; на штанах – идиотская прорезь спереди. Куртка и штаны – табачного цвета, с накладными карманами. Теплые, хотя и тонкие, трехпалые перчатки на приятном шелковистом меху (как будто гладишь зверька). Шапки не было совсем, но у тяжелой белой куртки-парки оказался капюшон-труба с меховой оторочкой. Ватные стеганые штаны, тоже белые. И большой рюкзак с белым клапаном-покрытием. Еще – два полотенца, белых, жестких, большое и маленькое, коробка с зубной щеткой, расческой (ха-ха!) и ярким тюбиком пасты с нарисованным Чебурашкой. И два куска мыла – одно простое, с резковатым неприятным запахом, а другое – зеленоватое, в прозрачной упаковке, пахнущее очень приятно. Три толстые тетради, странная ручка и большой баллончик с… чернилами, кажется. Пластмассовая оранжевая линейка, несколько разного цвета карандашей.

Вот и все.

– Учебники завтра возьмешь в библиотеке, там знают, какие надо, – сказал Игорь, следя, как Славка раскладывает последние вещи.

– А тут библиотека есть?! – обрадовался Славка. Ему почему-то казалось, что тут разрешают читать только учебники. Зачем солдату читать разные бесполезные книжки?

– Есть, конечно, – кивнул Игорь. – Только читать что-то не по урокам почти нет времени. А так есть, как не быть. И кино показывают.

– Кино?! Врешь!

– Почему вру, – Игорь не обиделся, – показывают. Разное. Сам увидишь. И, кстати, оружие тоже завтра получишь.

– Оружие?! – опять изумился Славка.

Игорь ответил ему таким же изумленным, но по другой причине, взглядом:

– Ну да… Автомат тебе, наверное, дадут новый. Автомат Толича у меня. – Игорь отвел взгляд, потом пояснил: – До тебя тут Толич спал. Толик Зернов в смысле. Мы дружили, хотя он старше был. Но его три дня назад убили на форпосту. Мы думали, что Северин как вернется – кого-нибудь из поселковых приведет или даже открытый конкурс объявит. А тут ты. Наверное, ты ему чем-то понравился.

Славка внутренне сжался от вернувшихся страха и омерзения. И осторожно спросил:

– В смысле… понравился?

Игорь пожал плечами:

– Да кто его знает? Он себе на уме, изо всех наших витязей самый молчун. Может, знак какой на тебе прочитал, – бритый мальчишка говорил серьезно, – может, ты сам не заметил, а что-то ему сказал…

– Да я ему только и сказал, что английский язык хорошо знаю… – слегка растерянно припомнил Славка.

– Ну, так что? Может, этим и понравился. Я, например, немецкий уже сколько тут учу, а почти ничего не выучивается… неспособный я к языкам, наверное… Вон физика, математика – то ли дело, даже интересно!.. А, да не бери ты в голову! У нас тут просто. Можешь в любой момент уйти, я ж серьезно говорил. Отведут в поселок, там поселковый Совет тебя выставит на семью, и возьмут. Сразу возьмут. Потому что когда много детей – это хорошо. Меньше трех детей ни у кого нет, и свои, и приемные…

– Нет… я тут останусь, наверное… – осторожно сказал Славка. – Я только не знаю… он… ну, Северин, говорил, что тут трудно…

– Ну, это он пошутил, – ответил Игорь. – Тут не трудно. Тут «вешалка».

– А? – не понял Славка.

Игорь хмыкнул:

– Тут очень трудно. Если повезет – через год-полтора станешь кадетом. А оттуда дорога в витязи. Ну, если не убьют. Убить в любой момент могут.

– Игорь… – Славка почесал нос и сам себе удивился – он не делал так уже… уже очень давно, это была привычка из прошлой жизни. – Ты только не смейся… я ничего не понимаю. Я даже куда попал, не очень понимаю… правда.

– Да завтра все объяснят, – пожал плечами Третьяков. – Не жмись, тебя так сразу впрягать никто не будет. Ты дня два просто тут потрешься, с тобой взрослые или, может, кадеты позанимаются, расскажут, что и как. А там уже – держись… Но я тебе точно говорю – мы хорошие парни, как в американских фильмах говорили. Помнишь?

– Я это почти не смотрел, – покачал головой Славка.

– Ну?! Слу-у-ушай… – Третьяков явно что-то вспомнил. – Ты же вроде скрипач?

– Нет! – настолько резко ответил Славка, что Игорь удивленно на него посмотрел. – Я… я разучился играть. Я не скрипач. Не скрипач! – выкрикнул он уже яростно.

– Чего орешь-то так? – удивился, но не обиделся Третьяков.

Славка яростно повторил:

– Я не скрипач!!!

– Да пожалуйста… Просто без музыки скучно. У нас только одна гитара. Вон, у Митьки Баруздина. И поет он хорошо.

– И петь я не умею, – отрезал Славка. Но тут же обмяк и спросил: – А что теперь делать?

– Да что хочешь. Сейчас личное время, еще пятнадцать минут целых осталось… Хочешь, вон как раз распорядок дня посмотри. – Игорь кивнул на торцовую стену под часами, где висели несколько больших листов с текстом и рисунками.

Славке почему-то стало опять жутковато – вставать, идти под неизбежными взглядами со всех концов спальника… Кровать и этот закуток уже стали казаться родными, почти домашними. Но он пересилил себя и поднялся, кивнув:

– Спасибо. Ну, что помог. И вообще…

– Ерунда. – Игорь тоже встал, потянулся и, перескочив через кровать Борьки, плюхнулся на свою и взялся за учебник…

В первую очередь на стене бросались в глаза цветные фотографии – справа вверху, размещенные тесно, как в строю. Их было семь штук. Справа от них развевался нарисованный черно-желто-белый флаг, слева – всадник поражал копьем какого-то монстра. На снимках – семеро мальчишек лет по 9–13, все, кроме одного, – очень серьезные, парочка даже хмурых. Над фотографиями шла надпись: «ВЫ НИКОГДА НЕ ПОКИНЕТЕ НАС. МЫ НИКОГДА ВАС НЕ ЗАБУДЕМ» – и, чуть сбоку, колонка строк красным:

Зимы становятся все длиннее,

Нет им подобных на белом свете.

Взрослые медленно цепенеют,

Значит, к оружию встанут дети.

Кто ожидает конца устало,

Кто забивается глубже в норы.

Крысы бегут из своих подвалов,

Только и крыс не отпустит город.

Боже, храни нас от наших судеб!

Этой зиме ни конца, ни края.

Каждую ночь замерзают люди,

Просто ложатся и умирают.

Перед глазами – тела распятых,

Стон мертвецов раздирает уши.

Дети приносят такую клятву,

Чтобы никто не посмел нарушить.

Дети идут. Я несу их знамя.

Я раздаю им тепло до крохи.

Пусть из искры́ разгорится пламя,

Предвосхищая конец эпохи…

Если безумия черен омут,

Если беда расставляет сети,

Если родители впали в кому,

Значит, на улицы выйдут дети.

А ниже снимков, сбоку от этих жутких и странным образом тянущих к себе стихов, было еще оставлено много пустого места…

Веселого мальчишку звали Жорка Топольков.

Бандиты отпилили ему, взятому в плен без сознания, голову ножовкой. Голову нашли – густо перепачканную замерзшим калом, без носа и ушей, с вырванными глазами. А остальное… остальное эти твари съели.

Жорке было одиннадцать лет.

Славка вздрогнул от ужаса. Но следом за ужасом в нем неожиданно поднялась злость. Очень яркая и очень упрямая. На Земле и так почти не осталось людей. И еще меньше – хороших людей. Кто и какое имел право убить мальчишку, который мог бы стать ему, Славке, другом?! Мог бы! Славка это точно знал! У него такая улыбка… у кого такие улыбки, они даже в Славкином элитном лицее оставались открытыми и веселыми ребятами, щедрыми и честными. А тут… он не будет другом. Ни Славке. Никому. Никогда. Его убили и съели.

Славка почувствовал, что сжал кулаки. Сначала сжал их, а потом понял, что сделал это. Он не стал читать про других мальчишек. Конечно, они тоже были наверняка хорошие ребята. Но он прочитает потом. А пока достаточно Жорки Тополькова. Он запомнит. Все запомнит. И…

Сколько раз он раньше видел вот такие снимки, похожие, пусть и не столь жуткие истории… Ведь война уже шла несколько месяцев, когда упали ракеты… Война шла, сражались и погибали люди, его, Славкины, соотечественники… и, наверное, даже ровесники – тоже сражались и тоже погибали. А он… Славка неожиданно вспомнил свой данный «по обязаловке» концерт в госпитале для раненых – и вздрогнул снова, теперь уже от мысли, каким был бездушным маленьким гаденышем. Пусть и не самым гадким, далеко не самым гадким, но…

– Простите, – прошептал он, опустив голову. Он не сказал еще очень многого, только подумал, пообещал мысленно без слов, даже не облекая обещания в четкие образы. Но ему стало легче. И Славка отшагнул в сторону – к другому стенду.

А это была стенгазета. На оборотной стороне большущего листа старых обоев, с ярко выписанным алыми в черном контуре буквами названием «СЕРДИТАЯ БУКАШКА (№ 14)» и изображением этой самой букашки (отчасти муравья, отчасти таракана, отчасти божьей коровки, но в основном – какого-то жуткого мутанта) черно-желто-белого цвета, увешанной разнобразным оружием и тянущей за собой здоровенный груженый воз с большими буквами «РА».

Видно было, что стенгазету делали с энтузиазмом и дружно, хотя и не особо старались выдержать общие стиль и смысл. Впрочем, четыре «как бы раздела» в газете прослеживались. На самом верху располагалась, видимо, «официальная информация», имелись даже листки, отпечатанные на машинке и, похоже, на компьютере. Разные награждения, результаты соревнований, отчеты о каких-то пока ничего Славке не говоривших событиях… Ниже справа располагались разные серьезные вещи. Сочинения, кусочки из дневников, просьбы, предложения… А слева – всякое смешное. Неожиданным оказалось то, что там и правда были смешные вещи, причем зачастую в совершенно несмешных ситуациях. Даже стихотворения были – одно Славка тихонько прочитал вслух, потому что оно напомнило ему смешной мультфильм…

С бензобаком практически на нуле

Крался в ужасе под откосом

Заблудившийся в русском простом селе

Танк с завязанным в узел носом.

Танк в истерике бился, вопил, дурак,

Помоги, мол, святой угодник!

По российской глубинке гоняли танк

Два десантника и подводник.

Три вояки догнали его на так,

Танк пытался бежать – куда там!

Что какой-то там вшивый пиндосский танк

Трем нетрезвым слегка солдатам?

Танк божился, и клялся, и выл, как пес,

И рыдал, и кричал «не надо!»,

Но повторно ему завязали нос

И закинули в люк гранату[5].

А самый низ был отдан под рисунки. Всякие – разной степени умелости (Славку удивило, что рисунки были в основном очень умелыми, хотя и не одной руки) и на разную тематику. В основном рисовали очень солнечный мир… но не из прошлого. Это была скорей какая-то фантастическая, намного лучшая страна. Рисунков, посвященных настоящему, оказалось меньше. Они тоже удивили Славку неожиданно жестким и в то же время оптимистичным содержанием – победы, поднятые флаги, схватки среди развалин…

А на рисунках о прошлом были, как правило, родители. И еще, очень часто, домашние животные…

В общем, газета Славке понравилась. Куда меньше понравился висевший рядом большой лист с четкими строчками, озаглавленный «РАСПОРЯДОК ДНЯ»:

6.00 – подъем.

6.00–6.20 – заправка кроватей, утренний туалет.

6.20–7.00 – разминка.

7.00–7.10 – утреннее построение. Проверка.

7.10–7.30 – завтрак.

7.30–8.10 – первый час общешкольной подготовки.

8.10–8.20 – первый перерыв.

8.20–9.00 – час политзанятий.

9.00–9.10 – второй перерыв.

9.10–10.00 – строевая подготовка.

10.00–10.20 – третий перерыв.

10.20–11.00 – второй час общешкольной подготовки.

11.00–11.10 – четвертый перерыв.

11.10–12.00 – час ОФП.

12.00–12.10 – пятый перерыв.

12.10–12.50 – третий час общешкольной подготовки.

12.50–13.00 – шестой перерыв.

13.00–13.30 – обед.

13.30–14.20 – час военно-теоретической подготовки.

14.20–14.30 – седьмой перерыв.

14.30–17.00 – тактическая подготовка.

17.00–17.10 – полдник.

17.10–17.30 – восьмой перерыв.

17.30–18.30 – спортивные игры.

18.30–19.30 – самоподготовка по общешкольным предметам.

19.30–20.00 – ужин.

20.00–21.00 – самоподготовка по общешкольным предметам.

21.00–21.30 – личное время.

21.30–21.40 – вечернее построение. Проверка.

21.40–22.00 – вечерний туалет (обязательный душ). Отбой.

Расписание Славку всерьез испугало. Во-первых, он понимал, что многого из описанного тут (если даже не считать того, что скрывалось за странными и туманными ОФП и «тактическая подготовка») он просто не умеет. А во-вторых… полчаса свободного времени?! И все?! За весь день?! И как же вообще с таким расписанием жить?!

«А может, так и лучше, – неожиданно подумалось ему. – Меньше буду вспоминать про… про все. От такой усталости, какая тут будет, наверное, на мысли времени уже не останется…» Он даже хихикнул и смутился – на него смотрел подошедший Игорь.

– Ты на это особо не смотри, – предупредил Третьяков. – Особенно на то, что сна и вообще отдыха касается. Нас часто по ночам поднимают, на работы забирают с личного времени и вообще… Только с занятий не трогают почти никогда. Иногда приходится по три-четыре дня спать часа четыре в сутки. Выходные еще бывают, по воскресеньям, каждое второе. Просто весь день свободный, и все, только с едой как обычно. Если ничего совсем чрезвычайного нет, то не трогают, – что хочешь, то и делай. Хоть спи, хоть читай, хоть на голове стой… И праздник был… Новый год. Правда. Как раньше совсем. Даже с тортом… И еще, говорят, 27 мая будем отмечать. И какие-то еще праздники будут, уже с этого года. Но это пока никто у нас точно не знает, секрет.

– А что такое ОФП и тактическая подготовка? – с интересом спросил Славка. Он сперва хотел спросить, что такое 27 мая[6], но новизны в голове и на языке толклось столько, что незаданный вопрос забылся сам собой.

– ОФП – это физра, только жестче. В основном на рукопашку завязано все. А тактика – ну… увидишь. Воевать учат. Всерьез. Каждую субботу, кстати, тактические учения на полный день, с четырех утра до десяти вечера. С приемом пищи сухпайком, если время найдется. А раз в месяц первые суббота и воскресенье – курс выживания на сорок восемь часов… Между прочим… – Игорь выдержал паузу. – Интересно все это, я тебе скажу. Главное – привыкнуть.

– А у старших… ну, у этих, у кадетов?

– А их меньше по теории гоняют. Зато больше по общешкольным предметам. И тактики у них совсем нет. Они просто на задания ходят, как взрослые, вот и все. И еще полдника у них нет… О, во! Ты обязательно должен быстро дразнилку выучить. Про мороженое.

– Какую дразнилку? – заинтересовался Славка еще больше.

– Традиционную, – важно сказал Игорь. – Нам на полдник иногда мороженое дают. Чаще всего по выходным как раз. Не очень часто, не каждый раз, но дают. А кадеты его сто лет не ели. Вот если мы кем-то из них недовольны за что-то, то, когда кто-то из кадетов какие-то занятия ведет, то мы эту дразнилку или вместо строевой поем, или просто так…

Славка заинтересовался еще сильней. Но все-таки спросил опасливо:

– Не влетает?

– За это? Не. Это тоже вроде как традиция – надо принять к сведению, что мы недовольны. Я потом тебе ее продиктую…

– А на уроки тут не мало времени? – Славка кивнул на расписание. – Три часа… и два самоподготовки. Или это не важно считается?

– Это очень важно, – серьезно ответил Игорь. – Понимаешь… тут как-то так учат, что все само запоминается. Ну и, конечно, нет разной ненужной ерунды. Я не могу объяснить, это ты вон у ребят спроси, у нас есть, кто сам хочет учителем стать. Я, например, за восьмой класс программу прохожу. Если бы маме сказать… – Игорь потускнел.

Славка неловко потоптался рядом, хотел уже уйти – Игорь изучал рисунки на газете… Но потом не выдержал:

– И что… у всех, кто тут, нет родителей?

– У большинства, – ответил Игорь уже с обычным своим видом. – Но не у всех, конечно. У Митьки и Никитоса мамы живы, они тут. У Пашки – отец, а у Вальки – и мама и отец. А у Никитоса, кстати, вообще чудеса на лямках – ему лет восемь было, когда его у матери отняли и в детдом отдали. Он и сбегал, и просился, и она тоже по судам бегала, и вообще… Ни в какую! Конечно, на него деньги выделялись, кто же такую кормушку родителям вернет? А у него только мама и была… Ну вот. А когда все это произошло, он опять сбежал – к ней. Вот и получилось, что если бы не эта вся заваруха, то Никитос и сейчас жил бы без матери. Вот такая фигня жизнь… Ой, черт! – Игорь бросил взгляд на часы. – Построение уже сейчас! Пошли, пошли, пошли!..

Славка не оценил этот рассказ. Он подумал зло, что лучше бы у всех, у всех не было родителей, у всех вообще! Раз у него больше нет мамы! Но тут же ему стало так страшно от этой мысли, так противно от своего такого пожелания, что он, улучив момент, плюнул через левое плечо несколько раз.

Полегчало, вот странность…

Свет погасили точно в десять вечера. Шестеро мальчишек еще до этого куда-то ушли с оружием, двоих потом увел мальчишка постарше (кадет, пояснили Славке) – он же и объявил «отбой». Без особого шума, просто сказал это слово.

Раньше никогда Славка не спал в таких условиях. Ему было немного неловко и не по себе, тем более что туалет и правда оказался общим – просто длинный желоб с мощным смывом холодной даже на вид водой напротив шести вделанных в стену писсуаров. Очень чистым, впрочем, и совсем не… не пахучим, тут пахло все той же хлоркой, что и в помещении, только сильно. В душе тоже было все просто – вдоль одной стены шесть умывальников, вдоль другой, над углублением, – шесть рожков и пощелкивающий большущий электронагреватель с уютным зеленым глазком. Разделяла душ и умывальник стойка для полотенец и прочего такого всякого. А что до остального… ну… надо только немножко отключиться, и все. В конце концов, когда моешься или, там, сортиром пользуешься… ты же ничего стыдного не делаешь? Ну и вот.

Славка боялся, что в темноте начнутся всякие-разные злые приколы, про которые он только читал и смотрел в кино (его прежние страхи словно бы размораживались, оттаивали, просыпались…). Но большинство мальчишек, видимо, сразу уснули, только в одном месте тихонько разговаривали, еле-еле слышно, не разберешь, о чем, да над тумбочкой дежурного, совсем не мешая, горела синеватая лампочка. Около двери начала шумно чесаться овчарка, потом смешно зевнула, раздался еще какой-то звук… хвостом стучит, догадался Славка. Под грубым одеялом с хрусткой простыней было тем не менее тепло, и Славке именно от этого тепла вдруг стало тоскливо и одиноко. Так что он тихонько заплакал – это получилось само собой и не было стыдно. А через несколько секунд с соседней койки донесся тихий шепот желтоглазого Борьки:

– Новенький… Славка…

Услышал, ужаснулся Славка. Все. Конец. Затравят за слезы. А ведь все вроде бы наладилось… вот дурак-то!

– Славка… – продолжал шептать Борька. Судя по звуку, даже, кажется, на локте привстал… – Слышишь?

Притвориться, что во сне?! Да нет, бесполезно… И Славка ответил тоже еле слышно:

– Да. Чего тебе?

– Ты это… – Борька повозился. – Не плачь, слышишь?

– Я не могу, если плачется. – Терять уже было нечего, и Славка резал напропалую то, что думал: – Ну давай. Дразнись. И завтра всем расскажи. Дурак…

– О чем рассказывать-то? – Голос Борьки стал насмешливым, но не обидно. – Тут по ночам такие концерты бывают… сам услышишь. Сейчас меньше. А все равно. Просто… если наяву раскисать, то можно заболеть и умереть. Проверено. Кто себя распускает, обязательно заболевают.

– Правда, что ли?! – всерьез испугался Славка. Но тут же подозрительно спросил: – Пугаешь, да? Разыгрываешь?

– Правду говорю, какое пугаю… – вздохнул Борька. – Даже взрослые так умирают. Я и сам вон так в свое время в госпиталь попал. Однажды утром встать не смог, и все. Ну, просто все безразлично стало. Так что ты давай завязывай. И спи. Подъем-то рано, в шесть. Да и ночью могут поднять по разным делам.

– А чего ты такой добрый стал? – подозрительно спросил Славка.

– Я… – Желтоглазый помолчал. Славка слушал его тихое дыхание на расстоянии меньше вытянутой руки. – Я… я из-за того над тобой… смеялся, что я… что меня… ну, тоже… как тебя… ну, про что я говорил… только я сбежать смог, я знал, куда… и это… я, просто когда над таким смеюсь, то мне… как будто я с себя… с себя что-то отряхиваю… а получается – на других летит… – и добавил умоляюще: – Ты меня прости. А?

– А за что? – медленно спросил Славка. И неожиданно добавил, сам удивившись своим словам: – Не было ничего ни с тобой, ни со мной. Может, мы вообще вчера родились. И все.

Желтоглазый притих, явно думая. Славка же на удивление быстро начал уже засыпать, когда на самой грани сна услышал немного удивленный голос соседа:

– Это ты правильно сказал. Может, и вчера родились. Ага. Точно…

Глава 5

«Букашки», кадеты и витязи

Наточим ножи о камень,

Настало иное время…

Подросток мужчиной станет,

Доставши ногою стремя…

Боевая песня норвежских викингов

Утро началось с того, что зажгли свет – те самые верхние очень сильные лампы. От дверей крикнули: «Подъем!» – но неагрессивно, хоть и громко. Подтверждающе гавкнул один из псов – и пробежал по проходу, громко клацая когтями, что-то ворча и вообще всем своим видом показывая, что день начался и пора вставать. Тут и там послышались сперва отдельные зевки, вздохи, шум, постукиванье – и постепенно, очень быстро и незаметно, спальник сделался полон слитного гула.

Славка подумал как-то спокойно: «Ну вот, теперь такая у меня будет жизнь», – и эта мысль показалась даже немного уютной. В конце концов – вспомнились отчетливо ночные слова, сказанные Борьке, – если все начинается сначала, то начинать надо как-то иначе, чем раньше, правда ведь?

Он решительно откинул одеяло и сел. Показалось, что снаружи очень холодно. Кстати, Борька тоже сидел напротив на кровати и зевал так уморительно, что Славка невольно усмехнулся. Вообще никто никуда особо не торопился, хотя ему казалось, что в армии – а ведь это армия, разве нет? – принято быстро вскакивать и одеваться. Он помнил, что в фильмах бойцы по утрам всегда быстро вскакивали с коек. Как это называлось?.. А!

– А как же сорок пять секунд подъем? – спросил он и добавил: – Доброе утро!

– Угу, доброе. – Борька опять зевнул. – Какие сорок пять секунд?

– А нет у нас такого, – подал голос Игорь. Он стоял в проходе на одной ноге и влезал в штаны. – Глупость это. Ну, оделись за сорок пять секунд, а оружие все в оружейке под замком, и около нее сидит на трупе дневального один-единственный вражеский дивер с пестиком и ключами поигрывает. Выходи, стройся на расстрел… А у нас оружие у каждого у кровати, сам видишь. Так что двадцать минут есть, а вот потом да, потом будет разминочка… – Игорь покрутил головой. – Хотя тебе сегодня до нее дела еще нет.

Славка задумался, что ему следует испытать по этому поводу: обиду или облегчение? Обиды было все-таки больше. Если уж со всеми – то надо поскорей стать таким, как все, чего теперь… Он хотел еще спросить про собак – забыл спросить вчера! – но занялся кроватью и забыл опять…

Из умывальника он вышел последним – и буквально замер около своей кровати, потому что ощущение ленивой полусонной расхлябанности пропало. Парень лет 14–16 (тот же, что вчера проводил вечернее построение, но вчера Славка его плохо рассмотрел, побаивался приглядываться), коренастый, в мешковатой, но удивительно ловко сидевшей форме прошел между рядами не задерживаясь, ведя взглядом по лицам мальчишек, застывших у кроватей, по их форме, по самим кроватям. Негромко – однако голос был слышен по всему помещению – скомандовал:

– На разминку.

Больше он ничего не добавил, но все бросились к выходу бегом – и как-то молниеносно, без суеты и толкотни, в него просочились, словно струйка воды. Только что были тут, раз – и уже в коридоре. Следом двинулся и старший мальчишка. По Славке, растерянно стоящему у кровати, кадет провел – именно провел, не фигурально, а с каким-то нажимом – безразличным, до странности сонным взглядом. И вышел вслед за подопечными.

Славке вдруг стало… обидно. Он так и остался торчать на месте, как памятник Никчемности.

Продолжалось это недолго. Славка успел только вздохнуть и расслабить одно колено, когда парень вернулся. У Славки стало жидко в животе – в спальнике был он один, и кадет направился, конечно, именно к нему.

Но ничего особо страшного не произошло. Старший мальчишка опять смерил Славку взглядом и бросил:

– Лесь.

– Куда лезть? – удивился и даже немного испугался, оглядываясь по сторонам, Славка. Кадет неожиданно весело улыбнулся, но только на секунду.

– Никуда пока. Я – Лесь. Прозвище такое. И позывной. Так и называй.

– Хорошо… так и буду звать, – послушно кивнул Славка.

Лесь хмыкнул:

– Звать меня – ты еще не дорос. А называть – можешь… Ты Славка Аристов?

Мальчишка кивнул, быстро поправился:

– То есть да. То есть это… так точно.

– Угу. – Лесь кивнул и ошеломил Славку вопросом: – Куришь?

– Н-н-нет… – Славка с испугом и удивлением отрицательно помотал головой.

– Угу, – повторил Лесь. Задумался и сообщил: – Я тоже бросаю. То, что сигареты нигде не продаются, очень стимулирует бросать.

Славка осторожно кивнул. Он не очень понимал, чего хочет этот парень. И просто его разглядывал.

Лесь был невысокий, с короткой стрижкой темно-русых волос, спокойный и уверенный в себе. Справа на скуле под глазом и на щеке у него розовели некрасивые звездчатые шрамы, но Славка подумал, что это, конечно, получено в бою, а значит… наверное, тут такое почетно. Черный свитер с высоким воротом и нашивками на рукаве, теплые джинсы и серые тонкие бурки тоже были красивые. На широком офицерском ремне висели нож со светло-желтой матово-полупрозрачной рукоятью в мелкой насечке и небольшая коричневая кобура, из которой выглядывала черная с шоколадно-вишневой накладкой рукоятка пистолета. И смотрел он сейчас хотя и чуточку сонно, но спокойно и, пожалуй, по-доброму. Пока Славка думал, что сказать и стоит ли вообще что-то говорить, кадет продолжал грустно:

– То есть сигок у тебя нет… ладно… это как со счастьем, его всегда в жизни мало или оно не у тебя… – Он тряхнул головой. – Я сегодня с тобой буду заниматься. Верней, тобой.

Славка откровенно облегченно перевел дух. Лесь его обогнул, осмотрел Славкину кровать и уточнил:

– Кровать заправлять ты не умеешь?

– То есть… – Славка тоже поглядел на кровать. Осторожно заметил: – Убирать? Но она же убрана.

– Это коты убирают под ковер то, что накакали, – пояснил Лесь. – Кровати – заправляют. От слова «право». Которое, в свою очередь, является сродным слову «порядок». Да и не в этом дело. Не в термине. Просто в помещении общаги, особенно в спальнике, должен быть порядок. Для психологического комфорта. Это если у тебя будет когда своя комната – там что угодно делай. А в общаге беспорядок ведет к конфликтам. Проверено и доказано. Хуже, чем оставлять беспорядок, только душ не принимать. У тебя с этим проблем нет?

– Нет… я по два раза в день привык… – сказал Славка. Он не соврал. Принимать душ и вообще бултыхаться в воде ему нравилось еще дома. А во время сидения в том жутком подвале импровизированный душ был еще и средством хоть как-то избавиться от навязчивых воспоминаний о том, что с ним делал… гад. Помылся – и стало полегче. Он и вчера был рад вечером возможности забраться под теплый «дождичек», хотя толкущиеся рядом ребята его сильно смущали.

– Вот и отлично, – кивнул Лесь. – А то некоторых пинками не загонишь… Ну-ка, давай разбери кровать и застели снова. Я покажу, как…

Процедуру пришлось повторить несколько раз, пока Лесь не остался доволен результатом. Только после этого он сообщил Славке программу – уже на ходу, в длинном коридоре:

– Сегодня до полудня я буду с тобой. Можешь спрашивать, о чем хочешь, а я буду пока тебе показывать здесь все. Смотри внимательно, запоминай и не стесняйся спрашивать. Что угодно, даже если тебе самому кажется, что вопрос глупый.

Нет, Лесь определенно понравился Славке. Поэтому он сразу осмелился спросить:

– А почему нас называют «букашками»? Кто такие «букашки»?

– Не кто, а что такое «букашки», – поправил парень. – Заготовки для кадетов. Из каждой «букашки» может получиться кадет. А если заготовка испорчена, то ее просто выбрасывают.

– Разве люди могут быть заготовками? – хмуро спросил Славка. Услышанное ему не очень понравилось.

– И заготовками, и дровами, и крепостной стеной, и отмосткой для дороги, – обстоятельно пояснил Лесь. – И вообще ничем. Как обезлички.

– А кто такие… эти обезлички? – Славка поспевал сбоку от кадета.

– Обезлички? Рабы поселка. Те, кому нельзя никакой самостоятельной работы поручить почему-то.

– Рабы-ы?! – Славка даже споткнулся.

– Не трясись, – усмехнулся кадет. – Просто никто не стал выдумывать нового названия. А на самом деле их там, конечно, не бьют, не продают, голодом не морят – просто они ничего не решают сами и никакого права голоса ни в чем не имеют. Ну и если человек там хорошо работает, старается научиться всему, ответственно к делу относится – то он из обезлички становится просто обычным гражданином. Да почти у всех так и получается. Это вроде курсов исправления мозгов.

– А шрамы у тебя откуда? – Вопрос был задан от души, и Славка сразу же пожалел об этом. Но Лесь не удивился.

– От глупости. – Он неприятно усмехнулся. – Граната разорвалась, когда я высунулся посмотреть. Хорошо, что не убило.

– А я думал, у вас шрамами гордятся… – ляпнул Славка.

Лесь засмеялся уже по-настоящему, но необидно:

– По-разному. Я не горжусь, например. Но они полезные. Я, как в зеркало посмотрю, сразу вспоминаю, что дураком быть нельзя. Никогда. Это наказуемо самой жизнью. Раньше покатило бы, сейчас – не-а. Ты, кстати, ел?

Только теперь Славка ощутил, что от голода у него ноет в желудке. При одной мысли о еде – любой! – рот наполнился слюной, и он шумно сглотнул. Кадету этого оказалось достаточно.

– То есть ты, видимо, и вчера весь день проголодал, и сегодня не завтракал, – подвел итог Лесь. – Ну, это зря. Мог бы просто сказать, что не ел. Ладно, чего теперь чирканные спички зажигать… Пошли. Я тоже не позавтракал пока.

Они поднялись по узкой длинной лестнице в коротенький коридорчик, разминулись (Лесь бесцеремонно отшвырнул Славку к стене и прижал рукой) с двумя людьми, больше напоминавшими боевые машины, даже лица закрыты масками, обшитыми кольчугой, – и оказались за высокой белой дверью с надписью: «СТОЛОВАЯ № 2».

– А сколько их всего? – Славка не уточнил, что имеет в виду, но Лесь догадался:

– Тут две. И в поселке пять. Иди на раздачу, вон к тому окну, там все знают. А я столик займу.

Столовая была большой, но пустой и довольно холодной. Только за столом в дальнем углу двое мужчин ели и одновременно тихо обсуждали какой-то листок, лежащий на столе между ними. На мальчишек они и глаз не подняли. Славка не без робости сунулся в окошко с подносом. Поднос и металлические рельсы ему хорошо знакомы – в лицее столовская раздача была устроена точно так же, только там ученики сами брали из стеклянных горок все, что хотели. А здесь две руки, обладателя которых Славка попытался, но не смог рассмотреть, быстро заставили поднос всякой всячиной и захлопнули окошко. Славка поднял довольно тяжелый груз и, осторожно ступая, поволок его к столу, за которым устроился Лесь. Вид у того опять был крайне сонный, и Славка задумался: он правда не выспался или, ну, просто характер такой? Но как он тогда воюет-то?

Завтрак был сервирован на алюминии. Алюминиевая миска, алюминиевая ложка, алюминиевая кружка. Славка в жизни не видел такой посуды, только в кино. Но и миска, и кружка были – что главное! – большими. В миске оказалась солидная порция крутой гречневой каши с подливкой из томатной пасты, сушеных овощей (вроде бы лука и морковки) и тушенки (правда, тушенки было мало, всего два не очень больших кусочка). А в кружке – чай с непривычным, но приятным травяным запахом. Рядом с кружкой лежал маленький, неожиданно яркий тюбик с надписью «джем».

А на тарелке – стеклянной, коричневатой – Славка увидел настоящий хлеб. Свежий. Славка не ел его уже… а ведь уже можно сказать «годы»! Рядом с хлебом лежала большая белая глянцевая таблетка, и Славка вопросительно поднял глаза на Леся. Тот поморщился:

– Поливитамин. Съешь обязательно, она никакая. Не противная и не сладкая. У нас с зеленью плохо, живую зелень только малышам дают, до десяти лет. И только каждый третий четный день – всем. Да сам увидишь.

– Свежая зелень? – удивился Славка, берясь за ложку.

– Конечно. Лук, чеснок, огурцы, морковь, капуста, помидоры… у нас все растет, даже фрукты, только мало пока. Тоже увидишь, мы в теплицах не работаем, но бываем часто.

– А разве вы не привозите продукты из городов?

– Привозим. Но, во-первых, склады не сразу найдешь. А во-вторых, там больше половины еды – отрава. Официально запрещено такое есть. Шоколад, например, почти весь травленый. Лапшу разную тоже нельзя и прочее разное многое… Кстати, учти на будущее: как правило, «букашки» едят у себя в общежитии, дежурные отсюда таскают туда, а обратно – посуду. И моют ее.

– А кадеты?

Лесь вдруг явно смутился и буркнул:

– Тоже. Столовая хоть и большая и не одна, но народу тоже немало, это сейчас тут пусто, потому что не время… Вот мы и едим не здесь, чтобы не путаться под ногами. Эй, не ухмыляйся! – но в голосе Леся не было настоящей сердитости, и Славка почувствовал, что этот кадет ему все больше и больше нравится. Он понизил голос и спросил, берясь за ложку:

– А те двое дядек… они витязи? – Что витязи тут главные, он уже уяснил.

– Нет. – Лесь покачал головой, тоже нацелившись на кашу. – Чистые спецы.

– Это значит… – Славка помедлил, ему очень хотелось есть, каша пахла просто одуряюще, но любопытство жгло, да и было вполне практическим, – ну… они не такие главные, как витязи?

– Поедим – и я тебе все объясню, – отрезал Лесь. – Вздумаешь еще хоть раз за едой рот разинуть – схлопочешь в лоб, – и погрузил ложку в кашу…

Базовый комплекс зданий бывшей воинской части оказался большим. И очень людным… или, может, Славке так показалось, потому что он отвык от хоть какого-то числа людей. Лесю же, видимо, это было привычно, потому что он на ходу рассказывал мальчишке об устройстве общества вокруг:

– Начнем снизу. С детей. До десяти лет они дети и дети. Живут в поселке с родителями, родными, кому повезло, или приемными. Работают, где могут, в школу ходят. В десять лет можно стать «букашкой» – или конкурс выдержать, или если кому-то из витязей приглянешься. Витязи у нас, конечно, главные, они командуют бойцами, дружинниками. В витязи попадают лучшие кадеты, остальные становятся дружиниками. Но они главные не сами по себе, а все вместе – это Круг. Есть еще Большой Круг – это и витязи, и главы проектов, вот эти самые спецы… правда, иногда витязь бывает и спецом. Поселком управляет поселковый Совет, он разные внутренние вопросы граждан решает, но подчиняется Большому Кругу, если что. В поселке живут граждане. Вообще без них весь поселок был бы… да не, его бы просто не было. Они работают, поселок защищают, если приходится, Совет свой выбирают и так далее…

– Защищают? У них оружие есть? У всех? – Славка выпалил целую серию вопросов.

– Ты что, дурачок? – необидно, потому что без издевки, искренне удивился Лесь. Наставительно пояснил: – Оружия нет только у обезличек или у совсем малышей. Даже у женщин есть оружие, хотя они ни в Совете участвовать, ни выбирать его, ни вообще как-то во власть пойти не могут. И в школах с мальчишками им тоже запрещено работать.

Славка подумал, что почти все учителя, которых он знал, были женщинами. Мужчиной был только гад. И что это странно – как это женщины не могут работать учителями с мальчишками, а как же… и тут его осенило:

– А девчонки учатся отдельно, что ли?!

– Конечно, – кивнул Лесь. – Как можно вместе и одинаково воспитывать и учить котенка и щенка? Какое животное получится, вот ты мне скажи?

Славка честно задумался. И честно признался:

– Не знаю. Никакое, наверное.

– Вот именно, – заключил Лесь.

– Но люди же – они не котята и не щенки? – прищурился Славка.

– Конечно, нет, – неожиданно согласился Лесь. И продолжал: – У них меньше инстинктов… ну, это типа платы за разум… и их нужно воспитывать еще строже и ясней.

– А ты тоже хочешь стать витязем? – Славка хотел свернуть в коридор, в конце которого лязгала сталь и плясали отблески живого огня, но Лесь его удержал:

– Стой, туда можно только кадетам и витязям. Там Огонь… – Он сказал это как-то… с большой буквы. Торжественно и как о живом существе. Славка побоялся спросить, что и как, а Лесь продолжал: – Я раньше хотел стать летчиком. Или фээсбэшником, как папа. Летчиком не получится, наверное, теперь – погода нелетная. – Вид у Леся был серьезный, и Славка, внимательно слушавший, не смог понять, шутит он или всерьез, – а фээсбэ нету. Придется витязем, как думаешь?

– А твой… – Славка не стал говорить дальше, но Лесь понял:

– Жив. Он сейчас в Великом Новгороде. А мама и сестренки… младшие… они – тут. Ты что, Славка?

Что? Славка с трудом удерживался от слез. С трудом. Еще немного… и сейчас… и не помогает спасительная мысль, что «я только вчера родился и ничего не было раньше…». Если начнется, то уже не остановить…

– Иди сюда. – Лесь усадил его на диванчик в каком-то закутке – очень мирный такой, довоенный диванчик. Сел рядом. – Плакать будешь? Я не скажу никому.

– Я… – Славка сунул руки под мышки. Помотал головой: – Не. Не буду. Просто…

– Завидно и обидно, что у меня все живы? – понимающе спросил Лесь. Славка честно кивнул. Сил хватало только на то, чтобы не зареветь, на благородный обман сил не было… – Понимаю я все. Ну вот такая случайность случилась. А теперь все от нас зависит.

– Что? – с трудом выговорил Славка. – Чтобы маму вернуть? Она умерла. Не верну я ее. Даже если в узел завяжусь… – Он тоскливо вздохнул и стукнулся, уронив руки, затылком о стенку. Зажмурился.

– Других мам спасти, – серьезно ответил Лесь. – Научиться воевать и сделать так, чтобы у других ребят их не убивали. Это и будет честно. А если ты хочешь, чтобы всем было плохо, раз тебе плохо, то тебе лучше уйти к бандитам.

– Людей есть? – вяло усмехнулся Славка.

– Лучше людей есть, чем жить среди них и втихую ненавидеть, Славка. Вот такая история… – Лесь встал, заставил подняться и Славку и вдруг спросил: – Хочешь по выходным к нам приходить? Мама будет рада. Правда.

Славка посмотрел на него удивленно. И благодарно. Помолчал, покачал головой отрицательно:

– Не надо. Ты не думай, я тебе очень…

– Ясно, – грубовато оборвал Лесь. Но грубость была незлой – так кончают разговор, чтобы не наговорить лишних сентиментальностей. – Пошли тогда дальше. Но так, на всякий случай запомни: я предложил, предложение в силе всегда.

– Ага. – Славка кивнул и тут же спросил: – Слушай, а если витязь придет в поселок и скажет… ну… – он немного покраснел, – скажет: «Я хочу вот эту женщину!» Что тогда?

– Если она не замужем и согласится – то пожалуйста, – ответил Лесь.

– А если она не согласна, а он ее… ну… как бы… – Славка замялся.

– Изнасилует? – буднично закончил Лесь.

– Ну… д… да.

– Наверное, его убьют сами поселковые. А если не смогут – то казнит Круг. Только я про что-то подобное никогда не слышал. Ни у нас, нигде.

– А если витязи хотят забрать мальчишку сюда, а родители против? – Славка проводил взглядом женщину, которая несла запеленутого грудного ребенка – с очень целеустремленным видом, надо сказать, как у себя дома.

– Против – значит, против. – Лесь пожал плечами. – Ребенок же им принадлежит.

– Принадлежит? – не понял Славка и уточнил: – Как вещь, что ли?

– Ну… да, – кивнул Лесь. – Почти как вещь. Ребенка из семьи можно забрать силой, только если родители изменники Родины или если доказано, что они его либерально воспитывают или издеваются, мучают, там, ради своего удовольствия… Но я и про такое давно не слышал. Даже с обезличками их детей почти всегда оставляют. Ты просто сам подумай – ребенок ведь не может быть ничей. Он или родителей – или чей-то еще. А чей? Или сам по себе?

На этот вопрос Славка не смог ответить. Но совершенно точно он не хотел бы оказаться «сам по себе». И никому бы такого не пожелал. Лесь продолжал:

– Это раньше такое делали специально – чтобы детей с родителями ссорить. Ну, внушали им, что они вроде бы «сами по себе самостоятельные люди». А на самом-то деле и тогда за всеми детьми постоянно был контроль, только не родительский, а – государства. Я это дело на себе испытал… – Лесь опять неприятно усмехнулся[7].

– Но ведь любое государство людей контролирует, – осмелился заметить Славка.

Лесь кивнул:

– Ага, кто спорит? Но зачем тогда, во-первых, врать про свободу? Она какая получалась свобода – на родителей чихать ты можешь, а на какого-нибудь гада-чиновника попробуй чихни, даже если он тебя силой из дома тащит. Что родители говорят – ты можешь не слушать, а что какой-нибудь чмошник с корочкой твердит – слушать будь обязан. А во-вторых… Славка, у нас если и считать, что есть государство – то оно хорошее. Не потому, что мы так говорим, а просто так на самом деле и есть. И на самом деле оно людей очень мало контролирует. Защищает и организовывает. Но не контролирует. Если человека везде контролируют, то значит, ему не верят или он раб. Или и то и другое. Вот так.

Славка внимательно слушал и машинально кивал. Картинка выстраивалась логичная и понятная, хотя и жесткая. Он честно пытался найти в уме альтернативу, но ничего не получалось.

– А кто все-таки самый главный? – уточнил он. – Ну… президент или там… царь, я не знаю…

– Самый главный? – Они шли полутемным коридором, где то ли проводили ремонт, то ли устроили склад. – Романов Николай Федорович – это наш вождь. Я, правда, пока его не видел ни разу, он живет на Дальнем Востоке. Радиосвязь иногда бывает, но очень плохая. А так, говорят, там настоящая страна, не как у нас – отдельные поселки, а даже поезда и автобусы ходят. И снега меньше, и мороз не такой сильный. Это он создал РА – ну, Русскую Армию, витязей. И еще говорят, он скоро сюда приедет. Собирается. Ну, я так слышал, что приедет, – уточнил наконец Лесь ситуацию. – Объединяться плотно, договариваться… А то, видишь, мы ведь только отбиваемся…

– А с кем вообще мы воюем? – Славка почесал нос. – Мы когда с… когда я сюда шел, то вообще людей не видел… А тут говорят все время – «бандиты, бандиты»… – Славка с трудом сдержал дрожь в голосе и теле, – людоеды какие-то…

– Это тебе повезло, – серьезно ответил Лесь. – Потому что в больших городах давно пусто почти, там и нет никого. Кто выжил – тех или мы нашли, или они сами до нас добрались. А вот южней и в небольших городках – полно всякой сволочи. Все больше – людоеды. Сумасшедшие, как звери. Но с оружием. Есть и просто бандиты, с этими иногда даже договориться получается, люди же от разного банды сколачивают, не всегда со зла. Но их не очень много.

– А таких поселков, как ваш… то есть наш, – много?

– Двадцать три я точно знаю. Может, и больше. Но двадцать три – точно есть. Три месяца назад Совет РА в Великом Новгороде собирался, точно считали. В главном зале карта висит, сейчас посмотришь, мы там пойдем, и это не тайна никакая. Наоборот – праздник, когда новый поселок присоединяется… Говорят, есть еще Казачий Круг в Предкавказье. Но наши там пока не были, и оттуда к нам никто не добирался. И еще вроде бы на западе, за полесскими болотами и Пущей, есть Баварский Орден. Он не наш, немецкий, но тоже вроде нас – за порядок и справедливость. Но это тоже только слухи почти… вот сюда.

За дверью, которую открыл Лесь, оказался большой круглый зал с высоким потолком. Ярко освещенный – неожиданно ярко и особенно ярко после коридора, откуда они вышли, Славка даже зажмурился на секунду. В зале было пусто, отчего он казался каким-то особенно строгим и немного диковатым. Пять дверей в стенах казались незаметными и небольшими. Со стен свисали черно-желто-белые полотнища, весь потолок занимал герб – уже знакомый всадник, убивающий чудище. По стенам между знаменами были видны гербы, как рыцарские, но зачастую с очень современными рисунками – много, около сотни. А над выходом наружу (вот тут как раз – очень заметные и большие стеклянные двери) Славка увидел карту.

Это была большущая карта Европейской России, раскрашенная в разные цвета.

– Вот, смотри, – тихо сказал Лесь, чуть подталкивая Славку в плечо. – Красная штриховка – зоны смертельной радиации. Голубая – зоны каких-то экологических бедствий, где опасно появляться. Серая – места, про которые нам ничего не известно… пока. Черно-желто-белые флажки – это наши поселки, а такая штриховка – зоны, которые мы контролируем. Черно-красные флажки – известные нам банды, штриховка такая – их районы, а если на флажке еще и белая кость – это людоеды.

Славка был потрясен открывшейся ему жуткой наглядностью. Задрав голову и приоткрыв рот, он не сводил глаз со стены. Треть всей карты была заштрихована красным. Примерно десятая часть – голубым, местами эти цвета накладывались. Голубая линия шла вдоль Волги, голубой была Москва с окрестностями… Треть – закрывалась серой штриховкой. Территория многочисленных банд была немногим меньше, чем территория Русской Армии. И почти все черно-красные флажки были «с косточками». И серого было очень-очень много. Лишь в центре Европейской России черно-желто-белая штриховка сливалась в почти сплошной фон на довольно большом участке.

– Гляди веселей! – Кажется, Лесь почувствовал испуг Славки, снова толкнул его в плечо и подмигнул. – Когда карту повесили – все ой как хуже было.

– Правда? – с надеждой спросил Славка.

Лесь серьезно ответил:

– Слово чести. С каждой неделей положение улучшается. Даже радиация отползает потихоньку. Мы же постоянно обстановку отслеживаем.

– А гербы чьи? – Славка покрутил головой.

– Витязей. И из нашего поселка, и вообще… – Лесь с гордостью указал на один из гербов: – Вон отцовский.

Славка посмотрел. На красном щите… почти треугольном, но с выпуклыми как бы… ну… боками был нарисован старый пистолет «ПМ», черный, на фоне белого кулака, ниже – надпись: «Я такой, какой уж есть. Ясно всем?»

– Погоди, так это, выходит, и твой герб тоже?! – Славка уставился на Леся.

Тот отрицательно покачал головой:

– Не. Если я стану витязем – то да. Будет и мой. Вообще-то если правда, то его я придумал для отца. – В голосе Леся прозвучала откровенная гордость, но он тут же кашлянул и строго сказал: – Пойдем за оружием. Хватит, еще насмотришься.

Славка послушно пошел к двери, на которую указал Лесь. И неожиданно подумал удивленно: если он сейчас «букашка» и сможет стать кадетом, а потом получится стать витязем… Тогда у него тоже будет свой герб?!

Он не смог отказать себе в абсолютно детском удовольствии начать его тут же придумывать – со вкусом и тщательно…

За еще одним – чистым, коротким и совершенно безликим – коридорчиком находился большой спортзал. Как и все подобные помещения, он казался наполненным шумом и гулом, хотя людей в нем было немного и все они скопились в одном конце. Человек десять мальчишек – Славкиного возраста, но незнакомых, не из одного с ним спальника – стояли полукругом возле парня, явного кадета. Он держал в руке – поднятой и вытянутой – перед доской в рост и ширину человека кусок кожи примерно с ладонь. Славка не сразу понял, что там происходит, – а потом сообразил. Кадет отпускал кусок, и очередной мальчишка метал в падающую кожу нож. Как раз когда Славка и Лесь подошли ближе, у очередного мальчишки, круглолицего веснушчатого крепыша, получилось пришпилить мишень к доске.

– Молодец, – похвалил его кадет, высокий светловолосый парень. Веснушчатый гордо улыбнулся. Кадет кивнул Лесю, как старому знакомому. Про Славку даже ничего не спросил, только сказал: – Лесь, потренируй их. Я сейчас твоему все дам.

Лесь ответил также кивком. Славке стало неуютно – мальчишки перестали галдеть и рассматривали новичка пристально и внимательно. Такие взгляды в упор были, похоже, здесь обычным делом и ничего плохого не значили, но Славка привык к другому положению вещей. И вздрогнул, когда кадет подтолкнул его в спину:

– Пойдем, что ты?..

Дверь в оружейную комнату находилась в дальнем конце спортзала – двойная, первая вроде бы обычная, но на самом деле стальная, а за нею – еще и решетка с кодовым замком. И за собой и Славкой кадет обе двери тщательно закрыл.

Горела одна лампочка – без плафона, очень яркая. Помещение перегораживал широкий прилавок, вдоль стен тянулись стеллажи с оружием и ряды ящиков. Славка вертел головой; ему по-прежнему не очень верилось, что сейчас ему дадут настоящее оружие. Кадет между тем позвонил по телефону и сказал какие-то непонятные слова и цифры, потом назвал Славкины имя, фамилию и отчество, положил трубку и уставился на стоящего у прилавка мальчишку. Опять эта манера – глядеть прямо и почти не мигая… Славка поежился.

– Ты раньше никогда никакого оружия в руках не держал. – Это был не вопрос. Утверждение. Не презрительное, но обидное.

– Нет. – Славка ощутил неловкость и даже стыд.

– Ясно… – Кадет кивнул. – Ну ты вроде не конченый хлюпик… Тогда вот иди сюда. Это «калашников». «АК-105», новый совсем. Он легкий и короткий. Ну, достаточно легкий и короткий. Держи. Твое теперь.

Автомат Славке понравился. Он был какой-то удобный и приятный на вид. И правда не очень тяжелый, килограмма три, наверное. Но кадет его отобрал и, приказав «смотреть во все глаза», разобрал и собрал. После чего положил на прилавок и кивнул Славке:

– Ну-ка – теперь ты… – и заговорил снова, только когда Славка, пыхтя от напряжения, поставил обратно флажок предохранителя – он в точности повторил все движения кадета. – Гм… а пальцы у тебя сильные. – В голосе кадета было удивление. – Обычно новички мучаются, ничего толком нажать не могут. Привыкли одни кнопки толкать… Только пенал забыл. – И он ловко, как фокусник, вставил в приклад скругленную на торцах трубочку.

Славка от удовольствия покраснел. Спросил неуверенно:

– Я его могу забрать… взять?

– Можешь, конечно… но это не все. – Кадет повернул оружие, ткнул пальцем. – Вот номер – 789023578. Выучишь его наизусть. Автомат теперь на самом деле твой, и только твой, больше ничей… – Он повернулся к стеллажу, достал оттуда коротконосый пистолет, не глядя, цапнул кобуру – новенькую, гладкую. – Вот пистолет Макарова, или «макар», вот тоже номер – 2148902. Тоже заучи назубок. Вот его научись сам разбирать-собирать, можешь его воспринимать как конструктор на сообразительность… И учти, что за потерю оружия вне боя – расстрел. За потерю оружия в бою… разбирательство обстоятельств. И тоже может быть расстрел.

– В бою?! – удивился Славка.

– Ну, имеется в виду – если ты отдал оружие врагу или бросил его и не смог вернуть.

– А для спасения собственной жизни? – спросил Славка серьезно. Это было важно знать. И получил спокойный ответ:

– А что, твоя жизнь такая дикая ценность?.. Вот масленка, держи. Учти, уже с маслом. Оружие чистят каждый день, а после любой стрельбы при первой возможности – два раза. Правда, – кадет усмехнулся, – возможность не всегда есть, и оно стреляет и нечищеное. Наше производство, русское… но все равно! – Он строго свел брови и поднял палец. – Так… теперь нож. «Полевка» тебе пока не положена… да и мне тоже. Мы не витязи. Пока. Держи вот это. Это финка, «Смерш-4», хорошая штука. Вот часы. – Часы были металлические, на кожаном, прочном даже на вид ремешке, с несколькими дисками, серьезные такие… – А это вот лазермана.

– Чего? – Славка, рассматривавший часы, вздрогнул и удивленно посмотрел на какую-то непонятную вороненую коробочку.

– Того. Там много чего интересного, потом разберешься.

– Рация, что ли? – Славке было интересно.

– Балда, зачем тебе рация? – фыркнул кадет. – Радиосвязь почти не пашет! Инструмент это такой для разных мелких работ, карманная мастерская почти… Я говорю, потом разберешься сам… Да! Финка неточеная, учти. Заточишь и доведешь сам, спросишь – как, научат. До тестовой готовности – чтобы резала на весу лист бумаги… – Славка не удержался, осторожно вынул из коричневых узких ножен утопленный в них почти на всю рукоять простенький нож с не очень длинным прямым лезвием – без пилы, вырезов, изгибов. Скучный какой-то. Кадет не мешал, глядел чуть насмешливо. Потом выложил на прилавок какой-то жилет. – Вот «лифчик»…

– Какой… лифчик?! – Мальчишка аж дернулся и от неожиданности вогнал финку обратно.

Глаза кадета стали изумленными:

– Ой, еп… перный сарай. Ты где рос? Ну… жилет. Жилет для разного снаряжения. Его лифчиком называют.

– Дебильное название… – проворчал Славка, успокаиваясь.

– Гм… – Кадет задумался. – Ну… Может, и так. Ну, разгрузка. Эржэ. Как хочешь. Короче, вот. «Пионер». Старая, но простая и надежная. Тут ремни, потом по тебе подгоним. Его можно как угодно носить, хоть на голое тело, хоть на бушлат с подстежкой, только размеры ремней меняй… Смотри-смотри, что ты взглядом разрешения просишь? Это твое теперь все… И запомни. Вот тут у тебя всегда все должно быть по списку. Восемь магазинов снаряженных вот в этих карманах, девятый и десятый – на автомате бутербродом… потом увидишь! Вот тут – три гранаты, какие есть, пока держи вот эти, «РГД-5», но – без запалов, запалы ввинчиваются только по команде или перед рейдом. Вот запалы, их – сюда… За баловство с запалами – прилюдная порка, запомни. Вот тут – перевязочный пакет. Вот в эти петли вставляется ремень. Вот в этих карманах можно носить всякое-разное, что нужно или что прикажут…

– А тут вот тоже карман… тут что-то… пластинка какая-то… – Славка, скривясь от напряжения, пошарил пальцами в узкой щели.

– Это кевларовый пакет, – пояснил кадет. – Он – как бронежилет маленький, грудь защищает, солнечное сплетение и низ живота. Настоящих бронежилетов мы почти не носим… А вот патроны. Вот эти пачки – автоматные, вот эта – к пистолету. Не будь дураком и не застрелись случайно…

А Славка вспомнил, как ночью его утешал тот мужчина, Северин, и каким безразличным он стал утром. Может быть так, что и этот парень уже завтра будет смотреть на него, Славку, как на пустое место. Даже наверняка – так и будет завтра. Поэтому надо, наверное, пользоваться моментом… У Леся спрашивать это было почему-то стыдно.

– А это трудно, быть, ну, этим… «букашкой»? – решился Славка.

Глаза кадета стали удивленными. Он потер губу пальцем и пояснил:

– Очень трудно. Но ты понимаешь, сейчас жизнь и вообще нелегкая. И кадетом быть трудно, и простым гражданином… а витязем – трудней всего… – Он внимательно посмотрел на Славку и неожиданно мягко продолжал: – Ты вот что. Послушай. Я вижу, что ты – как там раньше говорили? – ботан. – Славка даже писком не возразил, только опустил голову. – Но это не диагноз и не приговор, понял? Ботан – это тут. – Он ткнул Славку в лоб, несильно, но точно. – А все, что тут, можно менять. И нужно менять, если это мешает нормально жить. Во-первых, помни – тебе уже говорили наверняка, – что ты в любой момент можешь из «букашек» уйти. – Славка помотал головой – молча, решительно-отрицательно. – Да ты не спеши, ты пока не знаешь ничего… Во-вторых, еще вот что. Выбрось из головы все, чему тебя мама учила насчет взаимоотношений между людьми.

– Я… – Славка ощетинился, он сам от себя не ожидал такого. Сжал кулаки и подался вперед: – Не смей про маму!

– Ты слушай, – покачал головой кадет. – Я ее не ругал, твою маму. И не предлагал ее тебе разлюбить или забыть. Просто… просто я же все вижу. И еще на меня посмотри. Если бы я попытался жить так, как меня учила мама, – ну, что драка не метод, что с каждым можно договориться, что примерные мальчики не решают проблемы кулаками, – ни меня, ни мамы моей сейчас не было бы в живых.

– А… она у тебя жива? – прошептал Славка.

– Жива. В поселке живет. И жива она потому, что я – со страху, честно скажу, – разом нарушил все ее заповеди, установки и принципы. Раньше на секунду, чем нас схватили. И я поэтому жив. И она жива. И еще несколько человек тоже живы поэтому, хотя напрямую это и не связано. Понял?

Славка слушал внимательно. И вдруг вспомнил подвал, сопение… того существа и свои слезы и крики. А ведь – ему врезалось в память – там рядом была стойка с топорами. Он их хорошо помнил – на оранжевых пластиковых рукоятях, с черными, в масле, полотнами. Если бы он вырвался, взял и ударил… даже не ударил, просто схватил бы, пригрозил… ведь он мог сделать это! Мог!!! Но он только кричал, просил и плакал. Потому что мама… мама на самом деле всегда говорила, что драться, тем более со взрослым, – нельзя. Что всегда можно… ну, вот как этот парень сказал. А если какие-то неприятности и оскорбления – можно и потерпеть.

Вот он и терпел. И боль, и еще хуже – унижение, к которому не получалось привыкнуть. И теперь он, Славка, будет жить всю жизнь с памятью о тех жутких долгих месяцах в подвале. И о своей покорности, замешенной на цепенящем, обессиливающем ужасе. Хотя тот гад не был никаким силачом… с ним можно было справиться! Можно, чего себя обманывать…

– Я понял, – кивнул Славка. Он и правда – понял… – А ты был «букашкой»?

– Нет, не был. Тогда еще ничего этого не было. А когда мы сюда добрались, то меня просто смешно было бы записывать в такие. Я в душ-то мыться пришел голяком и – с карабином, даже не сразу сообразил, что с ним иду. У меня тогда был «СКС», верней, охотничий вариант. Сейчас он дома, в поселке. У мамы на балансе. – Он ухмыльнулся.

Но Славку не очень интересовал сейчас «СКС». Он спросил снова – нетерпеливо, словно это было очень важно:

– А ты тоже был… ботаном? Ну… в том мире?

– Угу, – кивнул кадет. – Без отца рос, мама надо мной тряслась… учись-учись-учись, вот тебе кружки, вот тебе комп, а на улицу не суйся, там плохие дети и дяди… И знаешь, Аристов, я вот сейчас – именно сейчас ее и люблю по-настоящему, маму. До этого я ее любил, конечно… но как-то так. Как предмет мебели. Понимаешь, тот мир… его жалко, конечно. Просто потому, что там не было столько ужаса… Но он все равно был неправильный. Криво построенный. Не упасть он не мог, вопрос был только – когда завалится и скольких задавит. Вот и… – кадет вздохнул, – упал. И задавил…

– А вдруг моя мама… жива? – Славка спросил это и затаил дыхание, глядя прямо в глаза кадета требовательным взглядом.

Тот пожал плечами и ответил сочувственно:

– Ну ты что от меня ответа ждешь-то? Я не знаю. По закону вероятности – нет. А по жизни – всякое бывает. Знаешь, нам как-то раз на занятиях такую занятную штуку рассказали. Вот представь, начинается война. Две армии – пять миллионов, ну, пусть три. Восемь миллионов человек. Ну и вот как ты вообще думаешь, какая у каждого из них вероятность, что самым первым на этой войне убьют именно его? А?

Славка честно задумался, представляя это себе. Улыбнулся вдруг:

– Очень маленькая…

– Ну да. В принципе под метеорит попасть – вероятность больше. Но ты сам подумай еще – а ведь он все равно есть. Этот, который первый. Для него одна восьмимиллионная и выпала как раз… – Славка озадаченно потер переносицу, а кадет закончил: – Может, и тут так, у тебя, только не с минусом, а с плюсом. Не знаю, короче…

Лесь ничего не помогал нести, хотя помог распределить оружие и снаряжение так, чтобы Славка мог передвигаться нормально. Несмотря на все эти замечательные вещи, обладателем которых он стал, героем Славка перестал себя чувствовать уже через десять шагов – все стукало, брякало, цеплялось, норовило выпасть и было тяжелым. Лесь же между тем, казалось, не замечал мучений идущего рядом мальчишки – он продолжал говорить как ни в чем не бывало:

– Жетон тебе потом закажем, я сам схожу, утром уже будет готов. А татуировку сделаем сейчас. Пока только личный номер и группу крови.

– Татуировку? – Славка поежился. – Зачем?

– А затем, дурачина. А если тебя принесут раненого и в бессознанке, да и перельют не ту кровь, например? Все, капец котенку. Или если от тебя вообще одна дохлая тушка останется, да еще без башки или там фрагментами – хочешь, чтобы тебя безымянного сожгли?

– Сожгли? – не понял Славка. – Почему сожгли? Где?

– Ну да, сожгли, чего ты дергаешься? – удивился Лесь. – А, да… ты же не знаешь ничего про это пока… Сожгли на площадке. У нас мертвых сжигают в специальном таком месте… мы в земле не хороним никого.

Славка задумался и неожиданно пришел к выводу, что это ему самому нравится больше, чем быть зарытым в землю, да еще и промерзшую. Конечно, после смерти все равно… но как-то не все равно. А вот мысль о татуировке покусывала.

– А у тебя есть? – решился он спросить.

– Что? – Лесь покосился на него.

– Татуировка?

– А, ты про это… Есть. Но у меня не только номер и группа крови, но уже и остальные данные. Только без «витька».

– А?

– Ну, без буквы «В». Стану витязем – «К» в «В» переделают, и все… Да не бойся ты, это терпимо. Так, жжет немного и потом зудит сильно дня два.

– Я и не боюсь. – Славка покраснел и сам это почувствовал.

Лесь больше про это ничего не сказал, а продолжил:

– Сейчас зайдем в библиотеку, все получишь, что надо, и пойдем татуироваться. О, вот сюда… Ты, кстати, запоминай, запоминай, где тут что расположено!..

Библиотека оказалась самая обычная. Тут был даже компьютер, и за ним работала пожилая женщина, поднявшая голову на беспорядочный, но неожиданно мелодичный звонок пружинного колокольчика над дверью.

– Мария Борисовна, это Славка Аристов, новенький, – представил Славку Лесь.

Женщина кивнула, поднявшись, и со словами «у меня все готово» выложила на стол сбоку от входа к шкафам солидную стопку. Потом поверх нее легла карточка и толстенькая ручка:

– Это твоя карточка. Там уже все записано, распишись, пожалуйста, отдельно за каждую книгу. И обращайся с ними аккуратно! – это было сказано абсолютно командным тоном.

Славка кивнул. Женщина была слишком сухой и деловитой, она ему не понравилась. Но, перекладывая учебники и расписываясь, он отвлекся от мыслей об этом. Учебники почти все незнакомые. Некоторые – за более старшие классы. А вместо некоторых – просто самодельные принтерные брошюрки с непритязательными надписями и простенькими рисунками на мягких обложках. «История, государство и право» – про такой предмет Славка опять же не слышал никогда. «Русская литература», «Военное дело»… Разговорный английский – наверху обложки Славка увидел надпись карандашом и не почерком библиотекарши: АРИСТОВУ. На других учебниках такого не было…

И еще был дневник. Тоже очень простой, явно такая же самоделка. За него тоже требовалось расписаться. Держа в пальцах ручку, Славка спросил, стараясь, чтобы просьба была спокойной, незаискивающей:

– А у вас нет чего-нибудь просто почитать?

– Конкретней. – Хорошо было уже то, что просьба не вызвала у библиотекарши удивления, а у стоящего рядом Леся – протеста.

– На ваш выбор, – ответил Славка, выдерживая тон.

Библиотекарша смерила Славку ничего не выражающим взглядом, нагнулась чуть – и выложила перед мальчишкой довольно потрепанную книжку, на обложке которой молодой парень с хмурым лицом вытягивал из ножен меч.

Это был «Мечеслав» какого-то Льва Прозорова…

…Рука жутко чесалась и ныла под плотной повязкой. Сейчас было, пожалуй, даже неприятней, чем когда делали татуировку – тогда было даже не очень больно… Спальник оказался пуст. Сидя в полном одиночестве на кровати, Славка рассматривал дневник.

Он сильно отличался от привычного. Хотя бы тем, что в привычном не было граф типа «Рекомендации», «Наказания», «Боевые выходы» и еще много чего интересного. Это был не учебный, не школьный дневник… а дневник всей будущей жизни Славки, так как-то. Кроме того, в самом начале дневника обнаружился вложенный небольшой листок, на котором тем же почерком, что и на обложке, был написан целый ряд… предметами это Славка не назвал бы, многие из них к школе вообще не имели отношения… скажем так – занятий. Ниже было написано: «Не позднее завтрашнего утра выбрать два пункта и доложить о выборе кадету Ильину (Лесю)».

Славка, держа листок обеими руками, лег на спину, удобней устроил голову на жестковатой подушке и глубоко задумался над листком. Через какое-то время отложил его на тумбочку и взял книгу. Еще раз прочел название – и медленно открыл ее на первой странице.

Глава 6

Свет в пурге

Далек наш дом, только смерть близка,

Но есть слово «честь», и голос юнца,

Как в школе, летит над рядами полка:

«Играть, играть, играть до конца!»

Генри Ньюболт. Vitaї lampada

Косой снег. Это день – но полутьма и вечный ветер. Ровный ряд из трех десятков мальчишек 8–12 лет, одетых в легкие водолазки, штаны и бурки, за плечами автоматы, напротив такого же ровного ряда соломенных чучел на вмороженных в плотный ледяной сугроб кольях. Северин – воротник бушлата поднят, голова не покрыта – за строем ходит, как большой зверь на мягких лапах.

– Смерти бояться не надо. – Голос Северина ровен и бездушен. – Это одномоментное событие – и потом вы о нем даже не вспомните.

– Ха! – Под синхронно выброшенными кулаками мальчишек воздух пел, чучела тряслись и раскачивались.

– Еще!

– Ха!

– Бей!

– Ха!

– Убей!

– Ха!

– Убей!!

– Ха!!!

С треском ломается первый кол. Чучело падает – разбитое, забрызганное кровью с костяшек, как своей. Славка, тяжело дыша, стоит над ним – широко расставив ноги, с сумасшедшими глазами, белые ноздри раздуты, на губах – хлопья пены.

– Добей!

– Ха! – Каблук высокого ботинка разминает голову чучела.

Пощечина.

– Почему ждал команды, щенок?! Лечь! Ползком по кругу! Вперед!..

…Тах, тах, тах – пули взрывают снежный кисель возле локтей, возле каблуков, у головы. Мальчишка ползет. Перед глазами в землю втыкается нож – не «полевка» витязя, но действительно хороший финский нож, «Смерш-4». Славкин нож.

– А ну! Убей меня! Попробуй меня убить – и пойдешь отдыхать! Ну, давай, щенок! Давай, щенок! Давай!

С хриплым рычанием Славка бросается – с отжима, непредставимо быстро для обычного человека. Пинок в живот швыряет его обратно в размешанную снеговую жижу.

– Медленно, плохо, очень плохо – убит! – Каблук рушится на лицо, но лишь разбивает губы. – Еще раз! Быстро! Или понравилось валяться в грязи?!

Славка уже не рычит – он яростно визжит, но бросается не совсем вперед, чуть в сторону, и начинается быстрый страшный танец…

Мальчишка с вывернутой рукой сгибается к ногам Северина – нож лежит в снегу.

– Проси, чтобы отпустил!

Рука уходит совсем непредставимо – через затылок почти на лоб, связки хрустят. Перед глазами алый туман, уже даже не боль, а что-то неясное и страшное.

– Проси! Ну?!

Вместо просьбы о пощаде Славка вслепую вцепляется зубами в бедро Северина – через ткань теплых штанов, через егерское белье. И не размыкает челюстей даже от ударов по голове…

Холодный водопад сверху. Славка размыкает веки и бормочет в лицо Северина:

– Убью…

Короткая ухмылка:

– Пока не сможешь. Вставай. Ты молодец, Славка.

Мальчишка встает и ухмыляется в ответ. Северин тихо говорит, глядя ему в лицо:

– Тебе сейчас кажется, что справедливости на свете нет, что над тобой измываются бесчувственные чудовища и что ты буквально вот-вот умрешь от тоски и усталости. Может быть, тебе даже хочется пойти в тихий уголок и повеситься. Застрелиться ты пока, наверное, боишься, хотя поверь – смерть от пули в голову намного легче и быстрей, чем в петле. Но вот что, слушай: это все пройдет. А справедливость – это ты.

– Я? – коротко и серьезно спрашивает Славка. Северин чуть приподнимает верхнюю губу в ухмылке:

– Ты, ты. И чтобы ее – справедливость – возродить и поддерживать, ты должен быть умелым, хитрым, умным, сильным, безжалостным и решительным. Иначе справедливости и на самом деле не станет, потому что банды и безумцы перебьют нас… – Он обводит взглядом всех неподвижно стоящих на снеговом ледяном ветру мальчишек и повышает голос: – Мы бесчеловечны, это верно. Вернее, умеем быть бесчеловечными. Но бесчеловечность сама по себе – это наркотик. Он дает яркое пламя, массу ощущений и чувств… а потом быстро и начисто выжигает душу, и становится скучно и незачем жить. И даже бесчеловечность приедается бесчеловечному бессмысленно. Когда же наркотик применяют во время операции – он спасает жизнь. Такова же и наша бесчеловечность. У нее есть Цель. Цель, которая больше любого из людей, уцелевших на планете, настолько же, насколько мы сами больше любого из нелюдей. Кто-то скажет о нас: «Их цель выжить». Это глупость или ложь. Или глупая ложь. Цель выжить есть и у людоеда, более того – это его главная и единственная цель. Кто-то скажет о нас: «Их цель властвовать». Но и это нелепость. Власть в наших руках и без этого. Если бы мы хотели властвовать, мы бы властвовали. А мы защищаем, оберегаем, лечим, учим и принимаем в свои ряды новых, которых учим тому же. Наша Цель – новый мир. Мир без бесконечного повторения пройденного. Мир новых людей. Отборных людей из отборного материала. Что такое отборный человек?

И мальчишки откликаются – перекличкой:

– Не лгать!

– Всегда говорить «За мной!», а не «Вперед!».

– Любить Отечество больше себя!

– Знать! Уметь! Верить! Делать!

– Быть, а не казаться!

– Если делать, то невозможное!

– Помнить, что жизнь на время, честь – навечно!

– Не отступать и не сдаваться!

– Уметь больше всех, учить этому всех!

Северин кивает. И поворачивается лицом к снегу:

– За мной… бегом… марш!

* * *

– Мам! – Борька надрывается, глядя в лицо матери, стоящей посередине солнечного, хорошо знакомого коридора. Та улыбается грустно и любяще. – Мам, иди сюда! Мам, я тебя прошу, я тебя умоляю!

– Борь, я не могу, – качает головой женщина. – Ты же сам повесил эту табличку.

Борька резко оборачивается. На двери его комнаты – висит табличка «Без разрешения не входить», на ней изображен ухмыляющийся череп с перекрещенными костями.

– Мама… мамочка… – шепчет Борька. Он почему-то не может сойти с места, хотя до матери – всего пять шагов, их можно преодолеть в два прыжка. Всего два прыжка! – Мам, иди сюда…

– Я не могу, – снова печальное покачиванье головой. – Помнишь, какой был скандал у школьного психолога? Тебе было нужно, чтобы тебя уважали. Я подписала бумаги. Я не могу туда войти.

– Я сниму ее! – отчаянно кричит Борька. Бросается к двери, срывая ногти, пытается снова и снова содрать табличку с ухмыляющимся черепом (он очень гордился, что у него на двери такой прикольный рисунок…). – Мама! – оглядывается через плечо. – Мам, не уходи! Подожди! Я ее сниму! Ну же, гадина!!! – Он бьет кулаком, но табличка словно бы вросла в дверь. И череп ухмыляется приглашающе-весело. – Мамочка, родненькая, прости! – истошно кричит мальчик и снова оборачивается, чтобы не прыгнуть, а проползти эти пять шагов на коленях…

Поздно. В коридоре нет матери. Борька холодеет, узнавая этих людей. Только сейчас вместо лиц у них – просто черные ямы.

– Нам разрешение не нужно, – хихикает первая безликая фигура. И протягивает руки.

– А-а-а!!!

Борька сел на постели, дико озираясь кругом. Никто в спальнике – хотя сначала вздрогнули все – по традиции не смотрел на него, только Славка, который занимался ножом, одновременно заглядывая в лежащий на тумбочке конспект по кризисной экономике малых групп, спросил тихо:

– Сон, что ли?

– Задремал, – заставляя губы не плясать, ответил Борька и потер лицо ладонями. Славка больше ничего не спросил. – Отбой сейчас, да? – Борька глянул на часы над входом.

– Скоро… Да завтра все равно выходной. – Аристов потянулся. Он поразительно быстро влился в коллектив – прошло всего два месяца с того момента, как Борька его подколол – ушастого, с перепуганными глазами, робко стоящего около кровати. Сейчас Славка новеньким ну ничуть не выглядел, да и не был.

Ночь пройдет, наступит утро ясное —

Верю, счастье нас с тобой ждет…

Ночь пройдет, пройдет пора ненастная —

Солнце взойдет,

Солнце взойдет … —

красивый, хотя и не очень умелый мальчишеский голос разносился по казарме кадетов.

– Прекрати орать! – Славка кинул в направлении голоса скрученным ремнем. Голос оборвался.

Борька, устроившийся на соседнем табурете, поднял глаза и удивленно спросил:

– Ты чего? Хорошо же поет.

– Мне пох, – угрюмо буркнул Аристов, доводя на растянутом между кроватью и кулаком ремне лезвие финки.

– И песня хорошая, – вздохнул Борька. – Мульт такой был. «Бременские музыканты». Помнишь?

– Ничего я не помню, и ты не помнишь, – отрезал Славка, любуясь заточкой. – Выдумки все это. Приснилось. Понял?

– Да понял, понял, – отмахнулся Борька. – С тобой свяжись… Бешеный.

Славка спокойно посмотрел на друга.

– Я знаю, – сказал он обыденно. Через плечо громко сказал: – Мить, извини.

– Нервы, – усмехнулся Игорь, лежавший на своей койке. Митька Баруздин опять начал напевать про солнце, присоединив к голосу еще и гитару. – По дейчу завтра поможешь?

– Помогу. – Славка облизнул изнутри все еще припухшую губу. – Как можно таким тупым быть? Я два языка знаю, ты один выучить не можешь!

– Я маленький еще, – хныкнул Игорь.

Борька захихикал, закидывая руки за голову.

От дверей донеслось:

– Эй, хватит, Лесь сейчас сказал, чтобы приводили себя в порядок и ложились! А то он не посмотрит, что сегодня учения были, а завтра выходной, – устроит построение по всей форме!

В спальнике зашуршало и тихо загудело. Славка заторопился – ему хотелось в душ…

…Когда Аристов вышел из душа, тихонько насвистывая, вытирая короткие волосы и раздумывая, не побриться ли снова налысо, то первое, что он увидел: трое ребят (двое вышли раньше его, а Денис Марьянов, как всегда, наоборот – затормозил и еще не ходил в душ) стоят под часами и смотрят, как Лесь, встав на табуретку, прикрепляет на доску восьмую фотографию. Рядом на втором табурете сидит, держа на коленях автомат, Генка Холин. У его ног лежит снаряжение.

Кто-то весело толкнул Славку в спину, сказал:

– Ну чего ты… – и отчетливо захлебнулся воздухом.

Славка, как полупарализованный, пошел через проход спальника. Генка поднял голову и неотрывно смотрел на приближающихся товарищей – они шли медленно, молча, не осмеливаясь ускорить шаг.

Лесь спрыгнул с табурета. Тоже посмотрел на «букашек», и они остановились.

– Никитос? – спросил за спиной Славки Игорь. Славка вздрогнул. Генка кивнул – они ушли три дня назад вместе с Никитой Бычуном. Потом сказал:

– Топором убили. Нам говорили – держитесь сзади. Говорили. А он, когда дружинник упал… в общем, полез вперед – поднимать. И его прямо в затылок. Жилет-то выдержал. А шея сломалась. Если бы не он – дружинника бы убило. Аркадьев. Вы же помните, Никитос к нему всегда льнул… Он сейчас ругается. Говорит – лучше бы его. А теперь чего… теперь все… – Генка откинулся к стене, криво улыбнулся.

– А как же его мама? – тихо спросил Митька. Он обошел Славку и стоял у своей кровати. – Теть Оля как же?

– Я не был, – ответил Генка. – Ребята, убейте – я не могу. Я не пойду.

Славка слушал непонимающе. С Никитосом он не дружил так, как с Борькой или Игорем, но они все равно были товарищами. Из одной команды. Его история Славку в первый день удивила – Бычун смог вернуться к маме из детдома как раз потому, что началась война. И его маму он видел много раз, она тихая, ласковая, хозяйственная…

«Лучше бы меня, – вдруг отчетливо и честно подумал Славка. – Нет, правда – лучше бы меня. А это же… как же так?!»

– А что этот? – спросил Игорь. – Кто его убил…

– Я его догнал, – сказал Генка. – Там свалка была, взрослые перепутались. А он побежал. В коридор. Я по головам… не помню. Не помню. Догнал. Все. Это ему не мальчишку лежачего в спину бить.

Озлобленно-радостное шевеление прошло по тесной группе «букашек». Славка ощутил, как передернулись мускулы от удовлетворенной ненависти.

– Я схожу к его… к тете Оле, – сказал он.

– Я с тобой, – тут же добавил Борька. – Завтра. В выходной. Лесь?

– Конечно, – кивнул кадет Ильин.

А Митька, глядя куда-то в сторону, тихо-тихо сказал, но услышали все:

Сколько листьев, чтоб выжить, платят земле деревья?

Мне бы только, чтоб дети не погибали во чреве…

Стоит ли жить, когда что-то еще не родилось?

Мне бы только, чтобы Жизни смерть моя пригодилась…[8]

* * *

Выходной большинство мальчишек проводили просто – первую половину дня спали, вторую – в основном читали и разговаривали, да еще готовили, если подходила пора, сообща новый номер «Букашки» или нехитрые номера самодеятельности для собственного развлечения, а часам к шести вечера в основном подавались в тир, где оставались до девяти, а то и позже. На стрельбе прочно «сидели» все без исключений, и в тире – большом павильоне с механизмами, открывавшемся на дальнее стрельбище на свежем воздухе, – их всегда были рады видеть. К их услугам были любые стволы, имевшиеся в наличии, и, в сущности, нелимитированное количество патронов. Мальчишки набивали синяки, глохли от пальбы, отшибали себе пальцы – и постепенно приобретали все более и более изощренное мастерство в обращении с оружием любого типа. А после тира почти всегда и почти все находили время заскочить или на конюшню, или на псарню. Было немного странно видеть, с какой нежностью мальчишки ластятся к собакам и лошадям, ссорятся из-за возможности погладить, почистить, накормить… Витязи сперва вообще хотели прекратить это безобразие – в идеале и у боевой собаки, и у хорошего коня должен быть один хозяин, – но потом махнули рукой. Прогонять ребят ни у кого не хватало духу. А животные, что странно, ничуть не «разбаловались».

Животных было, кстати, много в большом лесу к югу от поселка. Но тут уже диких – или полудиких, точней. Людям самим жилось несладко, но лес жестко патрулировали и подбрасывали туда то сено, то соль, то расчищали тропки и пробивали лед на реке и двух больших прудах, то ставили заслоны от ветра, то теплые дуплянки для птиц – и живность набилась туда из окрестностей, буквально как мухи на мед, было этакое Великое Звериное Переселение… Вела по отношению к людям живность себя тихо, словно, испуганная невиданными морозами и ветрами, была благодарна людям за то, что они делают. На краю леса постоянно работала исследовательская ветеринарная станция под хорошей охраной.

И у этого было твердое обоснование. Никому не хотелось вернуться «царем природы» на опустевшие земли и царствовать в мертвом мире…

К величайшему изумлению Славки, заглянувшего вскоре после неспешного, приятного подъема в умывалку, там оказался Игорь. Более того, он стоял перед зеркалом одетый в сандалии на босу ногу, яркую майку и широкие короткие бриджи – и рассматривал свое отражение. Он так этим увлекся, что к вошедшему Славке даже не обернулся, а когда тот кашлянул – то почти подскочил и почти упал, наткнувшись ногой на старомодный кожаный портфель с потускневшей от времени застежкой, который стоял рядом с ним на полу.

– Нну-ну, – ехидно сказал Славка, прислоняясь плечом к косяку и скрещивая на груди руки. В этой одежде Игорь казался совсем малышом… Ну, выглядел на свои годы, как их считали раньше. Причем малышом растерянным, которого идиоты-родители зачем-то побрили наголо. – Пора тебя в дурдом сдавать, – убежденно продолжал Славка. – Что это за ерунда? Она тебе и мала к тому же. Пальцы вон торчат. И майка того и гляди треснет…

Игорь посмотрел на ноги – пальцы в самом деле высовывались вперед, ремешки сандалий удлинялись, и здорово, а подошва оставалась прежней. Он пошевелил этими самыми пальцами и неожиданно сказал спокойно:

– Я очень хочу на улицу в этом выйти… – Увидев, что лицо Славки стало по-настоящему встревоженным, помотал головой: – Не, ты не думай, я не чокнулся. Я знаю, что нельзя. Просто стою и мечтаю. Это моя старая одежда, потому и… мала.

Слава опустил руки и встал прямо. Сказал тихо:

– Прости.

– А… – Игорь махнул рукой, потянул с себя майку. Крутя ее на руке, спросил задумчиво: – Мы ведь такое больше никогда не наденем?

– Да я и не хочу, – пожал плечами Славка. – Мне такой вырвиглаз никогда не нравился.

– Я не про цвет, ты как будто не понимаешь… – Игорь повесил майку на плечо. – Ведь не наденем? Чтобы на улице побегать?

– Нет, – ответил Славка. И прикусил изнутри щеку.

– Вот именно. – Игорь вздохнул. – Вырвиглаз, ну да. Ну хотя бы просто сандалии, майку и шорты. Чтобы бегать, когда жарко… – Он говорил очень взросло, слишком взросло даже для нынешнего времени. – А мне очень хочется. Ерунда, я понимаю. А мне хочется. Вот и все.

Славка зажмурил на секунду глаза и представил себе золотистый песчаный пляж, серовато-серебристую воду и зелень деревьев. И подумал, что он много раз видел такие пляжи и мальчишек на них, но сам ни разу на таком не был – не отпускала мама, да и он побаивался. А теперь, получается, никогда-никогда он и не побывает на таком пляже?

Он открыл глаза. Игорь смотрел прямо на него. Горько и с обидой.

– Третьяков, – вдруг сказал Славка. – Слушай, Третьяков. А давай с тобой поклянемся, что, как только это станет возможно, оденемся в шорты, майки, сандалии и… сходим на пляж. А?

– А если нам будет по сто лет? – криво усмехнулся Игорь. Губы у него отчетливо дрожали.

– А все равно, – решительно ответил Славка. – Это не важно, Третьяков. Ну не важно же, Игорь. Важно, что будет, куда сходить. И мы сходим. А другие мальчишки… ну, настоящие, которые тогда будут мальчишками… будут туда бегать, как будто так и надо. И ничего не будут бояться. Совсем ничего. Я не про то, что случилось… ну… Игорь, чччерт… ну я вот раньше жил и многого боялся безо всякой войны. Хулиганов боялся, например. Я из-за этого страха даже пляжа не видел… – Игорь смотрел внимательно и понимающе, и Славка продолжал сбивчиво, почти мучительно: – А тогда будет такой мир, что они, мальчишки те, этого бояться не будут… у них вообще не будет никаких страхов в душе, а значит, они будут как мы, только… лучше. Потому что человек плохим делается от страха… даже от маленького… Мы придем на пляж, и они пусть над нами смеются, если хотят.

– Они не будут смеяться, – возразил Игорь. – Они поймут. Надо, чтобы они понимали про нас… даже если сами ничего этого знать не будут уже… Ладно. Давай так и сделаем. Я клянусь, что сделаю так, если буду жив.

– И я клянусь, – отозвался Славка, – что сделаю так. А если меня не будет… то я все равно буду. Я все равно приду. И увижу и пляж, и мальчишек тех…

– Правильно, – сказал Игорь. – Тогда и я тоже… все равно приду, даже если меня не будет. Клянусь.

– Клянусь, – повторил Славка и пожал протянутое голое предплечье, ощутив, как прочно сомкнулись пальцы Игоря – на его предплечье поверх камуфляжа.

* * *

Славка с Борькой выбрались в поселок во второй половине дня. Чтобы попасть туда (в сущности, это была разросшаяся деревня, стоявшая недалеко от окраин Т.), достаточно было спуститься с холма и пройти по мосту, закрытому с обеих сторон огромными бронещитами. Со спуска была смутно видна дорога на законсервированный металлургический завод, вдоль которой горела цепочка фонарей, и сами темные контуры заводских зданий.

На главной поселковой улице, которая как раньше называлась Советская, так и осталась, сильно, продувисто мело. Было не очень холодно – около тридцати, ветер срывал с верхушек сугробов, между которыми прятались расчищенные хозяевами тропинки к домам, быстрые белесые струйки. Из некоторых сугробов деловито-лениво побрехивали живущие там собаки. Огней в домах почти нигде не было – все так или иначе на работе; над крышами тут и там с трещащим негромким журчанием, почти неслышным за ветром, неостановимо вращались лопасти больших генераторов. Почти вся энергия от ТЭЦ, почти все с трудом возобновляемые запасы горючего уходили на поддержание работы больницы, нескольких мастерских, скотного двора и центрального комплекса теплиц – где ветряки не справились бы. Впрочем, они работали и там, но только как вспомогательные источники. А вот освещать и даже отчасти отапливать жилые дома – их мощностей вполне хватало.

Середина улицы, проезжая часть, была расчищена капитально, тут регулярно ходил грейдер. Горели редкие, но яркие фонари. Около одного из них участковый распекал, держа за шкирки и чуть потряхивая, двух сопящих мальчишек 8–10 лет:

– Я вам сколько раз говорил, чтобы так не катались? Вылетите на проезжую – и прямо под скребок. Или просто кому под ноги – хорошо, что ли? Все, голубчики. Лопнуло мое терпение. Готовьтесь в школе к дополнительным работам, а дома – к ремню…

– Меня не лупят… – буркнул тот, что слева. – Не говорите, дядь Коль, пожалуйста, Алешку же, – он кивнул на приятеля, – бьют сильно. Лучше с его отцом поговорите, потому что так все равно нельзя…

– А если голов лишитесь? – Участковый не выпускал их. – Черт с ними, с головами, вам они, пустые, все равно не нужны, – если вам руки-ноги поотрезает? Вот что. Если хотите, чтобы не сказал, хватит вам тут кататься, собирайте, кого сможете, и делайте горку вон там, – он кивнул головой за дома, – где пруд был.

– Мы давно хотели! – оскорбленно вскинулся разговорчивый. Алешка же, видимо, поняв, что лупцовки дома не будет, поддержал товарища:

– Вы же сами говорили, сколько раз все мальчишки к вам ходили, – нельзя, потому что лес близко и там опасно!

– Было опасно. – Участковый отпустил их, поправил теплую куртку. – А теперь там новую очередь под теплицы строить будут, завтра начнут. Стройка вас прикроет. Сделаете?

– Сделаем! Мы всех соберем! Приходите глянуть, такая горка получится! Мы давно думали! Только негде было! – начали перебивать друг друга мальчишки.

– Сначала сделайте, потом хвастайтесь, – отрубил участковый. И добавил: – А с отцом я поговорю, Алексей. Он что, пьет еще?

– Бросил давно! – почти яростно вступился мальчишка. – Да и что ему сейчас пить-то? У них на коровнике нелады постоянные, он просто злой все время на это, не надо его отчитывать!

– Поговорю, поговорю. Ну… – Он кивнул мальчишкам и зашагал по улице.

Ребята сдвинули головы ближе и азартно зашептались. Даже не посмотрели на прошедших мимо Славку с Борькой.

Служба участковых подчинялась поселковому Совету, не витязям. Как правило, в ней остались бывшие федеральные полицейские, для кого на самом деле слово «долг» имело высокое значение. Их было мало, но ведь и «поле работы» резко сократилось. Пожалуй, о каждом из этих людей можно было снять или написать комедию, боевик, драму – все, что угодно.

– А я с горки никогда не ездил, – сказал Славка неожиданно для самого себя и недовольно нахмурился.

– Брось, – недоверчиво посмотрел на него Борька.

– А негде было. Я же в большом городе жил. Там зимой мэрия вообще устраивала разные такие вещи, но мама боялась меня отпускать… а, черт! – Он ударил себя перчаткой по губам, сплюнул в сугроб и огрызнулся на Борькино «А я…»: – Хватит! Идем скорей, холодно!

Но мальчишки не ускорили шаг, несмотря на призыв Славки. Им было… нет, не страшно. Им было очень тяжело. И Славка сказал, когда они молча и медленно прошли еще с десяток шагов:

– Иди назад. Я первый вызвался. Чего двоим…

Борька остановился. Было видно, что он готов повернуть. Но потом – помотал головой и вздохнул:

– Нет. Вместе пойдем, – и сердито опередил открывшего было рот Славку: – Заткнись! И так тошно. Не… это… Не искушай.

Они прошли еще с десяток шагов и остановились около поворота к небольшому домику – из тех, что собирали сейчас из готовых панелей по каким-то норвежским чертежам. Дома были тесными, но теплыми и достаточно удобными, а на большее пока никто не рассчитывал. Тропинка к дому была расчищена, около калитки сидел настороженный мохнатый пес. При виде остановившихся мальчишек он трижды сигнально гавкнул.

Никита жил здесь. Точней, тут жила его мать. Мужа себе женщина так и не нашла (и не искала особо), поэтому и детей – ни родных, ни взятых на воспитание – у нее, кроме Никитоса, не было. За это могло и влететь, но в текстильном цехе, которым управлял бывший знаменитый модельер, женщину высоко ценили, об этом знали даже «букашки». Согласно недавно окончательно принятой на буквально чудом состоявшемся большом общем радиосовещании РА «Русской Правде», женщина не имеет права одна воспитывать сына. Но в буквальном смысле тетя Оля Никиту и не воспитывала, он жил, учился, воспитывался у витязей.

А она просто у него была. Мама. И он у нее был.

Был.

Мальчишки переглянулись, не в силах сделать еще шаг. Если честно – они бы, наверное, ушли. Может быть, даже убежали бы. Этот груз слишком тяжел, невыносим, и каждый цеплялся сейчас отчаянно за мысль, что такие вещи сообщают витязи, а они… они же никто. Они даже не кадеты. Так что же… но тут дверь отворилась.

– Я знаю, – вышедшая на низкое крыльцо женщина улыбалась. Не вообще, это было бы страшно, а стоящим у калитки мальчишкам. – Я знаю все. Уже знаю.

– Ну… – Славка переступил с ноги на ногу. – Вот. Мы пришли, чтоб сказать, – и толкнул Борьку. – Идем, Борь.

– Да, мы пойдем, – быстро согласился тот. – Мы все… Пойдем.

Они попятились, чудом не падая со ступенек. И вздрогнули, услышав голос матери Никитоса:

– Боренька, Славик… куда же вы? Вы не уходите. Заходите, заходите…

– Нам вернуться надо… – начал Борька слабо возражать, но женщина ответила неожиданно уверенно:

– Я договорюсь… Бобка, пропусти.

Пес привстал, вильнул хвостом и дал открыть калитку…

…Тетя Оля уложила их на широкой модерновой кровати, которая казалась чужой в пустом доме, а сам маленький дом казался сейчас просто огромным… А одеяло – большущее, деревенское, ватное – словно бы принадлежало еще одному миру, оно не подходило кровати и дому, как сами они не подходили друг другу.

Для Никиты дом – это было место, где живет мама. А для нее домом был сын. Поэтому несоответствия такие не замечались. Тогда. А теперь?

Славка подумал об этом, перед тем как уснуть. А Борька уснул мгновенно, едва лег.

Они очень долго говорили с тетей Олей, и Славка нет-нет, да и ловил себя на мысли, что это дико. Тетя Оля улыбалась, даже смеялась. И Никиту вспоминала так, словно он вот-вот придет. Это тоже могло быть страшно… но она попросила обоих мальчишек прийти на погребальный костер, и от этих ее слов Славке стало легче, и он видел, что и Борька тоже расслабился. За окном домика все завывала и завывала пурга, а они сидели, разговаривали о разном, пили липовый чай с печеньями (это для Никитки было, но ему уже не надо, спокойно пояснила тетя Оля)… и не заметили, как сперва начали поклевывать носами, а потом словно бы сами собой остались ночевать. Они вообще-то не хотели делать этого, хотя тетя Оля сходила и принесла записку-разрешение – главным было завтра утром появиться на построении. Но потом решили остаться. Просто переглянулись и согласились.

…Славка проснулся, как и уснул, – тоже толчком. Уже привычно не подал виду, что не спит, прислушался и всмотрелся из-под чуточку приподнятых век.

И удивился. Тетя Оля не спала. Она сидела за столом – и не одна, напротив нее устроился мужчина… в котором при свете прикрытой абажуром лампочки Славка узнал дружинника Северина, Аркадьева.

Того самого. И заставил себя удержать и без того тихое дыхание, поневоле прислушиваясь к словам, которые он говорил:

– Выходи за меня, Оль. Я и раньше хотел предложить. С духом собирался. Я один – это еще ладно. А вот ты одна – это плохо. Будем вдвоем, а там – и еще появятся… Он ведь погиб из-за меня. Я теперь еще и в долгу перед тобой.

– Выйду, – тихо ответила женщина. – Зря ты молчал. И он молчал. И я, дура, молчала. У него никогда отца не было. А тут хоть немного побыл бы с отцом… Говорят, он приказ нарушил. Правда?

– Не приказ. Тут ничего не прикажешь… совет. Его каждый понимает, как может. Совет был – в драку не лезть. А он полез.

– А кто его убил, тот… – Женщина пошевелилась, дернулись тени.

– Его Генка заколол. Холин. Ты не помнишь его, наверное…

– Я их всех помню, кто с Никиткой дружил. Это хорошо, что заколол. Неправильно было бы, если бы Никитка погиб, а тот ушел… Только у меня условие будет. – Голос женщины стал властным.

– Слушаю, – ответил Аркадьев.

– Первого сына Никитой назовем. И как хочешь добивайся – но первый ребенок, который на семью пойдет, – тоже наш будет. Не хочу… пустоты.

– Согласен, – тут же сказал дружинник. – И дом пристроим. А то тесно.

– Виктор, скажи… – Женщина опять повела плечами. – Ты в Бога веришь?

– Нет.

– И я нет. Раньше верила. Пока Никитку в детдом не забрали. Потом верила все еще, но спрашивала – за что, зачем? А Он молчал. Я и перестала. Но ты скажи мне, выходит, он совсем умер? Там нет ничего?

– Я не знаю. – Дружинник провел прямой ладонью перед лампой, в комнате на миг потемнело. – Может, и нет там ничего. Но что потом ничего нет – я тоже не верю. Может, он вернется. Может, ждет нас где-то.

– А говоришь – в Бога не веришь, – усмехнулась женщина.

– А это не в Бога вера, – упрямо ответил дружинник. – Я… объяснить не могу. В Род, что ли? В память, в долг. Не знаю. Не могу сказать, мозгов не хватает. – Он покачал головой, подсел ближе.

Славка заставил себя не вслушиваться в шепот, потому что это было бы очень и очень некрасиво. Он тихонько повернулся на бок под одеялом, подтянул коленки к груди, спрятал между них ладони, засунул нос под одеяло поглубже… и мгновенно уснул опять.

Ему приснился Никитос. Загорелый, легко и немного странно одетый, сосредоточенно-насупленный, он упругим неспешным шагом шел вверх по лесистому летнему склону. Было жарко, в небе над кронами редко растущих лиственниц пекло в почти белом небе ярко-белое солнце. В левой руке у Никитоса было какое-то оружие… кажется, винтовка. Он вроде бы даже видел Славку, хотя тот сам не осознавал себя на этом летнем откосе, четко понимая, что спит. Вроде бы даже что-то ему говорил… что-то важное… и главное – Славка четко понимал (и понимание это наполняло его изумленной радостью), что Никитос – живой…

– Славик. Славик, вставай…

Ох. Будильник, что ли, не сработал?

– Ма-ам… – пробормотал Славка, пытаясь повернуться под каким-то странным тяжелым одеялом. – Мамм… чего… рано… не тряси-и…

– Славик, вставай. Боренька, вставай. Вставайте, мальчики, вставайте, вам пора… пора…

«Какой еще Боренька?! Борька Савостьянов, что ли… что этот жирный… жирный… в моей комнате делает?!»

Славка привстал на локте, щурясь. И брякнул:

– Доброе утро, мам…

Тетя Оля, расталкивавшая слабо шевелящегося Борьку, остановила руку. Посмотрела на Славку – тот сам опешил, оторопел. Мягко, тепло улыбнулась и, протянув руку, легонько потрепала все еще ошалелого мальчика по взлохмаченным волосам. Отходя, сказала через плечо:

– Вставайте, вставайте, если быстренько сделаете все, останется время чай попить.

Славка только теперь очнулся на самом деле. Ему стало неловко. Но в то же время он все еще ощущал на голове руку женщины – и хотелось плакать. Борька, кстати, уже тоже сидел рядом, держа себя правой рукой за плечо и чуть покачиваясь. Потом вдруг спросил – совсем не сонно:

– Тебе Никитос снился?

– Да, – не удивился Славка. – Рай какой-то, что ли…

– Не, – покачал головой Борька. – Это не рай. Он такой… серьезный был. Деловой. По-моему, у него какое-то важное дело. Он еще мне… – Борька яростно потер лоб. – Что-то он мне важное сказал. Помнил я ведь. И забыл сейчас вот.

Славка вздохнул, спустил ноги на холодноватый пол:

– Ладно, давай вставать. Пора правда… – и сказал отрывисто, глядя в сторону: – Я сто лет так хорошо не спал…

…На улице было темно. Славка уже привык, что темно – всегда, и научился различать темноту «дневную» и «ночную». Так вот – сейчас раннее утро, часов пять. И очень холодно, не меньше сорока. Хорошо хоть, ветер стал намного слабей, чем был вечером.

Мальчишки постояли у калитки, поглядывая на оставленный дом и огонек в окне. Борька сказал, подтягивая перчатки:

– Знаешь, чего я очень хочу? – и, не дожидаясь ответа Славки, пояснил: – Хочу зеленые деревья увидеть. Очень хочу. Больше всего боюсь, что никогда не увижу.

Славка скользнул взглядом по деревьям вдоль улицы – уцелевшим от порубки. Они казались призрачными тенями, кое-где подсвеченными фонарями. Они спят или умерли? Может быть, когда сойдет снег… если… нет, когда, когда!.. когда сойдет снег – земля будет пустой и мертвой, и придется начинать с самого начала все-все-все? Или все-таки…

Мальчишки, не сговариваясь, быстро развернулись в сторону подошедшего человека, но тут же просто подтянулись – на них смотрело из «трубы» паркового капюшона подсвеченное фонарем и от этого какое-то не совсем живое лицо Северина.

– Торопитесь на построение? – усмехнулся витязь и поднятой ладонью прервал все возможные попытки объяснений. – Можете не торопиться… Борис, передай там, что Слава едет с нами. Выезд через час, я зайду за тобой, Аристов.

Славка посмотрел на Борьку и вздохнул:

– Скажи тете Оле, что я… я не смогу прийти. Ну. На костер.

* * *

Собирались в главном зале. Славка ужасно торопился, внутренне вздрагивая от гордости, ответственности и легкого страха, – и прибежал фактически первым. Под картой стояли только сам Северин и главный медик поселка Харлампиев. Славка тихонько присел на диван возле одной из дверей и сделал вид, что его тут нет. Еще он честно старался не слушать – но Северин и Харлампиев особо не секретничали, и слышал Славка почти все, хотя и не все понимал.

– Банда эта между нами и Воронежем предпоследняя. – Северин зачем-то проверял на свет кольчужную обшивку перчатки. – Давно пора было кончать, да вот… не знали, где у них логово. Даже приблизительно не знали. А ты спрашиваешь…

– Ханапойский навел? – Голос Харлампиева был недовольным.

– Угу. А что? – Северин спросил это с легкой насмешкой.

– Да не нравится мне этот… «дядя Гога». Скользкий какой-то. И с чего живет – непонятно. Странный типаж.

– Все тебе под линеечку надо подогнать, а? Ты ж врач. Должен понимать, что существуют разные девиации… и не все опасные. А тебе – все под линеечку?

– Сейчас – да. Сейчас не время для разнообразия. – Харлампиев говорил серьезно. – Сейчас важны только основные признаки. Определяющие. И вот кто такой этот Ханапойский? Бандит? Нет, вроде нет. Наш? Тоже не вижу… Вольный купец, как в постапокале? Угу, вот только у нас ну ничуть не постапокал, а реал…

– Ну, в прошлые два раза он хорошо сработал, – возразил Северин. – И с бандой Зубастого, и с тем складом здоровенным…

– Ладно, черт с ним… – Кажется, Харлампиев поморщился, он стоял к Славке спиной, было непонятно. – Кстати, а помнишь книги про постапокал? Рабы, плантации, гаремы… И где вся эта экзотика? Где все это разнообразие скотства и идиотизма? Почему все так плоско и примитивно? – Кажется, врач слегка посмеивался.

– Эта… экзотика, как ты обозначил изящно, она от обычной зажранности, – пояснил Северин серьезно. – А сейчас вокруг не зажранность. Сейчас голод и дикость. Все просто и утилитарно… Не до гаремов и рабов. Может, где и есть, но не здесь. Или были, а теперь не до этого стало…

Вошли двое кадетов, тоже в снаряжении. Славка их знал плохо, только на вид. Вообще ему хотелось бы, чтобы с ними пошел Лесь. Но, как видно, не судьба… Еще хотелось спросить – куда они идут и зачем. Но Славка уже хорошо знал: надо будет – скажут. А если не надо – не скажут, и это правильно, потому что тогда и он ничего не скажет в случае чего. Северин и Харлампиев между тем продолжали говорить, и, хотя Харлампиев, возобновивший разговор, понизил голос, Славка все равно все слышал, как по волшебству!

– Кстати. Я чего приперся тебя провожать… У меня неприятные новости.

– Ну?

– Боюсь, что придется вводить ограничение рождаемости.

– С ума сошел?! С какой стати?! – Похоже, Северин разозлился… или… или испугался? Славке стало не по себе, хотя он не очень понимал, о чем идет разговор.

– По чисто медицинским показателям. Увы, но почти у трети беременных сейчас женщин – плод с явной физической патологией. Следствие воздействия радиации. И, я думаю, почти у стольких же патологии станут видны уже после рождения.

– Черт… черт, черт… – Северин резко положил руки на висящий на груди автомат. – Черт.

– Вот то-то и оно, что он… Придется строго контролировать – кому разрешать завести детей, кому нет. Рано мы обрадовались: «Рожайте, милые!» И придется заниматься… – Харлампиев громко перевел дыхание, – заниматься отбраковкой. Я буду делать доклад на следующем Круге. А вы решайте с Советом. Это проблема. Это, я бы сказал, даже угроза.

– Черт еще раз… Утешил.

– Утешу. Нет, серьезно. По моим прикидкам, родившиеся здоровыми дети еще не раз нас удивят.

– В смысле? Я уже и гадать боюсь, что ты там ляпнешь еще.

– Например, полным иммунитетом. Мечтой и ужасом каждого врача.

– А ужасом-то почему?

– Потому что профессия врача получит резкое сокращение поля деятельности, так сказать… Я не особо шикарный специалист в этих вещах. Мои прикидки тут дерьма не стоят, по правде сказать, я не Вольфрамовый[9] из Воронежа. Но с нашим генотипом точно что-то происходит. И это что-то, видимо, положительное. Но быстро заселить планету заново не удастся. Боюсь, что даже через сотню-полторы лет речь будет идти хорошо если о «сотнях миллионов» землян. И не факт, что о многих сотнях миллионов.

– Буду ждать доклада. – Северин пожал врачу предплечье. – Ладно. Вот мои идут… сейчас и мы пойдем. Через пару неделек вернемся, а может, раньше. Воронежцы подойдут с юга, перехватят их мобильную часть около Цыг-бойни, те катят из рейда. А наше дело – найти логово и прикончить ту часть, которая там осталась. Потом встретимся с воронежцами.

– Привет им, – кивнул Харлампиев и пошел к двери – той самой, возле которой сидел Славка. Скользнул по нему странным взглядом и – усмехнулся непонятно.

* * *

В отряде Северина витязем был он один. Ковалев – врач, Славка теперь знал его хорошо, именно он каждую неделю проводил осмотры «букашек». Пятеро полузнакомых дружинников – снайпер с любовно тюнингованной «мосинкой», два пулеметчика, с «ПКМ» и «печенегом», и гранатометчик с «РПГ-7». И двое тех самых кадетов – у одного был запас лент и сменные стволы к пулеметам, у другого – две сумки с выстрелами к «РПГ».

И – Славка.

Они шли на лыжах – охотничьих, коротких, широких, – и бесконечный ровный ветер почти мгновенно зализывал за ними след. Не быстро, но целеустремленно, уверенно. Двадцать километров в день, не больше, с солидной трехчасовой дневкой, на которой всухомятку перекусывали и дремали. Ночевали в снеговой яме-полуберлоге, поделившись на две смены по четыре человека для дежурства (Славка не дежурил). Перед сном разогревали на сухом горючем нехитрую, но достаточно обильную еду, утром пили чай с галетами. И снова шли. Часто – на первый взгляд идиотскими петлями, чтобы обойти зоны заражения, расползшиеся по местности смертельными кляксами.

Славка уставал, но не смертельно. Мерз по ночам, но – не слишком. Почти все время молчал и думал. Мысли были о разном, обстоятельные и спокойные. Раньше он не поверил бы, что можно быть таким спокойным, почти все время молчать и чувствовать себя так уверенно, передвигаясь километр за километром по миру, полному снега, ветра и жуткого холода.

Кстати, теперь он вполне оценил, зачем на одежде сквозная прорезь ширинки. Хотя предназначение этой щели понял уже давно.

Ему никто специально не рассказывал, куда и зачем они идут. Но и не скрывали – и из коротких разговоров Славка понял окончательно: им предстоит уничтожить логово последней большой банды в округе. То есть они идут в бой.

Первый настоящий бой в его жизни.

Наверное, он должен был испытывать какое-то волнение. Ну, положено так, разве нет? Размышлять о том, что придется убивать, мучиться мыслями о моральном выборе…

Ничего этого Славка не испытывал. Температура держалась около сорока, Жорке Тополькову отпилили голову, и тетя Оля больше никогда не дождется Никитоса в своем маленьком домике.

Какой моральный выбор? О чем вы?..

Белая пустыня не имела конца. Сложно было себе даже просто представить, что под этим снегом – целый мир. Его вехами остались деревья да кое-где крыши домов, или самых высоких, или стоявших на пригорках. Они напоминали, что еще три года назад в этой местности жили сотни тысяч человек.

Кое-кто, наверное, жил и сейчас где-то в этих почти невидимых под снегом деревнях. И звери некоторые уцелели, иногда встречались следы. Но ни выявление выживших, ни охота или спасение животных сейчас не интересовали отряд.

Заночевав последний раз в небольшом лесу, Северин через три часа после подъема вывел отряд к городской окраине. Пурга чуть унялась, и впереди серыми призраками рисовались многоэтажки «спального района», а дальше – за ними и над ними – и вовсе призрачные силуэты нескольких колоколен. И паутинный диск колеса обозрения. Когда-то в городе жило почти триста тысяч человек. На него упали две боеголовки, но они разорвались над аэродромом и над центром города, где дислоцировалась бригада спецназа ГРУ. Как и все многоэтажные капитальные застройки, город оказался вполне устойчив к взрывам, даже ядерным – многочисленные тесно стоящие здания быстро «глушили» ударную волну, да и гореть бетонные и каменные строения были не очень склонны. Самое страшное, конечно, – радиоактивное заражение. Именно оно и убило город. Оно – и междоусобные побоища за еду, за тепло… за все то, чего, оказывается, было катастрофически мало в любом большом городе прошлого.

Они шли пару километров вдоль железной дороги. Тут снега меньше намного, и почти везде видны останки людей. Кости, кости, кости… Около места, где столкнулись два состава, Северин объявил привал, буркнув:

– Почти пришли.

– А пути рано или поздно придется расчищать, – сказал кто-то из дружинников. Они заговорили об этом, а Славка отошел. Нет, не в туалет. В туалет надо было там, где ветер и снег тут же все заметают и развеивают запах. Ни в каких зданиях и вообще в затишке этого делать нельзя – никогда не знаешь, кто наткнется на эти твои следы через час-другой. Запах же в холодном воздухе закрытых помещений вообще держится очень долго.

Он поднялся в вагон пригородного поезда, соскочивший с рельсов и врезавшийся колесами в землю, но не упавший. Двери были открыты, в тамбуре гулял сквозной ветер. Но дверь в сам вагон была задвинута и легко откатилась на ролике с тихим шуршанием.

Снега внутри почти не было, только под двумя выбитыми стеклами с левой стороны. Правая сторона, все скамейки, была буквально завалена скелетами. Необъеденными – видимо, поработали черви раньше, чем наступили холода. Люди побоялись уходить, ждали, ждали… а потом уйти уже не смогли, умерли скорей всего от лучевки.

Почти половина скелетов – они сгрудились в дальнем торце вагона – детские. Уцелевшая одежда, рюкзачки – все выглядело неожиданно ярко, почти било по глазам. Славка отвык от ярких цветов.

Он подошел ближе. Всмотрелся. Почти на всех майках, рубашках – легких… ах да, было же лето! – виднелись наспех нашитые лоскуты с надписями. Фамилии, имена, возраст. Глупые просьбы позаботиться, в которых было идиотское, наивное, жуткое непонимание того, что заботиться некому и поезд идет в никуда.

Большинство рюкзачков вывернуто, выпотрошено. Валялись под сиденьями мобильники, блокноты, планшеты, ручки, какие-то еще вещи… Их бросали сразу, как только вынимали. Искали единственно ценное. Еду. Может, искали те, кто не сразу умер, продержался дольше остальных. Может, кто-то приходил уже потом.

На стене около второй двери, у самого пола, было написано – кажется, маркером (Славка даже поискал его глазами – не нашел…), синим – «МАМОЧКА, СПАСИ».

Славка усмехнулся. Ага. Сейчас. Хотели спастись – надо было уходить, а они сидели и ждали. Ну да, как учили по ОБЖ. Как послушные зайчики, как самый смачный идеальный идеал продвинутого ребенка пост-ин-дус-три-аль-но-го мира. Вагон казался им более-менее безопасным, уходить – страшно. Ждали МЧС и мамочек. Названивали, наверное, в звонилки, аж вагон гудел. Как он сам – тот он, который был тогда… А пришла лучевка. Хочется надеяться – пришла и прибрала их всех раньше тех, кому нужен был запас мяса. Да нет, наверное, тогда еще не было этого. Если кто чужой сюда и заглядывал, то за едой. Обычной такой продвинутой едой, чипсики-сухасики-шоколядки… У детей отнимать легко. Тем более у таких.

И взрослым, которые с ними ехали, было на них накласть. А может, и не накласть. Но как спасаться, эти взрослые не знали. Тоже сидели и ждали, пока не сдохли.

Все.

Он опять скривил губы в усмешке, глядя на короткую надпись, полную ужаса и беспомощности… и вдруг отчетливо надвинулся еле-еле освещенный рыжим светом бензиновой лампы подвал и мерзкое сопение… Ужас. Беспомощность.

«Я, просто когда над таким смеюсь, то мне… как будто я с себя… с себя что-то отряхиваю… а получается – на других летит…» – вспомнились слова Борьки.

Славка поправил ремень автомата. Еще раз окинул взглядом кости в ярком тряпье, разбросанные вещи… И тихо сказал:

– Простите меня…

Городские улицы зализаны снегом. Дома из-за высоких белых языков, забравшихся аж к окнам вторых этажей, казались какими-то накренившимися, половинчатыми. Старые вывески потеряли яркость. Повсюду курилась поземка, живая – единственно живая в этом мире – и злая, как вездесущие белые змеи.

Ковалев, покосившись на молча глядящего по сторонам Славку, сказал негромко:

– Хорошо, что такая зима. Весь главный ужас под снегом. Ни эпидемий старых, ничего.

– Ужаса и тут, снаружи, немало осталось, – ответил Северин. Тоже посмотрел на мальчишку. И кивнул дальше по улице: – Гляди. Гляди, гляди.

Славка чуть продвинулся вперед.

Сперва он не понял, что видит. Он смотрел и никак не мог сообразить, что это за странные статуи такие – дальше по улице с обеих сторон рядами с ровными промежутками.

А потом понял.

Это были люди. Белые, заиндевевшие, голые. Привязанные за вытянутые ноги и руки к высоким шестам. Много. Двадцать или тридцать. Много, точно не понять, потому что эти два ряда уходили в метельную муть улицы. Женщины, дети, несколько мужчин. Застывшие так, как вывернула их последняя судорога.

– За что их казнили? – коротко спросил Славка. Совершенно спокойным голосом.

Северин так же спокойно ответил:

– Это не казнь. Это холодильник, «букашка».

Теперь Славка и сам увидел, что некоторые трупы аккуратно обструганы – срезаны тут и там куски и полосы мороженого мяса.

– Ясно, – безразлично сказал Славка. – Они скоро придут? – Северин кивнул. – Кто-то нужен живым? – Витязь кивнул снова. Пояснил:

– Мы ведь должны узнать, где их логово. Все видел? Все понял?

– Да, – безразлично отозвался Славка. Еще раз посмотрел на тела на кольях.

И – усмехнулся…

Бандиты появились через час, около того. Их было пятеро – похожие на вороха теплой одежды, прикрытые белыми накидками, но двигавшиеся быстро и в то же время как-то… не по-человечески. Нет, Славка не придумал себе это, они действительно не были похожи на людей. Все пятеро – по разным сторонам улицы по двое, а один совсем молодой, лет 14–16, посередине – прошли неподалеку от лежащего в снегу Славки. Они не проваливались, были в снегоступах. За плечами – пустые обвисшие рюкзаки. В руках – оружие, автоматы в основном. У одного – ручной пулемет, «РПК», с барабаном-магазином, да еще у молодого была «Сайга». Ощущалось, что они не ждут нападения, но готовы к нему.

И все-таки их готовность оказалась недостаточной. Славка не сразу понял, что пулеметчик, отброшенный попаданием к стене дома, сползает по ней в сугроб, неловко подломив ноги в вывернутых снегоступах, а наперерез двум идущим впереди слева и справа метнулись две белые тени и повалили в такую же белизну. Молодой парень неожиданно шустро развернулся и прыжками метнулся назад – чтобы почти натолкнуться на вставшего на колено Славку.

– Не надо! – Парень бросил оружие и вскинул руки, перекосив рот от ужаса. – Не…

– Уйди! – Его оттолкнул рванувшийся назад, в спасительную метель, здоровяк с «калашниковым» наперевес – последний из бандитов. – Чего вст…

Славка выстрелил на секунду раньше бандита. Убитого подбросило, развернуло в темных брызгах из головы, швырнуло в снег ничком. Он дернул ногами и застыл там – труп быстро начало заносить снегом. Парень, стоя на коленях с высоко поднятыми руками, твердил:

– Не стреляй, не стреляй, не стреляй… – как заклинание.

Славка, не убирая с него прицела, подошел к убитому, посмотрел. У бандита не было половины головы – Славка попал в него сразу двумя 5,45-ми, над правой бровью посередине и немного выше и правей. Мальчишка чуть покривился – ему не было жалко убитого, его не тошнило, но просто это оказалось очень противно. От убитого разило – разило не только потом, а… на всю жизнь мальчишка запомнил этот жуткий запах, исходивший от первого убитого им живого существа. Отвернулся, поднимая автомат убитого, но свой продолжая держать на ремне в положении для стрельбы от бедра, и подошел к живому бандиту.

– У тебя как? – окликнул Северин.

– Взял младшего, веду, – отозвался Славка.

– Этот не нужен, – сказал Северин, – видимо, одному из дружинников. Кто-то взвыл – жутко, дико – и забулькал. Славка стянул широкой петлей – вздернув рукава, вплотную одну к другой тыльной стороной – руки стоящего на коленях захваченного. Свободный конец он петлей накинул на шею бандита и рывком за руки заставил подняться.

– Не надо, задушишь… – плаксиво попросил парень.

Славка молча ударил его в спину прикладом, повесил на его шею – назад – трофейные автомат и «Сайгу» – и толкнул стволом в поясницу:

– Пошел.

– Отпусти, – попросил парень. – Пожалуйста. Я не ел. Не ел я! Я случайно. Я не хотел ничего, они заставляли. Отпусти, а? – и обернулся. В его глазах были слезы, гной и надежда. Давно не мытая кожа лица дергалась, как будто под нею ползали черви. – Отпусти… ну будь человеком, «витьки» же меня конча-ат! – Он это почти простонал, по щекам градом потекли слезы. – Пацан, пожалуйста, пацан… у меня брат такой же б…

– Еще скажешь что-нибудь – прострелю колено, – спокойно оборвал его Славка.

Парень тонко, тихо завыл – беспомощно, жутко – и, заплетаясь снегоступами, потащился по снегу, уронив голову, в сторону выхода с улицы. На ходу он что-то бормотал – неостановимо бормотал про школу, про брата, про солнце – и дергал лопатками. Они шли по аллее между ледяных статуй на кольях, и Славка думал, что все сейчас правильно…

Оба схваченных взрослых людоеда лежали в сугробе – зарезанные. Дружинники стояли широким кругом за укрытиями – лицами наружу. Кадеты проверяли какие-то вещи. Северин смотрел на то, как приближается, ведя захваченного, Славка.

– Молодцом, – сказал он, когда Славка остановился, толкнул парня в спину и отсалютовал. – С почином тебя.

– Да он не сопротивлялся, – смутился Аристов. – А того я просто сразу застрелил, и все.

– Потому что он в тебя выстрелить не успел, – хмыкнул Северин. – Так что – молодцом, и не спорь… – и повернулся к парню. Молча – но тот рухнул на колени, словно Северин подрезал ему сухожилия. Попросил очень убедительно:

– Не убивайте. Я не виноват. У меня брат был, как вот этот ваш пацан… – Он хотел кивнуть на Славку, но помешала петля на шее.

– И где твой брат? – тихо спросил Северин. Парень стал клониться-клониться-клониться… уткнулся лицом в снег и заплакал, тычась в белизну снова и снова. Судорожно задранные связанные руки торчали вверх над его спиной, пальцы подергивались, как у умирающего. – Поведешь нас к логову. Потом мы тебя убьем. Легко.

– Я жить хочу… жить хочу… – скулил парень, явно не слыша Северина. – Не надо… я не виноват… я жить хотел очень… я не хотел его убивать… я не хотел… простите… пощадите меня… я жить хочу… будьте людьми…

Витязь присел и жесткими пальцами (Славка помнил их хватку, а ведь Северин их тогда даже не сжимал толком!) поднял голову бандита. Странно, но голос его был сочувственным:

– Я тебе могу оказать только одну услугу, парень. Когда ты приведешь нас к логову, а по пути все о нем расскажешь – быстро и без мучений убить. Перестань плакать, вставай и веди. Для тебя смерть – прекращение мучений. Понимаешь?

Парень смотрел на витязя неожиданно внимательно. Потом медленно кивнул. Сказал тихо:

– Я приведу. Только там бойцов почти нет.

Северин усмехнулся:

– Я знаю. Они не твоя забота. И даже не наша…

… – А это еще кто?

Проводник, все это время бредший вперед с опущенной головой (все примерялись к его шагу, к снегоступам), с искренним удивлением ответил:

– Не знаю. Правда…

– Верю, – отозвался Северин задумчиво.

Снегоход – явно самодельный, переделанный из какого-то большого джипа, поставленного на подпружиненные лыжи, – прятался за углом развалин. И контролировал дорогу. Прочно контролировал. Наверху у него, за угловатым высоким щитом, торчал спаренный пулемет. Если бы не «выстроенная» насквозь через развалины тропка из кирпичных обломков, которой вел отряд проводник, миновать сектор обзора с машины не удалось бы. А так – вышли сбоку-сзади и рассматривали борт машины метров с десяти, не больше. Снегоход был неподвижен, его лыжи уже подзанесла пурга… и в то же время даже Славка ощущал, что машина не мертва. Внутри ее – внимательно наблюдают.

– Гм. «Хаммер», – определил Северин. Прислонился плечом к щербатому рваному краю стены. – Не гражданская модель, кстати… Ничего не понимаю. Это что, воронежцы такой штукой обзавелись? Ин-те-рес-но-о-о…

– Ты не поверишь, но на нем закрашены опознавательные знаки, – сказал один из дружинников. – Присмотрись, видно же. Кстати, штатовские. Наверное, чей-то трофей из «миротворческих сил». Может, и воронежские.

– Не должно их тут еще быть. А у брянских такого точно нет. Да и делать им тут нечего… а знаки точно есть. – Северин спросил у захваченного: – Далеко еще?

Мирно спросил, спокойно. Так, словно проводник был добровольцем, а то и вообще «своим». Словно и не было ничего еще совсем недавно.

– Не… – тот помотал головой. – Близко. Мы пришли почти.

Северин кивнул, не спуская глаз с машины. Отряд развернулся в охранный строй и ждал. Наконец Северин чуть повернулся к одному из кадетов.

– Сходи постучи.

Славка едва не подавился вдохом. Но кадет кивнул, сбросил лыжи и, держа оружие стволом вниз, выбрался из развалин. Провалился по колено, встал на наст, пошел осторожно к машине. Почти в ту же секунду пулемет наверху развернулся стволами на идущего, и за ним мелькнула пригнувшаяся фигура. Кадет показал оружие, забросил его за плечо и продолжал идти.

В снегоходе открылась дверь, в снег спрыгнул тепло и очень… ловко одетый человек. В теплой маске, широкий капюшон с меховой оторочкой заброшен за спину. С оружием – «калашниковым». Дверь за ним тут же захлопнулась – мелькнула рука в перчатке, – а вышедший, тоже закинув оружие за плечо, выставил руку вперед.

– Нье ити, – предупредил он с сильным акцентом. Голос у него был высокий, напряженный. – Кто?

Северин свистнул (иностранец безошибочно вскинул голову в направлении свиста) и встал в проломе, показав кадету рукой, чтобы он остановился. Представился:

– Отряд РА. Витязь Северин, командую им. Вы на нашей территории. Кто вы такие?

– Том. Том Кларенс, – представился человек. – Развьетка.

– Силы ООН? – Славка вдруг услышал в голосе Северина буквально адское напряжение. Витязь ждал ответа. И – боялся его.

– Ньет, – покачал головой иностранец. – ООН ньет. НАТО ньет. Ничь-его это нет. Ми слышать РА. Искать ньемного. Ми биль Юнайтэд Стэйт Ами… во-йьенний. Большей путь с юг. – Он махнул рукой и предупредил: – Нас… нье один. Ми развьетка развьетки.

– Кого вы представляете? – Северин был неподвижен.

– Генераль Грилл. Не польйитика… бьезопасност… – Кларенс подбирал слова, явно очень сильно волнуясь и даже не очень стараясь справиться с волнением.

– Генерал-три-звезды Джосайя Грилл? База в Грузии? – быстро спросил Северин. И, не дожидаясь ответа отчетливо удивленного американца, спросил еще – с надеждой, которую Славка не очень понимал: – Вы знали капитана Сандерса?

Человек медленным, удивленным движением стянул маску – и Славка удивленно приоткрыл рот. Ему было лет 14–16… ровесник кадетов!

– Он служиль с мой отьец и пропаль на Ставь-рополь, – ответил Кларенс. – Ми можьем говорить даль-шье?

– Славка, – позвал Северин, – иди-ка сюда.

Центральная Россия База РА недалеко от бывшего города В…ж

Глава 7

«Витек»

Воем, воем под Луною

Зверем диким, тенью смерти!

Все круша перед собою,

Против Солнца Коло вертим!

Евгений Власкин. Мара

Нас там держали много – сто или больше, не знаю. Просто в подвале с бетонными стенками, но в теплом, батареи были на стенах. Длинные такие, нас к ним приковывали за ноги. Я не знаю, как кто туда попал, все по-разному, наверное, мы почти не разговаривали про это. Меня на дороге подобрали, я сперва думал, что это какие-то спасатели, потому что на машине был значок такой, эмчээсовский. Я только потом понял, куда меня привезли, и то не сразу. Даже когда одежду забрали и приковали, я ведь просто испугался, что это какие-нибудь работорговцы или извращенцы. Ну, я тогда думал, что это самое страшное и есть.

Новеньких иногда приводили. Не очень часто, но приводили. И мальчишек, и девчонок, нас вместе держали. Стыдно очень было… но так – сперва… А вообще они радовались даже; кого позже привели, те вообще рассказывали, что там, снаружи, снег и холодище, а тут хоть кормят и тепло. А так ни про что старались просто не думать.

За нами тетка такая ухаживала… красивая, молодая. Есть приносила, пить, это… чистила за нами. Она сперва многим нравилась, особенно тем, кто младше. Добрая такая, веселая. Я до сих пор помню, как она младшим говорила: «А теперь кушать, ну-ка?!» Она и потом так говорила, когда мы уже знали, что к чему.

Мы потом догадались. Когда уже многих уводили, уводят, и они не возвращаются. Кто-то сказал про людоедов, но так… вроде бы в шутку. А может, наоборот, все сразу поверили, только даже сами себе в этом не признавались. Не знаю… не помню… А потом просто в супе, нас супом кормили и мясом вареным… там попалось… разное. Наверное, они недоглядели. Или просто наплевали, мы им все равно ничего сделать не могли.

В общем… у нас там кто-то с ума сошел. Сразу почти. А остальные почти все сперва есть перестали. Сказали, что больше не будут. Тогда уже мужики пришли. Ну… двух, кто больше всех шумел, при нас зарезали, разделали и дальше… Сказали, что кто не будет есть, тех будут первыми убивать. Но все равно то и дело кто-то отказывался. Может, даже нарочно, чтобы убили. Кое-кто сговаривался, чтобы напасть, только эти… они осторожные очень были. Ну и кто не отказался, те ели, и все. И я ел. Я не знаю, почему. Я как-то не думал, жить, там, хочется или что. В общем, я ел.

Легче всего было тем, кто с ума сошел. Они просто ели, и все. Ели и спали. Та тетка их хвалила, что хорошо кушают. Я сейчас думаю – может, она тоже сумасшедшая была? Или ей так легче было, может, она нас даже жалела… А мне все равно снится почти каждую ночь, как она нам это говорит – мол, кушать, а ну-ка, детки…

Я не знаю, сколько там детей съели. Сто, больше… больше, наверное. Они и впрок заготавливали, мне потом сказали. Даже с кем-то менялись – на патроны, еще на что-то.

А я теперь не знаю, как мне жить. Наверное, лучше бы меня тоже убили. Я не знаю. Я подумаю еще и умру, наверное. Как-нибудь умру.

Антон Федунков, 14 лет.

Из материалов опроса.

9 мая 3-го года Безвременья.

Кадет РА Сашка Шевчук отложил плотно исписанный ровными строчками от руки лист опроса. Посидел, резко отодвинул лист подальше – на край стола. Обеими руками потянул в стороны расстегнутый ворот куртки. Хотелось его разорвать, чтобы с треском полетели продолговатые пуговицы, выдрались с хрустом петли… Но куртка была не его. Имущество поселка. Имущество РА. И он отпустил ворот. Медленно, тщательно разогнув омертвевшие пальцы.

Сидевший напротив с бумагами Воженкин посмотрел на парня молча, но к бумагам уже не вернулся. Сашка спросил, глядя вкось, на беловато-голубой свет лампы, изогнувшей гибкую шею-кронштейн на углу стола:

– А что с ним… случилось? Его же сюда привезли? Меня просто не было… но я же могу спросить? Могу знать?

– Повесился, – коротко ответил Воженкин. Худое, птичье какое-то, совсем не героическое лицо витязя было бесстрастным. Воженкин никогда и не выглядел суперменом. Даже на классического офицера не походил совсем, это Сашку, помнится, удивило еще при их знакомстве…

– Почему не уследили? – Сашка поймал себя на том, что кривится – неудержимо, против воли.

– Так и не следил никто. Даже специально не следил. Мы одиннадцать человек привезли, чтобы доп… опросить. Этот Антон последним с собой покончил, повесился. Да ведь все равно бы расстреливать пришлось. Возраст уже не тот… большой возраст. И срок питания тоже большой. Да что я тебе рассказываю, ты сам знаешь. Тоже не маленький.

Сашка неотрывно смотрел на свет лампы. То оскаливался, то щурил глаза, как будто свет был нестерпимо ярким.

– Они же ни в чем не виноваты… – Он вдруг медленно вцепился себе в лицо, разодрал пальцами лоб и щеки. Воженкин смотрел на него спокойно и тяжело. – Они же не виноваты ни в чем. Они не виноваты ни в чем. Они не виноваты.

– Не виноваты, – подтвердил витязь.

Сашка отнял пальцы, посмотрел застывшими безумными глазами запертого в клетку зверя.

– Я тоже мог бы стать как они. Запросто. Не подъехали бы вы тогда к нам с Вовкой, и что? Или я бы с вами не поехал? Как бы обернулось? Заперли бы в подвал, и все.

– Мог бы. Заперли бы – и все, – подтвердил капитан. – Может, моя дочка вот так и погибла. Может, еще и хуже как. Или вообще жива и в банде человечину ест. Все может быть.

– Тогда какая разница? – Сашка разорвал себе губу, слизнул кровь, сплюнул ее на стол. Вытер рукавом. Требовательно повторил: – Какая разница?

– Ты не стал как они… – Лицо витязя треснуло – он улыбался. – Знаешь, раньше, говорят, воины под старость часто уходили в монастырь – замаливать грехи. Так вот. Наш монастырь – при жизни. И на всю жизнь. Защищать тех, кто нуждается в защите. Убить как можно больше тех, кто угрожает им. Уничтожить, сколько сможешь, тех, кто несет в себе зерна тьмы и хаоса – даже если и невинно несет, не по своей воле. И зачать как можно больше детей. А все свои муки, вину и ужас – похоронить в душе. На самом дне. И с этим грузом, когда настанет час – от чего бы ни настал он, – уйти из этого мира. Унести с собой кусочек закапсулированного кошмара. Так мы и очистим мир – и физически и духовно. Иной цены не оставлено. Или можно опустить руки – и пусть миром завладеют вот такие… владельцы боен и адепты домашнего консервирования. Вкупе с гостями столицы, которые наверняка все еще копошатся где-то по югам. Зато мы останемся чисты и белы, как ангельские крылья. – Он страшно выругался.

Ругательства совершенно не соответствовали его спокойному, почти доброжелательному тону. Сашка опять сплюнул кровь, царапнул себя ногтями левой руки по тыльной стороне правой, потом – еще раз, сильно, потянулись наливающиеся спелой вишней борозды, хотя ногти у него были выстрижены очень коротко и тщательно, как положено. Задумчиво спросил:

– Если я сейчас застрелюсь, это будет выход?

– Для тебя – да, – согласился Воженкин. – Но у нас станет одним бойцом меньше. И не просто хорошим бойцом – кадетом РА, хоть и начинающим. Поэтому тебе придется нести эту муку дальше. Долгие-долгие годы, Шевчук. Бесконечные годы.

– Я застрелюсь. – Сашка тоже улыбнулся. – Это легко. И не уследит никто. Выйду отсюда, суну себе в рот пистолет… – Он облизнулся с мучительной сладостью, слизнул кровь с губы, поморщился, широко улыбнулся опять. – А потом совсем хорошо будет. Ничего потому что не будет.

– Ты не застрелишься, – скучно возразил витязь. – Я вижу, что ты ненавидишь и любишь гораздо сильней, чем боишься.

– Я не боюсь вообще, – отрезал Сашка.

– Боишься, – покачал головой Воженкин. Добавил: – И было бы странно, если бы ты не боялся.

– Я. Ничего. Не. Боюсь, – медленно разделил слова, не сводя жуткого взгляда с Воженкина, Шевчук.

Тот пожал плечами и кивнул Сашке:

– Пошли лечиться. Ты себя здорово изуродовал.

– Я? – Сашка встал. – А… а, да, – в голосе его было искреннее удивление.

* * *

В поселке было достаточно врачей. Самых разных. А круглосуточный медпункт «Скорой помощи» с больницей вместе располагался в большущем госпитальном подвале, немного перестроенном, конечно. Сам госпитальный корпус гарнизона – тот, что наверху, – был разрушен еще во время «настоящей» войны.

Дежурил Вольфрам Йост[10]. Он сидел за столом у входа в карантинный блок и читал толстый глянцевый журнал, на обложке которого на фоне пальм лежала у невероятно синего океана на неправдоподобно желтом песке идиотски улыбающаяся умопомрачительно длинноногая девушка. Сашка посмотрел на фотографию и подумал, что девушки этой скорее всего нет в живых. Девушку ему не было жалко, а пальмы никогда не нравились. Но все-таки…

– А, пациенты. – Йост отложил журнал и скрестил руки на груди.

Йост был немец, он раньше работал по контракту в крупной московской клинике, где вставить зуб стоило столько, сколько Сашкины родители зарабатывали за месяц вдвоем. Но при этом Йост был отличным специалистом широкого профиля. Сашка иногда думал, почему, когда началась война, доктор не уехал домой, в Германию, пока было можно. Почему-то ему казалось, что Йост этого просто не захотел. Он вообще был странный, например, все свободное время проводил, ведя записи, в которые никому не позволял заглядывать.

– А я тут подбираю место для летнего отдыха. – По-русски он говорил совершенно без акцента. – Я вам не рассказывал, что мой дед мне говорил про зиму 41-го под Москвой? Там, где сейчас море кипит? Ну так вот: особо холодно тогда вовсе не было, просто у частей не оказалось теплой одежды… Молодой человек, вы не пробовали пить бром?

Это было сказано безо всякого перехода. Сашка даже не сразу понял, что обращаются к нему.

– Бром реакцию притупляет, нельзя, – хмуро ответил парень.

– В таком случае – не надо царапать лицо ногтями, как истеричная девочка, – посоветовал Йост. – Кадету РА стыдно, право ведь… Садитесь вот сюда и повернитесь вон туда… Вы знаете, – с этим он обратился уже к Воженкину, – нам поразительно повезло уже с этой нынешней зимой. Ядреной, как вы шутите, зимой. Никаких эпидемий, которые могли бы прийти с разложением такого дикого количества мертвых тел. Стерильность. Я думаю, что и обычные-то инфекционные болезни не распространяются тоже из-за этого… Зато вот с психикой не все в порядке, как я наблюдаю нередко.

– Мне нравится ваш оптимизм, доктор, – без тени юмора заметил Воженкин.

– Хотите поговорить об этом? – так же серьезно спросил Йост, ловко обрабатывая царапины на лице смирно сидящего Сашки. – Молодой человек, как вы отнесетесь к тому, что вот эту вашу бесценную кровь, пролитую в припадке слабости, я использую как препарат для антинаучных опытов? – Он показал Сашке окровавленную ватку. – Я бы с удовольствием выкачал у вас литр на анализ, мне даже положено так сделать – имидж немецкого врача обязывает, – но… – Он сокрушенно вздохнул.

– Не против, – хмуро буркнул Шевчук. – Мне бумагу подписать?

– Не надо, все на доверии, как вы, русские, любите… Руку тоже давайте… Капитан, а как считаете, в этом году летом на Канарах будет прохладно?

– И с осадками, – подтвердил Воженкин. – Я вообще не уверен, что Канары целы, кстати… А вы там были? На Канарах?

– Трижды, – сообщил Йост. – С женой, с любовницей и с проверкой местного филиала нашей больницы… А вы?

– Не был ни разу. Я даже в Турции не был. Зато дважды был на Кавказе, – похвастался Воженкин, и оба мужчины негромко рассмеялись…

…Когда Сашка вышел подземным коридором из медпункта, снаружи, как обычно, мело и дул ветер. Собственно, снег-то уже давно не шел – просто он и не таял, а ветрище таскал его с места на место с увлечением пса, который никак не может расстаться с давно и дочиста выглоданной костью. Трещали – привычно, негромко – ряды мощных приземистых ветряков на восточном периметре, и ледяной белый свет прожекторов пробегал, распугивая тени, то по стенам, то по голому плацу, то по черным деревьям, вдруг вспыхивавшим в лучах серебряной мертвенностью.

Наверное, эти уже не оживут, подумал Сашка, затягивая кулиску отороченного мехом капюшона. А солнца осталось ждать еще несколько лет. Что оно появится – все были убеждены с почти религиозной истовостью. Да и расчеты это подтверждали. А то что такое – три часа дня, май месяц, а ощущение такое, что поздний вечер в декабре… Скоро Новый год, Дед Мороз подарки привезет… на бронеаэросанях, и за пулеметом в башенке – внучка Снегурочка. Иначе подарки сейчас возить опасно. А Санта-Клаус своих оленей, наверное, вообще на колбасу пустил… голодно старику…

Сашка мысленно шутил, хотя на самом деле за возможность на минуту увидеть солнце он бы отдал всю свою жизнь. Без шуток. Без раздумий. Серьезно. Четыре года назад он бы не мог так просто думать о том, чтобы всерьез за что-то отдать свою жизнь.

Да, в нынешнем мире ко многим вещам начинаешь относиться проще. Нет, не равнодушней – проще. Равнодушием тут и не пахнет, скорей наоборот, его стало намного меньше, чем раньше. В ноль сошло равнодушие, сказал бы Сашка. В ноль. Вот десять лет назад, если бы люди узнали о том, что кто-то где-то держал в подвале детей и ел их (а ведь было такое… случалось, только масштаб зверства был меньше…), что бы они сделали, эти люди? Ну повозмущались бы, поахали, пообсуждали, посожалели, что нет смертной казни (ее и правда не было… смешно…) и успокоились бы. А государство посадило бы пойманных людоедов в психушку, лечило, кто-то писал бы про них диссесрации. А родителям принявших жуткую смерть детей на приемах в чистеньких кабинетах на пальцах объяснили бы, что отнимать жизнь может только Бог.

То есть, по этой безумной логике, эти людоеды – боги. А что? Они себя, наверное, считают если не богами, то уж новой ступенью развития человечества – точно…

…А ведь нет, изверги. Никакая вы не ступень. Потому что боги – это мы. Или, во всяком случае, временно замещающие согласно мандату, пока Солнце отдыхает. Поэтому те новогенерационные паскуды, кого мы захватили живыми (немногие), умерли не сразу; мы не милосердные боги, мы – боги справедливые. Поэтому каждый из жителей поселка на себя готов взять ответственность за что угодно. И отвечать своей жизнью. Единственной, неповторимой и совсем не сверхценной.

Сверхценны мы все. Вместе. Никак иначе, только вместе. Потому что порознь нас убьют, сожрут, уничтожат. А вместе с нами – кусочки мира, которые мы бережем и стараемся собрать и сохранить.

Пока «вместе» цело – отдельные частички не так уж важны. Осознай это – и уйдет страх. А вот жалость и тоска – они никуда не денутся. Тошно, товарищи, как говорится. Тошнехонько. Плохо обладать развитым воображением, а без развитого воображения – сдохнешь, развитое воображение – тоже оружие, вот и приходится ходить и прокручивать в голове эти материалы допросов и опросов – кто кем был, прежде чем стать консервами, кто как жил, прежде чем…

Сашка сквозь зубы выругался. Помогло, точно. Правильно раньше считали, что мат отгоняет нечисть. Для нее сейчас самое раздолье, самое время – летай, ползай, крадись, питайся стылой мертвенной жутью. Вампир граф Дракула, в черно-красном плаще, дамочку за шейку развитыми полыми клычками – цоп, дамочка глазки закатывает, ножкой дрыгает, стонет тихо, все так прилично и даже эротикой отдает… Девчонки в классе – не сказать чтоб массово, но не одна – буквально мастурбировали на вампиров.

Бестелесная она, нечисть. Не нужны ей клыки. Бродит возле очередного бункера, в котором плачут дети, знающие свою судьбу, жмется к кирпичным стенкам, сосет с наслаждением страх, боль, безнадежность.

Есть он, этот бункер. Есть обязательно. Не один еще – есть. Много их. Вот сейчас, вот в этот миг – есть.

Сашка снова выматерился. Опять полегчало. Откатило полностью, даже можно сказать. Даже показалось, что вдоль стены казармы заскользила трусливо какая-то тень.

Землю вдруг тряхнуло – короткой, резкой судорогой, тяжелой и злой. Опять землетрясение в районе Москвы… наверное, хотя сейчас не поймешь, трясет и там, где отроду трясти не должно было. Взрослые говорили, что Москва запросто могла бы уцелеть, даром что в ней взорвалось чуть ли не тридцать боеголовок. Она же была огромная. Но до войны тамошние идиоты слишком много всего понастроили, нагромоздили ярус за ярусом, забыв о том, что под городом – многочисленные карстовые пустоты, уходящие в неизведанные глубины. Когда взрывы раскачали земную кору, гигантский город просто-напросто начал проваливаться. Уже сам по себе, но при этом, в свою очередь, рождая землетрясения немалой силы. А на его месте возникло кипящее озеро, даже море скорей… говорят, кстати, что на его берегах довольно тепло и даже растительность сохранилась. Хоть какой-то плюсик…

В казарму Сашке идти не хотелось, хотя сейчас было можно. Хотелось еще немного постоять, пусть и холодно (минус тридцать, похоже?), попереживать. Хорошо, что маму с отцом и маленьким братишкой убило сразу, бомбой – они не живут в этом мире. Но, с другой стороны – как же хочется прийти домой и… Он много лет уворачивался, отпихивался, когда мама хотела его обнять. Пусть бы обнимала, сколько угодно. Только бы была.

Нет, надо в казарму. Холодно все-таки. Даже дизеля в автопарке стучат как-то морозно, от этого звука еще холодней, чтоб его…

Витязей в поселении было шестеро. Никто, кстати, толком не знал, откуда оно взялось, это название. Как никто толком не мог объяснить, откуда вообще появилась Русская Армия – сетевая организация, которая просто «стала быть». Трое витязей были в прошлом военными (с капитаном Воженкиным Сашка сюда и пришел после того, как их отряду еще «до снега» удалось разбить усиленный батальон ООН, шедший с юга, но при этом сам отряд почти весь полег…), один – инженером (и выживальщиком), одна (единственая женщина) – полицейским, еще один – доцентом вуза. Их Совет-Круг все в поселении и решал, он же держал хрупкую связь с Великим Новгородом и лично Романовым, недавно прибывшим туда с Дальнего Востока.

У троих витязей имелись свои постоянные отряды повышенной готовности – всего сорок два дружинника. В кадетском корпусе жили и учились двадцать мальчишек-кадетов. Ну и еще жило в поселке около тысячи человек «граждан» – семьями в основном, и родными, и «приказными». Это когда Круг одинокому мужчине предлагал выбрать женщину и поручал им трех (или больше, если они сами хотели – чаще всего хотели) сирот. И еще около двухсот обезличек – тех, кто по какой-либо причине не мог быть допущен к общественной и самостоятельной хозяйственной жизни и являлся фактически рабом поселения. Из обезличек регулярно выкарабкивались в «граждане» то один, то другой – это было вполне реально, хотя и трудно…

В поселке многое работало, но еще большего не было или не хватало. Временами казалось, что всей работы не сделать никогда и вообще ничего не получается; каждая решенная проблема порождала две новые. Но еще страшней для Сашки была обыденная жестокость жизни. Он и не представлял себе, что жестокость может быть такой. Жестокость людоедства, садизма, мракобесия, вакханалии всего самого дикого и безумного – с одной стороны. Жестокость абсолютно справедливой боевой машины, состоящей из бесстрастно заменяемых в случае выхода из строя живых деталей, – с другой стороны.

Временами Сашке становилось жутко при мысли о том, какой мир они могут построить, даже если победят. Он старался себе постоянно напоминать о справедливости, о настоящей, бытовой, обыденной справедливости в их поселении, в РА в целом, но это не всегда помогало. Только-только вроде бы успокоился – и снова накатывает такой ужас, что горят предохранители.

Одна только переработка тел казненных на удобрения чего стоит.

Но ведь Воженкин был прав. Можно вывернуться от тоски наизнанку – но он прав. Ни единого слова из сказанного им не получается оспорить. Если только общими словами, как тот неделю назад посаженный на кол «теоретик каннибализма», с которым Круг даже какое-то время беседовал и у которого нашли тетрадку с чем-то вроде манифеста людоедов… Общими словами, которые вроде бы даже и правильные. Если не глядеть на зубы говорящего с тобой теоретика и не думать о них…

Вдоль стены казармы, там, где направленный отводами поток ветра чисто выметал от снега дорожку, подтрусил к стоящему человеку большой серый пес. В поселке жило много собак. Это были и пришедшие с людьми, и прибившиеся – поодиночке иногда, но полгода назад подошла здоровенная разнопородная стая, все крупные, хотя и исхудавшие. Стая улеглась у главных ворот, как падает дошедший до главной в мире цели человек, и лежала, и ее заносил снег, а собаки лежали молча, не двигались и смотрели на ворота и свет за ними. Не лаяли, не рычали, не бросались на ворота, просто – лежали, смотрели, и снег превращал их в сугробики.

Тогда было решено их впустить. Никто не выносил такого решения, никто даже не помнил, кто и когда открыл ворота. И они вошли и остались жить. А с ними вошли и остались жить два ребенка – похожие на жутких зверьков, замотанных в тряпье, мальчик и девочка по два-три года. Как они выжили, знали только псы, а они не могли рассказать – и дети, хотя они очень быстро научились говорить и вообще восстановились, тоже ничего не помнили. Хотя их имена удалось узнать – Ниночка и Коля. Это стало известно, когда за тряпками на груди у девочки нашлась молодая кошка. Она тоже осталась жить в поселке, а на ее ошейнике была закреплена пластиковая карточка «МастерКард» с поспешной надписью маркером: имена детей, имя кошки – Муська – и жуткая приписка, вопль в страшное смертоносное никуда: «Пожалуйста, пощадите их!»

Муська жила с Ниной и Колей Собакиными, которых взяли в одну из семей. А стая поселилась на «псарне»…

Этот пес был как раз из тех. Подбежав к Сашке, он ткнулся носом в набедренный карман парки: привет, угостишь? Сашка – ему всегда нравились собаки – позволил псу залезть носом в карман. Там ничего не было, пес вздохнул грустно, но не обиделся, а сел на пушистый хвост возле ноги кадета и посмотрел снизу вверх: у нас какое-то дело? Я готов! Сашка погладил лобастую голову, заснеженную шерсть над бровями, почесал за правым ухом, и пес немедленно подставил другое: тогда и тут почеши.

В мире пса все было разумно и правильно – имелись люди-друзья, имелась важная служба, можно было во время отдыха побегать свободно, поиграть, а потом вернуться в теплую по его меркам конуру, поесть и лечь спать. С его точки зрения ничего особо странного и страшного не происходило, разве что по утрам очень хотелось выть, потому что – тревожило отсутствие дневного света; пес терпеливо и с надеждой ждал его каждое утро. Но это тоже беспокоило все-таки не очень сильно, потому что люди, конечно, наладят разладившееся.

– Давай, давай, иди. – Сашка усмехнулся, оттолкнул голову пса и, поглядев ему вслед, вошел наконец в здание…

В кадетской казарме было тепло, светло и гулко. В смысле – в небольшом вестибюле, из которого дверь направо вела в спальник, налево – в классы, а лестница наверх – в форт. За столом сидел дежурный, не снимая ноги со спусковой педали установленного под столом старого «максима». Таково правило: дежурный может открыть огонь по малейшему подозрению, откроет огонь – сразу блокируется дверь первого этажа. А других входов сюда нет. И окон нет. Дежурному, естественно, было скучно, потому что на посту ни с кем заговаривать и ничем заниматься нельзя. Сиди и жди. Самые интересные мысли приходят – нажать педаль, вот будет веселуха… но это только у новичков. А так кадеты, как правило, на этом посту оставляют уголок сознания для наблюдения, а вообще что-нибудь учат или повторяют – в уме. Сашка раньше себе и представить не мог, что так вообще возможно. Впрочем, он и что видеть в темноте начнет – тоже не представлял…

На лестнице возился с ведром и тряпкой Аркашка. Одиннадцатилетний Аркашка Степанков был не кадет, а «букашка» – вот уже год как. Так называли мальчишек, которые хотели стать кадетами, но не были выбраны витязями по их праву выбора и добивались кадетства самостоятельно. Они учились – а точнее, их мучили – по отдельной программе, спали по пять-шесть часов в сутки, тащили все хозработы по корпусу, служили манекенами в тренировках кадетов и учебных боях, и еще много чего на них сваливалось.

«Букашек» было около десятка, и в любой момент любой из них мог вернуться в ряды «граждан». Просто уйти, и все. Даже оружие не оставлять – «гражданам» оружие было не просто разрешено, но прямо положено. Ни одной безоружной семьи в поселке не было в принципе. Разве что совсем малыши ходили без оружия, точнее, кое-как передвигались, именно что мелкие – мельче некуда.

Иногда Сашке становилось смешно. «Букашки» проходили через мучительные испытания, чтобы добиться права жить мучительною жизнью. Сумасшествие. Иначе не скажешь. Но это было. И «букашек» не убавлялось.

Три месяца назад Круг приказал повесить одного из кад… Нет, Сашка не желал вспоминать его имя и кадетом его называть не желал. Тот попытался сделать из двух «букашек» личных слуг – подай-принеси-постирай. Это стало известно почти сразу, и спонтанно избитого в кровь самими же кадетами пятнадцатилетнего парня повесили на плацу перед строем его вчерашних друзей на следующий день. Рядом с одним из помощников завхоза Сергейчука, вздернутым за день до этого. Тот был виновен в том, что детям на завтрак в тот день не выдали обязательный стакан молока. Его выдавали всем, кому не исполнилось 14 лет, и это входило в прямую обязанность повешенного. Коровы – двадцать коров – стояли в помещении с «искусственным солнцем». Их молоко только туда и шло – детям. Ну и немного – телятам.

В тот день молока не выдали. И в полдень помощник завхоза уже висел. Ему дали рассказать, что к чему, но оправдания не были признаны значимыми Кругом…

…Аркашка при виде Сашки распрямился, встал по стойке «смирно». С тряпки капало. Вид мальчишки выражал полную, абсолютную преданность Идеалам. Может быть, если бы Аркашка не выглядел так смешно, как он выглядел, Сашка прошел бы мимо. А тут вдруг вспомнилось про нагрудный карман, и Сашка запустил в него руку и достал лимонный аэрофлотовский леденец.

– Держи, подсласти уборку, – сказал он, опуская конфету в нагрудный карман рубашки Степанкова. Тот заморгал – Сашка никогда к младшим не проявлял внимания. Это было настолько необычно, что Аркашка осмелился спросить:

– Это ведь… твоя?

– Зуб ноет, – поморщился Сашка, берясь за ручку двери. – Застудил… Лопай, только сначала надо домыть.

– Ага, спасибо! – обалдело, но радостно крикнул ему уже в спину Аркашка. И зашлепал тряпкой…

Дарить – приятно. Раньше Сашка посмеялся бы над этим. Нет, он не был жадным никогда… но ведь иметь и получать – приятней, чем дарить, разве нет?

Нет, оказывается. Оказывается, когда даришь, тебя как будто становится немного больше. И даже если тебя не станет – ты все-таки остаешься. Вон у «букашки» Тольки ручка с шестью разноцветными стержнями. Ее подарил Тольке на Новый год Тимка. Кадеты тогда посадили «букашек» за один с собой стол, подарки были для всех. Но это были просто подарки, как традиция, а ручку Тимка подарил Тольке сам, от себя и просто так. Низачем и нипочему. Тольке было очень трудно, он, на взгляд Сашки, не годился для роли «букашки» и тем более в кадеты и спокойно мог бы уйти в поселок, где жили его родители. Родные, между прочим, огромная редкость. И две сестры. Может, потому Тимка и подарил эту ручку? Потому что у самого Тимки не было никого, хотя он пытался спасти младшую сестру и не смог – она замерзла во время перехода уже недалеко от спасения, – и пришел в поселок почти невменяемый от горя и вины, черный и словно бы каменный?

А через месяц после того подарка его убили во время стычки с бандой. Он с верха развалин указывал пулеметчикам цели трассерами, и его подстрелили насмерть. На такие похороны – на сожжение – никого не пускают, кроме витязей и кадетов. А тут вдруг Толька пришел и показал ручку, как пароль. И сказал: «Вот у меня… это он подарил…» И Воженкин его молча пропустил, Толька так и стоял в первом ряду, держа – нет, сжимая – ручку, словно оружие.

А с тех пор Сашке стало казаться, что Толька, похоже, все-таки выкарабкается в кадеты…

Казарма встретила Сашку привычным – оружейными запахами, тонкой струйкой хлорки, разговорами. Над центральным проходом через одну горели лампы. Кадетов сейчас тут было шестеро, остальные «в разгоне» – на работах, в патрулях, на занятиях, на каких-то заданиях… Еще на одной кровати спал мальчишка, тоже кадет, но приехавший с «поездом» из Нижнего Новгорода – точнее, проезжал его старший, витязь, а парня подранили, и он остался тут долечиваться, чтобы на обратном пути присоединиться к своим опять. Митька Зайцев и Денис Кораблев боксировали около двери запасного выхода – довольно лениво, правда. Борька Мигачев что-то подрисовывал на своей картине – он под нее занял целую стену, просто взял и однажды, еще год назад, нарисовал на штукатурке где-то добытыми красками солнце, лес и реку. Ругать его никто не стал, и он с тех пор частенько что-то добавлял к рисунку. То стога на лугу, то дом на берегу реки. Над ним даже не посмеивались – смотреть на рисунок было приятно, и иначе как «Картина» его никто и не называл. Тем более что Борька на самом деле умел рисовать, как выяснилось. Он и для стенгазеты делал рисунки, и для поселковой стоштучной тиражки, и просто зарисовки в большой альбом. Васька Анохин и поляк Богуш играли в шашки. Тим Семибратов возился со своим автоматом, точнее – с планкой для прицелов.

Сашке тут нравилось. Вернее… ему тут было спокойно. Тут все были свои, и в казарме у него было место – левый ряд, третья от входа кровать. Самая обычная кровать, панцирная сетка, в ногах – стул и столик-тумбочка с лампой для занятий, в головах – стойка для оружия, шкафчик для одежды и всего прочего. Личное место кадета Шевчука.

Иногда, впрочем, Сашке казалось, что он спит и все это видит во сне. А иногда наоборот – что он спал раньше и видел во сне, что в шестнадцатиэтажке на пятом этаже у него была своя комната. И компьютер. И стереоцентр. Иногда он вспоминал эту комнату очень подробно, а иногда – наоборот, не мог вспомнить простейших вещей. Кажется, в мобильнике были какие-то фотографии, в основном из летнего лагеря, где он отдыхал в те дни… Но мобильник лежал на складе, мобильники у всех кадетов отобрали витязи, не объясняя, почему. Да и села давно батарея.

«Нет, – подумал Сашка, садясь за столик и стягивая свитер. – Последний раз на мобильник я фотографировал уже потом, сильно потом, перед последним боем с настоящими вражескими солдатами».

Да… Батальон ООН был составлен из европейских солдат – дисциплинированных и хорошо обученных. Кроме того, они, видимо, понимали, что дисциплина и спайка – хоть какой-то залог возможности остаться в живых среди того, что творится вокруг. Может быть – Сашка потом иногда думал об этом, – они в принципе и не хотели вступать в бой, просто пробивались… Куда? Куда-то. На родину, была же где-то и у них земля, на которой они родились, где их кто-то ждал… А может, все еще продолжали выполнять какой-то приказ, кто знает? Не меньше пятисот человек, бронетехника, а том числе три танка «Леопард». Еще с ними было «усиление» из сотни исламистских боевиков – слишком тупых, чтобы понимать глобально происходящее, и ненавидевших русских природной ненавистью бездельника и работорговца, ненавистью, смешанной с завистью и страхом. Тот еще компотик.

У Воженкина людей было меньше. Человек двести солдат из разных частей, столько же гражданских с разным (иногда очень серьезным, впрочем) оружием. И обоз с теми, кто не мог воевать. Не с «детьми и женщинами», как это определялось раньше, а именно с теми, кто физически не мог воевать. А те, кого раньше называли детьми, и женщины почти все были вооружены…

Сашка помнил, что тогда почти всеми владела апатия и непонимание того, что надо делать дальше. Когда стало понятно, что боя с появившимся врагом не избежать, все даже как-то оживились, бой давал определенность и цель, снова делил мир на своих и врагов. А вот как назывался городок, в котором все происходило, – Сашка не помнил. В городке еще кто-то жил, кто-то даже отстреливался от вошедших в город первыми исламистов, но разрозненно.

Воженкинцы прихлопнули боевиков разом, без разговоров и особого труда, как гнилой помидор каблуком. По-тихому просочились на окраину, замкнули кольцо и за десять минут, не больше, перебили всех, никого не беря в плен, хотя желающих сразу нашлось очень много. Сашка тогда уже считал себя ветераном… Но с танками до этого он дела не имел.

Ооновцы пошли в атаку штурмовыми группами, бронетехника поддерживала удар. Сашка до сих пор помнил – хотя это было не самым ярким и не самым жутким из того, что он увидел за последние годы, – раскисшее заброшенное картофельное поле, утыканное серыми тростинками жухлых сорняков, серый дождь из противно беременного неба, ветер и склоненные фигуры. Тоже серые. Глупо это было. По грязи на поле нельзя было бежать. И ползти было нельзя без риска захлебнуться. Воженкин это увидел сразу и боялся только «брони». Поэтому приказал ее сжечь…

Сашка вызвался сам. Да многие вызвались. Не от какой-то храбрости или ненависти к врагу – храбрость давно стала обыденностью, а ненавидеть этого врага уже не имело смысла, – просто момент боя забивал тоску и ужас жизни.

Воженкин выбирал подростков – они были сильней детей и быстрей и гибче взрослых, все разумно и логично.

Они вчетвером спустились в овраг, уходивший через поле косой стрелой. Овраг был заполнен холодной густой жижей, доходившей до пояса, кое-где – до горла. Идти было трудно, черная гуща расталкивалась нехотя, липла и отвратительно разила чем-то химическим, пластмассовым, неживым. Сверху лило и лило, дождь тоже вонял – пластмассой и гнилью. Впереди шли Илья, сын отрядной врачихи, и Васька, он прибился к отряду только что, в городке. Артем, казачонок с юга, и сам Сашка – сзади. У Ильи и Сашки имелось по две «Мухи»…

Сашка не помнил, что он почувствовал, – вроде толчок опасности, заставивший его рвануть Артема за рукав ближе к краю. Он сам тоже передвинулся, как мог быстро, туда и замахал рукой, ожесточенно шипя Илье с Васькой, они даже обернулись… но опоздали. Надо было не оборачиваться.

Наверху, в сером мокром небе, появились круглые черные головы с мутными бликами на месте глаз, плечи… Раздался непонятный истошный крик: «Нerre gud, ryssar!»[11]. И тут же – очереди, не похожие на сухой деловитый треск «калашниковых», звонкие, густые, почти музыкальные. Илья упал сразу, ничком, а Васька крутанулся, неловко повалился набок, начал тонуть, выплевывая мерзкую жижу и кровь, – и, к счастью, в него попали еще раз, в голову.

Потом Артем махом выпустил в тех, наверху, полмагазина, и они исчезли, взорвавшись темными брызгами и ошметками. Мальчишки, не сговариваясь, рванули на склон. Склон плыл, осклизал, проседал. Они ползли по нему наверх вечность. Сашка знал, что сейчас наверху появятся еще круглые головы, раздастся красивая стрельба, и он упадет в грязь и утонет, перестанет существовать. От ужаса хотелось перестать лезть и покориться склону, грязи внизу, дождю сверху – и пусть все кончается, потому что невозможно жить среди такого ужаса… Артем, как видно, ощущал то же самое, потому что вдруг тонко монотонно завыл, не сводя с края оврага расширенных мокрых глаз, – и этот звук был таким кошмарным, полным страха, ненависти, тоски, безнадежности, что Сашка понял, что сходит с ума…

Они вылезли на край раньше, чем еще двое добежали от грузно идущего в полусотне метров танка. Бежали – ползли, как мухи по старой клейкой бумаге. Артем, не переставая завывать на одной тонкой жуткой ноте, метнул им под ноги «лимонку», она густо, но очень тихо хлопнула, подняв небольшой фонтанчик грязи, тот, что бежал первым, сломался пополам, встал на колени и, уткнувшись головой в шлеме в жижу, застыл. Голова утонула по шею. Второй хотел выстрелить, но, кажется, заела винтовка, и Артем пустил в него все, что оставалось в магазине, уложив наповал. Сашка между тем, перетащив себя через мылистый край, упал за лежавшие один на другом трупы первых двух ооновцев, приготовил, спеша, но точными движениями, обе «Мухи».

Танк начал разворачиваться, но не успел. Первую гранату Сашка вогнал в борт кормы, вторую – в основание башни. «Леопард» сперва остановился, потом огрызнулся длинной, но неприцельной очередью из зенитного пулемета… и вдруг сперва густо задымил, а потом разом вспыхнул. Пламя металось и по-змеиному шипело под дождем, но не гасло…

Остатки ооновского батальона, потеряв всю бронетехнику и множество убитых, попытались отступить за дорогу, пролегавшую в километре за полем. Но Воженкин послал туда полсотни бойцов на последней БМП и спешно найденных и заправленных машинах. Они проскочили по асфальту, соединявшему городок с автострадой, и встретили отступающих густым огнем. С поля не ушел никто.

Потом бойцы долго бродили по полю, с трудом вытягивая ноги из грязи, в которой они вязли по колено. Искали в основном продукты – в общий котел, – но брали все, что каждый считал нужным. Добивали раненых – впрочем, их было очень мало, большинство захлебнулись в раскисшем черноземе. Были и живые, хоть и всего несколько. Они надеялись перележать на поле до темноты и как-то выползти; может, кому и удалось, но вряд ли.

В том бою – последнем серьезном бою с регулярной частью оккупантов – погибли многие. Сашка вспоминал одного писателя – сам он его книг не читал, но читал кое-кто из старших, Воженкин читал тот же. Сашка очень обрадовался и удивился, когда к ним прибился этот человек с еще десятком других – хорошо вооруженные и снаряженные, но полуголодные и очень вымотанные. У писателя были прозвища – Леший и еще Комиссар, и он больше всего беспокоился за свой рюкзак, где в большом тройном пакете лежали запаянные в толстый полиэтилен почти три сотни дисков дивиди.

Сейчас эти диски в местном хранилище. Там и правда оказалось очень много интересного и нужного, хотя и без особой системы, личный архив, в котором легко разбирается только хозяин, – пришлось попотеть… А писатель похоронен на окраине того города. Города, конечно, уже нет давно, а над братской могилой – два-три метра слежавшегося снега. Но, подумал Сашка, он, наверное, был бы доволен, узнав, что его диски выжили…

А лучше бы и он сам выжил. Он был хороший человек. Умный и храбрый… Они тогда вломились во двор, где кричали, и Сашка сразу выстрелил в одного бородатого ублюдка, который ждал своей очереди, а писатель – в другого, который трахал на крыльце кричащую женщину. Еще один – бросился сбоку, он там тихо-незамеченно гадил под забором, успел вцепиться в автомат писателя, а другой рукой с визгом замахнулся ножом. Писатель отпустил автомат и перерезал ему горло раньше, чем тот успел ударить, – выхватив из ножен на левом предплечье кинжал тем же движением; он обожал холодное оружие. Толкнул от себя булькающий кровью труп – и тут же из сеней выстрелили. Из темноты. Сашка выстрелил в ответ, попал, оттуда с хрипом вывалился носатый хиляк в зеленой повязке на черных патлах… и только потом увидел, что и хиляк – тоже попал. Писатель сел – не упал, а сел, с усилием – в проеме калитки, аккуратно вытер и убрал на место кинжал. Покачал головой со странным огорчением, почти комичным.

«Черт, обидно – не солдат, а крыса зеленозадая… ладно, пойду посмотрю новые мес…» – сказал он, усмехнулся, покривился, мягко завалился назад и умер. Воженкин сам потом таскал и постоянно проверял его рюкзак – не случилось ли чего…

– Сашка, ты спишь, что ли? – Митька чувствительно стукнул Шевчука в спину. – Пошли, лекции же еще.

У Митьки было круглое веселое лицо. Лопоухое. От коротких «по приказу» причесок он жутко страдал и держался подальше от девчонок, потому что был уверен, что они над ним смеются. А когда Воженкин присвоил ему позывной «Зайчик» – Митька так набух губами, так молча посмотрел на витязя, что Воженкин поперхнулся и поправил на «Зайца». Это звучало солидней, хотя сам Митька от этого солидней выглядеть не стал. Он и боксом-то всерьез занялся, чтобы поднять самоуважение, Сашка в этом был уверен.

Митька появился в поселке, уже когда они тут обжились. Зайцев больше ста километров тащил на снегокате полумертвую от истощения и изнеможения, но живую мать, а сам весил двадцать пять килограмм. Не мог он не то что тащить кого-то, но и сам-то ходить был не должен, так сказал Йост. Даже ползать уже был не должен.

Но Сашка сам это видел. Своими глазами видел это. Видел, запомнил. И сейчас только кивнул – мол, иду.

Хотя ходить особо никуда было не надо. С потолка просто спускали на цепях длинный стол, за него усаживались со своими табуретками кадеты – и пожалуйста, готова комната для занятий. По вечерам чаще всего читали лекции и проводили семинары и практикумы по чисто теоретическим предметам. Причем по таким, о которых Сашка в прежней жизни и не слышал толком. Логика, эвристика, мнемоника, теория управления и еще много-много всякого. Кадеты как раз успели рассесться, когда в помещение вошел доцент Сипягин – его лекции как раз сегодня.

Выслушав доклад дежурного и буркнув что-то насчет малого количества людей, витязь прошелся у стола, явно собираясь с мыслями. Кстати, отсутствие на занятиях даже по уважительной причине не избавляло никого от необходимости знать материал, который ты «пропустил». Это Сашка уже давно понял. Так что…

Сипягин был так же не похож на «типичного доцента», как Воженкин – на «типичного военного». Высокий, в белом свитере с аккуратно отвернутым толстым воротом, в синих джинсах и белых с коричневым обшивом бурках, с двумя револьверами на украшенном серебром поясе, с чеканным лицом, светловолосый, еще молодой, он скорей напоминал киношного «крутого плохого парня». Могло показаться, что Сипягин форсит, но его поведение совсем не являлось форсом. И револьверы у него служили не для украшения, и витязем он был не за красивые глаза…

Вообще Сипягин говорил с расстановкой, очень часто уснащая речь междометиями. Но только не на лекциях, которые, кстати, читал без конспектов. Вот и теперь шестеро мальчишек слушали с искренним вниманием, как им объясняют теорию власти.

– Одна из вещей, которых нам ни в коем случае нельзя допустить в будущем, если мы не хотим неизбежного повторения катастрофы, – это возрождение идеи разделения властей. При которой принимают законы, исполняют их и судят по ним – разные люди. Эта система принесла человечеству множество бед и не могла их не принести. Между тремя ветвями власти возникала конкуренция, неизбежная при крайне низких и все более и более понижавшихся с годами моральных качествах «слуг демократии» любого ранга. Люди же оказывались между этих жерновов просто-напросто зернами, об интересах, судьбе, жизни которых никто на деле не думал, хотя красивых слов было произнесено много. Что еще более страшно – даже честные люди в такой системе подсознательно верили, что ошибку, совершенную им конкретно, исправят «на других этажах» той же системы.

– Неужели люди были настолько глупы? – спросил Анохин, подняв руку и дождавшись кивка. Это разрешалось, главное, чтобы преподаватель был не против отвечать на вопросы.

– Нет, – покачал головой Сипягин. – Я даже думаю, что дело тут не в подлости или жестокости. В основании идеи разделения властей лежала казавшаяся очень разумной, почти спасительной мысль: человек в основе своей плох, и чем больше ограничителей на его пути поставлено, тем меньше шансов, что он совершит ошибку. Но это было хорошо лишь на словах и первое время. В реальности, как я уже сказал, подобная система расхолаживала, приучала ее членов к безответственности и благодушию и открывала огромное поле для жульничества, подковерных игр на всех уровнях – ну а страдали опять же обычные люди… На самом деле, если мы хотим добиться действительного счастья, нужно не воздвигать стены и врезать замки – а вырастить человека, которому не будет нужды в замках и стенах. То есть нужно изменить не систему, а человека. Человек старого образца в конечном счете развалит и искорежит любую систему вообще, так как в основе всех его действий лежит – пусть и глубоко спрятанная! – мысль о личном благополучии. А выращивать нового – сложно, долго и опасно. Лучше нагородить барьеров и надеяться на то, что они непреодолимы. Но они преодолеваются всегда. Или сгнивают. Или под них подкапываются. Или их перепрыгивают. Вариантов масса. И только если в самом человеке есть что-то, что ему безошибочно подсказывает: «нельзя!», или «делай!», или «пора!», – тогда можно быть спокойным за общество.

– А если я совершу ошибку? – допытывался Васька.

Сипягин пожал плечами:

– Ты будешь наказан за нее. Возможно – смертью. Но в любом случае – тот, кто придет за тобой, учтет твой опыт и твоей ошибки уже не совершит.

– Не очень-то приятная перспектива, – заметил Богуш.

Сипягин сухо улыбнулся ему:

– Ты волен выбирать. Изначально выбирать. Будучи оповещенным о возможности вот такого финала. Если ты не чувствуешь себя достаточно умным, смелым, сильным, не ходи по этой лестнице. А если ты спешил, если ошибался в себе или специально решил забраться наверх, чтобы подличать, – лестница под тобой провалится. Вариантов нет… Да и вообще, знаешь, когда говорят о вариантах этического поведения – это почти всегда самооправдательная ложь; в лучшем случае – честное заблуждение… ничуть не менее опасное.

Он прошелся вокруг стола – медленно, глядя в пол. Мальчишки следили за ним с неослабным вниманием. Вновь вернувшись на место во главе стола, Сипягин уперся в него широко расставленными руками (стол качнулся) и оглядел слушателей. Негромко сказал:

– Вы все еще помните тот мир, что был раньше. А ваши дети уже не будут его знать. Их будущее – только в ваших руках.

Он качнул стол снова, уже нарочно. Мальчишки машинально удержали стол – все разом. Сипягин кивнул:

– Да, только в ваших руках… А теперь покажите-ка конспекты.

Глава 8

Дворяне и пионеры

В небо костры, да, в небо костры,

На пепелище старого мира.

Все мы чисты, да, сегодня чисты:

Марш сквозь метели, порвана лира.

В. Ботвинов. Марш

Свиньи чувствовали себя просто замечательно. Завхоз Дмитро Сергейчук, опираясь на верх загородки, почти с умилением смотрел на ряд мощных пятачков. Воистину они являли собой прямое доказательство того, что мир неистребим.

Сашке свиньи не нравились. Вообще из всей живности ему нравились собаки, а все остальные… их же все равно есть потом. Еще не хватало полюбить какого-нибудь поросенка, а потом участвовать в его убийстве… Впрочем, в Сергейчуке с истинно народной мудростью уживались любовь вот к этим пятачкам и свинине. И главное – без противоречий.

– И на будущий год будет у нас сало, – мечтательно сказал завхоз и даже удостоил взглядом Сашку, который заканчивал возиться с шестернями транспортера. – Эх, Санек… Ты знаешь, что такое сало? Сало – это…

– Да что я, сала не ел, что ли? – неосмотрительно буркнул Сашка, со щелчком закрывая кожух.

Сергейчук кровно оскорбился – немедленно и тяжко.

– А что – ел, что ли?! – передразнил он кадета. – Сало он ел! Какое ты сало ел?! Жир магазинный в пластиковой пленочке?! Генно-модифицированный?! Сделанный на погибель славянству?! Не с него ли и война началась?! – возвысил он голос, но потом презрительно махнул рукой: – Тьфу. Разве это сало?! – Он вздохнул. – Сало – это вот что… – начал он, но вдруг угас и не стал читать лекцию о салопроизводстве, чего Сашка побаивался. Тем более что, как солить сало, Шевчук знал неплохо. – Иди отсюда. И скажи, чтобы больше тебя на такие работы не присылали. Подозрительный ты. Очень. Проследить за тобой надо.

Сашка мысленно усмехнулся. Сергейчук не только обожал сельское хозяйство. Он, в прошлой жизни юрист, был еще и очень хитрым и с удовольствием косил под слегка сдвинутого крышей «хохла»-конспиролога. Видимо, в прошлой жизни ему это помогало с его взглядами оставаться на плаву, а сейчас просто не хотелось расставаться с маской. В хозяйстве его практически всегда царил образцовый порядок, а как завхоз стрелял, Сашка и сам видел не раз.

– Я прослежу, – пообещал Шевчук, выходя. – И вообще, дядь Дмитро, мы ж оба «чуки», нам друг друга держаться надо, а то эти… как их…

– Москали, – подсказал Сергейчук с удовольствием. – Кляти москали.

– Во, они самые, точняк… Они же опять мир захватят. И все наши старания свинье под хвост…

И выскочил за дверь, в которую несильно ляпнулось что-то мягкое. Похоже, пакет с комбикормом.

Снаружи похолодало. Застегивая куртку, Сашка затрусил по тропинке к казарме, думая только о душе. И сердито обернулся на бегу, когда его окликнули:

– Сань! Шевчук, Санька!

* * *

В штабном помещении поселка – небольшой комнатке – собрались пятеро витязей. Они сидели вокруг круглого стола, в центре которого в грубоватой чаше – на подставке в виде ладони – горел живой огонь. Шло обычное вечернее рабочее совещание, и предметом обсуждения сейчас, уже почти в финале, был довольно отвлеченный вопрос, чего обычно не случалось, – недавняя инициатива Романова, озвученная по радио для всей сетевой системы РА.

– Дворяне, – странно хмыкнул майор Локтионов. Сипягин покрутил большими пальцами одним возле другого и высказался, глядя в стол:

– Могут быть… эм-мэ… нежелательные асоциации, знаете ли.

– У кого, какие ассоциации? – уточнил Воженкин. – Люди вчерашнего дня толком не помнят, а кто помнит – с удовольствием забыли бы.

– И все-таки товарищу Романову следовало бы подумать, – настаивал Сипягин. – Эдак он себя императором объявит… – Вокруг стола прокатился хохоток. – Тем более что фамилия… мнэм… подходящая.

Хохоток превратился в короткий взрыв хохота.

– Кстати, – смеявшийся вместе со всеми Воженкин кивнул Сипягину, – у вас-то фамилия тоже подходящая. Был такой министр при последнем императоре – Сипягин, кажется? – Доцент кивнул, не поднимая глаз, – похоже, он все еще улыбался. – Это мне будет нелегко… – И вдруг посерьезнел: – Вы вот как хотите, а я лично, если ему придет в голову такая мысль… в общем, я его поддержу. Не вижу причин не поддержать, знаете ли.

Сипягин поднял внимательные глаза:

– Хм. Название «Империя»… э… несколько, мне кажется… как бы… не соотносится с декларируемыми нами политическими и экономическими постулатами нового мира…

– Почему? – тихо, резко и коротко спросил Воженкин.

Ответом было общее изумленное молчание.

– Э… знаете ли… я… – Сипягин вдруг усмехнулся и признался: – Если честно – я не знаю. Да, действительно – никакого реального несоответствия… нет. Возможно, эта моя неприязнь – всего лишь атавизм. И как знать – может быть, вы правы. Но, мне кажется, пока речь об этом не идет?

– Не идет, – подтвердил Воженкин. – Какая там империя, если… а! – Он досадливо и с горечью махнул рукой. – Кстати, что там с вашей прошлой инициативой? – Он кивнул Захаркиной, единственной женщине среди присутствующих.

Еще молодая, очень красивая, хотя и с короткой стрижкой, Захаркина чуть откинулась назад, на спинку стула.

– В общем-то, я ее уже двинула в массы, как раньше говорилось, – сообщила она буднично. – Половцева с охотой за это взялась. Думаю, что и слушать ее будут охотно – и не только девчонки. Но стоит все-таки подождать, такие вещи можно подсказать сверху, но никогда не стоит навязывать.

Воженкин кивнул. Отодвинул по столу, потом убрал в карман блокнот, кивнул снова, поднимаясь:

– Таким образом, повестка на сегодня у нас исчерпана. Товарищи…

Поднявшиеся витязи молча вскинули вверх правые руки. Пламя в чаше, дотоле ровно горевшее, словно бы ожило, выросло, взметнулось вслед за ними, почти соприкоснувшимися кончиками пальцев над столом.

– Именем Огня, – сказал Воженкин. – Помни.

– Во имя Огня, – был тихий четырехголосый ответ.

И даже скептическое обычно лицо Сипягина было спокойным и сосредоточенным. Тем не менее он, перед тем как выйти, пробормотал самому себе:

– Да… это будет очень странный мир… – но тут же добавил еще тише: – А может быть, странным был тот, который ушел?

Он тряхнул головой, заложил большие пальцы за ремни револьверных перевязей и шагнул в коридор.

* * *

Ленка Половцева – с мужем (так они отрекомендовались) Денисом и совсем мелким, года не было, сыном Сашкой появилась в поселке не так уж давно, но быстро «выдвинулась» на сложнейшей, изматывающей работе – с детьми и подростками. В Круг ее пока не брали, да она вроде бы и не очень стремилась. Лет Ленке было не больше двадцати, хотя выглядела она постарше – но все равно, Сашке она нравилась, если честно. Веселая, решительная, быстрая… Иногда он думал, что, не будь у нее мужа, он, Сашка, запросто женился бы на ней сам – а что? Не такая уж большая разница в годах-то… Поэтому недовольство в голосе у него, когда он ответил «ну что?» на ее оклик, было скорей наигранным. Застегнув куртку наглухо, он надвинул капюшон, натянул перчатки и стал ждать, пока спешащая Ленка доберется до него через сугроб.

Получалось это у нее ловко. Теплая легкая бекеша (не куртка, а именно бекеша недавней местной выделки) Ленки была строго перечеркнута ремнями – плечевым, с офицерской сумкой, и поясным, на нем висела рыжая кобура со старым «парабеллумом», настоящим фашистским, со свастикой на рукоятке. На правом рукаве ярко цвел черно-желто-белый шеврон, ниже – новенькая эмблема Хадарнави, поражающего Ангро Манью, далеко не у всех дружинников такие имелись пока. Ушанка – «уши» шапки были связаны на затылке, чтобы прикрыть уши настоящие, хозяйские, – сидела на голове, как влитая. Ватные штаны почти не портили фигуру и были аккуратно забраны в черные легкие чесанки, подшитые кожей. Кожаные перчатки на меху болтались на подшитых к рукавам резинках. Если бы Сашка не знал совершенно точно, что Ленка почти каждый день бывает «в поле», то решил бы, что она не вылезает из кабинета, честное слово.

– Оп. – Она сделала последний прыжок и, отряхнув от снега коленку, встала перед Шевчуком. – Добралась… Мне мальчишки сказали, что ты у Сергейчука, я туда – а тебя там уже нет… Саш, ты мороженое любишь?

– Люблю… – ошарашенно ответил Сашка. И даже посмотрел на руки Ленки – словно ожидал в них увидеть по «Бодрой корове». Конечно, там ничего не было, и Шевчук немного разозлился: – А что? У тебя аппарат завелся?

– Нет, – призналась Половцева. – Просто принцип такой… психологический. Если хочешь начать серьезный разговор, ошарашь собеседника каким-нибудь неожиданным вопросом.

– Половцева, – Сашка уже начал злиться сильно, – ты что, нафталином на складе обнюхалась?

– Не сердись. – Ленка положила руку на плечо кадета. – Разговор-то правда серьезный. И учти – у меня санкции Круга.

Сашка забеспокоился. Буркнул хмуро, тряхнув плечом:

– Говори давай… Что случилось?

– Ты, Саш, хорошо умеешь младшими командовать, – серьезно начала Ленка. – Я много раз замечала. И по делу, и не ручки на груди сложа, и без лишнего гавка.

– Я?! – Сашка вытаращился. – Лен… ты правда что-то не то говоришь. Я их терпеть не могу… – Он осекся, задумался, поправился: – Ну не то что терпеть не могу, мне все равно просто. Приказывают – работаю с ними. Приказывают – вон у свиней транспортер чиню. Или в патруль еду… Да и сколько раз это было?!

– Почти двадцать раз, – заметила Половцева.

Сашка подумал и согласился:

– Ну да. Было.

– И они сами о тебе очень хорошо говорят. В поселке родители тебя очень уважают – именно из-за этого.

Сашка потер лоб сгибом пальца. Приоткрыл рот. Пожал плечами. Ничего не сказал – что тут говорить? Открытие, вот и все. А Ленка продолжала:

– Ну вот дальше смотри. Вот вы – кадеты. Есть у вас эти младшие…

– «Букашки», – уточнил Сашка.

Ленка поморщилась, но поправлять не стала, заговорила снова:

– А сколько в поселке еще ребят и девчонок? Ну, младше четырнадцати?

– Не знаю…

– Саш, ты витязем собираешься стать? – укоризненно спросила Ленка. Мальчишка кивнул, ощущая себя не выучившим важный урок. – Так вот, их там – ШЕСТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ТРИ. Как ты думаешь, кем они вырастут?

Сашка опять пожал плечами. Совершенно идиотски. Подумал. Половцева молчала с насмешливой укоризной, и он пожал плечами в третий раз. Разозлился на себя и бросил:

– Да какая мне разница?!

– Ой ты какой! – совсем по-девчоночьи покрутила головой Ленка. – Ты будешь, значит, витязем, весь в белом и героический, а они что – я так понимаю, на полях тебя «обеспечивать» будут и в ведомостях крестиками расписываться? Хлеб им печь по домам хоть разрешишь или на твоей пекарне будут, за проценты?

Сашке стало не по себе. Стыдно и как-то страшновато.

– Не гни, – упрямо возразил он. – У них школа есть, и тюкают их в сто раз меньше нашего…

– И потому они все к вам хотят, – добавила Ленка.

– Да не можем мы всех взять! – взорвался Сашка. – Половцева! Я-то тут вообще при чем?! Каждый месяц устраивают испытания для всех, вон витязи сами отбирают, кого хотят, но что делать, если большинство не подходит?!

– Дубина ты, Шевчук, – сказала Ленка печально и толкнула Сашку в лоб пальцем. Он сердито отмахнулся. – Я что – об этом тебе говорю? Чтобы вы их всех к себе взяли? Тогда кто работать будет? Кормить вас, одевать-обувать?

– Тебя не поймешь. – Сашка пнул сугроб. – То меня в эти… феодалы записала. То спрашиваешь, кто меня будет кормить.

– Не понимаешь, потому что тебе эта зима мозги отморозила, – отрезала Ленка. Похоже, она тоже рассердилась. – Если бы я знала, что ты такой тупой, я бы кого другого выбрала. И что в тебе витязи нашли?!

– Ленка… – угрожающе начал Сашка.

Половцева помахала перед его носом пальцем – так, что даже воздух засвистел:

– Молчи и слушай!

– Йеппическая сссила… – Сашка развел руками. – Как тебя Денис терпит… Я слу-ша-ю. Это ты ничего не говоришь. Вернее, пургу какую-то гонишь. А я-то думал – хорошо бы на тебе жениться…

– Что?! – Ленка нахмурилась и… рассмеялась. – Ой. Ладно. Извини. Слушай всерьез. Понимаешь, все это, – она повела вокруг рукой, – оно кончится когда-нибудь.

Сашка посмотрел вокруг тоже. Улыбнулся – немного недоверчиво. Ленка неожиданно очень ласково и необидно сказала:

– Маленький ты все-таки еще… Кончится. Будет какая-то жизнь. И какая она будет – от нас зависит.

Сашка вспомнил сегодняшнюю лекцию Сипягина. И кивнул. Молча. Ленка продолжала:

– И что получится? Что все вокруг только и умеют стрелять без промаха да работать, чтобы выжить. Кроме витязей. И что тогда вам делать? Отбирать у людей оружие? А с какой стати, они что, не воевали рядом с вами? Заставлять их и дальше работать? А как? У них оружие… да и кем вы тогда будете, а? А ведь многие из них еще и скажут: а все, кончились страшные дела, можно опять… как раньше. Найдутся. Скажешь – нет?

Сашка задумался. Он честно вспоминал всех людей из поселка. Нет. Никого из них он не представлял – «как прежде». Они были смелые. Честные. Хорошие. Странно… вроде он о них не думал – а ведь, оказывается, думал. Именно так и думал. Сам не понимая, не осознавая. Нет среди них таких…

А вдруг – пока нет? Пока можно и нужно держаться друг за друга? А потом… А язва Ленка тихо прочла:

…И те найдутся, которые

Землю очистят от мертвых.

Ею снова начнут торговать.

Все низкое вызовут к жизни —

Объявят «высоким» опять.

Забудут старые клятвы.

Могилы бойцов осквернят…[12] —

и голос у нее сорвался вдруг. Сашка тоже встревожился – от слов, от того, что за ними вставало. Он взялся за пояс, за кобуру пистолета, словно нужно было драться. Но… как? С кем?

– Ну а делать-то что? – спросил он сердито.

Ленка, все еще не поднимая глаз, примаргивая, оживилась:

– Так вот и я про что! Вот… блин… что-то в глаз… Нужно сделать так, чтобы дети там, в поселке, росли настоящими людьми. Стали лучше своих родителей. Хорошими были, не только когда плохо вокруг, а вообще… хорошими. И по-настоящему хорошими. Не добренькими, не беспомощными…

– Лен, – Сашка хмурился, – ну я ж говорю – не можем мы…

– Да я не про то! Нужна особая организация для детей. Не как ваша, не такая… военная и не с такими требованиями жесткими. И для всех, кто пожелает. И такая организация раньше была! Я про нее все знаю! Нам просто надо ее возродить – создать у нас пионерский отряд!

– Какой пионерский отряд?! – ошалело вытаращился Сашка. – Ты о чем?!

– То есть… а… – Глаза Ленки стали заинтересованными. – А. Поняла. Ты не знаешь, кто такие пионеры?

– Ну… так раньше называли военных инженеров, – вспомнил Сашка лекции по военному делу. И встревожился: – У меня по инженерке не очень. Ты же сама знаешь – я штурмовик в основном…

Теперь уже вытаращилась Половцева – и поманила Сашку за собой:

– Пошли. Пошли-пошли.

И Сашка заспешил за ней, серьезно заинтересованный…

Кабинет-то у Ленки, если честно, был – комнатка три на три, большую часть которой занимали аппаратура и книги. Именно в книги и зарылась Половцева, пока Сашка рассматривал новые рисунки на стенах – плод какого-то детского конкурса. В уме у него зазвучала сама собой песенка про «солнечный круг – небо вокруг…», тематике рисунков она соответствовала как нельзя лучше.

– Нашла, – объявила Ленка, держа в руках толстую коричневую книгу большого формата. – Держи.

Сашка удивленно глянул на Половцеву, взял книгу. Она была довольно увесистой. На обложке еще можно было различить вытертую полностью надпись, остались одни контуры букв, когда-то, видимо, золотых: «СОВЕТЫ ПИОНЕРВОЖАТОМУ».

Сашка пролистнул томик. Внутри книга оказалась неожиданно яркой, цветной, со множеством рисунков, схем и таблиц. Ленка гордо кивнула:

– На. Читай. Прочти хотя бы то, что успеешь до завтра. А завтра после утреннего построения поговорим…

Глава 9

Нет места для успешных

К тебе взывают сестры и жены,

толпа обезумевших матерей,

и дети,

бродя в городах сожженных,

взывают к тебе:

«Скорей, скорей!»

Они обугленные ручонки

тянут к тебе во тьме, в ночи…

Во имя счастливейшего ребенка

латы готовим, острим мечи…

О. Берггольц. Европа. Война 1940 года

К тому моменту, когда начало «светать», то есть когда небо из непроглядно-черного и вяло шевелящегося стало рыже-коричневым и активно движущимся – отряд прошел почти восемьдесят километров. Майор Локтионов, десяток дружинников и трое кадетов, в том числе – Шевчук, шли всю ночь и определенно успевали. Они даже успели отдохнуть полчаса после того, как вышли на место, хотя на легких нартах с ними были «Утес» и 82-миллиметровый миномет. Правда, личный груз каждого – двухлитровая фляга с водой, пачка пеммикана, спальник. Весь остальной вес составляли боеприпасы и снаряжение.

Банда попалась в ловушку на повороте старой дороги. Ветра не давали тут особо залеживаться снегу, хорошая машина могла пройти по дороге даже сейчас, но около Цыг-бойни в любом случае приходилось сбрасывать скорость почти до нуля, а видимость полностью ограничивали кусты по сторонам, забитые снегом и превращенные почти в стены.

Цыг-бойней это место называли потому, что сразу после того, как сбежала в полном составе вся областная власть, местные жители привезли сюда и, убив, покидали в большой овраг больше восьмисот человек – наркоторговцев с их семьями. Впрочем, по традиции в этих семьях наркотой торговали все, так что подобное разделение было условностью. Миновать его по нынешним погодам не мог ни единый караван, в котором имелась хотя бы одна машина. А в банде их было минимум две. И не меньше полусотни стволов. В двухсоткилометровой округе банда была последней, если не считать еще одну – возглавляемую бывшим крупным правозащитником по кличке Адамыч. Ему не столь давно удалось ускользнуть от витязей буквально в последний момент. Правда, он лишился при бегстве почти всех подельников и сейчас РА не особо занимал.

«Засада на повороте» была классикой огневого мешка, и то, что в банде имелось не меньше тридцати стволов, давало повод Локтионову считать, что у него – подавляющее превосходство. Но он все-таки подстраховался. Из троих кадетов он оставил при себе вестовым Артема, а Денису и Сашке отдал приказ прикрывать с тыла с разных направлений позицию установленного в снежном окопе в полусотне метров от дороги миномета. На всякий случай. Витязи многое делали «на всякий случай», даже не понимая, почему, – если бы их кто-то спросил напрямую, они бы не смогли объяснить. Но это работало. Всегда.

Сашка, конечно, обиделся. Но выполнять приказы для него уже давно стало частью натуры, и он, замаскировав лыжи на общей стоянке, отошел от минометной ячейки туда, где начиналось бесконечное заснеженное поле, а слева шел неглубокий овраг, даже скорей промоина, сейчас почти заровненная снегом. Там он устроился между кустов и стал практически не виден.

Он всматривался, слушал и внюхивался, держа наготове автомат, – небрежно, как держат оружие только те, кто в нем абсолютно уверен. Многие друзья Сашки предпочитали к автоматам большие 70-патронные «барабаны», но Сашка не собирался изменять тройным «бутербродам» обычных 30-зарядок. Горловинами вверх, с прокладками из плотного пенопласта, все, как положено… Потом – шума машин он не слышал, снеговая стена на кустах мешала – коротко хлопнул миномет. И через пару секунд разорвалась мина.

Бой начался…

Бандиты сломались почти мгновенно. Ответный огонь был шумным, но неприцельным, и его почти заглушали разноголосые, полные дикого, утробного, подавляющего ужаса вопли: «Витьки́!» У банды были мощный снегоход, с закрытой кабиной, с установленным в ней «ДШК», и «ГАЗ-66», у которого в кузове стояло по бортам четыре «ручника» «РПК». Но в грузовик попала вторая, предпоследняя из выпущенных мин, а массированный, выверенный огонь, почти в упор открытый по колонне, кого свалил сразу, кого согнал в предательски глубокий снег на противоположную обочину, по которому можно было разве что ползти. Фактически бой на этом кончился. При всей своей показной крутости бандиты смертельно боялись витязей, как всегда и везде боится пустодушный убийца того, за кем – нечто большее, чем собственное «я». Боялись до столбняка. Много раз в разговорах между собой они снова и снова повторяли, убеждая себя, что «витьки» – они как мы, только понтов много», что по-другому не бывает, что никто не живет иначе… и сами почти уверились во всем этом, в том, что РА – просто еще одна людоедствующая банда.

Тем страшнее было внезапное, потрясающее, как удар тока, прозрение. Оно пришло ко всем бандитам сразу, независимо друг от друга, по непонятным им самим причинам. Пришло из снов – пришел судья и палач в одном лице, и ничего ему не противопоставишь и не вымолишь прощенья. Отказавшихся от всего человеческого охватил такой же нечеловеческий, животный страх, затмивший разум полностью. Главарь – самый мощный, самый отважный хищник – около снегохода, из которого стреляли заполошно два пулемета, еще свирепо, истошно орал, размахивая «береттой», пока не заткнулся один пулемет, и стрелявший из него, не выдержав неотвратимого ужаса, вывалился в снег и по-звериному на четвереньках побежал в сторону, но почти сразу завалился в сугроб с развороченным затылком… а пулеметчик второго не сполз в люк, недоуменно скуля и кашляя на сиденье кровью. Тогда зверь метнулся за руль, не глядя на заднее сиденье, где скорчились обе его самки с тремя маленькими детенышами, – и его вышибло наружу ворвавшееся в кабину тяжелое тело. Он успел выстрелить, но мощный удар выбил пистолет в сторону, и в черном перчаточном кулаке, взлетевшем в небо, тускло, снежно сверкнула сталь. Бандит перехватил руку, сопя и рыча, стал ее отталкивать, сам пытаясь достать нож, – но вторая рука навалившегося сверху жуткого призрака врезалась в горло, за ворот бушлата, как стальной захват. Дышать стало нечем, и в разинутый рот бандита падали снежинки и капли пота медленно и неотвратимо убивающего его витязя.

Потом мир исчез для главаря…

Секрет и очарование Успешности в том, что она не делится, подается только целым куском. А еще один – что она сама по себе является и целью, и средством. Поэтому истинно Успешный никогда никому ничего не отдаст и ничем ни для кого не поступится.

Нет, если все вокруг благополучно – Успешный может поделиться сверхприбылями, особенно если речь идет о близких ему физически людях. Если все ОЧЕНЬ благополучно – то можно поделиться и с посторонними, особенно если из этого можно сделать хороший PR. Но стоит внешней обстановке измениться к худшему, и кольцо щедрот Успешного сжимается. В сущности, оно очень гибко и эластично – человек, поставивший целью личный успех, и только личный успех, любой ценой, никогда не бывает обременен моралью или даже пресловутой самоутешительной выдумкой лишенных дружбы людишек – знаменитым «корпоративным духом». У Успешного дает не душа, не сердце, не долг – расчет и рука. А это очень холодные советчики. Рубежи обороны «сдаются» внешней все более и более суровой реальности один за другим – ради сохранения личного, и только личного, уровня Успешности, – и в конечном счете Успешный остается один. Совсем один, даже если у него были те, кого он называл близкими, – так как в мире существует только он и мир существует только для него.

Именно поэтому в рюкзаке у Успешного еще оставалось мясо – замороженная человечина, конечно. Именно поэтому Успешный сумел прожить все эти три года – выжил там, где погибали даже те, кто, подобно ему, питался человечиной.

Они были недостаточно успешны, это же понятно. Цеплялись или за родственные узы, или за спайку в своем жутком коллективе – не понимая, что ничего этого не нужно, что Успешный может быть только один. И никак иначе. На самом деле Успешный – всегда ТОЛЬКО ОДИН. Раньше капиталом были акции и машины, сейчас – мясо и патроны, но ничего не изменилось. Ничего. Мир по-прежнему был стабилен и вращался вокруг Успешного…

Добычи не было давно, уже несколько месяцев. Женщину, которая была женой Успешного и матерью его детей, они убили и съели втроем месяца четыре назад, как раз когда ускользнули – очень удачно, под носом у банды – из загородного дома, который служил им кормовой базой и ловушкой больше двух лет. Потом настал черед младшего, восьмилетнего на тот момент, сына, а неделю назад Успешный, понимая, что может опоздать и подставиться, убил и старшего, десятилетнего. Это его мясо лежало в рюкзаке – завернутое в полиэтиленовый пакет из супермаркета «Пятый Континент».

Вот и сейчас – Успешный опять победил. Довольная усмешка тронула его губы. Схватка закончится, и победители – а что победителями будут витязи, Успешный не сомневался – уйдут. А он станет хозяином нескольких центнеров мяса. И будет жить дальше. А когда-нибудь все это кончится, он вернется в общество – к тем же витязям – и, конечно, быстро займет там прежнее, истинно достойное Успешного место. Ведь люди не меняются. Меняются цвета флагов, риторика, имена – но Мисс Успешность всегда на троне. И он будет уже через несколько лет стоять по правую руку от нее…

Недаром он столько шел к Успешности в своей прежней жизни…

Он был совершенно обычный паренек, и в 90-е годы ХХ века пареньку этому было всего ничего. Родители, военный и учительница, потерявшие работу в «новом мире равных возможностей», калымили где только могли. А паренек учился. В школе у него были только пятерки. Его не любили – не любили не за это, а за какую-то скользкость, расчетливость. А он уже тогда определил всех вокруг себя как «ненужное быдло». И подпитывал свою ненависть к нему. Даже учеба казалась ему чем-то вроде мести – приятно ощущать себя одиночкой, который умней окружающих.

Получив свою честно заработанную медаль, он поступил в технический вуз. И посчитал, что пришла пора взрослеть по-настоящему. Для этого нужны были деньги. Он начал совмещать учебу с работой, за пару лет накопил кое-что и поехал в США на лето, работать официантом.

Америка его поразила. Смывая чужие объедки с тарелок в душной, плохо освещенной кухне, он не замечал ни этих объедков, ни духоты, ни тесноты, ни усталой злости окружающих работяг, ни контингента, который здесь ел, – полунищие, безработные, замотанные и замученные люди, вся жизнь которых была одной сплошной безнадежной попыткой убежать от валящихся со всех сторон проблем. Нет, они были неуспешны и некреативны, это же ясно! Быдло, как и успешность, – понятие интернациональное. Зато в коротенькие промежутки свободного времени он бродил по кварталам успешных, жадно рассматривая офисы, элитные кондоминиумы, вдыхая, впитывая аромат Успешности и Свободы.

Вернувшись, заработанные деньги он потратил на получение второго – уже заочного – образования, продолжая совмещать его с подработками. Брался за все, за что платили. Даже за распространение по мелочи наркоты и съемки в мерзких фильмах (главное, чтобы было закрыто лицо). И не забывал учиться на «отлично», а также поддерживать себя «в форме» – бассейн, фитнес; форма – тоже товар и торговая марка успешности.

Не забывал он и инвестировать зарабатываемые средства. Подошел к вопросу серьезно, прочитав перед инвестированием три десятка книг про фондовую биржу, фундаментальный анализ и все такое прочее – уже сами слова эти казались ему сладкими, как недоеденные в детстве конфеты. Но на себя денег сверх необходимого для имиджа он почти и не тратил. Копил.

Пришел черед уже и институтского выпускного. Паренек получил сначала первый красный диплом, а через некоторое время и второй. При этом опыт работы у него уже был – и не один год. И накопления некоторые были. Нашел уже серьезную работу – хотя и не на самые, прямо скажем, большие деньги. Все это он делал сам. Без дурного совкового блата – просто потому, что умел тихо подсидеть, шепнуть, улыбнуться, подать, принести. Обо всем этом тоже подробно писалось в «учебниках успешности». И преподаватели в университете, и работодатели видели трудолюбивого, настойчивого, дисциплинированного и ответственного молодого человека. А что он о них думал – они просто не знали.

Страна разваливалась на глазах. Гибла промышленность, гибли образование и здравоохранение, вырождались в монстров по торговле детьми или закрывались социальные программы, бушевали валы наркомании, педофилии, бездушия. Но он чувствовал себя в этой обстановке как микроб в питательном бульоне. Вокруг издыхало быдло. До быдла ему не было никакого дела, оно само было виновато в том, что не желало себя спасать. Будь его воля – он бы просто истребил взрослое быдло физически, а детей быдла продал бы по необходимости тем, кому они нужны для бизнеса.

Что людям может быть стыдно, совестно, противно, неинтересно делать то, что делал он, что у людей могут быть совсем иные интересы и что эти интересы, в сущности, куда важней для будущего общества, страны – да государства в конце концов, – чем его коротконогая успешность, просто не бралось им в расчет. Не входило в информационное поле…

Весной 2009 года он пошел ва-банк и совершил первую на самом деле большую финансовую операцию: на все скопленные деньги купил акции Сбербанка, посчитав, что кризис – явление временное, а цена в 15 рублей для самого быстро растущего банка Европы – смешные деньги, благо до кризиса они стоили почти 100. Скопил он за несколько лет немало. А еще некоторое время спустя этот бывший мальчик продал оные акции по 80 рублей, увеличив свой капитал в несколько раз. И совершенно спокойно купил себе на эти деньги трехкомнатную квартиру в строящемся доме и новую машину.

Победу над жизнью и торжество креатива он отпраздновал свадьбой. И жену повез в свадебное путешествие не в Турцию или Египет, а на Мальдивы. В пятизвездочный отель для небыдла…

То, что случилось потом, этот безумный, не прогнозируемый никакими аналитиками, страшный, алогичный бунт быдла, закончившийся катастрофой, застало его начальником отдела динамично развивающейся компании, работником с неплохим окладом и премиями. Машин в семье было уже две, был загородный дом, каждый год они всей семьей ездили на курорты. То, что его оклад, премии, машины, квартира, дача – по простым законам капитализма оборачиваются беспросветностью жизни и зарплатой в 8–10 тысяч рублей для людей, живущих в глубинке, его не заботило совершенно. Он был горд собой и своим маленьким секретом успешности, простым секретом: он не жаловался на жизнь, на Путина, на «Единую Россию», на Чубайса, на коррупцию. Когда его однокурсники бухали, ходили по митингам, добивались справедливости (ха-ха!) – он вкалывал. Сидел дома и учил английский, испанский и немецкий. Пахал, пахал и пахал, обеспечивая себе будущее. А если кто-то живет в дерьме, то в своем положении винить стоит только себя. Стоит только начать работать над собой, пахать, быть небыдлом, любой ценой быть небыдлом – и будет и «Лексус», и квартира, и курорты…

И мясо, и патроны. Главное – не купиться на красивые слова и не вздумать расширить круг привязанностей сверх необходимого.

Успешность одинока. Хотя… может быть, потом он еще женится во второй раз. Конечно, на хорошей партии…

На человека это существо не было похоже совершенно. Даже бандиты больше походили на людей. Какая-то паукообразная белесая масса с жуткой неподвижностью лежала в снегу, именно там, в ложбинке на месте бывшего оврага – почти незаметная, даже пар от дыхания она хитро и бесшумно пускала в снег. Сашка не заметил, как она подползла. Да и потом не различил бы ее, если бы не запах.

Запах грязи. Не той, что на коже, а иной – скверны, насквозь пропитавшей мозг. Сашка умел различать этот запах очень хорошо; иногда ему казалось, что он может даже проникать в мысли вот таких Существ. Одиночек. Они были как бы не хуже бандитов, хотя встречались реже – люди, даже вырожденные, обезумевшие, стремились прижаться друг к другу в пустом холодном мире, полном смерти, продлить себя хоть как-то. Существа – нет. Они уже не были людьми ни в каком смысле слова, хотя зачастую внятно и связно говорили и чаще всего хранили в бумажниках или просто за подкладками документы, говорившие о том, что когда-то они считали себя Элитой того или иного уровня. Было что-то жуткое и закономерное в том, что в Существ превращались именно они.

И они – несли зародыши болезни. Спящие маленькие вирусы, как их назвал один злой и умелый англичанин, не так давно проезжавший через Сашкин поселок на Север. Черный Лорд Разврат, Сука Леди Подлость, Древняя Тварь Жадность, Ползучая Гадина Трусость, Мисс Б…ь Успешность, Злобный Шут Цинизм, Ее Темное Величество Равнодушие… Иногда Сашке казалось, что он видит их воочию на допросах схваченных врагов, вылетающие из их ртов в потоках нередко очень гладкой речи крохотные серые сгусточки. И думал, что дезинфекция – хорошая вещь, хотя эти сгусточки умирали в атмосфере поселка, не жили. Но все-таки – на всякий случай. А будь его воля – он бы и вовсе не приводил Существ даже на допрос.

Перед Сашкой было именно Существо. И Сашка знал, чего оно ждет так терпеливо и неподвижно. Поэтому он больше не стал медлить…

Когда что-то тяжело и сильно упало сверху, топя его в снегу, Успешный успел подумать, что это неправильно и некреативно. Потом что-то хрустнуло, он непроизвольно мокро пукнул и удивился – почему-то он видел то, что за его спиной: склонившееся над ним темное от мороза лицо, оскал белых очень ровных зубов, клок русых волос на лбу, серые безжалостные глаза – ненавистное ему по прошлой жизни лицо типичного русского быдленка с улицы, сынка каких-нибудь полунищих вечно ноющих работяг, живой символ вечной неуспешности и…

«Он сломал мне шею», – была последняя мысль. Потом гаснущее убогое сознание Успешного, жадно, сыто чавкнув, поглотила и растворила без остатка вечная стылая тьма.

– Шевчук! – И свист. Это Артем. – Сашка! Кончили, собираемся!

– Иду! – отозвался Сашка, поднимаясь на ноги. Мельком он поглядел на растоптанного в снегу паука, поморщился. Добавил: – Сейчас!

Ему было жарко, хотелось пить. Кадет расстегнул парку, достал из-под нее фляжку, открыл, сделал несколько больших глотков и на какое-то время застыл, жадно дыша и не обращая внимания на то, что поднявшийся утренний ветер бьет ему через расстегнутый ворот парки в свитер.

В черном и белом мире повязанный под горло свитера алый галстук на Сашкиной груди, казалось, пылал собственным огнем. Словно в груди Сашки горел упрямый костер, который не могли погасить никакие, даже самые страшные и сильные, холод и ветер.

* * *

Встреча с отрядом Северина получилась странной.

Нет, отряд был на указанном месте. И потерь у туляков не оказалось, зато они привезли четверых малышей, спящих, точней – усыпленных. Детей из людоедской банды, но – грудных малышей, других никогда не брали живыми. Об этом не принято было говорить, тем более что все и так знали, что к чему. А поступать по-другому – опасно.

Куда интересней то, что они не пришли на лыжах – а… приехали. Двумя цепочками на буксире за большим снегоходом. Американским, в котором сидели пятеро американцев. Настоящих, живых американцев. Следом ехал еще один снегоход – тоже с пятью американцами. В неразберихе воронежцы едва не начали стрелять, тем более что различили едущих следом за машиной туляков не сразу. А «Хаммеры» многие из них помнили по недавнему прошлому, и «Хаммер» означал врага.

Но теперь все изменилось…

Северин, Локтионов и американец-командир – в прошлом католический священник – отошли в сторону. Дружинники и кадеты смешались двумя группками (а охрану выставили совместно обе группы). Американцы посиживали возле своих машин – русские переглядывались с ними, но пока ни та, ни другая сторона не делала попыток даже просто переговорить.

А Славка остался как бы в одиночестве. И ему сделалось грустно. Очень грустно. Он присел на рюкзак и откровенно пригорюнился. Почему-то представилось, что все уйдут, а его забудут – глупость, но Славка на самом деле это переживал как реальное будущее и обиженно-бессвязно думал: «Ну и пусть… я… а они…» – и смотрел себе под ноги. Он в душе надеялся, что подойдет Северин – но того и видно почти не было за пургой. Они там говорили о чем-то важном, а до двенадцатилетнего «букашки», конечно, никому дела не было…

– Чего грустишь, «букашка»? – Голос был веселым, хотя и чуточку покровительственным. Славка нехотя поднял голову, теперь уже злясь на того, кто подошел, словно и не он только что горевал о своих одиночестве и заброшенности.

Перед ним стоял кадет-воронежец. Славка заметил его мельком и сейчас удивился, что запомнил, оказывается, как всех тамошних зовут – хотя они назвались только по одному разу. Этого звали Сашкой.

Кадет Сашка между тем бросил свой рюкзак, присел рядом на него. Спросил с интересом, внимательно разглядывая нахмурившегося Славку:

– Говорят, ты сегодня счет начал и пленного взял?

– Да… – Славка пожал плечами, отвел глаза. Ему стало приятно… и в то же время он немного смутился. – Было…

– Молодец. – Кадет хлопнул Славку по плечу. И это не было наигранным жестом. Славка подумал вдруг – изумленно подумал, – что они с этим парнем оба – ветераны войны. Конечно, сейчас нет таких понятий. Но ведь это так и есть! Думать об этом было странно, смешно… и тоже приятно. – А эти американцы – они тебе как?

– Да обычные. – Славка посмотрел на него. – Я и не говорил с ними толком… переводил только…

– А я смотрю-смотрю… – Кадет поморщился. – Глупость, конечно. Но я их до сих пор ненавижу, простить не могу.

– А… – Славка понял сказанное. – Но это уже… ну… это ведь уже не те американцы. Может, даже и не американцы даже.

Кадет посмотрел удивленно, хмыкнул.

– М… может, и так… – и вдруг уставился на Славку странно-внимательно. Потребовал – голосом таким же странным, как и взгляд: – Сними капюшон.

Славка удивился, но капюшон снял. И вскочил – такое лицо стало у кадета… словно тот вдруг рехнулся. Но кадет Сашка вдруг вскрикнул негромко:

– Славка?! Аристов, Славка?! Ты?!

И тут Славка узнал его. Сразу. Это был… Сашка! Сашка Шевчук, приятель Вовки Серова, не раз вместе с тем подкалывавший «юное дарование».

– Шев-чу-у?! – У него даже воздуха не хватило договорить. – Ты?!

– Я. – Шевчук тоже встал. – Я. А ты… – Он укусил губу сильно. – Я же с тобой…

– Ты что? – Славка помотал головой. Он понял, что Сашка имеет в виду, и от этого понимания в груди стало очень-очень тепло. Славка даже заморгал, быстро перевел дух. – Я про это… я про это и думать забыл! Ерунда какая… – и смешался.

– Славка. – И Сашка вдруг обнял его, притиснул к себе – как редко, но обнимают младшего брата. И – только его… Славка притих, замер. – Как же я рад, что ты живой…

…Они сидели на рюкзаках, не обращая внимания ни на пургу, ни на холод, ни даже на удивленно-обрадованно посматривавших на них людей (кто-то уже пустил слух, что у Сашки нашелся брат, – и в ответ на замечания, что у Шевчука не было брата, сыпались ядовитые ответы типа «не знаешь – молчи!»), Сашка и Славка разговаривали, почти не переставая, словно в самом деле были братьями, встретившимися чудом после долгой и страшной разлуки.

– А где Вовка? Ну, Серов? – вспомнил вдруг Славка. – Он не с тобой?

– Нет, Слав… – Сашка покачал головой. – Не знаю я, где он. Вообще не знаю… Погиб, наверное. Я ушел с военными, а он остался в городе… Я больше ни-ко-го из знакомых не видел. А ты… – Сашка помедлил, глаза у него налились сумасшедшей надеждой. – Ты… ты не…

– Нет, Сань, – вздохнул Славка. – Я не видел твоих.

– Ясно, – кивнул Сашка. Расстегнул куртку, оттянул пальцами ворот свитера, повертел головой с мучительной гримасой. В распахе ворота мелькнуло что-то ярко-алое, почти живое, и Славка заинтересовался:

– Красивый платок… А зачем он тебе?

– А? – Сашка вздрогнул. Посмотрел на Славку. – Платок?

– Тут. – Славка показал на шею.

– Это? – Сашка перебрал пальцами концы платка и взглянул на Славку неожиданно строго и оценивающе. – Это не платок. Это галстук. Рассказать?

Славка с интересом кивнул, не сводя глаз с Шевчука. И устроился удобней на рюкзаке, хрустнув снегом под бурками.

Предварение

Колхоз имени генерала Ли

Пусть

Путь был тяжел и бессмыслен,

Но не зря проделан!

Пусть

Вдох сбережет для нас последняя струна!

Дай

Бог,

Чтобы каждый Брат сумел заняться делом,

Пусть

Нам светит Волчье Солнце – круглая луна…

«Кошка Сашка». Волчье солнце

Где-то недалеко от Нерчинска. Начало Безвременья

Бронепоезд стоял на границе уже два часа и должен был стоять еще не меньше шести часов.

Словно бы предупреждая едущих о том, что путь дальше закрыт, жуткий буран за прошлые сутки превратил железную дорогу на несколько километров вперед в сугроб, смешанный со стволами поваленных деревьев. Сейчас через него медленно, но уверенно прорубалась дрезина-кран с местным экипажем.

А дальше начинались Ничьи Земли. Их так и называли. Известно было, например, что Чита уничтожена начисто и там до сих пор смертельная радиация. Позади же осталось меньше четверти пути. Причем это была наиболее безопасная и легкая четверть.

Тем не менее станция была живой. В ледяном воздухе (термометр на здании показывал «-41»), освещенный ярким прожектором, трепетал черно-желто-белый флаг. Остаток вывески над входом гласил что-то про «…ерное», но ниже было написано – не наспех, а очень четкими, ясными буквами, обстоятельно так: «КОЛХОЗ ИМЕНИ ГЕНЕРАЛА ЛИ».

Романов видел это из окна своего купе – вагон остановился прямо напротив входа в станцию. Последние четыре часа, с самого подъема, он работал со взятыми в дорогу и бесконечными (временами казалось, что они вообще размножаются по ночам!) бумагами, пытался «вылизать» речь для будущего выступления перед «европейскими» витязями и слегка отупел. Поэтому он несколько минут бездумно разглядывал эту вывеску, пока наконец не понял, что именно читает.

– Да ну к черту, – вырвалось у него. Устроившаяся напротив со списками продуктов Есения подняла голову:

– А?

– Кто такой генерал Ли? – Романов придвинулся к окну. – В честь нашего Хегая, пусть ему будет хорошая Дорога, назвали, что ли? Так он не генерал…

– Ты о чем вообще? – Есения отложила бумаги, потянулась, тоже посмотрела в окно. – Колхоз имени генерала Ли… И что?

– Да ничего… – Романов встал, начал одеваться. – Я прогуляюсь немного. Пойдешь?

– Нет! – Есения передернула плечами и даже подалась в угол поглубже, словно Романов ее оттуда выволакивал силой. – И ты не ходи. Спроси у местных, что за название, если уж так приперло…

– Разомнусь, – покачал головой Романов. – Я уже не соображаю ничего. А ты дальше сиди и грей попу, лентяйка.

С этими историческими словами Романов покинул купе…

В коридоре Жарко разговаривал с Ирхиным – витязем, отвечавшим за пограничный район. Ирхин был недоволен – рослый, черноусый, он и от природы-то выглядел хмуро, а Романову прямо сказал, что он голосовал против всей этой поездки и сейчас настроен против нее. Начальник Разведывательного Управления, как всегда, был ироничен и внешне рассеян, длинные волосы зажаты в «хвост» серебряной трубочкой с гравировкой в «растительном стиле», – и Романов подумал еще раз, какие разные люди собрались вокруг него и идеи Новой России.

– Я пройдусь, – сказал Романов, ответив на приветствия. – Не надо никого за мной посылать! – заранее повысил он голос, но Жарко непробиваемо ответил:

– Не будь идиотом, – и немедленно нажал кнопку возле двери их с Русаковым купе.

Романов смолчал – что он мог сказать?..

Снаружи было привычно холодно, вдоль вагонов свистел, с шорохом обтекая серую броню, ледяной ветер. Около ступеней вагона прохаживались двое преображенских гвардейцев и дружинник Ирхина – белую ушанку перечеркивала красная лента с черной оскаленной мордой рыси. Насколько помнил Романов, до Безвременья Ирхин был старшим лесничим и изначально в РА не входил, был найден Белосельским и очень искусно руководил пограничными боями с бандами, пытавшимися вырваться вместе с беженцами из зоны заражения.

Около вагонов мельтешил народ – разминался после сидения под броней. От второго вагона подбежал Максим Балабанов, и Романов понял, что как минимум он будет его, Романова, сопровождать. «Как минимум» – потому что вокруг материализовались несколько семеновцев. Видно было: они настроены погулять, почему нет?

Романов мысленно выругался и спросил Максима сердито:

– Ты почему вообще во Владике с Игнатом не остался? Детский сад набрали…

Максим, кажется, на самом деле обиделся – посмотрел хмуро и промолчал. Романову стало неловко, он про себя ругнулся снова и пошел ко входу в станционное здание. И тут около вагона с генератором неожиданно раздался посвист рожка, и молодой голос начал задорно выкрикивать, словно бы наперекор дневной ночи, ледяной стуже и метельному ветру:

На окраине села, ой, ведьма жила!

Хошь верь, хошь нет – было ей сто двадцать лет!

Говорят у нас о том, как, бывало, над селом

Ведьма Варвара на метле летала!

И сразу несколько голосов подхватили так же дурашливо и весело:

Ведьма, ведьма, колесом оборотясь,

Ведьма, ведьма по улице катится!

Ведьма, ведьма через лужи, через грязь,

А честной-то народ все по избам прячется!

Кто-то скажет: «Че за бред? Колдовства на свете нет!

Ведьмы и духи – сказки да слухи!»

Только знает наш народ, что молва – она не врет!

Ведьма Варвара на метле летала![13]

Внутри было тепло. В смысле не минус – это уже плюс, как говорится. И светло – горела треть ламп, не беспорядочно, а одна через две. Чисто. Несколько человек дремали на удобных скамейках, кто-то читал книгу, двое мальчишек играли в дорожные шашки, молодая женщина читала развешанные на большом стенде объявления… или, может, газету – простенький листок «А3» на неожиданно хорошей бумаге, название которого, «ВЕСТНИК МАГИСТРАЛИ», издалека бросалось в глаза, потому что было напечатано красным (там же, кстати, висело много распечаток под заголовком «РАЗЫСКИВАЮТСЯ»). Около открытого окошка кассы участковый разговаривал с железнодорожником, теплая форменная шапка которого, из старых запасов, была украшена новой эмблемой Гражданского Дорожного Корпуса – черно-золотая кабина грузовика «в лоб».

Люди все были вооружены. Исключение составляли, да и то на первый взгляд, несколько пожилых женщин, стоявших у сквозной двери около аккуратных лотков с едой. И еще – уже точно – двое молодых мужиков, судя по всему, обезличек, отдыхавших у дальней стены рядом с большим двуручным скребком для снега.

– Молдау, – сказал неожиданно Максим (он опять оказался рядом). Романов все еще сердито покосился на него:

– Что?

– Музыка. – Балабанов поднял палец. – «Молдау».

Только теперь Романов понял, что в помещении звучит приятная, довольно быстрая, но не резкая, музыка. Он смутился, так как представления не имел, о чем говорит мальчишка. А Максим спросил, как ни в чем не бывало:

– Вам поесть купить?

– Купи что-нибудь… – Романов подошел к кассе.

Участковый, внимательно следивший за ним, спросил, отдав честь по старинке:

– Товарищ… кгхм… вы с бронепоезда? – Романов кивнул. – Чем могу помочь?

– Да нет, ничего не надо… – рассеянно ответил Романов, изучая большое, ярко написанное от руки расписание. Местный поезд ходил по средам и воскресеньям, вечером – до Сковородино «со всеми промежуточными» – и по субботам и средам приходил обратно. Была среда – видимо, люди как раз ждали поезда. Еще, судя по тому же расписанию, от этого же здания по десятку сел (названия ничего не говорили Романову) по воскресеньям и средам бегали туда-обратно грузопассажирские аэросани. Железнодорожник между тем внимательно и почти испуганно всматривался в лицо Романова… толкнул участкового и быстро сказал:

– Товарищ Романов… – Участковый моргнул удивленно, подтянулся. – Рады вас приветствовать у нас на станции… разрешите представиться – начальник станции Веде… гхм, пока не привык; то есть – титулярный советник Веденеев… простите, что не было торжественной встречи, нехорошо получилось, но люди заняты все…

– Ерунда, ерунда. – Романов покачал головой. – Я бы, наоборот, если честно, был бы рассержен, если бы вы устроили такую встречу… Образцовая у вас станция, я должен сказать. А кстати – почему такое странное название?

Железнодорожник и участковый растерянно переглянулись. Веденеев развел руками. Участковый буркнул:

– Староста у нас… контуженый. Вот почему.

Ответ был веским и бессодержательным. Тут как раз подоспел Максим. В зубах он держал один пирожок, в правой руке – второй, в левой ухитрялся держать сразу два белых пластиковых стакана – видимо, из старых запасов, – над которыми поднимался парок, пахнущий ягодами.

– Форофо, – посетовал Максим с оскорбленным видом. Романов избавил его от одного пирожка и одного стакана, Балабанов быстро и возмущенно прожевал откушенное и пояснил: – Дорого! Два пирожка с мясом – небось всех собак съели! – и два маленьких стакашка с кипятком, а…

– Это вы зря, молодой человек, – обиженно вмешался Веденеев. – Чай, конечно, – уж извините… сушеные ягоды. Хорошо еще, запасы делали всем миром, а то бы и такого не было. А в пирожках – свиной фарш. Настоящий. У нас строго, бабушки эти, между прочим, от поселка торгуют, а не просто так. Цены утверждены на Круге, а что, может, высоковато – так товар того стоит. И все равно ниже максимума. Мы не наживаемся, да и как с «горячих» денег наживешься… а людей питанием обеспечиваем; вон ребятишки едут – им и вообще бесплатно. Зря, честное слово. Мы и цветами торгуем живыми – только их разбирают сразу, ушла уже баб Рая-то. А то бы и вы купили, не удержались бы.

Романов подумал, что и правда не удержался бы – купил бы цветы Есении. Она была бы рада… жаль, что не получится…

– Извините… – Максим покраснел. – Вкусные пирожки. Правда вкусные. Вы… знаете, что?! Если к нам приедете… потом… мы с Игнатом вас тоже накормим…

– Игнат – брат, что ли? – Железнодорожник улыбнулся.

Романов перестал жевать, не глядя на Максима. И с трудом удержал облегченный вздох, когда тот ответил спокойно:

– Ага, старший. Он во Владике живет. В Новом.

– А у меня – три девки, – вздохнул участковый. – Хоть топи… Хорошо еще – образумились, до всего этого я со старшей не знал, что делать, да и средненькая уже за ней тянулась…

– Женить тебе старшую давно пора… – видимо, эта тема у участкового с железнодорожником была постоянной, они заговорили о семьях, а Романов и Максим тихонько отошли, жуя пирожки и запивая ягодным настоем. В углу недалеко от кассового окошка стояла трехсекционная урна – для стекла, пластика и бумаги – с надписью белым по черному:

Стаканчики и клочки старой газеты, в которые были завернуты пирожки, отправились «по адресам»…

За станционным зданием оказалась небольшая площадь, окруженная зданиями, в которых горели огоньки. Тут было хоть и холодно, но почти безветренно. Над выходом покачивался фонарь, подальше прерывистым ажурным силуэтом поднималась сторожевая вышка. Неожиданно послышалось мычание коровы – Романов и Максим удивленно переглянулись, потом мальчишка улыбнулся:

– Молоко, да?

– Что ты, – ответил Романов. – Молоко самозарождается в подсобках супермаркетов. Сразу в пакетах. Ты что, не знал?

Балабанов покраснел. Романов не без насмешки продолжал:

– Ну давай. Скажи мне в лицо все, что о моем ехидстве думаешь, забудь, что перед тобой Большое Начальство.

– А я на вас Вячеславу Борисовичу пожалуюсь, – тихо, но мстительно ответил Максим. – Так прямо и скажу всю правду: «Товарищ Жарко, а товарищ Романов на меня постоянно морально давил, чтобы принудить сбежать и не исполнять свой долг по наблюдению за ним». И еще скажу, что вы на мои деньги ели и пили. Вот.

– Ну ты и нахал стал, братец, – покачал головой Романов. Хотел сделать мальчишке подсечку и толкнуть его в сугроб, но Максим с каменным лицом стремительно перепрыгнул через быстро выставленную ногу и поднырнул под руку, которой Романов собирался толкнуть его в плечо. – Ого… Ладно. Сдаюсь. Пошли искать этот танк…

«Абрамс» стоял прямо на обочине бывшей дороги за крайним домом, там, где начиналось утопавшее в поземке бескрайнее поле. Большой, угловатый, нелепый, с облезшей краской, на которой было уже не различить ни эмблем, ни номеров, с одной стороны почти заметенный снегом – и с вывернутой черной дырой в корме. На поднятом длинном стволе с кожухом эжектора болтались самодельные качели – просто лохматая веревка с палкой, – на которых раскачивался мальчишка лет шести-семи: такой же лохматый, рыжий (вихры торчали из-под большой ушастой шапки), в растрепанных теплых джинсах, теплой старой куртке, из-под которой торчал высокий толстый ворот свитера, в валенках. Он с интересом рассматривал подъезжающих всадников серыми глазами. На земле стоял и безнадежно нудил второй пацан – того же возраста, но русый:

– Джо-о-онни-и… ну Джонни-и… дай покачаться… да-а-ай…

Романов вспомнил старую фотку. 1943 год. Ребята качаются на стволе брошенной немецкой пушки… Хм, а почему Джонни, в честь чего такое прозвище? Колхоз имени генерала Ли, мальчишка – Джонни…

– Ребята, а где тут можно найти старосту? – окликнул Романов ребят…

Рыжего, конечно, звали Женькой. Женькой Воробьевым. Сын офицера, погибшего в бою возле этой деревеньки – именно тогда был подбит танк «сил ООН», – отца он почти не помнил и называл «папой» сержанта армии США Фрэнка Мэлоу. В тот день сержант Мэлоу чуть было не сгорел в своем «Абрамсе», выбрался чудом и лежал без сознания в кювете. Там его и подобрала Женькина мать. Подобрала, хотя сперва собиралась убить из пистолета мужа – добить оккупанта, захватчика, врага… Но потом – подобрала.

Так Женька стал Джонни. Джонни Воробьевым (Романов мысленно улыбнулся). Не официально, конечно, но ему самому имя-прозвище нравилось, и он страшно им гордился и настаивал, чтобы его звали только так. А Фрэнк Мэлоу поселился в пристанционной деревне и уже год почти как числился выборным старостой. Он хороший механик и вообще «мастер на все руки» – порода, почти вымершая в Америке, да и в довоенной РФ тоже уже редкая.

Мэлоу было лет тридцать. Светловолосый, крепкий молодой мужик, плечистый и немного медлительный, он, наверное, нравился женщинам и в Америке. На руках – рукава простой клетчатой рубахи по-домашнему закатаны – Романов увидел следы сильных ожогов. Все это, впрочем, он разглядел уже потом, а в тот момент, когда он вошел в дверь, Мэлоу целился в вошедшего из кольтовского карабина. Его жена – тоже высокая рыжеволосая женщина с выражением на лице, характерным для женщин последних лет – настоящих женщин, не сломавшихся, не ставших сумасшедшими, рабынями, подстилками, – целилась тоже, с не меньшей решительностью, хотя и из «макара». Впрочем, именно она опустила пистолет и сконфуженно сказала:

– Ой. Не знали, что это вы… Фрэнк, это же товарищ Романов… Женька, баловной, шум поднял: «Идут, идут!» – а ничего толком не объяснил! – Она покосилась в сторону смежной комнаты, где мелькнуло что-то быстрое и рыжее. – Мы уже и дружину собирались поднимать по тревоге…

– Да все правильно, – спокойно ответил Николай. – Лучше бдительность, чем лопоушество.

Американец помедлил, но опустил винтовку. Усмехнулся, сказал по-русски с сильным, но приятным акцентом:

– Ну, на стол собирай, жена, – потом пояснил Романову: – Ко мне тут сейчас из соседнего поселения зайти должны по делу, я потому и дома… но, уж раз такой случай, – и сделал приглашающий жест, – заходите оба…

– Почему я остался? – Фрэнк усмехнулся неспешно, сел удобней, покрутил в пустом стакане ложечку. – А почему нет? Знаешь, я хорошо помню тот бой. Ты в курсе, что у вас перед войной была не армия, а – так?

– В курсе, в курсе, – хмыкнул Романов. – Не просвещай, какие мы, русские, дерьмо.

– И в мыслях не держал, – серьезно ответил Фрэнк. – При чем тут дерьмо? Дерьмо те, кто вами руководил и командовал… Три танка ваших было против одного нашего. Мы были тут, на окраине. Мы, честно сказать, сопротивления не ожидали, нам сказали, что вся армия уже сдалась. Хотели поскорей довоевать – и домой, живей домой… Выехали на дорогу, и тут – бумм! – он стукнул кулаком по столу. – Бум, бум! Три раза подряд, все в точку и все в лоб – и все рикошет, конечно. В танке у нас все затряслось, как в мяче, по которому ногой наподдали. Клянусь богом, если бы у вас были нормально подготовленные экипажи, нам бы крышка тут же. Да нет, нам бы раньше была крышка, если бы кто-то научил ваших парней, что такое танковая засада. А они выпалили все трое, как раз когда мы появились из-за домов, – они стояли на опушке леса там, за полем. Наверное, заранее прицелились «в точку» и боялись, что промажут без ориентира… Мы сразу вызвали вертолеты. Честное слово, нам показалось, что атакует полк, не меньше. А потом, как сейчас помню, наш наводчик говорит удивленно так: «Твою мать, они стоят на открытом месте, прямо на открытом месте, смотрите!» – Фрэнк даже лицом дернул, погрузившись в прошлое того боя, его глаза горели.

Романов слушал молча, сидя совершенно неподвижно, лишь прищурился так, что глаза сделались похожи на смотровые щели.

– Ты не поверишь, они правда стояли на открытом месте, мы их и не увидели-то только потому, что не ожидали такого, а движки у них были заглушены. Они просто не умели стрелять с ходу, понимаешь?! Мой бог! – Он снова стукнул по столу кулаком. – Мы влепили первый бронебойный в тот танк, который стоял ближе остальных к лесу, – прямо под башню. Секунду ничего не было, а потом ее сорвало на хрен. Мы двинулись. Ваши сделали еще шесть или семь выстрелов. И все мимо, то впереди, то позади. На второй танк нам понадобился тоже один снаряд – мы сбоку выстрелили, в башню, и попали в боеукладку, наверное… Я тогда узнал машины, это были «Т-80». Честное слово, я рулил своим танком и думал – ну, про того, третьего вашего: «Да убирайся же ты, маленький идиот, ты же не умеешь воевать!» Я ошибся, мой бог – они не умели стрелять, а воевать… – Мэлоу покачал головой. – Да… я ошибся насчет «воевать». Я прямо ждал, что сейчас они или уедут, или хоть выскочат наружу… честное слово, мы бы не стали стрелять. А они, – Фрэнк наклонился над столом, – я не поверил своим глазам, они продолжали стрелять. Раз, другой… Потом мы вышибли им мотор. Они выстрелили еще раз. Второй снаряд мы вогнали в корму башни, и ее тоже сорвало на хрен… Это было все. Ну – мы так думали, что – все. Мы отменили вертолет, сидели и слушали, как нас облаивают по рации за ложный вызов. Люки открыли. И снова увидели такое, что не сразу сообразили. Вообще не сообразили. Сидели на броне, только командир был внутри, и смотрели, как к нам идет от последнего танка человек. Через поле. Он нес два гранатомета, эти… «Мухи». Взведенные. Мы даже не сообразили, что это, я крикнул: «Эй, стой!» – и показал ему «кольт». А он остановился, поднял оба гранатомета и выстрелил сразу из обоих. С двух плеч. Мальчишка. Лет девятнадцать. И все. Меня сбросило с брони. А наш «Абрамс» он сжег. И ребят из экипажа. Не знаю, почему не прилетел вертолет, когда исчезла связь с нами, почему не подошло прикрытие, – они были там, за путями, в полумиле всего… может, тогда все и посыпалось как раз… Открываю глаза – надо мной женщина, целится в меня из пистолета. Я не испугался. Я был удивлен. Я как начал удивляться с первой секунды того боя, когда мы подбили три ваших танка и потеряли свой из-за сопляка, который выпалил по нему из двух «Мух» с полусотни шагов, так и удивлялся, когда она в меня целилась. Делай что хочешь…

Романов промолчал. Максим, сидевший в уголке, тоже молчал, глядя в окно. В соседней комнате что-то бумкнуло и посыпалось, послышался сердитый женский голос и заплакал маленький ребенок. Мэлоу вздрогнул, повернулся на плач и пояснил:

– Это дочь. Уже… как это?..

– Родная, – подсказал Романов. Американец подумал, покачал головой:

– Нет… не то. А, вспомнил – кровная. Родная – не то. Джонни мне тоже родной.

– Да-а-а… – протянул Романов. – История…

– Думаю, подобных историй… и более диких… их – тысячи по всему миру, – усмехнулся Мэлоу.

– Но почему «имени генерала Ли»? – До Романова наконец дошло, какой Ли имелся в виду, – командир армии конфедератов-южан в Гражданской войне в США.

– Все просто. – Мэлоу вздохнул. И обстоятельно пояснил: – В той войне победили не те, кто должен был победить. И мы потеряли шанс стать нацией. Так и остались сборищем «понаехавших», живущих на подкачке искусственной гордости, да еще и с гипертрофированным самомнением и глупой уверенностью в том, что обладаем какими-то «рецептами счастья» для всех и каждого. А на самом деле – у нас не было ни истории, ни культуры, вообще ничего. Более того, из зависти мы старательно уничтожали историю и культуру других народов. Как-то еще держались на вере в Бога… а когда верить в Него стало уже невозможно из-за погони за деньгами – оказались без Бога перед самими собой с голым задом и без души. Жуткое же зрелище. И вместо того чтобы признаться, что мы идиоты и спекулянты, которыми правят безграмотные шизанутые, – побежали по миру заставлять всех других отказываться от души и штанов. Чтобы не так страшно было.

– Я раньше думал, что только мы, русские, себя так костерить можем… – слегка даже ошарашенно пробормотал Романов.

– У вас это происходило от постоянной неудовлетворенности собой, – серьезно ответил Мэлоу. – Мысль о том, что можно быть недовольным собой, нам, американцам, даже в голову не приходила. Вот смотри – мы даже называли себя «американцами». Хотя мы даже в Северной Америке были не единственным государством… Если бы Конфедерация отстояла свое, там родилась бы настоящая нация лучшего европейского образца. А Север постепенно сошел бы на нет, как спадающая опухоль. Хотя бы из-за разрыва торговых артерий и из-за того, что на территории Юга – лучшие пахотные земли и множество месторождений полезных ископаемых, открытых позже. В память о нашем командующем, который на самом деле пытался спасти цивилизацию от нашествия роботов, я и назвал наш колхоз. Люди были не против. Правда, портрет генерала в правлении они, по-моему, считают портретом этого… Энгельса.

Романов секунду сидел, окаменев и недоверчиво глядя на американца. А потом оглушительно захохотал.

Поезд надежды

Начало 3-го года Безвременья где-то на бывшем БАМе

Глава 1

Внук

Пала правда святых Отцов –

Все стройней ряды мертвецов,

Чтобы Бог Нерожденных, тать,

Смог до неба рукой достать!

И. Ярош. Бог детоубийц

Старик проснулся от того, что его разбудил стук колес подходившего поезда.

Он открыл глаза и долго лежал в темноте, слушая, как скребется в западную стену его домика бесконечная пурга. Там намело высоченный сугроб до крыши, но шуршащий монотонный звук пробивался и через него. Даже усиливался, казалось… Было темно, но он ощущал, что уже настало утро. А темно будет и дальше. Разве что разыграется в момент, когда утихнет пурга, странное сияние в небе.

Теперь, наверное, всегда будет темно.

И звук поезда ему, конечно, приснился. Да, может, и к лучшему. Он проработал на железной дороге много десятков лет и привык гордиться – это была спокойная и нешумная гордость – своей службой. Поезда были наглядным свидетельством того, что мир – един, они связывали друг с другом далекие города и делали ближе разделенных тысячами километров людей.

Но хорошо, что поезд ему приснился. Потому что все изменилось.

Последний поезд прошел год назад – пролетел, как безумный, сквозь ревущую ледяную метель; да он и был безумным, судя по всему. Старик тогда уже и не ждал никаких поездов. Хотя это было почти смешно и уж по крайней мере странно, но пригородные поезда ходили еще очень долго после того, как стало ясно, что началась ядерная война. Уже и ветер свистел, и снег шел, а они все еще ходили. Как будто люди старались создать у самих себя впечатление, что все в порядке, все нормально. Старик и сам вел себя точно так же – встречал и провожал поезда, как было положено, рассматривал в окнах лица людей и думал, что все в порядке. Люди купили билеты и ездят себе. Пока не кончилось горючее, он даже расчищал на дрезине с воздушной пушкой свой участок. Дальние поезда перестали ходить довольно быстро, а пригородный из райцентра еще бегал, и в нем ездили люди, выходили на станции, кто-то садился… До поселка было восемь километров по таежной дороге, старик и там бывал нередко, подвозил людей туда-сюда на «уазике», ездил за продуктами, – там работали магазин и ФАП[14], и снова все жили так, будто ничего не случилось.

Хотя, если поглядеть людям прямо в глаза, становилось ясно, что это не так. И что все они ждут одного.

Развязки. Конца. И не хотят о нем говорить, потому что знают точно – его не избежать…

Поезда перестали ходить совсем после того жуткого землетрясения, которое продолжалось почти сутки. Потом было еще несколько таких, но намного слабее. А в тот раз трясло-то не очень сильно, но очень долго, постоянно, равномерно, а на юго-западе небо горело зловещим ровным багряным с синими прожилками светом. Когда землетрясение закончилось, он последний раз добрался до поселка. Потом хотел съездить и еще, но дороги просто не стало, и он побоялся застрять в леденеющем лесу и не выбраться обратно…

А после этого был уже только тот поезд – пролетевший, как стрела, под почти сплошной рев гудка, украшенный качающимися прямо на крышах и передке голыми трупами, с намалеванным на носу алым широко открытым глазом с вертикальным черным зрачком-щелью… Этот глаз старик потом несколько раз видел во сне. Глаз был живой, внимательный, пульсирующий, пристально ищущий, и старик тут же просыпался, чувствуя только одно – он умрет во сне, если глаз его найдет.

Старик не очень боялся смерти. Но что с ним будет потом? Почему-то очень страшно было умереть именно под этим взглядом, хотя никогда в жизни старик не верил ни в Бога, ни в рай, ни в ад…

По ночам ему иногда казалось: по полузанесенному снегом полотну бесконечно идут и идут серые тени. Их словно бы гнал и гнал ледяной, полный снежной крупы, ветер. Хотя… что такое ночь? Ночь сейчас была всегда. Только или совсем непроглядная, лишь изредка раздираемая, как когтями, разливающимся на все небо разноцветным холодным сиянием, – или буро-серая, в которой можно было все-таки что-то различать. А еще были часы – часы-ходики, старые даже по сравнению со стариком. По ним он и жил. Не думал, что будет, когда закончатся продукты (он ел вообще мало, а продуктов было запасено много), или что он может заболеть лучевой болезнью, про которую его учили в армии, – стоит только измениться ветру. Просто жил, заполнял час за часом – уходом за несколькими свиньями в сараюшке, нехитрой готовкой, чтением, уборкой в станционном здании. Иногда он думал, что этого делать не надо, – это слишком явный показатель того, что тут есть живой человек, но уборка там придавала жизни смысл…

Иногда, надев широкие лыжи и взяв ружье (двустволку-вертикалку «ТОЗ-34» 20-го калибра), он делал небольшой круг по лесу. Сам не зная зачем. В то, что погибла в лесу вся живность, он не очень верил (волки были точно, он это знал, потому что иногда слышал их), но охотиться не было ни желания, ни возможности – снег мгновенно заносил все следы, он возвращался только на огонь оставленной в заднем окне лампы – как на маяк.

Проверял аппаратуру. Иногда до него доносило какие-то обрывки – почти всегда непонятные, он даже не сказал бы с уверенностью, на каком это языке. В диспетчерской стоял компьютер, его старик тоже иногда включал – посмотреть старые фильмы. Они не вызывали ни горечи, ни тоски, старик просто смотрел их, чтобы занять время. Он умел выходить в Интернет, но Интернета не было уже давно, почти с того момента, когда на сайтах везде вдруг повисли тревожные объявления об обмене ядерными ударами…

Одиночество стало привычным для старика. Он не видел того, что происходит в мире, и не особо переживал даже за своих близких – их у него было всего-то дочь с внучкой и внуком, жившие в Чите. Нет, он иногда думал про них, что они мертвы, но это оставалось пустым словом – он и раньше не встречался с ними годами… Но ему очень тяжело было принять и понять то, что умер весь мир. Это до такой степени отрицало его жизнь и все, чему он ее отдал, что временами смерть начинала ему казаться самым простым выходом.

Тогда он шел на станцию и убирался там. Старательно, тщательно. И отчаяние постепенно отпускало…

Со вчерашнего дня остался пшенный суп с тушенкой, и он позавтракал, подогрев кастрюльку на примусе. Потом стал неспешно собираться – захотелось пройтись вдоль дороги, желание было сильным, хотя и непонятным, и старик не стал противиться. Если хочется – почему не сходить?

В холодных сенях он довольно долго стоял, прислушиваясь к ветру снаружи. Каждый день он расчищал тропинку к черному ходу на станции – ее надежно прятали высоченные сугробы, но поземка с них заметала тропку снова и снова, даже если не было снега. Сегодня тоже надо будет… Он безошибочно протянул руку, беря лыжи – они стояли между висящими на стене большим мешком с пельменями и половиной свиной туши. Проверил, плотно ли застегнут перед полушубка, и с усилием открыл дверь. На крыльце по сторонам он набил листы фанеры, но снег все равно наметало к дверям…

С умом проложенные в давние времена пути почти не заносило, хотя по сторонам сугробы лежали, считай, вровень с насыпью, и старик иногда думал, что, наверное, рано или поздно снег все-таки поднимется еще выше и железную дорогу скроет вовсе. Но широкие лыжи позволяли чувствовать себя уверенно, а ходить на них старик умел с детства и сейчас не быстро, но споро шел вдоль дороги – за посадкой, там, где раньше была автомобильная грунтовка. Ружье висело у него поперек груди. В такие моменты он иногда думал о том, что, может быть, стоит все-таки добраться до поселка или даже до соседней станции. Но потом напоминал себе, что ему не двадцать лет. И даже не сорок. Сил едва ли хватит…

Он шел, размеренно взмахивая руками и не оглядываясь. Станцию давно скрыла метель, но тут он не боялся заблудиться даже без огня – просто иди себе и иди между двумя ровными линиями посадки. Надоест – повернешь назад… вот только что это его из дому потянуло? Наверное, все-таки надо назад, хватит… Может, он начинает сходить с ума? Или, может, старик улыбнулся, и сошел давно, а сейчас просто лежит в палате дурдома…

Впереди что-то шевельнулось. Отчетливо.

Он сразу присел на корточки, перехватил ружье и прицелился. Зверь? Или что похуже, пострашней? О том, что это может быть человек, старик даже не подумал.

Шевеление повторилось – темное пятно метрах в десяти впереди, еле различимое, уже на пределе видимости, явственно колебалось. Точно зверь. Раненый или уставший. И как не провалился совсем в снег-то? Лось? Нет… лось не провалится даже по глубокому снегу. Для волка – вроде крупноват… медведь, что ли?

Старик поднялся в рост – осторожно, медленно, но не потому, что это было так уж трудно, нет… Он продолжал иррационально опасаться. И все еще не думал даже, что это может быть человек. Но не ушел и не остался на месте, а двинулся вперед. Если это раненый или больной зверь – лучше его добить. Ни к чему ему мучиться… А если еще… еще что-то – то какой смысл убегать?

– Ох, твою ж! – вырвалось у старика, и он не узнал своего давно не слышанного голоса. Потому что темное пятно вдруг выпрямилось и неловко метнулось в сторону, в снежную круговерть. И за этот миг старик понял, что это человек, увидел дикое, перекошенное ужасом лицо под капюшоном куртки, лицо мальчишки! – Стой, дурень! Куда! – Почти прыгая на лыжах, старик метнулся следом, одержимый только одной мыслью: этот напуганный дурак сейчас канет в метель и – пропадет, а он – он снова останется один! – Стой, тебе говорю!

Но тут же он успокоился. Неловкость движений нежданного гостя была вызвана тем, что он шел на снегоступах. Они помогали не проваливаться, но бежать в них… вот и сейчас – мальчишка упал. Упал в рост, угрузнув в снегу, как в болотине. Завозился. Слабо, но с непередаваемым, животным ужасом и нечеловеческой тоской вскрикнул, барахтаясь. Старик растерял слова – он просто спешил к мальчишке, не совсем понимая, как тому страшно.

Мальчишка все-таки встал, попытался бежать снова, но не смог, упал на четвереньки, сколько-то прополз и вытянулся в снегу, закрыв голову руками. Видимо, на бросок он потратил последние силы. Потом руки соскользнули с затылка – в снег.

Потерял сознание, понял старик, уже стоя рядом. Откуда же он тут взялся?! Может, из поселка? Хотя – не важно, надо его тащить в тепло… Он снова присел, морщась, теперь заболели колени, и осторожно перевернул неожиданно легкого мальчика на спину. Осторожно отодвинул капюшон чуть назад – некоторых ребятишек из поселка он помнил…

И тут старик ощутил, как на миг остановилось и снова заработало толчками сердце. Закашлялся, неверяще глядя под капюшон. Потом спросил:

– Во… – голос старика сорвался от изумления, он прокашлялся и повторил потрясенно и уже связно: – Володя?!

И тут же подумал, что этого не может быть. Что это, конечно, чужой мальчик, просто похож… да и не очень похож! Но тут на обмороженном, похожем на обтянутый кожей череп лице открылись огромные глаза. Черные губы прошептали один-единственный слог: «Де…» – и мальчик снова потерял сознание. То, что он не умер, было ясно лишь по еле заметному парку у носа и приоткрытых губ.

Старик отчаянно, каркающе вскрикнул – звук разорвала на неясные страшные клочки и унесла прочь пурга.

Это было каким-то чудом. Таким, что у старика кружилась голова. Он с испугом – с настоящим, давно не испытанным наяву испугом! – подумал, что если сейчас его хватит удар и он умрет, то ведь и внук умрет тоже! И это будет дикой несправедливостью, окончательной, практически невозможной.

Значит, надо жить. Надо, надо…

– Сейчас, сейчас, Володя, внучек, сейчас… – Старик заторопился, скидывая лыжи.

Стащил с ног внука снегоступы (самоделки, грубые, но надежные), стал быстро вязать свои лыжи вместе, превращая их в санки. – Сейчас… ты что там?! Ты дыши! – прикрикнул он. – Я сейчас, близко тут! Сейчас я! Дыши! А ну! Я тебя! Володька!

Он с натугой перевалил мальчика на лыжи. Быстро прикрутил той же веревкой, протянул ее концы вперед, сделав простенькие постромки. Обул снегоступы, перетянув ремни. Встал, закидывая веревку на плечи и грудь, оглянулся, еще раз пригрозил:

– Не помирай! Я ттебя, щенка! – и заторопился: – Сейчас, сейчас…

Через сотню шагов он испугался, что заблудился. И не сразу понял, что на снегоступах он просто идет гораздо медленней, чем на лыжах. Оглянулся на неподвижный сверток на лыжах. Умер?! Едва не бросил постромку, чтобы проверить, заставил себя успокоиться и идти. Идти как можно скорей, но не загоняя себя.

Теперь нельзя умирать. Нельзя. Чудесами так не разбрасываются. А если Володька все-таки умрет – то… то никогда ведь не поздно, разве нет?

Домик выступил из метели неожиданно, старик почти уперся в крыльцо снегоступами и чуть не упал. Очень поспешно, но без суеты он втащил лыжи с грузом на крыльцо, потом – дальше, внутрь… и, только оказавшись в теплой привычной комнате, понял, что ужасно устал. Руки тряслись. Ноги подгибались. Сердце екало и то скакало в горло, то падало куда-то вниз и застывало, принуждая кашлять.

На какой-то миг оно остановилось совсем, и старик подумал, что все-таки умрет. Но потом дурнота отхлынула, оставив слабость. И все-таки он не позволил себе даже присесть, лишь скинул снегоступы и верхнюю одежду и занялся внуком.

Втащив мальчика на разостланную поверх постели клеенку, он принялся раздевать спасенного. Обморожений у внука было много, но все не очень сильные, он был достаточно тепло, хотя и нелепо одет и обут. Еще – ужасающе грязен, чудовищно, брезгливость старику – вовсе не брезгливому человеку! – помогла преодолеть только оглушающая жалость. В длинных, слипшихся в сосульки, немытых волосах кишели вши. И весил мальчик хорошо если половину от положенного, кости торчали через кожу, под которой почти совсем не осталось мышц. В плотно прилегавшем к спине – не сразу заметишь! – школьном рюкзаке было пусто, только пара замороженных воробьев, полторы пачки сухой лапши, черная от копоти металлическая кружка да запасные тесемки-ремни к снегоступам. А в карманах верхней… куртки?.. – почти пустая зажигалка, складной нож, серьезный такой, не уличный китайский – и два пистолета. Оба старик знал, «ТТ» был совсем пустой, «ПМ» – с пятью патронами в обойме. Пистолеты были ухоженные, вычищенные.

Старик разрядил «макаров». Покачал его на ладони, а потом уважительно убрал оружие и патроны в стол…

Он боялся, что внук умрет. Впервые он по-настоящему чего-то боялся за все прошедшее время. Никогда в жизни он не видел таких истощенных людей. Именно теперь он осознал, что мир – погиб. И что погиб страшно. Если уцелевшие выглядят так – то…

И если умрет внук, то гибель мира станет окончательной.

Какое-то время он думал: может быть, попытаться добраться до поселка? Там фельдшер… Но потом старик понял, что от страха за внука, от боязни собственного неумения думает о мире вокруг как о прежнем мире. Неизвестно, цел ли поселок. Неизвестно, как его там встретят. Ничего не известно, кроме того, что мальчика надо спасать.

Эта цель затмила все остальное. И странным образом оживила энергию старика…

Володька не приходил в себя почти неделю. Не говорил ни единого связного слова, если открывал глаза – там была только блестящая бессознательная пленка. Старик забросил станцию, не отходя от постели, на которой метался, бормотал, страшно кричал, о чем-то просил, с кем-то разговаривал – то весело, то оживленно, то гневно – внук. У мальчика был страшный жар, почти сорок один градус. Сердце билось, как спятивший барабанщик, было видно, как оно колотится за торчащими ребрами, словно стремясь проломить их клетку и выскочить наружу. Старик делал все, что мог и знал, – поил чаем с малиной, поддерживал силы бульоном, давал лекарства, в которых разбирался неплохо и которые были, ухаживал за мальчиком и умолял все, что только есть на свете, об одном: чтобы Володька выжил. Выздоровел.

На шестое утро вокруг домика кто-то ходил. Размеренные, ровные шаги были слышны сквозь вой пурги в комнате, где почти непрерывно стонал, тихо и страшно, но уже почти не двигался на постели мальчишка. Старик сидел у постели и слушал эти шаги, окаменев… нет, не от страха, а от сознания собственной беспомощности.

Хрупп. Хрупп. Хрупп. И так вокруг дома. На крыльцо – хрусть. Хрусть. Хрусть. У двери – долго. Минуту. Больше. С крыльца – хрусть. Хрусть. Хрусть. Вокруг дома – хрупп. Хрупп…

Старик ждал, что вот-вот откроется дверь в сени. Запертая, и сенная дверь заперта, но… что это значит, в конце концов? Он хотел в отчаянии помолиться Богу – но… но какое к этому имел отношение Бог? И какой Бог мог остаться в мире, где царствовали холод и ночь? Если они и были – эти боги, – то старик не умел их позвать и не знал их имен…

Володька вдруг сел. Худой, с блестящими огромными глазами. Посмотрел на дверь темным неподвижным взглядом и упал обратно – застонав, как умирающее животное.

И тогда старик вскочил.

– Убьюу-у!!! Пошла про-о-очь!!! – услышал он свой собственный яростный крик… и опомнился только на крыльце. В лицо, в грудь через тонкий свитер хлестал жестокий мороз. Выл на разные голоса ветер, нес колючий снег, и старик с удивлением понял, что в руке у него – топор. Прямо перед стариком пурга быстро затягивала в воздухе какой-то странный… порез, что ли? Как будто кто-то прорубил в снежной круговерти круг и расчеркнул его начетверо крестом.

С трудом волоча ноги, уронив топор в сенях, но не забыв закрыть за собой обе двери, старик вернулся домой.

И вдруг понял, что внук… спит. Спит спокойно, спит, ровно дыша.

Ноги у старика подкосились. Он упал на табурет и, уронив голову на руку, на столешницу, сам то ли умер, то ли все-таки уснул…

Он уснул. И проснулся от того, что на него глядели. Поднял голову, пожевал губами, разминая онемевшую челюсть.

– Дед, это ты? – слабенько, почти как дыхание, спросил Володька. Он лежал неподвижно, но глаза у мальчика были живые, сознающие. – Я дошел, да? Я не сплю?

Старик вскочил. Подался вперед. Мальчик медленно закрылся рукой, похожей на тонкую ветку, и, всхлипнув, сказал постанывающе:

– Де-е-ед… прости… я… я… в постель… сход… короче… – и поперхнулся, потому что старик едва не сделал глупость – чуть не задушил внука объятием…

Володька был невероятно слаб и почти ничего не весил. Но он был жив и – здоров, как с облегчением понял старик. Теперь внука надо было просто выходить. Физически. А для этого средства были. Хуже оказалось у него с головой. Намного хуже.

Мальчишка, кажется, все еще не верил, что жив и что рядом с ним – близкий человек, который его любит. Пройденные испытания, о которых старик тогда только еще догадывался, едва не лишили мальчика рассудка и на этом рассудке сказались. Но старик был умен и опытен в жизни, поэтому странности поведения мальчика – то, как он прятал еду, как нашел и положил под подушку оба пистолета, как вдруг начинал плакать от какого-нибудь слова или даже просто так, то, как он пугался протянутых рук, но сам мог ни с того ни с сего взять старика за руку и не выпускать по нескольку часов, то, что он боялся спать в темноте и иногда, ужасно завывая, кричал по ночам, – не вызывали у старика ни насмешки, ни гнева. И постепенно они сходили на нет. А все время лежать внуку старик не давал – принуждал, в том числе руганью и окриками, вставать, ходить, делать старую гимнастику, даже убираться в комнате, все больше и больше, чаще и чаще…

Это было на семнадцатый день после того, как Володька выздоровел. Они читали – дед сидел у стола и читал Пикуля, мальчик лежал в кровати с томиком «Молодой гвардии». Чтение всегда увлекало старика, и он не сразу понял даже, что внук закрыл книжку и говорит с ним. Володька не обижался и повторял свой вопрос, пока старик не выбрался из мира книги и не понял, о чем внук ведет речь. А когда понял, то спросил:

– Может, не надо, Володя? Молчишь про это и молчи.

– Я должен рассказать, – упрямо сказал мальчик, осторожно садясь удобней. Сцепил поверх теплого одеяла на коленках все еще очень худые, но уже начавшие обретать нормальную плоть руки. Стиснул пальцы – они побелели… – Ты должен знать, что со мной было. И мне… мне так будет легче. Если я расскажу. А то я боюсь, что сойду с ума, если… – Он не договорил, спросил почти требовательно: – Ты будешь слушать? Я расскажу тебе все, дед. Все.

И старик отложил книгу.

Глава 2

Слезинка ребенка

Вместо неба – броня,

Двери Рая закрыты на ржавый засов.

Все ушли без меня,

Я зову, но не слышу родных голосов.

Вижу, словно в бреду,

Как над миром восходит Последний Рассвет.

Сердце, мертвою птицей во льду,

Все твердит о грядущем,

Которого нет.

С. Калугин. Присутствие

Поджог дома, в котором погибли сразу несколько семей наркоторговцев, милиция раскрыла быстро. Дело поражало своей безыскусностью, жутью – и в то же время какой-то первобытной справедливостью произошедшего. Гнойник на окраине Читы, из которого расползался по всему району героин, не удавалось прихлопнуть почти год, за который наркотики появились во всех пяти ближних школах, с первого класса по одиннадцатый. Не имелось доказательств, никого не поймали с поличным, все очень сложно, борьба с наркотиками – вещь непростая, «но мы делаем что можем, а вам не советуем «разжигать», тем более что далеко не все пока ясно!» – так говорили представители «органов» родителям, которые умоляли спасти их детей от неумолимой страшной смерти.

А потом жуткий дом, который вызывал ужас у всего района, просто сгорел. Вместе с его обитателями.

Как видно, так распорядилась судьба – торгаши сами были в последнее время не прочь злоупотребить своим товаром, а все три бутылки «молотова» «легли» очень удачно. Короче говоря, из всего многочисленного выводка – почти двадцати голов, за год отправившего на местное кладбище семнадцать пацанов и девчонок в возрасте 9–15 лет и «просто» подсадившего на наркоту больше тысячи детей – наружу смог выбраться каким-то чудом только глава «семейного предприятия», остальные сгорели заживо.

Уцелевший в жутких муках, которые не получалось забить даже лекарствами, издох под собственный вой в местной больничке еще через три дня. Именно в этот день доблестные полицейские «вычислили» и поймали террориста.

Одиннадцатилетнего Володьку Веригина, незадолго до этого проводившего на кладбище свою старшую сестру, за полгода сгнившую от наркоты.

Мальчик и не пытался ничего отрицать – то ли не умел ничего придумать, то ли не хотел ничего придумывать. Но только от его взгляда – молчаливого внимательного взгляда больших серо-голубых глаз – прятали лица все в зале суда. Однако… стыд, обычный человеческий стыд был слабей «занесенных» денег, и приговор оказался простым и ясным: поместить в специализированное учебное заведение до достижения совершеннолетия. После чего – пересмотр дела с перспективой еще четырех лет уже полноценной «малолетки»…

Спецшкола, в которую попал Володька, была образцовой, одной из лучших в РФ. Мучения детей – самых разных, от малолетних отморозков-уголовников до попавших в эти стены практически случайно мальчишек – тут были распланированы, научно обоснованны и поставлены на поток. Ни малейшей надежды остаться самими собой школа своим воспитанникам не оставляла, как, впрочем, и не «исправляла» их, потому что пребывание в аду никого не исправляет. Она просто превращала ребят в удобоваримый продукт для использования машиной государства – и сейчас, и, главное, в будущем. Делалось это через полное стирание личности и внушение постоянного страха перед властью.

Володька не был героем. Уже через месяц от умного, хотя и не очень развитого, веселого и доброжелательного, в общем-то, мальчишки не осталось практически ничего – только запуганная марионетка со стандартным набором реакций на команды и действия «персонала». Может быть, это было и к лучшему – прежний Веригин не вынес бы этой жизни, как не выносили ее многие; самоубийства в школе происходили почти еженедельно, но их замалчивали по отработанной беспроигрышной схеме в прочном союзе с местной психоневрологический больничкой.

Приехавшая в конце месяца на милостиво разрешенное «законное свидание» мать не узнала своего сына. Просто не узнала… В обычной серенькой русской женщине, рабски смиренно перенесшей гибель дочери и жуткий приговор сыну, вдруг проснулось животное. Хищник. Зверь. Обратно она ехала в холодной решимости сделать все для мести и освобождения мальчика. Скорей всего, у нее бы это получилось, в таком состоянии женщины творят невиданное, а уже наступившее полубезвластье помогло бы ей в ее гневе.

Но когда автобус был в полукилометре от окраины Читы, практически над ним разорвалась одна из американских боеголовок, мгновенно его испарив.

Володька так никогда и не узнал, что произошло с его мамой…

Бунт в спецшколе произошел после трех дней полной голодовки. К этому времени значительная часть персонала просто разбежалась, а оставшихся мальчишки убили. Зверски убили, потому что не умели убивать и потому что убивать сначала было почти нечем. Из двухсот «воспитанников» персонал успел убить почти треть, многие были ранены, в том числе тяжело. Что делать дальше – никто из ребят не знал, а взрослых не осталось, убили даже фельдшерицу из медсанчасти, хорошую, в общем-то, женщину, по мере сил своих защищавшую ребят, и «доброго» воспитателя (его так звали между собой, потому что он на самом деле был добрым человеком) – убили, даже не заметив этого.

Они не понимали, что происходит в мире, хотя им было очень страшно. Вместе со страхом возникло чувство дикой, нечеловеческой свободы. Многие перепились найденной водкой или спиртом, кто-то дрался с кем-то, некоторые обжирались продуктами из вскрытых складов – там были продукты, а что их мало до нелепости, мальчишки не заметили и не придали этому значения. Другие, как ни странно, пытались, как могли, помогать раненым – в школе было опасно открыто дружить, друживший «подставлял» друзей просто автоматически и давал «персоналу» еще один рычаг для издевательств… а тут вдруг выяснилось, что друзья-то есть почти у всех. На следующий день готовились к обороне – полудетски-полусерьезно, а кое-кто уже потихоньку начал «делать ноги».

И только постепенно до ребят стало доходить, что они никому не нужны.

Их просто бросили. Как ни дико это звучало. Всегда готовое лишить человека свободы, достоинства, даже жизни Государство начисто забыло о них. Никакие средства связи не работали (хотя часть из них, может быть, ребята просто не умели заставить работать), понять точно, что произошло в мире, было невозможно, но у очень многих «воспитанников» хватало ума сообразить, что означают быстро меняющаяся погода, ветер и многое, многое другое. Потом кто-то догадался наконец выйти в полумертвый уже Интернет, взломали пароли… и по еще висевшим тут и там обрывкам им все стало ясно…

К этому времени в школе оставалось человек пятьдесят. Почти все тяжелораненые умерли, разбежались понемногу несколько десятков тех, кто верил, что сможет добраться до дома, или привык быть «одиночкой», собственно, их никто и не держал. Оставшиеся не могли решить, что им делать, – просто потому, что не могли толком понять все-таки, что именно происходит. Они регулярно смотрели телевизор, но только новости, а из новостей РФ даже умный взрослый человек не смог бы сделать никаких выводов. Как вообще можно сделать какие-то выводы из смеси чернухи, клинического идиотизма и тупой агитки?

В тот день пошел снег. Солнца не было уже с неделю, а тут еще – в конце лета! – из низких странных рыжих туч начал падать белый полог, все более и более густой. Снег таял на земле, было, в общем-то, не холодно… но он продолжал падать и падать, косо несясь в струях упругого, резко пахнущего какой-то пластмассой ветра, – тот сперва налетал порывами, сменяясь нехорошей всеобъемлющей тишиной… а потом сделался постоянным.

Это было слишком страшно даже для тех, кто сохранил или обрел достаточно смелости…

Иногда Володька думал, что они зря ушли из школы и вообще разделились. Надо было сделать, как в старых фильмах, которые он иногда урывками смотрел от нечего делать, пока жил дома, – там герои всегда старались держаться вместе и укреплять свое место обитания. Но так, наверное, все равно не получилось бы – что бы они все стали есть? И потом, мальчишки были приучены не верить большим коллективам. Поэтому они и разошлись – поодиночке или небольшими группками. Уже хорошо было, что честно поделили оставшуюся еду, одежду, оружие. Кто-то, правда, кажется, остался все-таки в колонии, Володька не помнил точно.

Володька потом подумал, что, знай они, как обстоят дела в мире, – честной дележки, наверное, не получилось бы. Слишком страшно…

Они ушли вчетвером просто потому, что все четверо – он, Володька, Генка, Жека и татарчонок Адиль были из Читы…

Следующие месяцы стали для Володьки временем сплошного ужаса. Настолько сплошного, что бояться он быстро устал и погрузился в новую реальность, как в жуткий сон, который когда-то да кончится, потому что сны не могут не кончаться. Но оказалось, что за стенами спецшколы – тот же кошмар. Мир населяли обезумевшие толпы людей, бегущие в никуда из полыхающих чудовищными атомными кострами больших городов и совершенно непредсказуемые в реакциях. В этих толпах то и дело дрались – за еду, за одежду, за горючее и боеприпасы. «Хвосты», отстающих, преследовали уже возникшие банды, не осмеливавшиеся тогда нападать на основные скопления, потому что в этих ужасных ордах отсутствовало чувство страха, и любое нападение на орду вызывало инстинктивную ответную реакцию – как волны неизбежно разбегаются от брошенного в воду камня, так орда захлестывала и уничтожала бандитов.

Но ни о каких «своих» или их защите речи не шло. По крайней мере, за пределами семей или уже заранее сложившихся небольших группок. У этих людей были свои дети. И на чужих детей они набрасывались свирепо, на темном инстинкте понимая, что чужие дети отбирают кусок у родных. Самим фактом своего существования. Так или иначе. Иногда орда пыталась растечься по окрестностям – по поселкам или маленьким городкам, и тогда начинались бои, почти всегда завершавшиеся победой местных. Иногда, впрочем, населенный пункт оказывался захваченным, и что творилось там – не укладывалось в голове Володьки, хотя они четверо участвовали в грабежах, потому что просто хотели есть. А еще было очень холодно, ветрено, лил постоянный грязный дождь, вонючий и густой, все чаще и чаще сменявшийся снегом. И постоянно трясло землю – то мелкой судорожной дрожью, то такими толчками, что нельзя было стоять на ногах.

Несколько раз мальчишки видели, как какие-то люди подбирали потерявшихся или осиротевших детей, во множестве бредших по обочинам, но даже не пытались прибиться к таким «спасателям». Отталкивал страх – страх оказаться во власти чужих взрослых.

Может быть, это на какое-то время спасло им жизни.

А может быть, в конце концов и погубило всех, кроме Володьки…

Толпы постепенно истаивали. Банды смелели, хотя тоже редели в числе. Люди чаще и чаще заболевали – в основном лучевой болезнью или простудами – аллергики, диабетики, многие другие умерли уже давно. Оставшиеся в живых не прекращали бессмысленное жуткое кружение по дорогам, а все вокруг уже прочно покрыл снег.

Первым погиб Генка. Наверное, погиб. Они тогда добрались до Читы, но города не было, и он убежал туда, серьезно и убедительно сказав, что его там ждет мама и он слышит, как она его зовет. Генку не останавливали, а Володька всю ночь слушал – ему казалось, что оттуда, из пылающих все еще развалин, на которые падал и падал мокрый снег, его тоже зовут. И очень хотелось туда побежать. Володька понимал, что там ничего нет, и думал, что это все равно – вот побежит он туда, и его не будет тоже. Генка убежал, и ему, мертвому, сейчас хорошо, не страшно и спокойно…

Но тогда он все-таки еще был более-менее в разуме. И не побежал…

Жеку и Адиля убили фермеры. Мальчишки уже несколько дней голодали. Они сумели напасть на группу из трех мужиков и одной бабы на лесной прогалине около костра – те варили мясо – и перебить всех четверых выстрелами из темноты. Но оказалось, что эти четверо варили человечину. А ее есть никто из мальчишек не мог, хотя они долго сидели у огня и всерьез об этом говорили, а Адиль даже мешал в котелке… но потом опрокинул его в огонь и с кривой мертвой улыбкой сказал, что это он случайно и затеваться с варкой снова не стоит, а лучше поскорей уйти отсюда. Они и ушли…

А уже на следующий день они думали, что им все-таки повезло, – когда разоряли теплицу на краю небольшого поселка… И тут их «застукали». Началась перестрелка – у Адиля был автомат, у Володьки два пистолета, у Жеки подобранное уже на дороге охотничье ружье.

Володька сумел убежать тогда, потратив в перестрелке почти все патроны. Кажется, кого-то убил. Он долго лежал в черных кустах на дне оврага, слушал, как ищут, – его, а может, и не его, а просто прочесывают местность. Он ни о чем не думал, не шевелился и почти не дышал. И его не нашли…

Ребят он увидел утром, когда выбрался наружу и крался в холодной сырой полумгле по дороге, сжимая в руке пистолет. Их повесили совсем голых, каждого за ногу, у поворота к поселку, на указателе с надписью «СЕЛЬ. ХОЗ. КООП. “ЗАРЯ”».

Жеку Володька узнал только потому, что второй был Адиль, – у Жеки вместо головы оказался какой-то черный ком с висюльками и клочьями, видимо, после попадания крупной дроби почти в упор. А Адиль чуть покачивался и тихо стонал, хотя в… в общем, между ног у него торчала какая-то вбитая железяка.

Володька подкрался к ребятам и застрелил Адиля в затылок, хотя очень боялся, что выстрел его выдаст, да и патрон остался после этого всего один. Но ему было очень жалко Адиля. Тот лишь слабо дернулся, потом что-то быстро неразборчиво сказал, вздохнул тихо и обмяк.

Ему теперь тоже было хорошо.

Мертвым быть хорошо. Не страшно. Володька это знал точно и боялся только боли, которая будет сопутствовать умиранию…

Последний патрон он тем вечером потратил, чтобы убить какую-то кошку. Убил и съел, обжарив на небольшом костерке на опушке леса…

Дни были полны холодом и снегом. Не стало ни утра, ни вечера – один сплошной сумрак, просто иногда светлевший, пронизанный розоватым сиянием туч, а иногда – разрезаемый сиянием на небе. Красивым таким. Но ледяным, как все вокруг.

Дни были полны страхом. Люди попадались редко… нет, люди никогда не попадались. Те существа, которых иногда видел Володька, совсем не походили на людей. Даже плохих. К счастью, он всегда успевал их заметить первым. И уйти. Но однажды вынужден был лежать почти два часа в кустах, смотреть и слушать, как несколько существ убивают и едят женщину и маленькую девочку. Не насилуют, не бьют – убивают и едят. Потом – уходят, унося с собой мясо в ярких пластиковых пакетах с рекламой косметики и обуви.

Если бы у Володьки были патроны – он бы стал стрелять. Ему вдруг так жалко стало этих убитых, он потом так долго слышал внутри себя мольбы, крики и плач, что приходилось изо всех сил бить себя по голове, чтобы вытрясти оттуда воспоминания. Может, он бы и без патронов бросился на помощь, просто чтобы его убили тоже. Он был не против. Но быть съеденным, даже после смерти, представлялось таким ужасным, таким мерзким, что он не решался так умереть. И брел, брел через кривой, рассыпающийся мир, который проваливался под ногами, как растущие повсюду сугробы. Видел стаю волков – они пробежали мимо него на какой-то лесной черной прогалине, и он крикнул, чтобы волки взяли его с собой, но они не остановились, только последний повернулся-крутнулся на бегу всем телом и пролаял мальчику: «Иди!» – а потом понесся дальше. Но этого, конечно, не могло быть. И люди не могли есть людей. Всего этого не могло быть. Все это было.

Снег. Шел и шел снег. Шел Володька. А ветер, дувший все время, был похож на стальную щетку, промороженную насквозь…

Он не помнил ни числа, ни дня недели, ни месяца, даже в годе не был уверен. Да и не очень всем этим интересовался. Просто сидел на обочине большой дороги и думал, что надо поесть. Он не ел ничего, совсем-совсем ничего уже семь дней и сейчас смотрел на трупы у дороги – их там лежало много, под снегом, он уже проверил карманы у всех и ничего не нашел – и думал, что надо поесть и что тут много-много-много мяса. Но в то же время он понимал, что есть это мясо нельзя и что он умрет. Не страшно, только тоскливо. Сил не было даже чтобы подняться, добрести до посадок невдалеке и разжечь костерок, согреть воды, напиться горячего…

Потом сзади послышался звук мотора. Через снежную пелену пробивался пикап – большой, чем-то груженный, без фар. Ехал медленно, и Володька остался сидеть, думая, выстрелят в него или нет. Бежать не было сил. Пришло спокойное облегчение – все решилось за него, и надо только сидеть и не двигаться…

Пикап остановился, и мальчишка понял, что в него все-таки не выстрелят, что, может быть, заберут с собой… но зачем? Он медленно оглянулся и увидел, что из кабины пикапа в кузов вылез человек и стоит там. У человека был автомат – поперек груди, поперек теплой куртки, в тени капюшона которой не было видно лица.

– Ты живой? – окликнул человек.

– Живой, – отозвался Витька и встал. Ветер его покачнул, он сел снова в снег.

Человек смотрел, как мальчик пытается встать.

– Зря, – сказал он. – Не надо. Закрой глаза и спи. Это будет быстро. Зря встаешь.

Володька и сам знал, что зря, но все-таки встал. И открыл рот, чтобы…

– Я тебя не возьму, не проси, – сказал человек.

Володька опустился на колени и заплакал. Он уже совсем не боялся умереть, но боялся, что не выдержит и наестся от души. Это же легко – наесться. Надо было найти какие-то слова, чтобы этот человек взял его с собой, но таких слов не было, и Володька, рыдая, выдавил только:

– Дяденька… я умираю… я не хочу… человечину… – и подавился всхлипами. Слова кончились.

Человек помолчал. Потом пинком сбросил из кузова пикапа большую картонную коробку и сказал:

– С собой не возьму. Я тебя не знаю. Совсем не знаю, а у меня семья. Постарайся не подохнуть, если уж так. Если такой упрямый Ванька-Встанька. Оружие есть?

Володька кивнул, все еще всхлипывая, послушно показал оба пистолета. Человек, нагнувшись, что-то высыпал на коробку.

Потом перебрался в кабину и уехал.

Володька долго бежал за пикапом, плакал, падал, снова бежал, ругался, плакал… Потом вернулся к той коробке, вспомнив про нее только теперь. Около коробки крутились два больших тощих пса, но они не выдержали, убежали, когда на них бросился, рыча, жуткий зверь. Володька.

На крышке коробки лежали пять патронов к «ПМ». А в коробке… в коробке оказалась сухая лапша. Несколько сортов. Сорок пачек. Володька завыл от счастья и стал пихать лапшу в рюкзак, за пазуху, стал жевать ее сухую, выплевывая куски обертки…

Про деда он вспомнил именно тогда. Там, на вечерней дороге, около коробки с лапшой. Про деда, который служит на станции на БАМе. Деда Володька видел последний раз за год до всего, что случилось, тот приезжал в Читу в гости. Высокий такой сутулый старик, казавшийся и в квартире, и на улицах города чужим, как белая неструганая доска в черном заборе из гладких ровных планок. Совсем чужой человек. Володька с ним и не говорил почти – говорить было не о чем.

Но сейчас Володька понимал только одно: это – дед. Не чужой. Родной дед.

Родной. В пустом жутком мире это слово вдруг обрело вес и значимость.

У него были сорок пачек лапши. И почти восемьсот километров, которые надо пройти за сорок дней. По двадцать километров в день.

«Я не дойду, – подумал Володька. – А если даже и дойду, то окажется, что там, конечно, никого и ничего нет. Это же сказка, я только сейчас ее придумал, а я не дойду и там никого нет. Дед умер. Его убили. Только так и может быть».

И он пошел, потому что умирать передумал и потому что, значит, надо было куда-то идти.

Володька совсем не помнил пути, и это было хорошо. Он только знал, что шел не сорок дней, а больше. Не меньше двух месяцев. И что был снег. Снег, снег, снег – и беспощадно холодно. Все время. Всегда. И так будет всегда. И даже когда он умрет – будет снег и холод. Везде. Вечно. Неизбежно.

Поэтому когда он очнулся в сторожке, то понял, что наконец умер и попал в рай. Это было справедливо после всех тех жутких мук, которые выпали на его долю в последние полтора года. Значит, есть на свете справедливость.

Хотя бы – и на том свете.

* * *

Володька давно закончил говорить и неподвижно сидел – комочком под одеялом. В его глазах дрожали отражения ламп. Мальчик тяжело, громко дышал, словно воздух с трудом проходил в горло.

Старик тоже молчал. Потрясенно. Он не мог осмыслить всего, что рассказал внук. Осмыслить, хотя бы осмыслить, что уж говорить о «принять»! С самого начала, с еще довоенного начала. Рассказ о нем был едва ли не страшней рассказа о скитаниях внука потом. И ему приходила в голову страшная мысль: может быть, мир заслужил то, что получил? Ведь в его детстве все было не так. Он знал это частое обвинение в адрес стариков: «Солнце было ярче, девки моложе…», но… ведь солнца, кроме шуток, не стало в конце концов вообще! В его молодости жизнь была не такой. Не потому, что он был моложе и здоровей, не потому, что его заела ностальгия; просто – не такой. А он-то утешал себя мыслью, что мир просто меняется, а он старый дурак, который не может смириться с этими переменами… утешал себя тем, что дорога – вот она, и, как прежде, как всегда с начала ее дней, идут по ней поезда… старался не думать, что в дни его молодости будущее представлялось совсем не таким, каким было настоящее несколько лет назад, – ничего общего!

Получается, что в мучениях внука есть доля и его вины?! Ведь он верил, когда учился в школе, – в иной мир, работал потом – ради иного мира… И не смог ни отстоять, ни защитить свои детские мечты.

Получается, что все случившееся – закономерно и просто переполнилась чаша терпения Земли, разумный обитатель которой – Человек – настойчиво отказывался от своего разума?

– Как же ты все это смог?.. – начал старик и осекся. Ведь ясно же было – ответа не найти.

Мальчик пожал плечами. Лицо у него было в сохнущих слезах – он принимался плакать несколько раз, пока говорил. Тихо и честно сказал:

– Я не знаю. Дед, а что с нами будет дальше?

И взглянул прямо в глаза старика.

Глава 3

Огни во тьме

Тучки белые проскакали по небесам,

Уплясали вдаль с гулкими аккордами рельс –

Как зверенышей провожали в лунный десант –

Ветер в волосы, на картуз – эдельвейс…

Олег Медведев. Сказка никогда не кончится

Свечи Володька не любил. Это осталось у него со спецшколы. Там именно при свечах проводилась одна из самых мерзких процедур – что-то типа «задушевного разговора», смешанного с «покаянием». Эту методику ввела в школе психологичка. «Психичка», как ее называли за глаза, – слащавая садистка-гадина, на которой отправок мальчишек «на лечение» аминазином в псих-невро было больше, чем на любом другом работнике колонии; было и еще многое, о чем Володьке вспоминать не хотелось и за что с нею брезговали общаться многие сотрудники.

Пару раз то, как мальчишки при свечах сидят в кружок в темной комнате и хорошо поставленными голосами по ролям читают то, что написано на бумажках, которые им раздали, приезжали снимать телевизионщики аж из Москвы – не при Володьке, правда, его «пятницы» были без репетиций, на них «психичка» просто старалась выкачать из ребят настоящую информацию об их жизни и делах.

Если честно, он сам не очень хорошо понимал, что в этом такого страшного – в комнате их не били, не унижали, не орали на них (что делали с ними почти все остальное время, кто – с явным наслаждением, кто – просто тупо и даже не злобно, словно так и надо вести себя с мальчишками 10–14 лет всего лишь потому, что они «преступники»!). Разве трудно посидеть полчаса в полутьме со свечкой и сплести какую-нибудь душещипательную глупость (правды там никто никогда не говорил, конечно, – разве что проговаривался, а это нечто иное…)?

В первую пятницу – когда его только-только выпустили с трехдневной «передержки» – уже просто тишина, теплая комната и одежда на теле (которое болело – болел каждый нерв, болело внутри и снаружи, да еще и тошнило от почти двадцати самых разных уколов и от поселившегося в нем постоянного и слишком большого для его лет ужаса…) показались счастьем. Но уже на следующей неделе он понял, что эти полчаса похожи на насос, который выкачивает из него что-то… что-то непонятное, но важное. А сама «психичка», сидевшая в темном углу («вы в своем кругу, мальчики, я тут, можно сказать, не присутствую, будьте раскрепощенней!»), казалась ему спрутом – он почти видел присосавшиеся к головам ребят жирные пульсирующие щупальца.

С этих «пятниц» мальчишки выходили, пряча глаза, на подгибающихся ногах, словно оплеванные. Да нет. Хуже. Хотя, казалось, они все видели и пережили столько всякого, что эти полчаса должны были представляться ерундой, если вообще не отдыхом.

Нет. Не представлялись…

…Эта стерва была все-таки умной, она догадалась сбежать. Заранее. Сашка Белов, которого она регулярно и чаще других насиловала специальным… предметом, – ее больше всех искал, не нашел и потом плакал. Стоял около ворот и плакал, ударяя по ним кулаком, от которого оставались на покрашенном в зеленый цвет дешевой краской металле кровавые следы. В другой он сжимал кухонный тесак для мяса. Сашка был откуда-то аж с Дальнего Востока, он попал в спецшколу за год до Володьки, на два года – за постоянные побеги из нищего дома. Ему тогда было двенадцать лет, и он хотел добраться до Черного моря – «просто посмотреть»…

Сашка, наверное, погиб. Но в мире все-таки есть хоть капелька справедливости (ведь он, Володька, дошел сюда?! Значит – есть!), и та гадина, конечно, издохла тоже…

Когда Володька стал уже сильно постарше, он все-таки понял, сумел разобраться, в чем было дело. В том, что вот в таком кругу мальчишек на самом деле могли собираться друзья. И свечки – хорошая вещь, их свет надежный и теплый, хотя и маленький. И разговоры в таком кругу при свечах – это настоящие разговоры.

А так тошно было потому, что все эти хорошие вещи превратили в спектакль дрессированных мучениями и побоями несчастных зверьков, поставленный выродками. В насильственное, показушное душевыворачиванье и ложь. Это было оружием, страшным и действенным оружием, придуманным какими-то запредельно-несусветными садистами против их детских душ, чтобы в них не осталось ни единого чистого уголка, ни единой крошки веры, ничего хоть самую капельку светлого, никакой надежды на дружбу и откровенность…

Но в это время он не думал так и об этом. Ему просто не нравилось смотреть на огонь свечей.

Но керосин и электроэнергию надо экономить. А свечей – старых, но вполне «рабочих» – оказался на станции просто огромный запас.

Раньше Володька никогда не задумывался, откуда он берется, свет. Что такое вообще – свет?

Он вздохнул, положил ногу на ногу и, сердито отведя взгляд от свечей, поднял с коленок наугад взятую книжку, которую хотел почитать, – на ее обложке какой-то молодой мужик с улыбкой на простоватом лице закручивал самокрутку, держа под локтем старую винтовку. Твардовский, «Василий Теркин»… стихи. Слова «Василий Теркин» были вроде бы знакомы… Володька пролистал с десяток страниц туда, обратно, снова туда – и вдруг зацепился глазами за строчки: «Моего не бойся мрака, ночь, поверь, не хуже дня…»

Он хмыкнул заинтересованно и вчитался внимательней…

…Моего не бойся мрака,

Ночь, поверь, не хуже дня…

– А чего тебе, однако,

Нужно лично от меня? —

Смерть как будто бы замялась,

Отклонилась от него.

– Нужно мне… такую малость,

Ну почти что ничего.

Нужен знак один согласья,

Что устал беречь ты жизнь,

Что о смертном молишь часе…

– Сам, выходит, подпишись? —

Смерть подумала.

– Ну что же,

Подпишись, и на покой.

– Нет, уволь. Себе дороже.

– Не торгуйся, дорогой.

Все равно идешь на убыль. —

Смерть подвинулась к плечу. —

Все равно стянулись губы,

Стынут зубы…

– Не хочу.

– А смотри-ка, дело к ночи,

На мороз горит заря.

Я к тому, чтоб мне короче

И тебе не мерзнуть зря…

– Потерплю.

– Ну, что ты, глупый!

Ведь лежишь, всего свело.

Я б тебя тотчас тулупом,

Чтоб уже навек тепло.

– Шутишь, Смерть, плетешь тенета. —

Отвернул с трудом плечо. —

Мне как раз пожить охота,

Я и не жил-то еще…

– А и встанешь, толку мало, —

Продолжала Смерть, смеясь. —

А и встанешь – все сначала:

Холод, страх, усталость, грязь…

Володька уронил книжку на колени. И ошалелыми, невидящими глазами, в которых был только прозрачный блеск, уставился в дверь, за которой выла пурга. Медленно покачал головой. Передернул плечами. Потом – подхватил книжку снова и почти ткнулся в нее носом, поспешно вчитываясь в строчки, простыми короткими словами неспешно рассказывавшие о том, как человек… нет, Человек!.. раненый, замерзающий, уже фактически полумертвый, воюет не с кем-нибудь – с самой Смертью!

– Но тебе-то

И домой к чему прийти?

Догола земля раздета

И разграблена, учти.

Все в забросе.

– Я работник,

Я бы дома в дело вник,

– Дом разрушен.

– Я и плотник…

– Печки нету.

– И печник…

Я от скуки – на все руки,

Буду жив – мое со мной.

Мальчишка опять отложил книгу. Пошевелил губами, что-то повторяя про себя, потом – недоверчиво посмотрел на свои руки, поворачивая их перед глазами так и сяк. Чуть нахмурился – с горькой досадой вроде бы… яростно мотнул головой, снова схватив книгу…

…Дрогнул Теркин, замерзая

На постели снеговой.

– Так пошла ты прочь, Косая,

Я солдат еще живой.

Буду плакать, выть от боли,

Гибнуть в поле без следа,

Но тебе по доброй воле

Я не сдамся никогда!..

…Володька осторожно, бережно положил книгу на стол. Вытер рукавом водолазки взмокший, горячий лоб. Почти с испугом покосился на тонкую стопку листов в бумажной обложке, лежавшую на столе. Повторил тихо:

Буду плакать, выть от боли,

Гибнуть в поле без следа,

Но тебе по доброй воле

Я не сдамся никогда!.. —

и вдруг негромко рассмеялся, а потом – резким, непреклонным движением скинул ноги с кровати…

Володька работал ножницами, недовольно косился на свечи – на столе в ряд – и размышлял. Дед убирался в станционном здании – была его очередь, и старик не пожелал ее уступать, хотя Володька и предлагал взять все это дело на себя.

Мальчишка потихоньку готовился к Новому году. Хотя, если честно, он не думал, что в этом есть смысл. Какой Новый год? 20…-й? Но этот счет почему-то теперь казался смешным и даже оскорбительным. 1-й? Почему и с чего? 3-й? А что это за дата, с которой надо отсчитывать годы вообще? Да и для кого их отсчитывать?

Но Володька любил этот праздник всегда. И видел, что и деду его хочется отпраздновать. А если так – то почему нет?

Но его угнетала бессмысленность того, как они живут.

Раньше Володька никогда не поверил бы, что можно злиться, когда нечего делать. Безделье ему всегда нравилось, «ценить каждую минуту», как призывали учителя в школе, он не умел и не хотел, потому что это твердили тетки-неудачницы, которые не имели ни авторитета, ни влияния на учеников, а в реальном, настоящем мире все покупалось за большие деньги, которых, Володька это понимал, у него никогда не будет. Но сейчас он просто-напросто боялся безделья. Он не мог этого высказать, сформулировать… однако без слов ясно понимал, что безделье, бессмысленность – рано или поздно убьют не хуже мороза или голода.

Мороз и голод он смог победить. Но что делать с бездельем – не знал.

На отдельной полке были справочники и учебники по железнодорожному делу. Володька пытался в них разобраться несколько раз – и отступался, злясь на себя. Он не понимал половины слов. Не умел читать чертежи. Не разбирался в формулах. А дед многого не мог объяснить, потому что был просто дорожник. Когда-то мечтал стать инженером, но во время «освоения целины» (дед про это рассказывал – было почти совсем непонятно, но почему-то интересно слушать про палатки, работу, друзей, самодеятельные концерты… и думалось, что если только дед не врет, то жаль, что люди не остались такими, какими были тогда – наверное, не случилось бы всего этого вокруг!) понадобились дорожники, и он им стал.

Правда, дед знал много разного, что просто удивляло Володьку. И не только историй из своего прошлого. Это были умения и знания из какого-то иного мира, где люди хранили знания в голове, а не в компьютере – и не скучали наедине даже с самими собой…

Когда Володька окреп по-настоящему, то начал качать мускулатуру, ходить на лыжах по пять-десять километров в день и читать. Книг было довольно много – дед жаловался, что мало, а Володьке казалось – страшно много, не меньше сотни! И все – не читанные им. Читать раньше Володька терпеть не мог, а теперь быстро приохотился. Кстати, еще были рабочие компьютеры. Правда, с ограниченным запасом энергии. Но Володька все равно обрадовался, очень – как родным… а потом тщательно стер отовсюду все игры. Как наркоман в минуту просветления спускает в унитаз наркоту. Но наркоман вскоре, воя и дрожа, побежит искать поставщика, а Володьке некуда бежать за «наркотиком». Не к кому. И компьютер оказался годен лишь на то, чтобы смотреть старые фильмы из дедовой коллекции.

Впрочем… впрочем, от этих полупонятных фильмов становилось как-то светлей на душе. Как от дедовых рассказов. Как сегодня от этой тоненькой книжки «про бойца – без начала и конца»… Казалось, душа становится крепче, сильней.

Хлопнула дверь, и на миг потянуло холодом. Володька быстро обернулся, кивнул:

– Убрался?

– Да убрался… – Дед подошел к столу, по пути отстранив ладонью несколько свисавших с потолка на нитках резаных из бумаги звезд. Володька даже обиделся – он так старался, и, в конце концов, это же дедова идея! Но высказать обиду не успел, потому что дед, присев к столу, продолжал: – Странное что-то, внук. Не знаю, что и думать.

– Что странного? – Володька насторожился, присел на кровать. Всмотрелся в серьезное, строгое лицо старика. – Дед? Что случилось-то?!

– Да понимаешь… – Старик посмотрел на внука над рядком свечного пламени. – Понимаешь, какое дело… Убирался я в аппаратной. А там табло, автоматическое. Оно и сейчас работает, вечное почти, а кабель вдоль всей дороги под землей заглублен… так вот. Володя… табло показало, что соседнюю с востока станцию прошел поезд.

Володька встал. Задышал открытым ртом, не сводя глаз со старика.

– Поломалось, – быстро сказал он.

– Сигнал мог и поломаться, очень просто, – согласился дед. – Но там отмечается и скорость на участке. Автоматически. А там – или не работает вообще, или… работает. Сейчас работает. Медленно поезд идет, товарняки самые медленные раньше быстрей ходили. Но через час все равно будет у нас. Я вот что думаю… – Старик помолчал, глядя на тяжело дышащего внука, в его огромные глаза, и вспоминая тот поезд с другим глазом. С единственным красным глазом. И то, чем он был увешан… Внуку он о том поезде не рассказывал… – Собираться тебе надо. Еду, лыжи бери. Ружье возьмешь с патронами… спички, зажигалку опять же. И в лес уйдешь. Ненадолго. Через часа три вернешься. Он мимо пройдет, конечно. Но на всякий случай. Давай-ка собирайся.

Володька закрыл глаза и прижмурился. Было темно. Темно и холодно. Так холодно, что пробирала дрожь – словно бы разом рухнули стены маленького домика и погас свет. Весь оставшийся в мире свет.

Он открыл глаза, нагнулся и выдвинул ящик стола. Достал «ПМ», проверил его и сунул в боковой карман джинсов.

Молча.

Но дед больше ничего ему не сказал.

* * *

Труп, найденный на станции, точней – за станцией, в сарае для инвентаря, который им приказали осмотреть, был женский. Замерзший, как камень, почти спаянный холодом с теплой одеждой в единый ледяной монолит. Женщина умерла не от холода. Но ее и не убили. Причина стала ясна не сразу, но она была очевидной, в общем-то, – истощение. Голод. Лицо мертвой походило на лицо мумии – оскаленное, почти нечеловеческое, с вымороженными глазами, обтянутое коричневой кожей…

Антон, осматривавший найденный рюкзак, вдруг присвистнул и начал выбрасывать на пол кольца, браслеты, монеты, серьги… Золотые в основном, некоторые – с камешками… но были несколько серебряных и пара платиновых «штучек», которые мальчишки наверняка перепутали бы с серебром, если бы не Максим Балабанов.

Мальчишки молча смотрели на разбросанные драгоценности. Максим задумчиво сгребал их в кучку носком бурки, потом сказал:

– Надо забрать с собой.

– На кой черт… – бросил Антон, поднимаясь. Сожалеюще и презрительно сказал: – Рюкзак-то тяжеленный… тащила, дура. Лучше бы едой запаслась.

– Надо забрать, – повторил Максим твердо. И, хотя он был младшим среди них четверых, Антон опустился на колено и стал собирать драгоценности обратно в рюкзак.

Сашка между тем, помедлив, начал проверять карманы теплой куртки мертвой. Вытащил мобильник, бросил… Потом достал удостоверение… и вдруг, вскрикнув, уронил его и выпрямился пружиной, как ужаленный.

Максим и Олег молча развернулись для стрельбы в разные стороны. Антон уронил глухо звякнувший рюкзак, выхватывая пистолет. Они все не сразу поняли, что Сашка вскрикнул, потому что…

– А чего ты орешь?! – взвинченно спросил Олег у Сашки, который со странной – каменно-гадливой – улыбкой с силой тер друг о друга ладони. – Белов, ты рехнулся?

– Посмотри удостоверение, – попросил Сашка. – Мажор, прошу тебя…

Олег, покрутив головой, потом пальцем у виска, нагнулся и поднял книжечку. Хмыкнул:

– ФСИН… это чего?

– Федеральная служба исполнения наказаний, – все с той же улыбкой пояснил Сашка. – Там что написано? Латипова Разият Георгиевна?

– Ну да. – Мажор повертел книжечку, безразлично бросил на труп. – Ты же читал. Сань, да что с тобой?!

– Ничего. – Сашка улыбнулся уже по-настоящему, как будто переключатель щелкнул. – Просто странно. Дико даже, какими путями бродит справедливость.

И больше ничего не стал никому объяснять. А остальные ребята, верные неписаному правилу – не донимать друзей расспросами о прошлом, – не настаивали…

И сейчас, сидя вчетвером в первом вагоне на дежурстве, они не вспоминали эту странную мимолетную историю – тем более что впереди был Новый год. «Россия» шла по рельсам ему навстречу – неспешно и уверенно. Где-то впереди был Ангарск, а в километре от путей бурлило и никак не могло успокоиться, несмотря на морозище, море Байкал. На его теплой кромке зарождались снеговые ураганы, уносившиеся дальше на юг.

Почти половина пути осталась позади. Позади остался недавний бой – тяжелый бой у радиоактивных развалин Иркутска, на заминированных в нескольких местах путях, резкие удары выстрелов бронепоездных башен, частое стаккато скорострелок и грохот пулеметов – и страшный, перекрывавший рев метели вой атакующей с обеих сторон полотна большой банды, словно бы ожидавшей «Россию», иных объяснений просто не находилось, пусть и было это объяснение нелепым… Броня, огонь и человеческая упорная отвага в конце концов одержали верх над звериным напором и снарядами нескольких противотанковых пушек, которыми потерявшая человеческий облик банда очень умело пользовалась. Ее остатки растаяли среди руин, и преследовать их не стали – не было времени, да и реальной возможности, огромный фонящий могильник бывшего города требовал не таких сил… Убитых экспедиция не имела, раненых было двое – посекло осколками брони, оторвавшимися от внутренней стенки вагона. «Россия» выдержала серьезное испытание – первое серьезное, но скорее всего – не последнее…

Все еще впереди. На много лет впереди – метель, стрельба, ор полуживотных, радиоактивные струи ветра.

Не страшно. Пусть так. Страшна беспомощность. Страшен страх. Страшно опустить руки и уронить лежащее в них будущее…

Сашка Белов, Максим Балабанов, Антон «Гитара» Медведев и Олег «Мажор» Щелоков сдружились еще во Владике, хотя возрастной разброс у них был очень сильный – от двенадцати лет Максима до почти семнадцати Олега через четырнадцать Антона и пятнадцать Сашки. К ним иногда присоединялся приемный сын Романова, Сенька, но по-настоящему Сенька дружил только с Максимом, а сейчас и вовсе спал. Романов не делал приемышу никаких поблажек, и мальчик отсыпался в вагоне лицеистов после дежурства, чтобы проснуться к Новому году.

Когда Сашка в очередной раз за каким-то бесом приоткрыл боковую дверь (он вообще был странным каким-то после той остановки, где нашли труп), то внутрь так шарахнуло ледяным ветром пополам со снегом, что все разом закричали: «Закрой, закрой, ты чего?!» Сашка послушно и поспешно захлопнул дверь, потом повернулся к остальным с неожиданными словами:

– Ну, с наступающим вас!

Никто не засмеялся и не спросил, насчет чего это он. В дверь стучался ветер, гулял по крыше вагона на мягких сильных лапах. И только через несколько минут молчания Мажор неожиданно засмеялся – так заразительно, что захохотали и все другие. Потом Максим покачал головой и начал расшнуровывать ботинки со словами:

– Чего-то с нами не того. Сами с собой смеемся…

– Отличный Новый год у нас будет, – серьезно сказал ему Мажор. – Праздновать нам здесь. В чем есть и с чем есть… – Он опять фыркнул и помотал головой: – Не, ну я такого еще не помню! Честное слово!

– Зато теперь будет что вспомнить, – заметил Антон, посмотрев на часы. – Почти десять. Скоро и правда Новый год. Давайте готовиться, что ли, не лежа его встречать. Может, только на следующей станции на пару часов остановимся, если по времени совпадет…

Мальчишки оживились. Мажор повторил:

– Нет, честное слово – и в мыслях не держал никогда, что буду вот так праздновать хоть один Новый год…

– А как ты его обычно праздновал? – спросил Сашка. И тут же добавил: – Честно, без подначек спрашиваю – как?

– В Таиланде, – признался Мажор и, переждав удивленный смех, пояснил: – Правда в Таиланде. Не помню, чтобы я до войны на Новый год настоящий снег видел. 29-е – и мы в Таиланд. Там наших много и обязательно кто-нибудь елку закажет. А пять лет назад один приказал полный бассейн снега навалить. В снежки играли…

– Дичь какая, – сказал Максим. Мажор промолчал, но не обиженно, а скорей задумчиво как-то. – Нет… Это как-то… Мы дома старались всегда вместе собраться… Отец, правда, не всегда мог, но это… А так – вчетвером. Семейный праздник… – Максим неожиданно смутился.

Все вспомнили, кем был его отец и что случилось с его семьей. Но никто об этом не напомнил младшему…

– А мы всем двором отмечали, – сказал Антон, ножом вскрывая банки. – Тоже традиция. И к утру обязательно драка! – Он засмеялся. – Что ты будешь делать – вот всегда! Прямо под елкой – у нас там настоящая живая растет, до сих пор цела… я проверял перед отъездом…

– Мы с… с мамой тоже настоящую наряжали… – подал голос Сашка. И не стал больше ничего добавлять, глядя в пламя керосинки. Но всем почему-то вдруг представилась офигенная ель, вокруг которой водят хоровод таежники вместе с волками и медведями. Картина внушала невольное уважение. – Во! – вдруг опомнился он. – А у нас-то елки нет! Я так не играю.

– Ну вот что. – Антон поднялся. – Тащите сюда наши лыжи и палки…

Через полчаса импровизированная елка, украшенная ножами, верхней одеждой и разной мелочью, была готова и водружена между установками курсовых пулеметов. Сашка гордо увенчал ее верхушку своими часами, поставив в них будильник на полночь.

– Бумаги бы, – посетовал Антон. – Нарезали бы снежинок, я умею.

– Че там уметь-то… – усмехнулся Мажор. – Стоп, я где-то видел бумагу… где?

Сашка молча поднялся, подошел к ящику для растопки и вытащил толстенькую кипу разноцветных глянцевых журналов. Изрек:

– Каждый из нас должен запоминать все, что увидел, – и вывалил журналы на стол. Добавил: – Хотя горит такая бумага плохо…

Остальные мальчишки, уже не слушая его, навалились на журналы, кромсая ножами статьи и фотографии, а по временам злоязычно и не всегда прилично комментируя то, что резали. Старавшийся больше всех Максим фыркнул:

– Э, помните, как Вячеслав Борисович говорил? Ну, насчет того, что боец должен все запоминать?

– А, точно-точно! – Антон закивал. – Он еще рассказывал, как читал в детстве книжку. Там один погранец гостил у какого-то следопыта-таджика, а у того дочь хлеб пекла. И этот таджик погранца спрашивает: «Сколько штук испекла?» А погранец отвечает: «Не знаю, пять или шесть…» А таджик ему: «Нарушителей тоже так считаешь? Встретишь, скажешь: ой, как много нарушителей – пять или шесть! Надо их поймать! Поймал пять или шесть – а седьмой бух тебе в спину из винтовки. «Зачем, – скажет, – меня не считал?!» Не помню, Вячеслав Борисович называл книжку…

– «Семь гвоздиков», – невозмутимо сказал Сашка. Антон скривился:

– Тебе знаешь почему легко все запоминать? У тебя тут, – он постучал по лбу Белова, – пусто. Девственно пусто, как наша Ольга Тимофеевна когда-то говорила, когда я выходил по матике отвечать. Мало впечатлений в детстве, много пустых клеточек… А у нас, простых людей, вся жизнь – одни эмоции, вот мы и… ойа, пусти! Немой, правда больно-о!

– Смотри. – Сашка выпустил из пальцев нос Антона. – А то дальше без носа поедешь. И продуктам будет облегчение, кстати. А то больно у тебя на них нюх…

– Слива будет. – Гитара печально хлюпнул, скосил глаза на нос. – Когда ты уснешь, я тебя валенком насмерть забью.

– Не понял, – сказал Максим.

– Чего тебе непонятно, Максимище? – уточнил Антон и охотно развернул картину мести: – Возьму валенок за голенище. Размахнусь. И…

– Не понял, это что? – Максим бросил на середину стола развернутый журнал – это была «Кувалда», одно из самых популярных и дегенеративных подростковых изданий РФ. Мальчишки склонились над разворотом постера.

– Чего тебе там непонятно?

– Журналу-то уже лет много, тогда, наверное, алфавит был другой, вот он и…

На постере какой-то мальчишка лет десяти-двенадцати, супермодно одетый, но босиком, сидел на сверкающем дорогом мотороллере и с улыбкой поглощал мороженое. Кажется, это была реклама, только непонятно, чего. То ли мороженого, то ли мотороллеров, то ли чего-то из надетого на пацане, а может – самого пацана. Постер был выполнен яркими красками по принципу «вырвиглаз» и снабжен подписью на североатлантическом языке: U WANT TOO!

– Ну и что тут непонятного? – уточнил Сашка, который за последнее время неплохо выучил английский и очень этим гордился, всячески, пусть и ненавязчиво, подчеркивая свое знание языка. – «Ты хочешь тоже». С ошибкой, как в Штатах было принято. И че…

Получилось так, что он уставился на Мажора последним. Двое уже смотрели. Третий медленно краснел. Наконец Максим с опасной лаской спросил:

– Радость моя, Мажорчик, это ты? Вот тут, на мотороллере, с мороженым в мощной длани и в омерзительно фирменной одежке?

– Я! – огрызнулся Олег. – Ну я, ну дальше что?

– Да нет, ничего, ничего, – готовно закивал Максим. Ясно было, что он собирается сказать что-то убойное, стопудовое. Но Сашка не дал ему этого сделать, значительно пошевелив пальцами. А Антон спросил:

– Ты правда, что ли, моделью был? – и добавил непонятно: – День нежданных встреч с прошлым, блин…

– Был. – Мажор опустил плечи. – Почти два года. У матери один партнер – владелец агентства, он и устроил…

– По блату, – не удержался-таки Максим.

Мажор разъяснил:

– Не по блату как раз. Оцени честно и скажи, по блату или нет.

– Где мне оценивать. – Максим в ужасе замахал руками. – Я не девочка! И не… Сашка, я ничего не сказал!!! Не надо насилия!

– Не по блату, – задумчиво повторил Мажор, не обращая внимания на подколки младшего. – И мне сперва нравилось. Не из-за денег и не из-за славы. Просто мне хотелось что-то делать… я думал, что это – важно, что это работа, настоящая работа. Больше пятидесяти фоток в журналах, одиннадцать рекламных роликов, выезды с модельным агентством. – Он приподнял верхнюю губу. – Узнавать стали, письма валом шли – и на емелю, и обычные. Звонили то и дело: «Олег – это вы? Я Катя… вы моя мечта, я уже полгода мечтаю о встрече…» И в трубку дышат. А мне кажется, что дыхание жвачкой отдает… Потом чувствую – тупею. Поглядел вокруг – такое болото… Ребятам, девчонкам самое большее по четырнадцать, а у них интриги, подсидки, мелкие пакости, друг другом для постели меняются, со взрослыми спонсорами спят, кокаин нюхают… Мать у одной плакала при мне: «Я думала – у девочки профессия будет, а она через полгода в наркоклинику попала!» Другой – парень – себе вены вскрыл, когда его в ролике не сняли… На одной передаче в прямом эфире я и выдал – не по роли, а сказал: «Пусть родители, которые любят своих детей, держат их от этих контор подальше!» Такой скандалище был, мать еле замяла… Да я бы сам ушел. Я здоровый парень, сильный, умный – так что мне, вот таким чучелом всю жизнь прожить? – Он хлопнул по журналу. – Стыдно же, честное слово!

– А где твой ум был, когда ты спайсом… – начал младший из лицеистов.

Олег смущенно пожал плечами:

– Да это я уже потом… Огляделся: делать нечего, скучно, тошно, времени навалом. Ну и решил: гори он все…

– А теперь? – быстро спросил Максим. Уже без насмешки и подковырки. Почти жадно… – Теперь точно знаешь, чего хочешь?

– Знаю, – твердо сказал Мажор. – Хочу быть офицером. И гордиться своими погонами. И своей страной. А не счетом в банке. А если придется – умереть за Родину. Теперь есть за что.

Не глядя, Сашка брезгливо кинул журнал в печку и, протянув руку над столом, молча и крепко пожал ладонь Мажора.

– Люди! – оживился Антон. – Я вам не сказал! Я же то стихотворение нашел – ну, помните: «И умру я…» – я перед отъездом все вспомнить пытался! Вот гитары нет…

– Читай так! – махнул рукой Максим.

– В общем, это Николая Гумилева стихи. – Антон сел удобнее, но потом встал, отошел к печке, оперся ладонью на стену возле нее. Помолчал и заговорил неспешно, задумчиво, глядя в пламя, выхлестывающее из дверцы:

Да, я знаю, я вам не пара,

Я пришел из иной страны,

И мне нравится не гитара,

А дикарский напев зурны.

Не по залам и по салонам

Темным платьям и пиджакам —

Я читаю стихи драконам,

Водопадам и облакам.

Я люблю – как араб в пустыне

Припадает к воде и пьет,

А не рыцарем на картине,

Что на звезды смотрит и ждет,

И умру я не на постели,

При нотариусе и враче,

А в какой-нибудь дикой щели,

Утонувшей в густом плюще,

Чтоб войти не во всем открытый,

Протестантский, прибранный рай,

А туда, где разбойник, мытарь

И блудница крикнут: вставай! —

Антон посмотрел на остальных блестящими глазами и добавил: – Вот так.

– Хорошо, Гитара, – сказал Максим. – Правда хорошо, Вить… Здорово! – и повторил: – «Чтоб войти не во всем открытый, протестантский, прибранный рай, а туда, где разбойник, мытарь и блудница крикнут: вставай!»

Они помолчали. Олег излишне оживленно сказал, нарушая тишину:

– Сенька, кстати, к нам сюда обещал заглянуть, передать, когда все готовиться начнут. Что-то нету его.

– Проспал, – предположил Антон.

Максим тут же вступился:

– Он не проспит! Раз обещал – то придет и скажет!

– Горой за него? – подмигнул Олег.

Максим пожал плечами:

– Ну и горой… – и продолжал: – Я вообще сначала думал, что он трусоватый. Что Николай Федорович его… в общем, в Лицей отправил просто так. Для мебели, чтобы лишнего не говорили. До той истории с бассейном думал так.

Историю с бассейном знали все лицеисты и еще много кто постороний, хотя сам Сенька Власов никогда этим не хвастался. Младших мальчишек на одной из тренировок выстроили перед дверью, завязали всем глаза, инструктор сказал спокойно: «Сразу за дверью бассейн, но без воды. Глубина – пять метров. Вбегаете, прыгаете, приземляетесь, срываете повязку, перебегаете на ту сторону, поднимаетесь по лесенке, ждете. Все. Останавливаться нельзя ни на секунду. Если кто поломается – лежать, не двигаться, молчать, я подойду потом. Итак, кто первый?»

Мальчишки в черных повязках на глазах замялись, нелепо вертя головами. Конечно, кто-то все равно стал бы первым, и очень быстро. Но получилось так, что первым стал Сенька. Он подобрался, чуть пригнулся, нацелился на дверь, которую не видел, словно пуля в стволе, – и рванулся вперед, молча и стремительно, отчаянным ударом сразу двух рук перед собой распахнув бронедверь, которая тут же за ним тяжело захлопнулась.

Когда ошалелые мокрые мальчишки сушились на другой стороне бассейна – конечно же, заполненного водой, – то кто-то спросил удивленно: «А кто первым-то был?!» И инструктор почти безразлично кивнул на стремительно покрасневшего Сеньку: «Лицеист Власов»…

Неожиданно во внутреннюю дверь просунулся Сенька, сообщил:

– Велели передать – на станции через сорок минут встанем, отпразднуем. Все уже готовятся! Там таааакой снег валит! – Он сделал большие глаза и с натугой закрыл овальный металлический люк.

– Не люблю снег, – тихо сказал Антон. И с каким-то непонятным вызовом взглянул на Балабанова.

Максим молча пожал плечами, но потом спросил:

– А кто его теперь любит?

Теперь уже помолчал Антон. Потом сказал с тоской, злой и тяжелой:

– Знаете… так плохо одному… иногда прямо совсем. И еще – за что так? У меня же была мама… За что ее у меня отняли?

– Гитара, не надо, – попросил Сашка, садясь прямей. – И вообще, – он помедлил, но решился, – разве ты теперь один? Мы же все вместе.

Антон огляделся вокруг и так светло улыбнулся, что остальные ребята смутились. А Гитара кивнул утверждающе и сказал:

– Правда.

Глава 4

«Россия» летит на Запад

Мама, что это за горы там, на горизонте?

Я хочу туда домчаться, посмотреть с кручи.

Тихо я пойду, чтоб не спугнуть сон тех,

Кто при жизни был сильнее скал и круче.

Верю, что там, где кончается земля,

Видно с мачты корабля новую землю.

Верю, что там будет благом добрый труд

И с лихвою все пожнут то, что посеют…

А. Земсков. Верю…

– Ну – с наступающим. – Романов обнял за плечи правой рукой жену, левой, помедлив немного, ревниво косившегося Сеньку, который тут же заулыбался. Хотя до этого сидел на диване очень прямо и строго, всем своим видом показывая, что он – лицеист, который тут присутствует исключительно по приказу императора. – Только вот я не знаю, какой это год и как нам их вообще теперь считать…

– Потом разберемся, а пока просто пусть будет Новый год, – попросила Есения почти жалобно.

– А мне Корочун больше понравился, – заявил Сенька. И добавил, подумав: – Сашка… ну, Белов, он сказал, что в Корочун ночь самая длинная, а потом начинает меньше делаться. А это правда?

Николай и Есения переглянулись. Глаза женщины стали встревоженными. Но Романов спокойно ответил:

– Правда. Сень, понимаешь – вокруг сейчас не просто ночь. Это ночь Зла. Неправильная ночь.

– Я знаю, нам рассказывали, – поспешил похвастаться познаниями мальчишка. – И что давно-давно-давно была ночь вообще тридцать лет и три года… – Он свел брови: – А сейчас опять будет такая?

– Нет, – решительно сказал Романов. – Не будет такой ночи. Мы не дадим.

– Мы – это и я, – это был не вопрос, а гордое утверждение.

Романов кивнул – без малейшей иронии. Во время боя в Иркутске Сенька показал себя замечательно. Хотя потом признался матери (Романов слышал), что ему было сначала очень страшно, а все делал за него как будто какой-то другой Сенька. Который точно знал, как надо действовать…

– Конечно, и ты тоже. Мы все и не дадим. Мы ведь и едем не просто так. Как будто мост наводим. Понимаешь?

– Конечно! – энергично кивнул мальчик. И, соскочив с дивана, немного виновато сказал: – Я пойду… мы вместе договорились отмечать.

– Беги, – усмехнулся Романов. Сенька отсалютовал, улыбнулся матери и выскочил в коридор.

– Убежал… – грустно сказала Есения. – Мы с ним всегда вместе праздновали этот праздник…

– Привыкай, – ответил Романов и поцеловал женщину в висок. – Это хорошо, что он сам убежал к остальным.

– Я все понимаю, – вздохнула она. – И ты сейчас уйдешь тоже… Для нас даже праздники теперь все будут официальными мероприятиями, да?

В дверь стукнули, всунулся Русаков.

– Николай, – он кашлянул, – почти подъехали. Наружу будешь выходить?

– Буду! – сердито сказал Романов и смущенно посмотрел на Есению. Она улыбалась – насмешливо и чуть печально, но в целом хорошо. – Закрой ты дверь!

– Понял. – Велимир толкнул дверь, и в зеркале на ее внутренней стороне отразились в свете лампы на столе сидящие на мягком диване молодые мужчина и женщина. Мужчина был почти совсем сед и имел грустный вид.

– Веселей. – Есения потерлась носом об ухо мужа. – Ну-ка… Все должны видеть, что это праздник и что все идет нормально.

Романов с благодарностью на нее посмотрел и, помедлив, сказал:

– Я тебе обещаю, что, когда все хотя бы более-менее наладится, я возьму целый месяц настоящего отпуска. И мы будем отдыхать. И даже Сеньку с собой возьмем. И… всех остальных детей.

– Ясно, – уныло кивнула Есения. – Будет это, когда я уже успею родить еще троих как минимум и они уже вырастут. Спасибо. Утешил.

Романов растерянно приоткрыл рот и поднял ладонь. Но в глазах Есении, обращенных на него, прыгали веселые чертики, и он тоже облегченно рассмеялся. А потом спросил в упор:

– Ты любишь меня?

– Да, – коротко ответила она. Но тут же добавила: – Сперва я боялась. И тебя тоже. Потом решила: за ним можно жить, как за каменной стеной – и мне, и сыну. Если хочешь – осуди меня за такой расчет, но так было. А уже с полгода – люблю. Я сама не заметила, как это произошло. Как-то постепенно, само собой… – Она растерянно подняла и опустила плечи под белым тонким свитером.

Романов обнял жену, зарылся губами и носом в ее волосы. Посидел с минуту неподвижно, не в силах оторваться от живого тепла, от счастья… но потом резко отодвинулся, кашлянул, встал и, не глядя на Есению, потянулся за полушубком…

* * *

Прерывистый, дробный рев поездного гудка был слышен издалека, несмотря на злой метельный свист. Сидевший у окна старик вздрогнул и удивленно сказал, поглядев на устроившегося напротив Володьку:

– Сигнал о прибытии и об остановке дает… как будто все в порядке. Если и правда остановится – плохо будет, внук. Плохо.

Володька помолчал, потом дыхнул на свои пальцы. И тихо спросил неожиданно:

– Дед. А что, если это обычный поезд?

– В смысле – обычный? – не понял старик, внимательно глядя на внука, который продолжал дышать на пальцы, как будто сильно замерз, хотя в помещении было тепло.

– Обычный. – Володька встал. – Просто поезд. Как раньше ходили.

– Откуда? – горько спросил старик. Мальчик постоял, качаясь с пятки на носок, потом решительно пошел к двери. – Ты куда?! – встревожился дед.

Внук оглянулся через плечо, снимая ощупью с вешалки куртку. И просто пояснил:

– Я устал бояться. Раз они дают сигнал о прибытии, я должен их встретить. Вот так.

– Стой, ты что, стой! – Старик тоже вскочил, но Володька уже вышел за дверь. Тогда дед схватил ружье и бросился следом, крича: – Володенька! Внучек! Остановись, про-па-дешь!!!

Жесткий, ослепительно-яркий свет, в котором полог метели казался сплошным, пришел издалека и был таким сильным и резким, что Володька вздрогнул и попятился, раздумывая – не рвануть ли все-таки бежать? Но остался стоять, сжимая в кармане куртки «макаров» и отчаянно надеясь… нет… не надеясь, это не то слово…

Чудо. Должно было случиться чудо. За двадцать минут до Нового года.

Он столько лет уже не вырезал снежинок. Не зря же он делал это сегодня?

Поезд шел небыстро, но Володьку все равно ощутимо толкнуло полным колючего снега воздухом. На миг он ослеп – прожектор резанул по глазам – и отшатнулся, едва не упав. А когда проморгался, то увидел…

Чуть наклонная серая броневая стена с коротким тяжким постукиваньем выплывала и выплывала из метельной ночи – и почти перед самым лицом окаменевшего от изумления и неожиданности Володьки плыли большие алые буквы: Р О С С И Я – шрифт был немного непонятный, да и отвык Володька читать, но все равно разобрал эту надпись.

– Россия, – очарованно прошептал мальчик. И повторил: – Россия…

«А солнце – за тучами – есть!..» – Он всхлипнул от этой обжегшей его странными гордостью и надеждой мысли. Следом за буквами проплыл нарисованный большой флаг – странный, черно-желто-белый, – а на его фоне серебряный с золотом, алым и голубым конный воин прибивал копьем к земле корчащегося черного монстра.

И стена с длинной лязгающей перекличкой остановилась. Володька оглянулся. Здание станции было залито все тем же светом, казалось в нем каким-то нереальным, картинкой из книжки, слишком старательной, без полутеней. Растерянный дед с двустволкой в руках поднялся на ноги сбоку от крыльца, так же изумленно, как внук, созерцая прибывший на станцию бронепоезд.

Потом послышался еще лязг – сразу в нескольких местах. Это открывались овальные не очень большие двери вагонов. Прямо перед Володькой на снег спрыгнул – ничуть не удивившись при виде мальчишки! – высокий человек в коротком полушубке и мохнатой шапке. Резко, но незло спросил:

– Ты тут живешь, мальчик?

– Да… ага… я живу… – Володька моргал ошалело, ему казалось, что он спит или что все это происходит не с ним. – А вон мой дед… А вы кто?! – наконец вырвалось у него мучительным, полным надежды криком.

Мужчина, который его уже совсем было отстранил, глядя на старика, все еще сжимавшего ружье, повернулся именно на этот крик. И сказал – так же резко, но от его слов у Володьки навернулись на глаза слезы:

– Все в порядке. Мы не банда… – и свистнул уже на ходу в два пальца: – Выгружаемся активней! Новый год ждать не будет!..

…Володька жмурился, как довольный котенок. Станция шумела, ходили люди – разве на свете еще есть столько людей?! У них было оружие, они были уверенными в себе и явно сильными, но никто из них не пытался гадить, все – трезвые, и никто из них не выглядел… опасным? Нет. Они все были опасными, это видно. Но никто из них не выглядел… Володька отчаялся подобрать слово.

Просто это были люди. Сильные, решительные, смертельно опасные и – очень хорошие люди.

Но чудеса не кончились. Его подвинули со словами «посторонись-посторонись, ну-ка?», и он, отшагнув к краю крыльца, вдруг очумело застыл, открыв рот. А потом присел – потому что над бронепоездом, над станцией, вдруг оглушительно ахнули разом все громы мира, и в ночь, рассекая ее и разметывая снег, ударили несколько длинных бронзовых солнечных копий. Он не сразу сообразил, что это орудия в высоких башнях салютуют Новому году, а когда сообразил, то закричал:

– Уррра-а-а!!! – подпрыгивая на месте, как развеселившийся малыш и совершенно не стесняясь этого, потому что то же самое делали кругом и взрослые люди. А потом выхватил из кармана пистолет и выстрелил три раза – ведь и они тоже стреляли. Но… но и это был не конец чуда! Нет, не конец! Чудеса не собирались кончаться!

Из второго вагона – там разом распахнулись две двери – в снег посыпались… мальчишки. Сто, двести, миллион мальчишек! Разве на свете изо всех мальчишек остался не один Володька?! Разве такое может быть?!

Нет. Их был, конечно, не миллион, и даже не сто – десятка два всего-то. Но они явно засиделись в стальном нутре бронепоезда и теперь шумели и мельтешили они за целый миллион мальчишек, а от воплей, свиста, хохота, окриков с ветвей сыпался и сыпался снег. В воздухе замелькали снежки.

– Что за станция?!

– Станция Бя-ря-за-ай, кому надо – выля-за-ай!

– Шапку киньте!

– Долго стоим-то?!

– А где Темка, будите сурка, что ж такое!..

– Ай-яау-у-у! Тут яма под снегом! Руку дайте, упыри!

– Хва кидаться, я не играю, сказал же!

Но Володька увидел и то, как две плоские приземистые башенки на верху вагона развернулись вправо-влево на лес, а в дверях – в обеих – застыли чуть внутри часовые с автоматами наперевес. Пулеметы и часовые молча и грозно подтверждали право на эту временную беспечность. Впрочем, одинаковые серые бекеши мальчишек были туго перетянуты ремнями, на которых висели кобуры и ножи, а некоторые так и не расстались с автоматами, казавшимися просто-напросто их частью. С неожиданной завистью Володька жадно разглядывал их одежду, яркие нарукавные нашивки (такие же, как герб на броне поезда), оружие, то, как они ходят, бегают, весело переговариваются друг с другом – и ничего и никого не боятся.

Этого не могло быть. Не могло быть этого в мире мерзлых трупов и вечного снега под бурым плющащим небом. Но это было. И слово «Россия», забытое, не значащее ничего уже в той, довоенной жизни. И эти люди на станции. И эти мальчишки около броневагона. А один из них – круглолицый, не очень высокий, – стоя на откидной подножке, вдруг… запел. На самом деле запел, очень красивым, сильным голосом…

За душой, за пазухой,

Встрепенулась раз, другой,

Легким звоном под дугой

Не дала уснуть…

Полетела легкая,

С облаками окая,

Стрелами, не строками

Ворожила путь…

Если честно, Володька раньше и представить себе не мог, чтобы его ровесник или постарше-помладше сам по доброй воле пел что-то подобное. Это же «народная песня», то есть – отстой полный.

Но… пел же. И более того, ему подпевали. Видимо, песню знали многие и подпевали, подойдя к вагону и глядя на этого… а, солиста!

Как звалась невестою,

Да тоской безвестною

Звезды мерить песней той

Услыхала зов…

И на кой сподобилась

Бросить все в недобрый час,

Да куда там!.. Понеслась!

Нет таких оков…[15]

– Ты местный, что ли? – Мальчишки из бронепоезда его, наконец, заметили. Но ему не было обидно, что заметили его не сразу. Что он такого сделал-то, чтобы его замечали эти… люди? Люди ли? Или…

В Бога Володька не верил никогда. В спецшколе был священник, отец Никодим – стогоподобный, с густым басом, он обожал «приводить к Богу заблудшие души» и рапортовать об этом своему начальству. Даже сюжет на телевидении об этом делали. Фактически – хотя Володька не мыслил такими категориями – священник, как и все христианство, паразитировал на отчаявшихся, охваченных ужасом, оторванных от родных корней, готовых в беспросветности схватиться за соломинку в надежде обрести хоть какое-то утешение… Мальчишки поддавались агитации легко, но настоящей веры в этом было столько же, сколько раскаянья – в предсмертной просьбе о помиловании. Да отца Никодима и не интересовала вера подопечных – только число голов паствы. Ну а тех, кто почему-либо отказывался «уверовать», ждали очередные репрессии со стороны начальства школы. Были и такие, хоть и единицы, и причины неверия у них оказывались самые разные.

Володька в число паствы не попал – просто не успел. Но о Боге он думал. От ужаса, от отчаяния… И тогда, в спецшколе, пришел к выводу, что Бога или нет (или есть, но ему плевать на людей, а это ведь все равно что нет) – или что он садист. Дальнейшее только укрепило в нем эту странную жутковатую веру.

И теперь эта вера дала трещину. Но тоже очень странную. Никак не связанную с отцом Никодимом и его гулким басом, произносящим полупонятные чужие слова.

Похоже, Бог… боги?.. все-таки были. Очень похожие на людей…

– Ага… местный… – Володька наконец кивнул – спрашивавший мальчишка смотрел на него с терпеливым веселым удивлением. Он был старше Володьки на пару лет, примерно так.

И вдруг Володька узнал его.

– Сашка, – сказал он, сам не веря себе и слыша свой голос будто бы со стороны. – Белов, Сашка!

– А? – Мальчишка удивленно смерил Володьку взглядом. Потом моргнул – неуверенно, всматриваясь. Поводил пальцем по темным от вечных обморожений губам. И уточнил: – Володька? Веригин, да?

– Ага, – кивнул Володька. И поразился тому, что Сашка улыбнулся – широко, радостно, а потом подошел, чуть проваливаясь в снег, и обнял Володьку, а потом вдруг расцеловал в обе щеки. Тот жутко смутился и хотел отстраниться, но Сашка уже сам выпустил его и стукнул в плечо:

– Живой! Правда живой! Ну ты и молодец!

– Ты тоже… живой… – с легкой неуверенностью сказал Володька, шмыгнув носом, и Сашка кивнул и засмеялся чуть удивленно – как будто ему самому было немного странно, что он живой. – А ты… – Володька показал вокруг рукой и не смог ничего спросить. Но Сашка понял. Незаметно махнул рукой нескольким мальчишкам, которые удивленно смотрели на Володьку, и пояснил:

– Я лицеист. Лицеист РА – ну, то есть Русской Армии. Это такая организация… она по всей России, – это Сашка сказал немного неуверенно, но – лишь немного. – А едем мы из Владивостока.

– Значит… – Володька глотнул и снова не смог договорить, и снова Сашке это не понадобилось.

– Да. Не все погибло. Верней… – Он задумался и решительно поправился: – Все погибло. Теперь все – новое.

– А я думал… я думал, мы с дедом остались одни. Совсем одни, – выдохнул Володька. – И ничего больше не будет до самой смерти. Я думал…

– Ой, ладно! – Сашка стукнул его в плечо и вдруг хлопнул уже себя по лбу: – Эй! А ты попросись с нами! Очень даже легко. К Николаю Федоровичу подойди и попросись. Он возьмет, точно тебе говорю!

– Правда?! – обрадовался Володька. И понял, что правда, и ощутил такое счастье, такое ликование, что едва не задохнулся… – А где этот… ну… Николай Федорович?..

…В прожекторном свете около входа на станцию казалось теплей. Романов и Жарко, стоя плечом к плечу, еще секунду назад наблюдали за тем, как вовсю идет импровизированное празднование, но теперь оба повернулись к подошедшему старому железнодорожнику и говорили с ним. Романов провожал взглядом взлетающие то и дело ракеты (запаса не жалели!) и негромко говорил – слова повисали на секунду в воздухе плотными клубочками пара, а потом их мгновенно уносил ледяной ветер…

– Вы должны обеспечить работу станции. Это приказ, – завершил беседу Романов. Получилось жестко, почти жестоко. Но о чем тут было говорить еще?

Стоявший перед ними старый дорожник ссутулился. Больше всего старику сейчас хотелось упасть на колени, вцепиться в полу полушубка этого странного, словно бы из сказки вышедшего человека и умолять его – не бросать их с внуком среди ледяного ужаса вокруг. Но… последние слова гостя заставили старика встать по стойке «смирно» и козырнуть:

– Есть обеспечить работу станции! – И только потом он позволил себе слабость: – А вы… вернетесь вы?

Строгий и усталый взгляд с молодого темного лица вдруг стал… ласковым. На самом деле ласковым.

– Не бойся, отец, – сказал мужчина. – И мы вернемся, и с востока еще придут поезда… Не бойся, не один ты. Не один.

– И просьба у меня будет… – Старик помялся. – Внука… заберите с собой. Пожалуйста. Уж не откажите. Он у меня… натерпелся.

– Почему не забрать, – кивнул Романов и, глядя в спину отошедшего старика, задумчиво сказал Жарко: – Ты знаешь… Я заметил одну интересную вещь. На Земле, похоже, уцелели два типа бывших людей. Это те, кто готов без колебаний жрать мясо ближнего своего, чтобы уцелеть, – так сказать, вершина расчеловеченности. И мы – фанатики нового порядка и нового мира. Все «средние данные» вымерли. Так или иначе, но вымерли. И поделом. Остались только два ясных и однозначных полюса, никакой аморфной массы между ними не болтается.

– Наверное, ты прав, – согласился задумчиво слушавший Жарко. – Но… я вот думаю о Москве. В ней жило полмиллиона как минимум русских детей, которым еще и четырнадцати не исполнилось. Где они все? Уцелели из них хорошо если несколько сотен, выжили потом – несколько десятков… Ты можешь себе представить полмиллиона детских трупов? Раньше меня привела бы в ужас такая картина. А сейчас – ничего, справляюсь. Только все равно страшно. «Аморфная масса» – но своих детей они любили, на какое-то будущее рассчитывали…

– Если бы они на самом деле любили своих детей и думали о будущем – они бы не допустили того, к чему мы пришли в конце концов, – возразил Романов спокойно. – Что они там о себе ДУМАЛИ – дело сотое. Объективно они каждым своим шагом усугубляли несчастье в мире и предавали своих любимых детей. Все, что случилось в последние годы, – только финал. Короткий и очень яркий, от этого очень страшный. А до него каждый день по всей Земле убивали, расчленяли, пускали на косметику и лекарства, да что там – тем же самым обычным образом, лишь не так открыто, как сейчас, поедали тысячи детей. Но всем было плевать, потому что эти трупы не лежали огромной наглядной грудой и, главное, это не касалось каждой отдельно взятой панельной норки.

– Мой младший брат с родителями был где-то в Питере… – Романов посмотрел на Жарко удивленно – никогда тот не говорил о своей семье, Романов привык думать, что, может быть, ее и не было у него? – Он прислал мне эсэмэску. Пять слов: «Мне холодно я тебя люблю». И все. Я понимаю, что ты прав. Я согласен. Но сколько таких эсэмэсок было отослано? Мне на самом деле не жалко взрослых. Но не жалеть детей я не могу. Я, в сущности, и к вам пристал только затем, чтобы спасти как можно больше детей – кого успею и сумею… И я не ожидал, что получится… так получится. И сейчас еще – далеко не доволен тем, что происходит… – Жарко проводил глазами двух пробежавших мимо мальчишек. – Понимаешь, мы ведь – обычные. Мы ничем не отличаемся от остальных людей. Только решимостью. Ты скажешь, что это немалое уже отличие, я соглашусь. Но не такое уж и сильное. И со временем – все менее заметное… А нам надо, чтобы те, кто придет нам на смену, на самом деле были новыми людьми. Во всем. Чтобы то, что мы считаем подвигом – вот хотя бы взять на себя ответственность за что-то сложное и опасное, – у них было обычным делом. И это самый простой, самый тупой пример. Иначе все было и будет зря.

– Нам понадобится много, очень много сил… – задумчиво сказал Романов. – Намного больше, чем есть сейчас… и трудности, которые нас ждут, – будут намного превосходить те, что мы же преодолели…

– Может быть, ты все-таки зря отказал Левашову? – Жарко остро посмотрел на собеседника. – Его «Каменный Гость» мог бы стать мощнейшим оружием…

– Я жалею о том, что эта скотина улизнула, и очень надеюсь, что она где-то замерзла…[16] – отрезал Романов. Подумав, продолжил: – Помнишь, два года назад мы говорили с тобой о морали, о недопустимости брать на службу сколь угодно полезных мерзавцев и опасности «чистой науки»? Так вот этот… академик – может быть сколь угодно гениален. Но он сволочь и беспринципный подонок. А его проект «Петр» – в первую очередь подлость. Знать бы, где он сейчас… Кстати, твоим гэбистам пора бы и почесаться.

– Коль, не требуй от меня невозможного, – печально вздохнул Жарко, и печаль не была комичным прикрытием. – Мы на внутренних делах зашиваемся. И кстати, пора уже подумать о создании какой-никакой внешней разведки.

– Есть же твое Разведывательное Управление.

– Это не то. Не военной разведки, а… ну, типа дипломатической. И от меня бы неплохо отпочковать какую-нибудь отдельную службу для контроля за хозяйственными делами.

– Кадров нет, – отрезал Романов.

– Воспитаем… Что-то хочешь спросить?

И Жарко повернулся к переминавшемуся рядом мальчишке – он стоял уже с полминуты, явно хотел что-то спросить, но не осмеливался…

…Володька испытал облегчение, увидев, что один из этих двух людей, к которым подвел его Сашка, – тот самый мужчина, который спрыгнул на перрон первым. Смешно, но от этого он казался уже немного знакомым. Стоявший рядом с ним длинноволосый молодой… почти парень, можно сказать, тоже смотрел поощрительно, потом спросил первым:

– Это ведь вы с дедом станцию поддерживаете?

– Мы… то есть это мой дед, я – так… – Володька решился: – Мне нужно поговорить с Николаем Федоровичем Романовым… очень нужно…

– Я Романов, – кивнул ему одетый в полушубок. – Слушаю.

– Вол… Владимир Веригин. Я в смысле… – Мужчина кивнул без насмешки, но выжидательно, и Володька продолжил: – Сашка… то есть Белов… то есть это… лицеист Белов… он сказал, что с вами можно поговорить…

– Можно, – согласился Романов, и на этот раз в голосе было веселье, но необидное, – я умею разговаривать… иногда. Под настроение. Так что ты хотел сказать-то?

– Сашка сказал, что вы… – Володька вдруг увидел деда. Стоя около входа в станцию, тот разговаривал с молодым плечистым мужчиной – говорил веско, то и дело покачивая пальцем, а мужчина его слушал внимательно. И Володьке вдруг показалось, что он делает что-то не то. Совсем не то. И все-таки он договорил, спиной ощущая могучую громаду бронепоезда: – Сашка сказал, что, если я попрошусь, вы возьмете меня с собой.

Он хотел добавить, что он устал и боится. Хотел найти слова, чтобы пересказать этому уверенному в себе взрослому человеку все то, что пережил за последние годы. Но – больше ничего не добавил. И не отвел взгляда от лица взрослого.

– Если попросишься – возьму, никаких проблем не будет, а дело тебе точно найдется, – кивнул человек в полушубке. – Только знаешь, парень… дед твой… это ведь твой дед вон там? – Володька кивнул. – Он отличный специалист, мне наши поездные сказали. Но он старый уже. Кто же будет встречать и провожать наши поезда и следить за путями? Хотя… это, наверное, не так уж важно, да?

Володька опустил голову. Человек напротив молчал и ждал. И тогда Володька голову поднял. И тихо, но упрямо сказал:

– Важно. Я понял.

– Молодец, что понял, – человек сказал эти слова очень серьезно. А Володька вдруг почувствовал, что совсем не завидует этим веселым и гордым мальчишкам с оружием в руках и в красивых бекешах с яркими значками.

Они едут воевать за большое и важное, да.

А он будет пропускать поезда.

Вот так. И только дурак станет считаться пирожками в этом деле…

…Сашка далеко не ушел, оказывается – стоял под крайним от двери окном и корчил рожи кому-то внутри. Но к подошедшему Володьке повернулся мгновенно – и уже серьезный. Кивнул вопросительно – поднял просто подбородок.

– Я останусь тут, Сань, – сказал Володька. Брови Белова приподнялись. – Нам дорогу надо в порядке… это… поддерживать. Понимаешь?

– Понимаю, – неожиданно ответил Санька. – Хороший ты парень, Володька. Правильный парень. Ну – еще увидимся.

– Правда?! – обрадовался Володька.

Белов кивнул:

– Правда. Что бы ни случилось. Здесь или еще где-то. Но увидимся.

И – крепко пожал Володькино предплечье.

* * *

Бронепоезд ушел только в третьем часу ночи, постепенно уверенно набирая скорость, рассекая длинным могучим телом ледяной буран. Дед и внук остались стоять на путях – плечом к плечу. Долго смотрели они, как светят, светят сквозь черную метель, ледяную, желавшую быть вечной, ночь огни на задней площадке бронепоезда. «Россия» летела на запад и несла с собой веру и надежду. Потом старик сказал сипло:

– Не уехал ты зря… дурак ты, внучек…

– Весь в тебя пошел, наверное, – откликнулся Володька грубовато. Он удивлялся: а что с ним, собственно, творится-то?! Не стал меньше мороз, не стал слабей ветер, не поредела ничуть темнота, а огни бронепоезда уже и вовсе не видны… но тогда почему, откуда взялась эта уверенность, которую он ощущает?! – Пошли в тепло, дед. Хороший получился праздник… – и встревожился, быстро повернулся к старику: – Дед?! Ты что, дед?!

– Флаг надо повесить на станции… флаг… – Старик плакал, плакал впервые за несколько десятков лет. – Чтобы все по форме было… а я старый, не могу я влезть, а без флага совсем не то, внучек… не то без флага.

Володька глядел на деда и чувствовал, что ему самому хочется плакать. Он-то думал, что выплакал все за последние ужасные времена, что никогда больше не сможет ни плакать, ни радоваться, а вот надо же… Но это были странные слезы. Они не были вызваны страхом или беспомощностью. Они… нет, Володька не мог подобрать названия. Странные. И все. И, чтобы все-таки не дать им пролиться – стыдно же плакать четырнадцатилетнему мужчине и солдату, которому поручили важное задание! – он обнял старика и зашептал горячо и уверенно:

– Я все сделаю! И флаг сошьем и повесим, материал же есть?! И вывеску я почищу, и дорожки… и расписание напишем новое, теперь ведь надо, да?! И ты мундир свой будешь носить, чтобы тоже как положено… нечего бояться и прятаться тоже нечего… ну, дед! Дед, они же оружие нам оставили, и патроны! И даже дрезину мы с тобой наладим, они же оставили горючку, смотри, вон там! Значит, и пути расчистим как надо! А ты меня научишь, как на станции работать! Научишь, дедуль?! По-настоящему, всему, что сам знаешь, а?!

– Научу… научу… – Грубые узловатые руки старика гладили волосы мальчика под капюшоном куртки. – Научу… молодец ты у меня, внучек… я же говорил – переживем, вот и пережили же, ведь пережили?! – И мальчишка отчаянно кивал, с восторгом понимая, что он не просто успокаивает деда, что – все так и есть! – И пережили, и жить будем… будем жить…

* * *

19 мая 4 года Безвременья станция Д-цево была разорена людоедствующей бандой. Однако на ночном привале банду полностью уничтожили спасшиеся во время налета внук и дед Веригины с присоединившейся к ним группой из трех местных охотников. Уже 1 июня того же года еженедельное движение бронепоездов Владивосток – Великий Новгород было восстановлено.

Позже – вплоть до 15 года Серых Войн – банды разоряли станцию еще трижды, но инженер Владимир Николаевич Веригин восстанавливал ее каждый раз. Сейчас станция Веригино является мемориальным комплексом-музеем.

Выдержка из предисловия к научно-популярной электронной книге для детей П. С. Охтина «Железные магистрали Империи». Издание 34 года Реконкисты. Земля. Русская Империя. Великий Новгород.

Эпилог

Новый день

10-й год Реконкисты (прошло 42 года с начала Третьей мировой)

Над рассветной твоей рекой

Встанет завтра цветком огня

Мальчик бронзовый. Вот такой,

Как задумала ты меня.

И за то, что последним днем

Не умели мы дорожить –

Воскреси меня завтра в нем.

Я его научу, как жить.

Павел Шубин. Атака.

Берег Московского моря два человека

Они были практически ровесниками, эти два смотревших друг на друга человека.

На вид обоим было лет по 50 или около того. Если не брать в расчет их странную одежду – то они выглядели как самые обычные уже немолодые, но и далеко не дряхлые люди с тем особенным выражением лиц и глаз, которое характерно для людей, победивших – не просто переживших, а именно победивших! – Безвременье.

Они появились на речном берегу почти одновременно, с перерывом в пару минут. И уже долго стояли у самой воды, о чем-то беседуя. Вряд ли такая встреча могла быть случайной – скорей, о ней договорились. Загоравшие неподалеку на серповидном узком пляжике мальчишки, переплывшие сюда из видневшейся на другой стороне заливчика биостанции, пятеро или шестеро, дружно привстав, смотрели с удивлением на странных гостей и тихо переговаривались.

Полдень позднего мая был, в общем-то, жарким, а вода в Московском море и вовсе всегда была теплой, чуть ли не теплей воздуха. Но, с точки зрения мальчишек, двое пришельцев выглядели абсолютно идиотски.

Они были одеты в странные ярко-аляповатые безрукавки (то ли непрокрашенные, то ли… нет, не понять) и шорты, похожие на колониальные, но тут, да еще на взрослых, выглядевшие нелепо. И обуты в не менее странные, чем безрукавки, сандалии на босу ногу – слишком толстая подошва, какие-то многочисленные ремешки…

А еще тот, что повыше, держал футляр скрипки.

– Может, представление в поселке давать собираются? – неуверенно спросил младший из мальчишек. – А сюда репетировать пришли?

В этом заявлении что-то было. До линии струнника – рукой подать, приехали люди, а сюда пришли порепетировать, ну и окунуться. Но младшему возразили:

– И что они репетировать собираются? 27 мая – День Поминовения[17]. А не клоунада.

В этом тоже имелся резон. Любопытство стало еще сильней.

– Пошли спросим, – решительно сказал светлоголовый крепыш. – Интересно же. Может, что-то историческое, я такие майки видел – их раньше часто носили. Ну, до войны.

Мальчишки принадлежали к поколению, которое считало утоление любопытства одним из важнейших дел в жизни. Эта черта их характера доставляла взрослым самых разных положений и должностей немало неприятностей – ни в одном деле ни в одном конце Земли и близлежащих планет нельзя было быть уверенным до конца, что в самое неподходящее время в самом опасном месте не вынырнет несовершеннолетний гражданин, искренне считающий, что без него тут не обойтись.

Благодаря этой же черте характера (сочетавшейся с воинственным нежеланием терпеть ничего «неправильного» и «нечестного»), впрочем, также не случилось немало неприятностей, а также сорвалось солидное количество преступлений и вылазок со стороны тех, кто еще судорожно надеялся, что империи – это временно. Плюсы и минусы глобального любопытства подрастающего поколения клонились, причем явно, в сторону плюсов.

Но у этого же поколения была и еще одна черта…

– Погодите, – вдруг сказал тот, кто возражал младшему, мальчишка с длинной темно-бронзовой челкой, только-только начавшей просыхать после купания. – Не надо ходить.

– Интересно же, – возразил светлоголовый. Но услышал в ответ:

– Тебе интересно. А им интересно вдвоем побыть. Потом подойдем и спросим. Вы что, правда не видите: они же не просто так оделись в это… и стоят не просто так. Они же вспоминают.

Вся компания притихла, не сводя глаз с людей у воды…

– Ну здравствуй, Славка.

– Здравствуй, Игорь.

Мужчины помолчали, и в довольно долгом их молчании было легкое растерянное смущение. Наконец тот, кого назвали Игорем, спросил, кивнув на воду:

– А почему здесь-то?

– Так все просто, – в голосе Славки было облегчение от сломанного молчания. – Вон, видишь, станция? Ну, внешкольная? – Игорь кивнул, посмотрев через плечо. – Я четыре дня назад приехал, остановился в гостинице, гулял тут вокруг вечером… Вижу: шпарит мне навстречу по тропинке кто-то знакомый. Пригляделся, и он на меня смотрит, остановился так… разглядываем друг друга, видим оба, что знакомые, а узнать не можем…

– Не томи! – угрожающе предупредил Игорь.

– А чего томить? Я все-таки первым его узнал. Вовку Серова помнишь?

Игорь кивнул. На секунду его глаза приняли отсутствующее выражение…

Из докладной записки

Обнаружены в ……………… 17 сентября 4-го года Безвременья и доставлены в ………………… 17-м патрулем витязей РА следующие люди:

1. Владимир Анатольевич Серов, 17 лет.

2. Валерия Петровна Серова (Разина), 16 лет.

3. Петр Владимирович Серов (Денисов), 10 лет.

4. Михаил Петрович Серов (Разин), 7 лет.

5. Найден Владимирович Серов, примерно 2 года.

6. Антонина Владимировна Серова, 1 год 7 мес.

7. Вадим Владимирович Серов, 22 дня.

Оказали активное сопротивление (огневой контакт, рукопашная), проистекавшее от неясности обстановки, – пометка: ненаказуемое. Потерь у витязей нет, ран и серьезных травм у обнаруженных нет. В. А. Серов опознан его бывшим одноклассником кадетом РА Александром Шевчуком, свидетельство об опознании прилагается.

Признаков тяжелых болезней, каннибализма, истощения, опасных психических расстройств ни у кого не зафиксировано.

Признаков мутаций у рожденных после наступления Безвременья детей не выявлено.

Список изъятого с пометками о желательности возвращения по пунктам прилагается…

– Значит, он теперь с мальчишками работает?! Вовка?! – Игорь захохотал, хлопнул себя по коленкам. – Ну!

– Зря смеешься, – возразил Славка. – Он тогда ведь мог в одиночку отсиживаться, и все. Даже без особого труда – на своем-то складе… А он, как мог, людям помогал.

– Это Петьки заслуга, – в ответ возразил Игорь. – Вовка и сам потом признавался, что с Петьки все началось…

– У нас у всех есть люди, с которых все началось… – задумчиво сказал Славка и повел плечами. – Ну, в общем, я и решил, что надо тебе встречу тут назначить. Чем плохо? Я только боялся, что ты про нашу клятву забыл. – Он окинул Игоря взглядом. – Но вижу – нет.

– Нет, – подтвердил Игорь. – Хотя майку такую я еле-еле нашел. Шевчуковские мальчишки помогли.

– Сашки? – Славка чуть свел брови. – Откуда, он же… – и не договорил. Сашка Шевчук не успел жениться и никого после себя не оставил. Он погиб недалеко от развалин Киева в бою с бандой в самом начале Серых Войн. – У него же не было никого, – нашел наконец слова Славка.

– Не было? – насмешливо переспросил Игорь. – Тупой ты, Аристов, все-таки. Только рядом с моим домом, через дорогу буквально – восемьдесят мальчишек носят его фамилию. И гордятся тем, что ее носят, между прочим! Пионерский отряд имени Саши Шевчука. Они ко мне регулярно бегают, потому что я Сашку знал.

– Вот как… – медленно сказал Славка, наблюдая, как солнце играет на воде. – Значит… значит, и тут у них не вышло. Живой наш Сашка… А я не знал. Слушай, не знал. Это как-то мимо меня… А у тебя-то, – он смерил Игоря взглядом, – как дела у самого?

– Да ничего, – солидно ответил он. – Вон мой старший женился наконец-то, новым внуком, наверное, через годик порадуют.

– Вадим?

– Угу. Помнишь?! – обрадованно удивился Игорь.

– Еще бы… Ему сколько было, когда мы последний раз с тобой виделись?

– Год всего… Да, а ты знаешь, кто его жена? – Игорь усмехнулся, разглядывая Славку. – Валерка. Младшая дочка Ленки.

– Половцевой?! Елены Игоревны?! – Славка развел руками. – Ты меня не перестаешь изумлять, слушай…

– Это тебе она Елена Игоревна, – наставительно поправил Игорь. – А я как есть сильно приближенный к верхам… мне она – Ленка.

– Вадим-то у тебя ведь не дворянин?

– Нет. Ты знаешь, я как вспомню нашу подготовку… – Игорь помолчал и признался: – Не стал я его неволить, как говорится. В ОБХСС[18] служит… А у тебя носителей фамилии сколько? – Он ухмыльнулся.

– Шестеро, – признался Славка с комичным ужасом. – Когда мы последний раз встречались – было еще только трое.

– Это уже я упустил… – Игорь поинтересовался: – Ты со службы-то ушел?

– Если ты имеешь в виду военную, то да. Уже восемь лет как… Я с тех пор живу вполне мирной жизнью. Музыку преподаю.

– Что ты делаешь?! – искренне изумился Игорь.

– Преподаю музыку в школе, – терпеливо и тоже совершенно серьезно пояснил Славка. – Хор у меня вдобавок. И перестань делать такие изумленно-насмешливые глаза. – Помнишь, как Бек любил повторять? Jedem das Seine.

– Каждому свое… – задумчиво перевел Игорь.

– Надо же, выучил немецкий?! – изумился Славка. – Не прошло и полувека…

– Выучишь тут… Я же с ним, с Беком, ездил с баварцами[19] договариваться. Та еще была поездочка… Да ты помнить должен.

– Я в это время на Гиндукуше сидел, в Тибетское море плевал… – вздохнул ностальгически Славка. – Ну вот. Я же не удивляюсь, что ты, хоть уже давно мог отдыхать, не только ОБХСС консультируешь, но и оперативной работой занимаешься? Я про тебя больше знаю, чем ты про меня.

Игорь спохватился, кивнул на руку друга:

– А скрипка у тебя… Ты же с ножом на людей кидался, когда они…

– Врешь, с ножом не кидался, – спокойно поправил Славка, качнув футляром.

– Ну да… правильно… – согласился Игорь и добавил: – С ножом не кидался, голыми руками душил. Хрен редьки… Так как же?

– Как? – Славка снова посмотрел на то, как на воде играет солнце. – Да как… вот так. Это было в… да, в… В седьмом году Серых Войн.

Короткая очередь простучала в развалинах – и стало тихо. Совсем. Только неожиданно отчетливо журчал стекающий со стен конденсат. Над развалинами тут и там покачивалось белесое марево, начинавшее интенсивно крутиться, стоило в разрывах низких быстрых туч проглянуть солнцу. В его лучах панорама разрушенного города приобретала почти праздничный вид – и полтора десятка тут и там лежащих на камнях трупов с разбросанным оружием казались таким кощунством, что почти тут же солнце соскальзывало за полог, словно не желая видеть творящееся на земле…

Из-за проросших сквозь развалины терновых кустов, подернутых осторожной зеленью, медленно приподнялся лохматый, откровенно жутковатого вида полузверь в старом заношенном верхе от камуфляжного бушлата, державший у плеча «АКМ». В спутанной бороде открылась щель:

– «Витек», ты сдох, что ли?

В ответ была тишина. Из торчащего в окне полуподвала ствола, задранного вверх, тянулся синеватый дымок.

По сторонам встали еще трое таких же существ – двое с симоновскими карабинами, один – с «РПК». Эти выглядели, пожалуй, еще более жутко, даже движения, которыми они стали подкрадываться к входу в подвал, больше напоминали движения… нет, не животных, скорей рептилий. Стволы были чутко нацелены на оконный проем.

– Гранату кинь, – прохрипел пулеметчик, раскорячив ноги около спуска вниз.

Бородач в бушлате хрыкнул:

– Хе, последняя. У него, что ли, возьмешь? Он все в нас покидал. Давай глянем скорей, и валить надо. На окраине еще грузовик стоит, как разберутся, что к чему, так нас на колья посажают. Небось уже сюда валят.

– Я не пойду, – помотал головой пулеметчик. Бородач на миг примолк, потом схватил длинной рукой за шиворот одного из вооруженных «СКС», на вид мальчишку лет 12–13, – и пинком отправил – под его визг – в полуподвал.

– Глянь там.

Визг почти сразу оборвался радостным:

– Сдох!

Все трое оставшихся наверху, переглянувшись, полезли вниз-внутрь. Пулеметчик шел последним…

На полу подвала среди разбросанных гильз лежал рослый молодой мужчина в форме и снаряжении, потертых, но ладных, пригнанных, в легком «шишаке». На правом рукаве ярко цвел черно-желто-белый шеврон, ниже – эмблема Хадарнави, поражающего Ангро Манью. При виде ненавистных знаков все трое зарычали, а младший, выплясывая вокруг, пинал лежащего и выкрикивал:

– Сдох «витек»! Сдох «витек»! Сдох «витек»!

– Уйди. – Бородач рывком за плечо отбросил мальчишку в сторону. И, нагнувшись, перевернул труп, упер ствол ему в грудь, намереваясь добавить в упор – просто от застарелой и смешанной с вечным страхом злости…

…Бандит не успел понять, что именно произошло.

Серые безжалостные глаза на чугунного цвета – от загара и грязи – лице открылись, как два туннеля в ад.

Левая рука витязя метнулась вперед и вверх. Щелк – магазин «АКМ» был отомкнут; клац – из-под передернутого затвора вылетел патрон. Правая рука выхватила из открытой кобуры на поясе бандита «ТТ». Ноги, распрямившись, как мощная сжатая пружина, отбросили бандита на двоих, стоявших сзади. Витязь вскочил, автоматный магазин полетел в стоящего в дверном проеме пулеметчика, ударив его в верхнюю губу и не дав вскинуть «РПК»… Та-та-та – сказал «ТТ»!

Это заняло не более секунды.

Витязь стоял посреди комнаты, держа «ТТ» в вытянутой руке.

Три трупа лежали вповалку у стены, один – в дверях.

Четыре попадания – между бровей.

«Смерти бояться не надо. Это одномоментное событие – и потом вы о нем даже не вспомните».

Северин погиб четыре года назад на бурлящих берегах Хорватского Залива. Сражаясь против банд южан – во исполнение долга воина – плечом к плечу с витязями князя Вуковида[20]. Но его слова жили. И не только в душе капитана Аристова…

…Когда он вышел наружу – в развалинах уже мелькали шлемы кадетов и в улицу, покачиваясь, полз «рейтар», уставившись во все стороны из-за массивных щитов с прорезями стволами крупнокалиберных пулеметных спарок.

– Порядок! – махнул рукой Аристов. – Но вы медленно. Там, – кивок за плечо, – четыре трупа.

– Нас задержали, у них заслон был, вылез прямо из-под ног, – подошедший молодой витязь пожал капитану предплечье. – Могли бы и не лезть вперед.

– Мог бы, – усмехнулся Аристов. – Я возьму четверых пацанов, посмотрим в подвалах. А ты свяжись с казаками, пусть поторопятся. Тут ходов нарыто везде, кто-никто обязательно сейчас за окраину ползет… Арефьев, Голуб, Спалайкович, Хромов – ко мне!

Четверо кадетов радостно попрыгали со второго «рейтара»…

– Вот ведь елочки… – прошептал рыжий Арефьев, глядя над плечом капитана в поскуливающую полутьму подвала. Остальные кадеты молчали. Капитан, широко расставив ноги, смотрел на десяток голых или полуголых грязных детей – от совсем маленьких до 7–8-летних, – прижавшихся со всех сторон к женщине, которая с животным рычанием смотрела на витязей из-под спутанных косматых волос, стараясь обнять и закрыть собой всех детей… или детенышей?.. сразу.

Четверо кадетов родились уже в дни Безвременья и ничего не помнили и не могли помнить о прошлом мире. И повидали уже всякое. Но такого еще не видели. Да и сам капитан такого не видел уже года два – бандитские гнезда чистились все тщательней и тщательней, и северней 50-й параллели Россия обрела более-менее пристойный вид. Но тут…

Женщина продолжала рычать. И Аристов вдруг – как будто с лязгом распахнулось окно в мир кислотных цветов и ярких экранов – вспомнил ее лицо. Телепередача, и эта женщина – нет, девушка, почти девочка! – с другим, но узнаваемым даже сейчас лицом, надменным и глупым, говорит: «Но вы же не можете не понимать, что дети старят женщину…»

Она. Точно она.

Видимо, ее не стали спрашивать, что она думает о необходимости иметь детей. Бандитам-людоедам дети тоже были нужны, а что мать сошла с ума от насилия – так что с того? Главное, чтобы могла рожать снова и снова… Аристов попытался вспомнить фамилию, но, конечно, не смог – окно в прошлое подернул холодный морозный узор.

Аристов выстрелил. Женщину из прошлого бросило к стене. Потом прогремело еще три выстрела – капитан убивал старших детей. Остальные затихли, лишь скулили.

– Осмотреть, – кивнул Аристов. – Параметры помните? – Мальчишки вразнобой кивали, придавленные увиденным. – Некондицию – уничтожить. Остальных выносите и грузите… Арефьев, за мной…

…За коридором оказалась лестница наверх. Дверь в конце рыжий Арефьев под одобрительным взглядом Аристова вышиб ногой, но тут же расслабился:

– Никого.

Помещение с выбитой витриной оказалось в прошлом магазином. Впрочем, его, конечно, разграбили еще в первые же недели после начала войны. Тут и там под мусором лежали чистые кости. Мальчишка прошелся туда-сюда, подал голос:

– А тут стекло целое. Можно будет вынуть.

Аристов не ответил. С задумчивым лицом он стоял над вскрытым – ударом «полевки» – ящиком. Арефьев подошел ближе, любопытно заглянул.

– Скрипка, – сказал рыжий и немного удивленно посмотрел на капитана. Арефьев знал, что такое скрипка, видел рисунки – но не более. Для него музыкальными инструментами были гитара, гусли, горн, барабан… еще – рояль. И слово «скрипка» прозвучало как твердо вызубренный, но не несущий для ученика смысла ответ на уроке. – Товарищ капитан, это ведь скрипка?

– Скрипка. – Аристов медленно расстегнул кнопки перчаток и бросил их на прилавок сбоку. Достал инструмент, подергал струны. Сморщился, подкрутил что-то – движение было знакомо Арефьеву, так же делают на гитарах. С непонятной улыбкой посмотрел на скрипку. Пошарил в ящике и достал палочку. «Смычок», – вспомнил Арефьев и удержал усмешку. Аристов ненавидел любую музыку, это было темой для анекдотов среди кадетов и шуток среди старших. Но… как-то странно держал капитан скрипку. Очень странно. А потом…

Скрипка взлетела к обтянутому камуфляжем и перечеркнутому ремнем плечу. В другой руке взмыл смычок. Так, словно руки капитана ожили отдельно. Аристов закрыл глаза…

…На глазах капитана слезы проложили две блестящие дорожки. Звук все еще жил в развалинах, и с улицы смотрели изумленно сбежавшиеся люди, опустившие автоматы.

Аристов открыл глаза. Рыжий Арефьев, сидя на корточках, хлюпал носом, но на губах его блуждала восторженная и немного глуповатая улыбка.

– Что это было? – сглотнув, завороженно спросил рыжий, глядя на капитана Аристова снизу вверх.

– Паганини. Соло, – сухо сказал Аристов, укладывая скрипку в футляр. – Так себе звучало… инструмент поврежден и… – Он странно пошевелил пальцами.

– Научите меня так играть, – попросил рыжий. – Товарищ капитан… – Он понял, как это глупо звучит, такая просьба… Но повторил упрямо: – Научите.

Аристов не ответил. Он смотрел в небо, где солнце снова продралось сквозь тучи. И, когда Арефьев уже решил, что ответа не будет…[21]

– Научу, – ответил Аристов. – Обязательно…

…– Ты чего такой сегодня сердитый-то, Ждан? – Светлоголовый стукнул в плечо «бронзового». Тот поморщился:

– Отстань… – но вдруг сел прямей, посмотрел сразу на всех товарищей и признался: – Я, наверное, сниматься не буду.

Ответом ему было изумленное молчание и удивленное переглядывание. Три месяца назад, еще зимой, Ждан прямо на улице приглянулся поисковикам из съемочной группы, которые колесили по городу и окрестностям – нужен был мальчишка на не то чтобы главную, но одну из очень важных ролей в новом фильме. Конечно, про Серые Войны, но еще и со вставками про далекое будущее, где он в основном и играл. Ждана попросили не рассказывать сюжет, он честно держал слово, и ему, конечно, все завидовали. Но такое заявление!

– Выгнали? – печально спросил младший из мальчишек.

– Сам уйду, – вздохнул Ждан. Пояснил: – Не получается у меня. Нет, хвалят все, а я сам чувствую, что не получается… нет, не то. – Он помотал головой. – Я все время думаю: а какое у меня право этих ребят играть? Обоих? – Он сел удобней. Остальные молчали, слушали все еще удивленно, но уже и заинтересованно. – Ну вот я сам. – Он даже ткнул себя в грудь. – Живу себе и живу. Обычная жизнь. Всего мне хватает, зима весной сменяется, потом лето… в общем, вы поняли. А если бы меня в тогдашние, в прошлые времена – я бы, наверное, перетрусил и погиб сразу. Я же не похож на того, кого играю. Только типаж. – Он выговорил это слово, как ругательство. – Снимаюсь, а самому стыдно, я бы всего этого не смог… и получается, я и зрителей обманываю! А если я совсем не такой – то и того мальчишку, из будущего, я права не имею играть. Он ведь должен быть лучше меня намного. И по сценарию он такой и есть. По-моему, из-за всего этого получается дурной спектакль.

– Если бы ты плохо играл – тебя бы давно «попросили», что ты думаешь, – возразил кто-то.

Ждан почти рявкнул:

– Да я хорошо играю! Все получается! Ты что – глухой?! Я все время думаю, что я сам себя обманываю! И всех зрителей! И… – Он помедлил и не стал договаривать.

– Ну и зря, – сказал стриженный «ежиком» паренек с большими внимательными глазами цвета слабого чая. – Между прочим, те, о ком ты говоришь, до всего, что случилось, были ничуть не герои. Я воспоминания читал. Они были очень разные ребята. Иногда так и просто дураки… – Мальчишки сердито зашумели, но кареглазый подтвердил: – Дураки, я не шучу. Не от глупости, а просто от жизни, которая тогда была. Мы бы с такими, как они, даже здороваться не стали, я вам серьезно говорю! А когда все началось, то все настоящее в людях вылезло на поверхность, и хорошее, и плохое. И я тебе так скажу, мы давно дружим – и мне кажется, ты вполне можешь спокойно обе роли играть. А не мучить себе мозги.

– Может, и так… – задумчиво согласился Ждан. И продолжил: – А все-таки… я бы очень хотел на самом деле, понимаете, на самом деле знать – каково им было? Что чувствовали, почему поступали так, как поступали? Откуда брали силы?! Тем более, раз ты говоришь, воспитывали их плохо… Вот это мне бы понять. Очень хочется. А как до этого дойти – не знаю, честное слово, ребята! – И он стукнул кулаком по песку.

– У них бы все-таки про все про это спросить… – сказал задумчиво светловолосый и кивнул на людей у воды…

…– Ну что? – Славка хлопнул Игоря по плечу. – Купаемся? Слово давали!

– Купаемся, – решительно сказал Игорь. – Раз уж оделись как клоуны – то чего перед водичкой пасовать-то? – и покосился на мальчишек, которые по-прежнему с плохо скрываемым интересом наблюдали за ними. – По-моему, они что-то подозревают, – конспиративным голосом продолжал он.

– Сейчас выясним, – пообещал Славка и весело крикнул: – Ребята! Ну, идите, спрашивайте, что хотели!

Он хотел добавить: «Не бойтесь!» – и с невероятным счастливым облегчением понял, что этот окрик из прошлого не нужен.

Совсем.

Мужчины с веселым интересом смотрели, как мальчишки поспешно подхватываются с узкой песчаной полоски. Игорь задумчиво сказал:

– Как ты узнал – не спрашиваю.

– Не надо, – согласился Славка. И тихо прочел, глядя на почти бегущих к ним ребят:

На облака облокотись

И вниз на землю погляди.

Взгляни на горы сверху вниз,

На реки в челюстях плотин.

Взгляни на села, города

Не свысока, а с высоты,

Чтоб просто больше увидать,

Чтоб сразу взглядом охватить.

Гляди: над лучшим из миров

Редеет облачный покров…

Да, люди выше облаков,

И люди больше городов[22].

Примечания

1

Стихи М. Струковой. Именно этой песне позже предстоит стать официальным гимном Русской Империи. – Здесь и далее примеч. автора.

2

ФЗУ – фабрично-заводское училище, СХШ – сельскохозяйственная школа. Подробней о них рассказано в части первой.

3

Из песни «Волки» группы «Медвежий угол».

4

Герой рассказа слегка ошибся. И собаки и кошки показали чудовищную адаптивность в те годы. Многие устойчивые популяции обнаруживались в безлюдных районах. Хотя, конечно, основная часть пород уцелела рядом с человеком и находилась в зависимости от него.

5

На самом деле это стихи Бориса «Сказочника» Лаврова.

6

День Поминовения. В этот день 20… года группа офицеров Российской армии в ответ на согласие гражданского правительства на ввод в страну «войск ООН» захватила пусковые установки ядерных ракет и нанесла удар по территориям противника, что послужило началом Третьей мировой войны и инспирировало все дальнейшие глобальные события. В период событий книги система праздников будущей Русской Империи еще только-только начала складываться.

7

См. повесть Валентины «Ленты» Ососковой «Лесь с Ильинки-улицы».

8

Стихи Гарсиа Лорки.

9

О Вольфраме Хеннеке Йосте см. гл. 7 этой же части.

10

Вольфрам Хеннеке Йост. Комплексная медицина кризисных периодов. Тт. 1–6. Изд. Имп. Академией Медицины в Великом Новгороде, 15-й г. Серых Войн; Положительные разноплановые мутации человеческого организма. Изд. Имп. Академией Медицины в Великом Новгороде, 14-й г. Серых Войн.

11

Боже мой, русские! (швед.)

12

Летчик норвежских ВВС Нурдаль Григ написал эти стихи незадолго до своей гибели в бою во время Второй мировой войны.

13

Стихи Г. Рыльского.

14

Фельдшерско-акушерский пункт.

15

На самом деле это не совсем народная песня – это стихи и песня А. Красавина (http://music.lib/k/krasawin_a_w).

16

Л е в а ш о в Виктор Данилович (? – 5 г. Серых Войн). Себя он величал академиком, звания этого ему никто не присваивал, но знания у него в самом деле были академические. Плюс полное нежелание иметь хоть какие-то моральные устои. Сторонник «чистой науки». Он разработал проект «Петр» и создал установку «Каменный Гость» (станнер-парализатор, фактически превращавший живую плоть в камень), которую предложил Н. Ф. Романову. Получив отказ, бежал в г. Калган (Маньчжурия) и передал технологию Ван Чжоу Мяснику, главе Совета Троих. Установка была сделана в довольно больших количествах. Используя ее, «армия» Совета едва не захватила в 5 г. Безвременья Владивосток. Однако враг был отбит и разбит в преследовании, а уже в 5 г. Серых Войн, всего через два года, Ван Чжоу был убит агентом Черной Сотни, после чего войска Русской Империи полностью разгромили отряды Совета Троих. Левашов в том же году схвачен и повешен за измену Родине. Последние «Каменные Гости» были выявлены и уничтожены несколькими годами позже. Однако именно история с проектом «Петр» заставила немногим позднее обе Империи подписать в Оттаве Протокол о Пределах Применения (запрещение к применению научных разработок, могущих нарушить традиционность человеческой морали и привести к принципиально неконтролируемым последствиям: полная виртуальность, клонирование человека, психотехнологии порабощения личности, донорство органов от носителя-человека, создание полноценной электронной жизни, а также многое другое, приведшее к гибели прежнюю цивилизацию).

17

Один из государственных праздников Русской Империи. В этот день 20… года группа офицеров Российской Армии в ответ на согласие гражданского правительства на ввод в страну «войск ООН» захватила пусковые установки ядерных ракет и нанесла удар по территориям противника, что послужило началом Третьей мировой войны и инспирировало все дальнейшие глобальные события.

18

Экономическая служба безопасности Русской Империи ОБХСС (Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности) возникла в 8 г. Серых Войн. Одно время И. Третьяков ее возглавлял.

19

Б а в а р с к и й О р д е н – конфедеративное государственное объединение, существовавшее в 1 г. Безвременья – 20 г. Серых Войн на территории Южной Германии, Австрии и Богемии. Не исключено, что Баварский Орден стал бы центром возрождения новой объединенной Европы, если бы не серия катастрофических извержений в Альпах, которые в 3–4 годах Безвременья нанесли огромный ущерб Центральной Европе. После этого Орден лишь поддерживал сам себя, впрочем, успешно отбиваясь от самых различных банд и расселяя на своих землях беженцев. Склонялся к союзническим отношениям с Англо-Саксонской Империей, но под воздействием и по примеру своих северных собратьев предпочел в 20 г. С.В. официально и полностью войти в состав Русской Империи на правах группы национально-культурных автономий.

20

Правитель Княжества Сербского в описываемое время. Княжество появилось на территории проживания боснийских сербов в 3 г. Безвременья. В 12 году Серых Войн установило официальные союзные отношения с Русской Империей, в 15-м – с Англо-Саксонской Империей. К 25 году Серых Войн заняло практически всю территорию Балканского полуострова (кроме Аттики и Пелопонесса), а также часть Анатолии и южной Италии. Колонии сербов распространялись все дальше и дальше на юг. В 30 г. Реконкисты князь Лазар II Морачан подписал договор о вхождении ВКС в состав Русской Империи на правах национально-культурной автономии.

21

А р е ф ь е в, Луч Вячеславович. Родился в 4 году Безвременья. Витязь, герой Серых Войн. Одновременно – неплохой скрипач и непревзойденный певец, чьим первым учителем был другой витязь, В. И. Аристов.

22

Стихи Леонида Киселева.

Content

Олег Николаевич Верещагин
Возрождение

Предварение Запасные пути открыты

Дальневосточная Русь. Первые годы безвременья

Снежная слепота

Территория одного из бывших городов-миллионников Центральной России

Глава 1 Дети злой зимы

Глава 2 1+1=2. 2+1=3. 3+1= …

Центральная Россия База РА недалеко от бывшего города Т…а

Глава 3 Скрипач не нужен

Глава 4 Место для новенького

Глава 5 «Букашки», кадеты и витязи

Глава 6 Свет в пурге

Центральная Россия База РА недалеко от бывшего города В…ж

Глава 7 «Витек»

Глава 8 Дворяне и пионеры

Глава 9 Нет места для успешных

Предварение Колхоз имени генерала Ли

Где-то недалеко от Нерчинска. Начало Безвременья

Поезд надежды

Начало 3-го года Безвременья где-то на бывшем БАМе

Глава 1 Внук

Глава 2 Слезинка ребенка

Глава 3 Огни во тьме

Глава 4 «Россия» летит на Запад

Эпилог Новый день

10-й год Реконкисты (прошло 42 года с начала Третьей мировой)

Берег Московского моря два человека

Примечания