Lena Swann

Распечатки прослушек интимных переговоров и перлюстрации личной переписки в двух томах. Том 2

The e-mail attachment has been sent from lenaswann@hotmail.com

to mobile.wisdom@outlook.com at 00.17 on 19th of April 2014

Глава 6

I

Въехали в Мюнхен уже после полудня, и как-то неожиданно. Вдвинулись легко, как длинный выдвижной ящик в распахнутый прозрачный дребезжащий сервант вокзала. В котором явно хранилось что-то съестное. Что-то десертное. Судя по запаху, врывавшемуся в открытые до предела фрамуги вагонных рам — свежеиспеченные булочки.

— Не исключено, что со сладким творогом, — пробубнил с ученым видом Воздвиженский, смешно поддергивая по полукругу носом и, смакуя, поджимая пухлые свои губы — высунувшись, рядом с Еленой, в окно. — Ватрушки, короче. Да, да. Точно. С очень сладким творогом.

Ей было лень с ним спорить. Хотя у нее у самой не было на этот счет ни малейших сомнений: это сдобные булочки с горячим повидлом внутри. А никакие не ватрушки.

Как только вагонная хлябь под ногами сделалась твердью, в ту же секунду, вместе с захватывающей дух легкостью ощущения материализовавшегося чуда — Мюнхен! Заграница! Свобода! — в Елене вновь во весь рост поднялся ужас — истошный, и не менее реальный, чем внезапно выросший вокруг вокзал и город — ужас перед всякой неотвратимой технической мелкой дрянью, которая вот-вот сейчас вот уже, через пару минут на нее нагрянет: как они сейчас будут выходить из вагона? А вдруг Воздвиженский схватится понести ее сумку? Или еще чего хуже, подставит ей руку на выходе, ну или еще какая-нибудь пошлость? В панике, но стараясь как можно реже пинать попутчиков, сосредоточенно возящихся на полу с молниями и кнопками, и пытающихся насильно накормить жирными съестными объедками свой и без того уже обожравшейся одеждой багаж, Елена молча, сжав зубы, выгнала пендалями свою сумку сперва вон из купе, — затем провела пять метров жестокой и нечестной корриды против стреноженных и пыхтящих корячащихся существ вдоль по коридору в тамбур, — а там уже, рванув огромный рыжий рычаг на двери (больно бодавшийся, если не успеть вовремя отскочить, точно как локоть нетерпеливых сограждан, и мстительно сложившийся на прощание при открытии в соответствующую образу неприличную фигуру с закавыкой) — она резко, на последнем дыхании поддала голенью ускорения своему нейлоновому спортивному баулу, — тот с живым, неожиданно кожаным, стуком первым рухнул на мюнхенский перрон, — и сиганула следом за багажом.

Приземлившись, Елена, в секунду позабыв про весь мрачно маячивший в самых страшных ее ожиданиях всего миг назад мещанский кошмар, хлопнулась прямо здесь же задом на сумку, как на диван (хотя и неудобно уменьшенный), примяла его хорошенько, и, выделав, наконец, сносное гнездо, откинулась, задрала голову — и с наслаждением обнаружила себя в огромном воздушном аквариуме для голубей, которые вели себя так, что не оставалось никаких сомнений, для чьих, собственно, путей сообщения это здание построено: синхронно и грациозно промахивали навстречу друг другу между сводами и перемычками и ритмично (и, вполне вероятно — по расписанию) прокладывали невидимые воздушные рельсы между всеми вертикальными измерениями и плоскостями вокзала.

В полсотне метров от нее, прямо во внутренностях вокзала как мираж разражался целый город из сверкающих душистых лавочек (с развешенными на стенах, как геральдика, тригонометричными кренделями, блестевшими бриллиантовой солью крупной огранки, и стократно рифмовавшимися в зеркальцах и в зыркающих восьмерках модных очков в аптеке напротив, заваленной горами леденцов в светящихся и танцующих вокруг своей оси стеклянных ульях при входе, и из-за этого похожей больше на кондитерскую) и дальше — десятками как-то невероятно перетекавших из одного жанра в другой — вслед за ее взглядом — кафе, конфетными эрмитажами и фруктовым антиквариатом — и все это зримое, вот здесь вот, на расстоянии обонятельной пробы воздуха, за стеклянными прозрачными стенками и с настежь распахнутыми ноздрями, то есть, дверями, обещавшими какие-то несметные радости россыпей сытного света, и ярких запахов, и смеющихся своему неведомому счастью незнакомых людей рядом.

Взвесив и распробовав небывалые ароматы, все то, что свербело в носу, все то, что было «пред-вкушаемо» в буквальном смысле («Запах — это же ведь просто сильно растворенный в воздухе вкус», — нетерпеливо внушала она себе сама под нос), мысленно исследуя все те обаятельные веяния, все те разлетевшиеся как в невесомости аппетитные частицы, что требовали скорей найти первоисточник в пространстве, она вдруг почувствовала, что главная и самая тревожащая — потому что теоретически невозможная — нота в этой вокзальной обонятельной какофонии — несъедобна, что проникает она снаружи, из-под распахнутых навстречу городу пазух станционной кровли, — и что это — невероятный, не-по-московски, не-по-мартовски, внятный, настойчивый и самоуверенный, диктующий себя всем остальным, кулинарным, прикладным, местечковым, младшим ароматам, как основной ингредиент: запах жаркой весны.

Елена стянула с себя, блаженно, будто душный кокон, зимнюю стеганую куртку: «Невообразимо! Первое, самое первое, марта. Выезжали из Москвы, из зимы, из февраля, из грязного, безвидного, узаконенного календарем бесстыжего месива снега перед Белорусским вокзалом. И вот уже хочется раздеться до футболки!»

Она вдруг с ознобом, как о дурном болезненном сне, вновь, вмиг, вспомнила во всех деталях о последней ночи, о чужом, смурном, грубом, вечно всем недовольном человеке, которого она почему-то, ни с того ни с сего, взялась приручать — и сразу до дрожи, до оторопи, до судороги, испугалась, что вся эта весна сейчас сгинет — по ее грехам. Зажмурилась на пару секунд — и с ужасом разжала веки.

Весна, однако, никуда не исчезла.

Вокзал тоже не развеялся — оставался огромной сияющей солнечной печью, где выпекались все эти съестные запахи — а жар все-таки исходил снаружи. Неопровержимое солнце без всяких компромиссов врывалось и, властно, разом, со всех сторон, заполняло собой внутренние воздушные полости — сквозь все доступные периферийные дыры, окна и прорехи — и, как дирижер, заставляло звучать в нужном ритме и нужной последовательности все сгрудившиеся здесь, как в угловатой гигантской оркестровой яме, подручные инструменты: и ослепленные бликами лбы позвоночных полозов поездов; и ударные лучистые бакалейные лавочки, непрестанно скачущие и пляшущие туда-сюда за прозрачными заламинированными солнцем дыц-дыц-дыц, дыц-дыц дверцами; и блёсткие едальни с залакированными посетителями, мерно и с удовольствием поигрывающими смычками ножей на персональных своих солнечных тарелках, имеющих обязательную зыблющуюся, перекатывающуюся, переливающуюся, медовую пару на потолках; и все, все, все эти бесконечные кружащиеся и голосящие в хоре фруктово-цветочно-мороженно-сладко-жаркие сладостно сладкоежно творожно повидловые магазинчики, на волнистых струнах почти невидимых стеклянных стен которых солнечный свет играл как на арфах, заглушая электрические ватты в общем-то ненужных, избыточных, подстраховочных их люминесцентных рамп, которые Елена, обманутая слепящей глаза яркостью взвеси, в первым момент по ошибке приняла было за основной источник торжества; и — наконец, как последний изыск — как на крошечной портативной перкуссии — играло солнце на правом хромированном колечке крепления хлястика рубином разгоревшейся ее нейлоновой сумки: из него, из крошечного этого хромированного колечка (Елена любовалась им теперь чуть дыша, боясь шевельнуться и спугнуть чудо, с тайным чувством незаслуженно свалившегося на ее «диван» богатства) яркий луч высекал такие звенящие брызги и искры, что ослепли бы даже те сварщики в космических касках с затемненными намордниками, мимо костров которых на вечно перерытых канавами улицах Москвы Анастасия Савельевна в детстве проводила ее за руку с благоговейным, даже суеверным каким-то ужасом (каждый раз повторяя одно и то же: «Не смотри, доча. Отвернись. Нельзя смотреть, когда так ярко. Ослепнуть можно»); и — в довершение, когда Елена, в изнеможении от всего этого светопредставления, вновь откинулась спиной плашмя на сумку, задрав лицо кверху, воздух разрешился финальным аккордом над ее головой — более чем уместными (над всем этим вдохновенным вокзальным солнечным концертом-солярием) шквальными аплодисментами крыльев пепельных голубей.

Тем временем в тамбуре происходила борьба. Пока Анна Павловна пыталась законно возглавить колонну учеников, высокий, горбоносый, кадыкастый, в высоких каза́ках своих, Федя Чернецов умудрился встрять вперед нее, раскрутившись к ней лицом, в дверях, и теперь растопырил руки и настырничал с проявлениями мужской галантности.

— Феденька, да что ты вцепился в мою сумку, как ненормальный? Отдай! — изнывала, как можно тише, чтоб не устраивать скандал на публике, Анна Павловна, пуще смерти боявшаяся прилюдно опозориться из-за учеников — тем более перед иностранцами.

— Нет, ну зачем же отдавать? Я ее вам сам сейчас снесу! И чемоданчик! И вас саму тоже! Дайте мне вашу ручку, Анночка Павловна! — орал и упирался Чернецов и галантно хрюкал.

— Феденька, уймись, не дам я тебе никакой твоей… моей, в смысле… никакой ручки! Отстань, голубчик! Дай мне пройти! — уже с легкими накатом угрозы в голосе наступала Анна Павловна, явно ничего не подозревавшая о внезапной Чернецовской к ней страсти, и приписывавшая Чернецовскую прыть жажде загладить недавнюю двойку по немецкому. Классная руководительница раздраженно дергала на себя свою маленькую коричневую дамскую сумочку, в которую Федя тоже вцепился мертвой хваткой, как будто бы это и был главный предмет его любви.

Образовался затор.

Не без боя, но чемоданчик Анна Павловна, все-таки Чернецову явно готова была бы уступить — не до вечера же тут в тамбуре торчать, — но за себя саму, а уж тем более за ручную кладь, она, похоже, решилась стоять насмерть. В аккуратной коричневой дулеобразной сумочке были спрятаны у нее все документы класса, и Анна Павловна явно боялась даже вообразить себе, в каких похабных прикладных панковских целях может тут же злоупотребить ридикюльчиком буйный Федя.

Однако вошедший во вкус донжуанства Чернецов был уже ни на какие компромиссы не согласен. Ласково борясь с Анной Павловной, Чернецов заодно уже дважды хорошенько, и не без умысла, лягнул чемоданом Анны Павловны пузатого седого немца в клетчатых брюках и голубой рубашке с кляксами пота, расплывавшимися у него из-под мышек, как следы от несуществующих крылышек; у того из багажа оказался только с пыхтением стащенный клетчатый же пиджак и некрасиво заткнутый в нагрудный карман пухлый черный кошелек; потный баварец, судя по его позитуре в тамбуре за Анной Павловной, и по руке, как бы невзначай занесенной на уровне ее плеч, и подвешенной там на какой-то воздушный крючок, и, на трусоватой дистанции, разлаписто полуобнимавшей в воздухе ее фигуру, а также судя по умилению на его широком бордовом лице, и сам не прочь был предложить джентльменские услуги этой маленькой стройной болтливой русской, просплетничавшей с ним в купе всю дорогу на таком забавном чересчур правильном хох-дойче — однако вынужден был отступить перед юным напором Феди.

— Анна Павловна: только через мой труп! — выпалил Чернецов. — Ну разрешите мне за вами поухаживать! Ну дайте мне сумочку, а! Вам что жалко, что ли! Вы за что меня так не любите, Анна Павловна?! Ну дайте мне ручку! Не любите меня, да?! Я плохой, да?! Я сейчас на колени перед вами встану! Я больше не буду! Я ща запла́чу! Хрюй!

Опешившая от такой сентиментальности Анна Павловна, чтобы не плескать горючего в уже и так уже опасно тлеющий и заметный посторонним скандал, залепетала:

— Ну что ты, Федечка, такое городишь, а? Что ты несешь?! Как маленький прямо!

— Я уже большой, Анна Павловна, между прочим!

— Большой, большой, Федя, отпусти сумку!

— Скажите, что вы меня любите, Анна Павловна! Упаду вот ща иначе вот тута и умру!

— Конечно я тебя люблю, я вас всех люблю! Все тебя любят! Только отдай сумку, тебе говорят! Немедленно! И уберись с прохода!

Окрыленный Чернецов на молниеносную долю секунды усыпил бдительность дамы сердца, выпустив из рук ее сумочку — Анна Павловна на миг ослабила оборону:

— Ну вот и молодец, Феденька…

Что и стало ее роковой ошибкой: едва Чернецов почувствовал послабление, правой рукой уже намертво схватил ее чемодан, а левой вертко обвил стан Анны Павловны, подхватил ее за талию и вытащил (разумеется, вместе с сумочкой) истошно орущую, уже напрасно, в воздухе «Федьтычтосовсемсдубурухнулпоставьменяобратно!») учительницу, пытающуюся зацепиться руками за что-то уже невидимое и неважное позади себя — за пуговицу на потном пузе клетчатого немца, за рыжий рычаг двери, за одежду напирающих учеников, — и от этого похожую со стороны наблюдательного пункта Елены на умыкаемую греческую безрукую статую, элегантно извивающуюся и барахтающуюся в руках похитителя.

Чернецов же, ставя свою визжащую добычу на перрон, ухитрился еще и немедленно извернуться и заговорщески подмигнуть Елене, подлец. После чего громко и неудержимо заржал на весь перрон:

— Ништя-а-ак!

Увидев, что сейчас, вслед за пробкой-Чернецовым, откупорившим вагон, жерло тамбура изрыгнет на нее и всю остальную сжиженную, сжатую, изрядно взболтанную, вспенившуюся и уже злую массу, Елена срочно эвакуировала свой бивак, подхватив его за ухо и унеся волоком — уже совсем вплотную к киоску со смуглыми кренделями и булкоидами, сияющими кристаллами соли, как роскошная ювелирная выставка.

— Как вот это, пожалуйста, называется? — не вытерпев подскочила и спросила Елена, тыкая в бараньи рога, скрученные до абсолютной небодучести.

— Pretzel.

— Und das?? Вот эта, вот эта, кругленькая булочка, надсеченная крест накрест?

— Semmel.

— Und das?! Вот эта, кишка!

— Laugenshtange!

— Чего-чего? Лангэ шлангэ?

В это время взъерошенная Анна Павловна, едва оправившись от шока, стараясь не смотреть в сторону галантного нахала, силилась встать на перроне в приличествующую менторскую стойку. Громким, крикливым, профессионально слегка сорванным и часто из кашля взлетающим на фальшивые альты, голосом, давно оглохшим от собственного и чужого ора в классных комнатах, она наскоро ставила заплатки на подорванную Чернецовским терактом репутацию:

— Все немедленно сюда!

Одновременно Анна Павловна быстро, мелкими незаметными движениями оправляла и одергивала по бокам длинную серую юбку, по всей длине, как будто заново скраивала ее на себе, заново выводя линию бедер, — и, поводя плечиками, возвращала к симметрии пушистый, фигуристый, нежно-серый, очень идущий ей свитер, с высоким отворотом под горлом, и наскоро приглаживала изрядно взлохмаченные за время поездки (еще в Москве на бигуди уложенные и намертво залаченные) стриженые волосы, которые теперь стояли отдельными распавшимися фанерными штабельками.

— Никуда не расползаемся — где я вас потом ловить буду? Все подходим сюда! Все стоим ждем всех! Где все? — абсурдистски восклицала Анна Павловна, явно втайне надеясь, что среди «всех» остался хоть кто-то, кто не успел увидеть романтической буффонады в тамбуре.

Елене крайне не терпелось еще выяснить, как называется вот это вот закрученное косичкой произведение бриллиантового соляного искусства (которое она бы окрестила попросту журавликом — по мотивам Анастасии-Савельевниных сладких печений с хитрющим изюмом вместо глаза), сиявшее на витрине — вот там вот! — в соседнем высоком открытом киоске! — но расследование пришлось прервать — из сочувствия к Анне Павловне, опасавшейся что амурное нападение панка могло подорвать ее авторитет. Жертва продвигалась по направлению к Елене, на ходу проделывая какие-то резкие, как будто у нее отросли лопасти мельницы, упражнения для спины, и посекундно оборачиваясь, и оглушительными гаркающими гусиными звукоподражаниями «Куу? Да!» скликая гурт.

Румянец на щеках держащейся бодрецом классной был все еще заметен даже из-под нейтрального макияжа с защитным слоем пудры.

Впрочем, уже через пару минут, когда все вывалились на перрон и загалдели, мигрируя по платформе мелкими молекулярными образованиями, а Чернецов, присмирев, хотя и преследовал неотступно по пятам мишень обожания, но глазел, в основном, по сторонам, и, из уважения (то ли к учительнице, то ли к городу), заткнулся, происшествие в дверях уже было забыто начисто.

Воздвиженский выбрался из вагона позади всех, почти последним, как-то по-кукольному осторожно выставляя вперед ноги носками врозь в песочного цвета замшевых аккуратных ботинках с тонкими шнурками и широким кантом по краям, и сосредоточенно зашагал, разглядывая платформу и брезгливо и педантично избегая наступать на авоськи, ремешки и хлястики спутников, раскинутые перед ним по перрону мелкой сетью.

II

Взять У-Баан. Взять Эс-Баан. А также не забыть прихватить телеграф, телефон и гидроэлектростанции.

— Булочную! Не забудьте захватить булочную. Или, лучше, булошную — по-старомосковски!

— Можно душ, тоже?

— Ох вы все у меня сейчас доостроумничаетесь! — причитала Анна Павловна, сняв плащик, перекинув его на локоток, болезненно наморщив носик, и тщетно пытаясь сориентироваться на местности, зачитывая с бумажки вслух, как молитву на вымершем диалекте, обрывки инструктажа. Явственно звучавшего при переводе, как операция по захвату города.

Двойки, неуды, колы и прочие мелкие гвоздики вдруг стали не более действенны и реальны, чем угроза: «Я скормлю тебя на завтрак плезиозаврам» — невесомым мусором на левой чаше весов. С осязаемым новым свободным миром — на правой. Анна Павловна явно чувствовала себя как голая на арене. Ученики вдруг оказались страшно текучим материалом, разбрызгивавшимся сквозь пальцы по всему вокзалу, да к тому же еще и материалом вполне ядовитым.

План захвата Эс-Баана, переданный ей мифологическим Хэрром Кеексом, оскорбительно предписывал немедля же, не выходя из вокзала в город, спуститься по эскалатору — в ближайшую нору, где гнездовали электрички.

«Как?! Вот так вот пройти мимо всех этих лавочек — и ни кусочка даже не попробовать?!» — поразилась безрадостности прожекта Елена. И больше всего страстно хотелось сейчас же хоть на секундочку выскочить на улицу — вот, хотя бы туда! — под навес — где сполна глотнуть уже обещанного жаркого воздуха — залога, которым город уже поклялся в своей реальности! Город проглядывал сквозь застекленные части вокзала и в полголоса делал вдогонку все новые и новые невнятные посулы.

— Мне срочно надо в аптеку! Анна Павловна, извините! У меня очень горло болит. Срочно нужно купить травяных леденцов от кашля. Вон, я вижу, здесь продаются! Я буквально через минутку вернусь! — безыскусно выдумала Елена повод для бегства, пытаясь забиться по дороге хоть в какую-нибудь сверкающую лузу, мимо которых они проматывали картинку так быстро, что, казалось, по́ходя кощунственно аннигилировали целые галактики и созвездия.

Горло и впрямь, кстати, побаливало.

— После, после… Умоляю! Нас же ждут! — застонала классная (хотя знала прекрасно, что западногерманских марок все равно ни у кого нет ни копейки), — но сию же секунду притормозила, с подозрением на Елену посмотрела, тут же почему-то перевела взгляд на шмыгавшего носом Воздвиженского, и вдруг сама шмыгнула носом — впрочем, ничего больше комментировать не решилась. И продолжила свою рысцу вперед.

У условленной тумбы, возле самого спуска к электричкам, под вампирской громадной рекламой: «Отдай!», где костлявая рука сжимала красное сердце, пытаясь выжать из него еще хоть капельку крови (и с подозрительным слоганом внизу — «Те, кто сдают кровь, едут на небо!»), — словом, в том самом месте, куда так спешила Анна Павловна, никакого посуленного Хэрра Кеекса не оказалось.

Дюжина размякших после двух с лишним дней дороги существ уронила поклажу на пол и, как будто бы пол оказался в клею, вдруг разом лишилась способности передвигать ногами, вяло колеблясь только верхней частью, словно стебли растений, а местами и вовсе сократившись и упадочно сложившись вдвое, до сумочного формата. Свербящее, страстное, все требовательнее вербализуемое внутри и уже нестерпимое желание погулять скорее в городе — причем — непременно одной — пробуждало в Елене уже просто-таки необоримую неприязнь к компании. Любимая Аня с ней все равно строжилась и не разговаривала (сердясь, видимо, за то, что Елена ночью выбрала ехать в другом купе), а нарочито осклабясь обсуждала какую-то мещанскую белиберду с коротенькой круглолицей Фросей Жмых с миллиардом веснушек на лице (волосы у нее были до того легкими и тонкими — что больше походили на подпушек — и Фрося завивала их даже не плойкой, а каким-то модным перпендикулярным электрическим зажимом — отчего невесомые волосы ее приобретали форму вафель), травившей байки о жизни с родителями в дипломатической резервации в одной из советских ближневосточных колоний; Аня выслушивала мажорскую лабуду нарочито благосклонно, и без единого взгляда в сторону Елены. Воздвиженский стоял надутый, и за что-то все время раздраженно задирал Дьюрьку. Дьюрька же, в свою очередь, предпочитал держаться Анны Павловны и маниакально добивался от нее сверх-конкретной численности населения Мюнхена:

— Нет, ну а реальное число жителей каково? В Москве вот, например, невзирая на то, что по официозным данным восемь миллионов, но в действительности — уже… Ну, вы же меня понимаете, о чем я?

Но Анна Павловна уже ничего не понимала, кроме, разве, того, что, по данным вокзальных диспетчеров, их поезд прибыл с семи-часовым опозданием, и по громкоговорителю до сих пор приглашали встречающих подойти к перрону — откуда они уже десять как с гаком минут тому отвалили. И даже Чернецов отвял от Анны Павловны, сел на пол и вытащил из кармашка джинсовой куртки губную гармошку. Анна Павловна сделала страшные глаза. И Федя гармошку тихо убрал. Даже без хрюй. Потому что играть он на ней все равно не умел. И вместо этого, остервенело разрыв недра собственной сумки, извлек на свет уже знакомую Елене рифленую клеенчатую тетрадочку: с чесоточным наслаждением поскоблил по ней сразу всеми ногтями — для звука — и, оставшись доволен мучительной реакцией лиц близсидящих, приготовился протоколировать свои амурные чувства за новое число. Впрочем, его биговская ручка быстро застряла на любовно обводимом, по сотому разу, и уже осоловевшем от этого, нуле года, которому были тут же пририсованы глазки и реснички, после чего изобразительные планы Чернецова резко изменились: он развернулся, и, вскидывая голову, стал быстро срисовывать покорившее его воображение кровавостью сердце на рекламе союза баварских доноров, дорисовав от себя кривую стрелу и выписав рядом каллиграфические инициалы «А. П.».

Три неприметные грации — кановавский цветник Гюрджян, Добровольская и Рукова, стояли чуть поодаль, сколь миловидные, столь и застенчивые, и тихо вибрировали всеми лепестками, как будто бы от невидимого ветра, исходящего из центра их композиции, и хихикали друг над дружкой. Вдруг, как только по громкоговорителю объявили отправление скорого поезда на Вену с двенадцатой платформы, Люба Добровольская, девушка с резкой челкой, неприлично громко вскрикнула, ойкнула, застонала и объявила подружкам, что готова прямо сейчас броситься в Зальцбург — «к своему любимому Моцарту!». Который, как, она, похоже, надеялась, все еще проживает по данному адресу, и все так же молод и недурён собой.

— А без экзальтации нельзя? — одернула ее вечной недоброй гримасой на лице щеголявшая Лариса Резакова, холодно и презрительно смерив фанатку взглядом умудренной домохозяйки, — и продолжила сладострастно обсуждать с Кудрявицким план возможных закупок, смакуя донесенные советским фольклором, и кем-то очень-очень рекомендованные, и никем на самом деле не виданные, и, вполне возможно, не существующие, но очень-очень дешевые, названия немецких супермаркетов.

Чернецов, не удовлетворенный монохромом собственной графики, как в казацком танце, подколдыбал, не вставая с пола, к трем кановавским скромницам:

— Девчонки! Выручайте! Срочно! Нужен лак для ногтей! А то умру! Хрюй.

Те, раззябы, растерявшись от неожиданного мужского внимания, все три синхронно полезли в сумочки (в школе маникюр, как и любой макияж, был строго запрещен — но за границу боевую краску взяли — чтоб отыграться) — Гюрджян вытащила флакончик лака первой:

— Только, ма-атри, верни!

Федя Чернецов, в абсолютном восторге, вскочил, перецеловал Гюрджян обе щедрые ручки, потом, подумав с секунду, схватил и (пока они не успели опомниться) облобызал конечности заодно и двум остальным подружкам: под визг — стоптанные о пианино пальцы Добровольской, с утолщениями на кончиках, как замшевые молоточки, — и — уже получив две дружные затрещины — беззащитные, не холеные, а как-то сами собой цветущие, не когти, а миндальные лютики Руковой. А потом на всякий случай еще раз крутанулся на каблуках рифленых казаков и обслюнявил педантично заточенный ногтевой инвентарь Гюрджян:

— Мерси! Хрюй!

Товар оказался вожделенного, пунцового, цвета.

Прискакав обратно на позицию, Чернецов поскорее, пока не отняли игрушку, шлепнулся на колени перед сумкой, на нее примастырил тетрадь, аккуратно и с нежной улыбкой ребенка вывел сперва кисточкой красные контуры, потом продольные волнистые кардиограммы, потом поперечные, и уже только потом густо-густо — туда-сюда взад и вперед и обратно, млея от удовольствия — опрокинул флакон — и, помогая кисточкой выползать жирным каплям, залил лаком сердце. Теперь уж рисунок ничем не уступал постеру баварских доноров.

В экстазе улыбаясь сам себе и творению, долго и страстно борясь с искушением сложить две странички всмятку, пока еще не застыло, и посмотреть, что из этого выйдет, Чернецов, все-таки, устоял и подул на страничку. Потом поднес к носу и понюхал. С громким комментарием «А-а-ахххх!» — смачно втянул в себя несколько раз запах. Благоговейно отложил сердце сохнуть. И стал мерно раскрашивать себе ногти.

Только сейчас, глядя сверху на маковку усевшегося прямо у ее ног Чернецова, Елена заметила, что он где-то ведь умудрился напомадить себе с утра в поезде волосы, причем изрядно: так густо, так старательно слипляя и выпрастывая к центру кудлатую поросль, напрасно пытаясь выделать ирокез, что теперь, если глядеть с небес, походил на подмоченного нагуталиненного щегла. С замечательными грядками белых пролысин. «Где это он раздобыл средство?» — рассеянно подумала Елена (которая свое растрепавшеся, хвалёное парикмахершами на Герцена, «градуированнное» каре — без всякого градуирования выскакивавшее локонами со всех сторон на лицо, — так и не смогла усмирить в вагонном туалете перед выходом из поезда). И, в общем-то, понятна теперь была обида Чернецова на неотзывчивую Анну Павловну, с учетом израсходованного, чтобы ее впечатлить, дефицитного парикмахерского материала. Надо бы, — мельком подумала Елена, — хоть раз использовать бешеного Федю в мирных целях:

— Слушай, Федь, а у тебя эта дрянь для волос еще осталась?

— Не-а. Всё выжрал, — честно ответил Чернецов, и устало хрюкнул.

Совсем близко, в каких-нибудь метрах ста от вяло колышущейся и становящейся все более вегетативной, группы, вырастал под сводом вокзала цветник уже настоящий: живым изумрудом сверкала аркадная оранжерея цветочного магазина — огромного, размером с тропический зимний сад, уже перед самым выходом на улицу, перед самым козырьком, за которым садились в солнечные такси люди и уезжали в живые недра города — словно истинный пограничный контроль проходил именно по линии цветочной лавки, — и от этого просвечивающие сквозь стекло хлорофилльные дебри нагретых тепличных гигантов (которым солнце, как сторожам, охранявшим выход на волю, незаконно и щедро совало в лапы взятки) казались особенно притягательными!

Такого явного призыва улизнуть Елена упустить уже не могла:

— Анна Павловна. Простите. Но мне правда очень нужно в туалет, — как на уроке, с которого срочно надо было дёрнуть, выдала она классной руководительнице самый ходовой резон. И, решив (в лучших традициях Анастасии Савельевны, строчившей ей в детстве художественные объяснительные записки, когда нужно было удрать в Ужарово или в кино), что абстракции для правдоподобности не достаточно, наклонилась к маленькому аккуратному уху Анны Павловны, и более низким, прочувствованным голосом, сообщила обезоруживающие подробности: — Ужасно хочется пи́сать! Просто сейчас лопнет мочевой пузырь!

А про себя добавила: «Если простою здесь в этом стойле со всеми еще хоть минуту — и правда лопну. От вас от всех».

Анна Павловна, обмозговывающая, где теперь отлавливать, из каких таксофонов, встречающих, то есть вовсе не-встречающих немцев, — уже ничего не ответила, и только болезненно наморщилась: типа, вот те дверь — вот те порог! Да идите вы все от меня куда хотите!

Елена дала бешеный кросс — и попала в два неравно борющихся потока толпы — волнобой, который силился вмяться в эскалатор и скатиться вниз, и другой — бивший со всех сторон во все стороны — который вообще не понятно куда хотел. Навстречу ей, с чудовищной скоростью, несло великана-негра в белой искусственной шубе, издали заметного, бултыхавшегося торсом над толпой вверх и вниз, как рельефно закупоренная темным сургучом бутылка с посланием, болтаемая взбесившимся морем.

«Бедняга. Он, должно быть, взмок под шубой как енот», — подумала Елена.

Но как только негр поравнялся с ней, стало видно, что под шубой у него, кроме джинсов с красивыми дырами на ляжках спереди, заплатанных розовыми детскими картинками, как будто откромсанными от его же пижамы, и странно корреспондировавшимися с цветом его же ладошек (их он нес навыворот, с немного растерянным видом, как будто он только что купил руки, а они оказались слишком велики даже для него), — так вот: под шубой у негра, кроме джинсов, прикида не было ровно никакого, так что отлетевший от размашистого рывка на ходу белоснежный синтетический ворот со сквозняком распахнул абсолютно голую, абсолютно лысую, абсолютно плоскую грудь великолепного, натурального, кожаного дубления.

Кофейный люд был в Москве дефицитом. Как, собственно, и сам кофе. Штучные экспонаты, внедренные в жестко блюдомую советскую расу гибридом блудных связей оттепельного фестиваля молодежи, а также их отпрыски, еще более разведенные молоком, официально считались людьми как бы бракованными, пятого сорта, и стыдливо рассовывались и запрятывались по всем закадровым дырам, чтоб ни-ни не чай чего не появились в публичном месте или на официальной должности — забыть уж про должности дикторов, ведущих и прочую публичную системную шваль. Так что тех самых «грязных негров», которые «ногами ходят по апельсинам» (как участливо в полголоса внушали в школе советские учителя малолеткам, стимулируя их мыть редко перепадавшие дефицитные фрукты из Марокко перед едой), можно было разглядеть только по телевизору в любимой Дьюрькиной «Международной Панораме», ужасавшей отзывчивых зрителей историями о том, как дружескую эбеновую братву эксплуатирует за рубежом апартеид.

Теперь, внезапный образчик высочайшей, максимальной, безмолочной, кофейной концентрации настолько затмил собой все прущие с чемоданами ордища белых басурман, что на его фоне немецкая популяция на секунду показалась толпой удивительно некрасивых, но чрезвычайно ухоженных женщин и блеклых неинтересных мужчин с нездорово правильными зубами.

Так себе. В меру обструганные, в меру выдолбленные, проходящие мимо светлые стволы деревьев. Был полено — стал мальчишко.

Пи́сать, как ни обидно, совсем не хотелось. Забежав в уборную (чисто из долга вежливости к Анне Павловне — потому что ненужные удобства пришлось разыскивать минут пять), Елена чуть не завизжала от восторга: на входе в туалет стояли как будто бы игровые автоматы — требовавшие опустить игровую фишку в десять пфеннигов. Десять пфеннигов, впрочем, тут же обнаружились в металлической пещерке для сдачи, и, под взглядом флегматичной рыжей, крашеной, залаченной на мужской пробор за уши, очень поджарой и очень не скоростной дежурной (оперировавшей с клиентами только правой рукой, а левой безотрывно занимавшейся обертыванием своего многоступенчатого носа в салфетку: «Нет-нет, ну что вы, просто аллергия — ох уж эти кошмарные нарциссы — везде повылезли!», и выглядевшей как карикатурная врачиха в приемном отделении в коротком кокетливом белом халате, как будто скроенном по ее мини-юбке пеналом, из которого торчали неприличной пинцетной худобы козеножки), Елена была провернута турникетом как фарш внутрь музейно-туалетного объекта, который насквозь благоухал парфюмерией, имел молочные стены, пуфы у зеркал с раковинами, смешное по-русски звучащее название держалки для туалетной бумаги: «Бобрик», и благословенную ножную педаль для спуска в кабинке — специально для брезгливых! — и тут же оказалась выпущенной неожиданно целой и невредимой обратно на вокзал.

Избегая даже смотреть в сторону сонных спутников, чтобы ненароком не разбудить их взглядом, за версту оббредая их, держась за кулисами толпы, и сосредоточенно не смотря, не смотря, не смотря в их сторону, она споткнулась у запертого окошка кассы об еще одну абсолютно черную особь — на этот раз уже женского пола: негритоску, чуть старше ее, сидевшую на полу, напевая что-то, и раскачиваясь; по странной, общевидовой, колористической тяге, она тоже была в белоснежнейшем свитере, — и сливочном, бесконечном, живописно растекавшемся по плитам пола вокруг нее, как скрижали на старых иконах, шарфе кривенькой ручной вязки с бородами на концах, а плюс к этому слушала черный плэйер, зарыв черные наушники и провода под как минимум двумя сотнями черных же косичек с радужными застежками на конце каждой, отчего сами эти косички, отчаянно торчащие с орбит головы во все стороны света, казались антеннами и проводами, присоединявшимися прямо к воздуху. В ту секунду когда Елена чуть не полетела через голову, зацепившись (с мелким медным, раскатившимся, звоном) левым кроссовком за негритянское колено, кожаный, чуть приплюснутый игрушечный нос задрался вверх, сплюснулся еще больше от улыбки, убрал под себя, как складной стул, с дороги ноги в белых полу-кедах и очень черных чулках из-под белой джинсовой миди, попросил прощения на неведомом языке, и принялся собирать с полу в альбиносную ладошку разбежавшиеся из нее монетки — а собрав и пересчитав, нос довольно возвратился к задушевному общению с разложенным на коленях паспортом и любовно улыбнулся собственной фотографии.

Цветочная оранжерея — до которой — наконец-то! — дорвалась Елена, — оказалась восхитительного, сквозного устройства — с выходом с противоположного конца. Влетев — Елена как сквозняк всю ее и пролетела, перездоровалась за руки с пальмой, застрявшей пяткой в кадке, перенюхала каждую из небывалых удушливых алых лилий и каждую из пахших розами роз — рослую, кофейную, молочную, чайную; всунула по неразборчивости хоботок на лету даже в толстый кактус размером с бочонок пива, с мягкими желтыми иглами и мясистым цветущим пламенем на боку, выдавшим неожиданно лимонный аромат; и, наконец, обняла никогда не виданные, но тысячи раз (и неверно) воображаемые (по мотивам Евангелия) миниатюрные оранжевые азиатские лилии: их тычинки оказались густо присыпаны какао, и бархатно пощекотали нос, а на внутренней стороне чашечек обнаружились остроумные крапинки — явно с тех времен, когда прота-модель их тычинок щедро присыпали из щепотки шоколадным порошком, и он слегка просыпался на лепестки, а потом подлили воды, и каряя пудра размякла и навечно прилипла к чашке. Короче, те самые лилии, хрупким совершенством которых Спаситель изящно пнул блудника Соломона. Пахли они просто чистотой и свежестью — короче, несчастный развратник-перестарок царь действительно не выдерживал, по сравнению с лилиями, никакой конкуренции. Елена уже даже не визжала, а жужжала от счастья, носясь от цветка к цветку по оранжерее на реактивной скорости, как влюбленный шмель, страшно опаздывающий на свидание — и, уже вылетая сквозь симметичную дверь в другом конце, чуть не сбила с ног молодого вороного красавца курда с прекрасной бордовой наомией в зубах, а в нижнем ярусе — с двумя раздутыми обшарпанными старыми каштановыми чемоданами. Глаза курда сияли: он явно был в схожем с ней состоянии, но слегка по другой причине: кажется, бросил все и налегке махнул жить навсегда к своей любви — а наомия, одна-единственная темно-бордовая роза для любимой, минималистично спеленутая в слюду, кажется, была последним, на что у него хватило денег после переезда. При столкновении с Еленой он, как канатоходец, резко качнул бутоном в зубах в сторону, чтобы восстановить баланс и не упасть: замычал — что-то счастливое, чуть не плача, жонглируя чемоданами, и явно обожая весь мир — так, что даже воздух вокруг задрожал: стеклянные стены оранжереи, казалось, сейчас рухнут от резонанса двух абсолютно счастливых людей — одним из которых Елена вдруг от всех этих чудес вокруг вновь на миг себя почувствовала — разбежавшихся в разные стороны.

Ровно в этот момент, с противоположной стороны света (оттуда, куда сама Елена минут де́сять назад сбежала), к группке забытых одноклассников размашистым шагом подошел круглоскулый, рослый, худощавый, но довольно крепкий мужчина со светлыми бородой и усами — человек очень русского вида, как будто сбежавший с картинок либеральных народников девятнадцатого века, и, вкусно, с тяжеловатым «о» каньем (таким сочным, таким старо-русским — как будто и вправду долго хаживал «в народ», учился языку у каких-нибудь дореволюционных волжан-простолюдинов) — но все-таки на абсолютно чистом русском языке (без малейшего немецкого присвиста) — словом, на языке, ничуть не казавшемся странным при его внешности — гулко и округло протянул:

— Ну-у? Как д «о» ехали?

Вытаращились на него все, включая стоймя читавшую книжку Аню, и фальшиво прихрапывавшего уже Чернецова (который на полхрапке́ отвесил челюсть, да так и заледенел с разинутой пастью и глазами на полчетвертого) — все уже так привыкли ждать немецких провожатых, что вдруг представший по-русски окающий селянин вызвал эффект пресловутого плезиозавра, вынырнувшего за завтраком из стакана чая.

— Я вас весь день ждал! Справлялся в железн «о» д «о» рожных службах! В «о» всех н «о» в «о» стях п «о» телевиз «о» ру т «о» льк «о» и г «о» в «о» рят: очень сильная шт «о» рм «о» вая гр «о» за! Ураган! Есть даже жертвы. Рад, что вы живы-зд «о» р «о» вы. А сейчас я к поезду х «о» дил — вас там искал. Рад, что вы здесь!

На русскоязычном мэне были темно-зеленые вельветовые джинсы, да такие широкие, такого вольготного, старомодного классического «брючного» покроя, что коленки казались как будто оттянутыми. И как будто был слегка коротковат ему (так что манжеты рубашки выпрыгивали целиком) чрезвычайно, впрочем, аккуратный мягкий коричневый пиджак, за лацканы которого он крепко держался обеими руками, как за спасательный круг, и в ритме своей речи их поддергивал.

Анна Павловна (единственная, кто Кеекса уже видел в Москве) осторожно вытянула вперед перед собой свою маленькую ладошку, поигрывая пальчиками. И тут же чересчур явно отпрянула, когда долгожданный Хэрр Кеекс хорошо, тяжело, по-товарищески, и без тени жеманства, затряс ее руку в своей крепко скроенной пятерне. А через миг крепко и со вкусом выговорил:

— Ну! П «о» ехали, как г «о» в «о» рил Гагарин!

— Только тебя все ждали! Где ты была? — зло и с какой-то необъяснимой мстительной обидой в голосе набросился на Елену (ровно через секунду после немца подошедшую) Воздвиженский. — Ты что, не могла в поезде, что ли, в туалет сходить?!

— Бобрик! Бобрик! — уже хохотала Елена, тут же от него отойдя — и отвечая на расспросы (о немецком платном сортире) Ольги Лаугард — с восторженным ужасом на нее таращившейся.

Подробности про бобрика, а особенно деталь про десять пфеннигов при входе в нужник, впрочем, мало умилили экономных и нетерпеливых друзей.

Подлетев к Дьюрьке, уже ступившему на эскалатор, Елена поднырнула и весело вделась своей рукой ему под руку — как часто делывала, когда они шли куда-нибудь вместе и болтали. Дьюрька немедленно и радостно взвалил себе на шуйцу ее сумку поверх своей собственной (чуть не посшибав всеми этими громоздкими раззудись-плечо операциями сначала впереди-, а затем и сзади-стоящих, как кегли, попутчиков на узкой эскалаторной лесенке), а Елена еще и навязала к ручке своей сумки ненужную снятую с себя куртку, а потом с каким-то детским упоением щекой почувствовала себя прижатой к Дьюрькиному же правому плечу — круглявому, смешливому, родному, по-девчачьи ходившему ходуном от хихиканья, иногда несшему чушь про сионистский заговор Ленина и Троцкого, но никогда не предававшему ее. Вид Дьюрькиной худосочной, полупустой, драной и раздолбайской спортивной сумки, болтавшейся теперь под ее собственной, с левого борта — тоже почему-то доставлял дивное наслаждение.

Так они и скатились с Дьюрькой, чуть не кубарем, по эскалатору к штрассэн-баану, расцепляясь и опять сталкиваясь друг с другом, как отварные яйца на валком блюдце, пихаясь от хохота.

— Рояль! — раскатывался Дьюрька, комментируя ее рассказ про педаль возле унитаза: взял всеми своими пухлявыми десятью пальцами ястребиные аккорды в воздухе и сделал полагающийся фортепьянный жест правой ногой — чуть не пожертвовав при этом толпе стоптанным запылившимся ботинком.

И непристойно разом покраснел от смущения, как только дошло до туалетных деталей.

— Я даже салфеток-то таких мягких — и то в совке никогда не видела, как эта волшебная туалетная бумага! И чисто белого цвета! — не жалея Дьюрьку, добросовестно живописала Елена степень великолепия сортирных аксессуаров. — Знаешь анекдот? «Зато есть наждачная — и конфетти!»

— Нет, ты абсолютно не права! — наливаясь все больше румянцем, серьезно возражал Дьюрька. — В Советском Союзе, безусловно же, есть мягкая наждачная… в смысле… ты меня сбила… то есть, туалетная бумага — но только у членов Политбюро. А на что ж еще, ты думаешь, они остатки золотовалютного фонда тратят? А? Вот. Конечно же: завозят себе в норку, каждому, по несколько мягких рулончиков в год отсюда, из-за рубежа. И это лохгично! — с горбачевским «хгэ» и ликующей, восходящей интонацией генсека подытожил Дьюрька. — Членам Политбюро туалетная бумажка гораздо нужнее! Потому что в попе у членов Политбюро какашек больше! У них же, в отличие от нас, еда есть! — резюмировал страшно довольный своей новой социальной идеей и весь уже бордовый от молотова-коктейля хохота и стеснительности Дьюрька. — Хотя, может, и у них уже закончилась…

Мельком оглянувшись на набучившегося и выкатившего на нее злые глаза Воздвиженского, все еще бубнившего что-то про ее безответственность, Елена про себя решила, что не зря с ним не разговаривала последние полчаса на мюнхенской земле.

III

По загадочной для нее самой причине, когда в субботу поздно вечером, сидя на лестнице, обитой восхитительно непрактичным белым хлопковым ковром с жатыми, завитыми, густыми, махровыми, закрученными как будто на мелкие бигуди тычинками чуть не по щиколотку, зачаровывающе ниспадавшими со ступенек нахлопками и сугробами (так, что бродить по ним становилось изумительно мягко и опасно), и подбирая со ступенек эпитет для этого то ли томленого молока, то ли чуть-чуточку подталого снега (этими скорей гималаями, чем альпами, начиналось для нее каждый раз восхождение в отведенную ей спальню — из прихожей, мимо столовой, через гостиную, на третий этаж смешной крошечной виллы: телефонный провод, к счастью, к ней в комнату, на самый верх, из гостиной не дотягивался; аппарат, одетый в полиэстеровую бежево-пепельную шубку, как мягкая игрушка, с молнией на пузе и прорезью для мордочки диска, застревал на половине третьего этажа, и трудно было бы выдумать лучший предлог лишний раз посидеть рядом с этой пумой на махровых горных отрогах), она в очередной раз звонила поболтать Крутакову (потому что хозяева дома просили, настаивали, требовали, чтобы она непременно звонила каждый день в Москву матери — любезность тем более ценная, что на этом их демократичного стиля забота о гостье и заканчивалась; но не тормошить же, право слово, Анастасию Савельевну каждый день), из всех впечатлений первого яркого мюнхенского дня на вокзале, повинуясь какой-то легкой невидимой руке, нарезавшей купюры, она беспрерывно все рассказывала и рассказывала только про солнце, и больше ни про что — как будто именно солнца никогда раньше не видывала.

— Говорю же тебе: прожаривает как бутерброд!

— Бутерррбрррод?! Какой из тебя бутерррбрррод — на тебе же мяса совсем нет — бутерррбрррод! Коррроче — грррадусов… Ну? Сколько?! Грррадусов семь, наверррное, от силы? Пррризнавайся? — азартно орал Крутаков на том конце, и как-то смешно и странно было слышать отсюда, из Мюнхена, с этого ковра, в котором немудрено было заблудиться пальцами, его картавый голос, чревовещающий из утробы мохнатого зверя-телефона. И Елена крепче прижимала трубку к уху, боясь, что его голос вдруг слишком громко выпрыгнет из трубки, раскатиться по всем этажам дома, и эвфемизм «звонки маме» будет разом разоблачен.

— Ага! А двадцать градусов — не хочешь, Крутаков?! А бутерброд — ну, скажем, с сыром и жареными грибами! Ну ладно, так и быть — не бутерброд — а пицца! Короче: солнце пропекает как пиццу! — дразнилась она, бродя босой ладонью в махровых снегах. — Всё вокруг сияет и цветет!

— Ах ты уже там и пиццу попррробовала, за-а-аррраза! — хохотал над ней Крутаков. — Нет, вы посмотрррите, как эта постящаяся вегетарррианка ха-а-арррашо пррристррроилась! Двадцать грррадусов — это ты загнула! Голову даю! Загнула!

Загнула, но не градусы, а длинные махровые тычинки: она скакала теперь по ступенькам на коне по пояс в спелых пшеничных полях, и при этом рука становилась идеальным кентавром — щедро выделявшим из себя и строптивую лошадь и отчаянного седока.

— Ну ладно, ладно — на солнце — точно двадцать!

— Кто же на солнце-то считает! — хохотал Крутаков. — В тени все норррмальные люди меррряют! Жухала!

— Да? А когда пиццу запекают — тоже, по-твоему, у повара под мышкой меряют, а не в духовке?!

— Дурррында. Это ты пррросто пррросыпаешься! Ты пррросто пррроснулась — и поэтому тебе все так ярррко. Пррроснулась. И, ррразумеется, не со мной. Как я и пррредполагал. Шутка. Чесслово. Не швыррряйся только опять трррубками как обычно, а то это уже будет совсем нечестно! Я ведь тебе перррезвонить не смогу. Не на Центррральный же телегррраф мне тебе телефониррровать бежать.

— Сам дурак, — нехотя отбивалась от вечных насмешливых его, на грани фола, шуточек Елена — и, подумав, рассказала даже щедрую надбавку про негров в вокзальном бедламе. (Теперь она уже изображала средним и указательным пальцем косилку. А большим, мизинцем и безымянным продвигала комбайн вперед по крутым лугам).

Смешно, но с температурой к ней с самого приезда в Мюнхен приставали буквально все. Как будто с бесконечной точностью подстраивая, подлаживая под нее пейзаж.

Началось все с того, что Марга, хозяйка дома, пятидесятилетняя пышнотелая красотка с обгорелым носом и бордовыми отрогами щек (только что вернувшаяся с горных лыж — почему-то, из Турции), веселая женщина с очень приятным грудным голосом и столь же обаятельным музыкальным кашлем, однако настолько глубоко и насквозь прокуренная, что как только она раскрывала рот и произносила хоть слово, волна настоявшегося уже где-то, в ее недрах, курева просто сшибала Елену, и заставляла невольно и невежливо отшатываться, а Марга, слегка стесняющаяся своего байкового, смягчавшего все мюнхенского акцента (вместо цуг выдыхала цух, вместо замстаг — самтахх — как будто роняла семена слов в мягкую свежевспаханную баварскую землю; а «церковь» и вовсе рыхло подменяла «кухней» — и когда Елена, абсолютно без тени сомнения уверенная, что для каждого вменяемого человека на цивилизованном, христианском, неопоганенном коммунизмом Западе, куда она наконец-то выбралась, проблемы веры — как и для нее — вопрос жизни и смерти, — и чуть не с порога жадно задала Марге в лоб вопрос, в какой храм она ходит, — Марга испуганно вытаращилась: «А зачем тебе?.. Ну… Хожу… Иногда… Да нет не хожу… Ну да, по праздникам… Но не то чтобы по всем… Ну, так, изредка… Да у нас здесь… Вон, там, на главной улице одна есть… А почему ты спросила?»), волнуясь, что русская гостья может ее не понять, наступала, стараясь придвинуть свое загорелое лицо как можно ближе и непременно говорить уста к устам — так вот первое, о чем Елену спросила пришибавшая бронхиальной гарью марльборо Марга, было: не хочет ли она принять ванну с дороги.

И как только Елена выразила горячую готовность пуститься в плавание, Марга подкосила ее каверзнейшим вопросом:

— А какой температуры воду вам сделать в ванне?

Елена ошарашенно пожала плечами.

Марга, приближаясь, и обдавая ее новой никотиновой волной, уверенная, что гостья просто не расслышала или недопоняла, настаивала:

— А какой температуры ванну ты принимаешь в Москве?

Елена, уже не очень-то знала, какая у нее-то у самой температура, и была ли у нее вообще в наличии эта температура, и вообще уже на каком она свете после двух дней дороги и безмозглых приключений. А тут от нее еще требовали аптечно-метеорологических точностей!

— Ну хорошо, — смилосердилась Марга, видя полную растерянность гостьи, — я сделаю тебе такую же температуру, как делаю себе, о’к? — И, наклонившись к ней совсем уже близко, и радушно удушая дыханием, убивая последние остатки кислорода под носом, и все еще подозревая, что проблема в ее произношении, — и поэтому — разборчиво и внятно, выдыхая с каждым слогом по-ма-кси-му-му сигаретного аромата прямо в лицо (особенно с ихь-лаут), добавила: — А потом, если тебе покажется слишком горячо, ты мне сразу скажи! Я выставлю по-другому — поменяю на термостате!

И когда Марга уже зашла в ванну и проделывала хитроумные манипуляции с хромированными кружочками, как в рулетке выкидывающими ячейки температур, а потом взялась укрощать душ — то есть оказалась положительно занята, стояла спиной, и временно лишена шанса на нее дыхнуть, Елена, радуясь редкой возможности, и надеясь, что сейчас-то отведет душу и поговорит с ней без риска никотинового обморока, наконец, по-простому призналась Марге:

— А у нас дома нет в ванной термостата.

Марга с растроганными глазами, как будто именно в этой новости для нее вдруг материализовались все смутно слышанные рассказы про говенное житье за советским железном занавесом, тут же все бросила, обернулась, и ринулась к Елене, причем душ, который она до этого силилась приладить наверх между клеммами, сорвался, клюнул какую-то, видать — важную, кнопку, нырнул, радостно затанцевал на дне под уже успевшей набежать водой, и, извиваясь, пустил высокий китовый фонтан.

Придвинувшись к ней, вплотную, обняв по-матерински, приблизив лицо, так что бежать было некуда, Марга испуганно и дымно спросила:

— Как же вы знаете, какая температура в ванне… прежде чем туда залезть?

Не дождавшись ответа, с трагизмом в добрых глазах погладила ее по голове:

— Ум Готтс вуин! — со вздохом махнула рукой: типа, вот так вот и мучают детей в диких странах, — и вернулась к акробатическим номерам с душем; и вдруг, уже зависнув опять над ванной, хотела Елену еще о чем-то спросить, но запнулась и, вместо этого, засмеялась своим грудным добродушным смехом, тряся крупным бюстом в красной трикотажной кофте с треугольным декольтированным вырезом — и решила, уже, на всякий случай, не прося разрешения этой многострадальной русской, не соблюдающей никаких температур, долить на собственный страх и риск в клубившееся варево ванны любимую пенку своей дочери.

Стоя в дверях, и чувствуя себя дико неловко, как будто провалила какой-то элементарный экзамен, Елена вдруг с улыбкой вспомнила, как измеряла для нее температуру воды бабушка Глафира — стоя рядом с уже на половину наполненной ванной, закатывала по плечо рукав своего байкового, в ярких ягодах малины, халата, складывалась в три погибели, и мученически засовывала на самую глубину в ванну (согнутым треугольником) самое нежное и чувствительное местечко возле локтя, не доверяя своим загрубевшим ладоням, чтобы, не дай Бог, не обварить ребенка — и вдруг с айканьем выскакивала обратно ошпаренным локтем — и пускала из крана в глубоководье ледяную струю. И через полминуты повторяла подвиг.

Марга все возилась с норовившим нырнуть и поплавать в наполнявшейся теперь пунктуально по термостату акватории душем — это, видно, была как раз любимая его температура, а Марга пыталась покрепче приковать его под скучным потолком — понятное дело, кому ж такое понравится. И Елена от нечего делать, нелепо ступая по дивным ковровым холмам и долинам в выданных ей миккимаусовских тапочках, спустилась в гостиную, мельком с удовольствием отметив, что все стены вокруг телевизора сплошняком в книгах — только книги все какие-то странные: одинаково толстенькие и глянцево-цветастые. Хотела присмотреться поближе — как вдруг услышала снизу тяжкое дыхание гиены, бесстыже с грохотом опорожняющей мусорный контейнер. С любопытством спустившись на этаж ниже, вошла в столовую — никого; заглянула в кухню — и застукала там Катарину, дочь Марги (до ужаса не похожую на мать худющую угловатую восемнадцатилетнюю гимназистку с черным пучком, с которой Елене предстояло ходить в школу) судорожно занимающуюся розысками в морозильнике, и, злясь не понятно на кого, раздирая и разбрасывая пакетики со льдом, тщетно пытавшуюся откопать хоть что-нибудь съестное под ледниковыми отложениями.

— Мне даже нечем тебя накормить с дороги! Мама же только что приехала — а у меня не было… ну, знаешь… — смущенно призналась Катарина. — Извини! Завтра мы обязательно вместе с тобой…

И не договорив, вдруг взглянула встревоженно на гостью и цепко прижала ей ко лбу свою ледяную и мокрую ото льда костяную ладошку:

— Ты вся пунцовая! И лоб горит. У тебя не жар ли? Знаешь, у нас грипп здесь какой-то гуляет — надо быть очень осторожной!

Елена уже плыла от усталости, и от все-таки никуда не исчезающего (бодрись — не бодрись), нависающего где-то на заднем плане сознания безответственного бесчинства, учиненного последней ночью (с которым надо было как-то либо срочно — прежде всего, в себе, в душе — разобраться, — либо немедленно выкинуть из жизни), и от всех этих новых заграничных впечатлений, и от желания скорее остаться, наконец, одной (роскошь, которой она была лишена уже почти трое суток — и, ох, только сейчас она по-настоящему ощутила, что одиночество это не роскошь, а хлеб насущный, главное и единственное средство первой необходимости, главный залог выживания — без которого она уже страшно, невыразимо, истошно, физически ощутимо, измучилась), так что и Катарина, и Марга, именно своей навязчивой, внезапной, неустранимой, неустанной, подробной реальностью в жизни, да еще и в том самом месте этой жизни, где хотелось уже просто без всяких подробностей ухнуть в ванну — а потом рухнуть спать, — обе уже ощущались как, пускай и вполне миловидная, но галлюцинация; и поэтому Елена без боя призналась худощавому симпатичному призраку (похожему — может, конечно, тоже уже с усталости — совсем не на баварку, а на чернявую баску, с маленьким треугольным белым клеймом шрама, чуть рассекающим правую бровь в центре, и со смешными младенчески-страдальческими птицеобразными морщинками на лбу, собиравшимися над встревоженными, за все переживающими глазами, когда она молча вздыхала), так вот, с призраком этим уже совсем не сложно оказалось разоткровенничаться, что, да, что у нее слегка болит голова после бессонной ночи и долгого путешествия, и поэтому пойдет-ка она уже, пожалуй…

— Аспирин. Сейчас же, — Катарина заколготилась, быстро встала провернувшимся худым коленом в прорванных джинсах на вертящийся алый табурет, распахнула створку кухонного навесного комодика, подтянула второе колено, недырявое, и, уже катясь на табурете по часовой стрелке, потянулась обеими руками на верхнюю полку, судорожно добираясь до жестяного ящичка с выпуклыми синими ирисами на плотных стеблях, позволяя своим птичкам на лбу то страдальчески вспархивать, то снова складывать крылышки. Табурет покатился в обратную сторону. Сверху на Катарину посыпались пакетики с чем-то интересным и душистым.

Марга с верхнего этажа протрубила хрипловатым контральто, что ванна готова.

А снизу, приятно наступая на миккимаусов, стеснительно подвалил к Елене, накренясь, и делая вид, что падает, напирая на нее боком, отчаянно улыбаясь во весь рот и прося внимания, компактный носитель фиолетового языка — хозяйский чау-чау Бэнни, который только что отужинал зеленоватым хрустким губчатым гравием из плошки на высоком штативе (для осанки) и омочил усы в растущем на том же дереве пластиковом водопое, оставив там плавать крошки.

Заворачивая штруделем ухо Бэнни, который наклонялся все ниже и ниже вслед за ее рукой, намекая, что ухо можно было бы и почесать — Елена на секунду отвлеклась от Катариновых манипуляций и старалась сфокусироваться исключительно на чесании оранжевого чау — присела и, ни секунды не сомневаясь, заговорила по-русски (довольно, впрочем, рвано) с этим, уже единственным, физическим существом, казавшимся ей в эту минуту абсолютно неопровержимо реальным, и слыша откуда-то из параллельной невесомости сбоку, метрономом, позвякивание ложечки, размешивавшее жаркое дыхание в лицо с запахом комбикорма и лиловую улыбку с фряканьем Бэнни.

Отвлеклась — и упустила какой-то фокус. Потому что, теперь, когда она выпрямилась, перед ней стояла Катарина и протягивала ей уже стакан абсолютно прозрачной воды. С гигантски-длинной чайной ложкой.

— А где аспирин? — с чисто артистическим интересом переспросила Елена, предчувствуя какой-то веселый финт.

Катарина, улыбаясь каждым миллиметром лица, покивала согнутым указательным клювом внутрь стакана.

Елена не поверила и попросила еще раз повторить при ней фокус.

Катарина с гостеприимной радостью трюк повторила: вытащила из ирисовой жестянки зеленый пакетик, надорвала зубами, извлекла плоскую, как будто кто-то наступил каблуком и расплющил, обычную таблетину, белую шайбу размером с советский пятак, и…

В ту же секунду, как шайба коснулась воды, произведя феерический эффект, Елена, которая еще минуту назад отнекивалась, что, спасибо, она не хочет сейчас звонить матери, что из-за разницы во времени мать, сейчас, возможно, уже спит — тут, без единого слова, неприлично отодвинув с дороги Катарину и кренившегося на нее уже под пизанским углом Бэнни, рванула к телефону на лестницу, и набрав сначала сдуру, как в Москве, «198» — тут же нажала рычаг и набрала волшебный, никогда раньше не надеванный, международный код своего московского номера, и, вместо отчета о том, как доехала, выпалила:

— Мама! Мы никогда не знали потрясающей вещи! Ты где? На кухне? Достань скорее аспирин и кинь его в воду! Потом объясню! Сейчас сама увидишь!

И нетерпеливо ждала, слыша на том конце знакомый, который бы узнала, звони она даже из другой галактики, деревянный звук доставаемого, с самого верху, с голубого серванта на кухне, шуршащей пестрой жатой бумажкой обклеенного ящичка с крышечкой — с медикаментами — потом кряцающее, шероховатое причитание — это Анастасия Савельевна выдавила большим пальцем аспирин из бумажки. Потом — удивленная фарфоровая струйка из старого Глафириного графина.

— Ну?! Ну что? — вытрясала Елена из трубки визуальные подробности. — То есть — как не получается?! Ну взболтай попробуй! Ну раздави ее ложкой! Ну помешай!

— Да что ты, Ленка, выдумываешь! — уже похохатывала Анастасия Савельевна, считавшая, что дочь ее разыгрывает, но все-таки послушно пытаясь воскресить к жизни, прищучивая ложкой, унылую склизкую таблетку, так и оставшуюся мутным камнем лежать на дне.

Катарина, не понимая ни зги, стояла и ждала ее рядом на лестнице со страшной встревоженностью на остреньком личике: держа уже давно не шипевший стакан в одной скелетообразной руке, и забавный маленьким термометр с плоским штырьком с дисплеем — в другой. Ничуть не обидевшийся улыбчивый Бэнни, громко фыркая, ждал на подтанцовке.

Хлебанув кислое зелье залпом, запив таким образом конец разговора с Анастасией Савельевной, Елена, дразнясь, прихватила на секундочку самый кончик мокрого языка Бэнни. Пес, дико изумленный таким амикошонством, даже на секундочку язык прибрал. А Елена, отбиваясь от градусника, — который Катарина, живописуя коварство баварского гриппа, пыталась ее уговорить засунуть за щеку, — побежала к себе наверх в спальню, лингвистическими загадками на бегу пытаясь отвлечь внимание добровольной медсестры:

— Знаешь, Катарина, кстати, как будет «аспирин» на зулусском?

А завернув в ванную комнату, не выдержав, вдруг невежливо расхохоталась в дверях, слегка, кажется, обидев отставшую на лестнице, и не понявшую в чем прикол, Катарину: в ванну кто-то как будто кинул разом слишком много аспириновых таблеток перманентного действия. Пена выкипала через край.

Как будто кто-то все время проверял ее самочувствие. Справлялся, замерял, и остроумно выстраивал под нее антураж, климат, и даже ванну. Чтобы не отпугнуть.

Теперь каждый день купание утром и вечером было синоптически выверено — и, подмигивая термостату, она отправлялась в плавание.

Лежа в ванной под слоем пены, она слушала через маленькое круглое (выкликавшее из памяти как нельзя более подходящий к нему сейчас буквальный ярлычок «слуховое») окно, как в саду упоительные южные голуби не глюкали, а ухукали:

— Ого! Ты что-о тут? Ого!

«Южными» этих голубей окрестила, собственно, Анастасия Савельевна, потому что лично ей они встречались только «на юге» — в Кераимиде, у самого Черного моря, городке, где Анастасия Савельевна родилась. Елене, которую Анастасия Савельевна привозила в Кераимид, впервые, пяти, что ли, лет от роду, город показался заманчивым прежде всего тем, что там, в крымском угаре, под аккомпанемент этих особых, ухукающих голубей, прямо на улицах раскидывалась (в самом прямом, причем, смысле этого слова — разбрасывалась) шелковица — долговязая кузина ежевики.

Фиолетово-чернильные кляксы на асфальте, оставляемые перезревшими ягодами шелковицы, расшвыриваемыми деревьями прямо под ноги, Елена поначалу приписывала как раз этим таинственным, неуловимым (но вероятно все-таки каким-то образом какающим) южным голубям, которых ей почему-то все никак не удавалось рассмотреть: они мастерски прятались в тутовой гуще, так что всегда можно было увидеть тяжесть их тела — по просевшей ветке, но никогда их самих. Анастасия Савельевна их описывала тоже как-то туманно, и по всем приметам в фантазии Елены вырисовывались все те же самые уличные московские голуби, только толстенькие, чистенькие, редкие и пугливые, кушающие в основном семена трав, ну и иногда шелковицу, когда созреет — короче говоря, какие-то доисторические рафинированные предки тех, которые теперь живут в городах и дерутся за пищу, как беспризорники.

Не без Анастасии-Савельевниных наводок и кокорок был освоен финт с залезанием на ближайшие занозистые заборы; и открыт небольшой семейный конвейер по передаче вниз матери, ждавшей на шухере, готовых лопнуть (не сжимай только! Ну вот, опять, и прям мне на белую кофту! Всё, хватит, слезай сейчас же!) живых душистых пупырчатых бомбочек со сладкими чернилами. Но как-то все же не вязалось в воображении, какие же такие шелка умудряются из этой вязкой жижи напрясть прожорливые гусеницы, упоминаемые, практически наравне с прочими штатными советскими работниками, по телевизору, в докладах генсека-маразматика («туто-во-во-во-гого шелко…»), самого себе присуждавшего, за заслуги оных, видать, гусениц, звезды героя.

Когда пятилетнюю налетчицу подельница-мать спускала с забора, и банда начинала делить добычу, разложенную горкой на бумаге, ягоды, аккуратно вытаскиваемые, чтоб не рухнула вся конструкция, и отправляемые, сперва, в рот по одной, сразу выделывали с внутренней стороны ногтей большого, указательного и среднего пальцев интересную очень-очень темно фиолетовую инкрустацию, а уже через пару минут, по мере проявления и закрепления краски, — когда шелковичная гора уже без эстетства, с мурчанием, напропалую варварски загребалась в рот, — маникюр на руках становился неотличим от рвотно грязных ногтей приморских мальчишек, — торговавших под соседним забором пережаренными подсолнечными семечками (с такими кристаллами солончаков на них, как будто готовились для муфлонов, а не для людей), в грязно свинцовых кульках, наверченных на все тех же пальцах из позапрошлогодней газеты «Правда», — и самих же из этих кульков лузгающих, покель не подвалил покупатель — как наркодилеры, дерущие бесплатную начку с каждой дозы проданного товара. Отчего мостовые даже в центре Кераимида всегда напоминали ленту заводика по массовому горячему отжиму подсолнухов.

Малолетки, выкрикивающие повсюду в темноте с перечислительной интонацией: «Сэмюшки, сэмюшки, сэмюшки!» — тем же звуком одновременно сплевывая анонсированный товар через губу на асфальт, были до того черны, что, казалось, присыпаны вулканическим пеплом. Между их шрамами, содранными коростами, чесоточными волдырями от нападений крупнорогатых летучих крымских насекомых — на локтях, коленях, запястьях, лбах, щеках, бровях — и остальными семьюдесятью процентами загорелой суши тела, был такой же цветовой и колористический зазор, как между изредка попадавшимися незрелыми, телесно-розовыми крупинками шелковицы — и всем ее остальным, сугубо чёрно-морским, окрасом. Мать, впрочем, сильно подозревала, что многолетние слои загара мальчишек усугублены многолетней же их немытостью. Если не считать регулярных соленых морских процедур, которые только дубили кожу, и при высыхании, соль, прижжённая солнцем, превращала грязь мальчишек в подобие вечной татуировки. Мальчишки смешно, через грязную губу, говорили: «Мале́нько!»

В один из позднейших приездов в Кераимид зашли в гости к то ли троюродным, то ли четвероюродным Анастасии-Савельевниным родным — те, на радостях, изобрели нечеловеческую изощреннейшую пытку: решили подарить москвичам каркас мертвого краба, на долгую добрую память; зверя сначала купили у тех же мальчишек, на черном рынке, сварили его (к счастью, момент убийства Елене не афишировался. Или, скорее, к несчастью — потому что всегда ведь есть шанс устроить приговоренному побег), и закопали его в землю — здесь же, не отходя от кассы, перед домом, в палисадничке, слева перед входом в подъезд, под вечно открытыми окнами чьей-то и без того вонючей кухни.

И каждый день (на беду, радушные родственники жили как раз на пути к морю) Елена с внутренним содроганием и стоном, стесняясь сказать матери причину, выдумывала разнообразнейшие капризы («давай сходим туда, где вчера продавали сахарную вату», или «за семечками»), чтобы только за версту обойти этот злосчастный дом, и этот подъезд, превратившиеся в надгробную плиту на могиле краба — и все равно, вне зависимости от дистанции, зримо, живо представляя себе, как плоть бедного красавца в наивных старомодных дон-кихотовских червленых латах, не защитивших его от людей, пожирают под землей богомерзкие твари — и лютой ненавистью ненавидела бесчувственных южан.

К счастью, в день отъезда о крабе все забыли. А единственное существо, носившее этого захороненного краба огненным иероглифом в памяти, не только не стало о нем напоминать, но только и молилось о продлении сеанса массового склероза.

Так что его бронированный хитон вероятно так где-то там и гнил до сих пор, под замызганным газоном перед многоквартирным домом, где упорно ничего не росло — как катком прокатили — кроме крапивы, окурков, разрозненных уродливых сорняков да треногих гнилых вышвырнутых детских стульчиков под окном первого этажа, которые чернолицые старушонки с усохшими задами охотно использовали для посиделок с лузганием семяк, умея навешивать, по мере сгрызания начки, на нижнюю губу целый сталактит из слюнявых шкурок, как скрепки, соревнуясь, кому дольше не придется сплевывать.

Подходы же к морю по бульвару в Кераимиде запомнились Елене веселой игрой в классики: хотя под конец она уже и перестала путать на мостовой голубой голубиный помёт с черно-лиловой шелковичной кляксой падалицы, но на всякий случай, старалась не наступать ни на то, ни на другое — и скакала между метками, то на левой, то на правой, в фиолетовых сандалях с четырьмя вентиляционными дырочками ромбом на мыске, вздымая с обочин прыжками ворох подсолнечного жмыха.

И только сейчас Елена впервые пронзительно ясно почувствовала, что Кераимид, Гаспра, Ай-Петри — все эти драгоценные названия с крымской огранкой произносились Анастасией Савельевной не как ярлычки реальных пыльных мест с мреющими кипарисами и потными парнокопытными туристами, а как заклинания, способные в ту же секунду телепортировать в благоуханную крымскую ночь, где Анастасия Савельевна шестнадцатилетней школьницей спала ночами в горах в гамаке под чернеющей, пуще неба, черешней, на даче, снятой на лето у друзей за бесценок Глафирой, и сквозь дырки гамака то и дело насквозь пролетали жирные сверкающие звезды, под утро оказывавшиеся черешневыми ягодами — и куда ярким августовским днем Анастасия Савельевна, после тряской, мазутом пахшей поездки на катере, как-то раз повела взрослую уже, тринадцатилетнюю, Елену за руку на гору, за верхнюю Гаспру, вдаль от уродливых министерских санаториев, желая показать «ту самую» дачу.

Снизу, с катера, никаких примет жизни вверху, на горе — там, куда (пока еще не причалили) все тыкала вытянутой рукой Анастасия Савельевна — ну вот честное слово, было не видно:

— Смотри, смотри, вон там!

— Где, где? Я не вижу! Ну покажи еще раз! Маааа…

— Ну вон там же! Смотри же скорей!

Дорога была изнурительной: каменистой и извилистой; а главное, Елена, да и сама Анастасия Савельевна, похоже, тоже, минут через пятнадцать после начала медленного, жаркого подъема, уже перестали верить в существование какой-либо дачи там, наверху, в конце этой белой, созданной словно специально, чтобы ломать ноги, тропинки, все время неприлично вилявшей по утесам между непролазными назойливыми зарослями с обеих сторон, и усыпанной подло стрелявшими из-под подошв, как партизаны, камушками. Ужасно хотелось пить, Елена начала капризничать. И когда за очередным изгибом слева от дорожки Анастасия Савельевна заметила инжировое дерево, то сразу предложила ей залезть к дереву через кусты и попытаться добраться до плодов — синеньких, как будто заиндевелых, будто тальком припудренных кулёчков, на поверхности которых, казалось, легко можно оставить отпечаток пальца — и которые не имели ровно ничего общего с приторными ссохшимися коричневыми уродцами, считавшимися лучшим средством от простуды, которые приходилось с трудом разжевывать с горячим молоком московскими зимами; Елена уже внизу, возле пристани, положила на них глаз: свежие фиги были разложены у лоточницы на перевернутом фанерном ящике из-под пива, но только было Анастасия Савельевна хотела для нее купить парочку, как в отдалении замаячил милиционер, и бабка-торговка в панике подхватила нежный товар в маслом перепачканный подол и унесла ноги.

С азартом, и тут же забыв про капризы, Елена ломанулась в заросли, однако ровно через секунду выскочила оттуда с визгом: «Ой, змея!» — потому что нечто невидимое и увесистое недвусмысленно прошуршало по дереву в ее сторону — и Елена, с казавшейся ей потом самой удивительной спринтерской прыгучестью, сиганула от кустов вверх по тропинке к Анастасии Савельевне одним гаком метра на три, без всякого шеста.

Но змея дружелюбно сказала ей вслед «Ммммеее!» и обернулась чистенькой белой козой, отвязавшейся от колышка и тоже зашедшей полакомиться инжиром; коза тут же на всякий случай вылезла из-под кустов, демонстрируя свою криво ухмыляющуюся жующую бородатую физиономию, чтобы окончательно развеять недоразумения насчет собственной личности.

А потом был чай, неожиданно желанный при такой жаре, за круглым столом в саду под той самой черешней — хозяева домика, заметив женщину с девочкой, глазевших через забор на покосившийся давно не крашенный бурый дощатый дом с верандой («Слушай, не могу понять — тот или не тот?»), приветливо спросили, чем они могут быть полезны, а услышав Анастасии-Савельевнины охи да ахи, да имена прежних владельцев дома, пригласили зайти и пополдничать — и были теруны из картошки, приправленные густой самодельной сметаной из стеклянной банки, в которой «стояла» ложка; и творожные ленивые вареники с черешней; и хозяйка с хозяином, удивительно одинаково пухленькие, удивительно одинаково складывающие руки на животах, с удивительно одинаковыми картофельными носами (только у него все это венчалось нимбической лысиной, а у нее — седеньким пучком), с одинаковыми лучистыми тихими улыбками говорящие: «Да-а-а… Ну да что теперь поделаешь — надо жить дальше» — после рассказа о том, как его, подающего недюжинные надежды ученого-биолога, травили на работе в Питере, и был выбор — либо-либо… И он оказался в тюрьме. Она — играла в театре, но… «Короче, что теперь поделаешь — надо жить дальше. Вот, чудом, после того как он вышел, через далеких стареньких родственников удалось устроить родственный обмен и переехать сюда. Работал ветеринаром, а теперь уж на пенсии. Ну ничего, как-то же надо дальше жить!»

Засиделись до ночи, и хозяева уломали их остаться переночевать («Да что вы? Как же вы теперь пойдете-то?»), постелили на раскладушках, на открытой веранде, но ни Анастасия Савельевна, ни сама Елена, так и не прилегли до самого рассвета; и, хотя не было холодно, накинув на себя для порядку поверх одежды простыни — «от комаров», как завороженные все смотрели вдаль из-под «того самого» дерева в саду, откуда открывался вид на парчовое море, и корабли, казавшиеся крохотными бисеринками и блестками в море, сорванными и унесенными туда ветром с карусели или иллюминации на набережной; и казалось, глядят они вниз в подзорную трубу с обратного, широкого конца, и не верилось глазам — как это все предметы, которые еще днем внизу казались гигантскими, теперь специально искусственно уменьшились, чтобы разом поместиться во взгляд. А когда зажмуришься на секунду — и резко разожмешь глаза — море, становилось темным зеркалом звездного неба, залитым в нижнем полукруге того же телескопа, а звезды — наоборот — как будто бы увеличены гигантской, надвинутой специально для них, линзой. И часа в два ночи — глядь — с неба, со звезд стащили защитный купол, сдернули на одну ночь — и теперь звезды не лежали больше, как обычно, далеко, под музейным стеклом, а пари́ли и жили в свободном, вольном доступе — рядом! — вот они! — кончиками пальцев можно дотронуться! И Анастасия Савельевна, задрав голову вверх, наконец, окончательно признала по звездам место, и боялась шевельнуться, и только приговаривала: «Ах, Ленка… Я вот здесь же вот тогда…»

На рассвете, дрожа от недосыпу, спустились уже другой, менее петляющей, но более длинной, тропинкой, подсказанной хозяевами дома. Дивясь тому, как перевернутая ночью умозрительная подзорная труба медленно, но неумолимо проворачивается обратной стороной: так что через полчаса быстрого спуска толстые теплоходы и самоуверенные катерки на солярке опять отвоевали свой увесистый архимедов размер, и опять было уже трудно поверить в существование наверху дачи в черешневых ветвях и гостеприимных… имен-отчеств их Елена теперь уже вытребовать из памяти, увы, никак не могла.

Сейчас, когда своим удивленным, но вполне расслабленным, квохчущим «Охо! Ты что тут?! Охо!» южные голуби буквально из воздуха, как бы случайно, соткали заново в ее памяти и Крым, и, продолжая небесное кружево, притянули к крымской ткани на тонкой невидимой воздушной ниточке эту гипнотизирующую зеркальную ночь в Гаспре, это очень черное море, и опрокинутое на них с Анастасией Савельевной небо, в котором сияло стотысячье глаз, и на которое было поначалу даже жутко смотреть, потому что звезды оказались теплыми, близкими, живыми, моргающими, отвечающими на твои вопросы, отражающими взгляд, перемигивающимися с тобой — Елена, невольно вздрогнув, подумала о том, что подсмотрела там, давно, вверху, на горе, в Гаспре, вместе с матерью, именно ту, ту самую застывшую, предельную, последнюю картинку, тот самый стоп-кадр, что унесли на сетчатке глаз в память о гибнущей родине тысячи русских семей, уплывавшие на кораблях в Турцию и Грецию (как будто наивно надеясь, что архаические, мифические, только в вечности уже существующие хризостомский Царьград и элладийские первоапостольские Острова вновь подставят дырявые ладони тем, кому они когда-то передали эстафету веры, а вместе с верой, как прикладной дар, и величайшую культуру, которые после переворота семнадцатого, по списку, в такой же последовательности, убивались), и оттуда растерянно рассеивавшиеся, по занудным и ненужным государствам, драгоценным золотым песком (у мира сквозь невежественные, не ценящие этих богатств пальцы), спасавшиеся бегством после переворота и трех нескладных лет попыток противостоять головорезам, когда власть в стране была захвачена кучкой аморальных бандитов, причем захвачена настолько нагло, нелепо и беззаконно — что, как каждому из бежавших, судя по уцелевшим воспоминаниям, тогда казалось — ненадолго, — а вот уже длилось и длилось это проклятье до сих пор, почти вечность: почти век.

Лежа в ванной, и, то погружаясь с головой в розовую пену с запахом бабл-гама, то разглядывая мультяшную бутылочку из-под детской пенки на краю ванны, убедительно гарантировавшую, что слёз больше не будет, и слушая, слушая, слушая ухукающих южных голубей под окном, Елена вновь и вновь спрашивала себя: а что, если бы это она жила тогда, в начале прошлого века — если бы в тысяча девятьсот семнадцатом, в двадцатом, она была бы уже взрослой, и если бы это был ее выбор — с кем бы она была? — с теми, кто уехал, унося в сердце не существующую больше в физическом измерении Россию — или с теми, кто предпочел жить любой ценой на привычной территории, быстро превращенной в один сплошной громадный концлагерь, а следовательно, — либо сражаться против бесовской сволочи и погибнуть, либо волей-неволей день ото дня мутировать под вурдалачьи порядки? И заново чувствовала, осязала, видела ту ночь в Гаспре и вдыхала ее ароматы, которых не в силах была перебить никакая бабл-гамовая парфюмированная отдушка, никакая из окружавших заграничных декораций; и опять сжималось сердце, потому что фантазия, дорисовав постфактум все внутренние пунктирные линии, сведя вдруг всё воспоминание в единую вспышку, подсказывала ей, что, сами того не желая, они с матерью простояли в ту ночь в Гаспре, как две поминальные свечи, завороженно застыв в зазеркальном отражении прощального взгляда перестававшего существовать, такого близкого, всем естеством чувствуемого племени (от которого остались теперь только слова и дома), не сдавшегося, но оставлявшего родные берега навсегда; вернее даже (и это жутковато было ощущать), в каком-то универсальном, надвременно́ м измерении, на какую-то секунду они с Анастасией Савельевной стали тем, что заключил в себя взгляд тех мифологических, родных беглецов (святых, грешных, амбициозных, щедрых, пропоиц, праведников, гордецов, женолюбов, девственников, транжиров, анахоретов, обжор, постников, затворников, скандалистов, молитвенников, юродивых, гениев, монахов, философов — всяких, щедрой поварешкой заваренных — но, без малейшего сомнения — живых, живых людей, человеков, — в противовес наступающей озверевшей, беснующейся, ликующей нелюди) — взгляд, разнесённый в Вечности, навсегда отпечатавшийся там, в Крыму, на небе и море; в той последней точке, которую те тысячи русских глаз видели с кормы кораблей, уходивших из Крыма — из этого буфера, где до запредельной невозможности цеплялась жизнь, нормальная человеческая жизнь, где пыталась задержаться душа, вытесняемая нечистью из тела России — и, по страшному символизму, душа вытекала, бежала именно из той морской горловины, через которую когда-то влилась христианская вера; крайняя точка, клочок земли, прощальный абрис гор, где была окончательно похоронена надежда на выживание родины — которая вскоре вся без остатка была выпотрошена и уничтожена одержимыми, тупыми, малообразованными, остервенелыми, озабоченными, всю жизнь в плоть (причем, мертвую) превратить пытающимися, бездушными маньяками-богоборцами, в своем богоборчестве взахлеб спешивших убить заодно и как можно больше существ, созданных по Божиему образу и подобию.

Мать, впрочем, прежде, до самой Горбачевской «перестройки», ни о какой политике никогда не говорила, и, кажется, даже и не думала. Всю жизнь прожившая в Москве, и успевшая в Кераимиде только родиться (предусмотрительно выговорив себе право появиться на свет на брезгливую квинту дней раньше начала второй мировой — чтобы авансом не портить дня рождения), а после приезжавшая в Крым только искупаться, Анастасия Савельевна любила, однако, сидя дома, в Москве, на жаркой трехметровой кухне (с безнадежно засаленной советской вытяжкой, только ухудшавшей чад), порассуждать о том, что у нее врожденная ностальгия по морю, и, подражая утёсовскому баритону, с пробивающими на слезу дрожащими гласными, напевала: «У чё-о-о-о-рна-га…» — заводя правой кистью штормовую волну на самый верх и вдруг разом обрывая ее с утеса: «Мммора!», и тут же всей рукой показывая, как шквал обрушивается обратно в море и превращается в пену.

И странным образом этот музыкальный жест всегда вызывал в памяти человека, мальчика, которого Елена никогда не видела живым, но который с самого детства был для нее как будто рядом. Лёня, троюродный старший брат Анастасии Савельевны, живший в Кераимиде, загорелый, с неизменной широченной улыбкой, которого Елена узнавала на фотографиях рядом с матерью: то семнадцатилетним, смеющимся и брызгающимся, в лодке, на вёслах (там Анастасия Савельевна еще совсем маленькая, худенькая, так и не успевшая отъесться после войны за голодное детство, девочка с косичками, закрепленными шелковыми лентами крест-накрест — в модные в то время «баранки»), то двадцатилетним, смеющимся, широкоплечим, жизнерадостным атлантом, помогающим Анастасии Савельевне, приехавшей к нему в гости на летние каникулы (уже повзрослевшей красавице, казавшейся сестрой-близняшкой Джинны Лоллобриджиды, с длинными смоляными вьющимися волосами, и все с такой же нереально худой талией) взбираться на какой-то скользкий осколок скалы в море. То… — впрочем, вскоре курортные фотографии оборвались. Вечно двадцатичетырехлетним Лёня стал в Кераимиде в начале 60-х. После конфликта с парткомом завода, на котором после института работал мастером цеха, Лёня внезапно упал с высотного крана. Пятеро человек из органов в день его гибели провели у него дома обыск, и изъяли и арестовали все его дневники (вот уж единственное, из этого жанра, за возможность прочитать которое дорого можно было бы заплатить!), ведшиеся им ежедневно и запираемые в ящике письменного стола. И по необъявленным причинам родным никогда так и не позволили увидеть его записей. Семье внушали, что это самоубийство. А в доказательство предъявили только его советский паспорт, титульный лист которого он, незадолго до гибели, перечеркнул крест-накрест шариковой ручкой и аккуратно надписал своим круглым детским почерком: «Будь проклят тот день, когда я получил этот документ». С какой-то убийственной иезуитской иронией органы убеждали родных, что погибший был душевно больным, и что главный признак болезни — его повышенная брезгливость: а именно то, что он брезговал есть из плохо вымытой посуды в общественных столовых.

По досадной оплошности, на теле «самоубийцы» (труп — в отличие от дневников, изъять и уничтожить не успели) были ярко и внятно записаны следы борьбы, синяки, и, как постскриптум, израненные пальцы и разодранные стигматы на запястьях и под локтями, свидетельствовавшие, что, когда его уже скидывали вниз, он отчаянно пытался зацепиться за перемычки крана. Ага. Брезгливость к миру. И из брезгливости к миру записывал что-то брезгливое в дневнике про особо гнилых торжествующих червяков мира сего.

А через месяц после того, как расследование было закрыто, к родным подошел на улице робкий человек с тиком, и тихо, но четко выговорил смертельную шараду:

— Я видел: на кран поднимались двое — а после спустился один.

В Крыму южные голуби томно говорили: «Ку-ку-у… — шка!»

А здешние, баварские — завидев валившее из окна ее ванной варево пара, все повторяли с чуть сонным изумлением:

— Ого?! Ты что тут? Ого!

Извернувшись вверх тормашками, все еще полоща волосы, и паря́ в пене, она увидела запотевшее окно вниз головой — круглое окно от этого, впрочем, не сильно пострадало — и опять крепко приладила к нему книжное прилагательное, которое раньше в жизни не к чему было приложить — «слуховое», — а уже через пять мокрых скользких шагов — «смотровое».

Увидеть самих голубей отсюда было невозможно. Видно было только, как тяжело качались под их тельцами лапы развесистого молодого горизонтального кипариса — вон там, под облаком застрявшего ванного пара, на уровне кипарисовых плеч; пар кружился и играл; кипарис, как в сильно замедленной съемке, крайне лениво, но все же с цирковой ловкостью (ничего не падало!), крутил на хвое туманный хула-хуп.

Кто-то невидимый из сада опять пробормотал «уху…» — и заснул на полслове.

Она откатила побольше иллюминатор, подтянулась на мокрых мысках (большие пальцы ног уже через несколько секунд перестали существовать как часть тела, превратились как будто в костяные пуанты), и гусиная кожа побежала пупырышками по рукам, как будто следуя силе притяжения окна и подтягиваясь к нему со всей силой вслед за ее же носом; высунула в нижнюю оконную дольку левую руку, по локоть, и щеку — чувствуя, как быстро холодает снаружи сразу же после заката солнца — и как будто окунулась в холодную ванну. В сад на дорожки с верхушек деревьев пар сползал очень медленно, как будто действительно зацепился за их ветки — сближался, но не смешивался с поднимавшимся снизу от земли туманом. А чуть поодаль, справа, густо выведенный молочными чернилами по синьке воздуха, висел буквой эс-цэт дымок еще и третьего рода — Марга, хозяйка дома, прячась от дочери, присев на корточки, сладко курила у задней низенькой калитки, обсаженной кизильником.

Елена провела пальцем по облупившейся скорлупе белой рамы с крупными каплями испарины, внятно притронулась всей ладонью в самом центре к запотевшему стеклянному кругляку, даря иллюминатору свою дактилоскопию, и бултыхалась обратно в ванну — думая о том, что вытеснила сейчас, наверное, столько же воды на пол, сколько и упитанные голуби — воздуха из-под кипарисовой подмышки при резком под нее приземлении. И, что голуби в ды́мке сейчас, наверное, так же себя чувствуют, как и она в этой пене. И, что — духовое, конечно же! — окно же все-таки называется духовое, а не слуховое. И — вообще, чувствуют ли они сейчас в саду этот смешной запашок бабл-гама?

Конструируя фрезу из пены за шеей, смешно лопавшуюся у самых ушей с пенопластовым шелестом и, неизменно (как только произведение пенного искусства достигало масштабов медичевского стоячего воротника), отваливавшуюся сзади через край ванны на пол; удивляясь в самых неожиданных меридианах всплывающим на другом полюсе океана большим пальцам ног — перископам, за которыми вслед целиком выныривали субмарины ступней, и в ту же секунду обращались произведением скорее стиля модерн-арт, в сияющих радужных пузырьковых черевичках; а потом, погружая гипертрофированные инфузории-туфельки обратно в пучину и случайно зацепившись за хромированную цепочку от ванны большим пальцем этой пузырьковой туфельки, выдергивая цепь как леску с грузилом из пруда; а почувствовав водоворот, спешно прилаживая пробку пяткой обратно, отчего разинувшая было пасть на добычу силурийская прорва сточной трубы затыкалась, но с полминуты еще недовольно гургукала; набирая побольше пены в поднятые руки и пытаясь сжать горячий снежок между ладоней, и чувствуя удивительно приятный факт: в руках как бы ничего нет — одни пузыри — а как бы и упругая пена не дает похлопать в ладоши; а потом поворачивая к себе пятерни и, будто впервые, рассматривая ставшие от горячей воды новорожденными, стянутыми, сморщенными, подушечки пальцев; и опять погружаясь с головой в пену (слёз действительно не было, не обманули) — она заново покадрово просматривала в звучно трескающихся пузырьках купюры — как будто крутя перед глазами на пальцах пенную киноленту — кадры, вырезанные загадочным внутренним цензором и из какой-то странной, собственнической, жадности не предъявленные Крутакову.

Вот она на Хауптбанхофе плюхнулась, вместе с Дьюрькой, на мягкие сиденья в вагоне Эс-Баана (думая о том, что в аббревиатурах «Ууу-Баан» и «Эс-Баан» явно слышится что-то готическое — прям-таки парочка типа Брюнгильды и Кремхильды).

Через проход от них, на одну секцию вперед, пожилая монахиня, щеголяя нарядным черным шапероном со сливочной подливкой, сидела, скрестив ноги в туфлях на умеренно высоких квадратных каблуках (видимо, прописанных от плоскостопия) и с аппетитом уминала крендель с солью. Напротив — белокурая женщина, от которой, собственно, в основном только и разглядеть можно было, что волосы (лицо было густо завешено распавшимися из заколки-автомата кудрями), спала на локте, положенном вместо подушки на ручку коляски, где в центре несоразмерно пышного оклада пелерин виднелось совсем маленькое, тоже спящее, круглое розовое только что сделанное личико.

Позади них порывисто приземлился мужиковато-бородатый Хэрр Кеекс, а рядышком, нервно озираясь, — Анна Павловна, решившаяся сесть бок о бок с коллегой — из опасений новых атак Чернецова: тот попытался было, при заходе в вагон, цапнуть ее под руку, но получив отлуп, побежал пробовать, можно ли частым-частым-частым нажатием серебристой ручки вскрыть переднюю дверцу с кофейным стеклом, чтобы перейти к машинисту.

Лаугард присела напротив учителей, и, чисто в интересах языкознания, строила глазки Хэрру Кеексу — без всякого результата, поскольку маятниковые ошалевшие глаза последнего вообще было поймать невозможно.

Воздвиженский, войдя и брезгливо осмотрев весь вагон, долго, как будто выбирая место получше, торчал возле дверей, и в результате подошел и грубо буркнул:

— Дьюрька, подвинь же свои ноги! Дай пройти! — переступил через вытянутые Дьюрькины колени. И сел у окна напротив Елены.

Кресла — голубые, с мягкой обивкой в черный квадратик, — родные братья (хотя и младшие) тех волшебных, плюшевых, из поезда дальнего следования Берлин — Мюнхен, — вновь вызвали у посланцев страны дерматина поголовную ажиотацию.

Как только электричка тронулась, всех как стряхнуло с мест — побежали по всему вагону, присматриваясь, принюхиваясь, зависая на каждой багажной полочке, трогая, всё что можно было потрогать, а всё что нельзя — облизывая, приставляя ладони, сплющенные носы и надутые пасти уа-уа к ко всем имеющимся оконным плоскостям, так что если бы предположить, что кто-то летел за вагоном и видел картину снаружи, сюжет, наверное, напоминал разгулявшуюся по аквариуму банду сомов-присосок.

Анна Павловна, страдальчески наморщив носик, делала вид, что разгула дикарей не замечает, и старалась, с натужной улыбкой, кося взглядом на прорывавшегося к машинисту Чернецова, отвлечь живой коллегиальной беседой внимание Хэрра Кеекса.

— Да. Да. Безусловно… — неизменно ответствовал на все без разбора реплики Хэрр Кеекс, сосредоточенно поскрябывающий правой лаптей в левой щетине и ошалело водящий по вагону глазами вслед за русскоязычными метеоритами.

Монахиня, к которой уже направлялся было, разочарованный наглухо запертой дверью машиниста, Чернецов, беззаботно и счастливо соскочила на следующей остановке, чеканя вприпрыжку платформу и пряча в карман туники недоеденный полумесяц прэтцэля.

Проснувшаяся от гомона белокурая девушка, потирая припухшее, тисненное вельветовым локтем лицо, подобрала из-под коляски, с полу, отстрельнувшую заколку и пыталась сжать волосы в сноп на маковке. Подсевший мимоходом Чернецов корчил коляске рожи, красноречиво предлагая девице помочь с воспитанием ребенка.

Тем временем у Елены все явственней ныло в солнечном сплетении: за окном вяло побрели, спотыкаясь друг о друга, разнокалиберные бетонные дома, наводившие своими эстетическими качествами на мысль, что редкий архитектурный дар посетил в свое время не только незаконнорожденного сына кукурузы, товарища Хрущёва. Редкий, редчайший талант угаживать визуальное пространство явно был международным. И чем дальше они уезжали от центрального вокзала на запад, тем больше ёкало под ложечкой: техногенные компактные уродцы, лицемерно раскрашенные в веселенькие школярские гаммы, разнокалиберные коробки — кубы и параллелепипеды. Дважды проехали ту же самую рекламу баварских доноров, фарисейски обещавшую: «Wer Blut spendet, kommt in den Himmel!», и трижды — гигантскую рекламу банка, сулившего кредит на домашний уют за пять минут: «Только позвоните прямо сейчас!»

Откровенно уродливые, много ли — мало ли — этажные, еле ползшие вслед, хрущёбы; и высокие, перевернутые на попа, офисы, пучеглазо метавшиеся за поездом.

Рекламы кончились — но эстафету их было кому перенять. На изнанке железнодорожного здания-сорняка красовались граффити — псилоцибиново яркие исчадия пубертатного самовыражения.

— Надо же. Ты представь, Дьюрька: какой то прыщавый кретин потратил не один час, малюя — специально, зная, что этот его продукт пищеварения будут обязаны потреблять проезжающие зрители электричек…

— Имей совесть. В Москве бы такой домик уже давно бы плакатом «кпсс — гарант мира» завесили! Ты радуйся! Свобода! — урезонивал ее Дьюрька, тоже, как завороженный, перегибаясь через нее, глазеющий в окно, то и дело заезжающий в нее, зазевавшись, своим круглявым плечом.

— Ну, что ж: в конце концов, на здании барокко никому не пришло бы в голову нагадить… — с ухудшающимся коловратом в поддыхе и с ненавистью к собственным словам выдавила из себя Елена. — А здесь — это единственное украшение…

Из всех проведенных мимо вереницей зданий красивого не нашлось ни одного.

Из следующего свального месива граффити она краем глаза выхватила четырехметровый, черный, отвратительно паучьего вида с наростами кровавой готики вокруг, кубический иероглиф «DM».

Дьюрька важно предположил, что это «сокращение от Deutsche Mark», — и приписал это проявлению крайнего монетаризма местных подростков.

Под ложечкой крутило все больше. Сидела Елена уже как приклеенная лбом к окну, наблюдая за чудовищными тенденциями, не понятно куда ведшими.

Пахучего румяного свежеиспеченного города, от которого в носу и на сетчатке еще остался спасен выданный в вокзальной спешке впопыхах аванс, — уже и след простыл.

Желтушные трубы да убогие железнодорожные подсобки.

От немедленной расправы над варварами-учителями, которые, казалось, своими руками разрушали только что созижденную за три четверти часа новую человеческую цивилизацию, удерживало, казалось, только солнце, щедро латавшее людское уродство: пинг-понгом цокая от одной бетонной ущербины к другой, разом беззвучно выбивая уродливые окна, ослепляя бракованные здания, а заодно и зрителей, растравливая, заливая, растушевывая ярко-желточный пожар, так, чтобы стыдливо закрыть как можно больше чудовищной рукотворной плоскости.

У синеватого с лица велосипедиста с тараканье-рыжими дрэдами (он стоял, перегородив дальнюю дверь, держа под уздцы свой почему-то тандем — ярко-желтый боливар, с непонятно для какого и где скинутого друга предназначенным задним седлом, навьюченным четырьмя сомнительными ртутного цвета капсулами-термосами) народом была выпрошена «на секундочку» — и тут же с концами пошла по рукам и моментально оказалась разодрана по четырем складкам карта местности; а сам синюшный растафари был срочно допрошен с пристрастием; и когда в его слабовнятной расфокусированной речи сквозь разъеденные кислотой черные зубы фрумкнуло слово «форштадт», без всякого труда переведенное, даже Чернецовым, как «пригород», громких комментариев, экспрессивно описывавших внезапно нагрянувшую действительность, даже Анна Павловна, при всех своих преподавательских вокальных способностях, уже не могла заглушить любезной беседой.

За окном пошли огороды. Проскочив мерзкое железобетонное чистилище, поезд въезжал в откровенно деревенскую местность. А их все везли и везли.

Хэрр Кеекс в полном опупении, то поддерживая рукой щетинистую челюсть, то еле сдерживая выпиравший бородатый подбородок и орудуя им как рулем, дико вращал глазами вслед за буянами, явно все еще не в силах утрамбовать в голове, как это его академичные мысли о приезде русских так быстро материализовались, да теперь еще и так шустро раскатились по вагону живой дюжиной, с криками, столь до боли понятными по любовно им изученной узкопрофильной книге (казавшейся еще вчера такой неприменимой роскошью) советского арго, короче, русского мата.

Огороды с неказистыми безвкусными домами, чуть-чуть разве получше, чем у председателей колхозов, все суетились и пытались собраться с мыслями и повернуться к поезду лицом, а все получалось задом: растрепанными теплицами да грядками, да грубыми сараями для инвентаря. Потом и они исчезли. Высоковольтные столбы, параноидально прямые доли распаханных лужаек и коровники с алой черепицей ковыляли теперь навстречу.

Массы, терзавшие карту, смекнули, наконец, то, что Дьюрька и Елена давно уже с ужасом наблюдали и без всякой картографии, воочию, не отрывая задов от сидений: из Мюнхена они давно уехали.

— Это нам что ж — в провинции гнить? — ни к кому не адресуясь, кроме разве что потолка и распиханных по багажным полочкам сумок, с оперным гневом, вскидывая руки, пропел, без тени запинок, вылепившийся в митинговую позу в проеме Кудрявицкий, довешивая фразу с обеих сторон и в середине сочными междометиями, которые выводились у него особенно гладко и без заиканий.

— Хэрр Кеекс, уважаемый, а сколько ехать, нам, еще, примерно, пожалуйста, скажите мне? — кокетливо, забавно, по одному собирая и механическим тоном выстраивая железобетонные кубики немецких слов, даже без цемента, осведомилась у Кеекса Лаугард, все пытавшаяся выбить хоть какую-то пользу из этого бесполезно сидевшего напротив тренажера.

— Да. Да. П «о» матушке… — приговаривал Хэрр Кеекс, продолжая отвечать собственным мыслям, и водя бородатую свою голову за подбородок из стороны в сторону, все еще не в силах ни с кем разговаривать, в оторопи естествоиспытателя, прикорнувшего на часок за микроскопом, а потом раскрывшего глаза и увидевшего бациллы, разгуливающие вокруг него по лаборатории в человеческий рост. И теперь он посекундно в то ли восторге то ли в беспомощном отчаянии, то приближал к глазам пробирку, то отодвигал ее прочь, как заведенный, — что на размер материализовавшихся лингвистических бацилл, впрочем, уже никак не влияло.

«Уеду. Кину вещи — и сразу уеду. Назад, в Мюнхен, а потом сразу махну во Франкфурт, в издательство, — мстительно решила Елена, мутно, с подступающей от бессонницы тошнотой, пытаясь сморгнуть провозимый за окном пейзаж, от которого мутило еще хуже, чем от бессонницы. — Пусть вытурят из школы. Что они еще могут сделать? Все равно уже школе конец. Три месяца осталось до выпускных, до конца этой унизительной школьной пытки — так они еще и здесь решили жизнь испортить? Аттестата не дадут? Да плевать!»

Воздвиженский, который все это время и с места не сдвинулся, но которому непонятно каким образом, как с потолка, в ходе общей заварухи в проходе, свалился в руки как раз нужный обрывок карты, быстро и сосредоточенно, шмыгая носом и буча губы, изучил его, и, словно прочитав мысли Елены, вдруг, по-деловому, тихо произнес:

— Не волнуйся. Дотуда не больше расстояние, чем от Кремля до Сокола.

С момента ее вокзального боевого похода в туалет и после его злобного выговора, она с ним вообще зареклась разговаривать. А сейчас еще как-то и особенно возмутительно звучал этот его рассудительный тон — ну, что, дескать: и на Марсе в лужах тоже может быть жизнь — чего вы все волнуетесь? Эта его оскорбительная адаптируемость, и эта его быстрая, ушлая, ориентация по карте, и эти его…

— А Ольхинг, между прочим, — это герундий от имени Оля. Ольга в процессе. Как в английском… — негромко, как будто для внутреннего потребления, проговорила Аня, с напускной кротостью, держась за вертикальную державку, стоявшая в противоположном конце вагона (напротив скапустившегося на корточках обдолбанного ра́сти с великом), как бы миролюбиво делясь лингвистической находкой со Фросей Жмых — но так, что услышали все и заржали, засмущав Ольгу Лаугард.

Кудрявицкий моментально подсел к Лаугард — ногами в проход, на кресло сзади, и, решив опять на всякий случай (для самообороны — чтоб не сразу получить по башке) картинно позаикаться, стал дразнить ее: «О-о-о-о!»

Местечко, куда их везли, Ольхинг, оказалось, судя по карте, расположенным между Фюрстенфэльдбруком и Дахау: упоминание о последнем соседстве вогнало Дьюрьку в такую густую краску, как будто при нем кто-то снова в деталях рассказывал про нужник.

За окном как будто бы что-то изменилось — похоже было, что они с трудом оторвались от поля притяжения большой планеты Мюнхен — кое-как пережили зону смешанной межеумочной турбулентности из-за пролетавших (мимо окон) железобетонных типовых ошметков человечьей природы и массовых застроек, которые сами же на себя прикрывали глаза, чтоб не видеть свою убогость, — и теперь шли на приземление к планете малой: наметилась какая-то сносная, условно терпимая перемена в моде домов — дома подтянулись и начали смотреть за собой, очень стараясь быть непохожими на соседа. А огороды заменились непрактичными, нефункциональными садами. Что-то вдруг как будто стронулось и перестало быть безнадежным.

Сохраняя на губах защитную полуулыбку, Елена смотрела строго в сторону: в окно с остановившимся сельским видом; на розовощекого Дьюрьку с восторженными устричными глазами в окне, отражающегося позади нее самой; в центр электрички, на мельтешащего в непонятной панике и зачем-то рыскающего под креслами наркушу, трясущего шваброй дрэдов, выметая ими пол — но никак не находящего чего-то искомого; на его с грохотом упавший и перегородивший вагон велосипед-тандем; на раскатившиеся капсулы с неизвестным товаром внутри; на Чернецова, вывозящего коляску с младенцем на платформу за белокурой девушкой, и делающего вид, что остается жить там, в деревушке с ругательным названием Грёбэнцэлль. Анна Павловна вскочила, рванулась к двери, топнула ножкой и заорала: «Чернецов! Ты что совсем с ума спятил?! Немедленно сюда!» — «Ага! Испугались, Анночка Павловна! Испугались меня потерять! Во-о-от! То-то же! — ликовал вспрыгнувший в последнюю секунду обратно в вагон Чернецов и с нечеловеческим хохотом трепал за узенькие плечи обомлевшую от ужаса классную: — Не це́ните! Не це́ните меня, пока я с вами!» Но периферийным зрением Елена все время почему-то зацеплялась за руки Воздвиженского, крутившие и так и эдак объедок карты: руки удивительно молочные, непрактичные, нежные, никак не вязавшиеся с его агрессивно прагматичным умом.

Слегка знобило, и Елена подумала, что лучше бы проспала вчерашнюю ночь между Аней и Анной Павловной — мир не висел бы сейчас вверх тормашками. И может быть, даже пейзаж за окном был бы получше.

— Нэкстэр хальт — Ольхинг! — объявил, подув предварительно в микрофон, как будто сам себе не очень доверяя, человеческий голос — по-видимому, машинист. — Пожалуйста, выходите слева.

И вдруг — словно демаркационную линию напряжения перешли: в воздухе словно полегчало, слева распахнулось щедро распаханное бесконечное поле, с пробивающимися ярко-зелеными проростками; а разнеженные розовые, оранжевые, белоснежные, домики, окружили приезжих с обеих сторон платформы, словно добрые гномы, и, со знающей себе цену хитрецой, как будто посмеиваясь, говорили: «Ну что? Не ожидали такого?» — и приглашали сойти в теплый с приятным рельефом и мягкими садиками крошечный городок, за которым чудилось море — казалось, надо только пройти и заплести улочки в правильный узор — и оно откроется.

Горячий, прогретый солнцем южный воздух, будоражащий сверх всяких сил, воскрешающий, хлещущий через край, с запахами вжваренной хвои, кустарников со свежей стрижкой, лопающихся липовых почек — живой воздух, заставляющий чувствовать, будто впервые вышел из дома, выздоровев после долгой мучительной болезни, — вдруг обнял со всех сторон.

Железнодорожное полотно отсекал от поля заборчик, сочетавший несовместное — все тот же уже навязший в глазах бетон — по пояс — но потом вдруг увенчанный неожиданно изящной прозрачной стеклянной высокой выгородкой с изогнутым дутым воротником на конце — чтоб прямо с платформы можно было любоваться зелеными всходами.

— Лагерный забор с видом! — тут же радостно окрестил комбинацию Дьюрька.

Вынырнув из подземного перехода, встали на солнцепек.

Дьюрька, скинув оба вьюка — и сумку Елены, и свою — у пристанционного павильона, с видом директора, интенсивно размахивая на ходу руками, направился инспектировать близлежащую автобусную остановку.

В павильоне (домике, к счастью, с минимумом бетона, и с большими стеклянными окнами) газетная лавочка, дразнясь, благоухала даже через стекло вкусным фруктовым табаком для трубок, фруктовой же жвачкой и свежими журналами — но оказалась заперта.

Город казался необитаемым. Цыкали кузнечики. Москвичи притихли и щурились на солнце как ящерицы. Приятно шаркал асфальт под подошвами на дорожке: по-летнему.

Дьюрька, уже резво семеня на полусогнутых, вернулся обратно, опять бордовый, трясясь от нервного хохота — схватил Елену за рукав рубашки, и, будучи даже не в состоянии объяснить по дороге причину, подвсхлипывая только: «Нам туда не надо!», подтащил ее к чистенькой, до кристального блеска вымытой стеклянной остановке и ткнул пальцем в указатель: «Автобусы на Дахау».

— Ты только посмотри на них: выглядят как сироты, ждущие, когда их немцы приедут разбирать по семьям! — вдруг обернувшись, жарко шепнул ей Дьюрька.

— Ты хотел сказать «посмотри на нас»? — засмеялась она.

Расплескавшие на ходу по всему тротуару сумки, а заодно и самих себя соученички — во главе с долговязым антикоммуникативным Хэрром Кеексом, который на всякий случай, для поддержания ритма, все время приговаривал увесисто: «Да. Да.», раскачивался, скрестив руки, и смотрел в асфальт, в котором, казалось, сейчас прожжет дырку; и стушевавшейся Анной Павловной, которая от усталости уже даже перестала отбиваться от ободряющих объятий Чернецова, и только брезгливо морщила нос, — выглядели действительно сиротливо.

Никто за ними не приезжал. И не приходил.

Стадо из полтысячи велосипедов (вероятно, строго по числу жителей города, подумала Елена), прикованных парами вертикально, нос к носу, под навесами с двух сторон от павильона, было похоже на застывшую баталийную сцену дерущихся между собою усами гигантских кузнечиков.

— Я п «о» йду, п «о» жалуй, п «о» зв «о» ню! К «о» му-нибудь. Я же сказал им. Но в виду «о» п «о» здания поезда, видимо, было трудно изменить планы, — выговорил, наконец, судорожно расчесывая свою бороду ногтями против шерсти, Хэрр Кеекс.

Вдруг из-за поворота со сладчайшим звуком вывернул первый автомобиль, за ним посыпался второй, третий, и русских детей стали разбирать как какой-то дорогой товар — из автомобилей выскакивали родители, улыбались как можно радушнее, кланяясь, и предлагая себя, и с надеждой произнося «Ну, кто хочет к нам жить?»

Дьюрька первый решился и сел в роскошный джип. Потом забрали Аню. Следом подобрали Кудрявицкого.

Стремительная лотерея продолжалась всего минут пять.

Машины, как на формуле-1, на бешеной скорости заезжали в боксы на дозаправку и смену шин — вернее, подхватывали доставшегося по счастью русского — и уносились прочь с добычей, скорей-скорей, пока не отняли другие, налетевшие следом семьи.

— У нас — девочка! — выкрикивали первые, будто в роддоме.

— А у нас — мальчик! — кротко рапортовали следующие родители. И вытягивали из группы не понятно по какому принципу делавших выбор русских.

Воздвиженский, делая шаг вперед по направлению к выбранным им «родителям», обернулся к Елене, и, рассматривая ее в упор, раздраженно, с осуждением произнес:

— У тебя шоколад на носу. Вот здесь… — протянул бледный палец, но, испугался и, не дотронувшись, сразу же отдернул. — На самом кончике. Где это ты уже успела? — развернулся, и залез в автомобиль.

Жальче всего было Гюрджян. Она и так-то всегда ходила с вечной флегматичной восковой грустью в лице, ни в кого никогда не влюблялась, и похожа была скорее на тоскливого бледного принца без королевства, чем на девушку. И у Елены всегда сжималось сердце, потому что казалось, что Гюрджян обречена на вечное, несчастное, бессмысленное одиночество. А другие впрямую (в смысле, за глаза) так про нее и говорили: «Бедная, бедная, длинная, и с этим своим огромным армянским клювом, слишком скучная, слишком правильная — она никогда в жизни себе никого не найдет!» А тут еще, когда русские мальчики «закончились», а приехала мать немецкого мальчика-гимназиста, хотевшего найти надежного русского друга, Гюрджян с какой-то жертвенностью, как будто окончательно махнув на себя рукой, грустно пролепетала: «Ну ладно, что ж делать. Я пойду. Надо же кому-то», — и забралась в машину.

И поехала на страшную пытку — жить в доме с незнакомым фрицем.

При этом гораздо более бойкие и смазливые матроны, которые как раз и декларировала мечты поскорей встретить заграничных женихов, от такой смелости застенчивой Гюрджян, стоя в сторонке, просто рты разинули.

Сама Елена до самого последнего момента не могла сделать выбор — интуитивно все ждала и ждала — и наконец, когда на площадке перед станционным павильоном не осталось уже никого, кроме нее самой, Хэрра Кеекса с Анной Павловной и Ларисы Резаковой, подъехала уже только одна, последняя дамская маленькая жукообразная вишневого цвета машина, и мамаша неведомой немецкой девочки вышла и, извиняясь, объяснила, что она должна забрать не одного, а разом двух детей — для себя и для еще одной семьи, у которой сегодня, как специально, всё посы́палось: мать не смогла вовремя прилететь с горных лыж — задержали рейс из-за урагана; муж поехал её встречать в аэропорт, но у него на полпути сломалась машина; а дочь вызвали в больницу, потому что занемогла ее бабушка — и тут Елена радостно, по какому-то необъяснимому музыкальному диссонансу, согласилась стать той, самой последней, которая поедет в эту самую раздолбайскую семью.

Картавое и жеманное Крутаковское «Ну как добррр-а-а-алась?» — такое смешное, такое декоративное, такое нежное, играющее, висящее в воздухе, и такое непохожее на окающее, увесистое, прямое, мужиковатое Хэррово Кеексово «Как д «о» ехали?» — казалось таким простеньким и проходным — а рассказать Крутакову ничего оказалось невозможно.

Вынырнув из туманностей бабл-гама, где заново монтировались у нее в обратной раскадровке со случайным шаффлом эти картинки первого заграничного дня, Елена подумала: «Странно. Чего в них такого криминального? В этих картинках? Вот так, собственно, и доехали». А на рассказы, тем не менее, внутренним цензором был повешен непререкаемый огромный амбарный запрет.

Она с легким головокружением, как космонавт при приземлении из невесомости, выбралась из ванны и обернулась, как мумия, в свое любимое махровое полотенце, привезенное из дома, занявшее у нее в спортивной сумке добрые три четверти места; полотенце перегрелось на батарее, и, плюс к тому, еще и было слегка пересушено Маргой в барабане стиральной машины — до состояния легкой колкости (Марга с неотслеживаемой молниеносностью умудрялась каждый день стянуть полотенце, и утащить в неведомые подвальные прачечные закрома дома, и в результате каждый вечер этот только что выстиранный щедрый махровый отрез, свернутый особым образом: тугим свитком, оказывался вновь заложенным на полочку радиатора — а когда Елена изумленно спрашивала, когда ж это Марга успела, хозяйка в ответ только умиленно улыбалась). Войдя в свою комнату (предоставленную ей Катаринину детскую, так и не перестроенную по мере ее взросления, обставленную с игрушечной мягкостью; сама Катарина спала внизу в гостиной; Марга — в нижней спальне; а Францля, мужа Марги, вообще на время визита Елены сослали спать на соседнюю улицу, в дом к Маргиной сестре Амброзине — за то, что он храпит по ночам), Елена с мукой мучной взглянула на часы — выжидательно глазевшую на нее из темноты комнаты электронную совушку — половина шестого утра! И опять не хватало (уже который день подряд!) времени одиночества — чтобы прогнать на скорости и переварить все дневные впечатления — и выварить из этого внешнего секулярного серибериеша те струнки, поля напряжения, световые каналы и шлюзы, рифмы семантики, тропинки, ниточки, по которым, на самом деле, она всегда и ходила, и по которым, на самом-то деле, только и можно было пройти — а вот сейчас вся эта штормом бьющая в лицо новая, агрессивно требующая участия, внешняя реальность — как будто сбивала с ног, не давала ничего толком внутренне расчувствовать — и выбрать шаги во внутреннем пространстве. Внешне, ново, ярко, быстро… Хотелось как-то резко отшатнуться, отступить в сторону — тихо отвернуться с молчаливым вердиктом: «Это всё не мое». Хотя в то же самое время глаза ее, уши, всё ее внешнее существо — жадно всю эту новую реальность впитывали — и иногда ей казалось даже, что ее внешний и внутренний человек еще больше, чем когда-либо, между собой воюют. Счастлива она сейчас — или несчастлива? Радостно ей — или горько? Свободна до одури, до звона в ушах — или в плену у этой сладкой бури внешнего потока? Ответов было так много каждую секунду, и они так быстро, кубарем, налетая друг на друга, друг друга сменяли — что она уже просто выбилась из сил. А теперь вот опять через полтора часа придется вставать и нырять в этот внешний ураган. Елена, пытаясь унять головокружение, на секунду приросла щекой к правому косяку двери, и неожиданно для себя самой расхохоталась, когда в памяти снова заграссировал, затанцевал, жеманный голос Крутакова:

— А негррров-то пррридется доделывать!

— Чего-чего?

— Негррров, говорррю, доделать пррридется! — тоном выговора, безапелляционно и картаво заявил ей Крутаков, когда на следующий после приезда день шутовскими деталями она пыталась заглушить его немое недоумение в связи с отсутствием их обычной игры в рассказы.

— Расист.

— Я говорррю: негррр у тебя на вокзале невнятный получился. Я его не увидел. Какая у него голова? Лицо? Я его не вижу! Пррридется доделать. Нафига мне его дубленая грррудь? Грррудь у всех мужиков пррримерррно одинаковая!

— Фу, всё, проваливай отсюда, из моей трубки. Пошляк.

— Ничего я не пошлил. Это ты сама за меня додумала. А какая, кстати, трррубка у телефона?

— С хвостом облысевшей пумы, которая, на радостях, что идет в горы, набралась смелости и сделала себе крутую химическую завивку.

Елена прекрасно чувствовала, что Крутаков все чувствует. Более того: что Крутаков чувствует, что она чувствует, что он чувствует. Что Крутаков боится задавать вопросы. Боится накликать гудки. С суеверным ужасом, что она пропадет сейчас где-то там, в запредельном.

— И вообще не выпендррривайтесь там, девушка… — примирительно пропел ей Евгений теперь уже вот этим вот вечером, сам обрывая разговор и жеманно притворяясь, что куда-то спешит. — Ваш, девушка, любимый иста-а-арррический перррсонаж тоже, между прррочим, был всю жизнь не выездным — как и я. И за гррраницей он тоже никогда нигде не был. Не считая, ррразве что, Египта. Да и то только во младенчестве.

И это уже звучало со стороны Крутакова как отчаяннейшая взятка.

Крутаков ходил в разговорах на ощупь, как будто впотьмах, как по минному полю, и прекрасно осязал, что она носит, копит и удерживает в себе мир, который вдруг стал для него непроизносимым.

И хотя будоражащие эпитеты, сложно и легко сочиненные солнечные деепричастия и прочие воздушные, переплавлявшиеся на ходу в слова частицы мироздания, — которыми она ежесекундно в этой новой реальности внутренне захлебывалась, — все время лучились каким-то загадочным образом именно в его, Крутаковскую, сторону, будто с ним сверялись, ему адресовывались, как единственному адекватному слушателю — однако выпустить все это на поверхность ей казалось кощунством невообразимым.

Еле добредя до кровати — кукольной, с трехслойной очень высокой и восхитительно мягкой периной (о ней она все-таки Крутакову в один из звонков не удержалась и рассказала — как о детали комической — за что была тут же им раскатисто окрещена: «Пррринцесса без горррошины!»), и нырнув, и провалившись в пухлую постель почти как в пену, и зарывшись в одеяло с головой, чтобы не видеть зыркающую на нее электронную сову на тумбочке (а по возможности — чтоб ее и не слышать, и проспать хотя бы минут на пятнадцать тот момент, когда эта стерва начнет спозаранку еще и орать не своим голосом, изменяя всякой совиной природе), и еще и еще раз перебрав на быстрой перемотке кадры, вырезанные при цензуре, и замерив внутреннюю температуру при просмотре каждого из эпизодов, она изумленнейшим изумлением изумилась, когда обнаружила, что даже Воздвиженский неприкасаем, что рассказать про него Крутакову, даже в шутку, оказалось так же неудобоваримо, как немыслимо было бы пнуть ногой в живот собственного щенка.

IV

Единственной серьезной проблемой, обнаруженной ею в первое же утро по пробуждении в Ольхинге, было то, что по утрам ей придется вставать. Предполагалось, все же, что она будет ходить вместе с Катариной на занятия в гимназию. Поэтому она стеснялась сразу потребовать ключ — и выспаться.

Выйдя с огромной глиняной некрашеной кружкой с тройной заваркой чая в сад, через заднюю круглую веранду, и с трудом продирая глаза, она смотрела, как ворон с лакированным клювом прилетает воровать мох из-под яблони для гнезда. А пройдя чуть вглубь, обнаружила на низеньком чешуйчатом голубом можжевельнике невозмутимо разлегшихся (как будто они — можжевеловые плоды) улиток, похожих на старушек с каштановыми крашеными спиральными пучками волос на затылках, заколотых шпильками.

Играла с улиткой, выставляя ей безымянный буфер; та тотчас вдергивала лютиковые глазки в домик, как ошпаренная, но потом через секунду снова тянулась наружу, осторожно, по одному, выставляла нежные близорукие перископы — и по каким-то приметам точно знала, что никакой серьезной опасности нет — и совсем скоро высовывала всю любопытную голову с полным обмундированием — явно выпрашивая пирога.

В нижнем этаже можжевельника обнаружилось чудом сохранившееся темно-карамельное мумифицированное прошлогоднее яблочко — можжевельник явно подставлял ладони верхним, на случай если что-то плохо лежит. Судя по миниатюрным дырочкам, размером с острие английской булавки, яблоко было выедено изнутри насквозь — и не улитками. Но на всякий случай Елена решила до него не дотрагиваться и не проверять.

Марга выплыла в сад, в светло-коричневом длинном просторном тинэйджерском шлафроке с капюшоном, распаренная, только что изжарив себе в духовке бекон и уже ловко заложив его, сплющив вдвое, в масленную пасть зэ́ммэля, который несла теперь в левой руке на блюдечке, придерживая сверху большим пальцем; в правой же горсти лелеяла почищенную и нарубленную морковку; дойдя до Елены и увидев можжевеловое лежбище, Марга поприветствовала улиток своими всегда чуть подвздрагивавшими губами, каждую секунду готовыми расплыться в умиленную улыбку, отчего мелкие морщинки вокруг губ — бороздки, в которые не въелся высокогорный загар, — струились лучиками; улыбкой же она в равной мере щедро — что удивительно — одаривала не только животных и детей, но даже и взрослых. Эво́ксэнэ. На ее байковом черноземном говоре.

Дама, лет под сто пять, обитательница соседнего дома, с пятнистым, инкрустированным лицом (к щекам и ко лбу по мере лет как будто бы пристали летевшие в лицо пылинки, сор, и даже обгорелые кусочки газет) и абсолютно белыми, тщательно уложенными буклями, разодетая так, как будто сейчас же бежит на вечеринку в какую-то крайне (старо)модную компанию, подползла со своей стороны заборчика, прозвякивая и подшипливая зубами безостановочно что-то типа «д зун шинт ши!», вспрыгами переставляя вперед металлические ходунки, аккуратно перегребая жемчужными туфлями-лодочками с плитки на плитку, строго по садовой дорожке:

— Это что же у нас тут за девочка? — трясущимся голоском осведомилась, наконец, она, пришвартовавшись у оградки. — А-а-а, племянница из Вены? Вижу-вижу! Как выросла, а!

«Ну, сейчас она у меня умрет, когда узнает!» — вполголоса продышала куревом на Елену Марга и, лучась любвеобильной улыбкой, направилась к забору.

И только было Марга, откашлявшись, приготовилась ухлопать старушку удивительной историей про русских, вырвавшихся из-за железного занавеса, как из соседского дома выбежала сухопарая истошно рыжая нимфетка (лет на двадцать Марги старше) в красной мини и обтягивающей скелетон водолазке в тон, и завизжала:

— Не рассказывайте ей ничего! У нее все равно склероз. Она все через секунду забудет! — подбежала, прихватила мать, и насильно увела ее под руку обратно в дом, шкрябая плиты дорожки волокомыми сзади ходунками. И уже с крыльца, впихнув забывчивую старушонку с буклями внутрь, а ходунки швырнув снаружи, обернулась, и мстительно бросила Марге: — Зря вы ее жалеете! Не разговаривайте с ней! Она вон меня вчера про Францля спрашивала: что это за чернявый кавалер у Марги, и сообщила ли она, интересно, о нем своей матушке! — и захлопнула дверь — с внешней стороны которой на крючке закачался грязно-зеленый, псевдоеловый, с псевдоклюквенными и псевдоколокольчатыми вкраплениями, венчик, оставшийся, видать, еще с Рождества.

— Ум Готтс вуин… — только и протянула, выдохнув всей гармоникой бронхов Марга, и понесла морковку кроликам, с которыми надеялась скоротать свой завтрак — бутерброд с околевшим уже беконом.

— Мама, ты опять курила?! — заорала на нее Катарина, только что вернувшаяся с прогулки с Бэнни по полю. Зайдя с переднего крыльца, она пробежала насквозь через столовую и кухню, и теперь с криками спускалась в сад с веранды с отстегнутым поводком в руке. — Зря ты вот так вот потом окошко в кухне распахиваешь! Думаешь, у меня совсем нюх отшибло, да?! Тебе что доктор сказал на прошлой неделе? А? Ты что ему обещала?!

Марга, с испугом, выпятив губы трубой и подмигнув Елене, пустилась уже наутек к сараю, скорей втемяшила прямо на землю блюдечко с сэндвичем, отперла дверцу, ухватила за шкирцы кроликов, и экстренно вытащила обоих на траву, чтобы отвлечь внимание дочери.

— Мама! Ты слышишь, что я тебе говорю!

Бэнни, обошедший тем временем участок вперевалочку с левого крыла по узкой гравийной дорожке за гаражом, и мельком допи́сав остатки на угол дома, зашел на веранду, привычно всунул обмусоленный теннисный мяч на место — в кадку с юккой — откуда взял его выбегая на прогулку, и хотел было рвануть ластиться к Марге; но, увидев, что она возится у сарая, внезапно как бы замешкался, передумал и с виноватой улыбкой завертелся волчком на месте.

— Трус, — сказала ему Катарина. — Пойдем! — и легонько подпихнула рваным джинсовым коленом.

Бэнни храбро осклабился. Качнулся вперед всем телом.

Но никуда не пошел.

Гулливеры-кролики были размером с двухмесячного щенка овчарки, обладали собачьими же мохнатыми крепкими лапами и грустными, человечьими глазами. Появились они в доме всего неделю назад — по просьбе Катарины — и еще не имели имен. И чау действительно трусил. Не понимая вообще, что это за мутанты.

— Французский Баран! — гордо представила зверюг Елене Марга, тяжело взвалив обоих под передние лапы к себе на грудь, и, выпучив губы, с мычанием чмокая то одно, то второе нервно ходившие ходуном каротиновые рыльца.

Катарина с не меньшей гордостью поглаживала их спины, и поддерживала дергавшиеся как на пружинках задние мохнатые лапы. Ей явно не терпелось самой уже взять их на руки:

— Мама, а ты уже позавтракала?

Марга ахнула и обернулась назад, под ноги.

Но никакого зэ́ммэля с беконом на блюдечке не было.

Бэнни с горя и стыда под шумок слямзил булку и слинял в дом.

Глядя на их воркотню и дохлебывая чай, от которого натощак страшно тошнило, но зато мир возвращался на место, Елена теперь уже как местный фольклорный курьез вспоминала леденящую душу, кошмарную ночь: едва она заснула, откуда-то снизу (она не сомневалась, что из гостиной, где спала Катарина, или из Маргиной спальни) раздались истошные то ли пьяные, то ли опьяненные жестокостью крики. Кричал кто-то, кого убивали; а потом кто-то, кто убивал сам, измываясь над жертвой:

— Вос из?! Воф катцэль швоф!

Елена забилась в угол: вот тебе и милая раздолбайская семья! А теперь она одна, в незнакомом доме — попалась к германским маньякам!

— Вос зогсд?! Дэс гейд ауф коа Куахаут! — орали снизу все более угрожающе.

Вертухайские крики (абсолютно непереводимые) продолжались с минуту. Кто-то истошно плакал, а кто-то потом навзрыд хохотал. Елена от ужаса даже двинуться не могла. Вдруг все стихло. Елена встала, заперла дверь на ключ и, как в бреду, сунула ключ под перину и, дрожа, прислушиваясь, забилась к стене, боясь даже представить себе картину, которую она сейчас увидит, если выйдет из комнаты, и боясь даже спрашивать себя, «куда ей бежать» в этом незнакомом городе, в этой незнакомой стране, в этом мире; и эта игрушечная спальня, и заботливая хозяйка, и даже улыбчивый Бэнни — всё казалось теперь такой лживой, болезненной декорацией; и вдруг — уснула — усталость победила ужас.

Утром, когда она с ощущением катастрофы, едва открыв глаза, даже не умывшись, высвободила себя в меру золотым ключиком из бункера (со сна все еще не верилось в реальность ночной жути — и особенно неправдоподобным, когда она засунула руку под перину, представлялось то, что сейчас она там найдет ключ), сбежала по лестнице вниз, и увидела на кухне добрые лица обеих обитательниц мирной виллы — и, тупя глаза, с обмирающим сердцем, как в каком-нибудь готическом романе, с порога спросила, не слышал ли кто из них, случайно, ночью, как кто-то страшно кричал, — обе прыснули.

— Извини! Ох, хо-хо-хо-о — извини! — тряся бюстом от грудного хохота, кашляла Марга, не переставая своими крепкими загорелыми руками с клацаньем нарезать огромным тесаком на толстой круглой деревянной кухонной плахе веснушчатые яблоки гольдэн, которые успела спозаранку выбежать купить к зеленщику. — Францл, мой муж, среди ночи заявился домой — забыл взять кое-что для работы, а ему вставать сегодня очень рано надо было. Вот он и сдернул сдуру случайно в темноте покрывало. На веранде — хо-хо-хо! — пойдем, покажу!

Неся на блюдечке резное золотое яблоко, как будто подношение какому-то неведомому царьку, Марга провела ее к дальнему углу веранды и сдернула кулисы с виновника триллера: огромного пестрого говорящего попугая ара, причем говорящего исключительно на баварском:

— Вос из?! Воф катцэль швоф! — и опять потом застонал, как добиваемый, истерзанный смертельными ранами человек.

На секунду испытав облегчение — Елена сразу же слегка помрачнела, подумав: «Интересно, раз он эти звуки воспроизводит — значит, он их где-то слышал?!»

— При нем даже нельзя телевизор включать! — как будто отвечая на ее мрачные догадки, успокоила Марга. — А то он потом нам разыгрывает эти… Спектакли! Мы его всегда ночью, или когда гости, под покрывалом держим. Хулигана. А! А! Ну что! Куки! Куки! На, держи яблочко! Хулиган!

Куки перенесли, в его гигантской клетке (которая по своим просторам вполне могла показаться дворцом даже для Бэнни), на кухню и взгромоздили на круглую тумбу у окна, откуда он начал зорко следить за появлением на столе новых блюд — и то и дело надзирательскими окриками одергивал каждого, кто тянул к еде руки:

— Вос из?!

Пока не получал в лапу, крутящуюся как на шарнирах, и вымогательски высовывающуюся наружу из клетки, лязгая тремя клешнями, — сначала один кусок — а потом, цепляясь за металлические прутья и пойдя по ним в разгул клювом, как третьей ногой, зажав в левой припасы, а правую продолжая выпрастывать в самых неожиданных местах, выворачивая вверх ладонью и выразительно клацая пальцами — еще один кусок яблока. И Елена поняла, зачем Марга нарезала сразу так много яблок — чтобы по крайней мере, пока она сама готовит себе еду, держать его рот занятым. Кляп-то не заткнешь.

Куки держали только в клетке. И по дому летать не разрешали. Чтоб не наставил повсюду на мебели крупных умляутов.

Да и Бэнни, кажется, умер бы от сердечного приступа, если б еще и это чудовище выпустили.

Завтракать Елена наотрез отказалась: всегда ненавидела есть спросони, тем более не выспавшись, тем более перед школой; и любая еда утром вызывала тоскливый коловрат в солнечном сплетении, ассоциируясь с отвратной, притворно-приторной звонкой «Пионерской зорькой», озвучивавшейся какими-то фальшивыми перестарками, и отравлявшей авансом весь день, — если, не дай Бог, не успеешь вовремя выключить радио на кухне. А тем более, что предложенные ей Маргой овсяные хлопья с молоком вызывали в гастрономической памяти лишь склизкую простывшую геркулесову кашу в школьном авгиевом буфете.

Она присела на вертящийся табурет у клетки и, катаясь, по полукругу, поджав ноги, отталкиваясь от подоконника, все еще с некоторым ужасом наблюдала за громадной птицей, сопоставляя ее диалектовое самовыражение с ночными звуками.

Здороваться за руку с пернатым граммофоном Марга, на всякий случай, «пока», не рекомендовала.

Катарина с поразительной скоростью выхлебала глубокой ложкой свои неглубокие мюсли с молоком, и убежала выгуливать Бэнни.

— Ну какую еду мне тебе приготовить, чтобы ты была счастливой? — с искренним отчаянием спросила Елену Марга. Считавшая, как каждая мать, что если ребенок не поел с утра — то это верная гибель.

Елене была выдана безразмерная — и, как она подозревала, пивная — глиняная кружка, в которую она, к суеверному ужасу Марги, сразу сыпанула три ложки заварки, залила прямо туда кипяток, и отправилась в сад — проветриваться, пока Марга жарит бекон.

Жуткая ночная тайна развеялась. Но осадок недоверия где-то на донышке колыхался.

Во внутренностях дома затрезвонил телефон. И Елена с приятным чувством вспомнила его муфточку.

Марга, спустив братцев кроликов на мураву и наконец-то дав их дочери потискать, побежала через веранду в дом.

Катарина присела на корточки и, подцепив под пузо, перетащила обоих кроликов-баранов на облезлый деревянный столик в центр сада — и основательно уселась рядом на раскладной стульчик. Обласкивая обеими руками дрожащих на столе любимцев, одновременно, сложив губы трубой (и внезапно в этот момент став до смешного похожей на Маргу), Катарина утробным звуком приговаривала:

— Они — кастрированные. Они — только для красоты. Мы их на мясо никому не отдадим… — и, заглядывая грустному меховому клоуну в глаза, вздернув и почесывая ногтем среднего пальца его подбородок, и еще больше понизив тон и вытянув натуженные губы, переспрашивала его: — Правда? И шкурку с них снимать никому не дадим. Правда?

Через минуту Марга оборвала блаженство Катарины, бася́ с веранды:

— Выметайтесь скорей! Живо, обе, марш! Мне звонили только что из учительской, говорят: срочно везите русскую. В гимназию приехал журналист с Баварского радио — хочет взять интервью у первой группы школьников из Советского Союза. Если б не он, то, конечно, и опоздать в гимназию можно было б! А то и вовсе…

И на этих словах Елена наконец-то с облегчением подумала, что попала в нужное место.

Школьный автобус останавливался за углом, через три квартала. В салоне уже сидел друг Катарины — Мартин, модно стриженный блондин, с великолепной асимметрией приклеенных к голове куцых локонов, в великолепной же приталенной вельветовой куртке, с тонкими губами и большим лбом, разбавленным сплюснутыми прямоугольниками горизонтальных очков, придававших его зеленым прищуренным глазам что-то от ящерицы; привстав, со своего сидения, Мартин дважды, с интимной задержкой, поцеловал Катарину в обе щеки.

«Ничего себе вольности в шуль-бусе!» — с удовольствием подумала Елена.

Подарочные коробки и упаковки домиков, на нарядной главной улице, автобус обидно скоро проскочил, не разворачивая. Нырнули в нору под железнодорожными путями, где электричка проиграла им себя удесятеренным хэви-металлическим стерео и в ушах и во всем теле. И въехали во вторую дольку городка — чуть более современную и скучную. На Фердинанд штрассэ, перед школой, справа по курсу пустовало безразмерное футбольное поле, а сама гимназия, низенькая, сложенная как будто бы учениками младших классов из красных кубиков, встречала неожиданно даже веселым техногенным уютом и совершенно излишним, вездесущим запахом ветчины и яблок.

Учебная часть, с дубовым крестом над входом в директорский кабинет, поведала им лиричным голосом густо накрашенной секретарши, казалось, взлетавшей на своих ресницах, что интервью состоится только во время второго урока: журналист сел поболтать с Хэрром Кеексом, а это — надолго.

Пришлось идти на урок математики.

Матвей Кудрявицкий, оказавшийся с Еленой в одной группе, блистал. Вызвался к доске и, безжалостно кроша кусок мела, разнес в пух и прах задачку (благо заикаться на немецком было не надо — без слов), оставив немцев в благоговейнейшем изумлении. Гимназийская программа оказалось на редкость расслабленной. И даже Елена, уже с полгода принципиально не ходившая на уроки алгебры к Ленор Виссарионовне, третировавшей весь класс криками, почище Куки, — решила бы задачку на раз плюнуть.

«Вот и хорошо. Прекрасный повод вместо гимназии ездить в Мюнхен!» — подумала Елена, выходя на перемене из класса.

Аня в незнакомом визге и гаме гимназического фойе обрадовалась Елене как родной, забыв даже про обиды:

— А вдруг нас прямо сейчас плясать заставят?! — лепетала Аня, подойдя к ней — обреченно тыча пальцем в возвышавшуюся в фойе сцену, форматом крайне смахивавшую на лобное место на Красной площади. — Я лучше умру, чем напялю на себя этот кошмарный платок!

— Успокойся: они же с радио, а не с телевидения.

— Да? А петь и притопывать и уйлюлюкать?

Анна Павловна перед отъездом обязала всех купить русский «народный» (а по совести — советский экспортный эрзац уже давно вырезанной народности) расписной платок с кистями, ассоциировавшийся у иностранцев с официозным танцевальным ансамблем «Березка» — от которого у любого вменяемого русского, разумеется, просто скулы сводило, — и заявила, что в Германии они обязаны будут водить хороводы перед немцами: «Иностранцы любят «Березку». Им больше ничего не надо. Придется им показать».

Аня, никогда публично не протестовавшая ни против чего (будь то учительское самодурство или советское уродство), всегда, однако, тихой сапой, но твердо саботировала любое безобразие: и еще в Москве, после объявления Анны Павловны, Анюта купить платок — купила; в сумку положить — положила; но злобно и тихо сообщила Елене, что «заранее сляжет немедленно больной — если Анна Павловна дойдет до этого позора».

Чтобы взбодрить Аню, Елена предложила ей оранжевое конопатое яблоко, всунутое ей Маргой в сумочку.

Анечкины глазки загорелись, как у профессиональной гусеницы — и она тут же в ответ вытащила из собственной сумки огромную синюю грушу — и презентовала взамен Елене. И это был самый выгодный обмен в этот день. На фоне яблок груши всегда почему-то казались Елене роскошью. Кроме того — Елена мечтала поскорей опять увидеть плодожорские упражнения Ани с яблоком. На этот аттракцион Елене яблока было не жалко.

В тот момент, когда Аня уже выжрала и огрызок и мякоть, и заканчивала, своими крупными передними зубами, обработку зубочистки из яблочного черенка, подлетел Дьюрька, в самом бодром настроении:

— Вот сейчас мы, Ленка, наконец-то, с тобой и сыграем в ту самую игру, в которой меня пытались заставить сыграть в райкоме! «Представьте себе, что вас подкараулил иностранец и интересуется, какова жизнь в СССР!»

Разделили роли: Дьюрька собирался рассказать о том, что урок истории у них в советских школах полностью заменен пропагандой правящего диктаторского режима; и о том, что вопреки провозглашенной перестройке, большинство ленинских, а уж тем более, поздних, недавних, преступлений режима, властью до сих пор официально не признаны; и, что до тех пор, пока не рассекречены архивы спецслужб по репрессиям, не только школьники, но и их родители имеют полностью превратное представление о важнейших событиях не только прошлого, но и настоящего; и о том, что нужен новый Нюрнберг и люстрации, чтоб помочь стране вырваться из плена, и о том что… Елена же намеревалась сказать о необходимости конкретного, прикладного международного давления для прекращения репрессий против антикоммунистической оппозиции.

Однако молодой лохматый журналист — с не менее лохматым микрофоном (эту швабру он вывесил посередине, а всех русских заставил, сдвинув стулья, сесть кружком) вопросцы задавал все какие-то мещанские: сколько лет учатся, да какие у них хобби в неучебное время.

Люба Добровольская с эмоциональными всхлипами поведала о своей необоримой страсти к Амадэусу. Лариса Резакова на вопрос, что она любит делать на досуге, с двусмысленной улыбочкой томно пожала плечами: как будто говоря: «Так я вам ща и сказала!» А Елене пришлось схитрить и, использовав навыки пред-университетских сочинений (выруливать из любой темы на любую желанную), заявить, что поскольку хобби у нее — журналистика, то в свободное время после школы («Вместо, вместо школы», — захихикал с другой стороны круга Дьюрька) она изучает оппозиционные антикоммунистические движения, которые, кстати, между прочим, чисто к слову, между нами девочками, в Советском Союзе до сих пор под запретом.

Журналист вдруг проснулся и заинтересовался, учат ли советские дети историю. А политологию? А экономику? Как будто решив сыграть в поддавки Дьюрьке.

И только было Дьюрька раскрыл рот и собирался сказать, что никакой экономики в школе нет, и, блеснув термином (позаимствованным у модного лектора на экономфаке) с трагизмом констатировать, что советские дети даже не в курсах, что западные страны давно уже живут не в капитализме, а в постиндустриальном обществе; и что идеологические директивы, спускаемые учителям истории из райкома, у них в школе менялись за два учебных года уже как минимум три раза: сначала в учебниках все советские вожди были в шоколаде, даже когда о сталинизме уже трубили газеты, потом аккуратненько заговорили об «отдельных перегибах в прошлом» — потом, с боем, но признали, что Сталин преступник; но главное идолище — Ленин до сих пор все еще — в шоколаде, как в шоколаде и актуально правящая в настоящий момент декоративно реформированная диктатура и вся система; и что до самых пор, пока не будет введено люстраций, как в Германии после падения Гитлера, и пока не будет запрещена бандитская ленинская идеология…

Словом, всё то, о чем они тысячи раз уже болтали и после, и вместо школы, уже готово было сорваться с Дьюрькиных розовых детских уст.

— Предмета политологии в советских школах нет, — аккуратно начал Дьюрька. — Предмета экономики — тоже…

— Зато у нас есть предмет, который все это объединяет воедино! — встрял как назло Воздвиженский. — И этот предмет уникальный. У вас тут в Германии такого предмета нету. И называется этот предмет: о-бще-ство-ведение! — лекторским тоном вывел непрошенный апологет советского образования.

А на недоуменную просьбу журналиста Bayerischer Rundfunk разъяснить, что же это такой за удивительный, редкий предмет, который все собой заменяет, и что, конкретно, по этому предмету проходят, Воздвиженский, выкатив глаза, свел растопыренные кончики пальцев обеих рук между собой, раковиной, как будто заключая туда, как в клетку, весь мир, надул щеки и, казалось, уже весь раздуваясь от пропагандистского запала, прорек голосом популярного телевизионного диктора:

— Аллес! Им Комплекс!

После чего журналист быстро свернул манатки, поблагодарил деток и, весь перекособочившись из-за своей громадной кожаной сумки с радио-причиндалами, похожей на ящик старого шарманщика, суеверными шажками покинул гимназию.

— Ну что? Аллес им комплекс? — сорвал нам всё интервью! — дразнил Воздвиженского Дьюрька — когда они уже сели в гигантский, невиданных обтекаемых форм (как будто пластик и металл застывали во время его езды) туристический автобус, поданный вскоре к школе, чтобы везти их на обзорную экскурсию по Мюнхену. Автобус был страшно высоким, наделен был красивым, но ненужным им, отлетавшим при нажатии секретной кнопки, багажным крылом внизу, из-за чего казался двухэтажным; а при открытии дверей сказал: «псссссс-т». Кроме того, имел за пазухой, за авиационной дверкой, в салоне, чудесный маленький туалет-саркофаг.

Хэрр Кеекс, не сменивший с предыдущего дня ни наряда, ни бороды, караулил внутри автобуса, при входе, и резким жестом своих больших, угловатых, как у мужика-волжанина рук, всовывал каждому в кулак конверт со ста шестьюдесятью марками, неофициально выменянными на советские сто рублей.

Дьюрька взъелся на Воздвиженского всерьез. Поводом был теперь обменный курс.

Воздвиженский всё считал, что его обсчитали, а Дьюрька же наоборот долго, со ссылкой на никому не ведомые кроме него в автобусе заоблачные принципы золото-валютно-резервной зависимости, доказывал, что советский курс — грабительский по отношению к немцам — потому как фантомен, и вообще не существующ: потому что рубль не является и никогда не станет свободно-конвертируемой валютой.

— Вот возьми рубль и положи в конверт! Вот и будет тебе конвертируемость! — куражился над ним Воздвиженский, — поскорее укладывая, тем не менее, согнутый вдвое конверт с марками во внутренний карман собственной куртки.

— Рубль — пустой! — ораторствовал Дьюрька на весь автобус, расходясь всё больше. — Надо же смотреть на реальную покупательную способность!

— Ну и хорошо. Нам же лучше. Значит, выгодно поменяли, — хохотнул Воздвиженский и засел рядом со «своим» немцем — тихим домашним Ксавой, мальчиком младше Катарины на класс, с чуть припухшими чертами лица и кучерявой прической, — тот увязался на экскурсию, чтобы прогулять школу, и бо́льшую часть времени молчал. Воздвиженский же моментально извлек из кармана куртки калькулятор («Куркулятор» — как тут же обозвал его, уже успокоившись, и добродушно смеясь, Дьюрька) и принялся судорожно вычислять разницу каких-то сумм в рублях и марках в случае оптовых закупок в Мюнхене каких-то дискет для компьютера, уточнял у Ксавы цены, снова пересчитывал, и спрашивал, когда же они пойдут с Ксавиным отцом в компьютерный магазин.

Сидя с Аней и вытирая бумажной салфеткой (Марга всунула вместе с яблоками ментолом пахшую пачечку на липучке — тоже казавшуюся диковинкой: они с Аней обнюхали ее со всех сторон, после чего сдержанная Аня сдерживалась-сдерживалась — да и чихнула от мяты — и попросила ей выдать для носа салфеточку из той же пачки) разводы груши с пальцев, Елена с брезгливым обморочным вниманием слушала спиной всю эту цифирь, безостановочно щелкавшую в мозгу, на пальцах и на языке у Воздвиженского.

Грушу она поглотила по Аниной, яблочной, методе.

— А где пимпочка, подруга? — вдруг обернувшись к ней от окна, строго спросила Аня, одержимая идеей, что никто никогда не должен нигде мусорить, и вообще нарушать никакие правила, и заподозрившая Елену в страшном — что крошечный черенок от груши упал где-нибудь на пол в автобусе.

— Тебе ли меня попрекать сожранной пимпочкой, Аня!

Экскурсовод, огромный соломенный детина, в пятнистой от пота белой рубахе с коротким рукавом, едва помещавшийся обеими половинками зада на двух передних сидениях, и поэтому поминутно вскакивавший и застревавший между креслами в проходе, страстно и слюняво мусоля оладьями губ радиомикрофон без поводка, вдруг, явно желая подмахнуть гостям из СССР, выплюнул:

— А вы знаете, дорогие мои, что, между прочим, у нас в Мюнхене тоже была советская республика — и просуществовала она, между прочим, целых два месяца!

— Нам бы ваши скорости, — жестко и громко, срывающимся на грубые нотки голосом, пресёк Дьюрька, сидевший позади него, гостеприимную сусальность.

Медленно проехали громаду олимпийского центра. Ни с чем хорошим олимпиады у Елены не ассоциировались: Гитлер и Рифеншталь, Афганская война, Брежнев и смерть ее любимой бабушки Глафиры — мнемонический ряд был строго таким. В олимпиадах ей вообще чудилась какая-то языческая недоразвитая гнусь. Болезненная физиологичность, выбор в пользу тела, против души и интеллекта. «Я сильнее!» — Ну и что? «Я быстрее!» — Ну и что?! Ни уму, ни сердцу, ни воображению, ни тем более возможности спасения твоей души «спортивность» твоя ничего не прибавляет — а на практике так, скорее даже, от всего это еще и отнимает! Христос же не случайно прямо сказал: «Дух — животворит; плоть — никакой не приносит пользы». Люди же, одержимые духом, который обычно принято называть «спортивным», у Елены всегда вызывали безусловную досадливую гадливость: то есть это те дебилы, которые радуются, что кто-то слабее их, и всю свою жизнь посвящают этой плебейской цели: кого-нибудь уложить на лопатки. Она была свято уверена, что желание кого-нибудь унизить или стремление физически победить проистекает только от страшных уродливых психических комплексов и от духовной слабости. Короче, бодрая спортивная смерть. Она даже с Эммой Эрдман отказалась в детстве наперегонки бегать, как только поняла, что обгоняет ее — зачем кого-то унижать? И Дьюрьку она любила тем сильнее, чем чаще он весело признавался, что на обязательных в школе уроках физкультуры всегда висит на канате «как сосиска» и не может подтянуться. А уж двое мужчин, интеллект, силу воли и духовную красоту которых она больше всего уважала из современных политиков — Сахаров и Темплеров — по олимпийским, фашистским меркам вообще должны были бы быть давно дисквалифицированы навеки, и уничтожены как доходяги. «На свете нет даже двух одинаковых людей, — рассуждала она, — значит, нет и не может быть на земле критериев, по которым можно сравнивать, оценивать, заставлять «соревноваться», или присуждать победу. Тем более, на основании физических, животных, зоологических признаков! Это же стыд и позор! Вот же она — гнусная, плебейская суть любой диктатуры — торжествующая плоть, уничтожающая дух! ««Я могу тебя убить!» — Ну и что?! Вечно будешь гореть в аду потом». «Дух олимпиад же, — рассуждала она, — начиная с языческой бесовской лжебожной этимологии и кончая языческой же самобожной физиологией, прямо ведь противоположен христианскому духу!» У экскурсовода, разумеется, на этот счет имелось свое мнение, и от Олюмпиа-центрума он был без ума. И Елена на автомате пропускала все его зупер-зупер мимо ушей.

Пока не наткнулась ухом на слово «теракт».

— Это какой теракт? Я ничего о нем никогда не слышала.

— Еще б ты о нем в совке слышала, — невнятно хихикнул с противоположного ряда Дьюрька, так и оставшийся сидеть прямо за экскурсоводом, и комментируя в голос его перлы.

— А когда это было? А? Дьюрька! Переспроси у него, пожалуйста, когда он сделает паузу! — шептала она Дьюрьке, ткнув его в бок, перегнувшись по диагонали через проход.

V

На Мариен-платц было все в цветах. Горячего копчения Новая Ратуша, которая, хоть убей, казалась Старой, испещрена была навесными горшками с непонятно с какого перепугу и в каких инкубаторах расцветшей алой геранью. По всей площади там и сям валялись огромные двухметровые бетонные гайки, клумбы-многогранники, вызывавшие легкое опасение, что сейчас их начнут закручивать адекватно гигантскими же инструментами — вместе с выпрыгивающими из них нарциссами, бархотками, и — в особом изобилии — Анютиными глазками. А в центре нескольких гаек, расставленных по линии ратуши, был уж и вовсе скандал: ярко-зеленые, постриженные под пуделя молоденькие деревьица, на шершавой коричневой анорексичной ножке.

— Лаврушка! — авторитетно уведомил Чернецов, зажевав целиком ламинированный лист и с мультяшной жадностью проглотив его.

И все-таки — странное дело — несмотря на раннюю жару, как будто бы был снег в подкорке у этого города. Казалось, копни клумбы поглубже — и наткнешься на обмороженные отложения.

— А какая это Мария? Какая-нибудь баварская кронпринцесса? — любопытствовал Дьюрька, обходя золотую статую посреди площади со всех сторон, наклоняясь, присаживаясь на корточки, переворачивая фотоаппарат в кожухе боком, фотографируя под всевозможными углами, и ища табличку с датами жизни Богородицы.

У входа в долговязую Фрауэнкирхе (от рождения слегка хромую на левую ногу, уходящую в небо, а теперь, видимо, решившую хоть на время восстановить баланс — спрятав правую в гипс деревянных лесов) Елена, никому ничего не демонстрируя, но и ни от кого не прячась, осенила себя крестом — с радостной улыбкой, и ощущением, как будто бы вдруг посреди душного жаркого дня принимает душ.

Дьюрька, заметив, попунцовел и захихикал. А Анна Павловна быстро и нервно отвернулась, сделав вид, что ничего не видела.

Внутри, от входных дверей, Фрауэнкирхе выглядела как будто вся завешенная сушащимися рыболовными сетями: на две трети спущенными от потолка шнурами золотых люстр.

Елена, прищурившись, вновь и вновь ловила этот эффект, а потом побежала к алтарю.

Фигура Спасителя на распятии, в немецком исполнении, потрясала национальным умением наносить еврейским телам неимоверные увечия: распятый труп был весь забрызган кровью и испещрен пугающе правдоподобными, с детальным знанием патологоанатомии, крестными ранами, не совместимыми с жизнью.

— Какой ужас… — не выдержав зрелища, подошла к Елене шокированная Лаугард. — Мало того, что Его там мучали, — так еще и здесь… повесили… — и прикрыла растопыренными пальцами с узловатыми фалангами глаза.

Пышная, дорого разодетая, Мария со здоровяком-Младенцем на руках, как ее изображала приалтарная скульптура, скорей была (как уже и заподозрил Дьюрька) и правда похожа на сытую баварскую кронпринцессу с двойным подбородком, чем на бедную голодную экзальтированную еврейскую девочку, родившую в хлеву.

Воздвиженский, как-то траверзом, стараясь не разворачиваться и глядеть строго на алтарь, как будто он вообще никуда не идет, а так его просто случайно течением вынесло, подбрел к Елене.

— Не понял! — пробубнил он, не смотря на Елену — и выговаривая слова с таким вызовом, как будто его обсчитали в булочной. — Ее что, тоже… убили? — спросил он, кивнув головой в сторону другой скульптуры Марии — пронзенной кинжалом, — которая была выставлена за левой колоннадой.

— Ну, это просто чересчур буквально понятое предсказание одного ветхого старика, о том, что «оружие пройдет ей душу» — в смысле, что ее сердце будет сокрушенным.

— А-а… Ну ладно тогда. Ладушки… — с облегчением произнес Воздвиженский, и отплыл опять куда-то против часовой стрелки.

— Ужас. Ужас… — все никак не могла оторваться опять взглядом от поразившего ее распятия Лаугард. — Слушай, не понятно, почему рана под грудью — с справой стороны, а не слева, не у сердца?

— Честно говоря, Оленька, я подозреваю, что это проблема зеркального отражения: если ведь ты смотришь со своей стороны — рана слева. А с Его стороны никто и не заглядывает, — на ходу начала фантазировать Елена, пытаясь объяснить действительно непонятную подробность. — Знаешь, это, по-моему, проблема фото-негатива и проявленного позитива — возможно, чтобы воссоздать образ использовали ведь изображение туринской плащаницы — а там, как случайно выяснил один смешной фотограф-приколист, — как раз обратный негатив.

— Ну вот я и думаю! С чего бы они стали справа под ребра копьем тыкать… — стряхнув оцепенение ужаса, луженым логичным голосом пригвоздила этот факт к воздуху Лаугард.

— Знаешь, между прочим, современные врачи говорят, что один из евангелистов, сам того не зная, и не будучи медиком, дал профессиональное медицинское свидетельство Его смерти на кресте — потому что написал, что когда солдаты, желая удостовериться, что Он мертв, пронзили Ему ребра копьем, то истекла «кровь и вода» — то есть околосердечная жидкость — а это могло произойти только в одном случае — если Он уже до этого умер от разрыва сердца — и околосердечная жидкость уже отстоялась.

— Так Он, что — от разрыва сердца, что ли, умер?! От инфаркта?! — переспрашивала потрясенная Лаугард, опять закрывая глаза обеими руками.

Елена с Ольгой Лаугард вместе опустились на ближайшую к алтарю лавку в правом ряду, и тут вдруг начали обрастать они со всех сторон забавным народцем — с правого бока, еле втиснувшись, как в рельсы, между лавками, пролезла длинноволосая каштановая толстуха с огромным туристическим рюкзаком, крупное, преувеличенное лицо которой было бы устрашающим, если бы беспрестанно не улыбалось; сзади, прямо за ними, подсела студентка с плоским, средневековым ликом с широкими челюстными костями, в берете и прямоугольных очках ученого и нотами на коленях; рядом с ней примостился в нули подстриженный строгий джентльмен, крепко державший за руку свою белокурую прямоносую супругу; а потом и еще человек тридцать в одинаковых цветных платках, повязанных вокруг шеи: быстрым шагом подошли с разных сторон и нанизались в ряды на банкетках. К ним лицом, впереди, перед лавочками осталась стоять красавица-пацанка с черным каре и ранеными глазами, улыбающаяся как-то внутрь, сосредоточенно, отчего шел свет вокруг.

После секундной спевки по губной гармошке (которую достал из сумочки своей жены строгий стриженный джентльмен), резко, на всю мощность готической акустики, хористы запели:

Шалом хавэри́ м! Шалом хавэрим! Шалом — шалом! Л’итра’от! Л’итра’от! Шалом! Шалом!

— Стойте, стойте! Коллеги! Простите! — с мукой в голосе прервала их шеф-повар хора — брюнетка с каре. — Вы не могли бы все-таки постараться, как я вас уже и просила на репетиции, в начале слова «Хаверим» петь не хаух-лаут, а ихь-лаут?! Сосредоточьтесь! Ну же! — и опять, поварив руками в воздухе, вымахнула:

Шалом хавэрим! Шалом хавэрим! Шалом! Шалом!

Визитеры церкви застыли в тех местах и позах, в которых их захватило пение.

Регентша раскачивала на пальцах еще не начавшуюся мелодию, — затем подала знак, и певицы с певцами грянули, уже гораздо более уверено (так что эхо отскакивало обратно на них из-под хорды крыши): с джазовыми распевами юба-дуба — а потом и вовсе вскочив, раскачиваясь, пританцовывая, хлопая в ладони, отбивая ритм:

Хэвэн из а вандэфул плэйс! Филд витз глори, глори энд грэйс! Ай вонт то сии май Сэйвиэр’c фэйс! Хэвэн из а вандэфул плэйс! —

и припевая после каждой строфы хулиганскими низкими голосами неурочный речитатив: «Ай вонт ту гоу ту!», щелкая пальцами и дурачась.

Не вскакивал только молодой инвалид, только что подкативший по центральному проходу и достроивший себе свой собственный, личный, самый первый ряд, состоявший, собственно, только из одного места — его автоматической инвалидной коляски — прямо перед Ольгой: «Ой, какой хорошенький!» — не удержалась она. Понравившийся ей молодой человек был черняв, кудряв, весел, раскраснелся от быстрой езды, и все время зачесывал руками вверх кудри с висков, оборачивался, кокетничал, и оправлял джинсовую куртку с модно торчащим наружу мягким капюшоном. Разноцветный же галстук своей общины он эффектно повязал себе бантом под ворот, как дворцовый нашейный платок. Коляска обладала габаритными огнями, пультом управления под правой рукой, а позади его кресла был заткнута отдыхающая, сложившая крупные красные крылья птица-зонт с оборками — как складки камзола пажа, вскочившего на заднюю подножку кареты.

Вдруг резко изменили жанр. Регентша, с просиявшим глазами, расставив напряженные пальцы обеих рук, и взняв их как огромные сосуды кверху, как будто ловя что-то невесомое и невидимое — наконец, поймав, кивнула своим друзьям.

Посерьезнев, встав стройно, и облачив вдруг лица в хоральную величественность, пять-секунд-назад-джазисты запели кратчайший псалом:

— Лауда́тэ До́минум! Лаудатэ Доминум!

Óмнэс джэ́нтэс! Халлелуйя́!

А потом, взорвав общий хор, сначала инвалид со своей коляски, а потом — толстуха с первого (ставшего вторым) ряда (до этого растекавшаяся по банкетке по правую руку от Елены), вдруг, по очереди, прорезались пронзительными соло — тенором и сопрано — на французском. А регентша подхватила следующий круг вновь на латыни.

У Анны Павловны, застигнутой пением врасплох справа, у алтаря, как будто попала тушь в глаз, или запорхнула под веко ресничка — одна из ее коротеньких, тщательно прокрашенных тушью ресниц, — классная закатила глаза к потолку, массируя и ставя отчаянные запятые у переносицы мизинцем, резко втянув носом воздух, и отклячив книзу подбородок.

Выходили из Фрауэнкирхе, сопровождаемые уже откровенно разбитной джазовкой:

— Оу, хаппи дэй! О-ха-ппи-дэй!

Ольга Лаугард громко вздохнула и, непонятно на кого оглядываясь внутрь, сказала: «Э-эх…»

Потом была рыжая Театинэр, изнутри вся как будто бы запудренная, припорошенная светлым пеплом — будто, некогда расписное, барокко попало под извержение водоэмульсионного вулкана.

Четыре великих писателя, с собственными книгами в руках, казалось, ждали своего выступления на сцене — в алтарной части: у ног одного из них лежал, как домашний котенок, лев, благодарно, по-человечески, приложивший лапу к груди; второму приятельствовал кучерявый орел; у третьего, поддерживаемого волом, увы, отсутствовал торс и вся левая сторона — сквозь него просвечивали стены, так что создавалось изумительное впечатление, что он, принарядившись в заалтарные туманы, прямо на глазах зримо проскальзывает в видимый мир из невидимого; четвертый же их друг, спонсируемый ангелом, уже явно успел ускользнуть в обратном направлении — и вместо него была поставлена символическая плоская, с едва намеченным его силуэтом, белоголовая заставка.

На фоне этих внушительных скульптур почему-то крошечным и скромным изображался их главный Источник Информации.

В каждую церковь Елена заходила как домой и, переступая порог, как будто сбрасывала снаружи какой-то огромный и ненужный рюкзак с плеч; и, с физическим облегчением, расправляла плечи и оказывалась у себя.

В каждый храм заходила, как на свою территорию, как на землю посольства единственной державы, гражданство которой она за собой признавала.

Радостно распахивала храмовые двери, как будто ее там ждали.

Внутри каждого храма — чувствуя, что с лица не сходит улыбка, и не желая, да и не будучи в состоянии ее прятать, испытывала радость узнавания знакомых, хотя и никогда не виданных прежде символов, видоизмененных — в сравнении с теми, что она знала по русским церквам, — но, безусловно, говоривших на понятном и родном ей языке.

И то и дело ловила на себе боковым зрением неизменный набученный взгляд Воздвиженского, с раздраженным интересом шпионившего за ней.

Перед входом в кирху Святого Духа Федя Чернецов собезьянничал и, с довольным видом, перекрестил лапкой мордочку, как кошка к гостям — и даже не хрюкнул — и ввел под свод целый очеловеченный зверинец — в одном собственном лице.

Колонны, стены, своды этой церкви невероятно нравились Елене тем, что создавали абсолютную иллюзию мая: все было как будто в гроздьях сирени, и даже упитанный голубь явно нес на крыльях этот майский лиловый отсвет: словом, все было, как на даче в Ужарово, под Москвой в ее день рождения. И даже вместо торжественных люстр были уютные потертые матерчатые бечевочные мягкие торшерчики с бумбончиками, — в точности — как на даче! — которые даже были спущены сверху, с недосягаемых высот, почти да высоты нормальной обычной человечески мыслимой комнаты.

В левом заднем ряду кротко спал, посапывая, то ли турист, то ли бомж, то ли и то и другое сразу, по совместительству, — в черном вязаном пирожке и дутой куртке. Пирожок был так глухо надвинут на его лицо, а голова так радикально клюкалась вниз, на грудь, что его фигура смотрелась как старинный рыцарский барельеф: то ли мертв, то ли пьян после битвы. Каждый осмотрел его как достопримечательность. А когда вываливали наружу, перейдя этот майский сад насквозь, случайно гомоном разбудили экспонат: оказалось, что это добропорядочный согбенный старик, не могший распрямить голову, который ненароком прикорнул за молитвой. Тот тут же встал, и вышел вместе с ними. Такой же горбатой строчной немецкой буквой r.

Снаружи, прямо у церкви, обнаружился экспонат еще более потрясающий: на мостовой, спиной к церковной стене сидел престарелый бездомный ковбой в шляпе с красной лентой, а рядом с ним спал, положив морду ковбою на колени, любовно закутанный в клетчатое пальто беспородный лохматый пес. Тут уже удержаться было невозможно, и Елена, стараясь не вызывать кантату, как можно тише, пропустив всех вперед, наклонившись как можно ниже, бросила одну из десяти, затесавшихся почему-то в ее, выданном Кеексом, конверте, железных марок — в предательски звонкую ковбойскую консервную банку — и когда распрямлялась, уже чувствовала, что сейчас будет скандал. Воздвиженский, моментально обернулся, привлеченный звоном монетки, и, как будто уже давно натуженно поджидая чего-то подобного, за что можно будет придраться, с тихой злобой сказал ей:

— Verrüсkt! — и, выкатив глаза, ускорил шаг.

А в следующем храме — Святого Петра — все главные герои в алтаре были такими смуглыми, как будто действие происходило как минимум в Мавритании или Эфиопии. А увидев маленькую темную избушку у правой стены со взволновавшей ее вывеской «Beichte» (значение которой она почему-то моментально поняла, хотя в школярском запасе слова и не было), Елена мучительно прикидывала, хватит ли у нее словарного запаса назвать по-немецки все свои грехи на исповеди.

Когда все побежали на колокольню этого самого апостола, она испытала странное внутреннее неудобство: залезать на храм, чтоб глазеть сверху на город. Бесконечные ступеньки были настолько узки, что она легко касалась сразу обоими локтями стен. Белые церковные стены, царапавшие по локтям, оставляя на ее малиновом джемпере меловую глазурь, были похожи на побеленные Глафирины куличи с цукатами, выставленные у нее под белым хлопковым полотенцем на столе. Было жарко. Елена остановилась, резким рывком стянула с себя синтетический джемпер через голову (просквозив через секундное чудовищное, наэлектризованное короткое замыкание волос и материи, так что казалось, что никогда она из этого душного цветного коридора головой не вылезет), усмирила ладонями вставшие торчком волосы, и быстро закатала рукава рубашки по локоть.

Наверху, на открытой площадке, оказалось так ветрено, что когда кто-нибудь из них пытался разговаривать, казалось, что в рот ему, балуясь, какой-то хулиган вставляет невидимые пальцы, распирающие изнутри щеку. На город приходилось смотреть диковатым ракурсом — через решетку — в которую было забрано пространство со всех сторон света, а ветер, тем не менее, врывался сквозь нее без всяких купюр.

Дьюрька отчаянно фотографировал Мюнхен сверху — изо всех сил высовывая руки в пазы клетки, и рискуя прикончить какого-нибудь зеваку внизу внезапно упавшим с неба фотоаппаратом.

Равнодушно поглазев на карликовые человечьи фигурки, россыпями танцевавшие (медленно, с заевшим заводом) на Мариен-платц, и на валявшихся возле их же ног на асфальте, плашмя попадавших с крыш вниз их же приятелей, в черных костюмах, гораздо выше них ростом (гуталиновые, маркие тени), Елена обошла башню кругом и тут застыла: сизые горы на близком, супер-близком, горизонте, были настолько невероятны, что поначалу она их даже и не заметила: они казались большими сизыми кучевыми облаками.

Чиркая ладонью по шершавой рубиновой черепице крыш, взмывая как с трамплина ввысь с горящих от солнца церковных хребтов, скользя на скорости по звенящим как бритва шпилям, обжигаясь о снежные вершины и щупая пальцами горные складки, она с ликованием подумала: «Не обманулась! Снег, действительно — снег лежит в этом жарком городе, — и действительно, в самой подкорке!»

Резакова с Кудрявицким, а за ними и Воздвиженский с Ольгой Лаугард ушли внутрь (на убогую душную площадку ожидания со стругаными деревянными лавками), потому что снаружи им стало холодно. Потом сломалась и Аня, до последнего жадно пожиравшая, с Еленой бок о бок, горы глазами.

Наружу, гурьбой тяжело отжав качавшиеся со специальным возвратным ходом деревянные двери, которые из-за ветра было вдвойне сложно осилить, — вывалились быстро-быстро говорливые (казалось — все время скороговоркой повторяющие одно и то же слово) шепелявые испанские школьники со слюнявыми, одинаковыми, пестрыми брекетами на зубах — которыми они, оскалившись, сверкали во все стороны.

Анна Павловна, едва справляясь с хулиганом, опять засунувшим ей пальцы за щеку (к счастью, на этот раз, это хотя бы был не Чернецов, а ветер), давясь шквальным порывом и шатаясь в своем раздувающемся как парус плащике, обошла всех оставшихся на площадке, натужно умоляя спускаться вниз.

Елена поморщилась: вниз по ступенькам! Да еще и башня — так бесконечно здесь много их… Многотомник ступенек!

На ближайшем пролете Чернецов с Кудрявицким раскурочивали прозрачный аппарат, с крутящейся, как в шарманке, ручкой, обещавший отпечатать на решке опускаемой одномарковой монетки эмблемку — вид «Старого Петра» — но, поскольку монетки у них не было, решили сразу достать горстями из автомата и то, и другое. Анна Павловна завела хай.

Воздвиженский дождался Елену в следующем пролете и, то ли с наглостью, то ли с самоиронией, с вызывающей нарочито идиотско-поверхностной интонацией поинтересовался:

— Ну? Как тебе понравился… видок?

И испуганно посторонился, когда она мрачно и молча прошла мимо.

Скача вниз, чувствуя себя снова абсолютно несчастной из-за этого предстоящего длиннющего спуска, и из-за извращенческого группового свального способа гульбы по городу, и из-за всего недосмотренного, недочувствованного, недопеченного — что никаким иным способом нельзя досмотреть, дочувствовать и пропечь, кроме как с городом тет-а-тет, — Елена рассерженно бормотала себе под нос, ставя слова в ритме собственного бега по деревянным ступенькам, насильно приковывая свое внимание к каждой:

от неска́занных слов пахнет порохом от сказанных — по́том тесно, как двум мелованным стенам трущимся друг о друга мысль о Боге белою мышью прошмыгнула в угол снов несвязанных хватит надолго прочесавшему золотом гриву города вам не видящим снов станет холодно опрокинув себя же на хорду жевать сло́ган

VI

Хэрра Кеекса, грозившегося встретить их на Мариен-платц «у ф «о» нтанчика», разумеется, на месте не оказалось.

Он покинул их сразу же, по выходе из экскурсионного автобуса, и понесся куда-то по своим делам, условившись о встрече через три часа, чтобы препроводить их на самую модную дискотеку в центре Мюнхена — куда вечером должны были съехаться все «их» немцы. На сердечнейшее предложение присоединиться к ним и погулять по городу, Хэрр Кеекс, мстительно-четко выговаривая каждый слог, объявил:

— Ни-ко-гда! — имея в виду, что ему «некогда», и спутав в своих точных, но перевернутых песочных часах мельчайшие русские крупицы звуков.

И теперь вот куда-то действительно запропастился.

— Между прочим, я не с Кеексом живу: говорю вам на всякий случай, чтобы никто ничего не думал, и чтобы ни у кого не было никаких фантазий. А с очень интеллигентной милой дамой из гимназии, — на всякий случай тут же открестилась от сомнительного соседства Анна Павловна.

И зря.

— Ууу, моя хорошая, — полез к ней опять с объятьями и лобзаниями Чернецов, при виде которого она уже сразу срывалась на визг.

Через полчаса ожиданий, Анна Павловна отправилась в телефонный автомат звонить Хэрру Кеексу домой.

И, разумеется, как только классная скрылась за углом, глазастая Лаугард углядела Хэрра Кеекса: он в глубочайшей задумчивости шагал по другой стороне площади, забрасывая свои длинные ноги так высоко вперед, как будто бы с каждом шагом преодолевал какие-то одному ему видимые препятствия и барьерчики, расположенные, судя по взмахам, где-то на уровне колена; и крепко держал стопку книг под мышкой.

— Хэрр Кеекс! Хэрр Кеекс! — побежала за ним кучерявая Лаугард — поддерживая, правой рукой в черной кожаной перчатке, на бегу, чуть раздуваемую ветром черную юбку по колено, а левой — ловя улетающую прическу, а третьим глазом умудряясь поглядывать на эффектные — в ажурную фабричную кружевную дырочку с боковых вертикалей — кооперативные черные колготки над низенькими черными полусапожками — явно выбирая, как красивей ставить на бегу ноги. Но погруженный в свои, неведомые, мысли, вышагивающий, с незримыми препятствиями, Хэрр Кеекс не услышал и не увидел ее до того самого момента, пока она не дернула его за коричневый рукав.

— А где вы были? Я приходил час назад. Мы же договорились, русским языком: через два часа, чтобы у вас было время все осмотреть, — невозмутимо заокал Хэрр Кеекс. — Потом я зашел вот сюда в книжный. А все последнее время стоял ждал вас вон там — с той стороны от фигуры Марии — мы же условились: у золотой статуи!

— Жалко я фотоаппарат с башни из руки не выпустил на него! Или еще чего-нить потяжелее! — тихонько захихикал Дьюрька, одновременно делая многозначительные жесты возвращающейся, и гримасничающей в адрес спины рассеянного Хэрра, Анне Павловне. — Хотя… — Дьюрька, сощуря взгляд, измерил угол снаряда с невинно отступившей во второй ряд от площади башни Старого Петра, — …эх, оттуда бы сюда все равно не долетело!

Немцы уже давно были на дискотеке в полном составе.

На входе пришлось втискиваться в арку с металлоискателем. И потом — еле отбились от сковородоголовых охранников, не упускавших шанса с пристрастием ощупать всякую входящую.

— Кошмар — как на границе прямо! — возмущался Дьюрька.

— Хуже, хуже! — заохала Лаугард, резко мотнув головой вниз, опрокинув кудрявую прическу, вздыбив, с изнанки, волосы руками, и вернувшись, после эквилибристского этого номера, как ни в чем не бывало, в вертикальное положение; затянула широкий черный пояс, скрашивавший чудовищно ширпотребный длинный советский свитер, и, скомкав губы, зачем-то очень сильно втянула щеки перед высоким вертикальным зеркалом, сделав неприступно-интересные глаза и выставив правое плечо вперед: замерла на секунду — видимо, осталась довольна зеркальным кадром — и побежала дальше.

Как только нырнули внутрь, что-то случилось с одеждой.

Дьюрькина белая парадная рубашка оказалась издевательски испачкана советской синькой.

— Дьюрька, что с твоей рубашкой? — спохватилась Елена.

— Ты на себя взгляни!

И действительно — и нитки на пуговицах ярко-желтой выпущенной из джинсов длинной сорочки Елены, и даже выпуклые бело-пепельного оттенка резиновые буквы, напоминавшие на ощупь наконечник карандаша с растрескавшимся ластиком — у нее на малиновом джемпере (которым она препоясалась, завязав рукава узлом на поясе — и который теперь тут же развязала и сняла с себя, чтобы полюбопытствовать синюшным эффектом); и полоски на кроссовках тоже; и даже мельчайшие пылинки на всей ее одежде — словом, всё, за что синьке можно было зацепиться, немедленно окрасилось в галлюциногенный фиолетовый цвет.

Кроме этого не видно был ничего — внутри было так темно, что даже отсветы от зеркалец мозаики на медленно вертевшихся под потолком ртутных планетах, попадая изредка на лицо, слепили, — зато звук был таким громким, что, казалось, сейчас перельется из ушей через край.

Дьюрька быстро нашел местечко в углу на черных квадратных пуфах неподалеку от барной стойки. И спокойно уселся, только слегка морщась от звука и затыкая себе уши.

Кто-то удушливо, со всхлипами, ритмично выдыхал из динамиков.

— Фигня какая! — вдруг с изумлением отняв руки от ушей, констатировал Дьюрька. — Это что ж он ей говорит? Что сегодня он ее хочет — а завтра уже не будет хотеть?! Это какая ж кретинка с ним после этого общаться-то будет?! Или это, может, я чего недопонял?

Они стали прислушиваться, комментируя идиотские слова песни, и уже давясь от хохота:

«Мое сердце болит, Мое тело горит, Мои руки трясутся…»

— Ясно. Тремор, короче, у него в руках. Так? Что там дальше?

«Ты знаешь — выбор так прост. Терять нам все равно нечего. Я тебя хочу. Сейчас».

— Вот, Дьюрька! Вот ключ ко всему произведению! Послушай: он говорит, что «не хочет звучать, как парень»!

— А он и не звучит как парень! Явный педик! — отрезал Дьюрька.

Композицию гоняли уже третий раз подряд.

Женская публика визжала в исступлении, едва заслышав одну и ту же заставку с гинекологическими стонами в начале.

— Постой-постой! Что там еще у него трясется? — заливался уже весь потный от хохота Дьюрька. — Нет-нет, ты подожди, не смейся, не затыкай уши, давай послушаем еще раз! — орал Дьюрька, когда песню завели, под визг публики, по четвертому разу. — Что значит: «We’ve got time to kill»?! Кого там эта парочка пришить собирается?! «Нам нечего терять»… А, ну раз терять им уже нечего, тогда понятно!

— А, вот, опять что-то смешное… «Do you know what it means, to be left this way»… — выхватывала Елена фразы из композиции и пыталась перевести (что было проще) — и уловить хоть какой-то смысл (что было гораздо труднее!).

— Ну понятно! — радостно комментировал Дьюрька. — Она его продинамила! Или, вернее, он его продинамил (он же педик! если верить ему, что он не хочет звучать как парень!). Короче — завели парня: у него уже руки трясутся — и бросили. Конечно, у него теперь голова бо-бо! Еще бы! — с уморительным цинизмом произносил целомудренный Дьюрька.

Елена страшно гордилась, что знает хотя бы начатки английского — но сейчас она скорее была бы готова дорого приплатить, чтобы наоборот перестать понимать вздохи, на плющащей громкости несущиеся из динамика, — потому что, по мере семантического разбора идиотских текстов с Дьюрькой на пуфиках, несказанное очарование («крутяк, диско, темнота, крутейшая западная музыка») — катастрофически развеивалось.

То ли от этого рябого мерцания, то ли от духоты — из-за все время выхлопывающего откуда-то удушливого, искусственного, голубизной фосфоресцирующего тумана, Елена почувствовала астматический спазм в бронхах.

Стараясь держаться бодро, Елена бросили Дьюрьку на пуфах, и пошла осматривать дискотеку, говоря себе, что надо радоваться, что это круто, что ей должно это нравиться, потому что в ее несчастной стране ничего этого нет. В дверях другого зала ее встретил Кудрявицкий.

— Пойдем чего-нибудь выпьем, — обняв ее, закричал Кудрявицкий ей в ухо, стараясь переорать грохот музыки.

Она быстро прошла мимо, в следующий зал, — где бабец с луженой глоткой из динамиков уже в двадцатый раз предупреждала дружка: «ты знаешь, она немного опасна». А Кудрявицкий приплясал вдогонку, уже источая запах то ли приторного одеколона, то ли пунша.

Озираясь по сторонам, и пятясь от активно вибрирующих человеческих сгустков, она врезалась спиной в Воздвиженского: и впервые со времени приезда в Мюнхен они неловко улыбнулись друг другу — не зная, куда себя девать посреди танцующих тел.

Двое незнакомых немецких парней («геи, кажется, — приставать не будут», — с надеждой успела подумать Елена, не успевая толком разглядеть слева и справа томную, извивающуюся, сильно парфюмированную фиолетовость) схватили ее за руки и потащили в нижний, совсем темный, зал, на серый блестящий танцпол с тусклой подсветкой из пола — а втащив ее в движущуюся гущу, довольные, развернулись друг к дружке, и, игриво копируя жесты друг друга зеркалом, стали симметрично выбрасывать руки вверх, павианьи вибрируя в направлении друг друга бедрами. Из темной массы выскользнуло на секунду лицо Ольги Лаугард, плясавшей бок о бок с размашистой, тициановских форм, гладковолосой немкой Ташей — своей партнершей по гимназии.

Заслышав очередной проигрыш, все немцы завизжали, и упали на пол, расселись в позе лотоса, и, орудуя коленями, как брюхоногие, быстро сгруппировались в круг, и под вступительные ударники начали синхронно хлопать то самих себя, то — своих соседей, то в ладоши, а то по ляжкам — с такой отвратительной слаженностью, как будто годами сидели и репетировали: we will, we will rock you! Клац-клац-клац, стук-стук-стук, буб-бум-бум!

Мутировавшая аллеманда, — с ужасом догадалась Елена.

Синие ромашковые поля. Ромашка размноженной плоти с неприятной цикличностью отрывает самой себе лепестки, вращается, вибрирует, наращивает агрессивные акриловые ногти, сосредотачивается, вызревает — и вдруг атакует из тумана синьки радиоактивной тычинкой — бросок, — и Елена сама оказалась затянута на пол, в эту безумную ромашку: немка Таша вдруг обернулась и, цепко вдернула ее фиолетовым наручником своей толстой руки в экс-белой блузе.

Напротив уже сидела Лаугард. И тоже с остервенением колотила кого ни попадя в ладоши. Елена двигалась в этом кошмарном общем ритме, но одновременно четко наблюдала за собой как будто со стороны, абсолютно выйдя из тела, механически копировавшего одни и те же движения — и видела ромашку сверху. И подумала, что если есть неприятные опыты левитации, то один из них она как раз сейчас переживает.

Большой взрыв — и ромашка разлетелась тысячами распалённых синих миров.

В следующей музыкальной вертикали кто-то вновь тянул ее вглубь танцпола, и она уже не разбирала кто, а, наконец, рассмотрев мрак перед собой, обнаружила, что давно уже танцует совсем не с Ташей, а с анонимным крайне смазливым немцем со шнобелем и в очках.

Через два танца она перестала контролировать свое тело. Музыка была настолько громкой, что от проходящих сквозь все тело ударных волн звука ее начало мутить.

До безобразного смазливый немец, в не фосфоресцирующей, черной, рубашке с распахнутым воротом, томно уверял Елену, почему-то, что зовут его Моше, и, да, был он в очках, показавшихся надежно интеллигентскими. И, что, да-да, зовут Моше, ты не ослышалась, а родители родом из Тель-Авива, а работают в торгпредстве, а я здесь, в Мюнхене, в университете, а ты какую группу любишь? А я, когда закончу университет, буду певцом. Ну, скажи, скажи, какая твоя любимая группа? Ах, как ты старомодна! Мне это нравится. Я сочиняю стихи — на английском — и музыку! Депеш Мод — мой идол! Вот она — чистая классика! Они — мои гении! Я пишу под них! И — пользуясь предлогом, что Елена не расслышала название группы, — придвинулся уже совсем близко, танцуя с ней в ритм: Пойдем? У меня здесь квартира, совсем недалеко, на Münchener Freiheit! Знаешь, какая у меня дома классная музыка. Я супер. Хочешь попробовать? Пока не попробуешь ведь не узнаешь! Хочешь? Решайся! Здесь и сейчас! Дай мне свои руки! Ты будешь за рулем. Хочешь? Пойдем?

Своих ответов она уже не слышала, а только его бредовое, как в скверно суфлированных фильмах, и зачем-то с модными, как будто из музыкальной попсы позаимствованными, англоязычными вкраплениями, соло, вползающее в ее ухо вместе с кончиком его языка: Хочешь? Уже становится поздно. Ты знаешь, что я имею в виду. Ну, решайся! Это же так просто! Скажи мне «да», здесь и сейчас. Очки, по мере танца, с Моше куда-то отвяли, как бутафорская карнавальная мистификация. И без стекол его глаза выглядели раскосо-рысьими. И густые, очень густые темные ресницы, на уже запретную дистанцию приблизившиеся к ее глазам, как несытые тычинки анемоны, сокращающиеся и вновь вспыхивающие вместе со всполохами света на танцполе, и опять уже мешающиеся с неимоверной, взрывающей барабанные перепонки, музыкой: Хочешь? Да или нет? Скажи мне да. Скажи да. Now! Und gerade hier!

«Всё. Еще хоть децл цикуты в уши — и привет, Эльсинор», — пронеслось в голове у Елены, — и она сползла в полуобмороке из объятий Моше, плашмя на танпол.

— Да не бойся ты, пей, это вода, — наклонялся над ней, подставляя ей какой-то сомнительный бокал, Моше. И как только она поднялась, взял ее за талию, пытаясь куда-то умыкнуть.

Не говоря ни слова — грубо счищая с себя руки, высвобождаясь из тел вокруг, как от какого-то нароста, требухи, липучего мусора, отдирая себя от сросшейся ритмично циклирующей биомассы, удирая по ступенькам вверх, яростно сбрызгивая из глаз остатки ядовитой синьки на проползающих мимо зомби, Елена пыталась выяснить у недобитых дорогу: Как, пожалуйста? Как пройти через? То есть, инз?

— А ты иди поблюй — легче станет, — обыденным тоном сказал вдогонку Моше. — Иди, я тебя буду ждать.

Рэхьтс, линкс, унд гэрадэаус — навигируя себя в грохоте по выцыганенной, как тайное старинное заклинание, у в меру бухой девицы, словестной карте, на лестнице.

И потом распахнув ногой дверь в туалет, и пробежав мимо умывальников, мельком заметила, что девушка в кожаной безрукавке рассыпала зубной порошок на краю красной раковины и, согнувшись в три погибели, вяло пытается его пропылесосить носом. «Нашла время зубы чистить, дура», — вскользь язвительно отметила про себя Елена — сама себе удивляясь, что еще вообще в состоянии хоть что-то замечать. Ворвалась в последнюю кабинку, заперлась на хлипкую защелку в этот крипт, склеп, скит, прикрыла глаза, чтобы не видеть скальной живописи на древке дверцы, и начала истошно молиться. И дискотечный сортир, с готическим граффити на стенах, стал, вероятно, самым экзотическим за всю историю цивилизации местом аварийного чтения «Отче наш».

Выйдя к умывальникам, где уже никого не было, и облив лицо холодной водой, — и зачем-то тщательно промыв левое ухо, — не вполне понимая, хватит у нее ли горючего вернуться на планету, где дают свежий воздух, заткнула уши — приложив ладони раковинками — в точности как они с Эммой Эрдман делали, сидя под кустом и счастливо пи́сая, в тот благословенный, не учебный, день, во втором классе, когда хоронили Брежнева, а потом, уже допи́сав, и натянув портки, и разгуливая по улице, быстро-быстро прижимая ладони к ушам и тут же их отнимая, радостно добивались эффекта великолепного «уа-уа-уа» в тот момент, когда вся Москва пятнадцать минут по приказу траурно гудела — все заводы и фабрики и вообще все, кому было во что дудеть, — и так добежала, смотря строго в пол, до выхода из дискотеки.

Охранник, вросший плечами в металлоискатель, нацелился поставить ей фосфоресцирующую печать на правое запястье.

— Нет, спасибо, не надо, — суеверно отдернула она руку. — Я больше входить не буду. Я своих снаружи подожду.

Через пару минут на улицу выкатился разочарованный, зевающий во весь рот Дьюрька:

— Скукотень какая! И слишком громко: поговорить ни с кем толком невозможно! На, ты свою кофту рядом со мной забыла, — протянул ей Дьюрька скомканный малиновый джемпер.

Елена, чуть не плача, не в состоянии членораздельно объяснить, в чем дело, упала к нему на плечо.

VII

— Ум Готтс вуин! Я же тебе говорила: надо было вчера поесть как следует за завтраком! — причитала вокруг нее следующим, субботним, утром, Марга, с таким трагизмом на лице, как будто у нее как минимум — гангрена: когда Елена, выскочив из ванной, наскоро одевшись, сбежала по лестнице в кухню, и завернув штанины джинсов, пожаловалась немке на чудовищное раздражение на коже.

Голени действительно выглядели не лучшим образом: в том самом месте, где у пегасов обычно растут крылья, ноги смотрелись как вывернутые наизнанку унты, сделанные из ее же собственной кожи.

— Никаких разговоров: сейчас мы с тобой немедленно же едем в зупермаркт, и ты мне покажешь, что для тебя купить из еды. Я уверена, что это авитаминоз.

Елена, втайне приписывавшая стигмы тлетворным дискотечным миазмам, тем не менее охотно согласилась, потому что в супермаркете еще никогда в жизни не была.

Усадив Елену рядом, в наконец-то починенную машину (пожарной масти доисторический жук с очень низко волочащимся пузом и забавным кургузым задком), и, едва отъехав за поворот от дома, со шкодливым прищуром закурив в окно сигарету, Марга, гордо сообщила, что везет ее в самый большой в округе продуктовый.

Промотав за окном игрушечные коробочки домиков, Маргин автомобиль неожиданно бодро влетел в зеленый пролесок.

И вдруг слева, прямо перед машиной выпрыгнул на шоссе кто-то большой и коричневый — Елена не успела даже понять, что происходит, как в дурном сне, — а Марга уже в абсолютном коматозе затормозила, выронив сигарету на штанину, и истошно заорала, — а грациозная молодая замшевая косуля, спешившая в свой зеленый супермаркет через дорогу, умиленно поглядев на них глянцевыми глазами, проскакала дальше, подбирая в прыжке копытца, как в замедленной съемке, складываясь на лету вдвое. А Елена подумала, что если бы еще и этого великолепного зверя сбили — она бы этого уже не выдержала.

Супермаркет, место благоговейного паломничества добрых домохозяек, возлежал в середине соседней глухомани, походил на ангар для летающих тарелок, и размером был таким, как будто только что сожрал три добрых футбольных поля.

— Ну, говори теперь: что ты хочешь есть! — требовала Марга, водя ее по бесконечным продуктовым рядам.

В Москве, в самом богатом гастрономе района, самым дефицитным товаром считались вонючие гнилые говяжьи кости, со случайно задержавшимися на них ошметками черной, с зеленцой, разлагающейся коровьей плоти: кости вывозились в специальной железной высоченной клетке-контейнере на кривых, все время запинающихся колесиках, и отчаянно стучали по прутьям; запряжена в эту страшную колесницу была мужеобразная тетка с свирепым лицом в черно-кровавом (белом) фартуке. По гастроному быстро пробегал боевой клич: «Кости выбросили!» И на них набрасывалась голодной сварой уже пару часов поджидавшая очередь из как минимум двухсот страждущих — и не всем, далеко не всем, доставалось этого вонючего счастья.

— Ну? Что ты хотела бы сегодня на обед? — ласково допытывалась Марга.

Ася Тублина, ее московская соседка-ровесница, дочка военного, с пяти часов утра, до школы, стояла у закрытого магазина в очереди вместе со всей семьей, чтобы им досталось тройная порция молока, потому что из-за крайнего дефицита продавали уже давно только по поллитра в руки, — и Елена с Анастасией Савельевной всегда над такой бессонной прожорливостью смеялись.

— Пожалуйста, не стесняйся! Ну? — пыталась подбодрить ее Марга. — Хорошо, пойдем вперед, ты все посмотришь — и просто скажешь мне, что положить в тележку!

И тут Елена отважилась и назвала самое невероятное, самое любимое, самое волшебное, чего уж точно, на ее взгляд, быть не могло ни в одном магазине мира, тем более в марте:

— Грибы.

— Gut! — буднично сказала Марга, — но это ведь не всё. Ты должна что-то есть и завтра, и послезавтра. Что еще?

— Грибы! — уверенно повторила Елена, почувствовав сразу в носу неповторимый запах сказочных боровиков, по которые бегали с Анастасией Савельевной поздним летом: а когда найдешь первый, нужно было сразу кротко садиться на корточки, и, разбирая мох, аккуратно искать рядом второй, а потом, с визгом, здесь же — третий, и четвертый, и пятый.

От мясных рядов справа по борту, и от всей этой квадратуры километража жрачки тошнить начало не меньше, чем накануне от дискотеки. Измучившись от напряженного Маргиного допроса, Елена попросила извинения, и сказала, что выйдет на воздух.

На обратной дороге косулю не встретили. Зато заехали на минуту в гости к Маргиному другу — врачу, пегому, с перекопанным лицом, коротконогому господину. «Только не говори ему, ладно?» — задышала на нее Марга перед входом в марганцовочного цвета трехэтажный докторский особняк, выразительно похлопывая себя по карману — как будто туда же, вслед за пачкой сигарет, она в состоянии была припрятать и свое амбре.

— Аллергия на холод, — поставил немедленно же диагноз доктор, опуская обратно парчину джинсов, и строго посмотрев при этом, почему-то, на Маргу.

— Да вы шутите? В Москве сейчас — минус пять. Здесь у вас жара, — перебила его Елена.

— Цыпки на руках бывают?

— О, этого хоть отбавляй! Каждую весну. Мне уже говорили об этой аллергии. Но так это же — там, в России, в холоде! — возразила Елена, с подозрением разглядывая начинавшие зудеть тыльные стороны ладоней и запястья.

— Ну, вот это то же самое. Холод к этому имеет только прикладное отношение. Спусковой крючок. Нервное. Чисто нервное. Смена климата. Обстановки. Реакция на окружающую среду. Весна. Стресс. Забудьте. И не волнуйтесь.

— Я же тебе говорила. Авитаминоз, — тут же подставила опять свой диагноз Марга, едва выйдя за дверь, и моментально всласть задымив.

На обед приехал Францл, — усатый, кудрявый, черноволосый, улыбчивый, но молчаливый, — муж Марги, которого Елена не видела со дня своего приезда — с того самого момента, когда он, весь в машинном масле, притаранил Маргу домой из аэропорта в смешном зеленом автомобильчике с длинным открытым багажником сзади и маленьким подъемным краном на нем.

— Это ему коллеги с работы машину подвезли — узнав, что наш автомобиль по дороге сломался, — довольно объяснила Катарина. — У него — своя фирма по трубам. Работает целыми днями!

«Сантехник, что ли?» — весело подумала Елена. И заключила, что в Германии, сантехникам, очевидно, живется неплохо.

Теперь Францл был дома почему-то в костюме и в галстуке, топорщил черные усы, сидел в гостиной на краешке дивана, в какой-то принужденно прямой позе, держал перед собой «Зюддойче цайтунг», и не говорил Елене ни слова, как будто это не она, а он — иностранец, и только благопристойно покашливал.

Катарина мельтешила на пахшей горячим хлебом кухне, все время клеймила пальцы о противень в духовке, айкала, бесконечно надевала и снимала ватные варежки (страшно похожие по стилю на ее же тапочки, которые она подарила временно Елене).

— И это — вы называете «грибами»? — со смехом ткнула пальцем Елена в скукоженные белесые наструганные шампиньоны, негусто валявшиеся в томатной подливке в начинке вегетарианской пиццы. В некоторой панике Елена пыталась сообразить, как бы объяснить, что имела-то она в виду керосиновый привкус Глафириных лисичек, подосиновых и белых.

Катарина, слегка обидевшись, предложила подложить еще шампиньонов, раз этих мало — потому что Марга купила еще пять пакетов, таких же (они теперь коротали век в вечной мерзлоте рядом с кубиками для коктейля).

— Нет-нет-нет, ни в коем случае! — как можно любезнее улыбнулась Елена, и снисходительно подумала, что даже заграничному волшебству есть предел.

Во Франкфуртском эмигрантском издательстве, куда она, спохватившись, принялась названивать в субботу, выудив благоговейно из кармана магический сложенный ввосьмеро номер, криво накаляканный Темплеровым на обрывке странички, никто к телефону не подошел.

Объяснить Катарине, почему она собирается бросить ее и уехать на несколько дней во Франкфурт, оказалось невозможно.

— За книгами.

— Ну так дай мне список всех книг, которые тебе хотелось бы прочитать — я проверю, нет ли их в мюнхенских магазинах! — нервно подвздрагивая сжатыми губами и взлетая всеми своими птичками на лбу, просила Катарина.

Пришлось объяснять всю российскую кутерьму. Которую Катарина, кажется, не очень-то поняла, и в которую, кажется, не слишком-то и поверила, как в истории про покушение на Санта Клауса; и положительно решила, что от нее спешат отделаться.

— А кстати, можно мне посмотреть твои книги, там, в гостиной, и взять чего-нибудь почитать на ночь? — вспомнила Елена.

— А у нас книг нету. Где? — испуганно переспросила Катарина (одной рукой мягко отваживая Бэнни, на взгляд которого пицца была явно вполне сносной — он уже встал на задние лапы, втягивал носом, и мерно, на цыпочках, облокачиваясь передними на кухонный столик, перетанцовывал к цели, отчего сзади был похож на балерину, которую зачем-то укутали в слишком толстую рыжую шубу и башлык). А потом прыснула: — А-а-а, там! Да это ж видеокассеты, а не книги! Ну, то есть, если ты очень-очень хочешь что-нибудь почитать — то — есть, пара книг. Вон там, в туалете возле маминой спальни в корзинке лежат. Но только это — комиксы, картинки: Францл очень любит иногда! — и потом, чуть понизив голос, чтобы Францл в гостиной не услышал, доверительно сообщила: — Францл, кстати, не мой родной отец — а приемный. Они с мамой уже после моего рождения поженились. Но для меня он — как родной.

После обеда — чинного, священно-молчаливого, во время которого все смотрели на Елену с благоговейными розовыми улыбками, подкладывали, пододвигали, подсыпали, дотягиваясь до ее тарелки через овальный розовато-палевый полированный стол (казавшийся — из-за криво нарезанной и уже дольками подъеденной гулливерcкой пиццы в центре на круглой доске — нездорово растянутым, деформированным, растекшимся циферблатом часов — где Марга сидела пополудни; Катарина — на очень выпуклых трех часах; Францл, прижимаясь к Марге — ютился на пол-одиннадцатого; а сама Елена занимала уверенную позицию файф-о-клок, и все никак не могла дождаться, когда же хоть чья-нибудь секундная вилка пробьет, наконец, время вставать из-за стола) — Катарина позвала Елену в гости к своему дружку Мартину.

Через несколько часов должно было нагрянуть мероприятие под загадочным названием «фондю и фламбэ» — дома у Аниных немцев.

— А пока можно повеселиться у Мартина: у него родителей сегодня дома нет! — как-то фривольно подмигнула ей Катарина — Туда сейчас еще пару друзей подъедут!

Памятуя вчерашнее веселье на дискотеке, Елена готовилась уже к самому худшему. «Если Мартин в школьном автобусе ее при всех целовал — то что же будет здесь?» — логически достраивала картину Елена.

Мартин встретил их на крыльце своего дома («на другом конце города» — как выразилась Катарина, — до которого идти пешком оказалось меньше пяти минут), протянул Елене, здороваясь, рептильи холодные пальцы, провел в комнату, где рядом с холщёвым, цвета ненастного неба, диваном вокруг низенького вытянутого прямоугольного столика были уже расставлены три кресла, и в двух из них сидели: один блондинистый, непонятно по какому поводу гоготавший краснолицый оболтус Фридл и девушка Лило, с выбритым виском слева и крашенной в зеленые и фиолетовые перья челкой, зачесанной на правый бок, с азартом и неподдельным пристальным интересом расковыривавшая коросту на правой бледной своей коленке.

— Ну, что?! Сыграем?! — с подозрительным азартом спросил вновь прибывших Мартин, потирая руки.

На столе вдруг оказалась — географическая карта (как показалось Елене) — и через секунду она с изумлением опознала в развернутой картонке плоское игровое поле для настольной игры из картонной коробки, в какую она последний (он же первый) раз играла в первом классе.

Мартин проявлял свой интеллект: сидя на диване рядом с Катариной, отреченно откинувшись, холодно, без всяких комментариев, сквозь ящеричные очки наблюдая шумную возню на поле остальных, — а потом вдруг, резким рывком наклоняясь к столу, педантично бросал кости в центр боевых действий, давал пендаля своим фишкам указательным ногтем и тоном философа коротко изрекал: «Дахин!»

Оболтусу Фридлу не везло. Он злился всё больше и больше.

Елена абсолютно не въезжала в смысл игры, механистично передвигая свои желтые фишки, и всё потихоньку пыталась выведать тайный резон всех этих телодвижений у расправившейся, наконец, с коростой Лило — но оказалось, что смысла никакого и нету — просто кто первым доберется всеми фишками до указанного (жирной зеленой стрелкой) кружка на плохо нарисованной горке — скача по воображаемым холмам и плоскогорьям, перемахивая через лежмя лежащие плоские заборчики, и избегая попадаться в нестрашно изображенные капканы, в которых, если влип, обязан был сидеть, пропуская шаг, пока все другие бутылообразные разноцветные фишки бодрой трусцой промахивали мимо, — и стараясь не суваться в засады с катапультами, которые отбрасывали тебя на несколько шагов обратно, откуда ты опять нудно начинал марш.

Мартин явно выигрывал.

Фридл не выдержал и, разозлившись, вскочил и перевернул все игровое поле, рассыпав пестрые фишки по сыровато-песочному ковру.

— Дашь ты мне пожрать чего-нибудь в конце концов, Мартин, или нет! Ради чего я к тебе сюда приперся через весь город! Я не могу сосредоточиться и играть на голодный желудок! Друг еще, называется!

— Цупф ди! Фридл! Как ты себя ведешь?! — зацыкали на него, впрочем, умиленно, девушки.

А Мартин, довольно посмеиваясь, ободряюще ударял Фридля крепким кулаком в плечо.

Елена всё с некоторой опаской ждала, когда же начнется веселье, но тут Катарина с вежливой улыбкой встала и чмокнула Мартина в щеку:

— Было очень хорошо, спасибо тебе большое, нам пора бежать!

В Аниной резиденции — вытянутом буквой Т двухэтажном просторном бежевом коттедже с ярко обведенными белой краской раздвижными стеклянными дверями, посреди еще нерасцветшего фруктового сада, на отлёте, в соседнем Грёбэнцэлле, где двумя днями раньше чуть не остался жить с незнакомой немецкой мадонной Чернецов, и куда теперь их с Катариной подкинула на машине Марга, — уже буйствовали страсти. Дьюрька успел наклюкаться домашней вишневой наливки (либерально выставленной на хирургического вида барном столике, с колесиками, хозяйкой дома — матерью Аниной подруги Ценци — полненькой розоволицей дамой с пластичными движениями; вместе с Добровольской они теперь в соседней комнате играли на пианино раннего Моцарта — в четыре руки, на перегонки, звучно наступая друг другу на пятки) и учинил дебош: вместе с Ольгой Лаугард и Руковой затеял перевод советского гимна на немецкий язык, с корявыми строфами, жуткими ошибками и белыми рифмами.

Когда Елена и Катарина вошли в дом, Дьюрька (заглушая фортепьянные потуги зальцбургского повесы, некогда безуспешно пытавшегося выдать на гора хоть одну приличную фугу) бравурно распевал на знакомый до боли в зубах советский мотив гимна:

Зиг хайль, у-у-у-у-нзэр фа-а-терланд!

Первый куплет, повторенный специально для Елены на бис, звучал у него так:

Union unzerstörbare der Freiheitrepublik’n Hat Russland verbunden im siebzehnten Jahr! Es lebe, geschaffen vom Willen der Völker, Die Einheit und Stärke der Sowjetunion

Дальнейшее пение, впрочем, звучало, при Дьюрькином переводе, еще матернее:

Sieg heil, unser Vaterland! Unser Freiheitsstaat! Freundschaft der Völker ein richtiger Grund! Gibt es aber noch eine Kraft Lenins Partei ist das Die zu einer neuen Gesellschaft uns führt!

Словом, все встают под гимн — и бьют Дьюрьку по морде. Нет, конечно, никто с места не двинулся, все остались сидеть.

Дальше шла уж и вовсе похабель, строго по тексту.

Дьюрька довольно раскланивался перед хохотавшими одноклассниками.

— Фашизм какой-то! — охнула в сердцах не догнавшая особого Дьюрькиного юмора Таша, дослушавшая гимн до конца, внимательно наклонив голову, и все прямее натягивая растопыренными пальцами концы своих жестких блестящих волос с обеих сторон длинного каре. А потом встряхнув головой, разметав локоны, выпрямилась, и взбив пальцами скрещенных рук волосы на затылке, смерила Дьюрьку волоокими черными глазищами: — Это все равно, что у нас в Германии спеть гимн «Deutschland, Deutschland über alles»! Или нацистский марш! У нас бы за такое на три года по закону сразу в тюрьму посадили!

Дьюрька, последний человек во вселенной, кого можно было заподозрить в советской диктаторской и колониаторской агитации, раскрасневшись, только хохотал, довольный, что устроил провокацию.

— А то с ними скучно! — подойдя к Елене, буянил Дьюрька. — Мой Густл сейчас, например, со мной в настольные игры играл! Ты не поверишь, Ленка! Разложил картонку на столе — и давай хряпать! Ходы, фишки, кости! Детский сад! Я даже сосредоточиться поначалу не мог и понять смысл игры — из-за полной, абсолютной плоскости! Равнинные игры фрицев!

— Не может быть! Мне кажется, ты просто клевещешь на добрых людей, Дьюрька! — потешалась над очаровательно пьяненьким, дебоширившим другом Елена.

Сладкое фондю было вместо шарад. И большинство из них разгадывать оказалось бесполезно — потому что разгадок в памяти не содержалось: манго, стар-фрукты, физалис, киви. Ценци ловко накалывала нарезанные кусочки фруктов из безразмерной салатницы на специальные деревянные шпажки с занозами, окунала в серебряные лохани с горячим белым или черным шоколадом и приглашала гостей отведать и угадать на вкус, что это.

— А вот это попробуй! — стонала Аня. — И вот, вот этот кусочек — кажется, это именно то, что я распробовала. Похоже на персик, но не он! Только макни не в черный шоколад, а в белый! Божественно!

— Это — нектарин! — подсказывала, радуясь, рот до ушей, маленькая, большелобая и умопомрачительно прыщавая Ценци.

Кудрявицкий, впрочем, выжирал шоколад прямо из специальных серебряных прудов, — эффективно работая, вместо всех этих хитростей, черпаком витой чайной ложечки с эмблемой Мюнхена на расплющенном кончике.

Чернецов в другом конце комнаты изводил Добровольскую:

— Нет, не понимаю я, Добровольская! Ну что ты нашла в этом пустоголовом венском фигляре с буклями? А? — ревниво очернял он ее музыкального идола. — Сплошные бравурные трели! Очень уж он сладенький! Хрюй! Никакой драмы! Я, например, Шуберта га-а-а-раздо больше люблю!

И, нацелив на Добровольскую, как пулемет, свою гитару, варварски забринькал шубертовскую серенаду, добавляя щедрый аккомпанемент, блюмкая губами и языком:

— Блюм-блюм-блюм— Блюм-блюм-блюм-блюм!

Загонял Добровольскую по углам дома, и чуть не довел меломанку до слез.

Дебелая Таша, чтобы отвлечь гостей от недобрых шуток, затеяла песни за длиннющим высоким столом под расплющенными металлическими абажурами: усадила всех вокруг на насесты барных стульев — и опять пошла немецкая развлекуха с групповыми жестами.

Пели слезливую историю про маленького моряка, который любил девушку, но не имел при этом денег, что не помешало, однако, прохвосту объехать кругом весь мир, и кататься на корабле, пока девушка не умерла, и чья же в том была вина? — и всё по кругу начиналось снова-здорово, как заведенная пластинка.

Лаугард была в восторге — уже со второго круга ей удалось стать ассом игры: на каждом завитке выпускалось одно слово, все замолкали, как будто ставя запись на паузу, и заменяли это слово пантомимными жестами: вместо «девушки» двумя руками вырисовывали в воздухе сомнительно фигуристое существо, вместо матроса — салютовали к фуражке, а потом аккуратно вырисовывали в эфире указательным пальцем шарик, который он объехал, а в тот момент, когда девушка умирала — двумя перекрещенными руками изображали перекладины кладбищенского креста и уныло развешивали губы.

И так, с каждым кругом вырезая еще и еще одно слово, доходили до абсолютно молчаливой песни с выразительными жестами и артиклями, отстукивая ритм кулаками по столу. А потом стартовали заново, набело, с интонацией уже заезженной, шарманочной — потому что обязательно кто-нибудь под конец сбивался и под общий хохот выпиликивал какое-нибудь запретное словечко: «Айн кляйнэр матрозэ…»

А закосевший от наливки Дьюрька всё не вовремя приставлял ладонь ко лбу и отдавал честь — когда речь шла вовсе не о матросе, а о девушке, и сбивал всех с панталыку, и Таша опять волооко таращилась на него, и всё хватала Дьюрьку властной пухленькой ручкой, поправляя его жесты, и показывая, как надо, и щурилась, прикусывая себе нижнюю губу, и ерошила прямые волосы.

И потом, когда Ценци вдруг разом погасила весь свет в доме, уже в кромешной темноте, поминали петуха, который умер — про этого неизвестного бедолагу песенку заводила высокеньким старательным голоском Катарина: «Он больше не кричит: ко-ко-ди, ко-ко-да!»

А Лаугард, не расслышав фразу «der Hahn ist tot», наклонилась к Елене, обдавая ее терпкими парами вишневой табуретовки, и переспросила напряженным буратиновым голосом:

— Это какой Йоханес «ист тот»? Я чёт не поняла.

Мать Ценци внесла в гостиную горящее и несгорающее мороженое, и зажгла крошечные чайные свечи в металлических челнах, плававшие теперь по всему дому в мисках с водой, по две, а то и по три, чокаясь боками; распахнула стеклянные двери в сад, где на дорожках вскоре полыхнули в руках терракотовых гномов маленькие факелы, которые она подпалила, оббегая их и плавно наклоняясь к каждому, с огнивом в руках, как в танце.

Чернецов рванул в сад искать мухоморов на закусь.

И тут только Елена заметила, что в этой компании, к которой уже даже слегка привыкла за последние дни, и которая уже даже не так сильно коробила, отсутствует набученный взгляд Воздвиженского, который к Ценци почему-то так и не явился.

Ночью, уронив себя в бабл-гамовое суфле в ванной, Елена опять в изнеможении подумала, что каждый день у нее — как тысяча лет, и что какой же это несносный для нее труд — жить в этом странном мире, со странными людьми. И что каждый день с утра она идет, как на вершину, и как будто тащит непосильный, только ей доверенный груз. И редко, очень редко случаются безветренные лощины — затишье — а потом опять и опять ураган. И едва хватает сил дотянуть до вечера. А новая реальность все пёрла и пёрла.

И — одновременно с этим внутренним стоном — выросло в ней, вдруг, вмиг, благоговейное, благодарное, захолыновавшее дыхание чувство, что она, конечно, может быть, и участвует в этой жизни, но она же, одновременно, в каком-то неизмеримом измерении — и как зачарованный зритель: и всё, что с ней происходит сейчас, все образы, которые мимо нее проводятся, даже те, что ее неимоверно мучат — всё это — как будто мысли, существовавшие раньше, но только в безвоздушном, бестелесном пространстве — и которым теперь кто-то милостиво дозволяет на ее глазах раскручиваться, и облекаться в физическую форму.

VIII

На следующее утро, открыв глаза, она обнаружила на тумбочке вместо уже привычной ненавистной совиной рожи ярко-оранжевую литровую прозрачную бутылочку — Марга ухитрилась, пока она спала, принести ей свежевыжатый апельсиновый сок, с мякотью — против авитаминоза. Приложившись к бутылочке (откупорив тут же, не вылезая из постели — с приятнейшим кликом), она поняла, что никогда и ничего на этом свете более лакомого не вкушала.

— Вос из? — возмутился из своего тюремного дворца Куки — когда через четверть часа Елена принесла вниз Марге в кухню абсолютно пустую прозрачную тару.

А Марга не верила своим глазам, счастливая как ребенок, что наконец-то хоть чем-то гостье потрафила. Из холодильника была извлечена свеженькая непочатая бутылка.

— Орррошэн-сафт! — аппетитно протянула из-за стола Катарина, пожиравшая на скорости свои мюсли.

— Как-как ты это произносишь? — в восторге переспросила Елена. Для которой теперь это название звучало музыкой.

И с каким-то то ли мамашиным южным, то ли с квази-французским, наполеоновским, прононсом Катарина еще раз одобрительно повторила:

— Оррррошэн!

И от этого ледяная оранжевая лава становилась еще вкуснее.

Эту литровую порцию Елена выдула тут же, при Марге с Катариной.

Марга хохотала, но в то же время говорила, что это доказательство ее медицинской теории:

— Организм требует витаминов! — и выразительно посматривала на дочку, явно намекая той, что, мол, и с ее, Маргиной, сигаретной слабостью можно было бы быть погуманней.

Организм требовал соку так много, что Елене была выдана еще одна бутылочка — с собой, в поездку на таинственный «Женский» остров — в монастырь, куда они отправлялись сегодня же, в воскресенье, всей (и женской, и мужской, и баварско-русско-еврейской) компанией — поездку, для которой пришлось вскакивать на рассвете — так что даже любимое развлечение — прогулку с уже вертевшимся веретеном Бэнни — Катарина оставила на Маргу.

Пока они с Катариной бежали ко станции — откуда должен был забрать их уже знакомый крылатый пулеобразный симпатичный автобус, Елена, запыхавшись, спросила ее:

— А как звучит «Отче наш» на немецком? Нас никогда не учили…

— А зачем тебе?! — изумилась Катарина и остановилась.

А потом сбиваясь, и начиная снова, и опять сбиваясь, и по-детски растерянно улыбаясь, и попыхивая, злясь на себя, когда ошибалась, и морщась, как будто ей в лицо брызгали очищаемыми апельсиновыми корками, Катарина все-таки прочла молитву, на бегу, целиком.

В середине автобуса уже сидел Воздвиженский и, сердито посверкивая очками, гугнил как громкоговоритель:

— Лучше было бы сходить в Хофбройхаус пивка попить. Нафига тратить весь день на эту поездку! Одна дорога туда-обратно займет часа четыре! Весь день терять! Это мы сейчас доедем туда только в…

Проходя мимо него, Елена вдруг вспомнила, как удивительно он похож, когда без очков, на Вергилия — в мраморной версии, с отбитым носом (безупречно восстановленном сейчас — в версии Воздвиженского), с припухшими губами, Вергилиевым подбородком и нежной ключицей, из неаполитанского склепа древнего пиита.

И, решив проверить, не оптический ли это обман ее памяти, Елена остановилась, и в приказном тоне сказала:

— Воздвиженский, сними, пожалуйста, очки на секундочку.

Воздвиженский, с округлившимися глазами, уже готов был загундеть снова, но все-таки послушно очки снял. А Елена, удобно оперев колено на сидение, нагнулась, и еще через секунду опять уже удивлялась тому, какие же молочные на вкус у него губы.

С изумившей ее опять саму ясностью она вновь подумала в первую же секунду, целуя его: «Ну уж нет. Этого молочного щенка я миру не отдам. Он будет таким, как я хочу».

— А мы вчера с Ксавой и его родителями в компьютерный магазин в Мюнхен ездили. И поэтому я на фондю не пришел… — обмякшим голосом выговорил, как какое-то защитное заклинание, не зная что сказать, и все еще держа очки в руках, Воздвиженский, когда она перелезала через его колени и усаживалась к окну.

Бедный Ксава, вошедший в автобус сразу после нее, протиснулся мимо и, виновато улыбаясь, поплелся на заднее сидение, смекнув, что с Воздвиженским ему сегодня не сидеть.

Катарина удобно осела с Ценци на первом ряду.

Анна Павловна делала вид, что задней части автобуса вообще не существует, и что у нее болит шея и назад поворачиваться она физически не может — торчала рядом с передней дверью, массировала затылок и смотрела строго вперед, ведя громкую болтовню с водителем.

А на Аню Елена уже даже боялась и посмотреть — понимая, что любимая подруга скорее всего после этого с ней вообще всю жизнь не станет разговаривать.

— Ходить в Хофбройхаус, — спокойно заявила соседу Елена, расправляя воротник его рубашки (и убеждаясь, что сходство с юным Вергилием действительно поразительное), — это все равно, что придя в прекрасный музей, отправиться на экскурсию в подвал в вонючую сторожку, выяснять, где там в прошлом году водились клопы!

И очков Воздвиженский так и не смог надеть, пока автобус не тронулся. Да и когда поехали — тоже.

— Ну что, слишком долгая дорога была, да? — осведомилась она у Воздвиженского, когда автобус уже припарковался у пристани Прин на Кимзэе, рядом с потешной, как будто бы детской, крошечной, как из фанеры сделанной, железной дорогой.

А у самой, когда выпрыгивала из автобуса на провернувшийся гравий, в голове опять пронеслось: и один день — как тысяча лет.

Прямо под крыло автобуса как раз пристроился низенький зеленый паровозик, и вылезали из него, согнувшись, неловкими клячами туристы.

Рядом с парковкой почему-то одиноко валялась кабинка канатного подъемника — как будто сорванная диким порывом ветра откуда-то с гор.

Огляделась — и ахнула: а горы то — вот они! Всплывают из-за озера, как гигантские синие киты! А само Кимзэе, дивное, неохватное, от ветра играет так, как будто переполнено тысячами тысяч форелей, сияющих акварельной чешуей на солнце, резвящихся под защитой этих синих кашалотов.

То ли спертый влажный воздух был тому виною, то ли тихо изумляющийся сам себе вид, — но до пристани все дошагали в глубоком молчании, словно каждый вяк натыкался на хук с гор, с той стороны озера.

Деревянные балки и столбы пристани бултыхались в нереально синей воде с бутылочным плеском.

Двое усатых, невероятно одинаковых, высоких черных матросов, чем-то смахивающих на Маргиного супруга, только бойкие, шумные, здоровяки, здоровавшиеся за руку и шутившие с каждым пассажиром, — так прокурили до этого, ожидая, когда подвалит спозаранку народ, весь салон, что каждый из ступавших на борт, внутрь, кашляя, пробегал — мимо малахитово-венозных пластиковых столиков с домашними мещанскими деревянными стульями с пестрой обивкой, как в советских кооперативных кафе, и уездными пестрыми торшерчиками, зачем-то расточительно горящими этим ярким утром, и бело-синими флажками — наружу, на заднюю открытую палубу с банкетками. Где стоять хотелось совсем одной. И куда набились все ужасно, и мешали вздохнуть, оря, внезапно сорвав запись с паузы, повиснув на всех вертикальных и горизонтальных плоскостях, выкидывая все доступные коленца (Чернецов — так сам себя за борт, в последний момент бесцеремонно схваченный за шкирку и втянутый обратно Анной Павловной).

Сосновые сваи, торчавшие, совсем близко, из воды, с которых шмацающий борт кораблика стесал изрядное количество подгнившей трухи, открывали внутри пахучую, неожиданно свежую, желтоватую кочерыжку.

И из такого же материала явно были сделаны таинственные эллинги, поодаль на берегу.

Черноволосые матросы нетерпеливо ждали, пока корабль заполнится всеми приехавшими на фанерных паровозиках: прихватывали бодрых загорелых бабульков, недовольно демонстрировавших, что они и сами кого угодно под локоток подымут; подталкивали добропорядочных моржовых мужей, помогая им спотыкаться на деревянном мостике, перекинутом с корабля на бал; салютовали их лучшим половинам; и вносили за разнообразные конечности на борт их макаковых детей. В чуть проветрившемся салоне публика расселась за столиками под флажки и с шумом разворачивала жвачки, конфеты и младенцев.

Когда гнилая пристань принялась отгребать от них в сторону, Анюта, от которой Елена ожидала бойкота до гробовой доски, напротив, прорвалась к ней, наконец, через всю чужую и свою кучу малу, и тихим голосом, как будто доверяет личную тайну, протараторила:

— Ты смотри, смотри, твари, что они делают! — и хитрым глазом указала куда-то за борт.

Ласточки в пронзительно синих купальных костюмчиках, окружили корабль, взяли его в кольцо, и сёрфинговали на воздухе в миллиметре от воды, чиркая по невидимому полю натяжения, как бы на сумасшедшей скорости смахивая ладонью со скатерти водной глади крошки, и устраивая крыльями вентилятор запредельно близко к поверхности, отчего шла рябь, чеканившая чешуйки волн, — но ни разу и ни одна из них до самой воды не дотронулась, и в само озеро пера не обмакнула, — со щенячьим визгом щеголяя перед друг другом и неофитами-зрителями особой небесной удалью.

— Смотри, смотри, как они выпендриваются! Это они нарочно, твари! — ласково приговаривала Аня, оглаживая их взглядом.

Углядев, что не все еще полости корабля обжиты, Елена, с воплем: «Анюта, как же я тебя люблю!» — и в этих же словах признаваясь в любви и стилягам-ласточкам, и неведомому и невидимому еще, но уже долгожданному монашескому острову, и расправлявшим плечи после секундного смущения встречи, встающим во весь рост сизеющим горам, своими хребтами с щедрой кондитерской присыпкой отгораживавшим их от мира, — уже тащила подругу под руку сквозь неинтересные, шумные, знакомые и незнакомые, горячие и чуть теплые, сгустки тел — в сердцевину корабля, и поднырнув под руку курчавому матросу, державшемуся за косяк в проходе, просияла:

— Можно? — и пальцем показала вверх.

— Я не хочу скандалов! — лепетала ей на ухо Аня, в застенчивом воображении которой любое эстетическое наслаждение (взамен привычному покорному страданию от общественных неурядиц и тупости) было непозволительной бузой, скандалом и наглостью. — Подруга, если ты не перестанешь немедленно безобразничать и качать права, я сейчас же развернусь и уйду! — клялась она с самым достоверным видом. Хотя разворачиваться и уходить в толпе было некуда, а по воде чересчур кроткая Анюта все равно убежать бы не посмела.

— Ну, если вы действительно туда хотите…

И озерной моряк уже передергивал слишком густо прокрашенную и упиравшуюся, но все-таки шедшую в нужную сторону щеколду невысокой белой металлической проржавевшей на решке дверцы; и Елена уже втаскивала, впихивала, Анюту, щекотя, по рифленым железным ступенькам на верхнюю, самую верхнюю палубу, где выла, звенела от ветра и сияла иллюминация, нервом натянутая через весь корпус с носа до кормы; и откуда разом из двух вывернувшихся вдруг наизнанку карманов джинсов озеро выскальзывало миллионом золотых монет, и опрокидывалось в лобовое стекло очутившейся с ними лоб в лоб капитанской кабины, внутри которой гривастый седовласый морской волк с уместным самодовольством принимал подношения от по уши влюбленной в него миленькой буфетчицы, с риском для жизни приволокшей снизу и не расплескавшей через давку, и теперь расставлявшей пульсирующие между ее пальчиками пластиковые стаканчики вместе с прэтцэлем на пластмассовом блюдце перед приборной доской между рычажками; а капитан, наблюдая за ней, плевым жестом распахивал боковые окна, сквозь которые тут же беззастенчиво вырывался наружу запах сладкого кофе; и Аня, ликуя — раз в пятьсот преувеличенными — как у наркомана, вдруг вылезшего на свет из темноты — за линзами напяленных, зачем-то, на миг, для изучения какой-то печатной программки, для порядку, очков — черными зрачками — слизывала небо с блюдца озера, благоговейно припав мягким местом на низенькую оградку, и чуть не кувырнувшись от счастья и избытка отражений, задом, как аквалангист, за борт.

Набухшая темная туча людей, за которой они теперь наблюдали сверху, выпала в осадок на подвернувшемся по дороге неказистом большом «Мужском» острове, куда все стремились в какой-то дворец.

Ласточки по-прежнему резвились за кораблем.

— Ты смотри-т ка! Чернецов плывет! — ткнула вдруг Аня за борт пальцем на одиноко купавшегося впереди них, страшно неопрятного и явно не выспавшегося, с черным не расчесанным хохолком, обитателя озера.

Елена спрыгнула со ступенек к матросу — и принесла Ане обратно в клюве название птицы: Haubentaucher.

— А-а, ну правильно! Поганка! — довольно перевела Анюта, вытаскивая из памяти бирочку из раздела «фауна» с подготовительных курсов института иностранных языков.

Наконец показался крошечный островок, вкруг которого летали, подражая ласточкам, колыбельки с надутыми ветром белоснежными треугольными пеленками, и было приятно воображать, что это — монашки рассекают под парусами лазоревую гладь в предмолитвенное время.

Приятно было и притягивать остров к кораблю за острый шпиль сахарной колокольной башни с нахлобученным на нее большим серо-ореховым угловатым шлемом (кликавшимся, скорее, с древними, не выжившими, соловецкими луковками, чем с мюнхенскими придворными храмами) и, стоя на верхней палубе, глядеть вниз: как матросы суетятся и сражаются с грязными жирными наглыми канатами.

Как только они с Аней спустились, ноги им страстно обцеловал черный французский бульдог, похожий на летучую мышь с красными глазами и огромными перепончатыми ушами, у которой отвалились крылья и отросли кривые ноги; бульдог был с янтарными бусами на шее и брелком («Наверное там адрес?» — шепнула Аня); пес часто и мелко дышал, нетерпеливо переминался с ноги на ногу и ждал своей очереди на выход, поддергивая бритого, бесстрастного, толстого и длинного, как колокольня, хозяина, послушно плётшегося за ним на поводке.

По обе стороны скрипящего и шатающегося деревянного пирса, в береговой щетине, невозмутимо вили себе гнезда камышницы.

А рядом с пристанью, у киоска со снедью, завидев гостей, селезень с блестящим носом экстренно приземлился, подняв ластами пыль при торможении, и принялся крикливо вымогать себе завтрак.

— О, ну всё-о-о-о. Отсюда я мальчиков моих никогда не уведу… — обреченно застонала Анна Павловна, когда вся толпа завалилась в сувенирную лавку, и оказалось, что монастырь производит десяток видов собственного ликера: мандариново-ореховый, розовый, из горьких целебных трав, и еще какой-то сербурмалиновый спиритуозэ.

Елена все никак не могла раскусить, от чего же так приторно свербело и чесалось в переносице.

— Чем это так пахнет? Нет, не ликером, точно!

Воздвиженский выразительно нюхая, как будто фильтруя воздух, прошел внутрь до просторного стеклянного шкафа.

— Вот! Это отсюда! Воск! Настоящий!

Свечи, медовые, размером с кулич, с янтарными и жженого сахара прожилками, выделанные с боков ячеечками, как соты, благоухали так, что кружилась голова.

— Смотри: прянийчки! — уютным семейным тоном заметил Воздвиженский, запав голосом в ухаб гласной-согласной в середине слова и тыча в соседнюю полку. И тут же гоготнул: — Ого! Написано: «С 772 года!» Это ж зуб сломать можно!

Бегло осмотрев съестной ассортимент, и поняв, что монастырские пряники все просто как сговорились: содержат яйца, — Елена, все еще обморочно втягивая на бегу в себя запах медвяных сот, чтоб не упустить ни грамма, как будто пожирая их через нос, помчалась к выходу.

Было еще что-то вон там, на витрине — странно привлекательное (потому что абсолютно неизвестное по назначению) — прямоугольное, невзрачное, сыро-белого оттенка, похожее на мыло, тисненое видом монастыря, в слюдяной обертке, но Елена уже не рассмотрела что и вылетела наружу.

Мимо монастырской небеленой стены, двух с лишним метров в вышину, и чуть ли не метр в толщь (первого средства самообороны, адекватного пониманию насельницами степени внешней угрозы мира), домчалась к колокольне, шлем которой отсюда смотрелся соломенной хижиной. Сотни три ласточек, прилетевшие вместе с ними на остров с большой земли, густо вышивали небо мулине, ныряли в верхние сводчатые окошки колокольни, провязывали, нанизывали башенный остов на свои воздушные спицы, и, казалось, чуть приподнимали его, выскальзывая снова в небо с другой стороны.

Вместо ручки, с кованой двери храма медный лев, чуть похожий на Темплерова (с арамейским мужским носом и человечьими же тоскливыми глазами), подал ей лапу; и когда она лапу приняла и пожала, тяжелая, железом крест-накрест залатанная дверь со странной легкостью подалась и впустила ее внутрь. И, сильно согнувшись, Елена втекла кроссовками в желоб в центре припорожной плиты, уходивший сантиметров на десять ниже уровня внешних плит, и заставлявший предположить, что подобная геометрия сложилась, когда камни еще были жидкими. «Если б я веков пять всего назад сюда заявилась, и этого протертого желоба бы еще не было, я бы в эту низенькую дверь не пролезла», — с улыбкой подумала она — и шагнула внутрь.

Служба только началась. Присев на резное, удивительно точно к форме тела подогнанное, копченое деревянное кресло, которое, судя по едва разобранным ею темным готическим полустертым буквам, принадлежало пару-тройку веков назад какому-то Бэркеру («Ну, Хэрр Бэркер вряд ли сегодня к мессе придет»), и облегченно пристроив локти на чрезвычайно удобные плоские, абриса груши в ширину, ручки (теплые, вопреки дубовости материала), она уже спиной услышала, как Анна Павловна, как всегда болезненно боявшаяся, что ученички пропозорят ее и устроят кощунство на публике, шипела:

— Посмотрели — и на выход. Чернецов, куда направился? Моментально положь свечку где была! Тут у них — свое. А у нас сейчас экскурсия на фабрику, где свечи делают! На выход!

Елена на секунду обернулась и увидела, как Воздвиженский рыпнулся было к ней, сделал было шаг по направлению к ее скамье, но потом, услышав повторный, угрожающий гак Анны Павловны, запнулся, набучил губы и, покорно ссутулившись, пошел со всеми на улицу.

«Иди, иди, лапша, мамочка зовет тебя», — подумала Елена — и отвернулась к алтарю.

Узенькое игривое алтарное рококо поразительно шло к древним стенам.

А светлый и веселый, как ситчик на девичьем платье, потолок в цветочек, с домашней приветливостью соседствовал и с фресками одиннадцатого века, и с электронным алтарным табло с горящим номером сегодняшнего псалма: 51.

То есть, 50-м — в переводе для греков. А заодно, по наследству, и для русских. Которым, почему-то, в процессе исторической усушки-утруски, еврейских номерков недодали.

«А что если б футбольные игроки по полю с двойными номерами бегали? — представила себе Елена. — Мяч к воротам ведет Цымбаларь, Давид Ишаевич, нападающий, игрок на кимвалах и киноре, под номером 50 (51) — и, вот, наконец, мощный пас справа налево, то есть слева направо! Простите, мы опять сбились со счету!»

«Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, — начала Елена тихо читать по памяти свой любимый псалом вместе со стоявшей в алтаре монахиней, казавшейся ей в этот момент синхронной переводчицей. — Ибо беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну».

И сразу почувствовала себя сидящей на своей любимой жаркой банкетке в церкви в Брюсовом — когда после вечерней службы тушили свет, и начетчица-мирянка, худенькая девушка в платке, слева, перед левым клиросом, рядом с иконой Взыскания Погибших пронзительно, при потрескивающих свечах, с особым монастырским запалом и наклоном слов читала утренние молитвы (авансом, впрок, с вечера), вместе с 50-м псалмом.

«Воздаждь ми радость спасения Твоего и Духом Владычным утверди мя», — краем уха слушая немецкий текст, выговаривала вслед за монахиней на таком емком и живом церковнославянском Елена, явственно ощущая себя сразу в двух местах. И с особым трепетом повторила наполнявшую сердце радостью резонанса истины шпаргалку: «Жертва Богу дух сокрушен; сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит».

И, всеми чувствами (и внутренними и внешними) мигом обнаружив себя одновременно и в своей родной церкви — и здесь, в храме, в сердце богослужения — то есть — оказавшись вдруг наконец, в полном смысле, дома — Елена с ужасом, разом, почувствовала, как навалилось страшное осознание совершенного ею греха, разбившего ту сказочную, абсолютную, нежную защищенность от внешнего мира, то невыразимое словами ежесекундное богообщение, то удивительное нерукотворное свечение, в котором была замкнута, как в собственном райском за́мке, все время — с крещения — и до самой непостижимой, по идиотизму и никчемности, ее выходке с Воздвиженским в поезде.

Бороться за него? Отнять его у мира, уже давно его проглотившего с потрохами и калькуляторами, и только пускающего сытые слюньки? Увлечь его за собой? Заставить его увидеть другой, нездешний мир? Бред. Сражаться за его душу, уже давно высчитавшую ему на куркуляторе послушную, общую, обыденную плотскую смерть? За чью душу сражаться? Этого барашка, бегущего, едва заслышит чужой голос, в стадо — чуждое мне до омерзения? Бред. Бред. Всё это не что иное, как мой, мой личный грех, блуд, мой личный соблазн. И больше ни-че-го. Этот несчастный мальчишка не имеет к этому никакого отношения. Нечего даже и вдумываться в то, кто он, и почему появился в моей жизни. Статист, через которого соблазн действовал. Вляпалась-таки в жижу жизни. Боже, как хочется никогда отсюда не выходить. Остаться здесь, в монастырских стенах. Ни мизинцем не дотрагиваться больше до разрушительного внешнего потока, приносящего только боль и потери, угрожающего тому самому ценному, что у меня есть — чувствовать Бога, быть с моим Господом.

Храм был полон мирян. Священник благословлял на начавшийся за четыре дня до этого предпасхальный католический пост, и читал про паскудника-змея в Эдеме, и про то, как вместо обещанных ползучим вруном прелестей, Адам и Ева вдруг обнаружили себя голыми королями — лысыми зверями, бездомными, вечно несчастными, неприкаянными, пожинавшими волчцы и тернии — вместо чистоты, любви и счастья вечного творчества — горькие плоды поврежденного из-за них мира; и даже любить по-настоящему бывшие едва ли способны. А потом — страшные одиннадцать строк из Матфея о трех искушениях, предложенных Спасителю в пустыне — закончившиеся победоносным: «Тогда оставляет Его диавол; и се, Ангелы приступили и служили Ему».

Монахини гнездовались в самом начале правого крыла кресел. Но, несмотря на то, что Елену тянуло к ним, как магнитом, туда она пересесть не решились.

Неожиданно сзади нее звонкоголосые селянки запели тоненько и красиво: «Ты молись за нас, Мария!» и им подтянул весь храм.

Священнику прислуживали подростки-островитяне в белых облачениях — надетых прямо на верхнюю одежду — с капюшонами, красиво уложенными на спину, и с удобной застежкой-молнией спереди — снизу доверху. Причем, у одного парня из-под оперения торчал еще и теплый стеганый капюшон плюшевой куртки.

«Ангелы с молниями», — про себя, улыбнувшись, проговорила Елена, на миг пожалев, что не может прямо отсюда вести по телефону репортаж для Крутакова.

Ангелы встали на колени, самая младшая девочка оббежала друзей и раздала им колокольцы из ларчика — и, под медный звон, над алтарем в руках священника взошло белое солнце.

По сравнению с русской двухчасовой литургией, служба была сверхбыстрой — только самые неотложные молитвы.

Монахиня-настоятельница сотворила фокус в алтаре, крутанула потайной ящик алтархена, и достала из-за распятия еще одну чашу: и раздала облатки.

Из дюжины монахинь четыре остались сидеть, не подходя к причастию. Елена с грустью и сочувствием посмотрела на них, догадываясь, по своему опыту, каково это.

Сразу же после службы, когда черная вереница с белыми воротничками утекала в особую, южную дверь, она подбежала к понравившейся ей чем-то сестре (из тех, кто подошли к чаше) и остановила ее, поздоровалась, не зная, что сказать, и замялась — а та, почувствовав ее замешательство, и ничуть не удивившись, сразу, как-то по-родственному, сказала:

— Ну, пойдем… — И провела ее вместе с собой в закрытые для мирян монастырские сводчатые коридоры с потертыми портретами умерших аббатис, безостановочно рассказывая и рассказывая, как будто заговаривая ей зубы, мелодичным, упругим, гулко отскакивавшим, как мячик, ей же в руки, от стен голосом, и умудряясь иногда еще и гладить ее по голове, хотя ростом была раза в полтора меньше:

— Франциска. Я сестра Франциска.

— Как святой Франциск, который с голубями болтал!

— Да-да, ты права — точно! Хоть и не он мой святой — но я его считаю неофициальным покровителем. Елена тоже прекрасное имя — царское! Я была чуть старше тебя, когда я услышала зов. Нас было восьмеро у мамы. Я родом из Силезии — знаешь, где это? Это бывшая Польша, в смысле бывшая Германия, а до этого бывшая Польша — с ней запутаешься, с этой моей Силезией. Мама очень плакала, когда я решилась уйти. Я ей сказала: «Но у тебя же еще семь детей останется!» А она мне, плачет, и говорит: «Да неужели ты не понимаешь, что я каждого из вас люблю как единственного!» А я ей говорю: «Вот именно, мама. И Бог каждого из нас любит как единственного. Каждого по-разному, но каждого одинаково сильно».

Из прохладной, как у вечности под мышкой, полутемной галереи, они выморгнули в ослепительно солнечный, пахнущий нагретым сырым песком, внутренний дворик.

— С какого же вы года здесь?

— С 1945-го.

— Ничего себе… Сорок пять лет уже в монастыре?!

Красивое живое Францискино личико, углем резко вырисованные резвые брови, маслом писаные румяные скулы без единой морщинки, гладкие, как у младенца, веки, ни коим образом на шестьдесят пять лет, да и на пятьдесят пять не тянули, да и даже лет на сорок с трудом. Она вообще выглядела вне каких-либо обычных понятий о возрасте. Назвать ее молодой — в обычном человеческом понимании — было бы немыслимо только потому, что на ее лице абсолютно отсутствовали соответствующие штампу «молодость» традиционные, типованные — заимствованные, растиражированные вокруг миллионами копий — ужимки и гримасы — шрамы страстей. Время, которое на ее лице отражалось, точнее всего определялось как «выросший ребенок».

— А папаша… — продолжала сестра (с хитрой улыбкой, кажется, догадавшись, что Елена ошеломлена ее возрастом и всеми этими цифрами), — …вообще был простым мещанином, и ничего в вере не понимал. У него в мозгах все было по порядку: он считал, что женщина должна, без сомнения, выйти замуж, родить детей, да побольше, и воспитать их, так, чтобы дети получились ровно такими же, как родители, и как родители их родителей, а потом умереть. Нет, я конечно рада, уважала родителей, и все такое… Но я услышала зов, который был более мощным и властным, чем все то, чему меня до той секунды учили. А теперь скорей скажи мне, что с тобой случилось.

Когда через несколько минут рассказа Елены обе они одинаково, не глядя, хлопнулись задами на литую скамейку под кустом с набухшими бочонками почек, и Франциска, мягко поправляя ее грамматические ошибки, договаривая за нее концы фраз, одновременно, тем же музыкальным голосом, казалось, выправляла и расправляла заодно и ее эмоции и мысли, Елена вдруг удивилась тому, что все время до этого, как завороженная, не только не вытирала и не прятала, но даже и не замечала водопадов слез, катившиеся у нее из глаз, превративших джинсы уже местами из линяло голубых в ультрамариновые, и освобождавших ее от всех засевших в душе за последние дни заноз.

— Я не хочу уходить отсюда, — вдруг вырвалось у нее до последнего соленого кристалла искреннее признание. — Там снаружи всё больно. Почти всё. Болезненные, идиотские, тупые, бессмысленные, никому не нужные игры! Я не хочу в мир. Там всё ранит. Почти всегда. Там почти нет… никого… Я не могу так больше переплывать — от храма и до храма — а между этим везде боль, и дышать невозможно! И только какие-то внешние блестки жизни — кратковременная анестезия… — всхлипывала Елена, растирая сопли тыльной стороной ладони. — Я не своя там, совсем! Мне ничего этого не нужно, на самом-то деле!

— Слушай, тебе никто и не обещал послать тебя на курорт, — внезапно жестко возразила ей Франциска. — Тебя наоборот сразу честно предупредили: посылаю вас как агнцев среди волков.

— Франциска! Но там ведь можно выжить, только если никого и ничего вокруг не замечать и не чувствовать! Только ценой полной кастрации чувствительности! Франциска! То есть — убить себя, чтобы выжить! А если, наоборот, остаешься живой и всё чувствуешь — то тебя всё вокруг убивает! — отчаянно путая времена и спряжения, а, следом, и лица — начав случайно называть сестру на «ты», захлебывалась она. — Там всё, Франциска, понимаешь, всё, абсолютно всё, неправильно! Франциска! Всё шиворот-навыворот. Понимаешь?! А когда пытаешься кого-то изменить — сразу думаешь: да что это я, в самом деле?! Может, это всё — моя гордыня — менять кого-то?! Кто я? Там всё не мое… — тихо воя, выговаривала она уже своим кроссовкам, обильно поливая их соплями, скрестив руки на коленях и уронив голову. — Мне ничего этого не надо!

— Запомни: ты не всесильна — только Господь Бог может кого-то изменить, — тихо отозвалась Франциска. — И только если другой человек сам этого истошно, до смерти сильно, захочет! Не вини никогда себя ни за чужие грехи, ни за чужие ошибки. У каждого есть право своего собственного выбора… — Франциска впервые за весь разговор тяжело вздохнула. — Ты хотела бы жить как мы, в монастыре? Но одновременно ты чувствуешь, что есть что-то в мире, что можешь сделать только ты? Так? — рука сестры Франциски легко коснулась ее содрогающейся спины.

Ответа не было. Вместо этого раздались уже откровенные рыдания.

Франциска взяла ее руки в свои розовые кулачки и потрясла их, как в детской считалочке:

— Дары — у всех разные. Ты должна слушать себя. Внимательно. Никто за тебя выбор не сделает. Никого не слушай, кроме Бога. Очень внимательно за собой наблюдай. И всё услышишь. А ошибки все делают. Господь всё извиняет — лишь бы ты искала всем сердцем Господа. А то, что больно… Так боль — это плата, цена, за дар чувствовать. Ты же живая. Не бойся. И иди вперед. Ты же знаешь — не бывает ни одной такой секунды, когда бы Господь тебя не слышал. Вот и сейчас…

Из монастырского дворика, где они сидели, сизые Альпы выглядели совсем теплыми и ручными. А теперь еще и мокрыми. Франциска, заметив чуть распогодившийся взгляд гостьи, мгновенно тоже как будто улетела всеми чувствами на ту сторону озера, на какие-то одной ей знакомые горные тропинки:

— А я каждый отпуск туда, в горы хожу! Поднимаюсь на самый верх. Все перевалы знаю. Только отпуск маленький. Я работаю все время: машинопись преподаю. И стенографию.

— Другим монахиням?! — переспросила Елена, экстренно вытирая нос рукавом рубашки.

— Да нет, что ты! — расхохоталась Франциска, округлив губы и покосившись на соседнее здание. — Да нет! Детям, только детям, здесь, на острове, в школе. Знаешь, какая у меня печатная машинка волшебная! Я ее очень люблю. Знаешь нашу присказку? Orо et laborо! Я мемуары на ней пишу, когда свободное время есть. Может, когда-нибудь что-нибудь из своих записок издам.

Елену страшно подмывало выведать подробности, но язык не повернулся.

А Франциска тем временем, с самым что ни на есть хулиганским видом закинула ногу на ногу и, вдвинувшись поглубже, поудобнее на лавочку, и потирая пальцами виски, чуть сбивая при этом головной убор назад, и, сделав вид, как будто меняет тему, невесомо добавила:

— А знаешь, между прочим, какие здесь жесткие правила были в монастыре первые пятнадцать лет, после того как я сюда поступила! Нам вообще никуда не позволяли выходить за территорию — ни ногой! А гулять разрешали только вот здесь вот, во внутреннем дворике! Пока Консилиум не решил иначе.

— Кошмар! — не удержалась Елена. — Кто же имеет право вас ограничивать?! Кто же имеет право запрещать вам ходит в горы и любоваться сотворенной Богом красотой?! Вы же сами сказали: надо слушаться только Бога и себя!

Франциска хитренько улыбнулась, по-пацански засунула руки в карманы туники и оттопырила их:

— Ну, вот видишь! — и ее красивые брови выгнулись двумя крутыми мостиками, рифмуя очень шедший к ним черный шаперон. — Тебе это не по вкусу. Здесь — защита. Но это не рай. Ты же это прекрасно понимаешь. Сражение везде — и здесь, внутри — и там, снаружи. И так будет всегда, пока не…

И вдруг радостно, вся просияв, соскочила с лавки:

— А вот у меня есть кое-что для тебя, что точно тебе понравится! — и выудила из правого кармана облачения белую рыбину с блестящим серебряным глазом, сделанную из материала точно такого же сырого цвета, что и те тисненые прямоугольнички, в свечной лавке, которые Елена приняла за мыло.

— Что это?!

— Марципан, — и, быстро шебурша, разворачивая слюду, уже протягивала Елене, приговаривая: — Ешь, пожалуйста! Nur Mandeln, Zucker und Wasser, это мы здесь сами делаем! — скороговоркой перечисляла она ей ингредиенты. — Не волнуйся, — будто откуда-то знала про ее веганские фобии. И настояла, чтобы всю рыбу Елена непременно съела при ней же целиком.

И потом, когда Елена разжевала даже сладкую серебряную бусину глаза, Франциска как-то успокоенно выдохнула:

— Ну вот, теперь все будет хорошо. Иди.

И обняв ее, без всякой грусти, как будто расстается ровно на пять минут, Франциска улыбнулась и вприпрыжку, но чуть прихрамывая, побежала к другому зданию:

— У меня спевка хора — там, во внутреннем храме! Я бы тебя пригласила. Но тебе же к своим идти надо. Ничего не бойся. Увидимся! До скорого.

И это ее прощальное «До скорого» с каждым шагом, пока Елена шла обратно по направлению к церкви, все сильнее и сильнее освещало ее изнутри; как будто проглоченный впопыхах кусочек марципана излучал жаркое сияние и превратился в автономный реактор внутри нее, так что через несколько метров ей казалась, что она уже не идет, а летит, движется на воздушной подушке, не касаясь земли.

«До скорого. До скорого», — повторяла она — и это был как якорь, заброшенный у самого прекрасного из берегов, который в секунду перевесил все глупые мелочи.

Оглянувшись на скульптуру Катарины Сиенской — в самом центре внутреннего дворика, она, не веря своим глазам, вдруг разглядела, что у ног Катарины сидят две очень усатые кошки, один чрезвычайно интеллигентный павлин и одна крайне улыбчивая лягушка.

«Кроликов французских не хватает. И Бэнни с Куки», — дорисовала Елена; окинула еще раз прощальным взглядом зацветающий дворик и горы за озером, теперь будто обернутые жатой папиросной бумагой: вот она, вся послевоенная история Франциски. Ее география боя.

И влетела в церковь.

У южной, проваливающейся местами в первое тысячелетие, стены пламенели взлетно-посадочные огни в оранжевых длинненьких пластиковых стопочках на кованом чугуном столе.

Сверху, на полочке, покрытой белой скатертью с кружевными оборками, стояли махровые розовые тюльпаны, с рваными краями, в простой прозрачной баночке, и глиняный горшок с бордовыми цикламенами, вертикального взлета, в сливочную крапину.

Потолочные своды и арки при мерцающем освещении выглядели еще более изумительно неровными, рельефными, бугристыми, как будто вылепленными вручную ладошками сестричек — так что без труда можно было сказать, где лежал какой палец при лепке.

У алтаря возилась седая худенькая монахиня, отчищая что-то садовой лопаткой с мраморной предалтарной ступеньки.

Синяя с бледным золотом узина рококо алтаря в полумраке придавала храму пещерный уют.

— Сестра Синдереза! Сестра Синдереза! — шумно ворвалась в храм из южной двери дородная монахиня с нектариновыми щечками и темной челкой, пиратски выскакивающей из-под плата. — Вас зовут к телефону!

И принялась в темпе собирать молитвенники с сидений, раскладывая их столбиками в начале каждого ряда.

— Спасибо, сестра Вероника. Я тут уже все доделала, — ответила та, распрямилась, и прошествовала к двери, неся охряную лопатку в вытянутой руке, как дичь.

Елена подошла к алтарю и, с любопытством — что же там оттирала сестра Синдереза? — посмотрела на ступеньку: приалтарный перворельеф с намытыми и проеденными слезами дырами и кратерами, кой-где портили носатые рожи, слагавшиеся из каменных слоев и неровностей — кошмары из прежней жизни коленопреклоненных монашенок; а по центру на изъеденном веками камне виднелись легкие летучие лики — видимо, по большому блату запечатленные на прощание, на память о себе, душами сестер при уходе на другую, вечную, работу, даже без разрешения Консилиума, вряд ли когда-нибудь отпустившего бы их взлететь на такую высоту.

Вдруг ее кто-то цепко ухватил сзади за правую ногу. Елена вздрогнула от неожиданности. Девочка лет двух с четвертью от роду, с круглой мордой бутончиком, от души смеясь, вцепилась коготками в штанины ее джинсов, а потом отпустила — и с удовольствием шлепнулась задом на ковер посреди церкви, перевернулась на пузо и, демонстрируя профессиональные недюжинные навыки, покатилась по центральному проходу кубарем, как колбаса.

— Лина! Лина! — позвала ее мать, держа полуоткрытой дверь, напустив на плиту лужу солнца.

Пупс скатался в клубок, поднялся, колченого пустился наутек и скоро скрылся на улице за захлопнувшейся, как крышка кованого сундука, дверью.

Елена вернулась к свечам — четыре ступенчатых ряда взлетных огней жарко дышали в лицо. Она долго неумело пыталась перелить огонь из одной пластиковой чашечки в другую и зажечь свечу; но переливался только горячий расплавленный парафин, немедленно заливавший едва успевавший заняться огонь; и наоборот — когда она наклоняла не горящую свечку над горящей, то из нее моментально выпадал белый круглый парафиновый пирожок, и прибивал и ту свечу, которая до этого нормально себе горела; пока, наконец, не заметила снизу, под литой чугунной листвой спокойненько лежащую специальную тонкую свечку-лучину; и, ругая себя за идиотизм, зажгла, наконец, свечу, которая ладно вошла в ободок в верхнем ряду.

Чувствуя жар на лице, она, не отрываясь, следила за тем как, вначале матово-молочная, жесткая, парафиновая начинка расплавляется и делается слезно-прозрачной, так что становилось видно алюминиевое колечко, оброненное на самом дне этого парафинового пруда, до того как он застыл.

Сзади, как будто из другой жизни, доносились сводчатые, беленые, меловые голоса и шорохи.

Она закрыла глаза — и было все в огнях.

Вокруг нее поднялось вдруг немыслимое медовое благоухание — хотя ни одной медовой свечи в храме не было.

— Ты… тебя все ждут… пошли, — услышала она за правым плечом совсем нереальный голос Воздвиженского, подошедшего как-то беззвучно.

Она обернулась к нему — и по тому, как он смущенно осёкся, онемел и вперился в нее расширенными глазами, она догадалась, что свет от свечей, должно быть, прилип к ее лицу.

Она взяла его за руку и притянула к свечам:

— Ты чувствуешь?

Воздвиженский застенчиво улыбнулся, как будто его экзаменовали:

— Медом… пахнет, — произнес он, ошалело смакуя каждое слово.

И на какую-то секунду от отраженного света его профиль стал смугло иконным. И только по-свечному блестящие очки чуть портили облик.

А потом, как будто пытаясь стряхнуть с себя все, что он видит, слышит и чувствует, он в испуге махнул головой:

— Ты сумасшедшая, этого всего не бывает!

Сестра Вероника, уже давно порешившая служебные книги, отчаянно покашливала в подсобке. Елена не удержалась и перед выходом постучалась и зашла к ней.

Вероника мирно расправляла тупым мыском бежевой туфли швабре бакенбарды.

— Простите, а я вот вас хотела спросить — это не столь важно, но все-таки: вы, конечно же, мяса здесь никто никогда не едите? Сёстры, я имею в виду.

— Doch! Doch! — щекастая Вероника сложила морщинистые губы довольной шипастой розочкой, опровергая ее надежды. А потом, лукаво сжав полумесяцы глаз, растянула губы в длинную прямую бечеву — с выражением: рада была вас видеть, разговор окончен!

Снаружи ласточки подняли уже просто неприлично требовательный чируп, который слышен был даже через закрытую дверь.

Отжимая клепанную чугуном (тяжелую, как приваленный камень к храмине!) дверь на гигантских кованых петлях, Елена совершила кроссовками восхождение по уже знакомому каменному желобу, все еще чувствуя свою шершавую от цыпок ладонь в мягкой отрочьей руке Воздвиженского.

Снаружи, под самым сводом, вверху, оказалась не замеченная ею раньше крошечная, жилая ласточкина мазанка.

Вероника стояла позади них, придерживая дверь и щурясь на солнце:

— Столько ласточек мы никогда здесь еще не видали! Надо же! К дождю, что ль? Неужто и до нас этот ураган докатится?!

Дверь закрылась. Сокрестие проржавевших железных лат на ее неровной поверхности было похоже на сгорбленную спину мощного старика-монаха, в одиночку удерживающего натиск осады снаружи.

Вконец расшалившаяся гладенькая большеглазая ласточка влетела Елене под мышку и, прошмыгнув, как под мостом, вынырнула за спиной. А на обратном круге, на бреющем, в буквальном смысле, полете, взъерошила и взбила крылом волосы остолбеневшему от такой наглости Воздвиженскому.

Ее отсутствия на экскурсии никто особо и не заметил. Анна Павловна не задала ей ни единого вопроса, и, кажется, была все это время за нее спокойна: куда она с острова-то денется? Аня, похоже, вообще мудро решила закрывать глаза на выходки любимой подруги: подвалила к ней, и, делая вид, что Воздвиженского рядом с ней просто не существует, как будто это просто мираж в воздухе, сквозь который она может без помех пройти, принялась ей сливать свои наблюдения:

— Ты посмотри, какая Ларисе Резаковой немка досталась! Поразительно на саму на нее похожа! Взгляни только! Прямо вылитая Резакова! — тихо хихикала Аня. — Не внешне, а повадкой.

Сильвия, красивая поджарая длинноногая блондинка с мумифицированными восковыми скулами, вовсе не похожа была на маленькую плотную Резакову, приклеившую к себе вечно недовольную стервозную гримасу, сильно портившую лицо; тем не менее, действительно чем-то ей подходила: и теперь, когда они вышагивали рядом, это было особенно заметно. Обе слегка подмороженные, обе болезненно сфокусированные на своей внешности, обе все время держащие себя в руках, и, на всякий случай, никогда не позволяющие растягиваться коже лица в улыбке — они мерно и бесстрастно, как будто два разномастных легавых пса, у которых отбили нюх, продефилировали и мимо столетних лип, густо оплетенных плющом, в котором хулиганили ласточки, играя в фуникулер, и мимо неравномерно заплатанной бетоном монастырской стены, где усики хмеля с шаловливой точностью имитировали форму вековых трещин — и ничегошеньки вокруг не замечали, только иногда оправляя волосы и поджимая губы, штампуя помаду. И не расколдовались даже когда прямо перед ними на изумрудную мураву спикировал с неприличными криками и очень длинным тормозным путем все тот же селезень, водевильно догоняя свою даму сердца, а потом, увидев продвигающуюся толпу, тут же забыл про любовь, и, раскланявшись перед приезжими, с той же страстью принялся выклянчивать десерт.

— Как вы думаете, они, на пару с уткой, это представление перед каждой туристической группой устраивают? Может, у них даже расписание прибытия кораблей есть? Семейный подряд? — спросил их с Аней Воздвиженский.

Аня не отреагировала на него вовсе.

Шагали по узенькой дорожке вдоль стены. Елена пыталась идти рядом и с Аней, и с Воздвиженским. И в результате, передвигались они по тропинке, толкая друг друга, стреноженным неправильным треугольником.

— Links oder rechts! Likns — oder rechts! — гундосым учительским голосом заорал вдруг и засигналил им сзади велосипедист, в мерзких рептильих обтягивающих шортах, делая гнусное дидактическое ударение на слове «oder».

— Ну что ж, голос вполне соответствует его противным, жилистым как у общипанной курицы, задним ногам, — прокомментировала, оглянувшись, Елена. И хотела еще что-то добавить про его корзинку сзади велосипеда для покупок, полную яиц, но вовремя сообразила, что метафора получится нецензурной.

Аня молча, без всякой реакции, отступила и пропустила всех вперед.

— Не трамвай, объедет, — недовольно буркнул Воздвиженский, но все-таки ускорил шаг и перескочил на обочину к Елене.

— У курицы нет задних ног, — занудно поправил он ее.

— Зато у велосипедистов есть! — оборвала его Аня, подтянулась, перестроилась, оттеснила Воздвиженского и пошла впереди него с Еленой.

Дьюрька фотографировал на пристани Анну Павловну — и в кадр в самую последнюю секунду, разумеется, влез с объятьями и криками «Хрюй!» Чернецов — изогнувшись дугой, в невообразимом — с зелеными и черными яркими полосами — жакете (купленном явно тоже, чтобы впечатлить даму сердца), и в кроссовках на очень высоких подошвах, и в джинсах, вечно висящих на нем почему-то кулём, — с высоты своего роста, он смешно приложил низенькой Анне Павловне голову на погон плащика.

Ласточки их обратно не провожали. Зато во втором, крытом верхнем салоне, на том же самом кораблике с усатыми матросами, обнаружилась стая дебилов, не понятно, откуда взявшаяся и не понятно где и что навещавшая — и не исключено, что катавшаяся здесь уже по озеру кругами весь день, доселе никем не замеченная. Человек десять (самого разного возраста и тригонометрии голов) сидели с самым серьезным официальным видом за двумя составленными вместе пластиковыми столами цвета жилистого индиго, разложив вокруг себя письменные приборы, удобно пристроив локти на стол, и изо всех сил гавкали, храпели, сипели, лизали стол, забивали карандаши себе под ногти, заливались глупым смешком, и явно при этом понимали друг друга. Единственная, кому в этой компании было не весело — надзирательница, молча жамкала развернутую газету, демонстрируя урби эт орби только свой узкий красный лоб, с колоссальными угрями.

Солнце перекатывало в салоне корабля с одного застекленного борта на другой, как в бутылке, плавно налепляя свои параллелепипедные пепельные этикетки, как на чемодан — то на одного пассажира, то на другого. Выйдя на валкую корму, и цепляясь взглядом за шершавый шлем колокольни, воздушное пространство которой по прежнему барражировали бешеные ласточки, Елена с улыбкой вспомнила, с каким суеверным ужасом Франциска, притушив голос, спросила у нее, уже прощаясь:

— А что, все эти богоборцы так по-прежнему и сидят в России у власти?

Водитель их автобуса на обратном пути, по просьбе Анны Павловны, сделал долгожданную всеми (кроме катастрофического вегетарианского меньшинства) мемориальную остановку: у Макдональдса. На фоне голодной Москвы, не пробованная еще никогда и никем бросовая макдональдсовская придорожная еда, втащенная в салон автобуса в небывало шуршащих пестрых пакетиках и обертках, которые уже и сами-то по себе казались в совке дефицитом, рассматривалась всеми как абсолютно непререкаемый деликатес.

— Леночка, тебе наверняка это есть можно… — любовно заглядывал своему бутерброду в рот Воздвиженский. — Котлетки наверняка искусственные!

— Классные котлеты! Может это ты, Воздвиженский, со столовками в своем любимым Советским Союзе перепутал? — ехидно отозвался со своего места Дьюрька.

— Кстати, Дьюрька, а как ты думаешь, почему в Советском Союзе апельсины не до́ятся? — спросила его Елена, доставая из пакета припрятанный Маргой сок и готовясь опять извлечь из крышечки чудесный клик, при вскрытии.

И, некстати, излишне ярко вспомнила в эту секунду изжогу от бурды цвета ослиной урины под биркой «Сок Мандариновый», в редкие счастливые дни продававшейся в гастрономе: вместе с пятисантиметровым моче-каменным осадком на дне стеклянной банки, и запахом уксуса, навсегда заставлявшим забыть о цитрусовых, как об источнике наслаждения.

Дьюрька сделал вид, что ее не услышал.

А когда, ухлеставшись опять в уматы апельсиновым соком, Елена побежала в тесный, крайне неудобный автобусный туалетный акрополь — пописать, и проскакивала мимо Дьюрькиного кресла, то была удостоена общения только с пунцовым обиженным ухом отвернувшегося к окну Дьюрьки.

— Может быть, мясо в котлетках и искусственное, — сообщила она, возвратившись, дожевывавшему биг-мак Воздвиженскому, перелезая через него, как через крутой горный отрог, к окну. — Но целоваться мы с тобой теперь будем уже только завтра.

IX

Ночью, после очередной болтовни с Крутаковым («А вот скажи мне, Крутаков, — бессовестно резвилась она, сидя на лестнице и вытирая себе усы, укачивая на ночь чашку какао и из последних сил пытаясь не уронить, и не перекрасить белый ковер в шоколадный. — Есть ведь иконы, на которых дохристианских пацанов рисуют в шляпах, вместо нимба. А почему нет ни одной иконы, на которых святой бы был в очках? Что, разве не было ни одного близорукого святого? Ни одного святого в очках? Или, на худой конец, в пенсне?» «Это потому, — жеманно ответствовал Крутаков где-то в темных потусторонних недрах телефона, — что иконы ведь посмеррртно рррисуют. А когда ты умиррраешь — ты уже прррекрррасненько видишь всё и без очков. Знаешь, что Бетховен сказал за секунду до смерррти? “Ну, наконец-то я сейчас начну норррмально слышать!”»), ей приснился кошмар.

Она видела, что звонит Крутакову с кнопочного телефона, и никак не может набрать его номер. Дико холодно и темно, и, исхитрившись, кой-как, нажать цифру 1, она никак не может, не откалывая себя от айсберга одеяла, сталагмитами нетающих рук прищучить в телефоне необходимую цифру 8 — восьмерка выскальзывает из-под пальца, как зловредное насекомое, сбивая с пути истинного едва волочащуюся следом за ней малахольную цифру 9, которая вдруг почему-то начинает припадочно западать, отказываясь соображать, что происходит, и чего она вообще от нее хочет. Да и сама Елена начинает поддаваться их, этих цифр, панике, и, вот, она уже не вполне уверена, что это — именно те цифры, то заклинание, которые требуются ей для данного конкретного случая, что это подходящий пароль, код, с помощью которого она может вызвать Крутакова. Шансов услышать его все меньше. И нет уже даже времени попросить Темплерова высчитать неприличную скорость, с которой эти шансы с каждой секундой сокращаются. И потом, все еще держа околевшими руками телефонную трубку, она твердит Крутаковский номер наизусть: сто — восемьдесят — девять — одиннадцать… — и ей снова кажется, что это единственный в мире номер телефона, который она сможет — при желании заинтересованных сторон — продиктовать даже в случае последней, экстренной необходимости — если это будет единственный способ Крутакова, например, воскресить. Хотя… и тут она уже перестает быть уверенной насчет буквальной расстановки там, в его вызубренном телефоне, рифм и сути намека хромого размера цифр. И она кричит в темный, обжигающий легкие ледяной воздух, уже в полной панике: «Ты прав: я забыла твой номер! Все эти цифры не имеют ровно ни к чему отношения! Это все давно уже устарело! Проблемы со связью тут явно не из-за этого!» И все-таки пытается набрать его номер еще и еще раз, каждый раз зная, что ошибись она хоть в одной цифре — и Крутакова не станет, он будет уничтожен, взорван, аннигилирован. Смени она всего одно число, молекулу, привкус, фразу, отсвет из окна — и она погубит его. Не выдерживая уже этой дикой, несправедливой ответственности, она проснулась — в самом скверном расположении духа.

Обнаружила, что забыла закрыть окно на ночь.

И в школу с Катариной в этот день идти наотрез, без всяких объяснений, отказалась.

Плетя мохеровый шарф из бока Бэнни на лестнице, набрав (с некоторым внутренним содроганием, после отвратного ночного альптраума) тайный номер во Франкфурте, она неожиданно умудрилась высечь из телефонного аппарата глоссолалии: на линии вдруг заиграл протяжный и самоуверенный русский голос.

— Алллоооо?

Подошел какой-то Лев. Глеба не оказалось. А Лев выслушал все ее сбивчивые пароли и имена, и сказался лучшим другом Глеба. Поклявшись, что того не будет во Франкфурте до конца следующей недели, Лев начал глупейше кокетничать с ней по телефону:

— Девушка, по чарам вашего милого голоска сразу можно догадаться, что у вас в предках были русские белые офицеры! — Лев вытягивал русские слова, как разжеванную ириску. — Не правда ли?

— Был. Георгий, — вымолвила Елена, чувствуя себя как на каком-то неприятном экзамене у похотливого профессора, подтекст вопросов которого предельно понятен, но которому все-таки нужно отвечать предмет. — У Колчака служил.

И сразу полыхнули костры, и подъехал в темноте дозор на каурых конях, прикрывающий позиции после бежавших из Екатеринбурга бело-чехов; и жгучий красавец — поручик Георгий гарцевал на коне: тонкий длинный нос с гордой благородной горбинкой, и вихры вороново крыло — всегда описывала именно так, наивно, его не уцелевшие фотографии Анастасия Савельевна. Двоюродный дед Георгий, неприлично юный для того, чтобы называться дедом; девятнадцатилетний мальчик, в Париже c матерью успевший в ранней юности побывать, волшебно игравший на фортепьяно лиловые фантазии неизвестного француза с облачным именем Дебюсси, сводя с ума барышень; всё до последнего патрона не веривший, что город, с такими жертвами, огненной верой отвоеванный за год до этого, теперь вновь сдан беснующейся сволочи — то ли из-за трусости союзничков, то ли из-за этих подлых ворюг чехов. И потом замутила глаза следующая, такая душераздирающе краткая, как Sarabande из Pour le Piano, летняя, ночь — и порхнул белый, любовно вышитый для него Глафирой носовой платок с их переплетенными инициалами, который Георгий на рассвете перед расстрелом успел выкинуть из окна управы — где держали под арестом захваченных в плен белогвардейцев — брату Савелию (переметнувшемуся к большевикам офицеру, вошедшему накануне в город с красными бандитами), умоляя передать любимой это последнее прощай.

— А что ж второй-то дед? Савелием, вы говорите, звали, так ведь, да? Почему ж он к красным-то подался? — праздно любопытствовал, спустя семьдесят один год, сидя в мирном Франкфурте, флиртующий Лев.

— А задницу, по-моему, просто спасал, — в отместку за львиные «чары голоска», грубо и четко выговорила в трубку Елена. — Бабник, подлец и приспособленец. Спас. Увы. Стал моим дедом. Не Георгий, а он. Бабушка, по-моему, сделала выбор просто из-за памяти и любви к Георгию. Вышла за его брата. Такой вот глупый русский левират.

И на секунду опять сверкнул в памяти семейный апокриф: Савелий, потихоньку пробравшийся под окно управы, и из кустов высвиставший Георгия, запертого на втором этаже под караулом; шепот Георгия, произнесшего в последний раз имя Глафиры. Скорчившийся Савелий, слышавший в последний раз голос брата, но лица его не видевший. И потом, когда голос сверху неожиданно стих, а раздались там уже совсем другие голоса и совсем другие звуки — Савелий, уже обезличенный, как вор ночью, подобрал скорей белый платок, заткнул руками уши — и убежал на полусогнутых прочь.

— Леночка, как вы мне нравитесь! — сладко промурлыкал из трубки Лев, — Приезжайте тотчас же! Мы с вами должны непременно скорей познакомиться!

И ехать во Франкфурт как-то сразу расхотелось.

Не так ей представлялся этот магический звонок и разговор. Не так.

Подразнив Катарину для порядку: сколько часов, мол, трястись до Франкфурта в поезде? — она дошла пешком до станции, и поехала одна гулять в Мюнхен.

В электричке было битком.

Прямо напротив нее сидела старенькая злобная твигги со щеками всмятку и гримасничала в лицо служебным запискам в темно-коричневой, обтянутой шотландкой папке на молнии — сама тоже в скучном клетчатом костюмчике, только на пуговицах. А рядом с Еленой, приперев ее к окну, купался в собственной тучности и синих складках костюма страшно похожий на канцлера Хельмута седоватый господин с залысиной, органично образованной его большим лбом с густыми бровями, как будто ярко подведенными черным карандашом; он аккуратно сложил кочан своего пуза вместе с бордово-чешуйчатым галстуком на колени, так что там уже не умещался его алый мотоциклетный шлем с отъездным прозрачным намордником: его он держал, обняв, на груди — перевернув вниз дном, как таз, и барабанил по нему с обоих пандовых полукружий пухлыми лапами с отполированными ногтями, беззвучно пумпурумкая губами, и ласково глядя в потолок, как будто просил подаяния.

В Грёбэнцэлле в вагон неспешно вошла, окатывая каждого пассажира с ног до головы критичным взглядом, кучеряво-бритая пожилая негра в длинной черной юбке и малиновом ангоровом свитере под горло, над лицом которой явно кто-то подшутил в процессе изготовления: пока оно еще не застыло, нацепил на самый кончик носа чересчур тяжелые для нее очки для чтения — без оправы, но зато с очень толстыми узкими стеклами с золотыми дужками — в результате чего нос изумленно отъехал вниз, как капля, вместе со всей нижней половиной лица; и теперь она очков явно никогда не снимала, как и не меняла менторского выражения физиономии: села рядом с твигги, на освободившееся место, достала из сумки «Шпигель» и принялась, облизывая слишком грязно прокрашенный на фалангах указательный палец, глянцево листать журнал, отнеся его страшно далеко от себя, и отпятив книзу фиолетовые губы; и было все время страшно, что чудом держащиеся очки сейчас все-таки с ее оттянутого носа слетят и загремят на пол.

Глазея на просыпающуюся за окном зелень, совершавшую энергичную утреннюю пробежку за поездом, Елена вдруг соскользнула взглядом на отполированную плоскость стекла, отпрянула, влипла в плечо двойника Коля, и принялась усиленно дуть вверх, руками пытаясь пристроить оторвавшийся и болтавшийся перед ее носом сверкающий слюдяной канат, акробат-производитель которого опрометчиво намеревался спуститься сейчас в никуда. Твигги вжала дряблые щеки и взглянула на нее с плотоядным осуждением; негра молча наградила приговором поверх очков, тут же достала из своей обширной кожаной черной сумки с четырьмя ручками ядреный джюси-фрюйт, и землетрясение на ее жующем грозном порицающем лице в падающих очках стало выглядеть совсем уже эсхатологически; и только капустопузый господин остался относительно лоялен и рассматривал жестикулирующую в пустом воздухе соседку с добродушным, но настороженным интересом, перестав даже барабанить по мотоциклетному кумполу — а Елена, уже лопаясь от внутреннего смеха, всё, как назло, никак не могла вспомнить, как же будет «паучок» по-немецки, внезапно сообразив, как же должны выглядеть все ее пассы в воздухе, если сверкающую канатную дорогу с сорванными швартовыми на солнце видно только ей — и в результате лишь выразительно указала эрзац-Колю пальцем вверх. Но лучше бы и этого не делала — потому что тут же потеряла уже и его сочувствие: тот, посвистывая, отвернулся в проход, и все трое спутников остались сидеть с окаменелыми лицами до Мюнхена, рядом с широко улыбавшейся и вдохновенно дувшей на солнечную взвесь русской.

— Нэкстэр хальт — Мариен-платц! Пожалуйста, выходите справа! — объявил томный женский электронный голос, и засвистело, завертело, вынесло в безразмерный переход с киосками — музеями вновь только что созданной цивилизации еды в блестящих хрустящих пакетиках; в лабиринт, с десятками потайных лазов, пропахший духами; где самым захватывающим дух аттракционом оказалось прокатиться вверх в прозрачном лифте, и внезапно радостно материализоваться откуда ни возьмись уже на солнечной, палёной марципановой лепки, Мариен-платц, стараясь не размешать себя в толпе под подъезжающий звон чайных ложечек колоколен, и вылиться наружу из поразительно чистого новенького стеклянного бокальчика, похожего на перевернутый вверх тормашками железнодорожный стакан в металлическом подстаканнике, спрессованный кем-то в руках для компактности в куб.

Почувствовав вдруг разом остро, что все эти дни жила как-то впроголодь, Елена распаковала первое же попавшееся под руку кафе, на втором этаже, над пышной кондитерской, с окнами прямо на вяленую башню ратуши. Долго выбирала у витрины — пытаясь вспомнить эпитеты, которые киоскер на вокзале присваивал каждому зоологическому роду бубликов — в зависимости от формы закрутки рогов.

— Нет-нет. Вот это будет для вас очень хорошо. У нас специальное предложение для этого времени дня, — сказала сонная и неприветливая официантка с толстыми икрами, послюнявив меню и ткнув в него тупым пальцем, как будто ноги.

Елена подумала, что раз ей искренне советуют, то надо рискнуть, на всякий случай предупредила, что она вегетарианка — и через полминуты получила жирную шипящую в металлическом судке яичницу с жареной скорченной сарделькой, и скучным зэ́ммэлем на блюдечке с тошнотным маслом в горчичнице, и чаем.

Растолковала официантке всё снова здорова. Но та с тупой рожей, переминаясь с ноги на ногу, стояла на своем:

— Вы заказали комплексный завтрак, и теперь отменить уже ничего нельзя.

Елена молча бросила ей на стол деньги и вышла, к завтраку принципиально не притронувшись и краем мизинца.

Перебралась в маленькую чайную на Кауфингэр штрассэ, с круглыми низенькими мягкими табуретками, где официантки, сразу же, едва она всунула туда нос, в один голос певуче ей закричали архаичное:

— Grüβ Gott!

«Ради этого стоило пострадать от сарделек, чтоб сюда прийти!», — улыбнулась Елена, с наслаждением подыскивая языковой эквивалент: приходишь, эдак, в Москве в школьную столовку, а тебе там буфетчица тетя Груня, вся в белом, кричит из-за прилавка: «Бог в помощь!»

Удобно уселась в середине зеркального зала и, с жадностью наблюдая, как за соседним квадратным дубовым столиком как минимум столетняя дама в серенькой шляпе в черный горох, в изящном сером пиджаке с юбкой, в сереньких капроновых колготках и в отчаянно белых кроссовках, флиртует с бородачом-ровесником, сидящим за столиком у лессированного солнцем окна во всю стену — не переходя друг к другу, они оба получали явственное несказанное удовольствие от энциклопедичного обсуждения необычно жаркой нагрянувшей на прошлой неделе погоды, — Елена, наконец, дождалась двух только что испеченных крестовых зэ́ммэлей, с пахучей корочкой, проваливающейся под пальцами, и с вишневым конфитюром и чаем с двойной заваркой (удивительного пепельно-цитрусового привкуса), и накинулась на все это, как будто с месяц уже ничего не ела.

Смешливый белобрысый курносый официант, чуть старше Елены, подстриженный бобриком, успевал только удивляться, в восторге притаскивал безразмерный этюдный ящичек с круглыми акварелями джема, с ироничной чопорностью распахивал крышку, давал ей ткнуть пальцем, как кистью, выбирая сорт — черешневый, абрикосовый, вишневый, малиновый — потом снова грохал ящик на сервант, профессионально вспарывал острым серебром плоть зэ́ммэля, а потом доливал чая, а затем уже просто подплескивал кипятка («Darf ich Ihnen gleich direkt in Ihre Tasse nachschenken?»), выставив перед ней овальный стаканчик с пакетиками несуществующего в Советском Союзе чая Earl Grey, вызывавшего во всем теле несказанное блаженство необъяснимым, действительно блаженно-сероватым бергамотовым запахом; и утаскивал на кухню очередную разделанную тарелку с салфетками и крошками. После третьей чашки, из кухни к ней подплыл толстяк-хозяин чайной и довольно сообщил ей, что все остальное — за счет заведения.

Еле выйдя из-за стола и постанывая от наслаждения, повторяя не к месту «Grüβ Gott!» подмигивающим ей молоденьким официанткам с одинаковым сверкающим янтарным руном перманента, она вынырнула опять на Мариен-платц, зашла в блаженно пахнущий свежей бумагой многоэтажный книжный, жутко растерялась от туристической толкучки, и — от растерянности, неизвестно зачем — рассмеявшись, при входе же, в шутку, купила себе роскошный огромный альбом с неизвестными фотографиями «Битлз» — в память об отживших свое апостолах детства — Джоне и Поле — тут же выскочив из магазина наружу и через минуту же забыв о болтавшемся в руке пакете с альбомом.

Улизнув в приток площади, и догнав, против течения, Театинэр-кирхе, зависла в прилипших к алтарю и стенам туманах, опять наслаждаясь странным эффектом просвечивающей сквозь проеденный временем торс барочного Луки бестелесности.

Выйдя снова на солнце, подумав: «Как странно, наверное, Театинэр должна выглядеть сверху — вытянувшаяся таким ровным крестом!», промотала на быстрой скорости по-имперски неуютный, громоздкий и чересчур геометричный парадный сад, набрела вдруг на водопад — и пыталась докричаться до проносящейся мимо на велосипеде сгорбленной коренастой баварки: «Это Изар? Это Изар?»

Та обернулась на нее через плечо, как на ненормальную, и пискнула: «Айзбах!».

Вместе с водопадом и ручьем Елена впала в английский парк: каждое деревце уже тыкало мириадами смарагдовых стрелочек, приглашая прогуляться в самые разные опупевшие направления, сводя с ума педантичных прохожих; конские каштаны и вовсе мускулисто зажали руки в кулак и грозили нереально гигантскими почками размером с каштан. «Неужели у них каждый год вся эта роскошь так рано вытаскивается из ларцов — или это — пожарная спешка после урагана?» — Елена уже почти бежала дальше, подстанывая от нетерпения, завидев что-то совсем уже невозможное. Звездистая, необычная, как будто маникюрными ножницами по лепесткам мелко и остро нарезанная белая магнолия. Едва, едва распустилась! И уже устраивала удивительный, невесомый локальный снегопад легкими хлопьями. И, как оказалось при приближении носа к сугробам — изумительно пахла — почему-то ментолом. Пытаясь понять, что же это за типчик такой торчит, вон, с приятными, щепоткой большого, указательного и среднего вылепленными, веретенками почек, Елена начала искать под голым деревом прошлогодних удостоверений личности — но натыкалась на пахучей земле то на скукоженные самокрутки граба, то на фигуристые векселя и расписки дуба — и со смехом поняла, что ветер давно уже произвел подлог документов. Бук? Или не бук? — вот в чем вопрос. Рядом липа, утеплившаяся, почему-то, с южного бедра мельхиоровым мхом, отцеживала циановый небесный чай в тонко вырисованное, очень частое, изящное черное ситечко. Кто-то здорово обманулся: одна из нижних веток (судя по пеньку — всего-то сантиметров семь в диаметре) была грубо обрублена — но взамен липа с этого боку с вызовом выпустила уже как минимум четыреста крепких свежих побегов, настойчиво тянущихся вверх. На соседней, громадной уже, липе (настолько громадной, что казалась бесконечной, детально разветвленной лестницей в небо, ведущей, причем, сразу во всех направлениях, и — закинув голову вверх и взбираясь взглядом все выше, — Елена чуть не опрокинулась на мураву от вертиго) притулилась в просвете ветвей миниатюрнейшая пеночка с карминной грудкой и красным, загорелым личиком, как у Марги — и, разевая клюв в диапазоне чуть ли не больше себя самой, зримо вздымала над собой солнечную перину небес заостренными стре́лками звуков, — с медитативным терпением в паузах ожидая, не подхватит ли кто из соседних кустов. Подхватывали: но скорей подскрипывали, и никто не дотягивал до заранее заданной чистоты. С вызовом, всё увеличивая певческий задор и помогая звукам всем миниатюрным тельцем, и даже хвостом, — дрожа при аккордах каждым легчайшим игрушечным перышком, — птица взяла еще пару недосягаемых мелодических высот — и не дождавшись отклика, вспорхнула, стартанув, как на катапульте, и растворилась в воздухе.

Уже подвывая от своей неспособности быть адекватной торжеству соседнего граба, вывесившего свои полоумные украшения, Елена обошла его со всех сторон, набожно, не дотрагиваясь, и, наконец, подобрала пароль — как насладиться представлением: забежала в его тень, и, прохаживаясь туда-обратно, как будто невзначай поворачивала взор к полуденной стороне — прокатывая огненные пяльцы солнца за сонно растопыренными пальцами веток с нежно фисташковой пряжей сережек: пряжей, опаленной по диаметру светила — с горящим клубком-маятником в сердцевине. Мотавшим, в зависимости от ее шагов, то справа налево, то слева направо. Откуда-то из-за кулис ветвей крошечный невидимый свистун внятно, с расстановкой, подпискивал: «Тебе-тебе!.. Тебе-тебе!.. Тебе-тебе!»

Елена все удивлялась, какой же он, этот аглицкий парк, длинный, брела и брела вдоль ледяного (не обманувшего название) бурливого Айзбаха: быстро скинула кроссовки и стянула носки, присела на край мостика, миг поболтала в воде ногами, и сейчас же выдернула обратно красные ступни. Смирная немецкая овчарка, каряя, с широкой черной полосой по хребту, с некупированными ушами лопушком, забежала вперед нее, изловчилась и стала спускаться к ручью по обваливающемуся и оползающему под каждой из квартета ее лап глинистому склону, потом с извиняющимся видом оглянулась на Елену, и влезла в ледяной поток, намочила ноги и пузо, смущенно полакала воду, и сразу одним прыжком выбрызнула из рва, как ошпаренная, наверх, на траву, где принялась яростно отряхиваться, фонтанируя по кругу во все стороны, превратившись на секунду в солнечного радужного дикобраза. Вместе с этой, непонятно чьей, мокрой овчаркой повернула обратно, перескользнув по узкому мостку; псина, по-девичьи присев, тут же, старательно пописала на дорожку, после чего с видом исполненного гражданского долга, сигнализируя Елене флагштоком хвоста, побежала вперед по своим делам.

На лужайке с частыми кочками лошадь черного шоколада, в белых носках на задних ногах, объезжала сутуло сидящего на ней мешком фрица в каске.

Черный лабрадор, с противоположной стороны дорожки, переходя по поляне от одного землекопского конуса к другому, сосредоточенно караулил у входа в норы и бил лапами кротов. Без всякого видимого успеха.

Разморенная буколиками, Елена упала на лавку, на самом солнцепеке, наблюдая, как лупоглазая утка в метре от нее, щеголяя прекрасной выделки узорными перепонками на лапах, хищно и систематично, на непрекращающихся оборотах, вытянув вперед шею, как комбайн, цопает мошек в траве.

К ней на скамейку, с самого краешку, как бы нехотя, как бы раздумывая, подсел невысокий осанистый благообразный крашенный в каштан старик лет пятидесяти в прекрасно сидевшем темно-синем костюме и чуть заостренных дорогих кожаных туфлях, цвета и рельефа мытых дождевых червей, с простроченным зигзагообразным узором вокруг шнурков. До этого он дважды встречался ей на пути — туда и обратно, прогуливался в одиночестве, исключительно по асфальтовым дорожкам, и опасений никаких своим внешним видом не вызывал. Сейчас, бегло взглянув на альбом, который Елена разложила на коленях, тот сиганул с места в карьер:

— Здравствуйте. Я — партнер в издательстве Бертельсманна. Не плохой день, не правда ли? Не поужинать ли нам сегодня вместе?

Елена, брезгливо поморщившись и взяв альбом подмышку, как термометр, поднялась с лавочки.

— Дитя, вы меня неправильно поняли: давайте на секундочку поднимемся к моей машине — это вот там, в двухстах метрах отсюда, у меня там в салоне интереснейшие альбомы и журналы, которые я вам могу показать! — не отставал старикашка.

Не говоря ни слова и только с жалостью оглянувшись через плечо на недосмотренную, недовольно крякнувшую от кутерьмы утку, Елена галопом вынеслась из парка, и не сбавляла темп, пока не хлопнулась отдышаться на ступеньку к хоть и рыжей, но надежной Театинэр, тут же злобно вспомнив анекдот:

— Здравствуйте, я Семен Израилевич Чингачгук!

Расстроилась, и вернулась опять на Марципанэн-платц, борясь с судорогой омерзения.

На углу с Кауфингэр штрассэ камерный оркестр плавно играл канон приторного Пахэльбеля, под звуки которого пухлявые мальчики, безжалостно приканчивавшие в центре площади драконов, приобретали особый, драматически диссонансный смысл.

Елена дошла по ниточке звука, наклонилась, звонко кладя монетку в уже наполовину полный мелочью раскрытый футляр от скрипки, и в ту же секунду обнаружила себя жадно схваченной в охапку Кудрявицким:

— К-как ха-ха-харошо, что я теббя встретил! Пойдем скорей со мной в К-к-кайфхоф! Там па-патрясающая распродажа! Я специально с уроков свалил!

— Что за Кайфхоф?

— Да не кайф, а Ка, ка, кауф-хоф — вот, прям здесь же у тебя под носом! Ты что не ви-ви-дишь? — возбужденно ораторствовал Кудрявицкий, сдирая согнутым указательным пальцем коросту с вечной лихорадки над верхней губой.

Подняв глаза, Елена прочитала коряво озвученное название.

И заодно приметила отвратительно нырявшие и выныривавшие под ним, в универмажное жерло — и вон из него, стада́.

— Нее, Матвей, ты что, сбрендил?! Ты посмотри на всех этих людей! Я туда не ходок.

— Ну, п-п-пайдйом, п-пажалста, я тебя прошу! Ты мне должна посоветовать, как девушка, что ку-ку-пить! Мммменя мммама просила!

Почувствовав себя в за-за-падне, Елена отважилась, шагнула внутрь, и, поставив себя как украшение на движущуюся гирлянду, начала продвигаться на эскалаторе в верхние этажи, проезжая одну за другой, по очереди, идиотические жизнерадостные надписи: «Мир Носков!», «Мир Галантереи!», «Мир Ботинок!».

— Чёй-то у тя там? Покажь! — заметил Кудрявицкий у нее в руке пакет с альбомом. И тут же, как только она этот гигантский альбом вытащила, углядел на обложке крошечную, прямоугольную, с округленными углами белую бирочку с ценой, раззаикался: — Ну ты, м-м-мать, са-са-савсем т-т-таво! Т-т-такие деньги на фа-фа-фотографии прос… прос… просадить!

Докатились до «Мира Неглиже» в бельэтаже, и вляпались в бесконечные дюны бюстгальтеров и зыбучие пески пластиковых корыт, в которых с кабаньим остервенением рылись профессионалы-добытчики, выбрасывая на пол копытами скелеты убитых вешалок, нецензурно уцененные трусы, комбинации, майки и прочий разноцветный мусор белья — а при приближении на вытянутую руку — обрыгивали чистейшим русским матом.

— П-п-посольские раб-б-ботнички, неб-б-бось! Или жены ш-ш-ш-п…п…п… — шепотом пробарабанил Кудрявицкий Елене в ушную перепонку страшную догадку.

И тут же приметил в давке чрезвычайно беременную, богато одетую соотечественницу, одной рукой придерживающую живот, а второй бойко работающую, как саперной лопаткой, разгоняя демонстрацию наглых конкурентов на пути к пластиковому судну с уценёнкой:

— Ты смотри! И эта… б… туда же! — язвительно проскандировал Кудрявицкий, причем часть букв в его фразах явно застревала от предыдущих заиканий. И тут же замялся в нерешительности: — М-м-мне б-б-бы ч-чё-нить для мужчин…

— Как?! — разозлилась на него Елена. — Ты же мне сказал тебя «мама просила»?

— Т-т-т-ак мамама мммменя п-п-просила для м-м-м-меня ссссамого чё-нить купить! — оправдывался он.

Елена подозвала продавщицу и спросила: «Что-нибудь для мужчин?»

Та, с ходу разгадав эвфемизм, завела их на следующий этаж — в топи мужских трусов.

— Ддда нннет! — ораторствовал Кудрявицкий. — Мммне чё-нить эдакое, м-модное! Джинсы, например!

Продавщица послушно отвела их в бычий уголок Левиса.

Кудрявицкий хватанул с полки первые попавшиеся ковбойские шаровары, приложил к себе:

— К-к-крассота!

Но тут же, приметив на заднице штанов ценник, разорался на весь этаж:

— Оббборзели совсем! За такое уродство! Сто пятьдесят марок! Джинсы должны сто-сто-стоить десять марок! А не сто!

Мутно поморщившись от духоты, и суматохи, и какой-то вынужденной концентрации на тошных ненужных деталях, Елена посчитала, что ее миссия уже выполнена, и начала дезертирски прощаться с Матвеем.

— Кк-х-арашо! Кх-харашо! Пошли отсюда вместе! Только давай за-зайдем пожрем чего-нить срочно! Я ничего не ел с самого за-завтрака! Ну сходи со мной, пожалуйста, раз уж встретились!

Заехали на верхний этаж, где кишело людью широкое кафе, с дюжиной шведских столов, завлекая огромной подозрительно экклезиастической перетяжкой: «Essen, trinken, genießen!».

Воняло капустой.

— Когда люди едят, Матвей, это вообще ужасающее зрелище. Но когда они едят зловонные голубцы с мясом в протухшей зауэркраут — это уже фашизм, я считаю. Давай не пойдем туда! — запаниковала Елена, указывая на угрожающую тетку в ярко-красной куртке и с такого же цвета мордой, попиливающую еду на тарелке с таким злым азартом в глазах, как будто резала порося.

— Ну, ну, ну! Давай зайдем уж! Раз пришли уж! Чего уж! — втаскивал ее внутрь мясоедской ярмарки, от близости еды вдруг разом перестав заикаться, Кудрявицкий.

В углу добрый глава семейства, кабан с фальшивой посадочной полосой лысины посреди (лысый на меже, бритый с каемок), с бесцветными рыжевато-тараканьими ресницами и почти отсутствующими бровями (щедро замещенными мясистыми складками кожи), хавал лапами курицу, громко высасывая волокна — а ребенок с противоположного угла стола (поросенок лет семи, но с еще человечьими глазами) с ужасом смотрел в этот раззябистый жирный трясущийся рот. Мать — опрятно уложенная платиновая блондинка, с розовой вуалью полопавшихся сосудов на щеках, доедавшая картофельные дольки, обмакивая их в лужу кетчупа — расщедрилась и отлила сыну бычьей мочи пива из кружки в белую чайную чашку. Тот присосался и заурчал.

— Все Матвей, извини, меня ща стошнит, — отвернулась от пасторалей Елена и побежала к выходу, чувствуя удушливый, предобморочный пароксизм уже до боли знакомого секулярного передозира.

Уже стремглав скача вниз по эскалатору, сбивая людей с рожающими пакетами, перескакивая с одного конвейера на другой, она истошно вопила на догонявшего ее, ни в чем не повинного Кудрявицкого:

— Это же геноцид! Надо запретить детям смотреть на морды родителей! Иначе все безнадежно! Смерть! Фаршированная! Это же геноцид — когда из поколения в поколение взрослые хари выделывают точно таких же себе подобных животных! Кто им разрешил?! У рода человеческого нет ни одного шанса, пока это так!

— Чёй-то меня тож подташнивать там уж начало. Наверно, тухлятина какая-нибудь. Ка-ка-капуста, да. Пошли они все! Ты права, уроды, — умиротворительно поддакивал Кудрявицкий.

На улице, вывалившись из Кауфхофа, врезались в лоток с кондитерскими штучками, одна из которых — прозрачный пластиковый ящичек с шоколадными холмами — имела название «Negerköpfchen» — «Головы негров». Пропустить такое совпадение и не похвастаться потом вечером Крутакову по телефону Елена просто не могла: заплатила тут же стоявшей девушке в цветном колпаке. И распечатала упаковку.

Схваченная ею шоколадная голова обидно продавилась под пальцами, обнажив абсолютно белую начинку из суфле. У негров явно были на уме одни яйца.

Пришлось всю коробку всучить Кудрявицкому.

Она спустилась с ним в прозрачном лифте, проводив до входа в Эс-Баан.

— А ты со мной п-п-почему не поедешь?

— Я погуляю еще пойду.

— Смотри! Ай-яй-яй! — погрозил ей пальцем Кудрявицкий с какой-то шкодливой догадкой в глазах, налепляя себе под нос, поверх струпа лихорадки, выеденные из суфле усики фюрера в негативе.

— Завтра у Ани Ганиной день рождения, ты помнишь?

— Еще бы! Я ж пе-петь буду! — приосанился Кудрявицкий, и залопал целиком еще одного негра.

— Ну, увидимся тогда завтра в гимназии.

— Увидимся, если меня за ж-жопу в электричке не схватят! — сострил Кудрявицкий. И на прощанье продемонстрировал ей свое ноу-хау: многоразовый билет — всунул в компостер, штамповавший дату и время, уже использованный билетик:

— Ну а если меня вдруг спросят контролеры: «Что это у вас там так жирно все?», я скажу: «А там что-то у меня не четко пропечаталось в первый раз — и я решил для порядку еще раз в компостер всунуть!» — с наслаждением, по ролям, меняя интонации и ли́ца, разыгрывал воображаемую сценку в вагоне Кудрявицкий.

Летя вверх в одном подстаканнике с двумя улыбчивыми загорелыми женщинами, приголубливавшими двух ласковых скрюченных имбецилов в инвалидных колясках, Елена услышала сверху оглушительную шарманочную музыку — и, выплеснувшись на площадь, увидела, что попала ровно на вечерний сеанс выгула мармеладовых крашеных фигурок в гнезде башни.

Выуживая из дуршлага ушей звон и клецки заводной мелодии, задрав голову вверх, и наблюдая резвые танцы украшений для торта, она стояла на краю Мармеладэн-платц, за золоченой статуей, и почему-то думала: странно — Анастасия Савельевна, растившая ее с таким трудом, прежде (после смерти Глафиры) нянчившаяся с ней днем и вкалывавшая по вечерам, читая лекции для рабочей молодежи в вечернем институте — и только потом — когда Елена повзрослела — перешедшая преподавать в институт дневной, — часто вынуждена была занимать деньги, чтобы дожить до зарплаты. Тем не менее, считать деньги и экономить у них почиталось всегда за крайнее, постыдное плебейство.

А уж когда деньги были — тратила их Анастасия Савельевна с королевской широтой и щедростью — и хлебосольство ее, когда приглашала в гости друзей и учениц, не знало границ.

Часто, после этого, денег не было совсем — и тогда они с Анастасией Савельевной шли на поклон в кухню к узенькому, в самом углу застрявшему, крошечному высокому тумбообразному столику, который они между собою почему-то всегда называли «рабочим столиком», в выдвижной ящик которого, рядом с ржавыми старыми ножами, до этого, будними, беззаботными днями, ими скидывалась вся никчемная, не нужная, только оттягивавшая карман, медная мелочь: все копеечки, двушки и трешки; и столик, как преобразившийся после воскресения Нищий, которому они не пожалели медяка на паперти, вдруг оделял их несметными богатствами — щедро раскрывал им свои объятия и принимал в вечные обители: однажды удалось набрать по копеечке баснословную сумму в 2 рубля 60 копеек, и купить «выброшенную» в абсолютно пустом голодном Гастрономе в честь открытия в Москве партийного какого-то мероприятия, на один день, осетрину горячего копчения — крошечную порцию, завернутую в промасленную вощеную бумагу.

И ни у одного ангела не повернулся бы язык рассказать в тот момент ей, маленькой, правду про то, как паскудные скоты в Астрахани ловят осетрину на живого угря, а потом вспарывают рыбе, живой, кишки, выпотрашивают икру, и оставляют в агонии умирать на берегу. Блажен, кто и скоты милует. Но некоторых двуногих скотов, когда себе это представляешь, все-таки хочется удавить.

Досмотрев заводные пляски пивоваров, пировавших во время средневековой чумы, и тем ее, вероятно, и ухайдакавших, Елена рискнула сплавиться теперь с площади по течению в правых протоках.

В ближайшем из переулков она наткнулась на фургончик на колесах, с домашнего вида шторками с рюшами в окнах, и амбициозной, светящейся пестрой дугой, вывеской: «Jeans Palace». Поднявшись, с детским любопытством, по деревянным, приставным, ступенькам «дворца», она тут же была встречена накрученной на разноцветные бигуди бойкой смехотушкой в желтом махровом халате, с какой-то клубной мелко вышитой эмблемой на кармашке: девица распахнула дверь, вылетела на порог, закатила глаза кверху, и звонко объявила кому-то:

— Ja mei! Ну наконец-то! Первый покупатель!

Подруга ее, девица с золотыми косами до пояса, со вплетенными в них узкими шелковыми голубыми лентами, сидела внутри справа прямо при входе за накрытым свеженькой белой бумажной салфеткой откидным столиком, и пила чай, жадно втягивая, обжигаясь, кипяток, с присвистом. Елену она поприветствовала сначала только уголками глаз, а потом (наскоро глотнув и весело сморщившись) — и розовощекой улыбкой. Косы удобно лежали по обе стороны, как ворот, на ее кремовой рубахе с высокими манжетами, расписанной огромными карминными пионами.

Джинсы самых немыслимых фасонов — от бриджей с фонарями и отвратных бананов и до антикварного клёша, как на Джоне и Йоке в альбоме в пакете, — были, словно декорации за кулисами театра, густо развешаны на плечиках с прищепками по стенам всего фургона и на хитроумных хромированных перекладинах.

В центре ютилась примерочная кабинка с занавесом — для зрителя в этом вывернутом шиворот навыворот джинсовом театре отводился только примерочный метр на метр.

Елену, не спрашивая, препроводили в кабинку, задернули джинсовой материей в декоративных заплатках, с трех сторон, и начали навешивать сверху все новые и новые джинсы.

— А откуда ты приехала? — интересовался прихлебывающий голос блондинки.

— Скажи лучше, как это тебе удалось оттуда сбежать? — смеялись за пологом пестрые бигуди.

Елена растерянно топталась кроссовками по расстеленному в примерочной полиэтилену, пристававшему к подошвам, и удивлялась, как это ее так быстро взяли в оборот; не притрагивалась ни к одним джинсам, глазела на себя во весь рост в зеркало, прислоненное к стенке фургона, которое служило для кабинки четвертой стеной; и уже собиралась распахнуть занавеску и сообщить дружелюбным девицам, что покупать все равно ничего не собирается; как вдруг белокурая чаёвница, наконец, догадалась, ее спросить:

— А сколько ты хочешь, чтобы джинсы стоили?

Опешившая от продавецкого напора, и не имея ровно ни малейшего понятия ни о каких ценах, Елена, невольно на автомате повторила Кудрявицкую белиберду:

— Мне только что одноклассник сказал, что джинсы должны стоить десять марок. Я, вообще-то, только посмотреть, честно говоря, зашла… Мне фургончик понравился. Вряд ли я…

Девицы за занавеской добродушно захохотали, потом о чем-то пошушукались, а потом бигуди самым серьезным тоном выдали:

— Ну, за десять марок я тебе могу Levis 501 продать. Так уж и быть. Я вчера их сама для себя купила, но мне они слегка длинны. А ты длинноногая — тебе как раз будут, — и разом свалив с перекладины занавески все наваленные до этого груды портков, ловко закинула туда Елене внутрь новенькие, крепкие, ненадеванные, с неоторванной чайного цвета картонной эмблемой джинсы.

— Нет, нет, зачем, не надо! А вы как же? — моментально раздернула Елена шторку, выскочив из примерочной и собираясь немедленно уйти из фургона.

— Бери-бери! Не обижай меня! Я же вижу: твой размер! — сувала ей товар в руки продавщица, успевшая тем временем распустить бигуди, прочесать и сбрызнуть высоко взбитые каштановые кудри вкусным лаком, сменить свой халат на джинсы-стрэйч (смешно контрастировавшие с классической черной юбкой до полу ее смачно чаепитствующей подруги) и футболку, и нацепить на шею ожерелье из искусственного жемчуга. — Ты наш первый покупатель! — повторила она. — Нужно, чтобы ты ушла счастливой!

Елена спустилась со ступенек фургона абсолютно обескураженной, со вторым, левисовским, пакетом в руках. Оглянулась: блондинка в юбке со складками до полу невозмутимо доливала себе кипятку в кружку из белого электрического чайника и купала пакетик.

Прошла несколько улиц вперед, завернула, выскочила неожиданно на Одеон-платц — потом поняла, что все-таки чувствует себя неловко, как будто бы получила эти джинсы даром — и решила вернуться и отдать их. Промахнулась проулком — видимо свернула раньше, чем надо, не доходя Мариен-платц — и фургончика не нашла. Вышла на Мариен-платц, попыталась еще раз, оттуда, повторить свой путь, и зайти именно с той стороны, откуда первый раз вышла к магазинчику на колесах — но только окончательно замоталась в клубке незнакомых улиц — а фургончика как будто и след простыл. Сколько она ни пытала прохожих, названия магазина «Jeans Palace» никто не знал. «Надо же. Усвистали куда-то уже», — растерянно подумала Елена.

Запыхавшись от этих странных поисков и возвратившись на уже темнеющую Мариен-платц, и припав к киоску с открытками и картами, в ужасе каком-то, выспросила у любезной лохматой тетушки с пергидролевыми перьями, в голубом свитере-безрукавке — зябшей, и шумно дышавшей себе на руки, а потом потиравшей предплечья, — как пройти в абсолютно другую директорию (стараясь выговорить «Orthodoxe Kirche» с подхваченным, как простуда, мюнхенским квохчучим говорком), и тут же получив взамен точные детальные указания, помчалась туда, со свежими силами, твердя, как псалом: Рэхьтс, гэрадэаус, линкс, рэхьтс. Рэхьтс, гэрадэаус, линкс, рэхьтс. Рэхьтс, гэрадэаус, линкс, рэхьтс, — и в этом месте, сворачивая с Мариен-платц за угол, подумала, что логично было бы ходить по незнакомому городу не по картам, а по чёткам, причем разделенным на главки, чтобы не запутаться по кругу.

X

Лазорево-сливочный худосочный трамвай, с номерком во лбу и ярким фонарем в рыльце, сворачивая слева из проулка Маффай дугой на Театинэр штрассэ, нес себя легко, скоро и почти беззвучно, чтобы не расплескать, и чтоб ни в коем случае — ни-ни, язык за зубами — не звякнуть и не показаться старомодным. Сзади по рельсам, криво поскальзываясь на брусчатке и хлюпая носом, бежал изумрудовласый панк в черной косухе с тяжелым скейтбордом в правой красной обветрившейся руке, догоняя крайний вагон; догнал — на самом повороте (когда трамвай невольно замедлил ход), и принялся за что-то его со всей силы звучно лупцевать доской, навзрыд при этом рыдая.

Пережидая трамвай и панка, Елена приметила крайне неприятную табличку на завороте рельс: «Опасность несчастного случая», с еще менее приятным, а прямо-таки наглым под ней рисунком раздавленного человечка. Носитель зелёночного ирокеза тут же доказал реалистичность местных комиксов: шлепнулся на брусчатку — после наиболее мощного удара по корпусу трамвая, упустил вскочившую на ролики и покатившуюся под уклон под колеса доску, заорал; дернулся было за ней; но потом все-таки с необъяснимой мудростью решил поберечь ирокез — и, когда трамвай прокатил мимо, и обнаружилось, что скейтборд остался в живых, герой утер слезы и, крайне удовлетворенный происшествием, подхватил дитятю под мышку и потащился по рельсам в обратную сторону.

Перейдя трамвайные пути, Елена тут же с изумлением увидела на некотором отдалении марширующего ей навстречу, вприпрыжку, по Театинэр штрассэ оболтуса Фридля, а затем и Лило, и Мартина: Фридл поражал воображение друзей, эффектно зашвыривая вдоль по Театинэр скользкую кожуру от сожранных бананов — с таким подвывертом, чтоб шкурка пролетела над плитами как можно дальше, и обязательно угодила кому-нибудь из прохожих между ног.

«Интересно, и Катарина моя с ними приехала?» — подумала Елена, быстро отворачиваясь к витрине и проныривая за плоскими колоннами магазина.

Впрочем, компания была так увлечена банановым боулингом Фридля, что она и так могла быть уверена, что разминётся с ними незамеченной.

Гэрадэаус, линкс, рэхьтс, — повторяла она оставшуюся часть псалма, и еще раз экзаменовала себя, правильно ли она отсчитала и отбраковала проскороговоренные ей киоскершей строфы ненужных ей поворотов: Фильзерброй-гассэ, Шэффлер-штрассэ, Маффай-штрассэ — по ее подсчетам, желанный переулок должен был быть следующим. Но все тянулся и тянулся квартал магазинов, и сомнительного кокетства бетонные шайбы строили свои смыкающиеся анютины глазки посреди пешеходной улицы. Наконец слева наметилась прореха переулка, Елена нетерпеливо туда нырнула — даже не проверив названия — продралась сквозь бодучее стадо припаркованных велосипедов, и уже только потом вскинула голову на бегу и заметила искомую вывеску: «Зальватор штрассэ».

И в уже загустевающем ночной синевой, резко холодеющем и тяжелеющем мюнхенском воздухе, с замеревшим от счастья дыханием, разглядела, по правую руку от себя, бледно красную греческую церковь.

Казавшуюся, увы, насмерть запертой.

Никаких подспудно ожиданных ею русских луковок не было. Кирпичная кирха, очевидно, доставшаяся грекам по наследству то ли от католиков, то ли от протестантов, выделялась среди присоседившихся зданий строгой готикой, стрельчатыми окнами с темными витражами во всю высь, карминовой, черепичной, круто взламывающей саму себя, устремляясь в вертикаль, крышей и стройной колокольней с нацепленным (видно, на ночь) длинным острым колпаком с крошечным золотым пумпоном на шпиле и скромным простеньким опознавательным знаком.

Со стоном: «Ну неееет, ну не могу же я так уйти отсюда?!», не понятно к кому обращенным — явственно представляя себе свою муку на обратной дороге, если церковь окажется закрытой — она приложила ладонь к шершавой кирпичной кладке на стесанном граненом углу храма на перекрестке.

Сквозь лиловато-темные стекла не просматривалось никаких признаков жизни внутри.

На мостовой, под ногами, монашек с мюнхенского герба на медной круглой геральдике то ли со вздохом разводил руками, то ли, наоборот, открывал ей дружеские объятия.

Пойдя по направлению, указанному правой рукой монашка, огибая церковный угол справа, она наткнулась на запертую дверь с подозрительной медной табличкой «приходское бюро» и медной же пуговкой абсолютно немого звонка. Двинув обратно, и обойдя кладку, вышла к казавшимся центральными, некрашеным, дверям — настолько глухим, что даже пробовать их толкнуть казалось бессмысленным. Торкнувшись, на всякой случай, Елена с тем же, усиливающимся, стоном продолжила огибать здание по часовой стрелке. И вдруг вернулась — и еще раз, с усилием поднажала дверцу, которая нечаянно оказалась отпертой и впустила ее внутрь темного храма с серыми (если не считать едва заметного на стрелах окон охряного подтекста и проступающих кой-где из-под краски кирпичей), горелыми готическими сводами, как будто внутри долго жгли гигантскую свечу.

Свечи — впрочем, настолько маленькие, в сравнении с готической высотой собора, что снаружи не было видать ни всполоха — пылали в самом дальнем от алтаря, юго-западном углу, и стояли по щиколотку в воде — на удивительном, не песочном, а водном столике с сотами подводных креплений для остова свечей, — и храма не только не освещали, но, казалось, оттягивая на себя все забытые где-то по сусекам остатки света, даже еще больше сгущали сумрак перед далеким каноническим ортодоксальным алтарным иконостасом.

Резные, пустые, с кружевными воротниками старинные деревянные лавки, сгрудившиеся двадцатью плотными рядами по обе стороны от центрального прохода к алтарю, казалось, замещали собой отсутствующих прихожан. Елена никогда еще не была в церкви совсем одна. Прошла нерешительно к Царским вратам и села на ближайшую лавочку.

Брошенные рядом, как балласт, на плиты, пакеты теперь как будто воплощали собой весь внешний кошмар, из-за которого она сюда и прибежала за защитой, как в бомбоубежище — в греческой оторопи запирать ворота. Как будто все эти трения с оголтелыми, озабоченными жратвой и покупками телами, вся эта бушующая кругом наглая материя и бессовестная матерьяльность, вроде бы игровая для нее, вроде бы несерьезная, и поверхностная, визитерская, туристическая, не впускаемая под кожу, — тем не менее, вдруг будто украла у нее половину внутреннего пространства — и теперь ей было тесно и страшно и внутри себя.

Она вспомнила, как Татьяна рассказывала ей о первых братьях, собиравшихся в катакомбах или секретно у кого-то в доме: не было тайной исповеди — каждый выходил на середину и громко исповедовался перед всеми братьями в каждом грехе; и жгучий стыд, который она, Елена, испытывала, каждый раз в Москве, в церкви, в Брюсовом, выходя на середину и беря себя на слабо́, взвешивая, и представляя, что сейчас ей посреди народа нужно будет признаться в каждом своем грехе, яже в слове, яже в деле, яже в ведении и не в ведении, яже во дни и в нощи, яже в уме и в помышлении, — этот чудовищный стыд был залогом того, что именно эта, древняя практика верна; но где же здесь, в центре Мюнхена, найти этих братьев, которые бы ее услышали? Она встала, подошла к алтарю, робко повернулась к пустой церкви, проверяя себя, представляя, осмелилась бы она вот сейчас, вот здесь, как на духу, упасть на колени и громко и ясно проговорить всё, дословно, добуквенно, всё, что натворила, всё, что накопилось, накипело на ней, с момента крещения, и что теперь мешало дышать — будь здесь ее братья и сестры, преломляющие с ней в простоте и радости, как в каком-нибудь тридцать третьем, тридцать пятом году, от Рождества Христова, хлеб?

И потом встала лицом к Царским вратам — и вдруг появился в ней другой образ, повергавший ее в трепет каждый раз, когда она подходила к тайной исповеди, но, одновременно, наполнявший таким жарким счастьем — предельно реальное чувство, что все грехи на тайной исповеди она выговаривает напрямую, Богу — все, до последнего мрачного суетного пятна, всё, что заставляло ее отворачиваться от главного источника света в ее жизни, всё что нужно было пригвоздить словами и вышвырнуть из жизни. И пронзительное, стыдное, но одновременно счастливейшее осознание, что нет греха, за который бы Бог хотел ее наказать — а есть только чувство несчастья и мрака от всего того, что ее от Бога отдаляет, что мешает ей чувствовать Божье присутствие, ощущение которого было с такой щедростью даровано ей в момент крещения.

Вдруг слева от алтаря распахнулась дверь, которую она раньше в темноте не заметила, и вошел, вбежал, молодой, страшно худой монах, на котором коричневая ряса провисала как на изнеможенных постом костях; со ввалившимися щеками, как после нескольких бессонных ночей — тем не менее, шел крайне энергичным, целеустремленным шагом, направляясь, не замечая ее, в левую алтарную дверь.

Она рванулась к нему со всем отчаянием и буквально заорала — почему-то на русском:

— Здравствуйте! Можно мне исповедоваться?!

Монах остановился. Вполоборота, как будто зависнув на полшаге, как будто намереваясь тут же идти дальше, если она не предъявит веских оснований, почему бы это он должен задержаться. Она подбежала к нему и онемела.

Монах поразил ее: всклокоченная недлинная борода, растрепанные короткие чуть вьющиеся усы; крутого, жесткого завитка черные взъерошенные волосы, ниже плеч забранные в косичку, и эти ввалившиеся щеки — пуще, чем у Темплерова, — и этот яркий, вызывающий взгляд исподлобья. И яркие глаза, разяще контрастирующие с до ужаса черными кругами вокруг них и впалыми глазницами, и изможденным лицом, как будто списанным с картин Ге.

«Он измучен, как будто и так тащит на себе всю тяжесть мира, от миллионной доли которой я, убогая, корчусь до невозможности дышать и жить, и ломаюсь на раз, — подумала Елена. — Как же мне просить его еще и взвалить на себя мою исповедь? На каком языке с ним говорить?»

Она не успела ничего выговорить.

Монах быстро перекрестил ее, благословляя. Замер на секунду. Которая показалась сияющим всполохом вечности. Открыл дверь и исчез в алтаре.

Она молча опустилась на скамейку.

Алтарная дверь, которая за ним беззвучно и плотно затворилась, была расписана жутковатой иконой Иоанна Крестителя: предтеча гордо, по-ангельски, возвышался с нимбом вокруг головы, а справа у ног его лежала его же голова, отрезанная пьяным блудливым Иродом — и теперь покоилась, словно ненужный больше рыцарский, земной, шлем. И то ли поэтому, то ли по какой другой причине, постучаться в эту дверь не было никакой возможности.

Пространство над резными Царскими вратами было наглухо задернуто тяжелой шторой.

Она подождала еще несколько минут. В алтаре было тихо.

«По-видимому, он вышел оттуда через какой-то тайный внутренний выход», — подумала она.

Подождала еще немного. Собрала валявшиеся на полу манатки, и тихо вышла из храма.

XI

На Мариен-платц, как-то разом почерневшей, было неуютно и страшно. На углу с Кауфингэр, где днем играли барочные скрипки, теперь сновало убористое автонасекомое, и поджирало за людьми мусор. За ним, родственный ему вид из семейства пластинчатоусых, полз на колесиках, плевался слюной и мыл двумя жгутиками мостовую шампунем. А лунатического вида человек с лисьими бакенбардами в оранжевой униформе с баллоном за спиной, едва удерживавший в черных резиновых руках угрожающе шипящую и вырывающуюся очень-очень узкую трубу, играл в сафари с черными кляксами от жвачек, настигал их и с садистским выражением лица отпаривал сжиженным горячим паром с тротуара.

Четверо школьников, спрятавшие от прожорливых жучьих челюстей банку кока-колы, с грохотом играли ею в футбол перед Кауфхофом, перед носом у уже откровенно охотившегося на них водителя голодной, и крайне маневренной, мусорожорки.

Даже на лифте кататься не захотелось. Сплавившись на угрюмо покрякивавшем и пахшем спортивным залом эскалаторе, а затем догнавшись, для полного неудовольствия, по ступенькам вниз, к Эс-Баану, Елена впрыгнула в абсолютно пустой вагон. Поезд не отъезжал, не желая везти одного-единственного седока.

Через минуту ввалился в вагон контролер и, икая пивом, накренился к Елене: весь какой-то мокрый и землисто-серый, с ущербной, выпирающей, съедающей собой весь рот, нижней челюстью, и гнилыми зубами (коктейль, придававший его лицу что-то старушачье), и склабясь так, что посредине гу́бы были сомкнуты, а в уголках рта красовались как будто две дырки от баранок, осведомился:

— Девушка, а у вас — билет есть? — и раскатился рыгательным: — Э-э-э-э-э-э.

Когда она, отворачивая лицо и стараясь не дышать, всунула ему под деформированную челюсть, как под компостер, свой билет на весь день, в дверях послышался молодецкий довольный гогот догонявших его нетверезых корешей, увидевших, как он решил разыграть пассажирку. Они с гулким хоккейным грохотом закатили вперед себя в вагон четыре чокающиеся друг о друга пустые стеклянные бутылки из-под пива.

Решив, что ехать наедине с такими контролерами в одном вагоне до Ольхинга — это не самая заветная мечта ее жизни, Елена перебралась в головной вагон — тоже абсолютно пустой, но где, пусть и за кофейными муарами затемненной дверцы, все-таки была хотя бы слегка видна фигура водителя — расслабленно курящего и эффектно стряхивающего пепел с сигареты на пульт.

Сев у окна, на ближайшее сидение, слушая, вчуже, уже потерявшие для нее от безмерной усталости всякую семантичность объявления курильщика в динамике, говорившего почему-то смазливым женским голоском, Елена приложила правый висок к холодной оконной раме и, выгоняя из зрачков расплющенное под стеклом изображение галлюциногенной пустой станции, незаметно для себя уснула.

Напротив лаял и вставал на дыбы рыжий сеттер со специальными помочами и поводком собаки-поводыря для слепых.

— Дэйзи! Прекрати немедленно! Тебя высадят из поезда! — визгливо орала на него вполне зрячая, чало-пегая хозяйка в сером дождевике с мокрым красным кончиком носа. — Высадят! — наклонялась она к псу и трясла на него своей длинной проседью, как ушами; и взирала потом с триумфальным видом на окружающих: вот мол, какого обормота на собственную голову вырастила!

Тот пытался перевизжать ее в ответ, на новом витке.

Вагон был полон.

Не вполне въезжая еще в реальность, и вяло пытаясь сообразить, проехала ли она уже Ольхинг — вычисление, которое сейчас никак не возможно было сделать по безнадежно темным окнам — ощупывая медленным взглядом пространство рядом с собой, Елена наткнулась слева, на расстоянии сонного локтя, на распахнутую амбарную тетрадь на красной пружинке — то ли с конспектами лекции, то ли с набросками непонятно чему посвящавшейся статьи — крепко придерживаемую с краев двумя судорожно сжимавшимися и передвигавшими сверху вниз колки больших пальцев как закладки, мужскими руками; лежала тетрадка на чьем-то (вероятно все той же мужской особи) заброшенном на подсобную ногу колене, в сильно потертых джинсах — и Елена, не задумываясь, как-то совершенно автоматически, стала читать немецкий текст, начиная с верху страницы:

«…выход. Поднять флаг — в знак освобождения. Носовой платок как флаг. Феномен внутренней концентрации — и, как результат, внешнее освобождение».

«При скачке должна быть подготовка и последующее заполнение. Подготовка — противоположное скачку движение. Заполнение — противоположное скачку продолжение. Мелкие длительности не должны встречаться на сильной доле. Ответ в реале, или…»

Она уже, было, хотела сказать: «Отодвиньте палец. Мне не видно дальше за вашей дактилоскопией!» — не веря своим полусонным глазам, что и вправду читает этот чудной текст, звучавший, как будто какие-то шаловливые ангелы передразнивали и пародировали окружающую ее реальность. — И тут чей-то чрезвычайно тонкий нос с нервными крыльями ноздрей (вероятно, всё той же, тетрадной, мужской особи) чуть не клюнув ее, выехал ей на встречную полосу в воздухе и нагло, тихо, безапелляционно, и главное — совершенно безосновательно — заявил:

— Как не хорошо подсматривать!

— А что вы тут разложили свои… тетради! — полусонно попыталась она улыбнуться.

Молодой человек с выпиравшим из-под белой трехкамерной перекрахмаленной рубашки, не вмещавшимся туда, кадыком и прямыми, длинными, крепкой заварки чайными волосами, забранными сзади черной бархоткой в пучок, всем своим долговязым нервно натянутым видом говоря, что ему не до шуток, чуть приподнялся, дорос ветвями до багажной полки и ухватился за зачем-то засунутый туда, и уже конечно же мятый, концертный смокинг; и в этот же миг одним неловким движением освободил в воздухе уцепленную только за уголок передней обложки тетрадь, и та радостно пропорхнула всеми страницами — но сразу же была поймана, как птица, на его отложном манжете: подбросил, заставил сложиться и пружинисто зажал на ней замок кулака; потом все-таки брезгливо взял пиджак за горло, и направился к дверям.

— Грёбэнцэлль, — объявил опять удачно сменивший пол машинист.

Сеттер и седая дама, звонко тявкающие друг на друга, выпрыгнули вместе с Еленой на следующей станции, в Ольхинге; но к сожалению, сразу же нырнули в нору под железнодорожными путями и пробежали в другую часть города, по направлению к гимназии — старая дама в дождевике, ухватившись за помочи, летела на псе, как на сёрфинге, отчаянно отпячивая пятую точку и кренясь всем корпусом назад, стараясь хоть чуть-чуть сбавить темп.

Трясясь, скорее от холода, чем от страха, но для храбрости на всякий случай здороваясь за руки с кленами дошкольного возраста, только что высаженными в гуашевые глазки пахучего чернозема, и в спешке перебирая вокруг асфальт и плиты вымершего и вымерзшего города, Елена шагала в космическом одиночестве по темной центральной улице, готовясь свернуть линкс, потом еще раз линкс, потом пронестись гэрадэаус, и затем, шарахнувшись от шороха собственных кроссовок — рэхьтс, и, не попадая зубом на зуб, твердила самой себе: «Это ведь даже удачно, что такой колотун: так я хотя бы до дому дойду, не заснув на ходу! Никаких звонков сегодня Крутакову! И даже никакой ванны! Упаду и усну — как никогда не засыпала!»

Добежав до дому со сказочной быстротой и кошачьей ловкостью, не сбившись на удивление ни в одном повороте, и в темноте сразу опознав белый домишко с приятными фактурными какушками на фасаде, как будто его со всех сторон облепили сыром «Cottage»; она с оливковой беззвучностью вскрыла переднюю дверь выданным ей утром ключом, и тут же моментально нарушила данное самой себе обещание и схватилась греть руки об уютную искусственную шубу телефона. Не зажигая света, на ощупь, пристроилась под горой, на нижних ступеньках лестницы:

— Крутаков, ты не представляешь — в Мюнхене полно дебилов! — будящим саму же себя шепотом сообщила ему она, зажав трубку между плечом и, и так и так падающей, головой.

— Ну уж наверррное не больше, чем в Москве, — обиженно за цивилизованную заграницу отрезал он.

— Да нет! Ты не понял! — чуть проснулась Елена и перехватила даже трубку в руку. — В хорошем смысле дебилов — их возят в колясках, и даже так просто выгуливают. Не знаю, почему-то это трогает. Я никогда такого в Москве не видела.

— Только это не дебилы, а дауны! Ну ррразумеется, дарррагая! А ты что хотела! В совке им же даже ведь паспа-а-аррртов не выдают. Сррразу прррячут в психушку и старрраются как можно быстрррей отпррравить на тот свет — как отходы благоррродной арррийской советской рррасы, — с упреком, как будто это она, Елена, была во всем виновата, заграссировал Крутаков; и тут неожиданно, без всякого музыкального перехода напряженно спросил: — Ты когда уже возвррращаешься?

— Что я, дни считаю, что ли?! — сонно фыркнула она. — Ну, в какой-то из дней на следующей неделе. А что?

Вспыхнул свет. Катарина нависала сверху с лестницы босиком, в пижаме, на одной накрененной ноге, правую ступню косолапо грея на левой, и сползая руками по перилам, вниз головой, с глазами не хуже электрической совушки:

— Ты голодная? Ты замерзла? Развести для тебя асипилини? Сейчас я включу отопление! И ванну обязательно нужно сразу погорячее — я сейчас пущу воду! — сыпала она сверху предложениями, и откровенно суетливо радовалась, сбегая по ступенькам, что эта сумасшедшая не променяла ее на Франкфурт. В который ни сама Катарина, ни ее родители, да и вообще ни один из приличных, уважаемых людей, заслуживающих доверия, которых она, Катарина, знала, сызроду никогда не шастали.

Не поверив ни на секунду в историю про альтруизм джинсовых торговок, Катарина завопила:

— Как? Десять марок?! Да тебя просто обманули! — страшно взволновавшись из-за катастрофической непрактичности гостьи и взлетев разом всеми детскими морщинками. — Они наверняка стянули у тебя тем временем что-нибудь из карманов! Они просто ловкие карманницы, эти твои торговки! Как их фургон, ты говоришь, назывался? Я немедленно позвоню в полицию! Где твои деньги? Тебя наверняка просто обворовали, и ты стесняешься мне сказать?! — приквохтывала она, кружась в своей дурацкой пижаме вокруг Елены и выхватывая ее пакеты. — Покажи мне немедленно свои деньги! Сколько у тебя осталось?!

— Не удивлюсь, если обнаружится, что они меня не только не обворовали, но еще и своих доложили! — рассмеялась Елена, и птички на лбу Катарины снова встревоженно и непонимающе взлетели вверх.

Когда же Катарине был не без гордости предъявлен битловский альбом, то она сначала заохала, как и Кудрявицкий, по поводу растранжиренных денег, но потом как-то странно обрадовалась и успокоилась: в ее глазах эта «книга», похоже, стала той страшной, непомерной, разорительной для гостьи, но все-таки приемлемой ценой того, что та не пренебрегла их с Маргой гостеприимством и не умотала в какое-то неизвестное эмигрантское издательство.

Видение банановомётного Фридля в Мюнхене, о котором Елена намеревалась в красках рассказать Катарине, вдруг застряло в горле. Потому как стало Елене вдруг ясно, что Катарина не поехала с друзьями развлекаться из-за нее — не понимая, когда Елена вернется, и вернется ли; и на всякий случай ждала дома, вздергивая и подпрыгивая всеми своими птичками на лбу, и готовясь предложить ей хоть какую-то дружескую, совместную, корпоративную, «программу».

Никогда и ни по отношению ни к кому Елена еще не чувствовала такой физически непереносимой неловкости. Подарив Катарине специально привезенные из Москвы две тонкие тетрадочки переводов на немецкий семидесятилетней давности русских поэтов, она поняла, что шершавые, приятно блеклые корешки никоим образом с цветастыми пластиковыми обложками видео-кассет в воображении Катарины конкурировать не смогут; а никакого другого применения (кроме как поставить на полку) этим странным штукам с буковками Катарина не придумает.

Не очень зная, какими гранями с ней можно коммуницировать — и каждый раз с дрожью боясь «свободного времени» дома, с обморочным ужасом вспоминая резвые настольные игры на картонке, Елена всячески пыталась отвести Катарину от идеи повторить это изысканное развлечение — и в то же время отдавала себе отчет в том, что Катарина на двести процентов человек достойный и хороший — просто из другой солнечной системы.

Как компромисс дружеского времяпрепровождения был выбран немедленный, полуночный поход в святая святых виллы — похожий на фабрику-прачечную подвал с несколькими стиральными машинами, огромным прессом, электрическими сушилками и паланкином из развешенных на жирафообразных металлических стремянных раскладных конструкциях, не хуже, чем давеча в фургоне, вялеными прикидами: Катарина заставила Елену пойти наверх, в спальню, нацепить для примерки новые джинсы и тут же принести ей на стирку (постучать в барабан перкуссией молнии и заклепок) варенные-переваренные, купленные Анастасией Савельевной на не так давно появившемся в Москве «кооперативном» рынке у Рижского вокзала, за бешеные сто рублей, самопальные джинсы.

— Неси скорее все свои вещи! До утра высохнут, не волнуйся! Давай все постираем! — потребовала Катарина. — Не переживай! Маму мою даже залпом из пушки не разбудишь! — засмеялась она, увидев вопросительный взгляд Елены, зондирующий потолок.

Катарина выдала ей сумасшедшую детсадовскую ночнушку — до полу (только колпака не хватало!) и заставила опять бежать наверх переодеваться и принести «всё-всё-всё!».

На обратном лету вниз Елена чуть не навернулась на лестнице, босо наступая на полы своего карнавального одеяния, и чувствуя, что ее окончательно замаскировали под баварскую идиллию — и встречена была виновато щурившимся Бэнни — он по-дельфиньи вскрыл носом дверь из Маргиной спальни и улыбался всем телом, смущаясь, что проспал взлом дома. Вместе с этим мохерчатым кортежем сбежала в подвал и вручила Катарине в руки, поочередно, как из мнемонической картотеки: и цыплячью желтую сорочку, которую конечно же срочно хотелось отстирать от дискотечных объятий Моше; и фланелевую клетчатую лиловых тонов рубашку — на рукав которой наматывала сопли и слезы, сидя в монастырском саду с Франциской; и ностальгический прибалтийской малиновый джемпер со странными, нечитаемыми, выглядевшими как грузинские иероглифы, резиновыми буквами на пузе — в которой была на первом съезде «Мемориала», чуть больше года тому назад.

— А где же твоя остальная одежда? — взъелась на нее Катарина, явно не представляя, как можно было приехать на две недели с двумя рубашками, и одними джинсами в запасе.

Подумав, Елена совершила опять восхождение в свою спальню и нехотя притащила еще и обе схороненные на радиаторе футболки, которые кой-как выстирывала каждый день и сушила в ванной, перед тем как утром снова надеть.

— И всё? — осталась опять недовольна Катерина. Никак не веря, что это весь, существующий не только здесь, в Мюнхене, в сумке, но и дома в Москве, актуальный гардероб.

Размаяно ловя губами дым пепелеющей чайной чашки, и опираясь рукой на ненадежно вибрирующую стиралку (взбесившийся телевизор с ночной программой о мыльной пене), Елена слушала про то, как много детей Катарина родить хочет сразу же после школы — четырех, а может быть даже пять, но что Мартин, кажется, не тот парень — детей вообще не хочет, или ну ма-а-аксимум одного-двух, но он ведь хороший, и бросать его жаль, и жизнь покажет, и так далее.

И от этих разговоров подвешенные вверх тормашками ужасные штандарты — тушки доброй полсотни семейных джинсов разных пород, сушащиеся по дальнему периметру амбара — казались неприятно утрированным, кроличье размноженным количеством ее сегодняшней покупки — страшной, тошнотворной, лезущей из ушей, пародией на то, что ей ненароком купить захотелось.

На следующее утро Катарина, вся какая-то просветлевшая после их совместных лунатических прачечных вигилий, едва заслышав остервенелый крик будильной совы, постучалась и всунулась к ней в дверь: была она уже в своей песчано-замшевой приталенной, похожей на Мартинову, куртке; сияла коленками из свежих, но абсолютно идентично рваных на тех же самых местах, да еще и на ляжке, парадных джинсах и драной же, моднейше простроченной вокруг дыр беспорядочным узором желтых швов алой рубашке с высоким воротником, выпущенным на куртку; и, готовясь бежать выгуливать Бэнни, держала наперевес собачью сбрую и еще какую-то цветастую машинерию и парфюмерию.

— На! Вот я тебе кое-что принесла, для укладки! Ты сказала, у твоей подруги день рождения!

Елена слепо подбрела к ней, страшно удивившись собственному вяло тянувшемуся под головой длинному и худому остову, спеленутому в ночнушку, и получила в руки розово-перламутровый пластмассовый флакончик, приятно насквозь прозрачный, так, что было видно, как длинный пластиковый хоботок внутри черпает жидкость, чтобы ее потом выплюнуть через носик спрэя; а также старый Маргин фиолетовый фен с круглым рогаликом с дырками для горячего воздуха, на который можно было закручивать волосы.

— Это — пенка. Ее нужно на мокрые волосы! — заботливо и счастливо проинструктировала ее Катарина, многозначительно, с намеком, поддернув при этом вверх бровями, как будто за произнесенными словами и предстоящими цирюльными церемониями скрывался еще какой-то, таинственный, смысл; и попятилась задом, прикрывая за собой дверь, с уморительным выражением «Ну, не буду, не буду будить!» на лице: как будто бы открутила картинку назад, и как будто бы она только что эту дверь приоткрыла, и как будто бы с Еленой еще и не говорила, и как будто бы вновь боялась помешать ее сну.

Круто заваривая себя в бабл-гамовой пенистой ванне, как чай, Елена с холодком стыда думала о том, что не привезла сюда для Ани никакого подарка. Не потому что не помнила — а потому — что как раз наоборот — помнила, думала-думала — и так и не сочинила.

Сама Анюта обладала каким-то невероятным, вызывавшим в Елене жгучую зависть, вдохновенным, и вместе с тем крайне практичным даром: каждый раз, до дня рождения Елены, Аня весь год запоминала какие-то мельчайшие проговорки подруги, наматывала их на длинный хитрый еврейский секретный китовый ус — становившийся месяц от месяца все более и более сжатой пружиной — и потом — раз! — распрямлялся — и вот на́ тебе — на день рождения преподносилась книга или альбом по искусству, которые Елена однажды мельком с вожделением упоминала при Ане с полгода как минимум тому назад. Так что кончалось тем, что в каком-нибудь декабре, говоря взахлеб о своем любимом чародее Одилоне Рэдоне, Елена вдруг обрывала себя и с хохотом умоляла: «Только это не значит, Анюта, что ты теперь полгода будешь искать для меня его альбом! Ты все равно в совке ничего не найдешь! Не вздумай! Иначе я вообще не смогу при тебе упоминать ничего, что мне действительно нравится!»

Выскочив из пенной волны и оставив на кофейном кафельном берегу мокрые островитянские следы, она высунула мокрую башку через круглый слуховой иллюминатор и подставила волосы оранжевому фену солнца, взахлеб слушая вызванное ее появлением задумчивое «Угу? Ты что тут? Ты-ы чего? Ого!» и, пытаясь унюхать в тревожном весеннем воздухе хоть что-то, кроме забившего нос бабл-гама, она жадно взмешивала взглядом залитые солнечным сиропом кипарис, можжевельник, кривенькие яблоньки, Маргу в стеганом кипящего масла халате, дожевывающую огрызки морковки за медленными кроликами — и тут Елена с блаженным пораженчеством почувствовала, что тягаться со всем этим нечаянным, нагрянувшим вокруг подарком она даже не посмеет.

Выжрав, на радостях, половину Катарининой пены для волос, и уложив локоны на фенный единорог таким крутым завитком, что даже вчерашняя хохотушка из фургона с допотопными бигудями бы позавидовала; а потом прочесав их намоченными пальцами до приятного влажноватого вида, Елена спохватилась: вся одежда-то — в подвале! Нацепила поскорей со скандалом отвоеванные ночью у Катарины, без стирки, тугие жесткие новые джинсы, обвернулась в полотенце под мышками, и, готовясь к кроссу вниз, распахнула дверь в комнату — и обнаружила у кровати коротенькую праздничную стопку ее выглаженных, еще теплых от утюга, сорочек, маек и джинсов, принесенных, видимо, Маргой, тайком, под звуки родного фена. Скомандовала себе: «Але! Хоп!» — и пронырнула головой сначала в узкое горлышко футболки, а затем в горящий обруч воротника малинового джемпера, — после которых тщетно уложенное градуированное каре моментально забыло всякую дрессировку и выглядело опять дикой львиной гривой.

Высекла на бегу из домика, по этажам, как из музыкальной шкатулки, местами знакомые мелодичные звуки — местами хриплые окрики:

— Наа-я! Орррррошэнсафт!

— Вос из?!

И, дохлебывая оранжевую бутылочку, вылетела в сад — на удивление парно́й, после ледяной ночи, словно как раз вчерашней ночью у природы, которую лихорадило, счастливо миновал кризис.

И на улице, пока они спринтовали с Катариной к школьному автобусу, и в автобусе, где Катарину поджидал с холодными политкорректными поцелуями человек-ящерица в одинаковой с Катариной вымороченной куртке, и потом — в школе, где в фойе перед круглой лобной сценой уже собралась любопытствующая толпа, а Аня, вусмерть смущенная тем, что из ее дня рождения устраивают эдакое кирикуку («Пусть немцы видят, как мы дружно друг друга поздравляем!» — назидательно приговаривала Анна Павловна), бросилась к Елене, в шелковой креветочной днёрождёванной кофточке с резным воротничком, в фейерверке юбки по колено, и с бордовой катастрофой на лице — везде, везде, вне зависимости от настроения и декораций, всё так же навязчиво, как и в ванне, разило бабл-гамом — пока Елена не сообразила, что Катаринино зелье для волос запашок имело ровно такой же, как и ее банная пена, только еще более концентрированный; и смешно было, что волосы пахнут чем-нибудь кроме чистых волос. И вдесятерне смешным казалось то, что вокруг нее вдруг зримо материализовался — в издевательской галантерейной насыщенности — фоновый запах туманностей ее ванных фантазий.

На сцене уже красовался Матвей Кудрявицкий: подкручивал гитару. Елена заметила, что на нем — новые джинсы и джинсовая рубашка.

— А я вчера сразу в Ка-ка-кайфхоф вввернулся! — заорал Матвей, завидев ее. — Ка-ка-ка-как только ты ммменя бббросила, сел в Эс-Баан, потом сижу дддумаю: да-дайкая я ку-ку-ку-ку-плю хоть что-нить, все равно ч-ч-чего! И ве-ве-вернулся! А та-там на ра-ра-распрадаже у-у-у-урвал. П-п-п-ришлось п-п-ятый раз один б-б-билетик п-п-п-робивать на об-братном п-п-п-пути! — объяснил Матвей, заикавшийся, по привычке, в школе всегда на порядок длиннее и обстоятельнее.

В гимназические двери вбежала запыхавшаяся, накрашенная в хохломской гамме и с расфуфыренными кругляшками авроидной прически, Лаугард, со злополучным расписным платком на плечах — ей Анна Павловна поручила выступать вместе с Кудрявицким.

Анна Павловна уже долбила, как дятел, указательным пальцем собственные часики на серебристом металлическом браслетике:

— Скорей же! У них же уже уроки сейчас начинаются!

И Кудрявицкий, выразительно вперив в Аню со сцены актерски-влюбленный взгляд, затянул, «Гори, гори, моя звезда!». Пел он на удивление музыкально и ровно, летел словно на коне, гладко перепрыгивая через все кочки согласных (так что не понятно даже было, с какого это бодуна речь его запиналась, когда ходила пешком). Бойкая Лаугард подхватила романс, чудовищно фальшивя и подвывая.

Аня, мучительно стесняясь — не ясно перед кем (остальным-то шло все в кайф) — за все происходящее, отводила взор куда подальше, в самую дальнюю стену — а именно — к явно давно привлекавшему ее буфету.

Чернецов, которого на сцену не пригласили, вдруг начал подыгрывать из толпы на своей гитаре, витиеватым контрапунктом импровизируя.

Анна Павловна закатывала глаза и клялась удавить этого гада собственными — вот этими вот самыми! — нежными ручками, как только вернутся в Москву.

После блиц-концерта, немцев позвали выпить за Анино здоровье — в ту же самую, светлую, классную комнату, где на прошлой неделе давали интервью: класс, казалось, все еще пах мохнатым микрофоном.

На двух сдвинутых партах расставили сиротливые белые бумажные прессованные стаканчики. Бедной Ане, по просьбе Анны Павловны, пришлось тащить с собой из Москвы пару бутылок шампанского, и вот теперь она обходила каждого и, заливаясь краской стыда, по капле разливала в бумажные мензурки гомеопатию. Дьюрька, щеголяя непонятно откуда взявшейся гусарской ловкостью, откупоривал для Ани вторую бутылку. Таша озорно охотилась на него глазами, закусив между зубами собственный согнутый указательный палец, и с силой этой наживкой дергая, как будто помогая Дьюрьке вытаскивать пробку. А как только беззвучно заклубися белый дымок над обезглавленной бутылкой, Таша салютовала Дьюрьке, растряся руками свое ровное каре и вскинув растопыренные кисти вверх.

— Это ж надо же! А я еще этому прохвосту Чернецову в Москве хотела доверить бутылку шампанского! Думала — к нему в сумку положить, чтобы Ане помочь! — тихо гундосила себе под нос стоявшая у окна в своем обтягивающем сером свитере под горло и длинной шерстяной серой юбке Анна Павловна, раздраженно открамсывая вощеный бордюрчик стакана пальчиками, и в ритм злости лупила носком перекрещенной ноги по паркету. — Ц-ц-ц! Вот бы вляпалась!

Хэрр Кеекс, с растерянным видом, правой пятерней поскрябывая свою бороду, словно надеясь надыбать из нее первобытным методом трения какую-то недостающую информацию, торчком возвышался посреди текучей пластической композиции учеников — шампанского не пил, и вместе с Еленой праздновал Анин день рождения всухомятку: лишь инкрустированными алмазами соли зэ́ммэлями.

На Кеекса Анна Павловна тоже все время злилась и прямо за его спиной бурчала, что он вечно всё забывает, не способен ни на чем сосредоточится и ничего как следует организовать — «вон, в Дахау из-за него не поехали!»

На субъективный же взгляд Елены, Хэрр Кеекс был даже более чем годен к жизни: вот, например, только что принес и тихо вручил ей в громоздком белом канцелярском конверте А4 толстую подборку ксерокопий оперативно откопанных им где-то архивных газет со статьями про теракт на Олимпиаде-1972, и отксеренный откуда-то кусок про операцию возмездия; Елена была потрясена, что этот аутичный человек исхитрился не только запомнить, но и с академичной дотошностью аккуратно исполнить ее просьбу — с которой Елена мельком, и, положа руку на сердце, без малейшей надежды на успех, обратилась к нему еще после первой же обзорной экскурсии по Мюнхену. И Елена теперь сразу засунула торчком, как холодное оружие, свернутый трубой конверт в сумочку на боку и алкала поскорее дожить до ночи и почитать.

А на все Еленины изумленные слова благодарности Хэрр Кеекс с апломбом, по слогам, внятно и с расстановкой приговаривал, задумчиво скребя бороду:

— Ни за что! Ни за что! — безнадежно путая русские отрицательные частицы и имея в виду «Не за что!»

Воздвиженский, в своем мохнатом щенячьем свитере, вдруг нежно материализовался из ниоткуда, из небытия толпы, рядом с Еленой — вызвав в ней на расстоянии тактильную шерстяную волну тепла; и, смущенно бубня, предложил ей сходить завтра вместе прогуляться по Мюнхену.

— Мы с Ксавой придем вместе. Мне неудобно его оставлять. Ты не против? Давай встретимся на Мариен-платц?

— Свидание? — с наигранной иронией, заедая зэ́ммэлем собственное смущение, громко осведомилась Елена. — Гони телефон. Я вам вечером звякну и договоримся. Я еще не знаю своих планов.

Ровно в тот же миг Дьюрька подскочил к ней и запросто с силой дернул пальцем за джинсовый карман на ее заду:

— Какое совпадение! Мы тоже вчера с моими немцами мне новые джинсы приобрели! Классные! Уже вторые! Мои немцы унюхали, что от моих самодельных варёнок страшно воняет! Вот они меня и повели в Карштадт. А вчера они увидели, что я новенькие-то джинсы аккуратненько в сумку припрятал, а старые опять надел — и повели меня опять в магазин, вторые покупать, чтобы я новые не жалел!

Взглянув на Дьюрьку, Елена с изумлением обнаружила на нем все те же, самодельные варёнки.

— Что я, дурак, что ли? Я и вторые в сумку спокойненько сложил… — без малейшего сакрального замешательство по этому поводу тут же прокомментировал Дьюрька.

Вместе с Дьюрькой обводя взглядом дотошно вылизывающую шампанское из стаканчиков русскую компанию, они обнаружили, что с противоположного конца стола стоят в однояйцовых широких банановых обновках Резакова и Гюрджян.

— Короче: джинсы распространяются как ветрянка, — захихикал Дьюрька. — Мы теперь от немцев отличаемся только тем, что у нас нет дырок на коленях.

— Как ты думаешь, Дьюрька: слово зэ́ммэль произошло от слова зэмелах? — дурачилась Елена, выедая зубами из булки кристаллики соли.

— А что такое зэмэлах? — на серьезном глазу переспросил Дьюрька.

— Позорище ты мое! — с любовью обняла его Елена, точь в точь, как давеча на Мариен-платц, когда он искал на статуе даты жизни Богородицы.

— Что ты надо мной потешаешься?! — отпихивался и возмущался краснеющий Дьюрька. — А чем тебя немцы дома кормят, интересно? Раз ты не жрешь нифига колбасы!

— Грибами!

Прихлебывая, щурясь, пузырящееся шампанское (долитое ему, по большому блату, Аней в тройной дозе — за нее саму и за Елену), Дьюрька возмутился еще больше:

— Как, грибы?! Какая же ты вегетарианка после этого?! Ты разве не знаешь поговорку?! У нас в Рязани — грибы с глазами! Их едят — а они глядят! Нет, я положительно не вижу ни логики, ни смысла в твоем поведении! — все больше раззадоривался Дьюрька. — Как только наконец-то жратва кругом появилась — ты жрать перестала! Ты, что, на просторах голодной родины аскетизмом не могла позаниматься?!

Елена, вместо продолжения препирательств, чмокнула его в румяную щеку.

Дьюрька, краснея, и сердясь, не понятно на что, и подозрительно посматривая на Воздвиженского, откатился с радушным поздравлением к Ане:

— Ну что, старуха?!

Еще не успев отойти от шока из-за феноменальной отваги Воздвиженского — готового завтра свалить из школы, и не постеснявшегося назначать ей свидание, Елена ухитрилась тут же проделать еще более восхитительный трюк — который ни в один из предыдущих дней, несмотря на все ее старания, ей не удавался: когда все расходились после аперитива на занятия, тайком уговорила Аню сейчас же сбежать со всех уроков — в честь дня ее рождения.

— Подожди-подожди… А вдруг?… — упиралась уже у самых дверей Аня. Но Елена уже тащила ее вон из гимназии, под руку:

— Никаких разговоров! Сейчас зайдем в кафе, выпьем чаю и наконец-то отпразднуем твой день рождения по-настоящему!

У Фердинанд-штрассэ ждал, как будто как раз только их, автобус.

— А что, если нас сейчас в автобусе водитель спросит, что это мы так рано делаем на улице? В гимназии ведь еще уроки… — робко проговорила Аня, влезая в теплый пестро-бордовый плюшевый салон.

— Ты что с ума сошла?! У тебя день рождения! Забудь обо всем! Аня! Что за рабство! Видишь — кнопочка на дверях: любая остановка — по требованию пассажира! — дразнила ее Елена, придерживая указательным пальцем красную кнопку «стоп» на алюминиевой перекладине.

И тут вдруг, когда автобус пронырнул под грохочущим железнодорожным полотном, и въехал в десертную, подарочно-коробочную часть городка, Аня, наконец, оглянулась по сторонам, расслабилась и разулыбалась:

— Эх, я рада, что нас хотя бы танцевать не заставили… Вообще-то я не прочь была бы зайти в какой-нибудь спортивный магазин — купить себе ракетку для большого тенниса: мы с мамой решили, что я здесь должна ее купить.

Спортивный подвернулся прямо рядом со станцией, в самом начале центральной улицы.

— Так поедем лучше прямо сейчас в Мюнхен — и выберем там тебе хорошую ракетку! — тянула ее к электричкам Елена.

— Ну… Зачем? — мямлила Аня.

И за это ее смиренное «Ну, зачем?» — Елена уже ее чуть не убила. Потому что в интонации этого вечного Анютиного «Ну, зачем…», Елене парадоксально, но явственно слышалось эхо Ривкиного «Мне позволили стать учительницей» — после того, как директор парткома подсидел Ривкиного отца, оклеветал его — чтобы обворовать, засунул в тюрьму по ложному обвинению, добился высылки всей семьи из Москвы и радостно вселился в их квартиру на Чистых прудах, — этот кошмарный, возмутительный, смиренный тон «Ну, зачем?» или «Мне позволили» — как залог того, что подонки вечно и безнаказанно будут управлять Аниной и Ривкиной жизнью, а Аня и Ривка — прекрасные, добрые, тонкие, умные, человечные, достойные царств, Аня и Ривка, которых весь мир не стоит, вечно будут приниженно благодарить правящих паскуд за то, что их хотя бы не сгноили в лагерях и «позволили» жить.

— Что за гнусная приниженность?! Аня?! Вот из-за этой твоей приниженности в стране сволочи и сидят у власти и унижают всех остальных! — орала на нее Елена — и тут же расхохоталась — сообразив, как абсурдно звучит мелкий, в сущности неважный (подумаешь — ракетка!) повод для продолжения вечного их с Аней спора, — и добавила: — Да наплевать на ракетку, наплевать на всё материальное вообще! Я же о внутренних вещах говорю! Ракетка — просто как наглядный символ! Я же о принципе главного выбора в жизни говорю!

— Уверяю тебя: в этом магазине — точно такой же выбор. Зачем ехать в Мюнхен? — злобилась и упрямилась Аня. — А если ты не прекратишь безобразничать и скандалить, то я вообще немедленно развернусь и уеду обратно в школу.

— Ага, ты еще в Москву прямо сейчас от меня уезжай! Нет, меня просто возмущает твой принцип! Что значит «скандалить?» Аня? Скандалить — это у тебя значит пользоваться чем-то, чем ты пользоваться вправе! Почему даже сейчас! Даже в таких мелочах! Даже когда ты в другой, свободной стране! Даже сейчас, когда у тебя есть возможность выбора — почему не сесть и не доехать до центра Мюнхена?! Почему не зайти в магазин с максимальным выбором — а осесть где ни попадя? Что за злонамеренная провинциальная убогость! Это же твоя жизнь! С какой же стати профукивать жизнь на первое, что попадется у обочины?!

Ругаясь, дергая друг друга за руки, они чуть не выбили — вовремя перед ними разъехавшиеся — автоматические стеклянные двери — принявшие их безо всяких разговоров в нарядный мир с оркестровыми рядами музыкально настроенных ракетных струн и колониальными плантациями цитрусовых теннисных мячиков.

— Grüβ Gott! — зазвенели колокольцами продавщицы. И Елена разом забыла про все свои нотации.

В течение великолепного получаса, Аня послушно, как ее просил инструктор — молодой импозантный брюнет, старомодно подстриженный под Кэри Гранта, — расставляла ладонь, клала на нее упругую пружинистую струнную щеку ракетки и, не меняя угла, вела рукой дальше по рукоятке, пристраивая ракетку так, чтобы она вросла в руку и чувствовалась как продолжение тела, и потом перехватывала, взвешивала, замахивалась, примеривалась, — и в результате, то ли устыдясь выговоров Елены, то ли просто зачарованная воплощением собственной мечты, выбрала и купила самую дорогую из имевшихся, и подходившую ей как влитая, модель.

А еще через несколько минут Аня с Еленой сидели в залитой солнцем чайной напротив, уже напрочь забыв о ссоре: Аня любовно поглаживала свой теннисный альт в темно-ртутном чехле на молнии, приставленный между ними на почетное место на диванчике; и обе, вдыхая умопомрачительные ароматы из тут же жарко зевающей каменной булочной печи, затаив дыхание, следили, как коротенькая сдобная тетушка с выпирающим красным подбородком (как будто ее за него держали пальцами, пока лепили остальное лицо) из-за прилавка музыкально напевала новому посетителю: «Мармеладэ?» — как до этого, только что, пропела Ане — а увидев мечтательно-утвердительное потепление ее глаз, извлекла из-под прилавка уже знакомый Елене габаритами и акварельной пестротой сундук с джемом, и Аня робко мигнула наугад в приглянувшийся ей глазок; и теперь перед ними истекали — приторной краской начиненные до отвалу — избранные горячие булки — и дымился чай.

Пока они уминали свежий хлеб с джемом, в гости к сдобной булочнице, заперев собственную лавку напротив с соблазнительной вывеской «Мясо. Колбасы. Сосиски. Мясники в пятом поколении», заявился небритый мясник в желчного цвета спортивной куртке и землистой бейсболке; сидел долго, ничего не заказывая; елозил на высоком скрипящим под его грузным гузном четырехногом темно-коричневом стуле с короткой спинкой и многочисленными перекладинами для ног, куда он беспрестанно напрасно пытался угнездить пятками свои дутые бахилы; и, улучив момент, когда булочница была свободна, облокотился на прилавок колбасами локтей и принялся хмуро хвалиться ей, сколько денег он сделал на прошлой неделе; она же в это время кокетливо затяжным движением развязывала крошечными пальчиками и снимала с себя чуть испачканный джемом фартук, обнажая одновременно и черную блузу с треугольным вырезом, и, в сдержанной улыбке, верхние зубы, которые не влезали у нее под верхнюю губу, и она аккуратно ставила их на нижнюю. И вдруг — после мясниковского мечтательного: «Ну вот…» (с вопросительной паузой), — булочница резко дернула губу, и ушла в подсобку, по дороге развязывая сзади длинную бордовую льняную форменную юбку, с нахлёстом запахивавшуюся вдвое. И тут же выслала вместо себя к прилавку подмену — молоденькую симпатичную практикантку с толстыми лодыжками — корректно спросившую у мясника, что же он желает заказать. Бочоночно-лодыжечной молодухой мясник, по загадочной причине, категорически не интересовался. А сама его убежавшая старая зазноба вдруг так громко хохотнула из подсобки с какой-то невидимой товаркой, что мясник с досадой вздохнул, сполз с кренящегося насеста, и нехотя косолапо поплелся к двери; обиженно звякнул на прощанье входными колокольчиками стеклянной двери; перешел в два размашистых шага переулок; и возвратился к труду праведному, отпирая кровавую лавку.

Булочница же через минуту выскочила из подсобки уже в черном фасонном макинтоше с широкими взбитыми ремешками на плечиках, и с болтавшейся на золоченой цепочке по диагонали кокетливой миниатюрной красной сумочкой — в форме то ли чересчур упитанного сердца, то ли…

— Замолчи сейчас же! Ну не порть аппетит, подруга! Вечно ты со своими неуместными ассоциациями! — зашикала на Елену Аня со страшными глазами и с отваливающейся, переполненной джемом и не дожеванным хлебом, челюстью.

— Не волнуйся, она же все равно по-русски ни слова не понимает! — оправдывалась Елена.

Ничего по-русски не понимавшая малорослая пожилая мясницкая пассия выскочила за дверь и убежала в неизвестном направлении, рассекая по-утреннему влажную панель на плоских черных лодочках, взбивая на ходу микроскопически короткими сдобными пальчиками с яркими каплями джема на ногтях мелированные перья налаченной причёски, и даже ни разу не оглянувшись на плотоядно пожиравшую ее глазами застекленную мясную лавку напротив.

Зигзагами бороздя центральную улицу (черенки подростков-клёнов на которой выглядели в солнечной подливке гораздо храбрее, чем вчерашней ледяной ночью), Аня и Елена забивались в каждую со звоном и старомодным приветствием отверзающуюся у них на пути стеклянную лузу лавочек.

Признавшись Анюте, что во время похода с Маргой в супермаркет, из-за некоего эсхатологического ужаса перед фабричными просторами этого ангара для жратвы, позорно оттуда сбежала, — Елена предложила ей сейчас же вместе произвести рисковый аттракцион: зайти в небольшой, вменяемых, человеческих размеров, продуктовый.

— Ну… давай… попробуем… — с опаской согласилась Аня.

Пристроились за танковой дивизией благонадежной престарелой дамы в светло-бежевом плаще и смешных по-стариковски наглаженных, со стрелкой впереди, джинсах, при ходьбе топорщащихся и подпрыгивавших как на манекене, таранившей перед собой огромную металлическую телегу. Мимо проходил лукаво улыбающийся им луковый хлеб, и уже откровенно хохочущие над гастрономическими невеждами длинные гиппопотамы вайцэнмишброта, и фоллькорнброта, и крустэнброта, и заатэнброта, и кюрбискернброта, и саркастический меэркорнброт.

Читали названия и с трудом пытались подобрать неведомый в физической жизни русский эквивалент.

Тормозили и робко трогали и нюхали более-менее переводимые хлеба́ в суперобложках и целые непереведенные новеллы на бесконечных нечитанных стеллажах сказочных безымянных яств.

И вместе заново искали и прилаживали слова к давно не существовавшим в Москве предметам. Или — наоборот — с радостью ученого архивиста опознавали предметы, от которых в России оставались только имена — корешочки, бирочки — в кладовых картотеках старых дореволюционных и эмигрантских романов.

А уж когда дошли до тактильного и обонятельного чтения главы сыров, Анюта не выдержала и рассентиментальничалась:

— Я себя чувствую прям как в чудом уцелевшей при пожаре Александрийской библиотеке еды! — съязвила она со сладким вздохом. — Какой роскошный выбор сыров! А вот этот, этот — ты понюхай только… — наклонялась Анюта над открытой витриной — прицелившись к самому зеленому и вонючему.

— Анечка, можно я тебе куплю вот этого сыра — и это будет мой тебе подарок на день рождения?! — в восторге переспросила Елена.

— Ну, зачем… Я ведь уже позавтракала… — с категоричной физиономией проронила Аня — и от приглянувшегося сыра моментально отвернулась.

В очередном приступе ругани выкатились на улицу и свернули в узенький, размером с ручей, проулок — с раскрашенными — как будто мелками — домиками по обе стороны — причем на каждую семью мел явно раздавали разного цвета.

Через дорогу продавались крашеные лакированные самодельные скворечники — с аккуратной надписью «Bed & Breakfast» над кругленьким влётным окошком.

Умиляла немыслимая для России недоросль заборчиков — все без исключения изгороди в городке не уродились выше, чем по колено, через них не то что перепрыгнуть, а перешагнуть-то ничего не стоило.

Выгуляли неожиданно к городскому кладбищу. Крайне компактному — размером не больше супермаркета. Кладбищенская ограда оказалась хотя и чуть повыше, чем заборчики коттеджей, но надгробных плит и крестов не скрывала.

На центральных воротах красовался огромный знак: «Въезд на велосипедах запрещен».

А чуть пониже была прибита на колышке табличка расписания работы кладбища, с наисложнейшими арифметическими ухищрениями: по четным будним дням с октября по апрель кладбище работает — с 9.15 до 15.00, по нечетным будням дням с апреля по сентябрь — с 8.15 до 16.30; с выходным в каждое первое и третье воскресенье месяца; и даже с перерывом на обед — который, судя по Анютиным часам, как раз сейчас на кладбище начался.

— Иными словами, шансов попасть на Ольхингское кладбище у нормального человека, слава Богу, практически нет, — мрачно прокомментировала Аня.

Обошли кладбище. По всему периметру их в припрыжку провожали любопытные зеваки-скворцы. И, только было загуляли по уже откровенно дачной разнеженной улице из желтых домиков, исповедующих позднего Ван Гога — с блаженно напряженными ветвями груш и магнолий, тянущими к солнцу, как к зажигалке, свечки почек, вырывающимися далеко за условно отгороженные границы сада — как тут же угодили в объятья гранитной мастерской, все пространство вокруг которой было заставлено черновиками могильных памятников. На этих могильных анонимных болванках, заготовках впрок, мастер по граниту беззастенчиво то и дело повторял один и тот же излюбленный графический оборот: крест, обведенный сгущающимися к центру концентрическими кругами, и похожий в результате из-за этого скорее на огромный оптический прицел. А на нескольких, видимо сердечно полюбившихся лично самому художнику, особо эффектных модернистски перекособоченных плитах, он даже заранее, чтоб два раза с дивана не вставать, уже выгравировал бессовестно приглашающую дату смерти: 199. — оставив окончательную единицу на усмотрение владельца.

— Слушай, что-то мне уже поднадоела эта тематика! — надув щеки, пошутила Аня, — пора делать ноги отсюда! Давай опять на главную улицу выберемся!

Зацепившись взглядом, как за стрелку компаса, за шпиль ольхингской церкви, быстро выбрались на центральную площадь.

У светофора, на абсолютно необитаемой узкой яркой улице, явно был просто нервный тик: мигал в полную пустоту.

Но Аня потребовала, чтобы они нажали на огромную, как для дебилов (чтоб невозможно было не попасть кулаком) охряную клавишу, размером со слиток золота — с примитивистски нарисованным двуногим — и мариновались еще минут пять. Ожидая от нервного дальтоника-светофора весны.

— Не смей переходить на красный, подруга! — хватко придерживала ее на переходе, оттягивая за джемпер сзади, Анюта — и опять уже заранее делая свою фирменную свирепую физиономию. — У немцев так принято. Жди.

Пока не убедилась, что светофор просто вышел из строя — и зациклился на краснухе и желтухе.

— Давай зайдем? А? Пожалуйста! — тянула уже Елена Аню, едва перебежали, за рукав, внутрь розово-желтой неоготической кирпичной кирхи: уже, впрочем, предчувствуя, что сейчас опять разразится скандал — если она услышит очередное: «Ну, зачем…»

Но Аня по-простому сказала:

— Ты иди, а я тебя здесь снаружи подожду. Мне неловко как-то внутрь церкви заходить. Я же в Бога не верую. Когда с экскурсией, со всеми — это нормально. А так…

Внутри, у двери, через которую вошла Елена, распятие показывало крестные муки с такой невыносимой правдоподобностью, что все входящие горожане здесь же падали на колени. Еще мучительней, еще чудовищнее, еще в сто крат более физически ощутимо — еще реальнее, чем даже в мюнхенской Фрауэнкирхе — видны были по всему телу увечия от римских хлыстов флагрумов со свинцовыми наконечниками. И с убивающей буквальностью сразу в твоем же, живом, теле чувствовались и разрывающиеся альвеолы легких, и удушье, и вздутые вздыбленные ребра, и необходимость каждый раз ценой нечеловеческой боли подтягиваться, чтобы сделать вздох, и вот-вот готовое разорваться не выдерживающее сердце.

Елена встала у песчаного стола с горящими свечами, которые боялась потушить брызнувшими из глаз слезами, и, раз увидев распятие от входа, больше не смела даже поднять на него глаза.

Простые парафиновые свечи зарывались пятками в песок. Который напоминал сверху то ли кофейную гущу, то ли лунный пейзаж с кратерами и выгоревшими дотла жерлами вулканов, с загадочными, рукотворными, начертанными на песке чьим-то молящимся перстом, знаками — о происхождении которых ученые-астрономы долго потом будут спорить, разглядев в свой телескоп: какие приливы и какие ветра́ их запечатлели.

Глаза долу, так и дошла в гораздо более жизнеутверждающий алтарь.

Нарядная кафедра под деревянным палантином. Деревянный потолок, как тетрадь в клеточку, расчерченная деревянными балками. Медузообразное солнышко на кобальте деревянного неба. И крошечная трещина над алтарем прямо по центру, через которую с чердака — уместный луч.

И веселые яркие псевдороманские комиксы, в таитянской гогеновской цветовой гамме, с новаторской флорой и фауной, бредущей вразброд, покачиваясь, по барханам: пальмы с пропеллерами; вол, который, похоже, не знал, что делать с наличием у него и копыт, и крыл, и поэтому предпочел за лучшее почтительно лежать у престола с письменами в зубах, и поддерживать собой золотую мандорлу; орел, размером с болотную цаплю, сидящий на летящем папирусе, как на ветке дерева; и Ангел с телетайпной лентой, принимающий телеграмму настолько длинную, что он и сам в ней слегка запутался левой стопой. Лев же, страшно похожий на немецкого медведя, просто листал в руках лубок и улыбался. Пара Архангелов с экспрессивной пластикой и оливковыми тромбонами дежурили по углам. На ближайшем к апсиде арочном перекрытии то ли пастухи, то ли рыбаки, то ли мужи без определенной профессии, танцевали хаву-нагилу и откровенно указывали руками на Виновника своего торжества в алтаре. А по краям, спеленутая в саваны и накрепко повязанная, молодо выглядящая братва уже с задором выбиралась из гробов и высвобождалась из пут.

Каждые полминуты, как по солнечным часам, сзади звякала монетка — прихожанин, забежавший на пути, преклонял колени, зажигал свечку на песке, молился — и выбегал дальше по своим делам, насквозь, через дверь противоположную.

С завидной регулярностью позади раздавалась и тоненькая мелодия, как из музыкальной шкатулки. И Елена все никак не могла понять, откуда это. Отсчитав обратно полсотню длинных мореного дуба скамей с прагматичными медными вешалками для сумок, подставкой для колен, обитой вишневой клеенкой, и коротко стриженным ковриком на сидениях — и увидев, наконец, источник музыки, Елена в секунду вынеслась за Аней.

Та, усадив на скамейку вместо себя свою теннисную ракетку и удобно облокотив ее на спинку, уже преспокойненько болтала у обочины с немецкой семьей (жена, муж и сын лет пяти, с широкими, славно раскатанными скалкой во все стороны лицами, запыхавшиеся, все в одинаковых, серых с розовым, облегающих спортивных костюмах с желтыми лампасами по бокам, спешившиеся с велосипедов); Анюта, со знанием дела, с удивительной наглостью и уверенной жестикуляцией объясняла местным немцам, как куда-то проехать.

— Анюта! Побежали скорее! Там потрясающая игрушка! — Елена безапелляционно подхватила ее под руки и, как всегда побеждая упрямство подруги исключительно внезапностью, как какую-то упирающуюся недвижимость насильно вдвинула, наконец, ее в церковь.

В левом, дальнем от алтаря углу была и впрямь потрясающая музыкальная игрушка.

Для того чтобы увидеть действие, нужно было встать на колени на специальную деревянную подставочку и заглянуть во врощенный в стену ящик за стеклом.

Приготовились. Опустили монетку — и вдруг вспыхнул свет внутри ящичка: на игрушечной маленькой колокольне и в крошечной храмовой хижинке. Заиграла плинки-планк музыка. Распахнулась деревянная дверь — и из хижины выехал Спаситель с крестом на знамени, прямо как на картинах Уголино. Простолюдин у дверей почтительно снимал шляпу. Удобно сидящая на коленях крестьянка поднимала для благословения младенца. И Спаситель в развевающемся на ветру алом деревянном плаще благословлял всех (включая вынужденно коленопреклоненных, из визуального удобства, внешних зрителей), осеняя Своей алой раненой ладошкой.

— Как красиво! — шепнула Аня.

Они обе стояли перед игрушкой на коленях — и не глядя спускали из карманов всю имеющуюся мелочь — лишь бы мелодия не прекратилась.

— А ты заметила под колокольней звонящего Ангела? — в запале спрашивала Аня, не отводя глаз от темнеющего ящичка. — Он за веревочку дергает!

— Нет!

— Тогда давай еще раз!

И за любую, уже бессчетную монетку, волшебный ящик повторял всю мистерию еще и еще раз.

— А ты заметила мох, настоящий, на переднем плане?!

— А ты заметила, что когда Он выходит, — там, в хижине, видны две керамические лампы и лилии в горшочках!

— Да! И фотография Его мамы на камине!

И Аня снова была такой, какой Елена ее ужасно любила. Такой, какой она, в детском каком-то еще классе, подсмотрела ее в Новом Иерусалиме — вырисовывающей иконным пальчиком воображаемые картины на полотне грязно маслом крашенной пупырчатой варварской стены.

— Послушай, подруга! Ты знаешь, я никогда не лезу в твои дела, уважаю твой выбор и так далее… — заговорила Аня, как только они с ней вышли из церкви на солнцепек — таким елейным голоском, что было ясно: дальше собирается сказать гадость. — Но объясни мне, идиотке… — продолжала Аня, решительно вешая ракетку в чехле, подтянув за лямку, как ружье, на правое плечо. — Ну что ты в нем нашла?!

Елена изумленно вылупилась на нее.

— Да нет! Не в Нем! — смеясь, сконфуженно качнула Аня головой в сторону церкви. — А в Воздвиженском! Ну ведь жлоб жлобом! И зануда к тому же.

— Посмотрим, — с вызовом ответила Елена.

XII

Little 16-teen. В чужом кукольном кресле.

Я травлю себя вами.

Now. Und gerade hier. В южном монашеском городе. Пунцовом плюшевом кресле. Земле теплого воска. Фруктово-шоколадного фондю. Пчелиного пунша, на взлёте. И вертолета-фламбэ, уже в небе.

Я гружу вас через уши. Загрузочный диск — Music for the Masses. Дешевый депешовый каламбурчик. Разумеется, аккуратно для них.

Чудовищное игровое поле — атлас автомобильных дорог, выпрошенный у Марги из машины, пропахший бензином, и разворошенный сейчас на коленях: Мюнхен и окрестности — и дотронуться нефиг делать сразу и до олимпийских наростов, прищучив их большим пальцем — и, строго по конвенционному времени — резкий гусеничный шаг пиком среднего пальца — до военного аэропорта вот здесь вот, под боком, в минутах езды от супермаркета на Маргиной машине — в Фюрстенфэльдбруке — с вертолетом фламбэ на взлёте — нет, взлететь не успели — расстреляли и запалили заложников в вертолете прямо на взлетной полосе. Город еще не застывшего воска.

Я ввожу вас себе под кожу. Как вирус. Как CD в мерцающий посреди темной спальни межгалактический спейс-шаттл Катарининого музыкального центра — в летучую плавно вдвигаемую и выдвигаемую в невесомость лазерную подставку для чая — с которой так смешно играть светящимся ртутным пультом.

Катарина, изумившись наивной просьбе, аж взвизгнула от радости: «Ну конечно же у меня есть «Депеш»! Это же моя самая любимая группа!»

Непонятно почему вдруг, поднявшись к себе в спальню вечером, перед тем как крутануть выключатель и высечь свет, Елена вспомнила липкий шепот Моше в дискотечных потьмах — и, в приступе неясно откуда нахлынувшего самоубийственного мужества, тут же спустилась вниз, к Катарине, затребовала диск; и отправилась к себе наверх, с мрачной решимостью говоря себе: «Чтобы бороться с врагом, надо его знать».

Я гружу вас через уши. В гигантских наушниках, как тугой черный кожаный поцелуй коровы. В чужом пунцовом плюшевом кресле на роликах, куда ухнулась с разбегу с ногами и с головой. В южном монашеском городе, пахнущем бабл-гамом.

Здесь и сейчас.

Оррррошэн. Безусловно — звук резко меняет их вкус.

Зафт. С оттяжкой подъезжаю пастись к тумбочке, подтягиваясь к ее остову рукой, верхом на никем не убитой пунцовой корове с роликовыми копытцами, целующей меня в каждое ухо с гулким живым засосом «Ö». Закатывающим консервы.

Klickt beim ersten Öffnen. О, да. Проверено неоднократно.

— Сколько же ты можешь выпить этого литров? В день?

— В час!

Ледяная оранжевая лава — и горнило и дышло кожаных губ наушников — отливают ненужную, лишнюю, фальшивую золотую монету, где «DM» — заодно и марка, и депеш. Уходящая натура с умирающей. Кесарево с обеих сторон.

И — нет, моя апельсиновая дойная буренка — даже не дальняя родственница, и уж тем более не любовница самозванцу-быку, чья малярийная урина продается в советском гастрономе на Соколе с посмертной биркой «мандариновый сок» на ноге.

И из убитой плоти — одни белые грибы. С глазами. На них охотится теперь Марга по всем окрестным зупермарктам. Невозможно убить то, чему есть чем тебя видеть. Но ведь слепца тоже убить невозможно.

Я гружу себя вами.

Звуком.

Как, пожалуйста?

Я добываю себе антивирус. Я высекаю его лазером из мира, как из си-ди.

Загрузочный диск — Music for the Masses. Разумеется, для кого же еще?

Еще децл цикуты —

и прощай, Эльсинор.

Спеть тебе песнь, мой сладкогласый гусельщик-псалмопевец Давид, о погибших еврейских нейтрино, неуловимых мстителях?

I never tried to hide them!

Еще бы!

Еще.

Now.

Стыковка с тумбочкой.

И ксерокопии Кеекса уже залиты апельсиновым соком.

Now.

И русская закадровая речь, в проигрыше депеш мод, звучит издевательской подсказкой:

«В докладах рассматривается… В докладах рассматриваются… эволюция ядерных арсеналов…» — под гнилой вой миксолидийских сирен — не может быть, чтобы это они все всерьез?! Как можно любить вирус? Ведь не может быть, чтобы этот музыкальный запах гнильцы, этот звук разложения, этот намеренный надлом гармонии, с ублюдочной похотливо-ритмичной бессмысленностью — нет, они, должно быть, шутят — невозможно поверить, чтобы они это любили? И го́лоса чужого… — слушают, о, еще как слушают! Как, на каком языке им успеть ответить — с такой скоростью и внезапностью, чтобы они не успели заметить, что моего языка не знают, и чтобы поняли: их смысл, а не язык, невозможен — потому что не существует? Как, прикусив им, в отместку, мочку уха, вбрызнуть антивирус в их глухие сусанинские ушные лабиринты настолько быстро, чтобы они не успели выработать противоядия к противоядию?

Я закапываю вас себе в глаза из Кеексовых террористических пипеток.

И мелькают — ансамблем «Березка» — внятные знаки, которые террористам, в Олюмпиа-Центруме, после захвата израильских спортсменов, отмахивают из противоположных окон делегации ГДР.

«Атаковать их можем только мы. А вы можете об этом только мечтать», — и речь агентов Штази, в перехватах мюнхенской полиции сразу после начала теракта, уже звучит в ушах явственнее, чем гундосые голоса депешей и гнилые шумы, и записывается лазером на те же звуковые дорожки:

Атаковать их можете только вы… — и советская спортивная делегация по приказу из Москвы отказывается даже спустить флаг в знак траура по свежеубитым израильтянам… — В докладах рассматриваются эволюция ядерных арсеналов и социально-психологические аспекты гонки вооружений… А мы можем об этом только мечтать. В дддокладах рассматриваются… в дооокладах рассматриваваются…

Я травлю себя вами. Я впускаю вас себе под кожу как яд. Сидя в кресле. И поставив си-ди на Repeat. И запиваю запредельно крепкой заваркой чая. Чтоб не заснуть, пока не найдены будут все конечные ответы. Или вернее, чтобы не разбудить себя ненароком. Потому что, кажется, опять забыла закрыть окно — а если проснусь, то точно околею от холода. Так что лучше уж — так, на автопилоте. Но надо бы встать и задернуть гардины — чтоб не напустить в комнату темноты. Хотя я и не помню, включила ли вообще свет в комнате. А проверить это сейчас крайне затруднительно — потому что для этого надо как минимум открыть глаза.

И заодно срочно понять, как успеть загрузить в себя яд и выработать антитела быстрее, чем вирус меня убьет — и впрыснуть антивирус обратно в мир — но так, чтобы подохли лишь крысы? Как убить вирус — но не убить их самих? Как, в гневе, не сжечь ненароком напалмом шарик — потому что уж нет больше никаких сил видеть и слышать их мерзопакостную мерзость и блевотнейшую блевоту? Как удержаться и не взорвать их всех с доставкой на дом — у их же домашних телефонов? Чтобы их ответ «да» на вопросительно произнесенную незнакомым голосом на другом конце телефона фамилию, стал их последним утвердительным ответом миру. Как не испепелить их в их лимузинах вместе с их бесчисленной охраной? Как не поднять на воздух их любимые отели и виллы с начинкой из них? И как потом объясняться с убитыми ненароком соседями: «Простите, выводили бомбами крыс»? Как не пристрелить официанта — не за то, что не принес свежевыжатого апельсинового сока — а за то, что напомнил с лица убийцу? Как убить вирус — но не убить их самих?

Я гружу вас через глаза и уши.

Кресло.

Инъекция букв под кожу. Я загружаю себя в вас.

И — привет, Эльсинор.

Недопитые излишки золотого яда брызжут с тумбочки из бутылки на упавшие веером на пол Кеексовы промокашки.

Нападающий, 51-й (50-й)! Опять сбилась со счету! Сыграй мне, сладкогласый мальчишка из Вифлеема. Спой мне, Царь Давид, Отец Антитеррора. Спой мне, Отец Антивируса! Спой, первый, после Декалога, автор сотни бескровных словесных Антивирусных Вакцин, действенных до сих пор! Слабай мне колыбельную на ночь — или, вернее, уже под самое утро! Сыграй — уж не знаю какой там саундтрек — 59-й (58-й)? Или 11-й (10-й)? Или, уж по-простому, без всяких уже разночтений — 2-й? Грустно мне, полузащитник мой. Спой мне, сопливый ханырик с рогаткой, заряженной булыганом, вовремя предавшийся синергии — чтоб хоть кто-нибудь дожил до утра. Спой, медь, звенящая в кредит, ценой, которую не ты заплатил. Спой, на чужие ноты. Спой, кровавый убийца Давид, оставляющий за собой выжженную тоску, спой, истребляющий сугубо — чтоб не мстили — даже малых детей и жен. Утешь меня, убаюкай меня провидческим твоим лалабаем. Завещай Сыну своему — Прапрапраправнуку своему — Господу своему — и мне заодно, не по крови, а по прямому пневмо-наследству: оставить месть небу. Спой, Ду́ди, — когда-нибудь я пойму.

XIII

Сова утром до нее еле дооралась. «Сколько я спала? Часа два? Полтора? Пол?» — чувствуя сильнейшие симптомы отравления, мутный коловрат в солнечном сплетении, и распрямляя занемевшие конечности, которые поджимала в кресле во сне под себя, как в гнезде, от холода — пыталась она реставрировать и так-то всегда в общем-то весьма зыбкую и ненадежную, но сейчас тут уж и вовсе рассыпавшуюся в песок и смытую с ее берега волной сна часовую башню. С ужасом услышала, что компакт-диск где-то всё еще с комариным писком играет по кругу — хотя коровьи наушники как-то все-таки умудрилась с себя во сне скинуть на пол. Кеексовы бумажки вокруг валялись везде: на подлокотниках кресла, у тумбочки, и залетели даже под кровать. Сока в бутылке не осталось ни капли; а сама бутылка лежала на полу. Лужи, впрочем, никакой видно не было.

Слепо добравшись до ванны и вспугнув зеркало синими кругами под глазами, она вдруг с тошнотой вспомнила, что успела-таки вчера, вернувшись домой, позвонить Ксаве и договориться с Воздвиженским ровно в девять встретиться с ними на Мариен-платц. И теперь звонить и отменять встречу им явно было некуда — они наверняка уже вымелись из дому, не сказав Ксавиным родителям, что прогуливают. А потом еще в зоопарк с Аней…

«Ну что ж. Синяки под глазами — прекрасные аксессуары для свидания. А надо еще на́лысо побриться — чтоб окончательно быть уверенной, что аксессуаристика не имеет для него никакого значения», — мутно пыталась она проснуться, поднося к лицу ледяную воду в двустворчатой раковине ладоней: и нос, и щеки, и лоб, и губы, и уши ощущались как части какого-то холодного обескровленного моллюска.

От вчерашней ночной бредовой формулы-ловушки о необходимости знать врага для борьбы с ним, на фоне сегодняшних симптомов очередного секулярного интоксикоза, она отплевывалась с омерзением. Зубная паста драла рот. Кое-как натянув коробившие тело джинсы, футболку и джемпер, и сковыляв вниз, с отвращением увидела, как Катарина дохлебывает мюсли с молоком и, с полным ртом, пластилиново растягивая слова и щеки, прожевывает в ее сторону:

— Моогэн!

Вовремя смекнув, что если ей сейчас начнут опять предлагать еду… или даже чай — то за последствия она не ручается — извинилась (скорее, перед вертящимся вокруг ног Бэнни) — вышла на крыльцо, завязывая кроссовки — с ознобом следя, как хлопковый, золоченый по краям пар валит изо рта при выдохе; и, напустив рукава джемпера как варежки, на кисти рук, и подхватив их снизу кульками, с четким чувством, что если мир рухнет сегодня — то лично из-за нее, припустила, вприпрыжку, чтоб согреться, к станции.

Чуть отогревшись в пристанционном павильоне, и купив себе в киоске дивно пахнущий свежий «Шпигель» и жвачку джюси-фрюйт — решила, что это достаточные бенгальские огни на баррикадах, чтобы никого вокруг не видеть и не замечать в переполненном вагоне — и не отравлять картинку своим недосыпом. И села в теплую электричку; заткнула «Шпигель», не глядя, справа от себя в щель у окна; и, грея покрасневшие руки — села на них, засунув их с боков под себя на плюш сидения, отчего расплющенные ноги показались вдруг небывало толстыми.

Самое отвратительное, что даже заснуть — хотя бы минут на двадцать, да и хоть на минуту — в электричке не удавалось. В безобразно залакированном, каком-то немигающем, не меняемом тошнотном состоянии, выдергивая из головы, как застрявшие колючие шпильки, ночные сиреньи мелодии (прибитые и гневно растоптанные только сегодня, на полу, в наушниках), она сидела очень прямо и боялась даже наклониться набок.

— Биттэ цурюкбляйбэн. Нэкстэр хальт Мариен-платц.

Было ощущение, что если она даже на секундочку закроет веки — то что-то раздавит внутри. Всё, и внутри и снаружи, резало и кололо. «Шпигель» (даже когда орудовать замерзшими руками перестало быть больно) она все равно могла только нюхать. Поднося пунцовыми пальцами к лицу. Скверно имитируя позитуру бюргеров вокруг. И медленным кадром разглядывая картинку на глянцевой обложке: набитое ярко-желтой пышной соломой чучело восточно-германского офицера, держащее под рукавом ненужную ему больше фуражку, а на кучерявый соломенный кумпол напялившее темно-малиновый берет бундесвера. Глаз, ноздрей, рта, и прочих ворот чувств у пугала не было. Из рукавов и снизу из-под полы крысино-серого френча с погонами вместо продолжения тела выглядывали кучерявые стружки, развевающиеся на ветру — на фоне почти безоблачного голубого неба, куда, зачем-то, на деревянной палке это пугало было взнято. Наивная надпись на фоне небес вопрошала: «К чему теперь солдаты?» От любого текста с души воротило. Тем более от наивной прекраснодушной фигни в главной статье номера, изо всех сил вопившей, что военные блоки рухнули, холодная война в прошлом, границы распахнуты, Германия едина, СССР больше не агрессор — так к чему теперь Германии вообще армия? И мельтешня за окном электрички совсем была не ко двору.

— Мариен-платц. Биттэ рэхьтс аусштайгэн.

«Кто он вообще такой? И куда я иду? И главное — нафига?» — спохватилась вдруг Елена, механично передвигая ногами и следуя какой-то автонавигации, внизу, по огромному переходу — и слишком поздно хватившись, что «Шпигель» оставила в Эс-Баане рядом с собой на пустом сидении. В лифт мудро решила не заливаться — а обошла снизу; и уже вступила было на эскалатор выхода к Винной улице. Как вдруг резко развернулась — и, разом перепрыгнув через бежавшие ей навстречу ступеньки, понеслась в обратную сторону.

— Ничего. Не умрут, — сказала она себе. И с легким вертиго взлетела в лифте в противоположном углу площади. А потом бегом, и не оборачиваясь, уже сворачивая на Кауфингэр штрассэ, получила в спину девятый удар часов с башни на площади.

В ее знакомом зеркальном кафе все было залито, как солнечный аквариум — с мелким, кружащимся, сияющим планктоном пыли.

— Grüβ Gott! — помахали ей блестящими плавниками перманента обрадовавшиеся ей золотые рыбки официантки.

Со стоном показала обеими руками отрицательный надгробный жест юному белобрысому бобрику, уже весело тащившему к ней ящик с конфитюром.

Жадно, как последнюю соломинку, схватила обеими ладонями длинный, раструбом расширяющийся к верху (даже не уследила как появившийся перед ней на столе) прозрачный горячий бокал с крошечным, кругленьким, ненужным, нецепляемым, атавистичным ухом ручки сбоку — которую на мизинце разве что вертеть.

С отвращением, медленно, давясь и обжигаясь, через силу, начала выхлебывать бергамотовый чай.

Пригрела на правой руке, в ложбине между большим и указательным пальцем, дрожащую янтарную медузу — гибрид солнца и чая — и наконец, по каплям, по глоткам, вернулась к жизни.

Минут через десять выйдя из кафе (предварительно, в туалете, еще раз взглянув в чудовищное, шаржевое, зеркало, и, отхлестав себя ладонями по бледным щеками, для подражания жизни), она логично решила: «Если они еще там — тогда я к ним подойду. Ну, а если их там уже нет — тогда я к ним и не подойду».

Завернув на Мариен-платц, она сразу же, уже с угла площади, углядела торчавших у условленного выхода из перехода Ксаву и Воздвиженского.

Оба они в этот момент, как по команде, присели на парапет эскалаторного выхода — спиной к ней, и лицом к подкопчённому гарпиозному мужику на нижнем ярусе новой (весьма относительно) ратуши.

Глядя на чужой, по-советски коротко обкорнанный затылок Воздвиженского, она опять с оторопью подумала: «Кто это? Нет, ну он, конечно, имеет право на существование, и все такое… Но — о чем я вообще?.. Нет, ну разумеется, я сейчас буду крайне дружелюбной. Но — о чем я вообще?! Что это я, в самом деле?! Кто он?! Какое он имеет отношение к моей жизни??»

Зайдя слева и глядя то в мостовую, то на ратушу, вместо приветствия постебала над их переглядками с гарпиозом.

Заметила, что Ксава для чего-то нацепил душераздирающе похожий с Воздвиженским свитер — только чуть более светлый, и с цыплячьим пухом.

И в ту же секунду почувствовала, что физически парализована горючим стыдом — как клещами: сковывающей предплечья и кисти пошлейшей возможностью допуска, что Воздвиженский, к примеру, старается сейчас ей внешне понравиться, или — что еще хуже — что, не дай Бог, он вот сейчас вот, вот в эту самую секунду, думает, что она хочет внешне понравиться ему. Ей вдруг стало невыносимо стыдно — что у нее вообще есть вот эти вот руки-ноги, вот это тело. И что он ее видит снаружи, а не так, как она сама себя — изнутри, духом.

Стряхнуть оцепенение удалось только радикальным способом: вовсе не смотреть на Воздвиженского, и стараться казаться страшно веселой.

Ксава, стеснительно лыбившийся в сторонке своим припухшим личиком, повел их — со сладким видом, как будто открывает для них коробку с конфетами — гулять в Английский сад.

Каштаны в парке уже успели выставить к солнцу высокие липкие свечки в кряжистых черных канделябрах. Елена, прекрасно знавшая дорогу, неслась впереди, и на изрядном отдалении от обоих — чтобы избежать натужных бесед.

Спустились к Айзбаху. К ее ужасу, как только они зашагали вдоль по ручью, навстречу им вывернул из-за деревьев тот же самый, червячно-шузовый маньяк из Бертельсманна — только сейчас он был еще и с подозрительного вида тросточкой с увесистым костяным набалдашником. Она с испугом внырнула между Ксавой и Воздвиженским и взяла под руки обоих мальчиков. С вызовом глядя на седого похабеля, продефилировала мимо — и тут же, как только старикан исчез из вида, немедленно локти спутников бросила (не понятно чем — стартом или финишем действия вызвав большее смущение обоих) и кружась, вприпрыжку опять пробежала вперед, толкаясь наперегонки с откуда-то присоседившимся слюнтявым сенбернаром, по мосту через ручей. Ни слова, почему-то, Воздвиженскому о своей здесь прежней прогулке не рассказав.

Завидев на лужайке жирную, расписную, дорогой ручной выделки китайскую утку, пасшуюся между нарциссов (желтых могендовидов в мини-юбках), Ксава аккуратнейшим образом достал из кармана джинсов и набожно развернул матово шуршащий целлофановый пакетик, оттуда извлек, дрожащими пальцами, недоеденный (видать, за этим завтраком) огрызок хлеба — размером с кукиш — и, с риском для жизни цепляясь за дерн и пачкая в глине руки, наклонился к ручью — и размочил краюшку. Утка, впрочем, от нищенской подачки наотрез отказалась, оглянувшись на него как на идиота и матерно крякнув, и тяжело, с метровым разбегом, снялась с земли, от лени даже не подбирая за собой шасси.

Белке, проскакавшей по ногам, как золотая упряжка с беззвучными бубенцами, предложить уже было нечего.

Неподалеку от Театинэр, в торце соседствующего с Греческой церковью длинного псевдоклассического здания, куда они вышли, оставив, наконец, парк, с престарелыми сатирами, в покое, и распугивали теперь ногами солнечных зайчиков в окрестных, как-то тихой сапой, пока они гуляли, опять по-летнему потеплевших, сухих, звучно шаркавших переулках, двое рабочих в лиловых комбинезонах, беззастенчиво, вопреки всем законам гравитации, заставляли летать громадный двухметровый кусман казавшейся до этого вполне бюргерски-неподвижной брусчатки — и под взмывшим в небо на непонятной конструкции, вырезанным как кусок торта из мостовой квадрате кладки, разверзалась обитаемая дыра, и оттуда на руке подземного джинна — грузового лифта — рабочим доставляли пачки бумаги. И через секунду брусчатку уже опустили на прежнее место, и разгуливали по ней, как ни в чем не бывало.

Когда добрели до Маффай — и перебегали трамвайные пути на мемориальном перекрестке имени изумрудного панка и его верного скейтборда, Елену вдруг стало подмывать на бессовестную авантюру:

— Воздвиженский, а ты не хочешь сейчас поехать вместе со мной в зоопарк? Там меня Аня с Дьюрькой ждут.

Ксава тут же заявил, что и он к зверям не прочь.

На Мариен-платц — ровно на месте их свидания — под присмотром гарпиозного копченого хмыря с ратуши — был галдеж. Зеленые протестовали против торжественных похорон каких-то отходов и строительства какой-то, телефонной, кажется, станции. Нет, гидро, электро, атомо.

И к эскалатору было не протиснуться.

— Ну, это разве демонстрация! — снисходительно засмеялась Елена — профессиональным Крутаковским методом тут же подсчитав по квадратам триста пятьдесят митингующих убогих снусмумриков, расставивших кущи плакатов на мытых шампунем плитах — и вспомнив миллионные тьмы тем в центре Москвы, с перечеркнутой цифрой «6». — Пошли лучше на лифте покатаемся!

Мимо золотой скульптуры сновала стопка дымных горшочков на ножках — кривоногий кореец официант в одной руке нес многоэтажку горячих глиняных посылок из ближайшего ресторана — адресатам за расставленными на краю площади накрытыми белыми скатертями столиками с пластиковыми номерками; а шуйцей умудрялся безостановочно упрятывать чаевые в крахмальный плоский передник, весь как будто целиком состоящий из одного длинного широкого кармана.

На углу с Кауфингэр уже знакомое Елене трио — две жженые сиеновые лакированные сверкающие на солнце скрипки и обшарпанная, как старый шкап, виолончель на золотой курьей ножке — умудрялись выпиливать без духовых болеро Равеля, собирая деньги на поддержку больных детей.

Все трое музыкантов беспрестанно между собой переглядывались — и после каждой музыкальной фразы вопросительно взирали на партнера, как будто ожидая, что-то он теперь скажет — заранее, всей мимикой подсказывая ответ.

Яркая двухметровая молодая итальянка с резко удлинённым подбородком, в бежевой шляпе с мягко гнутыми полями, в коротком кремовом демисезонном пальто и белых кружевных перчатках, кружилась рядом на площади под музыку, танцуя с собственной двухлетней, курчавой, лиловыми кренделями разодетой, дочкой, держа ее на руках перед собой под мышки; и невесомые ноги той, в пестрых колготочках и крошечных клубничных сапожках, отлетали от оси движения ровно под тем же углом, что и складки длинной юбки ее матери, цвета горных отрогов на Маргиной лестнице, из-под пальто.

Виолончелист с обаятельным рельефом челюстных костей (как будто бы он припрятал за каждой из щек по грецкому ореху) старательно перепиливал все лицо растянутыми в смычок губами, в такт движению смычка по струнам — а в момент, когда он щипал струны руками, ровно то же самое выделывали и его брови на лбу: резко щипали вверх.

Лысый скрипач-заводила — опрокинутое блюдце лысины которого на темени как будто затянуто было мелкой сеточкой для волос: из зачесанной передней пряди (Аня называла такую прическу «внутренним займом») — фиглярствовал, приседал на коленях, выпрастывался опять, подпрыгивал и извивался в такт музыки всем телом, как сама себя заговаривающая гюрза. Туфли — на которых он то привставал, то приподдавал каблуками назад, то вилял вбок — черные, мятые, кожаные, с чуть загнутыми вверх мысками и пылью на складках, были до того подвижны, и повторяли его гримасы и ужимки с такой живой точностью, что казались частью не одежды, а тела. А на правой, смычковатой, его руке красовалась, металась от одного края воздушных границ скрипки к другому, ярко-красная вязаная хиппанская фенечка, со свисающей шерстяной нитью на кончике. И, вслед за этой взмывающей нитью, обе его руки и скрипка работали как будто абсолютно отдельно от всего остального его актерствующего и фиглярствующего на публику тела — так что каждый раз он и сам вперивался в волшебно игравшую в его руках скрипку с искренне пораженным видом: «Смотрите-ка, что она вытворяет!»

Все трое музыкантов были в строгих черных майках с короткими рукавами, и черных льняных брюках.

Тонкая девушка-скрипачка с прямым козырьком прокрашенных ресничек, строгим пробором на правую сторону и рекой стекавших меж лопатками ровных темно-русых волос, меряла воздух перед собой равнобедренным треугольником носа, и, строжайше сжав губы, держала на левом плече скрипку, как непослушного котенка — правой рукой со смычком, как расческой, жестко вычесывая его; а левой, тем не менее, тайком и от него, и от самой себя, то одним, то другим длинненьким пальцем трепетно ласкала и почесывала любимца за ухом — и улыбалась лишь краешком глаз, хитро глядя, как слушается он ее касаний.

Манипулировавший губами, как дополнительным музыкальным инструментом, виолончелист то и дело, в малейших паузах, старательно их разминал; и, одновременно, с виртуозной официантской скоростью выдергивал правой рукой серенькую замызганную фланелевую тряпочку, заткнутую под грифом, и любовно смахивал с потертого каштанового виолончельного ваниша напиленную в только что сыгранных тактах и облетевшую с волоса смычка, как перхоть, канифоль.

Воздвиженский поддернул губами по полукругу и прогундел в нос:

— Ну, на это не жалко, — подошел и, быстро, брезгливо, не наклоняясь, бросил в распахнутый, как форма для выпечки огромного скрипичного печения, футляр ржавый пфенниг.

И пока они шли к лифту, Елена всё, как в фуэтэ, оборачивалась на крутившуюся, как в фуэтэ, итальянку.

XIV

Аня и Дьюрька уже ждали у входа в зоопарк. Аня, как будто заранее почувствовав от Елены подвох, взяла с собой за компанию и Фросю Жмых.

— Ну, поздравляю, подруга. Первый раз в жизни ты опоздала всего-то на семь минут, — выдала точное коммюнике Анюта, когда Елена с Воздвиженским и Ксавой подходили к воротам; а на лбу Анином светилась другая недвусмысленная электронная табличка: «Ну ты и свинья — ты зачем его сюда притащила?»

Не предупредив Воздвиженского ни намеком, ни словом, ни интонацией (да и каким намеком, какой интонацией это можно было выразить?) — Елена бессовестно бросила его в ледяную прорубь объятий своей язвы-подруги.

Ждала она от Ани, после вчерашнего ее жесткого вопроса про жлоба — ну буквально всего, чего угодно. Как-то раз, в том же самом Новом Иерусалиме под Москвой — когда, вместе с третьей их сокамерницей по палате, Эммой Эрдман, они пытались ну хоть чуть-чуть отмыть барак от необожженной глины и склизких терракотовых тетраэдров, приносимых на сапогах солагерниками со свекольных полей, Эмма Эрдман, долго и абсолютно безнаказанно, изводила кротко трудившуюся (совком и веником) тихоню Аню: набрала в продырявленную на пальцах резиновую перчатку воды, как в переполненное коровье вымя, и весело брызгалась («писалась», как выражалась Эмма). Анюта терпела-терпела, не говоря ну ровно ни слова; потом вежливо попросила Эмму этого не делать; потом, видя, что Эмма не унимается, Аня куда-то ненадолго вышла из палаты; вернулась — и с порога, с абсолютно хладнокровным лицом, с ног до головы окатила Эмму ведром грязной ледяной воды.

«Юдифь, вероятно, отчикала голову Олоферну ровно с такой физиономией», — подумала сейчас, на фоне зоопарка, Елена, подходя к любимой подруге, явственно вспомнив Анину морду в момент выхлестывания ведра.

Внутренне хохоча, и готовясь к зубодробительным — для всех участников — последствиям этих жестоких смотрин, Елена, напоследок, перед тем как они подошли вплотную к Ане, как будто случайно ласково провела по ребру ладони Воздвиженского мизинцем и безымянным. И подумала: Ну, что ж? Выплывет — не выплывет?

Впрочем, Аня, обманув все ее ожидания, восприняла привод Воздвиженского (в пику недовольному ее вчерашнему фряку) уже не просто как данность природы, которую, видно, уже фиг исправишь — а как осознанный выбор — пусть и идиотский — ее подруги, который она будет ну о-о-о-чень стараться уважать.

Как только они вошли в зоопарк и зашагали по попахивавшей парнокопытными дорожке, Аня перестроилась и пошла рядом с Воздвиженским, и заговорила с ним так, будто он был иностранец, и как будто бы она, Аня, вот только сейчас, ровно в эту секунду, с ним в первый раз в жизни встретилась — и, будто достав из кармана кондовый текст разговорника и открыв его на разделе: «Знакомство», с благожелательным интересом расспрашивала Воздвиженского о семье, о родителях, о гэшвистэрах…

И Елена еще раз потрясенно подумала: какое же количество дивных, качественных пружин заложено внутри ее Анюты.

А уж когда выяснилось, что Воздвиженский все раннее детство провел с родителями в Восточном Берлине, и отлично говорит по-немецки — Аня, исповедовавшая милое заблуждение советской образованщины, что знание иностранных языков даже червяка может сделать президентом — осклабилась — и уже и вовсе без умолку с ним ворковала. Веснушчатая, как яблоко гольдэн, маленькая Фрося Жмых, заслышав про ГДР, тоже моментально навострила ушки на макушке и подскочила к Воздвиженскому с другой стороны — для нее молодой человек был ценным товаром только в том случае, если родичи шастали в загранку. Так что теперь Воздвиженский шел, окруженный любезничающими с ним девочками, которые, как Елена еще пять минут назад боялась, сожрут его заживо. Ксава плелся сзади и беспомощно улыбался, ничего не понимал — но, кажется, был абсолютно счастлив, что и его взяли в компанию.

Как вкопанные застыли перед жирафами — тот факт, что отделены эти живые замшевые подъемные краны были от дорожки только мелкой канавкой и заборчиком (еще ниже ольхингских), по щиколотку — причем вовсе не по жирафью, а по человечью — потрясал. Перепрыгнуть и в ту и в другую сторону было легче легкого. Баварские мелкие сорванцы, мастерски выдувающие (тут же с грохотом лопающиеся и залепляющие все ноздри и всю морду) розовые шары из жвачки, с рюкзачками за плечами, тоже явно смывшиеся из школы, тут же доказали простоту визитов к зверям — оглянувшись, нет ли поблизости никого из зоо-надзирателей, тут же перемахнули через канавку, и издали пытались прикормить жирафов, суля им непочатые каугуми. Те, однако, были слишком увлечены грациозным общипыванием сена с высоченных четырехметровых классицистических колонн — чтоб не портить осанку и не нагибаться за жрачкой к земле. Юнец-жираф, впрочем, когда крохи со школьными рюкзачками уже отвалили, подошел к канаве и склонил верховину, и почти дотронулся замшевыми трепещущими губами до вафельных, рифленых, карамельного цвета, невесомых, в хвост заколотых, волос ойкнувшей и отодвинувшей плечо Жмых; сделал вид, что приготовился к прыжку, потом отпрянул — с удивлением заглянул в канавку, как будто первый раз ее видит; и явственно подумал: «Да ну их! Со всеми этими их запутанными У-Баанами и Эс-Баанами, со всеми их заколдованными подземными переходами! Как я потом до дому добираться буду?»

На контрасте с зоо-гулагом московского зоопарка привольный мюнхенский Хэллабрунн (несмотря на подозрительное название) казался раем.

Дьюрька откололся от всех и подлетел к Елене, наблюдавшей с некоторого отдаления, сзади, как Аня обхаживает Воздвиженского; Дьюрька чокнулся с ней на дорожке, как обычно, с разгону, врезавшись в плечо ее всем телом, отскочил, потом наклонился и жарким шепотом вывалил в ухо:

— В ГДР он родился! Ты представляешь?! По-моему, у него не «русские священники» в роду были! — с особым прононсом, чуть в нос, передразнил он оброненное Воздвиженским в поезде признание. — А ка-гэ-бэ-шники! — ликовал догадке Дьюрька. — Говорю тебе точно! Ка-гэ-бэ-шники! — горячо выпаливал ей по слогам в ухо Дьюрька.

— Перестань ревновать, немедленно! — расхохоталась Елена и крепко уцепила Дьюрьку, как обычно на прогулках с ним, под руку. — Никакие они, наверняка, не кагэбэшники — просто, наверное, очень советские люди…

Деревня гепардов, с заливной лужайкой, отделена была от дорожки, с прогуливающейся по ней компанией, канавкой чуть побольше, чем жирафья — но всего метра два шириной. И этот демократизм радовал уже чуть меньше.

— А их сегодня уже кормили, интересно? — хихикал Дьюрька.

Оставалось рассчитывать только на бюргерскую порядочность крапчатых тварей, и их разборчивость в еде.

Плотное трио Аня-Воздвиженский-Жмых, за ними паж Ксава, и примкнувшие к ним на отдалении — то под ручку, а то — вышибающие друг друга от хохота за бордюр дорожки Дьюрька с Еленой — выгуливая себя мимо странной, вальяжной, животной жизни, казавшейся даже еще свободней, чем жизнь снаружи, в городе — вошли в громадный обезьяний замок.

Внутри, с болезненным интересом приклеилась к толстым стеклам, наблюдая за макаками, группа недоразвитых инвалидов на креслах-каталках — скрюченных так, как будто их изувечил какой-нибудь урод-извращенец Фрэнсис Бэйкон. Один все время что-то рассматривал у себя на сложенных книжечкой ладонях, как будто напряженно читал последние сводки. Второй все время норовил что-то слизнуть с носа, сухого, растрескавшегося, занесенного как будто пудрой Сахары. Третий улыбался так — что даже гримаса скорби казалась бы на его фоне отрадой. Четвертый все время сгонял кого-то со лба, брал лоб на абордаж, и, успешно выполнив операцию захвата, сам себе оттуда подмигивал и подавал знаки рукой. Обесформленные лица, болезненно расплывшийся слюнявый рот, и — всполохами — нехороший интерес в глазах к брачным играм макак за стеклом. Колени, налезающие друг на друга винтом. Умственно отсталые герои Бэйкона общались между собой громкими бессмысленными звукоподражаниями, и мигрировали по всему периметру обезьянника, перевозимые крепкими заботливыми соцработниками.

В коллекции обезьян была произведена некоторая сегрегация: с обеих сторон, во всю высь замка, высились толстые стекла, так что каждый угол обиталища был прозрачен и виден насквозь — слева жили гориллы, справа — макаки; секции были разделены равными долями; а в центре — по справедливости — отвели не менее просторный зал для людей.

И не понятно, на чьи лица было смотреть страшнее: на дебилов, расплывавшихся вязкими дырами мокрых ртов, или на рожи их здоровых шефов — юных рослых русоволосых аполлонов — социальных работников, как в одном инкубаторе выведенных, в модных джинсах с заплатками и с наростами бицепсов под яркими тонкими хлопчатыми джемперами с длинными рукавами — вдруг бросивших штурвалы кресел, забывших про пациентов, и, подталкивая и подкалывая друг друга, сгрудившихся справа у стекла, гогоча и прижимаясь вихрами к стеклу, и тыкая пальцами в сношавшихся вдали на поваленном остове сухого дерева макак.

Молодой задумчивый трудолюбивый хиппан-макака по правому борту подобрал под себя солому, сел на нее красной жопой, и, отталкиваясь от пола длиннопалыми руками и ногами, совершал плавный кругосветный круиз по всему вольеру.

Запредельная, вселенская тоска в глазах подавляющего большинства обезьян просто выворачивала душу.

«Никогда, никогда не поверю в этот недоразвитый самооправдательский гнусный миф — что Бог, якобы, сотворил мир таким, каким мы видим его сейчас. Вот он — пункт страшного свидания: поврежденный мир встречается со своим прямым результатом — стенающей и мучающейся невинно тварью. Порабощенной в рабство тлению из-за древнего говенного выбора развращенных людей-недоумков. Вот она вам — зримая душераздирающая плата за ваш блевотный выбор — даже не столь там, за стеклом, как здесь — вот в этих инвалидных каталках. Вот оно — истинное страшное зеркало поврежденного мира: вот эти вот вывернутые, перекрученные похотливые имбецилы в колясках — вот она плата за всеобщий свальный грех мира, который вы от себя в страхе прячете и не желаете на него смотреть. Вот она расплата, цена за продолжение существования вашей гнусной, животноподобной, цивилизации в ее теперешнем виде, которой вы все так кичитесь», — с яростью, от которой, казалось, сейчас срезонируют и разобьются толстые стекла витрин обезьянника, говорила, отвернувшись от людей налево, к гориллам, Елена.

Старый Кинг-Конг грустно сидел на полу с противоположной стороны в углу вольера, депрессивно выковыривал из черного кожаного носа пластилин, и горько, презрительно, безнадежно, душераздирающе вздыхал, глядя на людей за стеклом.

— На физрука похож, правда? На нашего Виталия Даниловича! Только дубинки ему еще не хватает, с которой он за мальчишками на уроках гоняется и по задницам лупит, — заметил подскочивший Дьюрька, встав на колени и фотографируя через стекло мощного гривастого волосатого старика с налезающими на глаза кустистыми черными бровями с проседью, и грозными вывернутыми ноздрями; а потом присел рядом с ним (будучи разделенным лишь стеклом) на пол, пытаясь завести дружбу со школьным физруком хотя бы здесь, когда тот заперт в вольере.

Испугавшись, что Воздвиженский сейчас тоже как-нибудь гоготнет, или хоть микроскопической ужимкой примкнет к всеобщему животному веселью наблюдателей — и тогда она никогда в жизни больше не сможет на него даже взглянуть без отвращения, — Елена крепко схватила его сливочную ладонь и, не оглядываясь, вывела за собой из срама обезьянника на улицу.

Внезапно вышли к людскому тарзаньему аттракциону: чтобы перейти к заманчивой детской фракции зоопарка, где в свободном выгуле предлагалось кормить и тискать зверей — надо было пробалансировать по дивному, шаткому, казалось — бесконечному, пятидесятиметровому, веревочному навесному мостку над водной пропастью.

— Неее… Я лучше по суху пойду, — благоразумно свернул осторожный Дьюрька и деловым быстрым шагом отправился в долгий нудный обход, вместе с бежавшей за ним, как маленький конопатый пятачок за винни-пухом, Фросей Жмых, и мягко, робко вышагивавшим позади Ксавой.

Аня, хоть и без всякого удовольствия, но все-таки, судорожно цепляясь за узловатые бечевочные поручни, по узкому трапу через пропасть перебежала — одновременно, не оборачиваясь, угрожающе фрякая напряженной согнутой спиной:

— Подруга, только не смей раскачивать! Я тебя знаю, падла.

Выпустив руку Воздвиженского, Елена пошла по мосту вперед.

И вдруг затормозив на полпути, на самой середине, резко развернулась и заставила его играть с собой, раскачивать мостик с двух сторон, когда стояли они метрах в трех друг от друга — так что все позвонки деревянного настила ходили ходуном. И замечательно ухало в солнечном сплетении — казалось, что бечевочные поручни сейчас перевернутся и высыпят их обоих за борт. И сказочно, несказанно, до жути наслаждалась она тем, что Воздвиженский абсолютно потерял свой обычный контроль над собой и над гугнивой жизнью: вот он, висит в воздухе лицом к ней — и даже уже не сопротивляется, только придерживается обеими руками за узловатые бечевки, — и опять она со странной ясностью и яростью подумала: «Моя месть миру. Я никому его не отдам. Он будет таким, как я хочу».

Деревня детского зоопарка предлагала пасти и кормить коз и крошечных барашков, гонять гусей или летать на них, по желанию, если удастся.

Дьюрька, обожавший мелких домашних зверьков, уже давно был на месте, обжил игровую площадку, освоился со всеми примочками — и вбрасывал требовавшиеся пфенниги в установленные на стенах магические аппараты: добывал из них комбикорм для уже весьма заинтригованно бекаюших вокруг него маленьких козляток — и, не дожидаясь пока Дьюрька неуклюже соберет для них гостинцы в пластиковый стаканчик, — едва заслышав характерный отрыгивающий звук, как только из желобка начинали выпадать вонючие прессованные батончики, козлятки вставали на задние ноги и, делая деми-плие, прилаживаясь под высоту аппарата, всовывали туда бодучие мордочки прежде Дьюрьки и, блея, на лету выжирали выпадавшие из автомата лакомства.

Фрося Жмых, поджав под себя на скамейке ноги, сдружилась с седыми гусями, ненасильственно состарившимися в этом райском уголке зоопарка до пенсионного возраста, и теперь разгуливавшими во всей красе элегантных неотрубленных шей и умных человечьих глаз с оранжевой подводкой.

— Надо же! Я никогда не видела старых гусей… И седых коз! — изрекла Жмых, искоса стреляя глазами в раскрасневшегося после игры на мосту, красивого Воздвиженского, — и вдруг задразнила всех вокруг, кого ни попадя, громким, протяжно-гусиным, из какой-то летней деревенской жизни почерпнутым: — Тя-га-тя-га-тя-га!

Аня присела на противоположную лавочку и, с тихим восторгом, оглядывая окружающую идиллию, жевала принесенный из дома бутерброд с сыром, окруженная с аппетитом подмигивавшими ей шелудивыми козами — боялась до них дотрагиваться, но время от времени все-таки жертвовала корочки сыра, которые те с доверчивым меканьем слизывали с травы и смачно отплевывались, сияя желтой нечищеной кривозубой стоматологией.

В метро, на обратном пути, Дьюрька с удовольствием обнаружил подтверждение их с Еленой теории, о том, что в поездах ножами режут только уродливые, клееночные сидения. Убогий, по сравнению с плюшевым Эс-Бааном, темный допотопный вагон У-Баана, с горбатыми синюшными сидениями, не такой, конечно, депрессивный, как совковое метро, но все же, — был весь вспорот и покоцан.

— Не фантазируй, — обрезала Дьюрькины эстетские объяснения Анна. — У них просто камеры безопасности везде в Эс-Баане. А здесь, еще, наверное, не успели поставить.

— Цукабайбэ! Цукабэ! — тараторил машинист, звучно отдуваясь в микрофон, перед тем как закрыть двери.

— Чегой-то он? Про цуку-то заладил? — обиделась, хлопаясь на сидение в шрамах, Жмых.

После каждой остановки Аня, как главный эксперт по лингвистике, прислушивалась к загадочному матерщинному «Цукабайбэ», и, в результате, пришла к выводу, что этот баварец просто по-немецки не умеет разговаривать.

— А-а! Дошло! — возопила она наконец, уже в тот момент, когда они пересаживались на эстетически больше их устраивавший Эс-Баан на Мариен-платц. — Это он «отойдите от дверей» имел в виду! Цурюк-бляйбэн!

Женщина в ибисовой куртке на дырчатой алюминиевой лавке в самом конце платформы, у Эс-Баана, сидела, растопырив колени, и слегка накренившись, и, жадно, капая на пол, выедала остатки мороженого из фольги, выворачивая ее складки шиворот-навыворот и вылизывая заодно на десерт испачканные белилами пальцы. И Елена, несмотря на весь скептицизм по отношению к советской антизападной пропаганде, все-таки, подсознательно со страхом ожидавшая на улицах обещанных агитпропом язв пауперизма, указала на нее Ане взглядом:

— Бездомная, наверное…

— Ты, подруга, когда что-нибудь вкусное жадно кушаешь, тоже не самым лучшим образом со стороны выглядишь, — язвительно успокоила ее Аня, уволакивая под руку в поезд. — Не смей сувать ей милостыню: она потом всю жизнь такого плевка в морду не забудет!

И опять, как музыку, слушали томное, электрически женское:

— Цурюкбляйбэн. Нэкстэр хальт — Ольхинг. Биттэ линкс аусштайгэн. — И по новому кругу, с распускающимися картинками по бокам: — Цурюкбляйбэн. Нэкстэр хальт — Мариен-платц. Биттэ рэхьтс аусштайгэн.

Вечером было выедено насквозь здание баварской оперы, изнутри похожее на наружную сторону вывернутого наизнанку пурпурного пирожного — где в партере, вместо аплодисментов, звякали драгоценностями и обрюзгшими телесами в декольте, и клацали кольцами; а Елена с Аней, которым Хэрр Кеекс, по большой дружбе, раздобыл в партер блатные билеты, выглядели как две хиппующие миллионерши; а бельэтаж поражал, напротив, всеядной разношкурностью нарядов; а буфет — мигающим маскарадом за шампанским в пластиковых стаканчиках; а во втором действии прима побила все рекорды: к тихому, стонущему восторгу сидевшей, замерев, рядом с Еленой, Анюты, толстенькая Жизель в самый ответственный момент, с размаху, шлепнулась, как корова, задом ровно в центре сцены, посреди неиствующих, пританцовывающих вокруг виллис, сотрясающихся от едва заглушаемых шорохом пачек злорадных смешков.

— Крутаков! Меня просто преследуют дебилы! Как сговорились просто! По всему городу! Даже в зоопарке! — шутливо хныча, и нервно обдирая колосящиеся из ковра ворсинки, жаловалась Елена ночью по телефону.

И уже готовилась что-то было сострить ему про настигшую, накрывшую мир неожиданной, противоположной, обратной генетической карой, евгенику.

Но Евгений — вдруг потеряв всякое чувство юмора, и не желая даже больше слушать никаких ее антуражных жалоб — с неостроумной настырностью повторял:

— Когда ты пррриедешь уже?

XV

Хэрр Кеекс, словно в отместку за ворчливый шип Анны Павловны у него за спиной, решил в последние дни взять их измором и вусмерть ухайдакать их культмассовой программой.

Глупыми, пустыми экскурсиями — и на БМВ («Послушайте, как звучит мотор легчайшего быстроходного ландо, выпущенного в 1934-м! А вот как ревели наши моторы уже в 1938-м!»), и в музей достижений науки и техники (где прочие железные призраки — идолы двадцатого века — были выставлены с таким же допотопным гонором и серьезом, и на таких неимоверных пространствах, что казались саркастической антипатриотичной сатирой, инсталляцией какого-нибудь дружка Гюнтера Юккера), и в какой-то золотом усыпанный, дико провинциальный (как провинциальна любая показная роскошь) дворец, — в которых завораживающими, по большому счету, были только путешествия туда и обратно, верхом на уже знакомых до каждого чувственного изгиба плюшевых сидениях ртутно выпуклого автобуса, где с Воздвиженского, как по мановению волшебной палочки, разом слетали куда-то очки; и, как только Елена, уже с десяток раз опробованным, удобным методом со своего кресла у окна переворачивалась и откидывалась к нему на руки, и они начинали целоваться — Воздвиженский плотно закрывал глаза и слегка жмурился, а она, вопреки всем правилам, глаза, напротив, широко раскрывала: и дрожали легкие лучики в уголках его сомкнутых глаз с длинными изысканной густоты темными каштановыми трепещущими ресницами, как будто он, обжигаясь, жадно пил, вместе с ней, странный коктейль — кажется, ядовитый, кажется, чересчур крепкий для него, — но, удивительным образом: его это не отпугивало, а ее не останавливало, а, напротив, лишь раззадоривало. И в этих лингвистических упражнениях (после которых и она, и Воздвиженский во время ненужных экскурсий — в досадных музейных антрактах — были как будто слегка пьяны) оба, в запале, уже нимало не заботились, что заражают всех остальных насельников автобуса изумленным завистливым вуайеризмом.

Утром, в первые минуты встречи после ночной разлуки, в фойе гимназии или музея, она никогда не могла сразу взглянуть ему в глаза, и вообще стеснялась смотреть на него — как будто между ними прокатила вечность, успевшая все изменить; хохоча разговаривала с кем угодно рядом: но только не с ним — и вновь в ужасе спрашивала себя: «Кто этот человек? Зачем? Бред. Бред какой-то…» А сама в это время каким-то не то что даже боковым, а скорее внутренним зрением, судорожно искала в воздухе его внутреннего двойника, нащупывала его внутренний объем — и при нетактильных этих пред-встречах свитер его играл до странности одушевленную роль: этот витавший в воздухе, как отдельный мохнатый пестрошерстый зверек, свитер, занимавший в воздухе как раз место, примерно равное отведенному гипотетическому духовному двойнику Воздвиженского.

Изобретенное ею походя безотказное педагогическое ноу-хау — которым она втайне страшно гордилась — состояло в том, что как только в ее присутствии, пусть даже стоя на отдалении и обращаясь к кому-то другому, Воздвиженский начинал брюзгливо гундеть в своей обычной манере — она в упор смотрела на него так, что он прекрасно читал по ее глазам: сейчас будет повторен карательный трюк имени поезда Берлин — Мюнхен. И прекрасно чувствовал: с нее ведь станется — и еще один жлобский вяк — и она немедленно вот прям вот здесь, при всех, посреди посторонних придурков, заткнет ему поцелуем рот. Впрочем, до такого разнузданного безобразия на людях никогда не доходило — хватало визуальной угрозы — и Воздвиженский немедленно же, смущенно улыбаясь, затыкался.

Наконец, в Кеексовой программе появился лакомый для Ани и Елены просвет: с утра — новая картинная пинакотека, а после обеда — пинакотека старая, где Елена, уже дрожа от нетерпения, надеялась найти ту самую, загадочную, картину Альтдорфера про какое-то эссэ, — с заваренными цветной воронкой небесами — репродукцию фрагмента которой, спозаранку, после ванны, напяливая не лезшие на распаренное, еще влажное тело новые джинсы, и вприпрыжку, как русалка в мешке, довиляв до тумбочки, засунула в джинсовый карман — и в эту секунду, расхохотавшись, обнаружила там подложенные-таки ей продавщицами джинсового дворца, возвращенные десять марок.

Проскользив насквозь новую пинакотеку, Аня была чуть не убита горем: Анюта, специально ездившая с матерью на каникулах в Питер, поглазеть в Эрмитаже на любимый куст сирени Ван Гога (хотя, как выяснилось, нифига в этом кусте так и не разглядевшая, за пестрящей вуалью рисунка, — и когда Елена раз поинтересовалась у нее, заметила ли она игривые замаскированные фигуры, Аня сердито на нее покосилась: «Куст как куст. Ничего там нету. Что ты выдумываешь глупости»), так вот заграницу Анюта представляла себе как место, где в каждом музее кишмя-кишат ее любимые импрессионисты и постимпрессионисты, — а тут — жалкие ошметки вместо жаждомых ею розовощеколюбивого Ренуара и сирого Сезанна, и одни серийные только вангоговские подсолнухи, для затравки.

Волшебника же Рэдона, долгожданного, заочно заполошно любимого Еленой Рэдона — в пинакотеке, естественно, не обнаружилось вообще ни грамма. Так, что полная дама на стойке информации даже и не знала его фамилии, и переспросила:

— Чего? Какой Одилон? Вы Гюстава Родэна, наверное, имеете в виду?

— Фуй, — только и сказала ей в ответ Елена, и выбежала вместе с Анютой наружу. Запыхавшись, они переметнулись через узкую улицу и лужайку, отделявшую их от собрания старых мастеров — где уже должна была сейчас начаться специально для них экскурсия, проводимая старой же русской эмигранткой.

Отсутствие плотской, материальной встречи с и так предвкушаемым, чувствуемым, носимым в себе Рэдоном, собственно, Елену не удивило и ни капельку не расстроило — это было как-то логично. Она б даже расстроилась, если б его выставляли на площадях — и уписывали граффити его инициалов засранные мосты на пути к Мюнхену.

Альтдорфер же, совсем ей неизвестный, и наклубивший таких облаков, все-таки интриговал. Хотелось бы все же получить картинку целиком.

Экскурсовод, элегантная ясноглазая стройная невысокая дама с красиво свитым на верху седым пучком со шпильками и спадавшими из него дивными, чуть вьющимися прядями на приятно выцветшего тона, очень светлый, пепельно-сиреневый длинный облегающий свитер-букле, эмигрантка первой волны, которую родители крошечной девочкой успели вывезти из России сразу же после переворота, отчаянно радовалась, что может говорить о любимых картинах на русском — и не старикам («В первый раз! За все время моей работы здесь!»), и водила их и мимо молоденького Франциска, попирающего череп («Модный капюшончик у чувака был, кстати!» — штатно хрюкая, завидовал Чернецов, и обеими лапами, по-собачьи, чесал немытую голову); и мимо мемлинговского Иоанна Крестителя, меряющего себе давление в пустыне; и мимо рембрандтовского Ангела, который правой рукой останавливал Авраама, вовремя схватив его за занесенную с тесаком над сыном десницу, со словами: «Ты совсем умом сдвинулся что ли, старый? Оглох что ль совсем?!» — а левой рукой выразительно подкручивал Аврааму мозги; и мимо отшельника Павла Фивейского в пустыне, которому, в честь внезапного гостя — отшельника Антония, расторопный ворон-стюарт предусмотрительно притащил не один кусочек хлеба, как обычно — а два.

Дьюрька прятал взгляд от всех полотен с библейскими сюжетами, и густейше краснел — так, как будто при нем кто-то с мавзолея вдруг прилюдно, в мегафон, понес антисоветчину.

Когда переходили из зала в зал, Елена успела выспросить экскурсоводшу про Альтдорфера. Та, довольно удивленно, переспросила ее, почему она им интересуется, и, замявшись, предупредила:

— Не хочу, чтобы вы обманулись в ваших ожиданиях. Честно говоря, он не так интересен, как другие мастера того же направления.

А когда Елена объяснила ей причину любопытства и вытащила из кармана обкорнанную смятую репродукцию (припрятав обратно вновь выпавшую, схороненную продавщицами десятку), ясноокая дама тихо улыбнулась:

— Не волнуйтесь. Он такой громадный, что вы его не пропустите.

Вспомнив моментально кошмарные рассказы Татьяны о ее святой тезке-мученице, Елена в ужасе застыла возле Святого Эразма, пышно разодетого в золотую парчу и черную шляпу — и вальяжно опирающегося, как на скипетр, на орудие пыток — коловратную палку, на которую были уже намотаны его же кишки.

Тут ее сзади, за запястье, с неожиданной уверенностью хватанул Воздвиженский, и потащил к противоположной стене комнаты:

— Вот она, картина, которую ты искала!

Действительно, картина была во всю стену. Экскурсоводша оказалась права: пропустить ее не было никаких шансов. И сразу, с первого взгляда, опознала Елена в стократ увеличенные вдруг, как будто выпрыгнувшие из кармана, привезенные из Москвы разверстые небеса. Но под ними — во всю гигантскую нижнюю половину полотна — оказывается, похабили вид досадные, суетливо снующие в бухте боевые корабли — и вырисованные с дотошными подробностями груды (кому они нужны?!) остервенелых бойцов на суше — и разворачивалась баталия не на жизнь, а на смерть. Густо и красочно заваренное небо, впрочем, все равно занимало больше пол-картины — особенно, если включать в счет отражения неба в кипящем море.

— Ты посмотри, как твоя картина по-немецки называется! — как-то странно хохотнул Воздвиженский. — Там имя мое есть! — и подтолкнул ее к бирочке с названием битвы: «Schlacht bei ISSUS. (Alexanderschlacht).»

На длинной, бесконечной лестнице, ведшей сверху, от залов с коллекциями, вниз, в фойе, к выходу из старой пинакотеки, эмигрантка-экскурсоводша вынуждена была (впрочем, не без удовольствия) притормозить и, уже спустя час после положенного конца экскурсии, стояла, окруженная раскрывшими рты, как птенцы, русскими, и удовлетворяла зверский художественных голод страждущих:

— Ну, для Сезанна это вам надо в Америку съездить. Езжайте в Нью-Йорк скорее — МоМа, Метрополитен, Гуггенхайм — а потом сразу же в Вашингтон и Бостон, и потом обязательно в Чикаго, — советовала она Ане невозмутимым, само собой разумеющимся тоном, так, будто Аня не только что впервые из-за железного занавеса выбралась, и не известно еще, попадет ли еще когда-нибудь за границу вообще, а, напротив, в Нью-Йорке завтракает, а в Вашингтоне полдничает.

Дьюрьку, раззадоренного подсолнухами в новой пинакотеке, она отправляла в Амстердам, в Крёллер-Мюллер в Оттерло, в Глазго, в Филадельфию, пробежкой — в Анин отъезжий питерский Эрмитаж — смотреть крапчатых старух и косящие под подсолнухи оранжевые герберы, восседающие в рассевшемся кресле; а потом в лондонскую Курто — глазеть на корноухий автопортрет.

— В Манхайм не ездите, зря потратите время: разочаруетесь, — вдруг категорично, как будто он купил уже билет, заворачивала она ладонью его поезд на полпути: приделывала ему крылья и пускала дальше по воздуху. — А вот гарвардский Фогг в массачусетском Кембридже — место, которого минуть нельзя: эти три пары разношенных башмаков рабочих, которых он окормлял, даже после того, как церковное руководство лишило его сана, посчитав, что заботиться о голодных простолюдинах — это не достаточно респектабельно: о, этого нельзя пропустить, эти черные сбитые ботинки были для него не менее важны, чем все яркие собранные снопы и подсолнухи. И потом — галерея в английском Уолсолле, если как-нибудь будете поблизости — загляните: снова черная голая печаль.

И потом по-простому, в перечислительном тоне, диктовала каждому сладостные названия музеев по всему миру, иногда и с номерами комнат, в которых можно было посмотреть интересовавших их мастеров.

А заслышав от Елены про Рэдона, подернулась теплым туманом:

— Д’Орсэ, Д’Орсэ, езжайте скорее в Д’Орсэ — вы будете потрясены! Когда я просто стою и смотрю на Рэдоновские пастели в течение хотя бы минуты, я в них проваливаюсь!

Елена, с некоторой тоской, купаясь в теплых, глубоких, полных лазури, русских, из настоящей, дореволюционной России, глазах (словно впитавших все когда-либо виденные ею моря живописных полотен) этой удивительной женщины (в этом ее нежном серо-лиловом буклевом свитере, с этим седым букетом волос, выглядевшей, как только что отцветший куст сирени, загасивший себя о сгущающиеся московские сумерки) и невольно думая: «Даже ведь если мне удастся приехать сюда еще когда-нибудь, ее в живых, вероятно, уже не будет. И я никогда не узнаю ее историю», — краем глаза разглядывала сквозь окна лестничной балюстрады разгоряченных игроков в белых трусах и пестрых майках, с грязными зелеными разбитыми коленками, яростно игравших перед пинакотекой на яркой, забрызганной предзакатным корольковым апельсиновым соком, малахитовой поляне в футбол — видимо, после окончания работы; и судорожно заготавливала себе заранее, впрок, на долгий спуск с двухсотметровой лестницы, скороговорку — главное чтобы не головоломку:

Господи, куст сирени с задутыми свечами. А́мэн. Господи, двери откроет сезанн, раз Сезам не с нами — верю. Видишь ли, дщерь: ты ни разу — ни в дверь, и ни в щель. Но слезами.

— Интересно: а причем здесь куст и Сезанн, подруга? Ты автора, часом, не перепутала? — недовольно откомментировала, деловито спускаясь с ней бок о бок, Аня.

XVI

Густл крутил педали так ходко, что его обширная тыква, развесившаяся симметричными кулями с седла по обе стороны велосипеда, выглядела как перепиливаемое пополам бревно на маленькой мобильной перевозной пилораме. Елена крепче, еще крепче, как можно крепче, обнимала его неохватное пузо — вернее недообнимала — потому что длины рук не хватило, и она изо всех сил цеплялась пальцами за складки его рубашки. Позорно боясь, что сейчас они вместе ухнут в канаву. Главное — что категорически некуда девать было ноги — она то вывешивала их рядом, согнув, как дополнительное откидное кресло, то вытягивала их под прямым, и не очень, углом. Но это же неудобное обстоятельство придавало ей надежды, что когда они грохнуться — а грохнутся они на следующем повороте непременно — она по-кошачьи приземлится на лапы. Если, конечно, Густл только не ухитрится навернуть велик на противоположный, левый бок. Из этих соображений, Елена, как могла, кренилась с багажника вправо. Густл спереди орал: «Линкс, биттэ!» — и она отчаянно старалась не чувствовать под своими пальцами его целлюлитные складки, уговаривая себя, что едет просто на осле.

Марга неожиданно снялась с гнезда: подхватила только что выписанную из больницы восьмидесятидвухлетнюю мамашу (про которую Елене только и было заочно известно, что та, у себя дома, неизвестно по каким причинам, мелет каженный день в кофемолке семечки льна, и с таинственными целями их трескает — целыми десертными ложками; а Марга, когда заваливается к мамаше в гости и просит ту сварить ей кофейку покрепче, пьет в результате вместо этого какой-то густой льняной бульон) и рванула с ней в те же самые, турецкие, горы, где была до приезда Елены — ставить бедняжку на горные лыжи — заявив, что у старушки анемия и ей полезен разряженный воздух и движение. В Турции, по представлениям Елены, вообще уже давно должна была быть жара — какие лыжи? И поэтому она с одобрением заключила, что Марга просто воспользовалась предлогом опять умотать от всех в отпуск. Чтоб шикарный шоколадный загар не успел слинять.

Катарину подхватил на велосипеде Мартин.

За Еленой же, которая дороги не знала, был откомандирован Дьюрькин толстяк, похожий на урожденного банковского работника.

Вывиляли в темноте на скользкую обочину распаханного поля. И, вдыхая чересчур натуральный на ее вкус, тянувший с полей аромат естественных удобрений, Елена, стараясь перекричать ветер и пиликанье несмазанного велика, поинтересовалась, долго ли еще. Густл что-то неразборчиво буркнул. Свернули к железнодорожным путям и заехали в тоннель под электричками. И когда Густл, вынырнув в противоположной части города, опять, на очередном повороте шоссе, повторил свой коронный номер — несся как гонщик, въелозивая на скорости в тончайший зазор между двумя автомобилями, хотя толстая плюха его приспособлена была балансировать явно только на кожаном офисном кресле на колесиках, а не на велосипеде — Елена с досады ущипнула его за бок, и у первой же обочины соскочила на асфальт, закричав ему, что пойдет пешком.

— Вот тут уже — следующий поворот налево и до конца тупика… — недовольно проинструктировал ее не ожидавший такого эффекта герой.

Поджарая восковая кукла Сильвия — в ярко-красной приталенной рубахе с высоким стоячим воротом, в великолепных зауженных мягко-мраморных джинсах — и с абсолютным отсутствием даже следов каких-либо чувств или мыслей на натянутом лице — ждала всех в своем доме на полуночную party.

Трехэтажный особняк ее родителей был гораздо больше по размеру (как-то вытянутей, прямоугольней снаружи) и гораздо менее обаятелен, чем Маргин домик; а внутри — с примочками заворотков пространств, и до отказа набит тригонометрией. В гостиной на втором этаже (с атриумным разломом вместо потолка и двумя лестницами по бокам на третий этаж, и аттиковым тетраэдерным окном на самой верхотуре), где уже собрались и Дьюрька, и Чернецов, и Аня, и Лаугард, и Гюрджян на пару со своим носатым Матиасом, было все как-то слишком убрано, и слишком походило на каталоги модного лысо-пустынного домашнего дизайна, валявшиеся у Катарины в сортире в плетеной корзинке.

Дьюрька уже без спросу лазил по всему дому и планомерно рыскал по карликовым книжным полкам: судя по всему, в этом доме, в отличие от Катарининого, читали.

— Да ну, дребедень сплошная, — слезая с третьего этажа и бросая на диван, как мусор, зря ухваченные в жадности сверху томики в блестящих обложках, безапелляционно выпалил Дьюрька. Который, если у кого-то в квартире не находилось книжек по экономике или по истории — сразу заключал, что это вообще человек-дрянь.

Катарина и Мартин загадочным образом по пути где-то запропастились — и до Сильвии еще не доехали. «Не может быть, чтоб мы их с Густлем обогнали, и я не заметила! — думала Елена. — Может, они сразу по центральной улице поехали? А этот кретин на поле зачем-то свернул?»

Резакова у окна, широко расставляя ноги и выворачивая их носками врозь, плавно покачивалась налево-направо на ступнях и растягивала руками карманы, отчего была похожа на ваньку-встаньку, и с недоброй ломаной ужимкой на лице хвасталась Кудрявицкому, что сегодня немцы подарили ей уже третьи джинсы.

Яблочно-веснушчатая Фрося Жмых жалась рядом с Аней на одном широком кресле у окна и презрительно-неслышно сцеживала критику:

— Вот дура, нашла чем хвалиться — бананами! Старьё! Вчерашний день! — и судорожно, до скрипа джинсы, дирижировала в такт своей критики собственной лодыжкой, закинутой на другую ногу. — Мне вон родичи сразу четыре пары стрэйч и галифе из загранки привезли, — в подтверждение правоты Жмых размахивала спущенным с пятки мокасином и демонстрировала крепко застегнутые на лодыжке куцей золоченой молнией с пряжкой — с фонарями сверху и зауженные ниже колена — казацкие джинсы.

Чернецов дегустировал, не дожидаясь предложения, напитки с барного столика в современном офисном кабинете родителей Сильвии на третьем этаже (те неосмотрительно укатили на машине допоздна к друзьям в Мюнхен, чтобы дать детям повеселиться с русскими гостями) — и, с бранными одобрительными комментариями в адрес сортов спиртного, лакал их по капле, кончиком языка, из крышечек. Елена приземлилась на светло-шоколадное (увы, слишком очевидно пахшее живой, вернее, мертвой, кожей) кресло на роликовом спруте и подъехала, гребя по паркету ногами, к дивному, миндальной гаммы, но совершенно лысому, без единой бумажки и ручки, продолговатому овальному ламинированному письменному столу, поставленному поперек большого, отлетевшего одним махом вверх на воздушных полозьях чердачного окна. На столе одиноко царствовал сероватый гроб компьютера. Елена катнула еще ближе, обнаружила снизу справа на кресле удобный рычажок, взмыла на лифте сидения, посмотрела на свое разлохмаченное отражение в темном компьютерном мониторе, поправила верхние грани каре, и спустилась вниз — оставив уже какими-то лающими звуками изъясняющегося Чернецова и дальше играть в сомелье.

По дальней лестнице в гостиную всё подваливал незнакомый люд, званный Сильвией — и оседал в ближайших проемах, по-разному освещенных прицепленными всюду микроскопическими хромовыми рампами, и поэтому казавшихся совершенно другими комнатами, в удобно удаленной перспективе, под угловыми скошенными предплечьями светлых деревянных балок. Вломившаяся в комнату крещендо Люба Добровольская, захлебываясь, крича и сипя — от неспособности человеческого соло выразить восторг — рассказывала о том, как немцы только вчера тайно, в черном авто с хэтчбэком, вывезли ее в крутейшую заграницу — в загадочно-некрасивый, раскромсанный рекой Зальцбург — к задрипанному дому ее музыкального кумира. Единственная, принимавшая этот фонтан в свои уши — Гюрджян — индифферентно и чуть скорбно улыбнулась, склонив голову (как обычно принимала все новости), и, вместе со своим Матиасом (абсолютно симметрично склонившим нос на длинной шее в адрес Добровольской с другой стороны) образовала удивительную унылую страусиную гармонию.

Густл, не обмолвившись с Дьюрькой ни единым словом, на него даже не глядя, уселся на диван, откинулся в подушки, заложил ногу на ногу с таким нереальным вывертом, что правое колено образовывало развернутый угол, параллельный с полом; и принялся, по-деловому, как будто составляет бизнес-план, чистить свои короткие тупые ногти с белыми крапинками. С ним в рядок уселись русоволосый рябой Алоиз, у которого жил Чернецов, и непонятно чей бледнолицый Штахус — низенький угрюмец, накачанный до безобразия, с преждевременными, врожденными залысинами с боков лба — ноздри у Штахуса смотрели прямо в завернутый полумесяцем подбородок, а маленькие злые близко посаженные то ли серые, то ли слишком сильно разбавлено-голубые глазки лучше б вообще никуда не смотрели. От этих молодых людей за все время пребывания в Мюнхене Елена не услышала ни единого слова — но носили они себя достойно, как декорацию на массовке. Зато сейчас немцы, как сговорились: все, как один, начали нарочито, громогласно сморкаться, продувая ноздри, как трубы.

— Чтобы, ни в коем случае, никто не подумал, что они стесняются! — громко откомментировал, с азартом, на русском, Дьюрька — вместе с которым Елена уже не впервые с удовольствием наблюдала этот феноменальный прием немецких друзей: после каждого непроизвольного чиха или смарка тут же начиналась нарочная трубная эпидемия — чтобы поддержать команду. И сейчас, на диване, а потом и во всей комнате, эпидемия смарка валила немецкий люд систематично — и сразу поражала значительные массы: сначала кто-то один, как секретный сигнальщик, просто невинно фыркал носом — и, в секунду, этот пример подхватывали все остальные: от одной лестницы и до другой, кто бы чем ни занимался, все немцы вдруг разом начинали повально чихать, или (что чаще), переходя сразу ко второму отделению: усаживались, вытаскивали из карманов (и демонстративно подробно, в деталях, разворачивали) бумажные салфетки — и оглушительно (заложив при этом вывернутую ногу на коленку, в точности как Густл) с нескрываемой гордостью, звучно, чтоб не осталось в комнате никого, кто б не расслышал, продували и просмаркивали носовые сопла.

Сильвия с недвижным апатичным лицом, устремленным куда-то между потолком и горизонтом, никого не замечая, завела на полную громкость всхлипывающую и подвзвизгивавшую дюрановскую аll, she, wants, is и вышла в смежную столовую, где, не видя даже, что делают ее собственные руки, непонятно как еще не проливая на скатерть, начала с аптечной точностью разливать по аистиным бокалам и ставить на поднос красное и белое вино.

— А тебе не кажется, что это уже просто через-через чур?! — вдруг цепко схватила за локоть Елену, гулявшую по комнатам, Лаугард и с любопытством указала ей на свою немку Ташу, притащившую своего дружка — русого, полноватого, нагловатого: и теперь Таша восседала у всех на виду, посреди дивана, занимающего противоположную от Густля нишу комнаты, с софитной подсветкой сзади из пола — а упитанный ухажер сидел на корточках, лицом к Таше и мацал ее толстые колени, громко подстанывая, почему-то на английском:

— My woman!

Таша победоносно глядела на Дьюрьку.

Невинный Дьюрька, впрочем, никакой игры на свой счет вообще не замечал, и с удовольствием нахлебывал винцо у окна — опять откровенно скучая — и, как будто глухой, ходя под собственным звуконепроницаемым колпаком, абсолютно не слыша раскатывающихся по всему дому из четырех динамиков чудовищных спазматических ритмов и всхлипов — уже с угрозой начинал напевать под нос: «Уньён унцерштёртбарэ!»

В гостиную вплелся, с фирменной молчаливой улыбочкой Ксава, за ним набученный Воздвиженский — в толпе, под дальним деревянным проёмом, подсверкивающий очками из-за софитов. Пока они стягивали куртки, и здоровались со всеми немцами — напрочь увязли у дальней лестницы, не в силах продраться сквозь пританцовывающую, с бокалами и без, а местами валяющуюся на белых половиках — и как морские котики мигрирующую по блестящим, светлым, музейно-лакированным, широким продольным колеям дубового пола — толпу.

Лаугард снова цепкими клещами словила Елену за локоть: квадратным электрическим голосом, старательно обгуливая с каждой стороны каждый звук ломаным, то ныряющим, то взлетающим, мотивом, стараясь перекричать музыку, она выкрикивала ей в ухо:

— Я чёт не поняла ваще! Я ща говорю этой, Сильвии: куда это, говорю, моя Таша пропала? А Сильвия мне такая: «Полагаю, они пошли инз бэт!» Слуш-слуш! — не прекращая дергала Лаугард ее за руку в ритм слов, требуя предельной сосредоточенности на своем важном секретном донесении: — «Инз бэт!», говорит! Как тебе это, ваще, а? Это у меня, что, с ушами плохай? Или они совсем уже того? Нет, ну это уже простааай…

Елена вдруг почувствовала смертельную, непереносимую усталость, полный ступор и невозможность гуманоидного братания. «Если немедленно не окажусь одна — умру немедленно, — самокритично успела подумать она. — Как это люди ухитряются каждый день друг с другом общаться — и не умирают? Вернее — умирают — но не сразу?»

— Сильвия, извини, а где у тебя туалет? — экстренно рванула она к хозяйке дома и затребовала опробованное убежище.

Белобрысая Сильвия, сидевшая, молча, в углу дивана, вежливо глядя в никуда, и сложив точеные ладони на коленях, так же, без всяких эмоций, поднялась, и согласилась быть туалетным гидом.

Торкнулась в уборную рядом со спальней, в дальнем конце дома на этом же этаже — но там оказалось заперто. Спустились и торкнулись в крошечный туалет на первом этаже — но там тоже кто-то окопался. Копошился. И слышались смешки.

«Ну вот, даже уже и в сортире мне покоя не найти», — с мукой подумала Елена.

— Занято, — бесстрастно прокомментировала Сильвия. — Ну ладно, пойдем, спустимся в подвал — я тебя к другому клозету провожу. Там даже лучше — большой, с джакузи и душем.

Сбежали — уже не по светлой деревянной, а по прессовано-мраморной лестнице вниз, прошли по узкому коридору мимо казавшейся километровой гардеробной с зеркальными дверями — справа и слева, и вышли к спортивному центру с тремя козлоногими рогатыми тренажерами, за которым была смолой пахшая сауна и — наконец-то, сортир.

В туалете, размером примерно с московскую квартиру Елены, — совмещенном с какой-то глупо-круглой, как аквариум, ванной с дырочками и пимпочками (и душевой кабинкой вдали за пузырчатым стеклом), над раковиной, слева от бронзовой витой овальной рамы зеркала висел календарь за текущий год с фотографией тошнотного бородатого идолища в свитере — дядюшки Хэма, с игривым золотом выгравированным, откровенно выболтанным, блевотным жизненным его принципом: «Счастье — это хорошее здоровье и плохая память».

Запершись, злобно ловя себя на уже прямо-таки нацистских настроениях, плюхаясь задом на белый махровый коврик рядом с ванной, обхватив колени ладонями и кладя на них подбородок, Елена подумала: «Некоторым людям надо вообще под страхом смерти запрещать читать. Просто нужно вообще законодательно запрещать некоторым людям получать образование. Им полезней будет».

Придя в себя, отсидевшись — тщательно умывшись холодной водой, подставив, под водопад, руки по локоть, с кое-как закатанными, но все равно приятно схватывающими брызги и жадно намокающими, рукавами — и снова возле ванны усевшись на половик — наконец, скомандовала себе: ап.

Сколько просидела, в затворе, внутри, в туалетном скиту, не известно.

Но когда отфигачила защелку и шагнула наружу, Сильвия — к удивлению Елены — с каким-то насилу утрамбованным отчаянием на лице, прислонившись задом к белой стене, рядом с тренажерной дыбой; вертела в руке перед собой пунцовый (отломанный с какого-то из тренажеров, видимо) пластиковый электронный секундомер с оборванным жеваннм зеленоватым разветвленьем; ждала ее — и наверх к гостям возвращаться явно не спешила.

— Знаешь, ты на Мадонну с гвоздикой, Дюрера, немножко похожа, — засмеялась Елена, вдруг некстати вспомнив виденный мельком несколько часов назад в пинакотеке лик; и, поднимаясь по лестнице, еще пару раз обернулась на туго обтянутое кожей лицо Сильвии с колониаторским длинным носом и рыжеватыми ресницами — поймав себя на том, что невольно ищет Дюреровских, фотографически точно вырисованных, отражений крестовин окна — и яркого неба за ними — у той в увы пустых тупых зрачках.

Обдумывая, как бы сейчас улизнуть одной домой — и ругая себя на чем свет, что сдуру впопыхах забыла переложить ключ в карман джинсов из сумочки, брошенной на столе в Маргиной кухне — из-за беготни, из-за анонса этой идиотской вело-лесопильни с Густлем — а теперь было не понятно, где искать Катарину, — и без гарантий было, найдет ли она одна отсюда, из этой части города, дорогу — и, когда они поднялись на наземный этаж, Елена затормозила в коридоре перед парадной дверью и уже собиралась попросить Сильвию быстро рассказать ей дорогу до станции — обернулась — и вдруг, по какому-то внезапному наитию выпалила ей:

— Слушай, Сильвия, побежали отсюда! — и внезапно, до той секунды ледяная Сильвия, не говоря ни слова, выскользнула за ней за дверь и, как спущенная с поводка длинноногая борзая, понеслась за ней, иногда перегоняя, иногда держась вровень, но не спрашивая куда они бегут и зачем, и не останавливаясь: они сигали по чужим огородам и палисадникам, через коленные карапузы-заборчики — прячась за шиповниками и дружественными густо стелющими чешуекрылыми хвойными — когда, из-за звука их проносящегося по чужим участкам вихря, зажигался удивленный свет в окнах засыпающих бюргеров. И минут через десять ни Елена, ни запыхавшаяся Сильвия, кажется, тоже — уже не могли сказать, где они. Увидев, как на чужой квадратной салатовой веранде вспыхнул свет, они нырнули за колючий гигантский крыжовник и присели на корточки; Сильвия все никак не могла отдышаться, коралловый рот был раскрыт, как у рыбы-клоуна, и восковые щеки, налившиеся киноварью, матово отсвечивали; обе сидели на корточках, а растопыренными ладонями по-бегунски опирались на мягкую теплую землю — и обе дышали так громко, что, казалось, в тишине спящего поселка можно было услышать за километр — пока откуда-то с задов дома, из сада, не раздался внятный, никогда не слышанный ими до этого в жизни, но как-то сразу безошибочно опознанный обеими, звук передергиваемого затвора карабина.

— У вас, что, можно оружие дома держать? — одними губами, боясь шевельнуться, ошалев, спросила Елена.

Сильвия отрицательно мотанула головой, не мигая, глядя в сторону особняка огромными от ужаса, миндалевидными глазами — в экране обожженно-рыжих ресниц которых в этот миг настолько резко отразилась перекрещенная рама горящей веранды, что Елена, затаив дыхание, уже от восторга, поразилась сходству с картиной, как будто анимированной у нее прямо перед глазами. Сильвия мотнула головой в бок, глазами внятно показала Елене стратегию: скачок вправо, еще скачок — левее, уже через забор — и, не дожидаясь визуального подтверждения разгаданного звука, на закрывая от ужаса рта, сиганула вперед, в соседний сад, и понеслись дальше кубарем, не оглядываясь, стараясь держаться за кустами — короткими, но безостановочными перебежками — до тех самых пор, пока жуткий дом на окраине не пропал из виду — и тогда они обе выпрыгнули из-за чьего-то очередного малорослого плетня на дорожку и с автомобильным скрежетом кроссовок по гравию выбежали на перпендикулярную улицу, еще заворот — и когда они, уже чуть успокоившись, но еще дрожа, с горящими, счастливыми (из-за скорости, из-за вот этой бегунской свободы, из-за оставленной позади опасности) глазами, под жаркими звездами, все еще не сбавляя темп, шагали по восторженно скрипевшей, казалось, на весь мир, гравийной дорожке, а Елена почему-то вспоминала странно аукнувшиеся — вот сию вот секунду — в жизни — Кеексовы ксерокопии старых газетных документов — про теракт, бегства, погони — и невероятные истории спасения единичных заложников из смертельной опасности, — Сильвию вдруг прорвало — она вдруг взмахнула обеими руками, как будто что-то выбрасывает из кулаков, и заорала:

— Достали они меня все! Родители в спортивную секцию заставляют ходить — эта идиотская легкая атлетика! Диета все время! Тренировки! Ненавижу! А теперь еще эти походы в магазины по полдня с нашей русской гостьей! Нет, вот скажи мне: что интересного в магазинах с одеждой? Как можно торчать там часами?! Объясни мне?! — орала она, как будто проблевываясь после векового молчания. — Это же скучно! А она требует, чтобы мы ее каждый, каждый день, везли в самые большие магазины! Нет, она милая, конечно — ну ты меня понимаешь?! Достали все! — повторила она уже с какой-то жуткой радостью на лице, что может, смеет, наконец, выговориться. — Ну объясни — ты ведь русская — ну что можно три часа подряд делать в магазине одежды, ничего не покупая! Ходить и трогать и мерить всё! А?!

— Знаешь, честно говоря, ты выглядишь как раз как человек, который гораздо лучше знает на это ответ, чем я, — не удержалась и съехидничала Елена, стягивая с себя джемпер, расстегивая рубашку, и вытирая рукавом пот с лица.

Сильвия с припадочной яростью закатила глаза:

— Все вот так на меня смотрят! Мне поговорить даже из-за этого не с кем! Завтра опять надо долбить на уроках — родители требуют, чтобы я лучшей в классе была! Лучшая, лучшая, лучшая, лучше всех одеваться, лучше всех на уроках отвечать, лучше всех в секции бегать, не сметь толстеть! Достали! Не могу больше это всё видеть! Достали! — пробумцала она с яростью. — Сейчас все по домам разойдутся — а мне еще физику зубрить сидеть придется. Я ненавижу их всех! А вдруг спросят на уроке завтра? Знаешь, какой мне скандал родители устроят, если не получу отлично!

— А ты технику Хэссэ практикуй! Фиговый, конечно, шрифтштэллер, а как философ — так еще хуже, — но зато неплохой педагог, — издевательски предложила Елена, закатывая рукава, и чувствуя такой жар, что нырнула бы даже в Айзбах — если бы он был под рукой. — Помнишь, как у него герой учителей гипнотизировал, чтоб к доске не вызвали?

Сильвия удивленно загоготала. Но тут же, погоготав еще для порядку, честно призналась, что Хэссэ никогда не читала. И на всякий случай попросила объяснить методику поподробнее.

Выяснилось, что Сильвия, по требованию матери, у которой, на предмет образования достойной породистой девушки, очень строгие требования, даже читает много: прямо с конвейера, всю новую литературу — с девичьей, впрочем, невзыскательной близорукостью — и модного мелкого вонючку Зюскинда, например, считает хорошим писателем — и о книгах, по совету той же матери, судит по рецензиям, публикуемым в газетах и журналах.

— А что бы ты сделала, Сильвия, если бы тебя захватили в заложники, а? Вот ты живешь себе — живешь, и вдруг — выскакивает из кустов крыжовника дядька с карабином — и… Три возможности на выбор — бежать; сражаться; или позволить убить себя?

— Убила бы… Убила бы его сама! — выпалила Сильвия — и опять раскатисто, чуть нервно, как лед, выбрасываемый в раковину из стакана для коктейля, захохотала.

— Ага? А когда тебя учителя, или друзья, или твои же родители в заложники берут — ты даже не сопротивляешься?! И заставляют ходить в школу и заниматься тем, чем тебе не интересно и противно, и становиться такой, как хотят родители, и читать то, что тебе не интересно? Жить не так, как ты хочешь — и жить всю свою жизнь не своей жизнью, а такой, как принято? Это ведь, в каком-то смысле — даже страшнее, чем физическое убийство! Потому что они уничтожают твою личную, индивидуальную, неповторимую жизнь — уничтожают тебя. Ты ведь с готовностью позволяешь отнять им у тебя твою жизнь, правда? Ты согласишься всю жизнь быть у них в заложниках, Сильвия? И ни разу не попытаться даже сбежать? Пусть со смертельным риском?

Сильвия опять гоготнула, звучно отстрельнула с волос обеими руками заколку-автомат, встряхнула пшеничными колосьями волос, сунула заколку в карман джинсов и размашистым, чуть взлетающим на замахе, шагом с оттяжкой, зашагала по дорожке в такт с Еленой, казалось, зримо даже дыша одной волной жаркого, ночного, почти летним кажущегося, воздуха.

Когда они дошли до дому Сильвии, ее родители еще не вернулись из Мюнхена. Безымянные гости, как крысаки, подъедали на первом этаже остатки колбасной нарезки из двухкамерного холодильника.

Дьюрька с Густлем, и Аня, и Ксава с Воздвиженским — ушли. Свет в большей части гостиной был прибит. Ольги Лаугард тоже было нигде не видно. И не слышно.

Разморенные Таша и ее друг в обнимку полулежали на диване в светлой половине комнаты — ровно в том самом месте, где находились в начале вечера: Таша вытянула вверх ноги в черных чулках, пристроив пятки на высокую мягкую диванную спинку, а головой, как на подушке, покоилась на телесах обнимающего ее толстоватого дружка.

А вдруг объявившаяся невесть откуда страшно веселая Катарина, обрадовавшись Елене, как сестре, рассказывала ей, что по дороге они с Мартином заблудились и случайно очутились вдвоем у Мартина дома — и поэтому сюда она, уже одна, добрела только минут пятнадцать назад.

Домой шли пешком. В густом, темном, как будто масляном, воздухе так парило, что Катарина, взглянув на раздевшуюся уже до футболки Елену, тоже, стянув с себя нарядно-рваную, с жабо на груди, белую рубашку, разнагишалась, и осталась в одной смешной старомодной майке на белых узких бретельках, которые сразу зрительно жутко выпячивали голые плечи, делали их гораздо более мощными, чем они есть на самом деле — и вышагивала теперь в темноте, под железнодорожным мостом, в своих облегающих джинсах и высоких черных сапожках с мятым голенищем на плоском каблуке — как какой-то легкий боксер с трицепсами.

И, как только шумная компания отвяла, опять им невыносимо тяжко было друг с другом молчать. А отвечать на обывательское смыслоподражание Елена была уже не в состоянии.

Когда Катарина отперла опустевший после срочного отъезда Марги дом, Елена ожидала, что сейчас выбежит Бэнни — и как всегда разрядит обстановку своими шерстяными боками. Но Бэнни не вышел.

— Бэнни? Бэнни?

— Вос из? — отозвался с запертой веранды пиратским голосом Куки.

— Ничего не понимаю, — говорила встревоженная Катарина, вернувшись сверху, где проверила Маргину спальню. — Обычно, когда Францля нет дома, Бэнни у мамы под боком на кровати спит. А когда нет их обоих, так и вообще дрыхнет там один, как король, у них на кровати. Носом одеяло разроет, и, как в конуру туда… Что-то странно… Куда он залезть мог, что нас с тобой не слышит? Можно я зайду в мою, то есть в твою спальню, наверх? Бэнни, вообще-то, не любит туда — высоко, но все же… — и она уже убежала опять вверх по ступенькам.

Проверив и там, и еще раз сбегав в комнату к Марге, и в подвал, и еще раз на кухню: насыпав в железную миску комбикормовую гору и погремев на весь дом собачьим угощением — Катарина сморщилась, тяжело задышала и готова была разреветься:

— Я не понимаю, где он? Что случилось?

— Пойдем посмотрим на террасе. Может, мы там его заперли случайно, когда твоя мама уезжала?

Катарина, дернув деревянную дверь, и чуть не вырвав замок с корнем, вертя не слушающимися пальцами ржавый ключ, ворвалась на веранду и, залив ее светом, пнула ногой и проверила первым делом кадку с юккой: любимый лаймовый обслюнявленный теннисный мячик, который Бэнни на прогулку всегда брал с собой, лежал на месте.

Выскочив на улицу, Катарина носилась по спящему переулку и, уже наматывая на кулак слезы, с дрожащим младенчески скорченным подбородком, орала:

— Бэнни! Бэнни! Милый мой! Бэнни!

Елена, с ёкающим сердцем, не зная чем помочь, носилась, то за ней, то за угол — и эхом разносила псиное имя. По всем ближайшим темным переулкам. Вместо ответа уже слыша издалека Катаринины рыдания.

— Я не понимаю, как это случилось! Ведь он был дома, когда мы маму провожали! И когда мы все вместе выходили — так, вспомни: зашел Мартин, потом этот жлоб Густл — они ведь даже в дом не входили — когда я запирала дом — я прекрасно помню! Что случилось! Я не понимаю… — дрожала она.

Они вылетели уже на центральную улицу, напрасно, в броуновом движении, обшаривая городок — хотя было уже понятно, что будь Бэнни поблизости — он бы пришел на Катаринин голос.

— Катарина… — обняла ее за плечи Елена. — Пойдем вернемся домой, позвоним Мартину и попросим, чтобы он пришел помочь… — видя, что Катарина уже в истерике.

Катарина, задыхаясь и сглатывая слезы, кивнула.

Подошли к дому. Катарина, дергаясь и морщинясь, уже не контролируя отпятившихся и трясущихся в нервных конвульсиях губ, на которые Елена и сама уже без слез не могла смотреть, — еле справившись с дыханием, проговорила:

— Пойдем посмотрим в саду под деревьями! — Может быть, он… мертвый там лежит! Он бы пришел, если б он был живой!

Сшибая все на пути, не видя ничего из-за слез, не вписавшись в калитку, распахнув вместо этого кусок забора, вышибив ногой мелкий трухлявый штакетник, Катарина побежала в сад.

Елена, в оцепенении, остановилась, развернулась — и закрыла лицо обеими ладонями, так крепко и плотно, что даже вздохнуть не могла: отняла ладони от лица — и увидела кудлатую чернявую башку Францля, отчима Катарины, подгуливающего к дому. Взъерошенный Францл спотыкался — и пьяно улыбался, не поспевая за волочившем его за собой на поводке молчаливым улыбчивым Бэнни, изо всех сил молотившим фиолетовым языком, как пропеллером, которым он как будто помогал себе, и на котором как будто надеялся поскорее долететь до дому:

— А я думал, ты уехала уже… Я чего-то перепутал?.. Марга велела… Пришел — вас нету никого! Ну, ничего. Я обратно пойду, к Амброзине. Амброзина кнудли с салом делала сегодня! Вкуснооо! Жаль, что ты не жрешь, чего вкусно! — блаженно расплылся Францл. — Марга у меня та-а-к готовит! — добавил он восторженным шепотом, пригнувшись топорщащимися длинными черными усами и обдавая Елену перегаром. — Лучше готовит, чем ее сестра… тсс!.. между прочим! Ик. Но я храплю. Ик. Понимаешь?

От истошного ора Елены, состоявшего из одного только слова: «Живой!» — Катарина прибежала, спотыкаясь от счастья, своротив по пути теперь уже и деревянную калитку с петель, выхватила из рук у косого Францля поводок и, не сказав ему ни слова, понеслась вместе с Бэнни от калитки прочь, всхлипывая, трясясь плечами — в конце улицы на бегу звучно отстрельнула хромированный карабин, спустив чау с поводка, и побежала, не тормозя, дальше. Бэнни, отчаянно улыбаясь, трусил рядом восьмеркой, оббегая и обмахивая то Катарину, то Елену.

К Катарине Елена даже боялась подойти — и просто шла быстрым шагом за ней сзади.

А та, как выстрелившая, распрямившаяся пружина неслась вперед и вперед.

«Смешная ночь сегодня выдалась», — подумала Елена с нарастающим чувством волшебной легкости, когда с Фэльд-штрассэ Катарина вдруг нырнула — не руша, а переступив, для разнообразия, забор — в какой-то тайный проход, оказавшийся на поверку чьим-то ухоженным садом с обстриженными скульптурками туй у крыльца — чьим-то сквозным двором, ведшим к распаханному полю. Секунда — и перед ними распахнулся ночной простор пашни.

Красные электрички пронеслись по левую руку навстречу друг другу, чиркнув в темноте, как застегиваемая молния — и на секунду наложив кадры своих сияющих окон друг на друга, вызвав яркую вспышку. «Должно быть, это именно там, куда мы усвистали с Сильвией», — сказала себе Елена.

На миг показалось, что это не электрички проехали, а прожекторы вдруг просто выхватили пучками света квадраты медвяно освещенной уютной жизни, существующей где-то там, за полотном. Прожекторы увезли. И все затихло.

С поля тянуло внятным, недвусмысленным, коровьим навозом.

Жирная, масляная теплая темнота ночи липла к рукам.

Небо нависало как влажный кусок войлока, с прорезями для звезд.

Катарина остервенело бежала вперед, по распаханной и уже притоптанной местной популяцией кромке поля, срывая злость на попадающихся под ноги булыганах и мелких комьях земли — которые, будучи пинаемы, мягко и приятно рассыпа́лись.

Свежая пашня припорошена вся была измельченным прошлогодним жнивьем, по второму разу перемолотым — тускло желтой трухой жнивья, форматом со спичку.

Недавно проклюнувшиеся стебельки рапса блестели, от звезд, невозможно крупной росой, — крупнее, чем сами стебли, — да вдобавок капли еще и преувеличивали ростки как бриллиантовая лупа, — так, что казалось, и те, и другие вспрыгивают к небу.

Катарина, в своей бешеной рыси, спотыкалась, но все-таки, хотя бы, опиралась, при пробежке через критически скользкие полуовражки и кюветы, на знакомые по светлому времени суток подножки не смолотых комбайном, вросших в землю, валунов.

Елена же, не сумев повторить в точности танцующую мимику Катарининых ног рядом с овальной лужей (из которой пес, мельком остановившись, с удовольствием полакал), соскользнула и приземлилась в склизкую жижу джинсовым коленом. Впрочем, без малейшего звука — жестко поставив себя на mute — тут же встала, распихнув руками размытые края терракотовой бани (и вымазав в жиже теперь еще и ладони), и помчалась за Катариной дальше.

Та, без предупреждения, резко вывернула направо, на одну ей знакомую (и не похоже, чтобы вообще существующую) дорожку — и напропалую, через поле, рванула, пропахивая ногами диагональные борозды в пашне, и проваливаясь в мягкую пышную тепло дышащую землю. Все еще не в силах затормозить ни на секунду.

Елена, силясь не выдирать побеги рапса, перемахивала, из одной колеи по щиколотку, в другую. Борозды пашни все были густо усеяны непонятно откуда сюда в таком количестве нападавшими камнями. Кроссовки уже выглядели как колхозные сапоги, обросшие глиной. И оттягивали ноги как тяжелые гири. Бэнни мазал меховое пузо, но героически сигал через борозды, впереди всех — периодически оглядываясь на Катарину, и пытаясь угадать, куда ж она идет. Под ногами зачавкало. Вбегали в какие-то уж просто откровенно жирные топи. Вдруг впереди послышался мелодичный звук бегущей воды. Добежали до межи редких деревьиц, перед которыми, на дне оврага, бурлил арык, запруженный старыми бревнами и ломанными ветками, что заставляло воду звучать и петь на разных ладах. Катарина, наконец, остановилась. Молча. Стала лицом к ручью, не поворачиваясь к Елене.

Елена оглянулась назад — и увидела то, чего не замечала, глядя себе под ноги: они пересекли уже всё огромное черное войлочное поле. Овраг с ручьем, на берегу которого они сейчас стояли, был так далек от кромки поля, что теперь ольхингские домики (от которых, как ей казалось, они, в этой сумасшедшей гонке, только что отбежали) выглядели мифом, закутанным во мрак. На последние горящие, как свечки внутри Маргиной глиняной, с дырками на боку, подставочки для заварочного чайника, о́кна, один за другим, нахлобучивались войлочные клобучки ночи.

Катаринины слезы были в явном сговоре с отблескивавшим снизу, бежавшим через бревна водопадом ручья — были явно той же, местной, натуральной, ольхингской, природы. Ручей выпевал запредельно высокие ноты — явно стараясь компенсировать зрителям все изгибы и переливы жидкого ледяного кипящего хрусталя: зрелищность, потонувшую в темноте.

— Нет, я не плакала, — отпиралась Катарина, курносо подфыркивая и сминая ноздри кулаком, когда Елена осторожно погладила ее по голове — не зная, как успокоить.

Вдали, на нереальном расстоянии, в противоположном краю света, на противоположном, от железной дороги, горизонте, видны были провозимые быстрым аллюром, как бегущая иллюминация, редкие разнонаправленные огни абсолютно беззвучных машин, звук которых тонул в теплом взрыхленном густом черноземе. «Вероятно, это то самое шоссе, где мы чуть не сбили с Маргой косулю», — вспомнила Елена. «Когда это было? Кажется, уже вечность назад! А прошло всего… Сколько? Сколько дней?»

Глянула на небо — и ахнула — весь набухший войлок-то спал на землю! — и звезды — вот они — открытые, ясные, без всякой заглушки — руками ловить можно!

Над нами сумрак неминучий — иль ясность… — выкатилась вдруг из памяти монетка чьего-то старого стиха. И сразу увидела она узкую в запястье руку Крутакова, клюющую длинными заостренными ногтями темно-голубую обложку книжки: он валялся на диване, в квартире на Цветном, а Елена половиной джинсового зада угнездилась на подоконнике и, болтая ногами, глазела вниз, на тихий, мокрый после грозы, августовский старомосковский переулок, вытаращивший на нее сияющие, зарёванные дождем глаза. Справа от арки, ведущей в противоположный двор, торчала поперек тротуара явно стыренная кем-то втихаря с бульвара и приволоченная сюда колченогая зеленая длинная скамейка, деревянные продольные дольки сидения которой были так массово и планомерно отдрызганы анонимными гвоздодёрами чьих-то рук и ног, что чудом уцелевшая кафизменная поверхность лавки была теперь не шире подоконника, на котором сама Елена сидела. Их приоткрытое, на узенькую щелку, двустворчатое, мытое за последний век явно только дождем, окно клеило медовую дрожащую отраженную римскую патоку — от только что выкатившего им в глаза, из-за грозовой тучи, солнца — пристраивая солярную аппликацию меж окон, на стену противоположного дома — стену до того обшарпанную, что теперь жадно впитывающую любой свет.

«Над нами сумрррак неминучий — иль ясность…», — воинственно, с эпической интонацией, картавил Крутаков.

Елена никогда не могла (а вообще-то сказать: втайне брезговала) зазубривать наизусть чужие стихи — видя в этом что-то свально-противоестественное. Как переливать в себя кровь другой группы. Читать — наслаждаться, как музыкой — да; зазубривать — никогда. Как-то подсознательно от запоминания любых рифмовок и ритмовок заслонялась — удивлявшим ее саму, врожденным, щитом. И даже Давидовы вирши, в церкви читавшиеся на каждой службе, рифмы в которых были смысловыми, семантическими — что было гораздо ближе — а не попугайскими, — и те никогда не умела запомнить подряд — а только яростными, сами собой вспыхивавшими в памяти, прижившимися там (или, вернее, казалось — и до этого там всегда произраставшими) кустами строф.

А вот эту вот строку про сумрак — вывалившуюся сейчас вдруг из какого-то аппарата, потайную пружину которого она случайно нажала — наоборот, так тянуло сейчас дочитать до конца, так хотелось выпеть разрешение аккорда — и даже явственно видела она перед собой картаво читавшего ей с дивана в прошлом году это стихотворение Крутакова — а вспомнить ни начало, ни конец стихотворения все никак не могла.

А уж тем более — перевести для Катарины.

Хотелось крикнуть Катарине: ну посмотри же вокруг, взгляни на это бегающее вокруг нас живое мохеровое оранжевое счастье с фиолетовым языком! И эти слезы твои — по живому, живому ведь! — Бэнни. Все ведь живы!

— Жизнь — без начала и конца. Нас всех подстерррегает случай… — Крутаков подбил под себя повыше и без того огромное нежно-сиреневое облако подушищи, обшитой хиппанскими цветами и бубенцами, согнул, двухскатой крышей, обтянутые джинсовые колени, перехватил синюю книжку; правой рукой, не глядя, нащупал на стопке книг рядом с диваном дымящийся глиняный стакан чая; прихлебнул, забавно оттопыря мизинец; поставил стакан на место; устроился поудобнее, и певуче продолжил:

— Над нами — сумрррак неминучий, иль ясность… Девушка, вы меня слушаете вообще? Или опять ерррунду какую-нибудь в окне ррра-а-азглядываете?! Я для кого читаю? — прервался вдруг Крутаков, посмотрел поверх книги на Елену своими вишневыми глазами и смешно гаркнул на нее, убедительно изображая учительские интонации и быстро-быстро барабаня гамму маникюром по обложке.

Катаринины слезы сверкали, как катящиеся с неба звезды.

— Ну что, домой пойдем? — спросила Катарина у Бэнни.

И в эту секунду — когда Елена, ликуя, расслышала в памяти окончание строфы Крутаковским картавым говорком — не было больше в этот миг ничего такого в мире — ни в прошлом, ни в будущем — дорогого и любимого — до чего нельзя было бы вот прямо сейчас, отсюда, с этого рыхлого теплого поля, засеянного напа́давшими в пашню звездами — дотянуться и дотронуться. И все было живо в этот миг в мире, и не было ничего, что с пронзительной ясностью не лежало бы на своих местах.

И хотелось заорать все еще хлюпавшей Катарине: Ну посмотри же! И вот это вот поле плотного войлока, и вот эти твои слезы у поющего ручья, и даже этот душераздирающий запах коровьего навоза с полей — вся, вся эта счастливая жаркая весенняя ночь, так заботливо вытканная, сотканная — уже сбылась, уже существует, уже заполнила собой готовый специально для нее сот Вечности. И ты наверняка еще не раз обернешься, и снова и снова будешь чувствовать, как счастлива была в эту секунду, и будешь о ней вспоминать — долго. Всегда.

XVII

В прощальный вечер, перед отъездом в Москву, Хэрр Кеекс вытащил их «на природу».

На хутор, населенный двумя немолодыми дюжими людьми — луженой женщиной, напоминавшей русскую расписную бабу на чайник, и мужчиной, на ухабистой репе которого чуть не лопались штаны; они доходчиво изображали не только простолюдинов (справлявших свой досуг в национальных костюмах), но и дружных мужа и жену, живших в избе с двумя симметрично развешенными на цепи круглыми цветочными корзинами по бокам от входа. В своем натуральном порыве, завидев издали гостей, баварские крестьяне развели костер, и притащили, исключительно по наитию обширного сердца заранее заготовленные к их приезду, пару десятков килограммов копченых сарделек в кишках.

Расселись все в темноте рядками на бревнах вокруг танцующего ламбаду огня.

На решетке мангала шипели, корчились и лопались по швам жарившиеся баварцы.

Сарделька переворачивала их вилкой.

Вторая сарделька, сидя на бревне, выжимал из аккордеона шумных клопов бравурной бессмысленной музыки. Стыдно от которой было до боли в мышцах.

Памятуя недавние опыты, Елена не стала дожидаться приступов тошноты — как и умиленных рассказов баварской четы, про то, кто и откуда им приносит парное мясо для сарделек — и тихо слиняла в автобус, стоявший на приколе за двухсотлетними сизыми елями на холмике. Села на свое обычное сидение, в середине пустого темного салона, и заткнула уши валявшимся на сидении кассетным плэйером Воздвиженского с черными плотными поролоновыми наушниками — тут же обнаружив, впрочем, что плэйер не работает — и так, с заткнутыми тишиной ушами и осталась сидеть, наблюдая за пламенем костра и догорающими вокруг него темными силуэтами беззвучно говорящих головешек — с безопасного отдаления — с которого ни запаха свиного плавящегося жира было не унюхать, ни картинка не теряла своей идиллии.

Через минуту в автобус поднялся Воздвиженский.

— Честное слово, я сарделек пока еще не ел, — глупо улыбаясь, объяснил он цель визита, подходя к ней.

Елена вдруг до обморока испугалась зависшей в воздухе пошлятины и, скороговоркой, пожаловавшись Воздвиженскому, что у него в плэйере кончились батарейки — таким тоном, как будто это прекраснейше объясняло абсолютную невозможность для нее находиться больше в автобусе — тут же пронырнула под его положенной на спинку переднего кресла рукой, и пулей выскочила из автобуса.

И пошла одна шляться по хвойному склону над игрушечным хутором, за казавшимися кошмарной пародией густыми ветвями елей; и рассерженно жевала вяжущие на языке иголки.

«Очень хорошо — при людях я, значит, с ним целоваться не стесняюсь — а наедине — меня из автобуса вихрем выносит, и слова сказать ему не могу. Прекрасно. Мюнхенские извращения, — читала она сама себе нотации. — Всё это какой-то бред. Как можно вообще быть вместе с человеком, с которым стесняешься даже разговаривать один на один? Да с каким человеком вообще — мальчишка! Невнятный мальчишка! О чем я, вообще?… — снова поехала она уже по которому кругу бессильной многодневной попытки хоть что-то насчет Воздвиженского решить. — Завтра ведь уже в Москву… Какой ужас! Как я завтра войду в этот поезд — где все началось, где он вдруг появился из небытия — если меня из автобуса-то вышибает и стесняюсь ему в глаза посмотреть, когда никого кругом нет?…»

Назавтра она попросту проспала будильник. Организм забастовал — и уже отказывался вставать и опять идти наружу в молотьбу. Катарина, уверенная, что Елена уже давным-давно встала и готова ехать на вокзал, зашла за ней в спальню — и теперь сидела на краю перины, пытаясь ее добудиться, тряся ее за плечо.

Как-то совсем по-Маргински приговаривая при этом:

— Ум Готтс вуин!

Елена раскрыла глаза в полной уверенности, что она уже в Москве — да и вообще, вся эта заграничная мельтешня, вся эта драма с Воздвиженским, все эти муки из-за непрекращающейся, чудовищной, бесстыдно-материалистически-самоуверенной активности чужих людей в непосредственной к ней близости — показались ей просто дурным, пустым, суетливым сном — будто кто-то на бешеной скорости во сне провел перед ее взором все идиотские развлечения мира: сейчас она встанет… ох, нет, еще полчасика выспится — и побежит вместо школы в церковь, — и страшно удивилась, увидев прямо перед глазами Катарину: когда это Катарина, вместе с багажом всех своих птичек-морщинок на лбу, и треугольным шрамиком у взлетавшей правой брови, успела сюда, к ней, из дурацкого сна про Мюнхен, в Москву прискакать? И как это она его, этот сон, подсмотрела, и ему подыграла, в него встроилась?

Судорожно умываясь ледяной водой и пропустив воскрешающую обычно ванну, и даже не попрощавшись с так ни разу и не увиденными горлицами, ухукавшими сегодня за круглым окном как-то куце, по экстренно урезанным, для скорости, нотам, Елена со стоном обнаружила, что пенка для волос вылакана до последней капли — и, урезонить волосы, вставшие за время сна дыбом в стиле модного в Москве марамойского «начёса», катастрофически нечем. Распахнула зеркальный шкафчик, с разъеденной по нижнему краю ржавчиной амальгамой — Катаринин тайник для пахучих шампуней — и наскоро выбрала там бутылочку с идентичной надписью «Foam» — которая, на беглый взгляд Елены, должна была гарантировать тот же эффект. Нюхнула — не пахнет вроде ничем. Выдавила, немножко на пальцы, и зачесала назад волосы: вроде — то что надо. Выдавила еще, с пол-ладони — и прочесала пальцами всю прическу, пожамкала и уложила мокрыми волнами.

Мокрая голова еще противней, чем обычно, влезала в узкий хула-хуп футболки и джемпера. И резал шею сзади намокший воротник. Новенькие джинсы, которые Катарина после их прогулки по полю едва достиралась от глины, два раза досыпая отбеливателя — так сильно сели, что в них она едва поместилась. Сбежала вниз, схватила уложенную еще ночью и стоявшую у двери в прихожей спортивную сумку («Вот счастье-то, — подумала, — что даже полотенце туда ночью сунула: как чувствовала, что просплю»), перекинула на сумку провисевшую на крючке все эти две недели в прихожей московскую зимнюю куртку.

И побежала вместе с Катариной к станции. То и дело проверяя ладонью борозды волос — которые, к ее изумлению, всё никак не сохли.

Скомкано прощаясь у электрички, Елена на всякий случай, как бы между делом, переспросила:

— Да, слушай, Катарина, я там у тебя сегодня какое-то другое средство для волос попробовала. Тоже «Foam» называлось. В белом матовом флакончике. Это ничего?

Катарина хитро поджала губки и внушительно заиграла птичками на лбу:

— А ты меня спросить не могла? Это же пенка не для волос, а для ванны! Детская, без запаха только.

В Мюнхене, на вокзале, стоя уже в самом начале перрона рядом со своим поездом, Елена вновь смотрела на светящиеся лавочки и киоски с бубликами — и на выкреста-голубя, деловито разгуливающего у ее ног, который, казалось, был перевязан темно-фиолетовым бантом по сизым крыльям крест-накрест так туго — что Елена даже удивилась, когда он легко распахнул оперенье, снялся с перрона и, подобрав чистенькие розовые шасси, взмыл в залитые светом горние полости, довольно уродливого, впрочем, угловатого вокзала. Из ближайшего вокзального кафе оскорбительно несло жареным беконом.

— Прощай, мой город Монахен, — с грустью выдохнула она, отворачиваясь, и идя вдоль по перрону к вагону — в эту секунду четко поняв, что даже если приедет еще когда-нибудь в Мюнхен, то все равно никогда уже не сможет высечь того самого первого, сказочного, заграничного ощущения из этих вот неказистых, угловатых, на глазах теряющих очарование (так что она старалась уже как можно быстрее, не оглядываясь, идти по таящему фантому перрона) вокзальных стен, и не в силах будет воскресить того чуда, той волшебной фотографии, которая жива была теперь только в ней.

Дьюрька любезничал с провожавшим их Кеексом: опрометчиво доверил ему свой квиточек на отпечатанные фотографии, которые так и не успел заскочить забрать перед отъездом — из «Кодака» позади Мариен-платц, — жадно перезарядив фотоаппарат новой пленкой.

— Хэрр Кеекс! Спасибо вам еще раз огромное! — не скупился на благодарности Дьюрька, стараясь стимулировать раззябу-учителя. — Так здорово, что вы пришлете мне потом в Москву фотографии!

— Ни за что! Ни за что! — честно признавался, утвердительно при этом кивая, бородатый, такого русского покроя, Хэрр Кеекс.

— Вау! Ленка! Ну вот это причесон! Эффект мокрых волос! Вау-вау! Уважаю! — завистливо встревожился Чернецов, встретив Елену в тамбуре, и щупая всё еще влажные ее волосы. Схватился за ее сумку — и галантно, как панкуха панкухе, помог втащить в купе (шестиместное, не такое уж и уютное, с малиновыми, раскатывающимися и закатывающими, креслами — коловшими ладонь ворсинками обивки, когда Елена прижала руку к сидению) — и засунул ее багаж на полку.

— И вообще. Хрю. Ну вы, ребята, даете! — с восторгом продолжал отвешивать комплименты Чернецов, подбирая все зависшие в воздухе усики и хлястики от сумок и утрамбовывая их наверх. — Я имею в виду — ну, этаааа-а! С Воздвиженским! Уважаю! Хрюй! — пояснил он свою мысль, повернувшись уже лицом к Елене и яростно ковырнув левое ноздревое отверстие зеленоватой худой костяшкой правого согнутого указательного пальца. — А от моей Анки Палки разве какой романтики дождешься!

Чернецов с размаху хлопнулся напротив Елены, сдрябал с себя, один об другой, не развязывая, грязно-белые рибоковские копытца, и залез с ногами в подозрительно защитного цвета носках на все три кресла, как на собственный диван.

Сидя у окна и отсутствующе глядя на синий спальный вагон, только что плавно вписавшийся в рамки вокзала на соседних путях, Елена думала, что, пожалуй, заграница, пока она не выезжала никуда из Москвы, подсознательно казалась ей, скорей, дивным местом, где все свободные люди верят в Бога и, пользуясь своей свободой, конечно же бегают каждый день к Богу в гости — в церковь, и где до сих пор живет и печет свои куличи Глафира, и где богомолица прабабка Матильда, наконец-то, в вечности, обрела эту свою польскую икону, имя которой безвозвратно утеряно в дырявой секулярной памяти родных, про которую, по какому-то недосказанному откровению, Матильда свято верила, что как только она к ней приложится — безбожная власть в России сразу рухнет под натиском Святого Духа.

«Прощай, мой город Монахен», — повторила Елена одними губами, прижавшись к стеклу лбом.

Ну, или — на худой конец, думала она, заграница, предчувствовалась ей, наверное, как место, где до сих пор играют вместе Джон и Пол (потешную музыку, которая, на фоне модных групп, кажется уже колыбельной), остроумно издеваясь над брюлликами и прочими бирюльками сытой публики — пожалуй, что ждала она, когда уезжала сюда из Москвы, чего-то такого.

— Ну что? Вот они — десять дней, которые потрясли мы? — смеялся, засунув нос в купе, блаженный Дьюрька, который жить не мог без того, чтоб не переделывать на свой лад громкие заезженные цитаты, почерпнутые из исторических книг. Дьюрька с неожиданной спринтерской скоростью выкинул хитрый финт — пока все толпились и с отрыжкой забивались в узкое горлышко тамбура, заскочил через другой, передний, пустой вагон, перешел внутри между вагонами, и теперь вбегал в купе — одновременно со столкнувшимся с ним, подваливавшим с другой стороны Воздвиженским.

— Во-первых, не десять дней, а… — загугнил, было, Воздвиженский, отпихивая Дьюрьку.

Но посмотрев на Елену, осекся.

Когда поезд тронулся, Елена, не желая помощи ни спокойно храпящего уже на своем персональном трехкресельном диване Чернецова, ни сидящего рядом с ней Воздвиженского (героически промолчавшего по поводу ее авангардистской прически), ни всё никак не угнездящегося на сидении, следом за ним, у двери, оттесненного им все-таки Дьюрьки — встала и сама потянулась на полку за своей спортивной сумкой. С мягким стуком сволокла ее на пол. И полезла за книжкой.

— Неееееет… глазам своим не верю… — оторопела она, расстегнув молнию сумки.

— Чего такое? — всполошились и Дьюрька и Воздвиженский одновременно.

— Они украли мое любимое банное полотенце! — только и выговорила она в ответ.

Глава 7

I

Столица встретила их серебряным ледяным дырявым неравномерным ливнем со снегом, как будто бы где-то вверху, на небе, подтекало с крыш; струи долбили и без того уже склизкие подтаявшие подводные ледяные айсберги; воды везде на улицах было выше щиколотки — и только мертвый бы не навернулся на этом рельефе.

И уже только доехав до дома, Елена рассматривала подсунутые Катариной, вместо махрового полотенца, сливочную рубашку с пионами, как будто нарисованными на ней бордовой губной помадой; и джинсовую мини-юбку, драную так, что захватывало дух — в трех местах, в том числе и на заду, с хрустящими парусиновыми заплатками из мультфильмов; и воздушный, просвечивавший насквозь, связанный свободным шерстяным кружевом цвета морской волны свитер; и цвета топленого масла блузку с декольтированным отворотом, так что воротник лежал не выше края плеч и ключиц, и лиловый свернутый рюкзачок с видом, почему-то, гор Колорадо, и…

В уже измятой приложенной записке говорилось, что свитер собственноручно связала ей за эти две недели так и не увиденная ею тетя Амброзина — по шпионски предоставленным ими, видать, габаритам. И дальше объяснялось, что они, мол, резонно боялись, что Елена откажется от обновок, если их заметит до выезда — и поэтому-то и стырили-де полотенце, которое будет ждать у них дома ее возвращения.

Все подсунутые одежды насквозь пропахли Катарининым кондиционером для белья — сладким, цветочным — и, хотя и слегка навязчивым, который хотя и раздражал Елену, пока она была там, у них (потому что, когда Катарина сидела рядом, это была не Катарина, а воздушный столб подчеркнуто дружественных озону химикатов), но теперь с головокружительной скоростью, в миллиардную долю секунды, проделал за нее тысячи километров.

И Елена сразу почувствовала на себе прощальные объятия Марги, которая, перед бегством в свои жаркие, обгорелые турецкие снежные горы, сгребая ее в охапку, как тяжко курящая медведица детеныша, приговаривала, хрипатой своей гармоникой: «Я хочу, чтобы и там, у тебя в стране, тебе тоже было тепло… Слышишь?»

Крутакову Елена не звонила — пользуясь неточным объявлением дня приезда — пока не отоспалась. «И, вообще, — думала она, — не стану звонить, пока ничего не решила насчет Воздвиженского». В школу она, разумеется, тоже решила пару дней не суваться. Да и на улицу — тоже. «Да почему я обязана вообще что-то решать и Крутакову что-то рассказывать? Кто он мне вообще?!» — вдруг с возмущением бунтовала она. И чувствовала, что у нее уже идет голова кругом — от всех этих ну совершенно не нужных ей, мешающих нормально жить, раскладок. Тем не менее — в хоть и шедшей кругом голове, было четкое ощущение, что простейший выбор ей все-таки сделать придется: решить, закреплять ли эту странную, с долгой двухнедельной выдержкой производимую, и до сих пор расплывчатую, фотографию Воздвиженского? Или выбросить из жизни негативы, не разбирая?

На Белорусском вокзале, когда поезд уже тормозил, в самую последнюю долю секунды перед тем, как уже должна была начаться отвратительная ледяная вокзальная кутерьма, где все и вся чувствовались как коробяще чужие, Воздвиженский спросил ее телефон, — она наскоро зажгла перед его носом семисвечник цифр, понадеявшись на дыры, и дышла, и сквозняк в его памяти, и радостно с ним рассталась.

Воздвиженский не звонил: ни в день приезда, ни на следующий — и она с облегчением решила, что он, сам того не зная, упростил ей решение ребуса. «Нет, ну конечно, встретимся в какой-то момент в школе — и будет страшно неловко. Но… что теперь поделаешь. Просто все будет точно так, как было до этой поездки», — успокоено, как будто свалив со своих плеч горы непосильной ответственности, подумала Елена.

Но опять и опять чувствовала неприятный, буровящий под ложечкой вопрос: рассказать ли все-таки о Воздвиженском Крутакову, когда они встретятся — хоть словом? И — то ей казалось, что в Мюнхене Воздвиженский был как бы непроявленным негативом — и пока она не закрепила его уже здесь, в Москве, пока они с ним не виделись — или (что более важно) — пока она не произнесла его имени Крутакову, вслух, — Воздвиженский как бы не существовал. И было ли там вообще чего проявлять, на этом негативе? Рассеялся, как серебряная пыль в этом сером галлюциногенно пасмурном мокром московском воздухе.

Или, наоборот — ей вдруг казалось, что расскажи она Крутакову хоть намеком — и тот изотрет все начисто своими обычными шуточками и издевками. И становилось вдруг опять жалко.

В любом случае этот акт воплощения (или не-воплощения) Воздвиженского в слова казался ей неприятно ответственным и влекущим за собой какие-то неотвратимые мистические последствия — просчитать которые, как она уже в полном отчаянии себе говорила, она не в состоянии.

«Я не обязана перед ним отчитываться, в конце-то концов! Что это я ему вообще докладываю-то про себя всё?» — ругалась она на себя. И тянула, и тянула, и тянула со звонком Евгению. Хотя уже просто лопалась от желания увидеться с ним скорее.

В воскресенье Крутаков позвонил сам.

— Ну пррриматывай сюда вечеррром, если хочешь. Я у Юлы́, на Цветном, — лениво пропел он. — Эта ка-а-аза опять куда-то отваливает сегодня. Подожди, что? А? — За кадром послышался короткий смешок Юли, с матерком что-то объяснявшей. И Крутаков пояснил: — А, понятно. Эта ка-а-за говорррит, что она в Питеррр уматывает, к Мафусаилу на сэйшэн, — зевнул Крутаков, растягивая гласные.

Матери Елена бесстыдно соврала, что едет «на свидание» с Крутаковым: в гости к его друзьям, — и предупредила, что приедет, наверное, под утро. С недавнего времени мать, сделав, как ей самой казалось, выбор в пользу меньшего из зол, всеми силами подталкивала ее к выбору жениха — лишь бы любыми средствами отвадить дочь и от политики, и от церкви. И даже на поздние заявы домой готова была уже закрыть глаза. Крутакова же мать прекрасно помнила по тому скандальному телефонному звонку, и наивно полагала, что он, и вправду — дочерин воздыхатель; никоим образом, Крутакова ни с Темплеровым, ни с самой что ни на есть отъявленной прожжённой антисоветской организацией не связывая. И теперь мать еще даже и всучила ей, со своими обычными присказками («На всякий случай!», «Чтобы чувствовать себя независимой!») деньги на такси на обратную дорогу.

Выбежав из дому, ежась, несмотря на напяленный поверх рубашки Амброзиновый свитер и желтую синтепоновую зимнюю куртку, Елена поразилась, как быстро — всего за две недели — родной город, из которого так мучительно тяжело было уезжать — изменился, казался теперь уже другой планетой. И она насильно — в приказном порядке — заставляла себя улыбаться всем угрюмым, депрессивным лицам, с которыми сталкивалась на улицах и — что было особенно трудно — в метро — улыбаться в точности так, как это легко делал практически каждый прохожий и в Мюнхене, и в Ольхинге, встречаясь с кем-то взглядом.

У перехода на Цветном, между двумя заматерелыми, заглазированными высоченными черными сугробами, была лужа, обойти которую с боков не было ну никакой возможности — по обоим краям облизанный лед загибался под таким убийственным углом, что ни единого шанса без контузий катануть кругом по треку там не было. Елена решилась идти вброд, уже чувствуя отвратительно просачивавшуюся через шнуровочные бреши кроссовок ледниковую воду.

— Вы смотрррите-ка! Пррррибаррра-а-а-хлилась! Ка-а-за! — оглядел ее тут же с ног до головы с нескрываемой иронией Крутаков — когда она стаскивала с себя в прихожей куртку и пыталась отвязаться от промокших насквозь, набухших кроссовок.

— Отвали, Крутаков! — падала она на него, шатко прыгая на правой, уже освобожденной околевшей ступне в белом, голубоватом, цветастом, импрессионистическом от линялых джинсовых мокрых пятен, носке. И с некоторой обидой глядела на новенькие джинсы, вусмерть уделанные придорожной жижей из-под колес проезжавших машин, пока она ждала перехода на Цветном — особо отмечая красиво изгаженное мокрое колено — которым, как пресс-папье, все-таки прокатила по сходившей ледяной лавине тротуара — когда поскорее пробежав мимо всегда стремавшего ее переулка с неприятным названием Последний, она резко взвернула на гору Большого Головина. — Я вообще, Крутаков, по сугробам к тебе сюда добиралась, гад! Как жена декабриста. С риском для жизни. Вернее, по тому, что от сугробов осталось! Вы вообще-то выходили на улицу сегодня? Видели, что там творится? — набросилась она на него с упреками за погоду. — Я, между прочим, вообще еще не переакклимати… тьфу… короче, вообще в себя еще прийти не успела.

Юля, в роскошном узком зеленом плетеном хайратнике на лбу, уже несла ей из кухни грязную дымящуюся пиалу чая, усыновив пиалу в лотосе ладони и стараясь не расплескать кипяток на ребенка, мирно спавшего у нее на груди в самопальном кенгуру. Юля вертелась веретеном. Юля надеялась еще и вправду вписаться на питерский поезд к проводнику — потому как на слёт на флэте у какого-то загадочного Мафусаила завтра вечером ей поспеть надо было кровь из носу.

Усевшись на кухне, с ногами, в продавленное тысячами реп, старинное, раздрызганное кресло, которое накренилось так, что казалось, сейчас и само отбросит копыта (к счастью, деталей деревянных неполадок было не разглядеть — под наброшенным на него белым куском холщины), издевательски переглядываясь с благородно торчащим на противоположном конце узкого кухонного столика на табурете в обнимку со своей чашкой чая Крутаковым, Елена натягивала на босые ноги отжертвованные Юлей, но категорически не лезшие, ярко оранжевые вязаные носки — семнадцатого, что ли? — какого-то стрекозиного в общем размера, — а Крутаков, со своего насеста, раскатисто орал «Акселеррратка!» — а вязаные пятки никак не хотели вставать на место и висели кулем где-то на середине стопы — счастье еще, что хоть оранжевые голенища гармошкой были высокими, и на них можно было наступить, как на джурабы. И с интересом наблюдала за тем, как Юля, размахивая тугими смоляными косичками до пояса с бараном на концах, наматывая их, в движении, вокруг себя и, в результате, вся свернувшись в шпульку, носится перед отъездом по кухне, и крикливо инструктирует Крутакова, как вести себя, если без нее вдруг в дверь позвонит полоумная соседка Роза Семеновна, или — не дай Бог — если вызовет милицию. И когда Юля, наконец, уже намотав на себя всю попавшуюся одежду, одновременно наскоро запихнула грязное белье в детскую коляску, а ребенка — в стиральную машинку — Елена, наконец, отогрелась, и почувствовала себя дома.

— Пойдем, что ли, Юлу́ пррра-а-аводим выйдем? А? Прррагульнемся туда сюда? А на обррратном пути за ррра-азанчиками сбегаем? Жрррать охота. У этой ка-а-азы же как всегда хоть шаррром… — растянув край манжета на свитере Елены, и щупая на манжете вязаные море-волнистые ажуры, музыкально картавил Крутаков, застыв в дверях — когда Юля уже выметалась из дома, упаковав сына в какую-то сомнительную нанайскую мужскую шубейку и перетянув, как торт, собственным шелковым бантом.

— Нифига подобного. Я туда больше ни ногой. Сам катись, если хочешь. Я лучше с голоду подохну, чем еще раз в эту слякоть…

— На-а-халка, — с наслаждением вытянул он, не глядя на нее. Вделся рукавом в тонкую кожаную холодную куртку — как в какой-то угловатый конверт, в который сам себя запечатывал — и невесомо поскакал по неосвещенной лестнице вниз вместе с Юлей.

А Елена тут же, захлопнув за ними дверь, отправилась в комнату, навернулась с размаху на диван и окуклилась в смешной Юлин белый хлопковый вязаный мафорий. Никакой миндальной ветки (с ужасом ожидавшейся ею) на левой стене вырисовано Юлей прошлым августом так и не было — посреди холщины белелась лишь лужайка грунтовки. Позвенела бубенчиками на подушках. Проверила лежавшую рядом на решке книгу: «Ну точно, чудовищный Кен Кизи, которого Крутаков всё уже год не дожует, а все зачем-то давится, из принципа, по строчке». Не поднимая головы, проверила на ощупь за диваном холщёвый куль из-под орехов — все подъедено. Свесилась на другой стороне дивана и полистала валявшийся справа на полу толстенький лондонский томик «Утопия у власти» Некрича и Геллера, который весь прошлый год ахти — не ахти, но использовала вместо школьного учебника по истории. Потом вскочила, подошла к окну и, встав одним коленом на облупившийся подоконник, стала глазеть вниз, кайфуя от температурного диссонанса (аравийская пустыня в августе — на радиаторе, и убийственная антарктида на стекленеющих лбу и носу), и думая, как здорово будет высмотреть сейчас сверху подходящего к подъезду Крутакова, распахнуть форточку и закричать: «Скорей! Роза Семеновна пришла!»

Но Крутаков долго не возвращался. И ей эта идея успела надоесть. Спрыгнула. Отчистила с колен и голеней джинсов успевшую присохнуть уличную грязь и отколовшуюся крошеную скорлупу оконной краски. И пошла рыскать по полу — в валявшихся повсюду аккуратными пизанскими стопками Юлиных книгах и альбомах, тщетно выискивая, на рассохшемся темном паркете, каталогов тех музеев, что упоминала седая эмигрантка из пинакотеки.

— Ну что, кррра-а-асавица? Голодная, небось? — как-то совершенно беззвучно отперев и вновь захлопнув, уже изнутри, входную дверь, Крутаков материализовался в комнате в тот момент, когда Елена, уже успев вообще начисто забыть, где находится, на корточках в дальнем углу с ужасом рассматривала случайно найденный альбом Босха (мужчина с доброй полуулыбкой гэбэшника, с дубинкой, и, почему-то, в строгом ошейнике, с брошкой из дубовой веточки с желудем на каракулевой шапке, накладывал руку на хиленького хиппана в потертом измятом хитоне; снизу народный артист СССР с зенками на выкате хватал арестованного за грудки; слева козлобрадый, седенький, трясущийся, одержимый и узколобый советский академик-энтузиаст придерживал с лживой сердобольностью руки задержанного: ничего, мол, мы тебя быстренько убьем, вне очереди! — а в левом верхнем нависал рядовой советский гражданин с рыбьим глазом, пропагандирующий прелести службы в советской армии, и железной рукавицей — чтоб самому не уколоться — надевал на хиппана венец из терна; безнадежно схваченный хиппан, впрочем, всей своей рыжеватой длинновласой прозрачностью и бесплотностью как-то визуально ускользал из-под их крепких рук). Умудрившись каким-то чудом в слякоти даже не испачкаться, Крутаков стоял теперь посреди книжных развалов в чистеньких джинсах — и потрясал запотевшим, надышанным изнутри, прозрачным полиэтиленовым пакетом с жаркими розанчиками, удачно выцыганенными, как всегда, за взятку, у только что заступившей ночной смены в пекарне, при запертой булочной:

— Тачку этой ка-а-азе никак не могли словить! Пррришлось до Каланчевки с ней тащиться! — голодно злился он. — А потом уж довез ее, впихнул в поезд. В последнюю минуту, вот ка-а-аза! А здесь ррребята потом в булочной не отпирррали — новая команда какая-то — врррут мне нагло, главное, черррез дверррь: что никакого хлеба еще нету, а я ж чувствую ррразит уже вовсю! Пррришлось снова-здорррова пррроводить воспитательную ррработу! Вставай — пошли чайник ставить.

Елена рванула на кухню перемывать чашки — потому что только экстремальное подвижничество и чрезмерная любовь к ближним могли заставлять ее до этого, при Юле, лакать из веками немытых ее корыт, из которых не известно еще кто до нее пил.

Кулечек с содой обнаружился — почему-то в хохломской расписной бочке для круп, торчавшей на явно недоступной для Юли узкой необтесанной деревянной полке, приколоченной на двухметровой высоте — видимо, сода — это было самое заповедное, что хранилось в доме, и пряталось поэтому в самом недосягаемом месте. Содистые окаменелости, для того, чтобы хоть как-то использовать, пришлось раздрабливать острием большого ножа. А потом, переконверсировав свои пальцы в сморщенные губки (потому что никакой иной примочки, чтобы мыть посуду, у Юли в доме не держалось), белыми каменюгами натирать внутренности некогда желтых кружек (наконец-то удобных: одна — с ручкой, вторая с удачно оббитыми пеньками — которые — как в бешеной лотерее — выпали: нашлись явочным порядком — под ногами, в комнате, в ущельях между книгами, пока Елена разглядывала альбомы, — а не эти уродские пиалы с зазубренными краями) и внутренности глиняного чайника.

Крутаков, не доверяя ей самой заваривать чай, считая, что он один на свете обладает уникальной технологией обварки чайника и синтеза первоначальной базовой заварки со вторичным кипятком, — ёрзал нетерпеливо на табурете, ждал пока она наконец отдаст ему уже заварочный чайник — зарился на булочки, но не желал их жрать всухомятку, и на чем свет ругался на нее за чистоплюйство.

И как только Крутаков с ироничной торжественностью взварил чай, оба уже просто откровенно жадно набросились на булки — круглые сдобы с микроскопическим глазком джема в серединке, облитые, со всех сторон приторным, липнущим к пальцам сахарным сиропом, и Бог весть, еще что в себе содержащие — Елена старалась не исследовать ингредиенты, для очистки совести — считая, что на фронтовой территории, каковой является ее несчастная страна, это позволительно — и оба, схватив чашки, повалили в комнату, отпихивая друг друга — делить с руганью подушки.

Валяясь рядом на диване, дожевывая булки и прихлебывая невозможно крепкий, но действительно чудодейственно вкусный Крутаковский чай, хохотали над тем, как странно было слышать друг друга две недели по телефону — и с какой-то стати просто принимать на веру, что она не в Москве, не у себя дома, и что она вообще не выдумала весь этот Мюнхен, и Ольхинг, и Хэрра Кеекса, и Чернецова, урвавшего себе где-то в центре Мюнхена кроваво-красную бандану в белый горох — и в ней, повязав на голову как косынку, выступившего гордо первым из вагона по возвращению на родную землю, вернее железобетонную платформу, Белорусского вокзала.

Заплетая узоры из увиденного, перевернувшись на спину, глазея в потолок — и блаженно, не глядя, пристроив опустошенную, но все еще жаркую чашку справа от себя на стопку книг — чувствуя несказанное тепло во всем теле и ленясь даже встать, пойти на кухню и плеснуть себе еще чая — и ожидая, пока это за нее сделает все еще не допивший свой чай Крутаков, Елена ощутила себя в этот миг такой свободной и счастливой, как ни с кем из друзей никогда себя не чувствовала, и подумала, что лучшего друга, чем Крутаков, ей все-таки никогда не найти.

— Ну, а потом что было? — певуче поинтересовался Крутаков, отставляя чашку, уже автоматически цопая книжку в руки, и начиная читать, параллельно с ее рассказами — обожая делать два дела сразу. И, уже вычитав некую фразу в книге, и отвечая каким-то своим аллюзиям, тем же певучим голосом произнес приговор: — Никогда, никогда и ничего здесь ха-а-арррошего не будет. Больные люди. Я не доживу ни до каких перрремен, это точно. Может быть, ррразве что, твои дети доживут… — и потом, отложив опять книгу на край постели, и подбивая под собой отвоеванную подушку, добавил, уже с иронией: — Если они вообще, конечно, у тебя когда-нибудь будут, бестолочь учёная! Ну, рррасска-а-ажи, что было потом?

— А потом — махнула царевна левым рукавом… — все так же, лежа пузом кверху, Елена махнула вверх, к лепнине потолка, оттянутым, зацепленным на пальцы, рукавом голубого свитера Амброзины —…и получилось озеро! Махнула правым…

— А оттуда косточки добрррых молодцев посыпались. Это известное дело! — засмеялся Крутаков, и обеими руками вдруг перекатил ее и притянул к себе на свитер. Так что книжка полетела на пол. — Я ждал, между прррочим, когда ты пррриедешь.

Разбирая руками узор на его червлёно-голубом свитере — том самом, в котором она впервые увидела его на Тверской, Елена вдруг до дрожи остро почувствовала, что Крутаков больше не дурачится.

— Жаль, что вы категорррически несоверрршеннолетняя, девушка. И вас нельзя ррразвррра-а-ащать, — засмеялся Крутаков.

— Нельзя, — живо согласилась, тоже со смехом, Елена, и, перелезая через Крутакова, потянулась рукой на пол за упавшей книгой.

Крутаков опять поймал ее и притянул обратно к себе, обнял и долго, крепко прижимал к себе ее голову, никуда не отпуская. Перехватил руки. Ничего не говоря. Взлохматил ее волосы. Она валялась у него на груди, щекой чеканя яркий его свитер, и чувствуя в этот момент, что на коже щеки наверняка останутся следы, и расслабленно закинув вытянутые руки ему на плечи, и думая… Она и сама не знала, что она вообще в этот момент думает. И пыталась вообще не думать ни о чем: и просто наслаждалась тем, что Крутаков вот рядом с ней, и ей всё еще хорошо и тепло, и она всё еще ему доверяет, и ей всё еще с ним легко, и… старалась протянуть эти секунды как можно дольше — после чего всё уже станет невозможно. Лежала, крепко прижимаясь к нему щекой — с диким, душераздирающим чувством, что как только она эту щеку отцепит — невозможно будет уже даже с ним и общаться как прежде.

— Обррратите, пожалуйста, ко мне свое светлое личико, царрревна… — попросил Крутаков вдруг серьезным голосом.

И она эту просьбу исполнила. Поставив свой подбородок на шерстяную планету, и выжидательно на него глядя.

— Да нет. Что вы какая непонятливая, пррраво слово! — притянул Крутаков ее к себе выше, и осторожно прикоснулся губами к ее губам.

Она вдруг нервно рассмеялась, так что поцелуя не получилось:

— Смешно, Крутаков, не правда ли, что люди опознают друг друга по свитерам — как по шкуркам? В этом есть что-то звериное, не правда ли, Крутаков? — нервно вдыхала и выдыхала она, с силой водя указательным пальцем по его плечам.

Крутаков, чувствуя, что она дрожит и чуть не плачет, отвернув от него вбок лицо, обнял ее опять и, молча, не шелохнувшись, и, кажется, тоже пытаясь тянуть какую-то невозможную возможность, пролежал так, с ней на груди, еще минут пять.

И не сказал ни слова, когда она попросила проводить ее и поймать ей такси. Разом отпустил ее, молча встал, подобрал брошенную в прихожей на кучу Юлиного тряпья кожаную куртку, отпер дверь, молча ждал, пока она натягивала, усевшись в прихожей на паркет, свои успевшие просохнуть на батарейке носки и кроссовки; и, освещая лестницу противно чиркающими, слишком быстро догорающими спичками, останки которых он мерно сбрасывал себе под ноги, с ней бок о бок отмахал пять этажей вниз. Вовремя подхватил ее руку (так, что коробок со звучным звуком из его пальцев вытек в темноту, и иском не был), когда в пролете со второго на первый она чуть не грохнулась, не досчитав в темноте последних ступенек. И — вышел перед ней на улицу, в фиолетовый квадрат, маслянисто нарисовавшийся — взамен вскрытой, с трудом, рассохшейся двудольной деревянной двери парадного — со ржавым, тяжело клацнувшим за ними замком.

Воздух оказался неожиданно теплым. И удушливо влажным. Безобразие из-под ног удивительным образом за то время, пока они провалялись дома, успело местами стаять, — а местами даже утечь. И воздух теперь был таким же ноздреватым, как перекинувшийся в него испарившийся снег. Было слышно, как подтаивают и чуть снимаются с мест оставшиеся спрессованные снежные глыбины. «Наверное, сейчас ведь часа три-четыре ночи, не больше», — подумала Елена. Крутаков тоже никогда не носил часов. Выбирая мокрые, но хотя бы не затопленные участки асфальта, перескакивая с одного черного острова с тектоническими трещинами на другой, плашмя опрокидывая ее кисть в своей руке, он перемахнул по диагонали через переулок, но, вместо того, чтобы скользить вниз, по течению, к Трубной, нырнул в уже знакомую ей темную арку с черно-бурой экземой на потолке; прокрутил вокруг себя внутренний дворик — так же крепко держа Елену за руку — и, по странной, но точной траектории повторяя в воздухе их сцепленными ладонями геометрию своего тустепа по мостовой; просквозил проулок, казавшийся тупиком и, все так же не говоря ни слова, свернув, казалось, в никуда, довел ее вдруг до своей доброй знакомой — раздолбанной красно-черной кирпичной стены, как будто бы пережившей пожар, с выкусанным кем-то, удобным неглубоким полукруглым проемом наверху в середине: подсадил Елену, убедился, что она удачно спрыгнула с той стороны — где уровень смежного двора был резко выше («Смотррри, не наступи только», — напомнил он ей, заглядывая в проем из-за стены, о валявшемся в двух шагах от нее, уже как минимум год сорванном со столба, но, по всем признакам, до сих пор к сети подсоединенном, черном электрическом удаве, с которым Крутаков, на всякий случай, рекомендовал не связываться), удивительно легко подтянулся и перемахнул следом за ней сам. Меняя, как плоты, проулки, пахнущие намокшей, гнилой трухой старых домов, — скользя под бессильными слепыми спрутами выбитых ламп с жестяными веками, перемётанными через улицы и дворы (на десятках черных щупалцев-проводов), и чуть вибрирующими в темном влажном воздухе, — стараясь не зацепиться за дурной шлейф волокущихся за домами перепутанных электрических шнуров, водосточных труб и обжигающе ржавых пожарных лестниц, — свято следуя Крутаковской военной тропе сквозь внутренности задних дворов (загаженных настолько, что было даже жалко, что бежит макияж снега) и через черные разодранные пасти арок, разом заглатывавших их обоих в себя — казалось, с концами — и явно беззубо удивлявшихся, когда через очередной секретный лаз, у глухого облинялого грязно-абрикосового торца, на котором виднелся треугольный, двухскатный абрис крыши несуществующего (пристроенного когда-то вплотную, а теперь ампутированного) соседнего дома — им все-таки удавалось удрать, — они нанизали на себя искарябанный, словно ржавой наждачной бумагой по ликам домов Большой Сергиевский, с кое-где заколоченными, по-военному, чугунной амбарной штангой, окнами нижних этажей — и, наоборот, приглашающе открытым люком водопровода по самому центру улицы, между досками, поваленными прямо поперек дороги — видимо, с идеей облегчить соседям коловращения в слякоти разбитой в прах, взломанной (еще, видать, с осени) мостовой, по краям которой валялись явно противотанковые, безразмерные мотки спутанной проволоки и — невдалеке от люка — какой-то изъеденный коррозией китобойный гарпун, — и чуть более респектабельный Колокольников — с торжественно облезлыми, последний раз крашенными, похоже, при царе, фасадами и развороченным посреди мостовой переполненным железным мусорным ящиком, пьяно изблевавшим на асфальт все свое недельное содержание, — и Печатников со смятым, косым домом на ухабе, где окна первого этажа стремительно одно за другим становились криво-подвальными, будучи сикось-накось срезаны по самые зенки накатанной дому на глаза асфальтовой смирительной повязкой, — пробежали, не дыша, мимо кариатид, благостно нюхающих себе подмышки и кой-как несущих фронтонную фальш-крышу тихо разваливающегося ампирного двухэтажного сарая с вовсе незрячими нижними ставнями, наглухо заколоченными железными листами и варварской голубизной поверх крашенными, — и, дальше — воротя глаза прочь от жуткого нежилого двухэтажного особняка, предка века, провалившегося посередке, как изба после урагана, с торчащими во все стороны, вывернутыми костями, и скулами, и кусками внутренней облицовочной плоти на них, и бурой сгнившей кожуркой обоев, и вздыбленным сломанным деревянным хребтом, на котором как будто бы оттоптался некий невидимый голиаф, — и не было ни единого домика, ухо, нос, губы которого, или все лицо, или скелет, не оказались бы всмятку — везде, везде, дома были такие живые, нутром чувствуемые, настоящие, московские, дореволюционные, свои — и одновременно такие мертвые — казалось, не пережившие сто первый потоп, трус и мор — и теперь дома едва дышали им в лицо, как размороженные призраки. Дышали смрадно. Страшный вид и душок разоренной фронтовой зоны, откуда только что начали отступать измывавшиеся над городом вражеские войска.

Вынырнули уже на Рождественском — перескакали через дорогу, перелезли через черную литую решетку по колено, и, продрапав по атавистичному снегу на горбе у бульвара, перелетели еще через одну изгородь, и еще одну мостовую — на правую сторону — счастливо оставив позади страшную, выщербленную, цвета запекшейся крови, с белесыми язвами, круглую кирпичную угловую сторожевую башню убитого Рождественского монастыря: в неживое тело башни были варварски вгвозженны, как гарпуны, три ржавых чугунных раструба, куда втыкались древки советского флажья́ на праздники — на самом углу с Трубной — и мимо этой башни Елена всегда в темноте проходить боялась, как мимо мертвяка, про себя всегда так и называя площадь — Трупной.

Проезжая часть была завалена коричневой кашей снежно-песчаных комков, оставшихся после снегоуборочной машины.

Разом вдруг остановились и обернулись: подтаявшие дома и церковные купола Петровского монастыря под горой внизу плавали в сиреневой дымке. Деревья, чуть вздрагивая напряженными загнутыми в зимней судороге кверху голыми пальцами ветвей, явно именно в эту секунду делали первый в этом году судорожный вздох, и дальше уже дышали ровно, поблескивая испариной, не замедляя движений — как обычно делают днем, чтоб не наплодить среди гуманоидов заик.

— Не-а, вот помяни мое слово: еще ка-а-ак стукнет, ка-а-ак подморррозит — что не дай Бог… — с позевывающим пессимизмом охолаживал Крутаков все ее попытки накликать весну.

Понеслись по Рождественскому вверх, к Чистым прудам, надеясь, что ледовые запруды оттуда, с нагорной местности, уже слиняли вниз, под малые горки. На бульваре не было ни души. И звуки их шагов, отраженные мокрым асфальтом, скатывающиеся по отсыревшим стенам, были такими гулкими, что казалось, если она добежит сейчас же вниз, до Пушкинской, и встанет там молча — то услышит даже его шепот.

Она натужно старалась разговориться с ним, как ни в чем не бывало: и, на бегу, оборачиваясь к нему, и жестикулируя руками, ничуть не менее выразительно, чем проходящие мимо деревья своими, излагала ему свою мюнхенскую теорию вирусов и антивирусов.

— К твоему сведению, даррра-а-агая, некоторррые люди — и сами — вирррусы. Так что ты не особо-то на пилюли им для лечения тррраться. Серррдобольная ты моя… — глядя в сторону, протянул Крутаков, уже откровенно зевая.

Когда дошли до монумента несчастной корове, жене упыря, в самом начале Сретенского, вместо того, чтобы продолжать путь по бульварам — по которым все равно за время их быстрой прогулки не проехало ни одной машины — Крутаков взял да и свернул вправо, в переулок — как будто бы они с ним шли к кирхе.

И у Елены отлегло было от сердца: ну вот же — они же с ним опять запросто гуляют как прежде — а не несутся куда-то с напряженными лицами.

Прошли сквозь белесую клубящуюся пятидесятиметровую паровую баню — вдоль бесстыжей квадратурной аркады вздыбленных горячих труб отопления — которые кто-то изъял из-под асфальта — что-то там, видать, внизу ремонтируя — и, временно, укрепил по верху, на такой высоте, чтобы под них спокойно могли проехать даже и грузовики — да так и оставил навсегда, в вечном неглиже раздрызганного гипса изоляционных утеплений — поверх уже заделанного асфальта.

Когда они уже почти дошли до костела, Крутаков вдруг не выдержал и резко дернул ее, чуть не вывернув ей запястье, развернул, и больно прижал к истошно заблеявшей, запаркованной на сигнализации, отчаянно грязной волге.

— Дуррра, ты что, не понимаешь, что я всё это вррремя тебя… — оборвал он сам себя и застыл, чёрно-вишнево глядя ей прямо в глаза, забрав дыхание, и сжимая до боли обе ее ладони.

— Что ты меня всё это время? Что?! Что? Что, Крутаков, ты со мной всё это время делал? — раздраженно переспросила его она. Не веря, что он посмеет договорить.

А про себя судорожно подумала: «Если вот здесь вот, в этом пустынном переулке, сейчас же появится такси — значит мне надо уехать — и я тут же поймаю эту машину и уеду сейчас же домой».

Из-за угла с мокрым визгом вылизнула черная волга с серыми шторками на заднем стекле — чей-то правительственный водитель возвращался, уже без седока, домой.

Елена вырвалась и замахала водителю рукой.

Тот, увидев на обочине явно безобидную парочку, затормозил, открутил переднее стекло, и согласился отвезти за трояк.

— Жень. Я должна сейчас уехать. Честное слово. Я загадала. Это ведь было невероятно, чтобы здесь появилась ровно в эту секунду машина. Я должна. Женечка… — повернулась она к Крутакову.

— Дуррра суеверррная! — заорал на нее Крутаков, шагнул к ней и опять с силой дернул, притянул к себе, потом, подав вперед, прижал уже к этой машине, схватил за затылок, и, насильно распечатывая ее то ли смеющиеся, то ли дрожащие, перед тем как разреветься, губы, начал ее жадно целовать.

У него на губах была крошка от булки.

И она уехала домой.

II

— Да что вы, Лена: музыка вообще очень опасна! — довольно кивал Темплеров — и чуть покачивался, в келейной полутьме своей узкой комнаты, сидя за аскетическим столом.

Когда Елена, приехав к нему через неделю после возвращения из Мюнхена (что тоже казалось ей, почему-то, действием крайне ответственным — хотя и по совершенно другим, внутренне крайне четко видным, духовным причинам: как переход духовной границы — было-че перейденной ею, гуляючи, в чужом направлении — обратно теперь, к себе, — как духовное возвращение), на его расспросы, каково ей было за границей, ответила, что «скорее плохо, скорее тяжело» — как изматывающая, ранящая вылазка во внешний мир — но не из-за причин внешних, а из-за внутренних, из-за собственных ее внутренних, вскрывшихся вдруг от внешнего напора, проблем — Темплеров издал слабо членораздельный, но внятно-довольный, мурчащий звук.

А уж после ее давящегося, стеснительного (как всегда — говорила с ним — как с каким-то инопланетным существом — какими-то полузвуками — полусловами — полунамеками, которые он едва ли разгадывал), рассказа о странной зависимости между «приземлением» на землю, вылазкой во внешний мир — и земной музыкой — квази-музыкой, словно составляющей заколдованную, кодирующую силу секулярного, земного притяжения — Темплеров и вовсе возликовал:

— Да что вы, Лена, помилуйте, разве ж можно… Конечно! Музыка крайне опасна… Нужно держаться как можно дальше! — настаивал Темплеров — загадочно замолкал, и вновь, сидя за столом, с осоловелыми яростными глазами, раскачивался, как гигантский метроном — с какой-то внятной хасидской амплитудой, и выглядел сейчас весь как самая́ музыка — неслышимая, но зримая, в ее ужасающей чистоте.

— Ну, мне самой всегда казалось, что всё, написанное после фуг Баха — это уже в большей или меньшей степени — разложение музыки, распад музыки, — робко согласилась Елена, боясь смотреть в его яростные глаза — и все-таки, как загипнотизированная, не имея возможности оторвать взгляда от его изможденного, но поражающего внутренней мощью силуэта за дальним краем стола.

— Да нет — любая музыка опасна, — нервно сглатывал Темплеров и сокращал амплитуды внутреннего раскачивания — с таким не подлежащим сомнению, кристальным, математическим, выражением глаз, — словно, спроси его она — тут же мог бы крайне точно сосчитать, насколько конкретно опасна каждая музыка.

И Елена, в чувствах и в мыслях перепрыгивая через внутренние заборы непонимания между ними и через заборы этих коэффициентов смысловых инопланетных погрешностей (точно зная, на что отвечает Темплеров — точно зная зазор между своей недоговоренностью — и его несовпадением реплик — и точно зная ту абсолютную делянку встречи, где правда его слов все равно сияет неприкрыто и бесспорно), с внутренним ужасом пыталась себе представить, как (вот если бы вообразить немыслимое — что поделилась бы с ним мучающей ее правдой о появлении в жизни Воздвиженского — которого никаким образом возвратить обратно в небытие не удавалось — как не удавалось и сделать небывшими внутренние разрушительно ощущавшиеся результаты греха — никаким образом не удавалось открутить всю эту краткую мюнхенскую киноленту обратно и объявить не бывшей) объясняла бы Темплерову, математическому гению, невозможность присутствия в ее жизни всяких мехматов или физтехов Воздвиженского: «Темплеров бы изумился — выложи я ему вот сейчас всё так прямо, как думаю и чувствую — и не понял бы, о чем я… Единственный довод, который, его, лагерника, наверное бы убедил — это, пожалуй, диссидентская присказка, о том, что некоторые — вот как он сам — «хорошо сидели» — а некоторые — «плохо сидели». Вот так же, наверное, и можно было бы Темплерову попытаться объяснить, что есть «хороший» мехмат и физтех — а есть плохой мехмат», — судорожно и грустно шутила внутренне Елена, — наяву, за гранями этих внутренних с ним диалогов, опять не зная что Темплерову сказать — и чувствуя себя, как будто сидит рядом с гигантской гениальной вычислительной машиной — в которую не знает как правильно заложить гигантской же сложности вопрос — на который, несомненно, тут же выдан бы ей был лапидарный ответ.

Встретиться с Воздвиженским оказалось гораздо легче, чем она предполагала.

Он позвонил ей следующим утром, после ее похода к Темплерову, в восемь часов, и, чуть занудно-гугняще звучащим по телефону голосом, осведомился:

— Это ты? Я из автомата звоню, возле твоего дома. Вот, звоню проверить, правильно ли я твой телефон запомнил… — голос казался уже странным, абстрагированным, скоэффицированным, разложенным на дроби и вынесенным за скобки после ее внутренней работы над ошибками символом, из какой-то позавчерашней уже жизни. — Можешь из дома сейчас выйти? Вместе в школу поедем.

Через минут двадцать — ну совсем с небольшим — она была на улице. И Воздвиженский впервые в жизни торжественно опаздывал в школу.

Оказалось, весь конец прошлой недели он проболел, и в школу не ходил тоже — а потом вчера сдавал какие-то то ли бумажки, то ли досрочные экзамены на подготовительных курсах в свой физмат. То ли физтех. То ли мехмат. Короче, какой-то мат там несомненно присутствовал. Каждый раз, когда она переспрашивала, с заботливейшим выражением лица, имя его будущего факультета — ровно через секунду у нее всю эту ничего ей не говорящую престижную аббревиатурню́ из головы выдувало ветром. А переспрашивать по двадцатому разу было бы уже как-то совсем бесчеловечно.

В родном городе, где, казалось, все ниточки ее жизни натянуты правильно и уверено — собственно, явочным порядком вдруг выяснилось, что единственное, что она может ему предложить — это либо влиться в ее жизнь — либо… То есть, по сути дела — не предлагалось ему, собственно, ничего — потому как логическая вероятность того, что он решится сломать жизнь собственную и измениться — была критически минусовой. А раз шансов никаких нет — то и волноваться нечего, — решила, наконец, Елена. Ситуация была настолько очевидно безнадежна — что она никуда его не гнала, и никуда от него не бежала. И теперь он неожиданно крепко шагал рядом, размахивая неимоверным, серьезнейшим, дорогим академическим дипломатом с кодовым замком, в руке.

В тот самый день, когда они в верхней Баварии давились сардельками под аккордеон, Литва заявила о независимости от СССР и восстановила на своей территории конституцию 1938-го года, похеренную Гитлером и Сталиным. Из Кремля в ответ раздалось шипение, скрежет вставных челюстей и угрозы вновь откусить этими же самыми челюстями прибалтам головы — под аккомпанемент дружных пуков из гнилой оркестровой ямы карманных газет и телеканалов. Отдавать честно сворованные территории жуть как не хотелось. Отпускать на волю доблестно захваченных прибалтийских рабов — тоже.

Дьюрька, тактильно убедившийся в физическом существовании на земле свободного, да еще заодно и сытого мира, теперь был твердо уверен, что остатки советского людоедского замка — только ногой легонько нужно пнуть, перекрыть ему доступ к человечьей вене — и людоед издохнет. На ближайшем же уроке обществоведения Дьюрька распоясался вовсе: с видом, как будто у него есть на этот счет точные сведения из самых конфиденциальных источников, он объявил:

— Советский Союз рухнет через пару месяцев. Потому что у них кончился малиновый лабардарин. А оставшихся запасов хватит только на два месяца.

Что такое этот малиновый лабардарин — никто не знал. А спросить боялись.

Крутаков же, с которым Елена теперь созванивалась каждый день (удивительным образом: никакого топора после той ночи в воздухе не висело — однако когда он предложил ей встретиться прогуляться — она будто о трубку ухом обожглась: с трудом выговорила, что страшно занята подготовкой к университету, давай через недельку. Надеясь, что ураган через недельку развеется.), напротив, как и она сама, был нутром убежден, что подыхающий коммунистический монстр еще постарается утащить с собой в могилу как можно больше людей.

— Если даже все колонии отколются — здесь, в Москве, такая же затхлая гэбэшная помойка останется. Но хотя бы прррибалты и чехи всякие — слава Богу! — вздохнут свободно! А здесь Конторрра никуда не денется. Будут перррестраиваться бесконечно, рррокиррроваться, из одного карррмана в другой деньги перррекладывать, человеческую маску, как заманку, Западу выставлять. Сейчас побольше денег наберррут от Запада — зубы на них подновят — и сррразу опять железный занавес захлопнут! — разборчиво, так, чтобы не осталось тех, кто б его не расслышал в подозрительно потрескивавшей телефонной трубке, скучал Крутаков.

— Между нами, Жень, я вообще не верю, что Горби искренне хочет что-то менять… — эффектно подхватывала Елена, дразня без сомнения стоящую на Крутаковском телефоне прослушку. — В моих ощущениях он абсолютно такой же, как и вся эта стая, по составу крови. Ну да, жрачка в стране кончилась, ну да, ядерные реакторы взрываться стали и пусковые пульты ракет от валенка пьяного дяди Васи грозят самозапуститься — любой не-дебил бы, на месте Горби, с элементарным чувством самосохранения, тоже хотя бы минимальные реформы бы начал! Я считаю — Горбачеву просто нравится, когда его на Западе за человека принимают — а не как всех предыдущих выродков-вурдалаков до него.

— Ну, да, — тосковал Крутаков, — в сущности, ведь Горррби готов лишь пррримитивно ррразделить пррравящую паррртию, как бы, на две такие фррракции — на старррых отморррозков-маррразматиков-ленинистов-сталинистов — и на пррредпррриимчивых, кто помоложе — кто хочет лично жить как на Западе, а стрррану держать в таком же рррабском стойле, как и ррраньше — ну чуть-чуть выпускать паррр позволяя черррез газеты — да и то не слишком, с цензурррой. Ну или устррроить такую вот, как в Гэ-дэ-эррр была, систему.

— Увы, Женечка, я вообще не сомневаюсь, — возражала Елена, — что когда перед Горби встанет серьезный выбор — он моментально играть в демократа перестанет и обязательно второй Тяньаньмынь устроит. Ты вспомни Тбилиси! Отдал приказ — и не поперхнулся.

— Ка-а-аррроче: еще лет сорррок стррране по пустыне шастать! Вон видала — даже Сахаррров, старррикан невинный, которррый пррримитивно пррризывал их выполнять их же совковые уррродские законы — и то, как Моисей померрр — не дождался входа стррраны в обетованную эррру!

И каждый, каждый Божий день играла она с Крутаковым в эмоционально изматывавший телефонный пинг-понг, на умозрительном расстоянии — где радость за литовцев, Венгрию, из которой только что начали выводить войска («Начали, начали, правда ведь начали! Господи, неужели это правда!» — вопила она Крутакову в трубку — тоже до конца не верившему, что этот счастливый сон двух поколений диссидентов, наконец, сбывается), и за прочие, распрямляющиеся, как долго сжатые пружины, отвоевывающие независимость, оккупированные народы, — сменялась депрессивным чувством, что здесь-то, в опять ненастной, опять уже исхлестанной мокрым снегом, Москве, тюрьма, являющаяся самоею сутью государства, построенного семьдесят три года назад, никогда никуда не денется; и, ну, максимум будет выставлена на витрину Западу иллюстрация ненавистного фарисейского горбевского словечка «плюрализм» — вместо свободы: пара-тройка карикатурных, задавленных, кормящихся из того же кармана, инфильтрованных, дрессированных партий.

Случилась, тем временем, нежданная, нечаянная радость: Ольга Лаугард подошла к Елене на переменке, и напросилась сходить вместе с ней в ближайшую субботу в церковь:

— Мне интересно. Я хочу увидеть все своими глазами! — объяснила та со своим обычным нахрапистым стилем, без тени смущения.

На Неждановой, как всегда, было жарко и полно народа. Свечи потрескивали, добавляя жа́ру: круглые медные стойки для свечей перед иконами были все заполнены до предела — ни одного медного наперстка для новых свечей не оставалось вакантным — так что некоторые люди уже даже и лепили их (обжигая предварительно парафиновую подошву свечи для клейкости) на скользких медных скатах — и сгорбленная матушка Елена в черном платке кротко ходила по храму и выбирала крючковатыми пальцами огарки — как урожай. Звонко сбрасывая их в специальное жестяное ведерко с изгарью на кайме. Прочищала медные наперстки уже черным на конце, как у трубочиста, правым кривеньким указательным пальцем. И ставила в них новые, зажженные — ловя на красивое морщинистое личико зарево пожара.

Лаугард (подвязавшая кудрявую химическую аврору косынкой — завязав не под подбородком, а пропустив углы косынки сзади под волосами — и туго вздернув опять вверх, в кокетливый жесткий узелок надо лбом — отчего линия бровей ее, чуть со скандинавским намеком выступающие скулы, маленькие ровные губы, нижний срез подбородка, весь абрис лица — стали вдруг отчетливо-гранёными) умудрилась сразу же продраться сквозь толпу к центральному алтарю, и с любопытством вертела головой и разглядывала роспись. И если замолкала — то только на какие-нибудь счастливые пол-минутки: ей явно приспичило немедленно же проговорить всё непроговариваемое, обсудить всё необсуждаемое, и назвать всё неназываемое.

Елена на всякий случай чуток отошла от нее — на расстояние, которое казалось сколь дружеским, столь и безопасным — и встала на своем любимом месте, возле левой банкетки. Но через секунду оказалась вновь сцопанной Ольгой Лаугард, с прежней цепкостью, под локоть:

— Лена, Лена! — затараторила Лаугард ей в ухо. — Взгляни — что за стул у них тут такой странный! — и указала любопытным перстом, неожиданно, не куда-нибудь вбок — а на самый верх, под купол.

На купольной росписи изображен оказался, действительно, стул — простой, деревянный, комнатный стул, зависший в эфире.

Елена никогда прежде его не замечала, да и вообще как-то стеснялась слишком пристально глазеть на росписи в собственной церкви — не хотела, что ли, спугнуть тонких и куда более реальных образов, которые эти условные картинки высекали — и, как только загорались внутри параллели из знакомых текстов — она отводила глаза, и позволяла этим внутренним образам существовать в наиболее свойственном им привольном, вечном, пространстве — внутри, а не снаружи.

Лаугард же почему-то сразу выудила удивительную, парящую в эфире мебель взглядом:

— Ты глянь, какие у него ножки-то странные!

Выглядел стул, и вправду, крайне не канонично. Когда обе они, задрав головы, определенно долгое время на него смотрели — то невозможно уже было сказать, какая ножка торчит спереди — правая передняя — или задняя левая.

— Во-во, я те говорю: а рядом с ней какая?! Правая задняя — или передняя левая? — дергала Елену за руку Лаугард.

Словом, ножки стула заплутали где-то в вечности, и заходили, ум за разум, как буквы «к» в кубе Неккера.

Лаугард своей находкой на куполе осталась крайне довольна — и как-то сразу после этого признала храм своим.

— С праздником! С праздником! — вдруг, проходя мимо, и увидев среди прихожан незнакомое лицо, радостно обратилась к Ольге, как к давно знакомой, красивая девушка из хора, с длинной тяжелой каштановой косой, с трудом пробиравшаяся в толпе на клирос.

— А какой это сегодня праздник? — с подозрением переспрашивала Ольга у Елены, опять настырно дергая ее за рукав.

— Вот ты пришла к Богу — это самый большой праздник, — улыбнулась Елена — тем более, что никакого другого, кроме честно и сразу указанного, праздника в этот день (да еще кроме, разве что как, начала весенних каникул — недельной вольницы в и так уже напропалую прогуливаемой школе) — она и сама не знала. А к святцам, висевшим по левую сторону от входной двери, протискиваться было уже поздно.

Распахнулись Царские врата, и началась вечерня. А вместе с ней и новый, любознательный, детализированный, допрос.

— Лена, Лена! А почему это они так странно поют в гимне — что это за слова такие странные? «Честнейшая, без сомнения…» Что за протокольный язык такой? «Без сомнения!»

— Да не без сомнения, а без сравнения… это ж тебе не райком комсомола, — уже едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться, Елена.

Хор в этот вечер был не совсем профессионального, винегретного, состава — и выводил каждый свою собственную, мало имевшую общего с нотами, мелодию — как компания законченных гудошников. Четко различим в общей нестроице звуков был только жаворонковой чистоты лад той самой девушки с карей косой — консерваторной певчей студентки — что прошла мимо Ольги, поздоровавшись. И Елена в отчаянии просто не верила своим ушам — здесь ведь всегда образцовый, чуть ли не сплошь консерваторский хор! И с изумлением поймала себя на том, что напряженно ждет и боится, что кто-нибудь из певчих сейчас опять кексанёт. И в ужасе молится, чтобы хор выправился, наладился. Как будто бы она привела Ольгу не в храм, а к себе в дом — и теперь опасается, как бы кто-нибудь из братьев-сестер не выкинул чего-нибудь, что может гостью отпугнуть. И внутренне она уже почти срывала голос — как будто инстинктивно, молча, про себя, стараясь выправлять и дотягивать их мелодию — и уже чувствовала, что натуральным образом из-за этого чужого фальшивенья молча хрипнет — прямо как когда к ней в детстве в гости заходил соседский кудрявый мальчик Саша Жук (которого лупила до синяков мамаша) и криво долбил голубоватым пальцем на ее, как он выражался, «пианине», мелодию, которую ему вдалбливали в голову каждый день в детском саду, и душераздирающим петухом подпевал сам себе, про командира Щорса: «Го-ло-ва-обвя-я-яза-на-кровь-на-ру-ка-а-ве!» Когда он отваливал, Елена весь день потом ходила (из-за этой попытки внутренне «исправить» чужую фальшь) с севшим, осипшим голосом.

— Ничего себе! Чего это они про славу людей Израиля-то говорят?! — опять пыталась разобрать церковнославянский текст богослужения — и дергала ее за рукав Лаугард.

И чуть погодя, пронырливо протиснувшись через толпу, обрисовав полукруг, совершив бдительнейший обход — возвращалась как на пружине, зайдя уже с другой стороны:

— Ой, Леночка! А что это там — дядька с рогами?! Страшно-то как!

— Где?!

— Да вон! Вон! Смотри! За иконой Богородицы. На левой дверце! Смотри! С золотыми рогами! Видишь-видишь?! Не нимб, а рога круглые, как у барана! Страх Божий!

— А-а-а… Пророк Даниил! — успокоенно выдыхала не на шутку уже встревожившаяся было описаниями Елена. — Это ж не рога — а проблема перевода! На иврите было, как я в одной книжке прочитала, «сияние», «лучи света», «слава» — как и у Моисея вокруг головы, когда он с Синая сходил. А не «рог» никакой. Ну, и кто-то напутал, когда Ветхий Завет переводили… Просто из-за омонимов в языке. И — уже позже — «рог» вместо «сияния» рисовали. Видишь, здесь они, видимо, синтез, по какой-то старой, затерявшейся традиции, решили сделать… Я, честно говоря, и сама не слишком хорошо это знаю… Татьяну надо в следующий раз спросить…

И тут вдруг, когда Ольга в очередной раз сцопала ее хваткой рукой — требуя продолжения катехизиса — Елена внезапно почувствовала, что так все и должно было быть сегодня: вся эта пронзительная, неумелая, хоровая какофония, несущаяся с клироса, в аккорде с настырностью Ольги — и расслабилась, услышав всю эту особую, непредвиденную, а значит — не подделанную, красоту, со щедрой поправкой на людское несовершенство.

А Ольга уже опять наводила справки пылким шепотом:

— Слуш, слуш: опять! Опять чего-то про Израиль! Лен? Слыш? Чего-то опять они только что сказали типа того, что все ненавидящие Сион посрамятся от Господа, и яко трава огнем будут иссушены. Чего это они про евреев-то всё? Это ж православная церковь-то, наша!

Елена уже откровенно хохотала. И признавалась себе, что все молитвенное настроение, от культмассового посещения, разбито в пух и прах — прямо как вдохновенные небеса Альтдорфера военной активностью Александра Македонского.

После вечерней службы батюшка Антоний провальсировал по центру храма, раздавая кругом благословения, и полетел по главному проходу со своим фирменным: «Спасайтесь!», «Спасайтесь!»

Во всем храме погасили свет, и в правом, южном, приделе началась исповедь.

Храм опустел. В очереди к исповеди осталось всего человек двадцать. Вдалеке, в переднем алтаре, рядом с иконой Взыскания погибших, молоденькая девочка в платочке, едва ли много старше них с Ольгой, закадровым голосом начитывала покаянные псалмы.

Батюшка Антоний, с помощью юного лохматого служки, надел на себя епитрахиль и поручи на круглых бомбончиках-застежках; зажег свечу на медном кругляке; и встал рядом с покатым аналоем, покрытым атласным черным расшитым покрывалом, на котором лежало Евангелие в медной чеканной обложке; выхваченный пучком света, мягко отражающегося медным окладом, Антоний с его опущенными долу, очень белыми, большими, круглыми верхними веками, и длинной имбирной бородой, резко выделялся на фоне обступающей его глубокой тьмы.

Подняв глаза к алтарю, Антоний начал читать вслух, за всех, покаянную молитву.

А затем предварял личную исповедь удивительными словами: «Чадо! Се Христос незримо стоит здесь, приемля исповедь твою! Не устыдись, и не убойся, и ничто не скрывай. Но, не смущаясь, рцы, всё, что соделал, да получишь прощение от Господа нашего Иисуса Христа. Я же — только свидетель, да свидетельствую перед Ним всё, что ты изречешь. Внемли: пришедши во врачебницу, да не отыдешь неисцелен!»

Молитвенно, не поднимая глаз, читал Антоний над молодым человеком в джинсовой куртке, который, после долгой тайной исповеди, встал на колени и преклонил голову под епитрахиль: «Господь и Бог наш Иисус Христос благодатью и щедротами Cвоего человеколюбия да простит ти чадо вся согрешения твоя, и аз недостойный (на этом слове батюшка Антоний сделал особое, прочувствованное, интонационное ударение, с легким полу-вздохом) иерей, властью, данной мне от Бога, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь!»

Сторонясь очереди, и отводя Ольгу подальше от места исповеди, чтобы не доносились гулкие тяжкие чужие грехи — зная, что когда подойдет их очередь, то каким-то образом сразу будет понятно, что им пора идти — Елена прошла с ней вместе вперед, к главному алтарю — казавшемуся в темноте огромным, черно-золотым — который меркло-мерцающе (с треском при прыжках жаркого света) озарялся уже только свечами у иконы Взыскания погибших. И действительно — спустя неопределимое по земным часам время, которое они бок о бок с Ольгой (наконец-то молча) простояли рядом — в сердце полутемной церкви — к Елене подошел и позвал ее, незнакомый по имени, но уже много раз молившийся рядом с ней в храме, серьезный молодой человек в черной бороде и усах — и указал головой в сторону священника; Елена, с Ольгой за руку, подошла, поздоровалась с Антонием и пропустила Ольгу вперед себя — волнуясь за нее, еще больше, чем за себя, и тоже уже внутренне почти срывая голос, пытаясь вывести мелодию вверх. Отойдя обратно в переднюю часть храма, все это время, пока Ольга говорила со священником, Елена, хотя и была отделена от нее стенами, внутренне не выпускала ее из вида, и как будто ее обнимала.

— Ой, Леночка, ну он прям такие вещи спрашивает — мне прям неловко… — едва выйдя на крыльцо из храма (дождавшись Елену с исповеди) простодушно заохала напрочь смущенная, но счастливая до слез Ольга.

— Ну разумеется! Нам и должно быть некомфортно! — довольно улыбалась Елена, то пританцовывая, то забегая вперед и оборачиваясь на Ольгу, то отставая, тормозя, и глядя на весело избоченившуюся звездную буквицу М, накренившуюся над сквериком. — Исповедь — это же переворот! Бунт против собственной прежней жизни! Это же завет напрямую с Господом, Оленька — о начале твоей новой жизни!

В переулке висела густая темнота.

Елена тянула шаг, бег, танец, силясь до бесконечности замедлить, удлинить вот этот вот любимейший, родной отрезок пути — от церкви по Брюсову в горку, до арки: здесь, казалось, самый холмистый рельеф под ногами — и тот дореволюционный — не только перенятое у Татьяны, на слух, дореволюционное, не существующее, переулка имя. Хоть пять минут еще не выпадать из волшебства заколдованной благодати старой Москвы — которая была в явном нутряном сговоре с благодатью ощущения вот этих вот поздних вечеров после исповеди в церкви. Подольше, подольше не выныривать из переулка на мерзкую, парадную, всегда холодом обливавшую, танкоходную, горькую, горчайшую, центральную улицу — где везде на мордах домов роспись зверя.

Безотказно работавшим ластиком она привычно стирала из поля зрения крысиную серятину-бурятину сталинской блатной многоэтажки на Горького («Невероятно, что у несчастной советской номенклатуры даже о своем-то, шкурном счастье представление вот такое — серое, крысино-монументальное, неповоротливо-армейское, гробово-неуютное!») — и ночные драппировки очень помогали. Так — огни где-то там в странном безвоздушии светятся — и всё, и покончили с ними. «И вот здесь вот, вот здесь вот! Вот этого угрожающего серого тюремно-композиторского монстра сотрите, пожалуйста, тоже! В скверике, наискосок от церкви!» — диктовала она какому-то воображаемому благосклонному одухотворенному градоначальнику. — Иначе — ну конечно, чего удивляться! — у этих несчастных выкормышей-композиторов и музыка вечно будет соответствующая, в таком-то доме — раз их в сталинские монументальные конуры по большому блату пожизненно засадили! Они ведь сами уверяют, что их убогое бытие определяет их убогое же (в дурном смысле, вопреки этимологии) сознание. А театр местных, местечковых, приживалов на века останется таким же глыбисто громоздко-материалистичным — как вон тот вот дом Неждановой — на который можно даже и не оборачиваться, и так всегда в спину серобурым пятном тычет — снизу, из-за излучины переулка. Вот, спасибо, вот стерли их вечерней сурьмой — и нету их.

А этот несчастный голубовато-зеленоватый прямолинейный уродец, прямо рядом с церковью?! Нет, ну, ладно, все ему простится — в царстве серых глыб — за эту смешную цветоносность — как будто честно хотел соответствовать в цвете церкви, но промахнулся, и попал совсем не в тон.

А этот?! С наростами лифтов, вон там, по правую руку — уже перед самой аркой! Привилегированная (не понятно чем) коробка с дурными балконами — застряла здесь, как в несчастных мозгах у лабателей первого, после переворота, десятилетия, архитекторов — идея потрафить высочайшему вкусу примитивных убийц-рецидивистов, захвативших власть.

Нещадно выкорчевывая из переулка сорняк — советскую архитектуру, одновременно она пыталась сотворить фокус: зацеплялась взглядом — вот хотя бы вот за этот низенький нежно-розовый дореволюционный особнячок слева (рельефная дубовая парадная дверь — крашенная, правда, в пошлое армейское бордо, ну — ничего, сотрём; овальное окошко в надстройке вверху по центру — с дивными, чуть неравномерными параллелями и меридианами; умильные, умиротворенные кариатиды с барельефом — стоят себе и глазеют на неофитов, подобрав аккуратные свои букли — с таким выражением на белых личиках, как будто ничего и не стряслось, как будто никаких тем тьмущих трупов мимо них и не проносили, со времен последних порядочных владельцев здания) — и, вопреки всем земным представлениям о ботанике, проводила вегетативное размножение одухотворенных домов по переулку: и те, моментально, будучи привитыми черенками на родную почву, разрастались в самых буйных, разнообразных формах — и вмиг восстанавливалась, плоть от плоти, Москва, какой была до несчастья. И в результате, весь Брюсов за секунду оказался засажен в ее воображении ну ма-а-ксимум двух-трехэтажными домами городских усадебок; а угловой четырехэтажный дом, со своей уютной желтенькой ром-бабовой полу-ротондой, смело попирал, взрывал, аннигилировал сталинский портяночный сирый серяк — и, сделав всего один шаг, выступал снова вперед, на свое законное место на главной улице, и выставлял вперед, по направлению к Кремлю, как щит, девиз In Deo spes mea.

— До несчастья! Это ты прямо как Фирс у Чехова сказанула! — хохотала Лаугард, техногенно старавшаяся любые шутки разбирать до основания, и обсуждать, как они устроены.

Но из арки, как ни тянули они переулок, все-таки пришлось выйти — и вышагивать теперь по улице Кое-Кого к Пушкинской.

— Живот! Живот! — вдруг, когда прокручивали уже Моссовет (с неприветливой парочкой вооруженных милиционеров у входа), опять захохотала Лаугард — и схватилась за пузо.

— Что с твоим животом?

Серые стражи порядка насторожились и вылупились уже на кучерявую Ольгу, как на потенциальную диверсантку.

— Ой, не могу… — вся сгибалась пополам от хохота Лаугард. — Сейчас вспомнила, как во время службы тот, другой, второй батюшка, который службу вел, вышел и говорит: «Сами себя, и друг друга, и весь живот наш…!» А живот у него у самого такой кругленький, толстенький!

III

Уже перед самой Пасхой Татьяна умудрилась где-то достать для всего класса билеты на Таганку — на «Мастера и Маргариту» в Любимовской постановке — и сплавляла в театр литературную паству маленькими стайками, в разные дни. Изменявшая мужу кобыла Маргарита с удовольствием раскачивалась на настоящих веревочных качелях и летела ногами вперед, в зал, в развевающейся бордовой юбке. И крайне неприятно было думать, что сейчас вдруг с копыта может сорваться туфля.

Аня, ошуюю, умиротворенно подтрунивала над воскресшей, не прошло и полвека, бытовой, обывательской, очень советской (хотя, вроде, и анти), сатирой.

А Елена еще раз поразилась, насколько же выдуманный Булгаковым блеющий добренький юродивый по имени Иешуа, называющий кровавого тирана «добрый человек» — далек от настоящего образа, который сразу же видишь, читая Евангелие: какой уж там «добрый человек»! «Змеиные отродия!» — вот как Иисус властителей и официозных священников называл! Змеиные выродки! Смягчившие наименование только благодаря неточному знанию переводчиком древне-израильской фауны и греческой путанице между змеей и ежом-змееедом — и превратившиеся в русской версии в «порождения ехидны». Христос, никогда не мекавший и не бекавший, как в булгаковских фантазмах — но, наоборот, властно и однозначно излагавший Свою, Божественную, волю: «В традициях ваших что написано, как читаете? А Я вам говорю…» Гений, которого даже родные-то считали буйнопомешанным. Йешу́а Ха’Машиах, который взял плеть и с гневом выгнал из храма тех, кто устроил себе там кормушку, тех, кто решил малёкс торгануть в популярном, раскрученном месте. Иисус, никогда не проповедовавший компромисса со злом, или примиренчества с неправдой. Иисус, которого считали раскольником и сектантом, богохульником и попирателем основ веры отцов, и который в ярости рассыпал столы с деньгами для выкупа жертвенных животных — короче говоря, опрокидывал вверх дном мебель в храме — куда уж там, «добрыми людьми» подонков кликать? Иисус, которого боялись власти, считая, что Он сейчас возглавит восстание и немедленно захватит в Иудее власть — и которому лишь драпая по воде удалось экстренно спастись бегством от помазания восторженной толпой на царство. Йешу́а, обладавший таким властным обаянием, что Ему достаточно было проходя мимо взглянуть на незнакомца и сказать: «Иди за мной» — и тот бросал всё и шел. Йешу́а, который мог запросто сказать ученику, отпрашивавшемуся домой на похороны родного отца: «Предоставь мертвым хоронить своих мертвецов. А ты и иди и благовествуй Царствие Божие!» Живой, реальный, Царь Йешу́а, Царство которого грядет — ничего общего не имел с несловесным, патютишным, вялым, сладеньким святошей — каким его рисовал Булгаков, и каким Его удобней всего было представлять себе и Пилатам, и первосвященникам всех эпох. Адаптированный, безобидный, сладенький, вариант для змеиных отродий.

И так дико было сравнивать выдуманного, ничего общего с Евангелием не имеющего, булгаковского сотрудника налоговой инспекции Левия Матвея (который, как и сам автор, «всё время всё путал») — с настоящим Евангелием от Матфея — метким, метафоричным, хроникальным, точным. «Господь в силах достучаться через любые события, — думала она. — Но это ничего общего не имеет с гнусной булгаковской сатанинской брехнёй о зле, якобы творящем добро. Гнусь и блевотная клевета. Худший из видов духовного блуда! Нет, именно Господь Бог и именно в отдельных судьбах силён всё обернуть в пользу людям Своим — по величайшей милости Своей. И ничего общего у Бога нет со злом. А у несчастного, совращенного сбрендившими оккультистами Булгакова, заигравшегося с сатаной, не хватает в книге главного — а именно: нутряной, яростной ненависти к любому злу — ведь именно ненависть к злу принес на землю реальный Господь и Бог Иисус Христос. Ненависть и непримиримость к любому злу. «Не мир пришел Я принести на землю, но меч!» Меч разделения. Жесткая непримиримая война против «князя мира сего». И готовность лучше умереть — но со злом не пойти на компромисс ни в слове, ни в жесте, ни в движении — именно это принес в мир Христос. Нет у Булгакова того Бога, Который есть свет — и в Котором воистину нет никакой тьмы — и Который со злом будет бороться до полного уничтожения. Бороться Своими, Божественными методами — не ущемляя при этом ничьей, реальнейшей, свободы выбора».

И только когда в театре на сцене вдруг дрогнул свет и массивная героиня-актриса в отчаянии крестообразно сложила руки на маленькой оградке, и раздался переливчатый звон, Елена с удовольствием узнала аллюзию с католическими колокольцами перед причастием — и звякнула в карман какая-никакая, но монетка, от модного спектакля нелюбимого Любимова.

Аня, которая все время чинилась и строжилась (безобразие, разговаривать на спектакле), но которой в ухо все-таки была впрыснута ассоциация, — расслышав, пробурчала:

— Ну, тогда сцена имеет смысл.

На Страстной неделе, в уже солнечным сквозняком пронизанном классе, перелистывающим, не читая, тухлые старые учебники на высоких пыльных шкафах и партах, и играющим в городки распахнутыми настежь фрамугами и густотельно прокрашенными тремя двустворчатыми окнами, — Татьяна на уроке устроила обсуждение напомаженной маргаритки.

И больно щипался за черные капроновые колготки фанерными расщелинами стул — когда Елена высунулась по пояс из окна с четвертого этажа — проверять, на месте ли чудо — жатые бубенчики туго спелёнутой фаты из только что кокнувших коконов почек вишни. Природа выкидывала фортель за фортелем. Спешно отстреляв к концу марта, видать, уже все имевшиеся в небесных закромах родины запасы снега, и стыдливо его за первые же десять апрельских дней растопив, теперь явно решила рвануть через уровень — и, не доигрывая зимнюю партию, начать сразу с летнего эона. И за вишню было страшно.

— Как вы думаете, почему все-таки Петр отрекся? — аккуратно вывела свое (вместо бездарной бесовской булгаковской рокировки) Татьяна, обеими руками унимая разлетающиеся, от сквозняка, из-под заколки прямые пушистые длинные волосы.

— Думаю, просто дико холодно было! — гакнул Чернецов, героически выдерживающий шквал апрельского сквозняка, в одной белой маечке, у самого заднего окна — которое то и дело его пришибало по лбу, и смотрел он поэтому на Татьяну по большей части через треснувшее, еще в прошлой четверти, стекло рамы — но окна́ упорно не закрывал — чтоб не спугнуть нагрянувшее вёдро.

— Апостолы же в каком-то смысле все Его предали, — возразила, наконец, Елена, хотя и сидевшая на целых две парты ближе Чернецова к Татьяниному прибежищу за чужим учительским столом, заваленным ветхими мочецветными методичками, но пол-урока неимоверным уже усилием воли практиковавшая молчальничество — видя, как Татьяне мучительно хочется, чтобы хоть кто-нибудь еще — в ровном уныленьком гвалте в классе — проснулся и подключился к разговору. — Во-первых, все заснули — когда Господь умолял их не спать! А во-вторых — все ведь разбежались!

— Нууу, Лена, нельзя, конечно, сравнивать сонливость с доносительством — по степени тяжести преступления! — Татьяна вышла из-за стола и, опершись бедром на столешницу, уютно скрестила руки в кольчужного цвета и вида жакете. — Нельзя же сравнивать активный, подлый акт предательства — и отречение из страха быть убитым вместе с Ним. Вы же знаете: в сталинское время люди даже подписывали чудовищные клеветнические показания на друзей и даже на членов семьи — под пытками на Лубянке, доведенные этим адом до безумия — и наверное, нельзя их за это судить так же строго, как добровольных стукачей и доносчиков. Но отчасти вы правы. Ну, что, казалось бы — трудно было просто бодрствовать час? — громко артикулировала Татьяна аккорд, отчаянно обводя глазами класс, в попытке найти еще хоть кого-нибудь, кто глядел бы не спиной или — что еще хуже — не тупым темечком, выгуливая очи по голой парте. — Так уж тяжело, что ли, казалось бы, было просто не заснуть, когда Иисус попросил быть рядом с Ним и бодрствовать? Так нет, даже любимые ученики не выдержали — и от ужаса и усталости сломались и заснули. А потом и вовсе все разбежались в паническом страхе. Все предали. Каждый по-своему. Просто реакция разная была у каждого на свое предательство — Петр понял и раскаялся. Иуда так ничего и не понял и удавился.

Лаугард, с забавной прилежностью держа шариковую ручку и, нажимая на изогнутый указательный, аккуратно выводя цифирь — и одновременно с яростным аппетитом выкорчевывая зубами заусенец из левого мизинца, доделывала на первой парте в ряду у двери какое-то математическое задание к курсам на свою космонавтику, и вдруг отвлекалась на секундочку от труда и подняла голову:

— Татьяна Евгеньевна, а вот я не понимаю эпиграфа ваще к роману. Зловещий какой-то, да? — обывательским тоном («Мань, глянь, на кухне-то у нас наблевал в углу кто-то!») ужаснулась она.

Татьяна, радуясь, что хоть у кого-то возник вопрос, присела на край стола бочком, скрестив ноги в аккуратно отутюженных пепельных твидовых брючках с манжетами и почему-то не смененных ею, торчащих из-под штанин теплых бахилах сапог на манке, и твердо, чуть оттягивая губы, овально выплавляя гласные, пропела, музыкально соединяя слова, нанизывая их как ожерелье, на единую тональную леску:

— Оля, ну вы же помните, откуда эта чудовищная цитата? В смысле философской подоплеки этого вывернутого лукавого тезиса — мы с вами можем обсудить это после урока отдельно, про заблуждения ума Булгакова мы тут не будем распространяться: остальным будет, я полагаю, не интересно, — а в ближайшем к нам с вами, историческом пласте…

И изложила миф, как миф: про роман Джугашвили с умеренными, невредными, неопасными, писателями, знающими свой шесток — а заодно и (отрадно для него) путающими иногда зло с добром.

Разумеется, к уроку Елена и думать не думала готовиться, и тратить время на перечет давно отыгранной книги поленилась — и заявилась, собственно, повидать Татьяну и договориться с ней о Пасхе, — и как же смешно при всем при этом было тут же обнаружить у себя в голове шпаргалки — Крутаковской картавнёй — случайно записавшиеся года полтора назад, когда они с ним, оба морщась от вляпыпавшего в глаза, нос и рот мокрого снега, торили себе дорогу по сквашенному первопутку на Маяке, сворачивая на кольцо в сторону Колхозной (когда Елена зашла за ним после дурацких посиделок у Дябелева на Горького), и Крутаков, с какой-то яростью, рассказывал ей про манихейские и альбигойские ереси («Ка-а-аррроче, всё вррремя всё путают. И делают себе из этого хобби») и картаво читал причитавшиеся к случаю рифмовки — и раздражение, звеневшее в его голосе, относилось, как ей показалось, скорей, к происходившему на квартире у Дябелевых, нанизанных им, заодно, картавым ударом, на одну и ту же нотную шпагу. И сейчас зазвучавшие вдруг без приглашения шпаргалки, без зазрения же совести немедленно были выданы Татьяне. После чего оставшуюся часть урока Елена с некоторой неловкостью чувствовала, что, в общем-то, уже болтают они с Ольгой и Татьяной втроем, забыв про буйную весеннюю окрошку одноклассников вокруг.

Как только асфальт просох, и пристойно настроилась акустика подошв, и можно уже стало опять звучно, вольготно, без всхлипов, шаркать, далеко и расслабленно выбрасывая вперед ноги, Елена вместе с Воздвиженским принялась осваивать жанр далеких прогулок, почти путешествий — в разоренную усадьбу Покровское-Стрешнево, с парком и прудами — за железнодорожную линию.

В первую же прогулку, пока влеклись по нецензурно чернокоричневой, гуталинной от копоти обочине Волоколамки, выяснилось удивительное несовпадение: Воздвиженский в детстве, как он признался, через трещинки на асфальте перешагивал. Она же сама, пока была мала, наоборот, на них наступала.

Сразу же за железной дорогой на пригорке под осиной рос из влажной земли художник в дурацкой коричневой шляпке, и, почему-то, в костюмчике, причем светлом, летнем (кремово-серые брюки ему были откровенно длинны, и гармошились на заляпанные жженой сиеной ботинки уютными мухомористыми ножками). Буковый этюдник врощен был в ухаб на железной козловатой телескопической треноге. Художник крайне неизящно держал сразу четыре кисти в растопыренных уключинах левой руки, и, как макака — сигареты, покуривал, вернее, погрызывал, поочередно деревянный кончик каждой из них, с му́кой взирая на пейзаж — из-под нагло бросающего неучтенную тень на грунтованный холстик прозревшего пальца осины; а правую руку отодвигал от себя, как по линеечке, перед самым носом, с оттопыренным вверх пальцем (таким пружинистым движением, как будто бы натягивает тетиву) — и то ли что-то замерял в перспективе, то ли заговаривал свет.

— Так этого ж домика нет уже! — обомлела Елена, заглянув в набросанную маслом идиллию с колоннами и пузатыми сахарными балясинами вокруг крыльца. — Да он вообще же, вроде, не здесь стоял, этот дом — а где-то в глубине леса!

Художник, у которого из костистого носа, как обнаружилось при полуобороте его головы, рос довольно густой махорочный зеленоватый мох, только страдальчески замычал, раздув ноздри и чуть не подавившись кисточкой, и хотел что-то добавить, но потом махнул правой рукой, так и не доделавшей замеры оптики, выдернул из зубов кисть, и с неприязнью (непонятно к кому, куда-то в левый бок, направленной), с силой, через угол губы, выразительно выдул воздух.

— Не приставай к нему — видишь человек работает… — загундел Воздвиженский, на дистанции трусовато разглядывая раздавленные тубочки в пестро изгаженном ячеистом деревянном буковом ящичке.

Но она уже ползала по пригорку, рядом, и ласково прихлопывала, как цыплят, ладонями, вылупившихся — посреди нечёсаных колтунов бежевой прошлогодней травы — рьяно-желточных махровых мать-и-мачех. И земля жарко и живо дышала в пригоршни.

— Фу. Грязная же трава! — меланхолично продолжил свои наблюдения за природой Воздвиженский.

На картине, на лужайке перед несуществующим банным домиком с амуром, пускали белого бумажного змея. На прудах, позади раскрытой крышки этюдника с холстом на подрамнике — тоже. И белый ромб никак не хотел взлетать, и, когда они с Воздвиженским спустились, обогнули первый пруд по тропинке и подошли ближе, — наконец, взмыл и обмотал бечевочным поводком малолетнюю заводчицу — заливающуюся хохотом девочку лет шести, а заодно и направляющего ее руки рослого брата, лет на десять ее старше, с хорошим большим лбом и до крови треснувшей справа поперек нижней губой: оба стриженные по плечи (похоже, мамашей — чуть рвано и косовато), с темно-русыми челками, зачесанными на одинаковый мальчишеский пробор, и в одинаковых убогих советских стеганых желтых нейлоновых курточках. Воздушный змей бесславно шлепнулся, как конверт нечитанного разорванного письма — в палитру половодьем затопленной центральной дорожки, между двух прудов, где рядом с ним плескались чернильные облака. А гигантскую акварельную лужу с пропорциональной в масштабах, белой, мятой, ромбовидной бумажкой пришлось обходить вкруголя, и забрели в лес — иначе бы Воздвиженский ни за что не согласился пачкать аккуратненькие мокасины. И опять засверкали, желтее солнца, цыплята — пристроившиеся теперь уже на меховой пахучей вербе (имя дерева — метис веры, божбы и борьбы). И забавно нагличал зяблик, когда они уселись на гнилом поваленном дубе, под выпустившим уже свой фейерверк соцветий ветхим, но живым еще ильмом — прыгал вокруг них по старым бурым листьям в голубой фате на голове и спинке, с чинно поджатыми крылышками точно такого же цвета, как коктейль из прошлогодних дубовых и вязовых листьев.

— Наглик зябличает… — передразнил ее Воздвиженский.

Она вдруг заметила, что слева, на круче широкого и визуально сильно углубляющегося (за счет роста холмистых, заваленных гнилой листвой и поваленными бревнами склонов) оврага, висит, из-за корней липы, рвано обломанный, гнилой деревянный мостик над обвалившимся глинистым скатом, подкрепленный с обеих сторон бревнами, и ведущий теперь в никуда — похожий больше на трамплин — длиною метра два. С противоположной стороны оврага, метров в десять шириной, не было уже даже и такой роскоши — торчало только одно вывороченное зазубренное бревно от подпорки. Елена вскочила и побежала штурмовать осыпавшиеся склоны оврага сумасшедшим треком — по воображаемой линии когда-то существовавшего мостка.

— Ну куда ты лезешь. Грязно же ведь. Зачем? — раздраженно бубнил сзади Воздвиженский. Впрочем, потащился за ней.

Когда они вышли из одичавшего разоренного парка обратно к прудам (отрясая терракотовую маску с ботинок), девочки и мальчика — ковбоев воздушного ромба — уже не было — как не было и их главной игрушки — ветра.

Смешные, шаровидные, никогда не казавшиеся плакучими, синеватые стрешневские ивы стояли теперь вкруг подтопленного вешнего пруда по колено в воде, изумленно подняв вверх рукава и манжеты, чтоб не замочить, и бритоголово смотрелись в воду — и выглядели именно теми персонами, кто весь этот пруд наревел. Темные узенькие лавки, сколоченные из пары бурых досок с резной ромашкой по краям, на бутузках-ножках, терпели бедствие и торчали в паре метров от новой береговой линии, затопленные по уши.

По дальней дуге второго пруда качающиеся деревянные скамеечки на цепях с оранжевой рифленой крышей в форме чересчур правильной ракушки из прессованного пластика с яркими волокнами, стоически держали оборону, но тоже были затоплены и выглядели теперь уж скорее лодками, а не лавками: под поверхностью, на которой можно было сидеть, оставалось до воды не больше ладони.

И до первой ладьи-скамьи оказалось можно допрыгнуть — после сложной чечетки по выступавшим из половодья грубым валунам.

Руку Воздвиженский ей подал. Но сам лезть в дудку наотрез отказался.

— Зачем? Ты можешь мне объяснить? — раздражался он все больше и больше. И как только она исхитрилась залезть с боку на резко шатнувшуюся лавку, с ногами, решительно вышел на асфальтовую дорожку и зашагал по направлению к железнодорожной насыпи.

Под дырявым сидением (через одну уцелевшие досточки, занозы, выковыренные ржавые заклепки) сияло небо. И в ту же секунду она до неприличия обрадовалась, что ей целиком досталась вся лавка, весь плот, не пришлось жаться и ни с кем ее делить — как и вот этот вот клочочек облака прямо у ног: только что выстиранный половичок. Приглашавший прогуляться по глади. Она вытянулась во всю длину лавки на спине, как на топчане, поджав ноги, и мягко полетела по голубому талому небу, выжимая из ржавых цепей журавлиное пиликание. И в желобках рифленого оранжевого крыла крыши ртутно дрожали грядки непробудной жидкой грязищи. И нещадно било сквозь крышу солнце. Заставляя даже этот грязный пластик сверкать как янтарь.

В субботу поздним вечером перед Пасхальной службой Воздвиженский, по просьбе Анастасии Савельевны, в темноте проводил Елену от дома до метро. Потом подумал-подумал и доехал вместе с ней до Горьковской, и стал прощаться у вагона, сказав, что теперь уж сразу поедет обратно.

Убежденная, по примеру Татьяны, что бессмысленно пичкать кого-то даже самыми изысканными яствами насильно, Елена лишь легковесно спросила:

— Саш, ты ведь понимаешь: ты можешь пойти со мной, если хочешь?

— Я не могу. Правда. Я родителям обещал не поздно домой вернуться, — отчитался он, и никуда не выходя, перешел коридор и сел на поезд в противоположном направлении.

Елена вынеслась из метро, промотала длинный унылый серый переход и поднялась вверх — из любимого круглого выхода из перехода на углу Горького и бульвара, рядом с магазином Армения — и тут уже, на верхних ступеньках, как всегда радостно обмерло сердце: потому что это всегда означало начало пути к Брюсову.

Пришло столько народу, что уже вываривались из храма наружу. Горячим нарядным людом заполнена была половина устья Успенского вражка, утюжком. Деревянные двери храма были распахнуты, и, казалось, каждый из роя, бурлившего в скверике, старался поймать на собственное лицо отсвет жаркого свечного действа внутри церкви — то и дело подходил и заглядывал туда, чуть издали, внутрь — в результате чего многолюдство тихо мигрировало и перемешивало себя по утюжковой площади перед храмом. И, сначала, как только Елена подошла к дверям, ей показалось, что внутрь храма ни за что не попасть. Но, каким-то мягким вихревым потоком ее захватило — и, уже проносимая волной к центральному алтарю, увидела она в центральной части и Ольгу, и Илью Влахернского, и Татьяну. И дивно было, едва поздоровавшись издали со своими, — тут же улететь опять, будучи разнесенной с ними бурливой, жаркой, огненной лавой прихожан, и вылиться к самому алтарю — где ничего уже не нужно было никому объяснять и говорить — и замереть в нагрянувшем с жуткой внезапностью мраке потушенных свечей и электричества — и знать про себя, что это понарошку, не на совсем — что Великие Поминки сменятся сейчас — вот сейчас же! — Величайшим Празднеством — и, Господи, как же прекрасно было всем своим существом услышать в полночь самые лучшие в мире, и самые актуальные, новости — из первых рук.

Выплеснуться в переулок, в агатовую душистую ночь, с высокой свечей, брезгуя окольцовывать ее смешной старушачьей белой предусмотрительной бумажной юбкой, и доверяя воску жгучей слезой запечатывать пальцы; и печать, пока не остыла, на излучине большого и указательного, совсем была родственного цвета, как будто заплатка для тела; и умудриться не только не затушить света о темь, но еще и подпалить мрак вокруг, как Гедеоново войско, тысячью огней, и вновь зайти в распечатанные двери, и собственным сердцем убедиться, что гроб пуст.

И отворить врата златоустой победе, и презрительно изумиться: где ж твое жало, смерть?

Дожидаясь первой утренней службы (как предложила Татьяна) — когда пир уже выхлестнул из храма на улицу и начал огненными ручейками растекаться по всей Москве, Елена вместе с Ильей Влахернским приземлилась на деревянную приступочку под иконой Серафима Саровского (рядом с той самой, северной, распахнутой сейчас двустворчатой дверцей с окошками, ведущей в церковный двор, через которую три месяца назад шла креститься) и едва успела абсолютно счастливо подумать про себя: «Сейчас упаду в обморок, только уже не секулярный, а от голода!» — и через секунду, уже не знала, как отбиваться от протягиваемых со всех сторон десятком рук душистых ломтей самодельных куличей с приятно крошившейся на колени и на рукава сахарной глазурью — и изумительными золотыми минералами цукатов и изюма внутри. И, как пить дать, с яйцами в рецепте — в рыхлом желтом масляном сдобном тесте — но от этого, Глафириного, долетевшего, наконец, до нее в рассрочку, угощения она отказаться уже не посмела.

IV

И были разверстые небеса. И вольный траффик, в обе стороны. И жара стояла всю пасхальную неделю такая, что невольно думалось: чего ж лето-то теперь еще выдумает, чтоб эту благодать обогнать?

И было чудо — звонок старенькой еврейки Ривки:

— Девочка, ты прекрасно знаешь: я в этом ничего не понимаю. Но я знаю, что для тебя это — праздник. А значит и для меня. С праздником, моя родная.

И закружились блаженные жаркие субботние вечера — и никакой мерой длины было не измерить ту сумму отрезков переулков, которыми они с вечно загадочно улыбающейся Татьяной, дивно-молчаливой Ольгой и дивно-разговорчивым лохматым Ильей Влахернским (все бредившим какими-то суровыми исихастами) возвращались после исповеди к метро: на Горького не выходили, а пройдясь в противоположную сторону, вниз по клинышку площади перед церковью, миновав всегда манившую арку (куда Елена так ни разу не сунулась ни ногой, твердо вызубрив по своим прогулкам с Крутаковым, что о московских задних дворах гораздо лучше мечтать, чем в них заходить), сворачивали за буро-желто-розовый, хваткий, пятиэтажный (не считая обжитого полуподвала) столетний домик в истоке Елисеевского переулка (явственно представляя, что идут они ровно по излучине бьющегося здесь теперь где-то под землей, под асфальтом, широченного прежде ручья — Успенского Вражка, который каким-то чудом зацепился в болтливой памяти прохожих своим до сих пор существующим, но как бы нигде видимым образом не материализованным, именем). Заливались на секундочку направо, вверх по улице Станкевича — поглазеть на нежную, блаженно-нефункциональную поросль фальшивых, с облупившейся скорлупой, ионических колонок в три четверти, на фасаде второго (и последнего же) этажа розовенького особняка — стараясь не смотреть на цоколи до́ма, крашенные не в тон какой-то паскудной серой краской с нашлепками — по-казарменному, шоб порядок был — всюду, всюду бросались, как бельма в глаз города, представления советской номенклатуры об изяществе: всюду приходилось откручивать назад, включать на реверс машину времени, и ретушировать в полумраке силуэты и оттенки домов, притворяясь близорукой и заставляя дома счищать, сбрасывать грибковые наросты трех четвертей века. Возвращались обратно на сквер, и Елена быстро прогуливалась вверх до самых крыш глазами по горизонтальным выпуклым ребрам домов Елисеевского переулка — казавшимся ступеньками — по которым запросто можно было б и вправду пробежаться вверх даже без альпинистских крагов — если б кто-нибудь сбросил с крыши канат. А затем странный аппендикс, под феноменальным названием Шведский тупик, вдруг неожиданно прозревал, оказывался сквозным, и выводил их на Тверской бульвар — и по-настоящему страшным был, пожалуй, только последний темный перешеек: по периметру чудовищного, монструозного, сделанного как будто из какого-то специального цековского мрачного туфа, горьковского МХАТа (история имени которого, казалось, могла даже посоперничать с историей установления в стране советского режима).

Они тормозили на углу — свернув на бульвар, чтобы потом начать подниматься к Пушкинской: и сладко мнилось, что до метро идти еще — вечность. Но как же хотелось эту вечность растянуть.

Облупившиеся нежные полудеревенские девические двухэтажные ампирные фасады с мезонинами и флигёлечками, казалось, бесконечно сами себя тянули вдоль бульвара всеми этими арками, архитравами, эпистелионами, распахнутыми дальнозоркими очами архивольтов арочных мезонинных окон и прочими, со слов старенького профессора Козаржевского с наслаждением именованными, наивными фокусами низеньких пропорций. Кособокие, какие-то тоже очаровательно деревенские, форточки — все время криво подмигивающие с некрашенных десятилетиями деревянных оконных рам неопределенного уже, какого угодно, но точно не белого, цвета. Подернутые грязью, внятно отдающие советской нежитью, прежде знаменитые усадебные дома со звонким именем — в которых теперь кучковались, как казалось по стилю в углядываемых, выхватываемых взглядом кусках комнат, только склизкие канцелярские крысы, икающие, и ковыряющиеся в своих гнилых крысиных зубах над гнилыми желтыми бумажонками, кропотливо внося в амбарные книги отчет о среднегодовом естественном убытии на тот свет советского населения, усушке и утруске человечинки — а по вечерам оставляющих по себе достойную замену: неприятным тусклым ночным свечением зудящие сигнализации в паре унылых окон.

И опять приглашали зайти темные узкие арки, и так внятно обещались там, на задних дворах — по прелюдиям фасадов — зодческие ампирные богатства — но Елена точно знала, что заходить туда не надо: потому как, если даже здесь, на парадных фасадах, осыпавшийся грим штукатурки и трещины на лицах домов ранили сердце, то уж чего ловить там — кроме окончательного крушения близорукой вечерней иллюзии, которую уже и так-то с таким трудом удавалось осторожно, на руках, нести через бульвар. Милая моя, бедная моя, казненная деревенька. И сумерки очень помогали.

Иногда удавалось уговорить Татьяну не садиться в метро сразу, а пересечь бульвар и прогуляться пешком, переулками, до Маяка — и тогда в метро на Маяковской, уже внизу, между двумя платформами, ждал излюбленный аттракцион, которому Елену когда-то научил Крутаков: запускала, раскрутив, пятак по желобам гигантского металлического свода потолка — перпендикулярно коридору, от правой платформы к левой. Раскручивать монетку вверх, на ребре, по узкому желобку приходилось неимоверно сильно. И пускать ее надо было, как мотоцикл по куполу цирка — крайне ровно и уверенно — и (если все удавалось) Ольга или Илья ловили монетку с другой стороны — и запускали ее Елене обратно. А если происходил сбой — пятак шлепался кому-нибудь из пассажиров на лысину — на полпути. И Татьяна с детской улыбкой отворачивалась, и в шутку (ровно полминуты) делала вид, что она — не с ними, и вообще не станет с ними теперь после этой выходки разговаривать.

Но чаще Татьяне нужно уже было бежать домой — к матери, наверное, или к мужу — они никогда не спрашивали у нее, к кому.

И, едва вывернув на Тверской бульвар из переулков, пока еще ощутимо волнующе колыхался на донце сердца остаток прогулки, — перед тем, как пуститься дохлебывать оставшиеся наперечет по бульвару карманные домишки, они, не сговариваясь, останавливались. Прощаясь уже заранее, как будто здесь. По умолчанию приняв, что в метро, или у метро, под гнетом, уж разговор будет не тем.

И именно тут, в этой странной точке, на сокрестии оксюморонного, сквозного, тупика и Тверского бульвара, ни одна птица без смысла не садилась на фронтоны и росписи не виданных никем (включая саму Татьяну) мировых соборов — Миланского, Шартрского, Кёльнского, Флорентийского, Венецианского Святого Марка, Римского Святого Петра — плавным Татьяниным голосом тканных в весеннем московском воздухе (по мотивам алчущими пригоршнями черпаных ею книжных кладезей) — в каких-то изумлявших дотошностью деталях и хрестоматийной, неотменяемой значимости каждого поворота пестика, каждого соцветия и каждого клюва, каждой развернутой строго по компасу морды, каждого наклона головы святого или мимики лиц насекомых.

В один из субботних вечеров загуляли вниз по Брюсову — и со страстью первооткрывателей, натолкнувшихся на никому не известную до них древнюю цивилизацию, принялись исследовать запертый, обескресченный, костел. Зашли, не поленились, со стороны улицы Станкевича, чтобы рассмотреть все получше. Илья Влахернский грузно маханул через забор и полу-на ощупь, как слепой, пытался разобрать стертую мемориальную надпись на загадочном викторианском старом служебном домике при храме.

— Здесь какие-то цветочки, Татьяна Евгеньевна! — громко рапортовал он из-за забора. — Роза, листочек клевера, кажется — и что это еще? — репейник, что ли!

— Между прочим, друзья мои, говорят, что в момент решающих боев за центр Москвы, красные первым делом захватили этот англиканский храм, распотрошили, затащили пулемет на колокольню — и оттуда веерным огнем уничтожали в округе все, что движется. И когда бедный английский священник дней через десять страшного затворничества сумел выбрался из подвала, куда его запихнули — то увидел на улице вокруг своей церкви уже только лужи крови. Все было кончено. Юнкеров разбили. Ну, и скоро большевики его вытурили из страны. К его счастью, я считаю. Иначе бы просто убили. Как других верующих.

Как будто в ответ ей, из абсолютно темного храма раздалась вдруг бравурная музыка.

Ольга отшатнулась. Влахернский — еще быстрей, чем в том направлении — перемахнул через забор обратно — и в испуге жался к Татьяне с этой стороны изгороди, уже готовясь, кажется, бороться крестным знамением с вселившимися в разоренный храм бесами.

Татьяна посыпалась от смеха:

— Не бойтесь, здесь же студия грамзаписи, внутри закрытого храма… может быть, кто-то репетирует.

— Вот страх-то Божий! — суеверно прокомментировала Лаугард угрюмую неоготику, пугавшую как мерзостью запустения, так и этими корежащими мертвую тишину звуками. — Не наш, конечно, храм был, не православный, но все-таки…

Татьяна, вдруг посерьезнела:

— Послушайте, друзья мои, — сказала она, поправляя ремешок своей огромной сумки с вечными книжками и тетрадками, в фабричном развесе, на правом плече. — У меня к вам к каждому есть чрезвычайно важный вопрос. Я знаю прекрасно, что сейчас эта проблема от вас крайне далека. Но рано или поздно в жизни вам придется с ней столкнуться. Чтобы вы были к этому готовы. Это как инфекция, от которой надо с детства иметь прививку. Вы, может быть, пока не знаете, но есть некоторые православные священники, которые считают, что православие — это единственная истинная ветвь христианства, и отрицают вообще возможность спасения для других христиан. Точно так же, как на Западе некоторые католики, например, считают православие сектантством и отступничеством, и говорят, что у православных усеченный символ веры и языческие обряды. А протестанты некоторые, в свою очередь, обвиняют и православных, и католиков, что у них сплошное обрядоверие. Какими бы разными ни были взгляды на обряды — одно, главное, у нас у всех общее: мы исповедуем Христа. Вот я очень прошу вас, каждого, друзья мои, над этим уже сейчас очень серьезно задуматься, и выработать собственное к этому отношение. Я прошу вас прежде всего осознать одну очень простую вещь: любые гонения на католиков или вот на англикан, как здесь — это — четко и однозначно — гонения на христиан, на наших братьев — а следовательно, любые подобные гонения, от кого бы они ни исходили, и какой бы идеологией ни прикрывались — это акт дьявольский, направленный против христиан. Это крайне важно понять, потому что…

Елена взглянула на ее лучистые, часто во время их прогулок полуопущенные глаза — но сейчас — поднятые, и смотревшие ясно и смело, обводившие то Елену, то Ольгу, то Илью; и в тот же миг, во внутреннем пространстве (где, одновременно с видимым, внешним, ходульным миром, для Елены предельно, вернее, запредельно реально — гораздо более реально, чем вовне, — существовали, словно в параллельной, истинной, вселенной, все дорогие люди) вдруг горячо окружила Татьяну любимая Татьянина же святоотеческая клятва: имейте мир в себе — и тысячи вокруг вас спасутся.

— Татьяна Евгеньевна, я не очень понимаю, о чем вы вообще просите «подумать»? — перебила ее Елена. — Как можно вообще рассуждать о том, что какой-то католик «не спасется» потому что он — католик? Может быть, этот католик в тысячу раз менее грешен, чем я? Что за бред?

И был апрель. И в Стрешневском лесу Елена играла драгоценными бирюльками американских кленов — это в жерле города, для мещан с замыленным глазом, они выглядели сорняком, а здесь — роскошью. Их размахайки — полу-люстры — полу-серьги Елена прилаживала себе то за ухо, то в прическу, то на язык, не срывая их с ветки, и шалея от красоты, от невероятности этих крашенных румянами, простеньких пыльников, развешанных гирляндками, не понятно как держащихся на пучках нежнейших, пшеничных, нитей. И потом разглядывала под ними диво дивное — молодые их благоуханные побеги с корольковыми ирокезами верхних листочков, гладкие, оливково-зеленые, с сизым восковым налетом — и было так неловко, когда из пустого любопытства коснешься ствола, нежно проведешь пальцем — и сизый налет сотрешь: хотелось тотчас же склониться и надышать его опять.

— Фу. Осторожней ты тут ветками шеруди. У меня глаза уже чешутся от этой гадкой… пыльцы… Фу… Везде уже — смотри — и на рубашке… — неучтиво гундел Воздвиженский в лицо асеру негунду, как будто ревновал к ее вольностям с цветущим деревом.

— Вот уж на что у меня никогда аллергии не было и не будет — так это на пыльцу! На гундёж всякий — бывает аллергия, частенько. Но чтоб на пыльцу — нет, это уж дудки. Это — уж антинаучные измышления с твоей стороны, Сашенька.

И был май; и забывшие их весла — в затянутой в медленный водоворот зеленой плохо струганной дощатой лодке в Серебряном бору; и была медленная вода, включавшая в себя всё вокруг: и вращающиеся оранжевые сосны, и синие облака, и белое небо — и дряхлую ветлу, приникшую к водной глади одним коленом, а локтем с тревогой мерявшую для них температуру воды в озере; и изогнутый, дельфтский, блик в очках Воздвиженского — снимаемых им и откладываемых, не глядя, на ощупь, на оранжевый, рвано прокрашенный трос, спящий унылым удавом на корме лодки. И медленным миражом по хлыстам ветлы проплывали солнечные отражения всплеска волн.

И эти мучительные и для него, и для нее (по перпендикулярным, впрочем, причинам) прогулки, удобно подпадали под статью: «всякие там танцы, шманцы, обжиманцы», о наличии которых жеманно осведомлялся у нее на исповедях батюшка Антоний, после чего, с игровой строгостью, но глубоко, и от всего сердца — вздыхал; и прочувствованно (словно Лев Николаевич, вжившийся в образ Наташи Ростовой) произносил — манерно, чуть вздрагивая носом и встряхивая всей своей бородатой головой, и в тот же момент по-девичьи всплескивая руками, как бы от ее имени: «Ох, пра-а-асти, Господи!»

И, запрещая Воздвиженскому исследовать чудеснейшее, на «болтах», устройство застежки ее мюнхенских, даровых, джинсов, Елена стеснялась по-старомодному прямо выговорить объяснение, на его мычащие «Ну почему?» И по-прежнему пыталась не отвечать самой себе ни на какие, еще более серьезные, насчет него вопросы, и тянуть, и тянуть с ответом самой себе. Да и действительно — глупо было бы по-честному объяснить всё и про алтарь, и про клятвы верности навек — как виделось ей будущее с единственным, на всю жизнь, любимым. Хотя прекрасно знала уже в глубине сердца, на самом-то деле, что никакой клятвы ему дать не готова, и что вообще взорвет его жизнь, если немедленно же от себя не прогонит, и что…

Но, казалось, запаса благодати — такой избыток, что не было непроходимых стен.

И снова и снова вела она его в хлорофилльный палом в Стрешнево. Всегда норовя за версту обойти круглявое здание, неприятного печеночного, кровяного, кремлевского оттенка, в котором не известно что размещалось — кто говорил, что военный санаторий, кто — что какой-то НИИ (аббревиатура-отрицание), кто — что просто хранятся внутри затхлые гнилые советские документы — данные о служебном и семейном положении государственных рабов.

Ребус под названием «Воздвиженский» был настолько безнадежно нерешаем, настолько непоколебимо, уверенно, как бронепоезд, чапал он по проложенному за него, вместо него, кем-то, когда-то, тупиковому маршруту — и в его расписанном на сто лет вперед путевом листке настолько заведомо не было ни одной станции, где Елене хотелось бы в жизни побывать (и, даже наоборот — местами внятно маячили полустанки, куда она ехать категорически не желала) — что теперь, именно из-за этой заведомой безнадежности, Елена с хулиганским усердием совершала ежедневные диверсии против его природы: клала и клала все новые противовесы на негибкую железнодорожную машинерию, на рычаг железнодорожной стрелки; втайне трепетно ожидая, что в конце-концов, под нажимом какой-то одной единственной, вовсе невесомой, хитроумной, но простосердечной гирьки, стрелка эта все-таки в какой-то момент не выдержит, качнется, клюнет, звякнет, потеряет проклятое равновесие — и мещанский поезд Воздвиженского слетит с рельс, и вышвырнет его самого, ошалевшего от внезапности, безоружного, прекрасного и пешего олуха, на неведомую, ни ему, ни ей — просто любую другую, его собственную, а не ту, что за него выдумали другие — дорогу.

И новой фенечкой вдруг стало говорить с ним не как с идиотом, а будто он все понимает. И грузить его собой. Пока у него глаза не лезли на лоб. Максимально подробно проигрывать вслух все ноты, которые обычно никогда и до поверхности-то не доходят — снабжая все эти семантические провокации любовным тактильным сурдопереводом, как для глухонемого.

И то она запросто с ним делилась веселой историей, как сегодня загипнотизировала женщину в метро — по мотивам Рэдона: жертва сидела напротив — и чем-то напоминала медитативных рисованных пастелью героинь; и когда Елена расфокусировано на нее глядя, долго и сосредоточенно мысленно вставляла ее в рамку и дорисовывала вокруг цветы ее мыслей — та вдруг клюкнулась и заснула. Ровно в пред-рисованной позе.

То — объясняла ему, наглядно, что погода вокруг и заложенное вдруг ни с того ни с сего облаками небо — это просто прямое следствие нашего настроения. И с легкостью учила его, на практике, во время их прогулки, как створаживать взглядом облака и устраивать экстренные проталины в небе, когда срочно очень хочется солнца. Предупреждая его, впрочем, что прибегать к этому фокусу можно только в чрезвычайных ситуациях — только если действительно очень надо.

Умение, конечно, синоптически полезное — но довольно, как вскоре оказалось, опасное. И обоюдоострое. В следующую же прогулку, как только Воздвиженский, гугниво наморщив нос, взглянул на небо, оттуда ливанул такой ливень с громом и молниями, что ни до какого Покровского-Стрешнева они так и не добежали.

А пронеслись мимо трамвайных путей, скруглявшихся дугой на горке в начале Волоколамки, — как раз в том самом месте, где они с рыжей Эммой Эрдман однажды в детстве удачно оплавили на рельсах пятак (по наводке Елены, случайно подсмотревшей технологию у дворового отребья: положили монетку на наковальню рельса; в полном ужасе спрятались поодаль за кустами под холмом; и потом, дождавшись, пока заветное место прокатил первый трамвай, сразу подбежали к трамвайной линии, к своему литейному мини-заводику, и извлекли горячую, обжигающую пальцы, медную планету, острую с ребер, как бритва — и долго еще, вприглядку, возмещали этим визуальным леденцом реальный голод — потому как похоже их произведение искусства, и по размеру, и по первоначальной температуре, и по характеру остывания, и по плоскости, было на жженый сахар, янтарные глазки которого изредка выплавляла им дома на сковородке Анастасия Савельевна; Анастасия же Савельевна, с которой Елена поделилась вечером добытой медянистой пятаковой красотой, два дня с Еленой потом не разговаривала — самое страшное наказание, практиковавшееся ей — а потом взяла с дочери клятву, что никогда больше к этой разъездной гильотине она и близко с шалостями не подойдет), — по этим самым рельсам сейчас изо всех сил лупили водометные, горячие — как казалось, из-за испарины, и из-за того, что воздух и земля уже были перегреты — струи дождя, ударяясь в металлическое зеркало рельс и догоняя собственные отражения в парном воздухе под острыми углами.

Они с Воздвиженским сбежали вниз с трамвайного пригорка — по крутейшему мокрому склизкому склону, гравий на котором так глубоко врос в землю и осалился, а редкая мокрая трава с таким азартом намыливалась, чтобы ставить подножки, — что был один-единственный способ не скатиться кубарем: бежать, не останавливаясь, на скорости, не смотря под ноги — и оказались в парке, где годом раньше Елена сладостно прогуливала школу в гордом одиночестве, если не считать (а не считать таких реальнейших компаньонов было бы невозможно) взахлеб читаемых мертвых мужчин, компактно умещавшихся в ее школьном пакете — короче, где она частенько сиживала вместо уроков, в изумрудовой гуще, на лавке, с новой, очень старой, книжкой на коленях.

Ветхие щиты сверху из собственных летних курток — которыми Елена с Воздвиженским дерзнули прикрываться в первые секунды грозы — чем дальше они бежали наперегонки с дождем, тем уже всё более и более смешным казались атавизмом — потому что вымочены и она, и он уже были с ног до головы, с дотошной равномерностью, тщательно, без каких-либо изъянов дождевой работы. И дождь, и его отраженные лучи снизу, со всех сторон, отовсюду, прибивали с такой силой, сплошняком, что возникало дурацкое чувство, будто плывешь вертикально вверх против течения. И душераздирающе пахло мокрой землей. И вмиг образовавшиеся лодыжечные лужи, брода через которые не было, выглядели так, как будто в них только что мылись деревья с желтым шампунем пыльцы.

Вбежав под сомнительный покров гнущихся от урагана лип — которые от мокрой погони не только не прикрывали, а еще больше прибавляли хлесткости и вескости ливню — они чудом отыскали в бушующем парке крошечную беседку. Строго говоря, никакой «беседки» и не было — а торчал, на тумбе, тщательно обструганный резной дубовый столик, метр на два, с двумя лавочками по бокам, и деревянным же, четырехскатным, навесом сверху, с резными рюшами по краям. Идеальное, словом, место закуси для синюков-алколоидов на пленере. И — на удивление, из-за грозы под навесом даже не обнаружилось ни одного пьяницы, которые оккупировали в округе, обычно, как собственную законную вотчину, и все беседки, и детские площадки и, с особенною любовью, — запертые детские сады с верандами в нерабочее время.

Едва они вделись под навес, за ними сомкнулись почти непрозрачные — настолько плотные — матовые, дутые, стеклодувные, стены дождя, в ту же секунду дорощенные, в точности передразнивая резную схему деревянных рюшей по краям крыши — и с шумом заперли их там, казалось, навсегда. На край скамеек, изрезанных краткой нецензурной математической формулой, которая пришлась особенно с руки какому-то немногословному, но старательному народному писателю с ножом, пузырями забрызгивал дождь. В центре, где над балками соединялись четвертинки резного навеса, дубовая крыша слегка протекала тоже — тоненькой, но непрерывной стеклярусной струйкой, которая казалась бечевой выключателя, за который, в случае чего, можно дернуть — и дождь прекратится. В дальней губернии стола дождь почему-то подкрапывал тоже, но уже пунктиром — на коричневые асимметричные спилы пеньков, как будто пытаясь их выдолбить.

Елена уселась на погожий край стола; и единственным вакантным местом, где бы встать Воздвиженскому — вне холодного душа дождя — внезапно оказалось только место прямо перед ней.

И, закрыв глаза, внезапно выпустив из рук вожжи внимания — и так и не проследив, куда же, в результате мутных манипуляций, он пристроил очки, — как только они начали целоваться, она почему-то подумала, о том, что если б видел ее в эту секунду бедный Цапель — пожалуй бы позавидовал этой отроковичьей крэйзе́.

V

К Дьюрьке в гости нагрянул его немец Густл. И неотесанного басурманина cвезли умереть от восторга в оживающий снегирегрудый Новодевичий монастырь. Легко, невесомо и косо брызгал их сверху, в гнезде то ли музейных, то ли тюремных, стен, словно в шутку, грибной Regen. И странно волновали все эти бирочки и оболочки от несуществующих, вырезанных явлений: келья, трапезная — названия, которые с земной пустотой в голосе зудела тусовавшая рядом под зонтом нафуфыренная партийная экскурсоводша со стайкой мокнущих подвыпивших провинциалов (хилые невзрачные мужички в аккуратных, для параду надетых, бурых костюмчиках, висящих годами без дела в гардеробе: брючки со стрелкой, поддернутые над жмущими выходными ботинками. И их подруги жизни — дойные бабы в излишне облегающем выходном нейлоне, на слоновьей ножке из-под юбки) — а экскурсоводша тупо тыкала слепой рукой в эклеры пустых стенных формочек.

Как только Дьюрька с Густлем и Елена с Воздвиженским вышли из облезло-творожных ворот, над Новодевичьим прудом тут же осторожно зажглась хорошо мытая акварельная радуга. И Воздвиженский тут же страшно разругался с Дьюрькой — потому что Елена с Дьюрькой как всегда шли по узкой дорожке пихаясь, и в какой-то момент она толкнула Дьюрьку на бредшего с краю Воздвиженского, который сосредоточенно протирал в этот момент молочными пальчиками, сложенной вчетверо фланелькой, очки — и, от эффекта домино, чуть не уронил их в кювет. И Воздвиженский, дрожавший за свои модные оптические приборы, как кощей бессмертный за хрустальный ларец с яйцом и иглой, вдруг набросился на несчастного ни в чем ни повинного Дьюрьку с нечеловеческими матюгами.

И Елена в тихой ярости, отшагав от них обоих вперед по асфальтовой горбатой дорожке (только что залитой и прокатанной, еще вонявшей битумом, но уже с котлованами и трещинами), твердила себе под нос, с чувством, с расстановкой, по слогам, прямо-таки по-Кеексовски: «Ни-ко-гда! И ни-за-что!»

На первомай Дьюрька зачем-то поперся на Красную площадь на демонстрацию.

— Ну и зря ты не идешь… — обиженно объяснялся Дьюрька. — Это первый же раз сегодня — не только там всякие там колонны от заводов по приказу, не по принудиловке — а все кто хочет!

— А я — не хочу! Ни под каким соусом не желаю участвовать в этой групповухе.

Через пару часов Дьюрька, ликуя, позвонил ей из ближайшего работавшего автомата (по иронии судьбы, с Лубянки):

— Ну и дурочка, что не пошла! Мы с мавзолея всё политбюро прогнали, во главе с Горби!

— Врешь? Что случилось? — приписала она первомайские байки Дьюрькиной экзальтации.

— Честно! Когда мы… ну в смысле — все, кто пошел в независимой колонне — там полно просто интеллигенции нормальной было, ну и всякие Демсоюзовцы, и так далее. И только мы — ну, в смысле, все, кто шли в независимой колонне — поравнялись с мавзолеем, мы все встали прямо напротив трибун, и закричали: «Сва-бо-ду-Лит-ве!» Ну и все вдруг начал скандировать — и я тоже! Все как один! В один голос! Смотрю — Горби наклонился и начал шушукаться с этим, как его… Ну а мы стоим и скандируем то же самое! И никуда не уходим! И эти мумрики в шляпах, во главе с Горби — начали уходить — и всех их как метлой оттуда вымело! Ну, и мы пошли дальше!

— Ты шутишь?! И что, мавзолей пустой после этого стоял?!

— Ага! А я между прочим, как чувствовал — с маленьким литовским флажком туда заявился — у меня из Вильнюса дома давным-давно как сувенир пылился! А то — чего они, сволочи, блокаду против Литвы ввели!

В выходной, девятого мая, Дьюрькина мать (передав, заранее, через сына приглашение) позвала Елену к себе домой на обед. Воздвиженского туда, разумеется, после грубиянской сцены у Новодевичьего, никто и не думал звать.

И поздно, слишком поздно — явочным, собственно, порядком — выяснилось, что Ирена Михайловна задумала изысканнейшее совковое развлечение: «праздновать вместе с немцем Густлем день победы».

С точностью часовщика, в какие-то четко известные только одной ей час и минуту, Дьюрькина мать на полную мощность врубила в столовой телевизор с курантами на экране. С блеском в глазах она встала возле длиннющего, накрытого белой скатертью стола, с салатом оливье и вареными яйцами с щедро размазанной на них красной икрой, с жижицами зыбких западней печени трески, с еще десятком дефицитных блюд в хрустальных вазочках. И разлила по хрустальным бокалам шампанское.

— Мама, ну я же тебе показывал вчера «Шпигель» — там же черным по белому… Акт о капитуляции Германии же не девятого мая был подписан на самом деле, а седьмого мая, и вступил в силу восьмого мая! В СССР просто было запрещено об этом говорить! И во всем мире все союзники, между прочим, именно восьмого мая окончание второй мировой войны празднуют — а девятого мая была только повторная инсценировка, клоунада, по требованию этого маньяка Сталина устроена! — стесняясь, на полутонах, пытался втемяшить Дьюрька — всегда перед матерью благоговевший, но давно уже разрывающийся между ней и своими убеждениями.

— Ш-ш-ш! Минута-а-а! Молчания! — моложавым высоким голоском торжествовала над ломящимся столом, высоко подняв свой бокал с шампанским, Ирена Михайловна.

Дьюрька делал страшные знаки Елене глазами.

— Ну! Давайте за Сталина! Все должны выпить шампанского! Что бы ни говорили о Сталине… а войну все-таки Сталин выиграл! — звонко и задорно, со звенящей торжественной слезой уже в голосе продолжала Ирена Михайловна, явно в каком-то амнезическом гипнозе забыв, что она дочь зверски убитого без суда и следствия, как раз перед самой войной, на Лубянке, Беленкова-Переверзенко — и чуть не убитой в лагере «жены врага народа».

— Мама! — тихо вспылил Дьюрька. — Только, мам, пожалуйста, тост не предлагай за гениального грузинского генералиссимуса, за этого убийцу! Я же тебе показывал публикации: Сталин репрессировал перед войной всех лучших полководцев, дружил с Гитлером, напал с Гитлером вместе на Польшу и вместе с Гитлером развязал вторую мировую войну против маленьких европейских стран, а потом сильно удивлялся, что его любимый друган-фюрер против него тоже войну начал! Не надо, ладно, мам?! Мы же с тобой договаривались! Два диктатора пытались сожрать друг друга — а в результате угробили столько миллионов ни в чем не повинного народа!

Баба Даша, по недогляду не убитая в лагере жена врага народа, с умильнейшим выражением лица (ну как же! дружные разговоры за столом! гости в доме!) спешно вставляла трясущейся дряблой ручкой в веснушках выпавшую из уха слуховую машинку, никак не могла понять в чем сыр-бор и доверчиво переспрашивала:

— Как-как? Еще раз повторите, пожалуйста!

— Не надо, мам, вот только «за Сталина», выигравшего войну исключительно заградотрядами и штрафбатами и сознательно угробившего миллионы напрасных жертв. Мы же с тобой договорились! — мучительно бордовея, начиная с ушей, учтиво скрежетал зубами Дьюрька, смотря на тарелку и скашивая рот вбок к матери как будто в улыбке, чтобы бабушка не прочитала по губам.

Но Дьюрькина мать спускала все замечания мимо ушей — и продолжала рассказывать про гениальные победы Сталина, почему-то с вызовом поглядывая через стол на семнадцатилетнего фрица Густля — как на попавшего в засаду клопа. Сейчас, мол, мы его советской икрой-то накормим, советским шампанским напоим, и…

Гуcтл, впрочем (которому Дьюрька переводил тосты матери лишь выборочно), совершенно натурально, искренне радовался такой славной возможности справить годовщину окончания второй мировой (тем более — под икорку) — и без всякой задней мысли, в перерывах между бутербродами, деловито чистил свои ногти и важно почесывал живот.

Бордовый, до крайней степени ярости доведенный Дьюрька, уже затягивавший, на зло матери: «Уньён унцерштёртбарэ!» — поспешно увел и Елену, и Густля из дома гулять в безбрежные цветущие яблоневые сады на канале рядом с домом.

А еще через день — дёрнуло же Елену согласиться! — прямо из школы, вместе с Дьюрькой и внезапно помирившимся с ним Воздвиженским, сбежали с уроков и повезли Густля (по-бюргерски обстоятельно требовавшего предъявить ему по списку все значившиеся в немецком путеводителе достопримечательности, и помечавшего уже отсмотренные объекции синей галочкой маркера) — в мавзолей. Отстоять пришлось (куцую, правда, уже) очередь — по периметру Кремлевской стены до входа в кровавую кунцкамеру.

— Дьюрька, я боюсь. Я не пойду туда с вами, — застонала Елена уже перед самым входом — вдруг, после веселой майской болтовни (никоим образом к каморе ужасов не относившейся) только на пороге реально осознав, что именно сейчас им предстоит.

— Да ладно, брось — глупости! — зайдем. Ты ж там не была никогда — я тоже. Сейчас вот прикроют лавочку — и всё, никогда больше туда не сходим! — тащил ее Дьюрька.

И чуть не потеряла она сознание в этом темном колумбарии с каким-то мерзким спертым сжиженным воздухом и жужжанием и кликанием каких-то приборчиков, поддерживающих какой-то паскудный мелиорированный высушенный уровень влажности и расплющивающего давления. И почему-то гаже всего было то, что трупак, — подсвеченный в центре тусклыми софитами, — такой маленький, размером с ребенка, ссохшийся, с маленькими неприятными ручками. Смертоносная личинка, сатанинский эмбрион, до сих пор, словно Чернобыльский реактор, казалось, распространявший вокруг себя, по всей стране, смерть и убийственные, мутагенные миазмы.

— А так они же все злобными коротышками были — и он, и Джугашвили! — быстро и беспечно, скороговоркой, как само собой разумеющуюся, давно доказанную политологический аксиому, прокомментировал жуткое зрелище, с высоты своего ладного стана и богатырского роста, невозмутимый Дьюрька.

И брели впереди и позади них, и наступали им на пятки, любопытствующие обыватели и туристы — и долговязый блондин-датчанин в красивой красной куртке тыкал рукой в чертову куклу и важно объяснял смутившемуся, тупившему косые глаза в пол, травянистому сыночку основы таксидермии, и две дебелые бегемототазые лесбиянки-немки хихикали в толстые кулаки — хвост толпы завивался по наклонной плоскости, по нисходящему бордюрчику, и с болезненным интересом в глазах, со всех сторон, десятки ротирующихся потребителей фильмов ужасов рассматривали труп, выставленный на прозрачной витринке в середине — и вились, вились, не зарастающей, садо-мазохистской извращенской тропой: одиночки и любовные пары; семьи с детьми и целые выводки: останавливались, тормозили, смаковали подробности выпотрошенной страшной мумии, и не давали пройти скорей уже вперед уже, на выход отсюда.

Густл торчал позади лесбиянок и громко сетовал, что надзиратели не разрешили ему сфоткать чучело на память, и гортанно интересовался, что там набито внутри.

Воздвиженского Елена и вовсе потеряла из вида.

— Коротышки! Ясно-дело! — деловито, обыденным голоском продолжал свои политологически-патологоанатомические наблюдения Дьюрька. — Закомплексованные, неуверенные в себе. Вот они всей стране и мстили за свои мужские комплексы!

— Дьюрька… Ты все упрощаешь, как всегда, — сдавленно, уже чувствуя кошмарную тошноту, обморочно ухватила его под руку Елена. — Слушай, мы можем как-нибудь обойти эту очередь? Я не могу здесь больше. Мне совсем дурно что-то стало. Я не могу здесь находиться. Господи, зачем же они детей сюда таскают? Здесь же на входе должен висеть огромный знак: детям до 16-ти вход строго воспрещается. Да и вообще — всем строго воспрещается.

И когда Дьюрька, раскидав наслаждавшихся инфернальным зрелищем зевак, вывел ее на воздух — то как будто ставила ей подножки избитая гусеницами танков брусчатка Красной площади, и стоял в ушах предсмертный ор и истошные молитвы священников, монахов и монахинь, и верующих мирян, зверски, с глумлением убитых по личному приказу этого ссохшегося, вечно мертвого упыря («как можно быстрее покончить с попами и религией. Попов надлежит арестовывать, расстреливать безпощадно и повсеместно. И как можно больше. Церкви подлежат закрытию. Помещения храмов опечатать и превращать в склады»; «Подавить сопротивление духовенства с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий»; «…ряд жестокостей, чем больше удастся расстрелять, тем лучше»).

И по парапету вокруг мерзотной вспышкой зецепившегося в глазах негатива саркофага, мерно и чинно шли теперь уже вовсе не зеваки-туристы, а епископ Пермский Андроник, которому верные ленинцы выкололи глаза, вырезали щеки, и его, истекающего кровью, с насмешками водили по городу, а потом похоронили заживо; а следом — архимандрит Аристарх из Спаса Нерукотворного в Борках, скальпированный большевиками-садистами; а дальше, в очереди, прямо в той самой же, в незарастающей, до сих пор кровоточащей и взывающей к небу об отмщении, в самой что ни на есть народной, тропе — отец Георгий из станицы Пластуновской — с разорванным ленинской нелюдью горлом; а дальше — в Пасхальную ночь зверски убитый большевиками отец Иоанн Пригоровский — ленинские сатанинские отродья оборвали его Богослужение пред началом чтения деяний Апостольских и пытали посреди храма — выкололи ему глаза, отрезали уши и нос и размозжили голову; а следом за ними, не глядя на адское ссохшееся идолище в саркофаге, относительно бодро шествовал Иеромонах Нектарий из Воронежа, которого верные ленинцы «причащали» расплавленным оловом и забивали ему в голову гвозди.

А снаружи, на мавзолее — вон, там, вместо генсеков, на парадном месте, как на Голгофе, молча стоял во весь рост архиепископ Воронежский Тихон, повешенный большевиками на алтарных Царских вратах в церкви; а рядом с ним — архиепископ Петр Воронежский, живьем замороженный на Соловках; а рядом — протоиерей Евграф Плетнев из Семиречья вместе со своим маленьким сыном, которых ленинские верные слуги сожгли на медленном огне в топке. А рядом — отец Михаил Лисицын из станицы Усть-Лабинской, которого большевики захватили и пытали в течение трех дней, а когда тело его было найдено прихожанами, то на нем оказалось более десяти ран, и голова была изрублена в куски.

И шествовали мимо мавзолея, с невозмутимостью танковой дивизии, выросшие в весь свой ангельский рост, семь инокинь из монастыря Святителя Митрофана Воронежского, сваренные большевиками заживо в котлах с кипящей смолой. И подкрепляла их с тылов, радостною радостью радуясь, вышагивавшая по брусчатке, демонстрация трудящихся: семидесятидвухлетний священник Павел Калиновский, которого большевики-ленинцы насмерть забили плетьми; и архиепископ Нижегородский Иоаким, повешенный вниз головой в Севастопольском соборе; и архиепископ Астраханский Митрофан, сброшенный сволочью со стены; и священник Иоанн Кочуров из Царского Села, убитый ленинцами за молебен о прекращении междуусобной брани; и протоиерей Петр Скипетров, растерзанный за то, что обратился к бесчинствующим красным солдатам со словами увещания во время вооруженного захвата Александро-Невской Лавры; и священник станицы Владимировской Александр Подольский: его красные били, глумились над ним, долго водили по станице, а потом вывели за село, зарубили и бросили на свалочном месте; а рядом с ним, под руку, шествовал сейчас в параде на Красной площади один из его прихожан, пришедший его похоронить, и тут же убитый пьяными красноармейцами; за ними тихо маршировал священник Марии-Магдалинского женского монастыря Кубанской области Григорий Никольский, который сразу после литургии, где приобщал молящихся Святых Тайн, был взят красноармейцами, и убит выстрелом из револьвера в рот с криками «мы тебя приобщим». А за ним — священник Леонид Серебряников, убитый на Рождество Христово в селе Лермонтовка около Хабаровска — который был схвачен после школьной елки, когда возвращался домой, был раздет в жестокий мороз, поставлен на лед, после чего ленинцы ему нанесли несколько ударов кинжалом и бросили в прорубь со словами: «Ты крестил, и мы тебя будем крестить».

И еле шел восьмидесятилетний старец священник Золотовский из села Надежда, близ Ставрополя, которого ленинцы, захватив, вывели на площадь, нарядили в женское платье и требовали, чтобы он танцевал перед народом, а когда старик отказался, они его тут же повесили. И теперь, в параде перед Кремлем, поддерживал его под руку молоденький сельский батюшка, двадцати семи лет, Григорий Дмитриевский, который, когда красноармейцы его схватили, просил дать ему помолиться перед смертью, опустился на колени и молился вслух, и тогда верные приказу Ленина упыри бросились на него, коленопреклоненного, и шашками отрубили ему сначала нос и уши, а потом голову. И бодро, бодро ковылял за ними вновь обросший, по воле Божьей, плотью, протоиерей Владимир Циндринский, из города Липсинска, которого ленинские выблядки привязали к хвосту необъезженной лошади и пустили в поле, после чего остались одни кости.

И гордо шел вперед — с крестом в ране — епископ Мефодий Петропавловский, которого красная бесовская сволочь убила, нанеся несколько штыковых ран, и в одну воткнули крест. А дальше — тихо шли зверски запытанные и пристреленные пресвитер Андрей Зимин, его мать Доминика, жена Лидия и три дочери, из села Чернигова Никольско-Уссурийского края. А за ними — шагала расстрелянная прямо у стены монастырского двора Троицкого монастыря в Казани, поголовно, вся монашеская братия — одиннадцать монахов и игумен Сергий.

И еще несколько сотен маршировали за ними передовиков убойного большевистского производства — монахини, монахи, священная братия, уже по именам не представляясь, у которых на светлых лбах было как будто написано: утоплен, заколот штыками, забит прикладами, задушен епитрахилью, заморожен, изрублен саблями, сброшена заживо в шахту, умирала со стонами и молитвами несколько дней от ран. И — через одного: расстрелян, рыл сам себе могилу. Вот они, вот они — отдельной фракцией — игумен Евгений, настоятель Александро-Свирского монастыря и с ним пять человек монашеской братии — расстрелянные, сами рыли себе могилу, на ее краю пели «Христос Воскресе».

И многотысячной безоружной колонной мирно шли за ними простые верующие женщины, рабочие, ремесленники из Шуи, Лежнёва, Тейкова, Кинешмы, Наволока, Вичуга, и десятков других убиваемых, растерзываемых городов — которые когда-то в 1918-ом вот точно так же невозмутимо шли погибать на большевистские пулеметы, пытаясь не позволить присланным Лениным спецотрядам надругаться над святыми иконами.

А вот — идет крестный ход, расстрелянный большевиками в Туле: миряне и священники.

И несть числа было демонстрантам. И бравурно скандировали… Нет, ничего они не скандировали. Шли молча. Не проронив на брусчатку ни слова. Всё и так было понятно. И места уже на Красной площади не оставалось. И дрожал Кремль — как от стотысячной тяжелой техники с духовыми дулами, направленными на него в упор — от тихой поступи этих невесомых святых стоп. И весь старый центр Москвы кипел и выплескивался от миллионов восставших жертв — как ни в один из принудительных советских парадов. И уже почти падая в обморок, всей тяжестью своею повиснув на Дьюрькином рукаве, Елена уже даже почти и радовалась, что не дочитала, не смогла, крошечной, мелкого шрифта, но, увы, детально-документальной эмигрантской брошюрки о жертвах коммунистического террора, давным-давно ссуженной ей Крутаковым — а засунула ее подальше за вершки-корешки книг, чтоб не сдохнуть от боли.

И чудовищной, человечески не-выдерживаемой была мысль, клещами как будто сжимающая руки над локтями и выламывающая плечи — о посмертной судьбе вот этой вот мрази, этой антихристовой лысой головы — лежащей тут теперь на сохранении, как будто в сейфе — и остальных его подельничков: урлы, схоронившейся вот здесь вот, в кроваво красной стенке, как будто страшась ангельской расправы.

И как страшную тайну умалчивали, проходя мимо мавзолея, воскресшие демонстранты, посмертную судьбу архиубийцы, архиупыря, от которого в материальном мире (коий он провозглашал главенствующим) осталась теперь вот только эта ссохшаяся змеиная шкурка, выставленная на продажу, на позор, на посмешище, в витрине — да еще и личный могильный памятник ему: страна, превратившаяся на три четверти века в сплошную кровоточащую рану, в безнадежный, испепеленный безвременьем могильник — зону, существующую вне Бога.

Ни один из демонстрантов о тайне не обмолвился ни словом.

Им-то, жертвам, Господь с той стороны подставил ладони.

И тут же, перед самым окончанием школы, Елена слегла с тяжелейшим гриппом, как отравленная, и три недели висела где-то в небытии, с зашкаливающей температурой, как слишком хорошо темперированный клавир, сама уже будучи не уверена, что вернется. И то ей снилось, в тяжелом, лихорадочном сне, что к ней из какой-то темной комнаты сейчас должен выйти на интервью Достоевский, которому она, как арестанту, может задать только один-единственный вопрос, и когда он, наконец, вышел, спешно спросила его, имел ли он в виду последними, мерзкими, с антикатолическим подтекстом, репликами вскользь к судьбе Аглаи, что та, на его взгляд, «не спасется» — и изможденный Достоевский с сажевыми тенями на впалых щеках не дал ей договорить, и, по-арестантски сложив худым замком впереди руки, клялся ей, что кается в этом круглые сутки — и тут же был задвигаем, как арестант, обратно в темноту. И ей даже не хотелось дать ему покушать. То — уже совсем в бреду видела Женю Крутакова, и рядом — каких-то серых людей в неприятной серой пыльной комнате, в которую не надо, ну не надо, не надо ему было заходить без мокрой тряпки — и которые, главное, убеждают его, жалкие подонки, в полной ерунде: пытаются внушить ему, что он не только раним, но и смертен. И она пытается ему что-то кричать из-за их спин, чтобы развеять это недоразумение, но эта мерзкая крупозная пыль кругом заглушает всё, не дает голосу прорезаться, и самому Крутакову не позволяет ее услышать, и залепляет ей нос, рот, бронхи, процарапывает борозды в легких, засевает ей бронхи и легкие сорняками пыли — и надо эту пыль срочно из себя выблевать. Антибиотики, которыми мать по совету врача пыталась сбить ей запредельную уже температуру, вызвали астматический бунт — и невозможно было больше дышать.

И на излете кризиса, страшного, впервые в жизни до жути реально уносившего из жизни (так что самым пугающим, снаружи, для Анастасии Савельевны, было то, что Елена уже совсем этому не сопротивлялась, а даже наоборот как-то облегченно радовалась, и брела, брела, брела, забредала все дальше и дальше, не проявляя ни малейшей воли оборачиваться и цепляться вот за этот вот страшный мир — и отказывалась уже даже и есть и пить: зачем, собственно?) — ночью, в каком-то темно-фиолетовом саду, пририсованном пастелью прямо к ее раскаленному лбу, с пристроенной — откуда-то из-за уха — муаровой аркой, оплетенной шершавым хмелем и анонимными карминными цветами, она вдруг чудовищно, в первый раз в жизни начала ссориться с Богом, предъявляя Ему претензии и истошно спрашивая, почему же есть люди, которых спасти нельзя? Почему же, Господи, Ты не спасаешь людей насильно? Всё ведь в Твоей власти, Господи! Почему же Ты, Господи, не изменяешь людей насильно — ведь это было бы для них благо — измениться именно так, как Ты хочешь! Господи, ну почему же Ты не переделываешь вурдалаков? Ведь это было бы благо, если бы Ты, Господи, изменил вурдалаков — пусть даже и насильно! Правда ведь, Господи?!

И следующим утром выплыла из океана жара на тихий солнечный здешний берег со странным ответом внутри: что спасение — это не то (или, точнее, не только то), куда можно «попасть» когда-то, потом. Вечность — уже здесь и сейчас. И если ты с Богом всей душой — здесь и сейчас — каждую минуту — то это уже спасение. А если ты здесь и сейчас без Бога — то ты уже в аду — как ходячий гроб. И именно это — свободный выбор. Свободный, ежесекундный выбор. В актуальном времени. А заставлять себя любить Бог просто не желает.

Выздоровление проходило под знаком старых побуревших гранат, и прошлогоднего же сотового меда, и развесного, домашнего, трепещущего в вощеной бумажке тончайшего мягкого свежего спрессованного сыра — волшебной снеди, которую Анастасия Савельевна, промотав, кажется, всю зарплату, самоотверженно накупила для нее на базаре, наивно считая, что ей нужны витамины, чтобы выкарабкаться из болезни. И еще слабо реагируя на что-либо вообще снаружи, до сих пор как-то вчуже, присутственно, не вполне принимая внешние события и картинки, не соотнося их с собой, отказываясь применять их к себе, — подбив под себя стоймя подушки, и раскрывая на тарелке перед собой гранат, и радуясь, как в детстве, что бордовых горниц там — без счета — вот, кажется, уже все гранатовые драгоценности увидела — ан нет — за мягкой стенкой раскрывается следующий слой — и там еще, и еще — полно, битком набито! — и еще так много необжитых небесных обителей в запасе, что можно не волноваться — и потом пила крепкий чай, который Анастасия Савельевна заваривала почти так же вкусно, как Крутаков; и крушила стенки сот чайной ложкой; и вдруг обнаружила, что в логическом ряду «Гранат — Сотовый Мед» — не хватает только Кукурузы, — и, еще, пожалуй, Детского Зуба — и, проследив мысленным взглядом эту излюбленную форму Супердизайнера, по которой отливались и лепились и зерна, и зуб, и соты, впервые после болезни улыбнулась и почувствовала, как сладко, до звона в ушах, какой-то горний солнечный ветер наполняет и очищает ее легкие. «Интересно — что сделали сначала? — рассуждала она, так и не поднеся гранат к губам, в восторге всё трогая круглый за́мок гранатовых горниц на блюдце подушечками пальцев. — Скорее всего, все-таки сперва изобрели зуб — и уже потом, по имеющейся модели — отлили воском форму сот, туда залили органику и опробовали объемную литографию на воскового цвета кукурузе — эдакий тройной пинг-понг — и, уже затем, как вершину творения — как излишнюю, нефункциональную, откровенно не обязательную надбавку — изобрели съедобные ювелирные камни, разборную съедобную игрушку — гранат!»

Воздвиженский, которого Анастасия Савельевна не пускала к ней навещать, боясь, что он заразится гриппом, прислал ей — по почте в смешном правильном конвертике с аккуратно вырисованным по пунктирным лекалам индексом, — письмо. И, когда Анастасия Савельевна, донельзя растроганная таким архаичным способом общения, притащила ей с утра поскорее почту в постель, Елена, распечатала конверт, и, начав читать, разумеется, сразу с конца, рассмеялась: в честь ее давно минувшей, детской, битломании, Воздвиженский поставил в финале остроумный постскриптум, в кавычках: «P. S. I love you.»

И был июнь. И мать вдруг заявилась домой, сияя, как маленькая девчонка:

— Ох, Ленка!.. — промолвила она, распахнув дверь — точно таким тоном, как когда-то на горке в Крыму, над Гаспрой, охала, когда распознала звезды и опрокинутое в небо море, из своей юности. — Ох, Ленка!.. — и обняла ее. — Я сегодня крестилась.

— Мамочка, почему же ты мне ничего не сказала?!

— Я захотела сама. Я же все-таки — взрослая девочка.

Эмбарго на молитвы за столом перед едой было отменено.

Мать на кухне отваривала для нее творог из молока и кефира: отбрасывала из кипящей кастрюли в ковшик, натянув на него чистую сухую марлю, — а потом ловко перехватив, затянув марлю винтом, чуть отжав, вешала отцеживаться забавный закрученный мешок на перекладину сушки над раковиной. А сама пробовала на кончике ложки кисловатую, горячую сыворотку из кастрюли.

Елена уже не могла отойти, слонялась вокруг матери, садилась на табурет, опять вставала, подпирала кухонную стену фальшивой, пост-гриппозной, кариатидой, и поджидала угощения.

И вдруг, отвернувшись от нее к плите, и чистя — и аппетитно пуская в плаванье четвертованную картошку, Анастасия Савельевна, как-то спиной, призналась:

— Ленк, я ведь тебе не говорила раньше никогда… Я всё надеялась, что ты от этой блажи избавишься, мясо есть начнешь… Я ведь тоже — ты будешь сейчас смеяться — не ела мяса, ни в детстве, ни в юности — наотрез отказывалась, несмотря на страшный голод после войны. Маме моей… Ты помнишь еще бабушку Глафиру?

— Ну мам, ну у меня же грипп был, а не склероз!

— Ну, вот… — продолжала все так же, не поворачиваясь, Анастасия Савельевна. — Я же тебе рассказывала: когда мы вернулись в Москву после войны из эвакуации, и вынуждены были несколько лет жить в бараке — маме козу и кур приходилось держать, нас ведь трое детей у нее было — я, да Юрий старший, да Владимир — нищета была страшная, голод, горячей воды не было, даже в туалет из барака на улицу бегали: тоже, только слово одно «туалет» — а так-то, на самом деле — дырка в полу в деревянном сарайчике — один на все дома в окру́ге. В четыре утра мы должны были с мамой идти к Водному Стадиону покупать повал — корм для скотины. Записывались в огромную очередь — химическим карандашом, на руках. Потом я — маленькая, и мама, тащили на себе по десятикилограммовому мешку повала. И мама своими этими нежными музыкальными ручками в двадцатиградусный мороз таскала ведра в хлев с ледяной водой, и в этих металлических корытах размешивала корм — ох, бедная она моя! — пальцы у нее пухли, фаланги все опухшие были — а потом, к старости, из-за этого пальчики у нее скривились — помнишь ее кривенькие ручки? В общем… К мясу я никогда так и не притрагивалась, лет до двадцати, даже больше — меня с души воротило, потому что я этих и коз, и кур своими глазами видела, и своими руками кормила. Я уж тебе не рассказывала, доча, раньше никогда… Я же хочу, чтоб ты у меня крепенькая была. И в обморок не норовила хлопнуться по любому поводу.

— Ага. Щаааз. Прям. Крепенькой. Как эти все крепенькие толстокожие уроды, которые в аду всю жизнь жили и не поперхнулись, — мурчала Елена, с удовольствием додаивая в раковину творожный курдюк, и вываливая уже россыпи творога горкой на тарелку, готовясь поливать медом.

— А потом — так всё как-то понеслось… Кое-как… — продолжала Анастасия Савельевна, по-прежнему, спиной, как будто реплики Елены не услышала. — А сегодня, после крещения — всё вернулось. Счастье, и жизнь, и юность. И даже Найда, кажется, как будто жива. Помнишь, я тебе про Найду рассказывала, да?

И в воскресенье, после причастия, когда Елена еще на нетвердых ногах, как будто заново учившихся ходить, спустилась с крыльца храма в Брюсовом, и, едва отойдя метров на двадцать по скверу, обернулась и задрала голову вверх, на колокольню, — плывшие на ускоренной перемотке на восток перистые облака — след от крыла — закружили голову, и показалось, что колокольня стронулась с места и летит, да и сама она как будто падает на спину, но вместо падения — летит, вместе с колокольней, вместе с этой гигантской острой секундной стрелкой, и делает полный круг вокруг циферблата земного шара.

И на выпускном экзамене по алгебре (на который Анна Павловна все-таки уговорила ее сходить) Елена благополучно сломала Воздвиженскому, сидевшему на парте впереди нее, огромный дорогущий калькулятор — любые технические, электронные вещи как-то моментально отбрасывали копыта в ее руках. В гигантском актовом зале, где проводился экзамен, сунула тайком Воздвиженскому свой экзаменационный листочек — попросив перепроверить, правильно ли она решила задачки. Воздвиженский, с важным видом, предварительно протерев очки, дотошно перепроверил — и сказал, что решил задачки точно так же.

Каково же было наивное изумление их обоих, когда в итоге, за эти экзаменационные листочки ему поставили пятерку, а ей — тройку. Ленор Виссарионовна, нутряно ненавидевшая ее стерва-полковничиха, не смирившись с мыслью, что испортить ей жизнь больше никак не может, в отчаянии, что для кого-то наступает освобождение из школьного карцера — явно решила хоть чем-то подгадить напоследок. Впрочем, вся эта мелочная бухгалтерия уже никакого отношения к реальной жизни не имела. И Ленор Виссарионовну можно было весело и без зазрения совести послать кататься на ее же тройке, с бубенцами.

Лысый же физик Гарий Иванович (которому Елена уже давно доверительно заявила, что его предметом ей заниматься не интересно, и что посещать занятия она не станет — и попросила сразу поставить ей прочерк в аттестате вместо оценки), откровенно бесившийся, когда Елена не являлась на уроки — а потом он в тот же день видел ее в коридоре, разгуливающей с Дьюрькой, или болтающей у окна с Влахернским, или отправляющейся на урок к Татьяне, — сейчас вдруг, наоборот, с каким-то трогательным, неожиданным, благородством, переломил себя — и, посчитав (наивно, по старым меркам), что прочерк в аттестате вместо оценки по физике «испортит девочке жизнь» — тихо, без спросу, самовольно подставил ей в аттестат, вместо прочерка — по физике тройку — хотя она ни разу за прошедший год так и не ответила ему ни единого урока, и не сдала ему ни единой контрольной. И как смешно-разновесны были эти две совершенно идентичные, вроде, в арифметическом измерении, оценки — Ленор Виссарионовны и Гария Ивановича — если мерить их на весах вечности.

Воздвиженскому же в ходе страстной совместной подготовки к экзаменам были сломаны еще и часы — цифирьная, счетоводческая вражья армия оказалась полностью обезоружена, почти обезглавлена — но все же не выкорчевана.

И вовсе уж чудеса посыпались на выпускном экзамене по истории и обществоведению — где, по озвученной на Баварском радио версии Воздвиженского, должны были спрашивать «Alles. Im Komplex!».

Дьюрька отвечал первым. И как только он подбрел к баррикаде сдвинутых учительских столов и вытянул билет, вместо того, чтобы допрашивать наглеца с пристрастием, пожилая историчка Любовь Васильевна с вечной громадной желтой халой на голове, которую Дьюрька некогда чуть не довел до апоплексии своим вошедшим в века: «Ленин — сволочь!», вдруг встала и, чуть не разревевшись перед всей экзаменационной комиссией, выпалила — кланяясь Дьюрьке всей свой маленькой, в изумрудное облегающее платьице затянутой фигуркой:

— Я хочу сказать: спасибо вам и вашему классу! Вы научили меня истории! Вы открыли мне глаза!

Директриса Лаура Владимировна, в честь экзаменов, вместо своего обычного улиточного пучка красиво распустившая волосы, накрутив их в завитушки — и вдевшаяся в босоножки на высоких платформах, и в отчаянно цветастую юбку, — и усевшись в экзаменационной комиссии бок о бок с Любовью Васильевной, вдруг, не дав Елене отвечать вытянутый билет про коллективизацию (тут-то и приготовилась с наслаждением было Елена блеснуть вычитанной в Крутаковском Некриче с Геллером главой!), нетерпеливо замахала руками:

— Ну ладно, ладно, это всё понятно! Это ты всё знаешь! Проехали! А ты вот скажи мне, пожалуйста, Лена: ты действительно думаешь, что Бог есть?

И обе, и Лаура и Любовь, как две школьницы, замерев, уставились на нее, из-за своей парты, в истовом ожидании ответа.

— Я не думаю. Я знаю. Есть.

Получив утвердительный ответ, директриса с историчкой настолько искренне возрадовались, что дальше уже никому никаких вопросов по истории задавать не стали — считая это, видимо, излишними подробностями — на фоне оглушительной счастливой вести — и, со слезами на глазах, наставили всему классу сплошных пятерок.

Воздвиженский, за блестяще сданные досрочные на подготовительных курсах экзамены, был зачислен в свой то ли мехмат то ли физмат, без вступительных. Заходил он к Елене домой уже прям-таки женихом. Анастасия Савельевна не чаяла в нем души. «Смотри, Саша-то как расправился. Прям красавец», — льстиво подговаривалась к Елене Анастасия Савельевна, завидев сверху, со своего балкончика, медленно идущего по направлению к подъезду, тщательно выставляющего перед собой ноги носками врозь, в аккуратных замшевых ботиночках, действительно стройного, действительно хорошенького мальчика, действительно как-то распрямившегося и расправившего за эти месяцы плечи, и переставшего обкарнывать волосы. А Елене всегда так странно было видеть его со стороны за минуту до встречи — и, вдруг — не понятно с какой-то стати — соотносить с собой. И мнилась ей в этом благополучии какая-то подстава, засада, ловушка. Как будто водила она за собой мертвое тело на веревочке. Весьма, впрочем, симпатичное. И Елена уже чуть не плакала от отчаяния, видя, что, несмотря на все ее старания, Воздвиженский абсолютно укладывается, умещается без остатка в Анастасии-Савельевнины представления об идеальном счастье для дочери. Аккуратный хорошенький вежливый мальчик. Ага. Только на Дьюрьку, малёкс, матерится. В аккуратненьких джинсах. В аккуратненькой рубашечке. И аккуратненькой курточке. Ужас. Все время калькулирующий каждый свой шаг, так что слышно, как звякает цифирь. Время от времени страшно даже становилось, что сейчас какой-нибудь не вмещающийся в его мозгу номерок выпадет, и отдавит ему же ногу.

Не зная, как добыть из Воздвиженского… что из него добыть она пыталась — Елена и сама себе не проговаривала, а только мацала и кантовала его изо всех сил, и только что еще вверх ногами не переворачивала — инстинктивно пытаясь что-то, внутри в нем запрятанное, вытрясти; хотя и сильно уже сомневалась (в какие-то особенно благополучные дни), что клад-то там есть.

В одну из прогулок она притащила Воздвиженского в гости к бойкой, непобедимо-веселой, настырной Ольге Лаугард, решив, что та — уж точно растрясет его своим напором.

Жила Лаугард почти у самой Москва-реки — минутах в пяти ходьбы от Строгинского канала; по мере приближения к нему невольнические, послевоенные, немецкой постройки и планировки старые домики, чуть скрашивавшие атомный район, сначала резко редели, а потом и исчезали вовсе, а торчали вместо них эдакие многоэтажные гаражи для людей; некоторые панельные уродцы походили на столкнувшиеся между собой и вставшие дыбом гигантские фуры, а некоторые — на бестолково столпившиеся (кто углом, кто задом) блочные многослойные сараи, а некоторые — и вовсе на многоэтажный бетонный туалет.

— Зачем вот, Леночка, ты меня обижаешь?! — полу-в-шутку оскорбилась Ольга, с патриотической миной открывая им дверь и успев услышать с лестничной клетки обрывки разговора. — Я тут живу! Это мой любимый район, между прочим! А зеленый какой, ты посмотри!

— Ага, зеленый, как та тепленькая водичка из ядерной обрезанной трубы, стекавшей в Москва-реку! Помнишь? Помнишь? Мы с тобой нашли! Что это было — военная игра «Зарница»? Или какой-то урок физкультуры на выгуле — почему нас всей школой сюда классе в третьем на реку привезли? Помнишь, как мы там в тепленьких стоках этой трубы плескались? В каком это было классе? А потом выяснилось, что это сточные воды из Курчатовского института атомной энергии туда в реку спускают! Живешь ты здесь, или не живешь — правде надо смотреть в лицо!

— Ничего я такого не помню! Я патриотка! Не надо на наш район наговаривать! — Лаугард, довольненько и хитренько ухмыляясь куничьими щечками, указывала им на образцовые плюшевые мягкие тапочки в своей прихожей.

Дома у Ольги Елена прежде ни разу не была. На вычищенной до блеска, благоустроенной кухне с клееночками и рюшечками (на то, чтоб поддерживать кухонные дебри в таком залакированном состоянии, казалось, нужно всю жизнь положить, — думала Елена, поёживаясь, и уже кожей заранее чувствуя полный провал затеи) сидел гость: их одноклассник Захар — хотя и смахивающий лицом на Микки Рурка, но навсегда дискредитировавший в глазах Елены свою смазливость, тяпкой убив на свекольном колхозном поле лягушку, раскромсав ее голову, и подарив ее глаз Ларисе Резаковой.

Теперь Захар, как-то в одночасье, после выпускных экзаменов, опухший с лица и сильно раздавшийся в тазу — и как-то одомашнившийся, сидел на Ольгиной кухне, и растекался с табурета, словно встроенная мебель или стиральная машина, что ли, с большим, фронтальной загрузки, барабаном.

Личную жизнь друг друга Елена с Ольгой никогда не обсуждали. И Елена испугалась было, что Захар метит Ольге в женихи.

«Хотя… нет, какой он жених… — угрюмо поправила себя тут же Елена. — Может, просто так по дороге куда-нибудь зашел — по крайней нужде…»

Ольга, в свою очередь, изумленно и кокетливо таращилась на Воздвиженского, как будто Елена, приведя его с собой в гости, впервые продекларировала, словно на какой-то мещанской таможне, наличие Воздвиженского в жизни — хотя, уж как Елене-то самой казалось — начиная с самых малоприличных сцен в Мюнхенском автобусе, Воздвиженский торчал рядом с ней у всех на глазах.

Увы, вместо втайне ожидавшихся Еленой от хозяйки дома веселых и бестактных провокаций, здесь, на кухонной сцене, Лаугард, педантично надев невесть где раздобытые дефицитные резиновые перчатки, с грохотом препарировала косточки вилок и лопатки блюдец в раковине.

— Что ж ты, Оля, нам плюшечек к чаю каких-нибудь не купила? — вычитывал хозяйке, считая, что острит, Воздвиженский, прихлебывая чай вприкуску с сахаром.

— Денег жалко было. Я очень скупа! — с очаровательной улыбкой, развернувшись к нему от раковины, поддержала шутку Лаугард. И, скидывая перчатки, с костлявым шелестом изобразила в воздухе причитающийся счетоводческий жест.

Все засмеялись. И только Ваня заплакал.

«Как бы так оставить Воздвиженского, что ли, здесь? — всерьез размышляла, в унынии, Елена, чувствуя себя тем самым Ваней, которому с другими не смешно. — Пристроить бы как-нибудь хитро его вот на этой вот кухне, тоже — встроить, что ли, как-то? — рассуждала она про себя, как будто и Воздвиженский тоже был предметом гарнитура, который она зачем-то за собой таскала. — Не требую же я, скажем, вот от этого серванта, чтоб сервант начал, к примеру, сейчас скакать газелью, раз у него ножки есть. Ну что я еще могу для него сделать? — рассуждала Елена не о серванте уже, а вновь, по миллионному разу, о ничего не подозревавшем Воздвиженском, обсуждавшем в этот момент что-то, вероятно, чрезвычайно увлекательное, закадровым набученным голосом с Ольгой Лаугард. — Вон, Воздвиженский так уютно себя чувствует в технарском бытовом раю… Миллионы людей есть, с которыми он найдет общий язык гораздо проще, чем со мной… Что я, право слово? Чего я от него жду? Может быть, всё и вправду гораздо проще в том мире, которого я не хочу касаться? Может, надо просто накрепко забыть все эти свои бредни, гордыню, соблазн — амбициозное желание кого-то менять и от руки пририсовывать кому-то несуществующие перспективы?»

А на следующий день она снова, с упрямством анти-валаамовой ослицы, тащила Воздвиженского куда-то — в какие-то уже неудобоваримо буколические, серебряные, серебристо-песчаные, зеленые боры. Забивавшиеся вулканической пылью в уши сандалей и туфель. В мельчайшее сито капроновых гольфов. Которые (по очереди) и приходилось снимать, закатывать и укладывать, вытряхивать или нести за шкирку, крутя на мизинцах.

И опять шла шлюпочная круговерть — и шоколадные недо-початки прибрежного рогоза (с забавными лысоватыми капучинистыми чубами тычинок сверху) мерялись в воде ростом со спичками сосен цвета жженого сахара — маяча горячечными прическами-выскочками с темными великаньими кронами вровень: подростков рогоза сосны, на правах маленьких, пропустили вперед, а те забежали в воду, обмакнулись, да заглянули в озеро и, пользуясь форой (а также отнюдь не вертикальным положением зрителей в лодке) для оптического обмана, теперь конкурировали ростом отражения с великанами.

И очки Воздвиженского были аккуратно пущены в подводное плавание в мутную жижу на донце лодки: ускользнули между дырявыми, как будто банными, дощечками настила. Были вылавливаемы, обмываемы, оплакиваемы, обтираемы.

И жилистые желтые кувшинки показывали им крепкие кулаки со своих зеленых дрейфующих блюдец.

И на обратном пути — на взломе долгой и узкой пытки тропинки, где плечи были ощутимо сжаты с обеих сторон высокими корявыми зелеными дощатыми заборами со смоляными заусенцами чьих-то гэбэшных дач по бокам, — возле пыльной троллейбусной остановки за толстым грязным двойным мутным зеленоватым стеклом (с выбитыми по краю двумя стклянками-бедрами), похожим на усеченный фрагмент фасада алколоидной бойлерной, — Воздвиженский деловито наклонялся к неряшливым кустам с накипью агрессивных цветов, вида пенок с молока — которые источали невыносимый для Елены, резкий утрированный приторный запах — и, со смаком, умилительно сглатывая гласные, коротко, консонансно, в нос, констатировал:

— Жсмн.

И она даже уж и не тратила сил расстраивать его, что никакой это не жасмин, а чубушник — зловонный птолемеев чубук.

Забавляло ее, и, даже, пожалуй, слегка будоражило то, что ни разу, ни-еди-ного единейшего разу за все время их прогулок, к себе домой Воздвиженский ее в гости не позвал, а на все ее посильно-тактичные (да невозможно же уже — пять раз спрашивала!) расспросы о родителях он уходил в глубочайшую, войлочную несознанку, и так глухо менял тему, что в результате она махнула рукой и сама стала обходить эту, в конце-то концов, чисто территориальную проблему, за версту: не у него же в подъезде целовались. Жил он (единственное, что ей было известно, да и то с поправкой на его вечные тяжелые отшучивания) где-то в «немецких» домах. Достраивать загадочный закулисный антураж квартирного житья-бытья Воздвиженского приходилось по телефонным звонкам, по заднику звуков. Мать Воздвиженского (в те разы, когда Елена ему звонила — и как можно более любезно, как будто заранее оговаривая, что не рассчитывает, что ее узнают по голосу, каждый раз, как в проигрыше заезженной пластинки, одним и тем же терпеливым запевом, с внятной расстановкой, представлялась: «Здравствуйте. Это Лена. А Саша дома? Можно его к телефону?») по голосу почему-то воображалась Елене женщиной, на кухне надевающей белый передник, исповедующей культ «Домоводства» и «Кулинарии» и устраивающей из еды молчаливые церемониалы за большим круглым общим столом; с Еленой она говорила напряженным, коротко-натянутым, настороженным, и, как Елене казалось — слегка порицающим — но уж точно не ласковым — тоном. Закадровые пазухи квартиры, голосом выявлявшиеся — и особенно, особенно — удаляющимся жестким шагом от (специальной навесной полочки? столика?), на котором, которой, неудобно (где-то в коридоре, что ли?) стоял телефон с отпавшей в ауте трубкой, — доносили это неизменное, в лабиринте дверей, чуть с упреком: «Саша?», довешивавшееся (не сразу, а только после его недовольного «А?» из недорисованной комнаты) чуть холодноватым выговором: «Тебя.» — так, словно в этом «тебя» уже крылся криминал, что звонит ему именно она, Елена. Если судить, опять же, по звукам на том конце трубки, измеряющим глубину комнат и материю полов и стен, квартира пахла свежим мастерски сваренным куриным бульоном, имела ковры на стенах, отсвечивала белым плафоном в прихожей, зеленой настольной лампой-под-ильича на столе с неподъемными физико-математическими формулами Воздвиженского, и белыми деревянными дверями со вставными матовыми стеклами, укрыться за которыми от строгих родителей в своей собственной комнате шанса у Воздвиженского нет никакого. «А может быть — все это совсем и не так! — со смехом обрывала Елена вдруг свои фантазии, пока мягкие тапочки Воздвиженского шаркали к телефону. — Может, его мать — веселая, даже легкомысленная дама, не умеющая готовить вовсе! А курицу ненавидит! Может, просто каждый раз, когда я звоню, по какому-то чудовищному совпадению — ей некогда со мной и слова молвить — так как она как раз вместе с супругом именно в этот момент случайно убегает на «Крутой маршрут» в «Современник»! Да всё никак — каждый раз, как ни приедет к театру — не может достать билетов!»

«Да? А кого ж Воздвиженский, в таком случае, интересно, стесняется — меня или их?» — спустя паузу, совсем недолгую, положив трубку, возражала самой себе Елена, зная, точно, ярчайше видя вот сейчас, как Воздвиженский в эту секунду напряженно отчитывается матери: «Пойду погуляю». И уже в прихожей бучит губы на допросы: «Когда придешь?». «Почему же он тогда боится познакомить меня с ними? Что на весах? Родители ему с гарантией скандал закатят, если увидят, какая оторва их мальчика с пути истинного воротит? Или… — или наоборот, боится, что я его брошу в тут же секунду, как только краем глаза увижу жизнь, которая у него там, за трубкой? Неужели он не понимает, что это все равно, что это не важно ни на секунду, что мне на это наплевать, что это шансов ни уменьшает — ни увеличивает, что единственное, что меня интересует, — это его собственный, вот сейчашний, сегодняшний выбор?»

У себя на кухне на следующее утро Елена музейно кромсала ножом курагу и грецкие орехи, и засыпала всю эту волшебную съедобную бижутерию в сухой геркулес — имитируя мюсли — так ненавистные ей в Баварии — а теперь с такой феноменальной, космической скоростью добывавшие для нее заодно из потусторонних пространств и крикливого Куки. И прокуренную медведицу Маргу. И фиолетовый язык молчаливого, но живого, безусловно живого, Бэнни. И трапеза превращалась в сеанс сладчайшей телепортации.

— Еда — эта ведь, собственно, всего лишь акт ностальгии. Ты не находишь, Сашенька? — пела она, на одной ироничной ноте, дохлебывавшему напротив чай Воздвиженскому, зашедшему за ней, чтобы, по ее же просьбе, проводить ее на базар (где, в основном, торговали никакие не деревенские, а ментовского, взяточно-приблатненного вида азербайджанцы) — чтобы она могла без эксцессов и домогательств купить деликатес — молодой картошки.

Геркулес густо заливался тянучим сгущенным молоком с сахаром, из косо вспоротой дефицитной банки, и подробно размешивался чайной ложкой.

Воздвиженский всё косил глазом куда-то в прихожую и, наконец, решился и фрякнул:

— Я с тобой не пойду, если ты пойдешь с этой старушачьей сумкой на колесах.

— Что?!

— Не бери эту сумку, говорю.

— Что?! Что за жлобство! — разъярилась вдруг она. Поход с ветхой танковой телегой, от Глафиры еще доставшейся, на базар казался ей прекраснейшим остроумным перформансом — а теперь ее готовились удовольствия лишить! — А я с тобой, Сашенька, вообще тогда больше никуда не пойду!

— Ну ладно, ладно — я обещаю: я сам всё понесу. Только давай не будем брать эту сумочку. Я прошу тебя. Я стесняюсь.

А на базаре Воздвиженский зорко проверял, не обвесили ли ее, и не обсчитали ли. На две золотые картофелины. Размером с горох.

Одно, впрочем, качество в Воздвиженском поражало: вопреки всем внешним вторичным признакам, со скоростью, чуть ли не превышавшей ее собственную (прямо пропорциональной, видно, предшествующему вакууму), Воздвиженский алчно, буквально трясясь от жадности, с пубертатным голодом, заглатывал книги из тех, что она стопками, охапками, вязанками, регулярно притаскивала от Темплерова, и что в единичных, избранных дозах, Воздвиженскому перепадали от Елены секонд-хэндом: по контрасту с Дьюрькой, Воздвиженский никогда не выбирал книг по истории и политике — но всегда эмигрантские романы, проматывал их за пару ночей — и сдавал ей книги обратно — и она охотно кидала вяза́нки все новых и новых дров и плескала нового горючего и в эту топку.

Курсы при университете (которыми Елена, правда, и так манкировала из-за нежелания встречаться с Семеном) давным-давно закончились. Железобетонным звуком нагрянули вступительные экзамены. И когда Елена приехала в университет узнавать расписание, знакомый старшекурсник-хамелеон, отведя ее в сторонку, намекнул, что знает преподавательницу универа, с которой «можно решить вопрос о поступлении» — объяснив, что иначе-де, «со стороны», «шансов поступить ни у кого нет». Короче, с самым интимным видом, предложил свести с преподавательницей, бравшей взятки за поступление.

«Если бы мать умудрилась даже занять где-то денег для этого — это будет не по-настоящему», — рассудила сама с собой Елена. А формулировка «нет никаких шансов» только подстегнула ее уверенность. «Ах, значит, шансов ни у кого нет не по блату поступить? Прекрасно. Тем явнее будет чудо», — сказала она себе.

И, заключив личный двусторонний договор с гораздо более высшими инстанциями, перед каждым экзаменом она с веселой уверенностью заходила в храм на Неждановой, молилась перед иконой Взыскания погибших — и только потом уже бежала оттуда, переулками, в университет.

И осенью началась новая жизнь.

Воздвиженский отправился в свой физмат, он же мехмат, он же физтех. Елена всё никак не могла запомнить — а теперь уже было поздно запоминать. Спустя неделю, что ли, после начала занятий в университете, возвращаясь домой, Елена случайно встретила на Соколе Анну Павловну:

— Ты в курсе, какие у нас новости-то! — едва поздоровавшись, затараторила та, жилисто натягивая горло.

— Вы имеете в виду заявление Ельцина, что, по его сведениям, к Москве десантные военные части движутся?

— Да нет, о чем ты! Нашла с чем сравнивать! Наша Гюрджян замуж за своего немца выходит! За того самого, у которого она в Мюнхене жила!

Не успела Елена охнуть от радости за Гюрджян, как была оглоушена вопросом, в охапку:

— А вы с Сашей-то Воздвиженским поженились уже? — Анна Павловна деловито укладывала в сумочку проездной, и тон ее подразумевал, что неизвестна только дата визита в загс.

И, вперемежку с отнекиванием, съёжившись, и уже задним ходом отступая, выдумывая срочные дела, Елена с ужасом почувствовала, что…

— Я не поняла — как? — разочарованно тянула ей вслед Анна Павловна. — Все же были уверены, что уж вы-то женаты давно! Такая пара!

И — почему, по какому-такому неизбежному действию механизма от противного — Елена и сама себе не могла объяснить — но от этой кошмарной, внешней, ни к чему на самом деле не имевшей никакого отношения, фальшивой, ноты — она вдруг сдалась.

И уже через минуту, страшно быстро шагая по асфальту, избегая наступать на редкие, впечатанные в него, как аппликация, первые палевые кленовые листья, и с остервенением перепрыгивая через свежие перекопанные пахучие пропасти водопроводных траншей, она навзрыд выговаривала себе: «Да что это я, право слово? Как же можно приручать того, за кого я категорически не могу отвечать?! Ведь сейчас ведь и вправду начнется какое-нибудь кошмарное мещанское жениховство! Я и так уже перебрала весь хребет молочного мальчика по косточкам. Если и дальше… Нет — куда ж дальше? Его выбор. Его жизнь. Нет, я допускаю, что он, наверное, очень хочет, чтобы я была в его жизни. Но жить тем же, чем живу я — он не хочет, да и не может. Просто бить себе по рукам — если еще раз…»

Воздвиженский зашел к ней домой по пути из института. И, сидя на собственном письменном столе, тщетно пытаясь съелозить в сторону с толстой клеенчатой университетской тетради по античной литературе, на жесткий край которой она неудобно уселась, притянув Воздвиженского к себе теми самыми руками, по которым обещала себя в подобных обстоятельствах бить, она с какой-то чудовищной легкостью и подробностью, все никак не в силах оторваться, запоем, всласть, зная, что это — в последний раз в жизни, целовала и мучала его ни о чем не подозревающие нетерпеливые губы — с чудовищным чувством, что через секунду столкнет его в пропасть, где ему самому выбирать: отращивать себе крылья или ухать булыжником вниз.

И, ласково выставив его, размаянного, разгоряченного, милого, за дверь, ему о своем приговоре сказать как-то позабыла — прекрасно зная, по предыдущей его невербальности, тактильности и щенячести — что когда она вдруг исчезнет, перестанет ему звонить, не станет видеться с ним, а на его звонки станет любезно, с самым что ни на есть дружеским трёпом, отповедовать, что дико занята в универе — никаких взрослых вопросов он ей задать никогда не решится.

Глава 8

I

Стилёк факультета журналистики, сводившийся к ленивому дымящему флирту ничего нигде не пишущих журналистов, внизу у курилки, и активному, судорожному, беспорядочному, перекрестному опылению — показался ей не менее скучным, но зато в разы менее навязчивым, чем школа.

Тусовки в университете, куда она поступила уже по собственной жажде, казались неким кощунством.

И в результате жизнь быстро выстроилась по крайне неравнобедренному треугольнику библиотек: Историчка (в любимой Москве Нагорной); Иностранка (на задрипанной Яузе, напротив гвоздя сталинской высотки, где останки старой Москвы — даже те, что были грубо пережёваны, переварены космополитическими большевистскими желудками и отрыгнуты — обрывались с такой драматической быстротой, что столица, в промежутке буквально из четырех кварталов, превращалась в грязную промышленную спитую провинциальную окраину); и, в следующем полугодии с боями добавившаяся третья вершина — Румянцевка (которую пришлось брать штурмом — в которую, прямо как на чересчур кровавые фильмы, детей до 18-ти лет не пускали: «Видать, из-за упыриного имени», — решила Елена. И на всякий случай, суеверно, никогда даже и в шутку-то не прикладывала к библиотеке страшной, официальной, кликухи, не желая поминать нечисть даже на словах, — боясь, что иначе не сможет там сидеть заниматься. Зато — так приятно было воскрешать незаконное румяное дореволюционное имя! И — главная библиотека страны сдала осаду до совершеннолетия Елены — ключом стал с какими-то неприличными алхимическими хронологическими подлогами выбитый через благожелательного преподавателя с кафедры литературной критики университетский допуск в спецхран — к залежам законсервированного тамиздата).

Универ удобно и по-ручному ужал себя до выдачи списка литературы, нечастых коллоквиумов — и приема письменных курсовых и экзаменов.

Взбираясь на Ивановскую горку, в Историчку (в которой водились волшебные твари — микрофиши; и, наудив, можно было разглядывать в специальный то ли микроскоп, то ли телескоп, четвертую эклогу Вергилия в верстке поднебесной древности), Елена, скорее из шалости, чем из тоски по вонючему дворику, завернула к тем лазам в Солянские подвалы, где уже два года как с половиной тому назад — во времена, которые теперь она считала архаичным, анекдотичным, апокрифическим детством — впервые, после похода со Склепом, фантасмагорическим образом ей была явлена Крутаковская картавня́ в подвальных потьмах: но знакомый вход оказался забит наглухо железными листами; да еще и забелен грязной жасминовой масляной краской; так, что выйдя из двора и продолжив путь в гору, к бывшей тюрьме НКВД (ненароком снова переименованной молвой в Ивановский монастырь — хотя наследников палачей оттуда всё так и не выселили) по улице какого-то безвестного ей Забелина, она рассудила, что теперь название этой улицы вполне логично: «Всё у нас, типа, в стране забелено, и на всё у нас забито».

Воздвиженский подкараулил ее утром в метро — случайно, разумеется совершенно случайно, — когда она ехала в универ: за версту выглядывал ее, и как бы ненароком подошел к ее вагону, в страшных, чудовищных, казавшихся бутафорскими, приборах с оптическим прицелом — вдруг сменив свои изящные с тоненькой металлической оправой очки на пластмассовых гигантов с гипертрофией линз, от которых его глаза выныривали из габаритов головы в самых неожиданных местах; и зрачки плавали как бешеные рыбы в стереоскопическом аквариуме.

И сжимаясь, ёжась от внутреннего вчувствования в него, ведя эту партию как будто сразу за двоих, с обеих слепых сторон поля, с заведомым проигрышем обоих, садясь — без него — в вагон метро (как, ну как ему можно объяснить — тем более ведь не задает ни одного вменяемого вопроса!), Елена с какой-то беспомощной мстительностью говорила себе, что еще не известно, кто из них больше страдает: кто из них — тростник мыслящий, а кто — тростник бессмысленный.

И решила впредь, до поры до времени, ездить в университет на троллейбусе.

В Иностранке были свои аттракционы: часть завсегдатаев, как выяснилось, искали вовсе не почитать — а фланировали по этажам этого форта из стекла и бетона в поисках легких, залетевших на лингвистические приманки, добыч. Один из образчиков местного бестиария, альбинос с джинджерными глазёнками и тараканьими бровями и ресницами, незаметно подкравшись сзади (когда она, как какой-то рабочий-грузчик, пыталась не выронить крайне неудобный длинный ящик с карточками, выдвинутый из картотеки), высмотрел через плечо предмет ее сиюминутного интереса, и агрессивно задышал ей в ухо:

— О! Мне нравится ваш выбор! Помните, как он писал: «Ich hasse die Masse!» О, вы мне сразу стали так релевантны!

«По-моему он что-то приврал! Что-то я не припомню, чтобы Рильке так топорно когда-нибудь выражался», — подумала Елена, утаскивая читочную добычу в светлую, кленовым сиропом солнца залитую читалку.

И жилистый альбинос, от антагонизма массам, приятней ей не стал.

Разгадывая в жадно ухваченном, заодно, как всегда (невозможно же читать только одну книгу за раз), немецком крупноформатном альбоме косенькими буквами вырезанный на амфоре палиндром rotas-opera-tenet-arepo-sator, и, вдруг, углядев, на предыдущей глянцевой страничке, в монограмме Chi Rho, спешно вычеканенной Константином на шлеме перед боем — объем: высоту, ширину и длину, с временем, загогулина которого раздолбайски скруглялась в вечность, — и краем глаза следя за опять сужающим круги альбиносом, она с легким недоумением думала: «Неужели некоторые хамы всерьез полагают, что они интересней, чем книги?»

В полутьмах читального зала библиотеки исторической беспокойно бродил свой див: седовласый сорокалетний еврей с подробной ручной лепки лицом и крошечной бессмысленной пародийной тонзуркой лысины.

— Ай-яй-яй! — играючи накинулся он на нее с выговором, резиново растягивая в ядовитой улыбке хорошо пролепленные тонкие губы и щеки с морщинистыми полукружьями как у клоуна — когда она уже перед самым закрытием поспешно несла новую толстую стопку книжек в зал. — Зачем же вы делаете вид, как будто вы тут читаете?! А? Ну к чему вот это вот лицемерие?! Всем ведь понятно, зачем вы в библиотеку ходите — с молодыми людьми знакомиться!

А когда Елена не глядя на него прошла в двери читального зала, библиотечный див обиженно заскулил сзади:

— Дайте мне свой телефон немедленно!

В октябре крестилась Ольга Лаугард. Батюшка Антоний разрешил Елене быть крестной — прикрыв глаза на то, что Ольга на полгода ее старше. И так прекрасно было, стоя у купели, в той самой теплой и благоухающей миром трапезной пристройке, где Елена сама крестилась, теперь вместе с Ольгой проговаривать, как будто заново, все отречения и обеты: плюни и дуни.

А потом в мутном густом холодном туманном аквариуме Пушкинской площади, по которой хмуро (но к счастью не слишком четко прорисованно) между водорослей-деревьев и близ пня-памятника плавали голодные, мерзнущие и пришибленные человеки — материализовались вдруг, в центре голодного города, вегетарианские блинчики: и с грибами, и с курагой, спелёнутые как сосиски, в блинные конвертики — в неправдоподобно тесной кофейне-стояке — куда отстоять снаружи, в ледяном тумане, в очереди за теплом, пришлось всего-то ничего: минут сорок пять. Подумаешь! Разделили миссии — Ольга кротко мерзла в пяти метрах от Елены, в очереди в соседнюю «Лакомку», где продавали кошмарный, комковатый какао — гордо называвшийся горячим шоколадом. Ольгина череда голодающих была длиннее. Минут на десять. И притащила Ольга в «Блинчики» питье, когда блины с курагой уже остыли. А с грибами — и вовсе были уже с голодухи съедены.

И слегка расстраивались, что потратили последние деньги на экспериментальный, человеконенавистнический приторный сбитень из какого-то отварного шалфея и полыни с сиропом — не имевший ничего общего с тем сбитнем, которым, судя по историческим живописаниям, до революции за полкопейки на каждом углу спаивали даже простолюдинов. Впрочем, поручиться теперь никто бы за аутентичность архаичного вкуса, сгинувшего вместе с прочим антуражем, все равно бы не мог.

Едва примостили, стоя, снедь на узенькой, мраморной полочке-стойке по периметру зеркальных стен кафе, тщетно пытавшихся раздвинуть пространство — полочке, даже у́же книжной, которая вместо столов предлагалась страждущим. И преломляли блины кривыми беззубыми вилками.

— Представляешь: как только я решила креститься, — вполголоса, непривычно тихо, говорила Ольга, смотрясь в свое кучерявое серьезное отражение прямо перед носом, в зеркальной стене, — у меня как будто бы отмерла способность есть мясо!

И все время попадались дробленые абрикосовые косточки на зубах.

Закрутилась, завертелась — и вдруг обнаружила Елена, что Крутакова-то рядом и нет, и что она месяца четыре уже как — с весны, что ли — ему не звонила. И их прежде ежедневные разговоры оборвались так незаметно — как будто растворились в окружающем воздухе — несмотря на то (а может быть, как раз именно из-за того), что странным образом внутри для нее Крутаков всегда как будто присутствовал, и никогда никуда не исчезал: и то и дело прорывался, что-то там иронично прокручивал и провязывал воображаемой или мемориальной картавой болтовней. Так что, к своему изумлению, она теперь уже даже и вспомнить-то не могла — кто из них кому не перезвонил первым — и удивлялась только: как это-то она так разом умудрилась взять да и отвернуться просто от него в сторону. Вспомнила, хватилась, поскучала — и по-взрослому решила не звонить и не бередить его лишний раз — пока сам не остынет и не проявится.

В конце октября Дьюрька дождался, наконец, материализации своей сумасшедшей мечты — ровно через год после того, как они вместе с Еленой отстояли в оцеплении со свечами вигилию вокруг главного здания КГБ, Иерихон, кажется, начал рушиться. На Лубянке, против проклятого здания, поставили соловецкий камень — краеугольный камень покаяния перед миллионами убитых соседствующей организацией. От заинтересованной организации, впрочем, никто каяться не пришел.

Да и сам Дьюрька, ставший рассудительным и важным, не пришел — сославшись на университетские занятия на своем экономическом факультете.

На маленьком асфальтовом островке скверика, вокруг обломка соловецкого метеорита, ужасающе разновозрастные поминающие — лет от пятнадцати — и до ста — нервно и серьезно ходили ходуном — точно так же, как изломанные губы дамы лет под восемьдесят, одетой с душераздирающей аккуратностью невесты, которая все сувала и сувала меж двух черных спин вперед, на постамент, вместе с алой гвоздичкой и еловыми лапками — две конфетки в фантиках в дрожащей костяной руке: передачку расстрелянному сластёне-мужу в Вечность.

Крутаков, сразу углядев Елену в толпе, подскочил и, на секунду, вдруг захолынутый прибоем толпы, оказался неожиданно совсем близко, до одури одного дыхания, рядом с ней: неестественно чисто выбритый, с сине-мраморной тенью на подбородке и ближе к скулам, с коричным теплом, исходящим от бритых щек, и с такой мрачной иронией в вишневых глазах, и с такой странно родной полуусмешкой на чуть обветренных ярких губах — и молча кивнул куда-то, указав ей взглядом в сторону: там, с противоположного конца памятника, на отмели толпы, по-солдатски, как столб, стоял безмолвный и безвозрастный мужичок с самодельным, как будто в школе смастыренным плакатиком на фанерном штырьке в окоченевших худющих стариковских синюшных перстах — с которых как будто бы спустилась кожа, ставшая для костей слишком велика. На плакате было краткое и семантически бесспорное утверждение: «Мы живы!»

— Ну? Как универрр? — тут же чуть отпрянув от нее, осведомился Крутаков, будто и не сомневался, что она поступит, и как будто говорили они последний раз только вчера вечером.

— Ничего… Я над ними издеваюсь слегка: вот только что по журналистике вместо заданной темы сдала реферат с заголовком «Средства массовой информации первых христиан».

— А, пескарррики, что ль, улыбчивые, нацарррапанные в пещерррах?

— Косточки, Женьк, их собственные косточки.

— Ты, надеюсь, пневмо-почту упомянуть не забыла?

Но шуточки прежние между ними всё как-то не взлетали — а так и оставались сидеть у каждого на рукаве. И Крутаков, и Елена как-то неестественно швыряли вдогонку друг другу, в разносившей их толпе, тяжеловесные довольно реплики, из собственных редутов, стараясь перекричать фронтовой фон — когда на самом-то деле хотелось наоборот понизить голос; и все время мучительно хотелось смахнуть титры мямлящих, чересчур аккуратных, все никак в точку не попадавших, политических экивоков людей, прорывавшихся к камню, и убрать поскорее массовку мрачно, но профессионально разрежавших толпу топтунов.

И крутился вокруг Крутакова какой-то поганого вида то ли новый активист, то ли распространитель журналов, сутуловатый лимитчик Емеля, с глубокими бравыми залысинами, — Емеля был кос, и с весьма оригинальным тиком: беспрерывно саморазоблачительно подмигивал одним глазом в сторону Лубянки; и в Крутакова вцепился мертвой хваткой и с неотвязностью клеща.

И, силясь клеща с себя стряхнуть, Крутаков прохаживался поодаль, не оглядываясь на Елену, ускоряющимися гипотенузами — а потом быстро-быстро приближающимися катетами, — то и дело морщась и чуть вздрагивая, словно отвечая каким-то своим незванным мыслям, и, встряхивая башкой, взбрыкивая, взбрасывал назад до блеска лоснящуюся черную гриву, как сбившийся с аллюра легкий мустанг-иноходец, и откровенно тосковал. И сентиментальные вопли в громкоговоритель прекраснодушных состарившихся сирот, певших вокруг осанну необратимым переменам, падали ему как-то мимо кассы. Как-то весь свет ему явно был не мил (свет в этот день на Лубянке и правда, впрочем, был оттенка неприятного: подгорелого тумана).

И, скомкав вдруг все зигзаги, застыв вновь около Елены, Крутаков как-то пораженчески ныл, изнывал, ёжился, зябко поворачиваясь в своей вечной кожаной куртке в пол-оборота к лубянскому дому с привидениями:

— Вот я нюхом чувствую… Амбррре́ от этого здания какое-то поднимается… Сейчас они что-то устррроят…

И расстались-то они как-то, даже толком и не поболтав.

В начале ноября, идя с утра на литургию по напряженно пустой, чуть заиндевевшей Горького, Елена свернула было привычно в арку на Нежданову, но вышедшие ей навстречу, из-за мамонтовых бурых колонн, пятеро милиционеров, в которых она, по Крутаковской методе, опознала переодетых военных (не такие толстые, скорее подтянутые; и не наглые — скорее угрюмые), преградили ей путь:

— Вы здесь живете, девушка?

— Ну, практически.

— Паспорт. Показываете прописку.

На Станкевича точно такая же компания свернуть в переулки ей опять не дала. То же самое повторилось и на Станиславского. «Сезонная паранойя царя Ирода», — с раздражением подумала она, и пустилась бегом скорей обратно к Пушкинской. В ближайшей к метро арке повторилось — до смешного, по ролям, по репликам и репризам — все то же самое.

Досадливо переглядываясь с неработающими часами на столбе (вот уж когда опаздывать не хочется), решила пробираться к церкви Татьяниной тропой, знакомыми околицами — мимо МХАТа. Добежала по бульвару: лазейка внезапно оказалась не заткнутой — и нырнув, наконец, в сквозной «тупик», и, вывернув в Елисеевский переулок, с изумлением обнаружила, что переулки-то все, ведущие к церкви — как фаршированные перцы — набиты грузовиками с военными, а ровно у той экспроприированной англиканской церкви, с колокольни которой когда-то красные отстреливали из пулемета юнкеров — теперь — шеренга водометов.

И неприятно кольнуло в солнечном сплетении: «Крутаков-то, с его нюхом, был прав».

И как-то неуютно аукалась со всей этой нудной, но, несомненно, опасной силовой канителью невинная пьеса, сочиненная Ольгой Лаугард, которую та без всякого злого умысла дала Елене почитать — произведение было почти фрэйдистское, с темным смыслом, но переписанное от руки подозрительно разборчивым, почти каллиграфическим почерком: действие завязывалось прямо в зрительском зале — в одном из первых рядов (а не на сцене) в ходе спектакля случалось убийство, выход из зрительного зала перекрывался; расследование, допрос свидетелей и подозреваемых и прокрутка возможных мотивировок начинались тут же; и зрителей по сути брали в заложники и вынуждали превращаться в актеров; при этом, как наиболее архитектурно созвучная этому экшэну площадка военных действий, в воображении Елены непрошено достраивался почему-то именно грубый и громоздкий руст женского МХАТа — и пока она дочитывала сочинение Ольги Лаугард, казалось уже, что, в общем-то, вся столица потихоньку превращается в тот самый зрительный зал, обитателям которого в незапамятные времена насильно всучили входной билет, и теперь у них просто иного выбора не остается — как принять самое непосредственное участие в развязки пьесы. Чтобы выйти, наконец, уже из этого треклятого театра.

Всего через пару недель Горби вдруг как-то разом сглотнул экспортную улыбку, показал органичный оскал, пошел стучать кулаком, затребовал — и тут же получил от массовки верховного совета — чрезвычайные полномочия для «наведения порядка в стране», а вскоре уж и вовсе стал в родном ему, родовом стиле грозить прибалтам, что если те не «наведут порядок сами» (в смысле, не заткнут тех, кому надоело хлебать коктейль Молотова — Риббентропа), то это придется сделать из центра.

Впрочем, прямая трансляция весело скачущего на коне и без устали читающего Иисусову молитву Владимира Мономаха, любящего соснуть малёкс каждый день после обеда, как-то слегка оттеснила из внутреннего телевизора картинку бездарных метаний в политбюро.

Уже перед самым новым годом, готовясь к зимней сессии, выбежав из Исторички в морозную темноту Старосадского переулка перед самым закрытием библиотеки, Елена не удержалась — и, приписывая это эффекту минус неприлично скольких градусов — заскочила, как ошпаренная, назад, внутрь, в вестибюль библиотеки, упросила укутавшуюся в пунцовую шаль дежурную на секундочку впустить ее обратно, в холодный, почему-то всегда продуваемый коридор у лестницы, между курилкой и уборной, где висели телефонные автоматы; напрасно судорожно порыскала на дне карманов, обшарила множественные пазухи спешно стянутого с плеча рюкзачка — но — тщетно, не надыбала двушку — и как только в отчаянии взняла глаза к телефону, двушка немедленно обнаружилась спокойно ждавшей ее вверху автомата, уже лежавшая ровно в предназначенной для монетки ячеейчке. Подышав с секунду на вонявшую куревом трубку, чтоб ухо не обморозить — и наскоро обтерев ее носовым платком с обеих сторон, чтоб не умереть от брезгливости (скомкав и незаметно кинув грязный платок в жерло железной курительной урны) — набрала номер Крутакова. Никто к телефону не подошел. Перезвонила еще раз — двушка проскочила, телефон щелкнул, и Елена — чтобы ни в коем случае не дать очухаться ни себе, ни абоненту на том конце провода — не дожидаясь его реакции, выпалила:

— Алё! Алё! Ну чё к телефону-то не подходишь? Дрых небось? Женька, вставай, одевайся, немедленно, и…

— Девушка, вы, к сожалению, видимо, ошиблись, — поставил ей диагноз усталый, скучающий женский голос. Владелица которого явно была, в общем-то, и не прочь, чтоб у нее в квартире было кому одеваться. Даже если древнее заклинание «Кум!» по телефону произносил незнакомый девичий голос.

«Ну вот. Ошиблась. Истратила двушку. Ошиблась. Ошиблась.» — с какой-то недоверчивой интонацией крутила она это пушистое снежное словцо с ушибами, выйдя опять на улицу, и услышав, как вохр с грохотом запирает за ней, последней, чугунным закладом изнутри уже вторую дверь. И, уже и так подстанывая от ломящего руки неприличного морозца — в ту же секунду, как услышала этот грохот за спиной, оживила вдруг этот стон уже куда более неподдельными эмоциями: потому что сейчас же вспомнила, что забыла, отходя от телефонного автомата, всунуть в карманы варежки — пестрые, хулиганские, асимметричные, Анастасией Савельевной связанные и подшитые для нее специально внутри байкой — от шерсти тоже всегда почему-то сразу начинались цыпки. Ну да: закинула их, как будто под седло, в стремена телефона. А этот гад-вохр ни за что теперь ведь не откроет. Коле́й — ни коле́й. До завтра. А до метро ведь еще!

И тут же с доверчивостью подумала: «А не зайти ли мне и в следующий автомат, внизу, на углу Солянки? Проверить! Может, там тоже лежит двушка?» Скользя, уже сворачивая по крутизне вниз, на Забелина, зубами выстучала: «Неееет, там-то уж я точно руки обморожу. Там стекло нижнее в будке выбито. И окурками воняет. А может быть — из батареи автоматов уже при входе в метро, внизу — там тепло ведь уже?» И тут представила себе свое драматически запыхавшееся срывающееся дыхание после этой холодрыги на улице: «Не-е-е-е, не буду сегодня звонить!»

Кисти рук уже тем временем подавали жалкие сигналы бедствия, как вымирающий биологический вид южных теплолюбивых птах, которых на всём вымерзшем белом шарике осталась всего одна пара. Не останавливаясь, на бегу, Елена начала стаскивать с себя яркий хохломской платок, — из стеснительности она так и не подарила его ни одному басурманину в Баварии: и теперь не для сугреву скорее, а для стёбу, носила его наискосок, поверх зимней желтой куртки, расправляя невообразимую расписную поверхность с черными вязаными кистями на одном плече, а на втором оставляя завязанные хвосты — причем ровно на пятый день на факультете с хохотом увидела, как две приблатненные бабцы с международки раздобыли себе похожие платки и ходить стали теперь точно так же — решив, видимо, что это ужасно модно.

— Ну, будет сейчас муфта, — дрожа, приговаривала Елена самой себе, наматывая кустодиева на кулаки и беря очередной вираж ледяной горы. И тут же с размаху шлепнулась по самому центру дороги, на самом склоне, напротив оглоушенного, и все никак не могущего прийти в себя Ивановского монастыря, — и, все еще продолжая, на оказавшемся внезапно страшно скользким джинсовом заду, неумолимо нестись вниз, под горку, к машинам, по раскатанному, как будто кем-то заботливо залитому, горбу мостовой — и страшно обжигая об лед ладони — поскольку кустодиев сразу отлетел куда-то в кювет, — тормозя голыми костяшками пальцев, как в каком-нибудь дурном сне про бобслеиста, пытаясь не влететь под криво припаркованные по краям автомобили — и радуясь, что ни один сумасшедший не решается ехать сейчас сюда, в горку, ей навстречу, — исцарапав уже все руки о вмерзшие в лед облитые пирамидки снега, она вдруг некстати, по сходству температур, в холодной темной вспышке вспомнила мерзкий ледяной мюнхенский сон про то, как не может Крутакову дозвониться. И Крутакова уже просто до оторопи захотела увидеть. «Ну, это ведь явно из-за того только, что у меня нет с собой запасной двушки, и потому что я так обидно грохнулась!» — успокоила себя она, безуспешно пытаясь пришпорить лед пластиковыми пятками дутых сапог — и заметив вдруг неприятное жалящее роение цц в ни коим образом не отражающих реальную реальность, соседствующих, еле-еле светящихся вывесках «Свет» и «Цветы», к которым она на скорости неслась — прямо под колеса. Перекресток с Солянкой запружен был уже отнюдь не катающимися на заду девицами, а машинами с бешеными, сигналящими, сошедшими с ума из-за ледяных пробок всадниками — и сохатыми троллейбусами с обледенелыми валкими ро́жками, которые, как все время казалось, едут в неправильную сторону, и все время норовят из-за узины и спертости зафигужить колесами на тротуар. Едва затормозив перед выездом в этот чуть припорошенный песком с солью бедлам, она подгребла к обочине, встала, и, отряхиваясь, орудуя ребрами подошв как коньками, пересекла дорогу и, не отрывая стоп от бугристого катка мостовой, с пластиковым свиристом покатила вниз уже дальше по тротуару — мимо блокадно-пустых Овощей-Фруктов и Парикмахерской — для разнообразия, уже на собственных двоих — ко входу в метро.

На следующий день еле выручила в библиотеке свои рукавички.

— А что, на них написано, что ль, что они твои? Чем докажешь? — куражился вохр, тошнотный, коротко бритый молодой накачанный парень с гнилыми зубами, как-то особенно охотно и злобно их склабивший в лицо с издевательской улыбкой — служивый совсем не библиотечного склада, скорей, с Лубянки списали по медкомиссии.

И только тогда, когда она в ответ продемонстрировала ему рдяные реверсы своих ладоней, сторож слегонца устыдился.

Надела отвоеванные варежки и, с досады на вохра, вместо того чтоб подниматься в библиотеку, вышла во двор.

Загуляла в новенький книжный магазинчик Интербука — крошечные полуподвальные потемки, с узким входом под покатым козырьком, как будто в сарай.

Бордовую тетрадочку репринта прожигающих бесед Макария Египетского, продававшихся (не прошло и семнадцати веков) за баснословные деньги (которых у нее как раз в этом веке с собой не было), взяла в руки — и, как-то не успев даже решить, собирается ли она вообще возвращаться в библиотеку, или нет, преломила книжку на случайной странице, тихо, уже на механических, самое себя ведущих ногах, рокировалась к боковой стенке, приперла, продолбила, растопила эту стенку до состояния небытия, изумительными, огненными, подпаливаемыми взглядом на перелистываемых страницах, наугад, всполохами фраз — а потом, как только стенка перестала существовать, Елена, забыв уже и про все остальные окружающие мирские аксессуары и выгородки, блаженно опустилась на пол, и монах Макарий, щеголяя изысканно-драной власяницей, с дотошной (выдающей опыт собственной брани) детальностью снаряжал послушника: латы, к которым будто прилип солнечный блик; симпотный шлем, похожий скорей на отлитый в металле монашеский капюшон; лёгенький, не понятно как защищающий, щит; и Павлов старенький меч, разящий врага наповал.

И ровно в тот момент, как Елена уселась на полу уже и вовсе как дома, отметая последние условности быта и бытия — и стянув с плеча и отбросив от себя абсолютно утративший всякую надобность мюнхенский рюкзачок с тетрадками — и удобно, боком, изогнув колени, пододвинулась в угол — дверь тихо открылась, напустив с улицы снежного свету, хлопнула — и в магазин, по ступенькам, с легкостью и естественностью реализующейся неосторожной мечты влетел Крутаков.

В то же мгновение простота и роскошь внутренних просторов свернулись обидной рогожкой, и Елена вдруг со стыдом, как будто со стороны и сверху, как будто снятую скрытой камерой, увидела всю юродивую картину: чтица на полу с отвисшей челюстью и валяющимся рядом в грязи от чужих подошв чистеньким лиловым рюкзаком.

«Это счастье еще, что Женя не увидел меня, когда я вчера на заднице пол-Забелина пропахивала!» — спешно вскочив и отряхиваясь, с легким стыдом подумала Елена, подходя к Крутакову.

Крутаков, впрочем, вообще не успел ее заметить. Автоматически, со скучающим видом вскапывал он горстью грядку прилавка, лениво выковыривал какие-то корешки — и досадливо выбрасывал очередной сорняк.

— А… — стоя к ней боком и не отрываясь от книги как-то ватно протянул он. — И ты сюда за книжками захаживаешь… — выцепил, повертел в руках забавное издание Венички Ерофеева — которого у него было дома и так уже две тамиздатовских версии, да еще и антикварная самиздатовская копия — из тех, первых, что гуляли по Москве в перепечатанных на машинке слепых листах. Повертел, повертел, да и с какой-то брезгливостью, направленной не против томика, а как бы вообще, в воздух, — бросил книжечку обратно на прилавок и, не сказав Елене ни слова, развернулся и вышел из магазина.

Не понимая, что происходит, бросив Макария до лучших времен, она выбежала за ним. В ужасе думая на ходу: «Мы же уже виделись после… Да что с ним? Неужели он так теперь никогда и не сможет со мной как прежде нормально разговаривать при встречах — после той ночи на Цветном?»

Когда она выдернула себя из-под низенького козырька магазина, Крутаков стоял чуть поодаль, приложив подушечки пальцев к закрытым глазам, и морщился, как будто ему больно смотреть на свет после этого книжного подвала.

Если бы у Елены не было некоторых крайне нелогичных, не подкрепленных видимостью, подозрений в обратном, то выглядела бы вся его апофатическая реакция на нее, будто он ее то ли знать не хочет, то ли не узнает. Она стояла рядом с ним молча — не понимая, как себя вести.

— Ну, пойдем я тебя пррровожу, — сказал Крутаков, наконец — сонно, отняв руки от глаз, но все так же не глядя на нее. — Ты к метррро? А то — кто знает, когда мы еще в какой-нибудь подворрротне случайно встррретимся.

Сказать, что Крутаков был «сам не свой», было бы равнозначно тому, чтобы проходя мимо скорчившегося на асфальте в судорогах бомжа, вежливо осведомиться: «Доброе утро, как дела?»

Шагая рядом с ним, повинуясь его ритму, как в замедленном кино, к Ивановскому монастырю, ободранному — будто обхарканному, тыкавшему в небо штырями вместо крестов, она боковым зрением ухватывала на Крутаковском лице то ли брезгливый, то ли болезненный спазм — которому он все время силился придать иллюзию усмешки. И эти атрофированные в минус реакции. И главное — его глаза, всегда такие жеманно-живые — а теперь будто подернутые пылью. Крутаков не смотрел вокруг, а будто мучительно пытался выморгать мир вон из-под век, как досадную попавшую туда соринку. И как-то вдруг постфактум Елена поняла, что на том митинге на Лубянке Крутаковская тоска, ей показавшаяся скорей данью поминальному дню — безобидным, жалким, грустным камешком, брошенным в реку его обычного настроения, и давшим сильные круги — на самом деле, кажется, и была, собственно, частью этой сегодняшней мрачной висевшей на нем глыбы; и что что-то, наверное, случилось в его жизни, о чем она не знала, еще до этого злосчастного митинга, — а там, в толпе, она просто и не разглядела в нем эту боль, которая здесь, когда они шли вдвоем, наедине, вдруг прорезалась, проросла, со страшной очевидностью.

Пытаясь как-то внутренним эхолотом испытать Крутакова — почувствовать, что на свете могло ввести его в такой транс — Елена все время внутренне натыкалась на непроницаемую стену. Плохие новости? Что-то с сыном? Нет, это бы он сказал. Непременно. Сразу. По крайней мере, тот Крутаков, который несколько лет был ей близким… — другом? Господи, да как это назвать? Который… короче, который был ей близок — тот непременно бы сказал. И уж точно не стал бы ей вот так вот мстить, вот так вот ее пугать своей нехорошей восковой бледностью, отсутствием каких бы то ни было на нее эмоциональных реакций, как будто находится под анестезией. Что? Что еще? Неужели и вправду эти паскудные агонистические кремлевские судороги его так насторожили? Но там же все так плоско, так очевидно. И уж прежде его реакция точно была бы веселой: «Занервничали? Отлично! Значит надо еще активней действовать». Что? Что еще? Может быть, встреча какая-то гадкая случилась только сейчас, недавно? Тяжелый разговор с кем-то? Что?! Что на всем Божием свете способно привести жизнелюбивого человека в такое подавленное состояние?! Какие такие тайные дурные новости, которыми он даже не может или не хочет поделиться с ней?!

Ни одна из набранных уже в палитре ее жизни мук, и даже ни одна из гипотетически ей известных — как она ни силила воображение, как ни подставляла на весы чувств все по очереди вероятные невероятности — ничто не ложилось, не резонировало как возможный ответ.

Чувствуя умопомрачительную фальшь собственных интонаций, Елена попыталась прибегнуть к знакомому средству: убалтывать его своими новостями. Но все время давилась, и не знала, что и как ему теперь рассказать — из общего так трудно было, как прежде, нырнуть опять в частное; Старосадский переулок был короток; а отрезок жизни, который она пробежала без него — длинный; а общее рассказывать было не интересно.

Потом не выдержала, застыла на полуслове и на полдороги, и в лоб спросила:

— Жень, да что у тебя случилось-то, скажи же мне? Что с тобой?

— Да ну… Не хочу я даже говорррить об этом… Пррративно… — почти застонал Крутаков. — Ну ты же видишь сама, какой барррдак. Говорррю же тебе: никогда и ничего здесь хорррошего не будет. Я не доживу ни до какой здесь свободы, это точно. Пррративно — жуть как. Конторрра — как ррраковая опухоль — везде. Ты себе даже не пррредставляешь, до какой степени! И даже харррашо, что не пррредставляешь! Ничего и никого здесь невозможно изменить. Все усилия — напрррасно… Глаза б мои на все это уже не смотрррели… Иногда, знаешь… Даже… Пррраво слово… Хочется ррразогнаться со всей скорррости, когда я по ночам на мотоцикле гоняю — и врррезаться со всей силы в стенку.

— Жень, ты что, сдурел, что ли, в такую погоду на мотоцикле ездить?! — вдруг неожиданно для самой себя заорала на него Елена, всполошившись аж до дрожи. И, не найдя слов, чтобы выразить возмущения самой сутью его кретинического заявления, уже стараясь взять себя в руки, с коротким выдохом, как можно более спокойно артикулировала: — Идиот… — вложив в это ругательство всё метафизическое раздражение, которое было бы слишком долго объяснять иным способом. — Что за мотоцикл вообще?! Откуда?! Ты мне никогда не рассказывал! Что за бред?! Ты что пэтэушник, что ли, какой-нибудь — так идиотски жизнью рисковать! Обещай мне, что ты не будешь сейчас ездить!

— Ладно, ладно, его все ррравно еще доводить надо. Тюнинг нужен. Недавно купил, старррьё. Весной погоняю, — оживился Крутаков, откровенно наслаждаясь ее за него испугом. И как-то чуть бодрей зашагал с ней рядом вниз к Солянке.

До жути радуясь, что рассеялась между ними какая-то противная муть — из-за которой Крутаков до этого ее присутствия как будто не чувствовал (а также с не меньшей радостью приветствуя тот факт, что, тут же, ухватившись за кожаный рукав Крутакова, она счастливо миновала то самое место на Забелина, где вчера вечером знатно навернулась), она принялась дразнить Крутакова его же прежними политическими теориями:

— И вообще — позор — ты же сам говорил: главное — создавать вокруг себя параллельные структуры! Это ведь и в духовном смысле тоже! То есть, даже, вернее — прежде всего в духовном! А ты!

На углу, у самого метро уже, с рук продавалась зелень: и пронзительно убогих старух было пронзительно жалко в их валеночках с черными калошами, и в бурых безразмерных рукавичках, и в серых, убогих, казавшихся из валенок сделанными, словно войлочных, платках. Бабок дергал и потрошил лощеный толстый сытый юный мент в теплом зимнем форменном пальто, красовавшийся толстым поясом, еле сходившимся под вздетой пряжкой на как будто беременном не известно чем пузе. Одна старушка хоронилась от татаро-монгольского ига в толпе за углом, пугливо прибрав товар в авоську и стоя с самым дурацким видом у парикмахерской: а я ничего не делаю, я просто отдыхаю. А две другие слюнили хану в карман червонец. И не похоже было, что потратит он этот червонец на Макария Египетского. И больше всего сердце разрывалось от вида самого предмета их отчаянной спекуляции — этот обмороженный сплющенный лучок, выросший зимой на неведомом тропическом подоконнике, с затупленными, как будто жеваными, потемневшими, мягкими стрелами, и этот укропчик — пригорюнившийся, опустивший руки, свесивший голову.

— Ну что, паррралельная стррруктура? В кого ты теперррь влюблена? — остановил вдруг ее Крутаков за секунду до того, как, уже распрощавшись, она собиралась начать спускаться в метро. И сразу как-то вдруг стало ясно, что застряли они вот у этого вот парапета, у этой лестницы к метро, у этого превосходно разработанного месторождения окурков, прочно и надолго. И с какой-то непререкаемой обстоятельностью, по-деловому, трогал Крутаков манжеты ее кричаще желтой зимней куртки, как будто то ли общипывая и склевывая ногтями вылезшие наружу белые синтепоновые клубочки, то ли собираясь вообще всю ее вывернуть наизнанку. Играл, танцевал наманикюренными пальцами по этому пухлому манжету, и экстренно ткал между ней и собой что-то, с такой же быстрой ловкостью, как выводил свои закорючки на бумаге, когда она застукала его на Цветном за тайнописью — и, казалось, наскоро привязывал ее к себе этой быстрой вязью, рукописью, запечатляющейся только в морозном воздухе перед ее глазами. И, казалось, никогда уже не сдвинуться им отсюда, с этого угла парапета. И шутливого тона, каким Крутаков прежде бы спрашивал про ее жизнь, у него катастрофически не получалось. И он тут же с иронией добавил:

— Ха-а-арррошенький у тебя рррюкзачок!

— Ох, не волнуйся, Жень. Меня в основном мертвые мужчины занимают. Причем давно мертвые. Хорошей, надежной, безопасной выдержки, — тоже тяжеловесно отшутилась Елена. — Это как-то безвредней, знаешь ли!

— Ты осторррожней, голубушка! Знаешь, от меррртвых мужиков чего можно поднабррраться?! — вдруг неожиданно веселым, прежним, своим, жеманным, игривым хохотком парировал Крутаков. — Ну ладно, ка-а-аррроче. Мне некогда тут с тобой. Мне бежать уже поррра. Созвонимся, — и вдруг разом выпустив ее измутузенный уже его пальцами манжет куртки, он ловко вспорол толпу и, как по воздуху, махнул обратно, вверх к Солянке.

— Ну, знаешь ли, Женечка… если б болезнями от любимых мертвых писателей можно было бы заразиться по воздуху — надо полагать, что у меня давно уже были бы как минимум астма и anxietas tibiarum! — вдогонку дошутила Елена, против правил посылая Крутакову в спину мяч уже после объявления им сет-брэйка. И в ту же секунду в полном ужасе чувствуя, осязая, что все невидимые нитки, которые Крутаков навязывал у нее на манжете, никуда не отвязались, что концы этой вязи он так и унес — спокойно и нагло — с собой, на кончиках своих дурацких наманикюренных пальцев. И что достаточно ему теперь двинуть мизинцем…

И от этого его «некогда, созвонимся» ей так мучительно вдруг захотелось остаться — и пойти с ним куда угодно — к друзьям, к Юле, лазить по подворотням, ждать его под окнами у Темплерова, мотаться весь день по Москве — и чуть не крикнула она уже вслед этой сумасшедшей, стылой, совсем ни от каких холодов не спасавшей, всесезонной, вечной кожаной курточке, танцевавшей от нее прочь веселым тустепом вверх в толпе: «Жень, можно я с тобой?» — как не задумываясь, запросто бы крикнула по-ребячьи еще совсем недавно. Но сейчас как-то одернула себя. И, гордясь собственной взрослостью и выдержкой, отвернувшись, аккуратно спускаясь в метро по убийственным ступенькам по щиколотку в черно-коричневом солено-песчаном фарше искусственной слякоти, вдруг подумала, что ее жизнь, прежде вырисованная, прорисованная, специально для Крутакова такими подробными кадрами из-за ее рассказов, теперь прокручивается для него как будто в быстрой перемотке. И — самым забавным было то, что, как оказалось, ей самой от этого чего-то не хватает — яркости, подсветки некоторых картинок, что ли.

II

Треснуло, лопнуло московское небо, надломившись в двадцатиградусных морозах. Как мюнхенская свежеиспеченная булка, открывавшая под пригоревшим разломом чистое белое тело — небо теперь, взломав себя льдом, открыло вдруг над трещиной синеву такой яростной чистоты, что ломило глаза. Прикладывая в стылом троллейбусе нагретую собственным дыханием пятикопеечную монетку несуществующим орлом к окну и вытаивая себе прорубь для глаза в густо заиндевевшем изнутри, с красивыми жутковатыми ледяными трещинами, январском проливе стекла — так что казалось вдруг, что живет она в перевозной, на полчаса нанятой для научных изысканий нанайской ледяной юрте — Елена протягивала на донышке глазка микроскопа Маяк и Пушкинскую. Когда монетка слой льда не брала — использовалась личная дактилоскопия — большого или указательного — и как же болел потом после этого вуайеристского жертвоприношения палец! И у Моссовета уже все равно из троллейбуса неизменно выскакивала — потому как даже под угрозой обморожения невозможно было упустить развешанные в звенящем воздухе угощения.

Простые, грязненькие, казавшиеся вредоносными паразитами (в обычные дни) машины, сейчас умудрялись надышать над собой мерцающие, золотом переливающиеся, золотые шары пара; а особи более крупные — рождали золотые хлопковые цеппелины: они чуть взлетали над улицей, и зависали там, завороженные морозом, переливаясь только внутри своей собственной паровой скульптуры, никуда не растекаясь и не рассредотачиваясь, а тихо и самовлюбленно сияя на солнце. Когда какой-либо из этих крайне медленно летающих объектов, почти недвижимых, запутывался в тенетах теней домов, то вместо золота облекался в фламингово-теневую подводку.

И удивительно было, что пар не грохается, оледеневший, оземь в заданной форме.

И вся эта финифть, вся эта роспись синим, и радужным, и розовым, и кипенным по эмалировке воздуха и по инею домов, и вся эта воздушная лепнина, были такой небывалой яркости и резкости, что, казалось, даже вымороженные, вытравленные, задрапированные наледью монстры подъярёмных тридцатых, двадцатых, сороковых годов не так, как обычно, портят окрестности.

И каждый раз думала она: «Ох, не добегу сегодня до универа… Может — на центральный телеграф — погреться?» — и никуда так и не забежав, завороженно, пристыв взглядом к подвесному музею парового искусства, по прохожей горке скользила все дальше.

И не знала, в запредельном, мычащем, вопящем, подвывающем зашкаливающему морозу восторге: по каким пазухам рассувать эту парящую в морозном воздухе сахарную вату? Как бы ухитриться вкусить этих яств!

И, догоняясь пенопластовым звуком откидываемых чужими подошвами уже даже не льдинок, а доведенных до исступленной инопланетной пустоты, сухости и легкости кусков ледяных пород, выворачивала за угол, уже на финишную прямую к универу — воротя нос от сразу испортивших весь вид напившихся крови звезд над осадным тыном.

Экзамен по античной литературе ей сдавать не дали, а вместо этого с легкой угрозой произнесли загадочный приговор: «Автомат» — который, впрочем, тут же, хоть раз в жизни, оказался оружием мирным: за трофеи из Исторички, переплавленные в двухтомные рефераты — с недюжинным лиризмом, мистикой и чудовищными помарками, где список использованной литературы (в конце работы) чуть ли не превышал ее собственный текст — ее освободили от экзамена, заранее поставив «отлично». «Видимо, — с некоторым изумлением заключила Елена, — они умилились, что хоть кто-то читает тексты не в адаптированном виде — не по университетской хрестоматии».

Патологическое же отсутствие знания университетских учебников и хрестоматий объяснялось крайне просто: как только ей выдали обязательные пособия в начале семестра, она их сложила в два пакета. Аккуратнейшими стопочками. И тут же (где-то на пересадке, вероятно, в троллейбусе) их потеряла — поставила стопочки то ли на соседнее сидение, то ли в проход — и забыла. Выйдя абсолютно налегке на своей остановке. И спохватилась только через неделю, что ли. И библиотекарши в университетских книжных закромах ласково ей сообщили, что теперь никаких учебников ей не видать, как и стипендии, до пятого курса.

Впрочем, потеря эта была скорее из разряда приобретений: пятилетняя или десятилетняя подержанность книг вызывала почему-то брезгливость и ощущение тоскливого залапанного совкового сэконд-хэнда — в то время, как семидесятипятилетняя, а уж кольми паче столетиями измеряющаяся выдержка манускрипта — казалась богатством. Первое хотелось сдать в утиль, — а второе — воскресить.

Рассуждая о магической грани, где потрепанность и замызганность переходит в антиквариат, Елена вместе с Ильей Влахернским (по-детски мандражировавшим перед собственной сессией в своем Историко-Архивном институте) вечером, сразу после Рождества, как только морозы хоть чуть-чуть дали слабину, отправились навещать Татьяну Евгеньевну — в мало знакомые, малоприятные и вовсе не освещенные переулки к северу от шоссе, по адресу, весьма красочно описанному Татьяной по телефону («Сначала там будет дом, потом еще один дом… ну в общем, вы сами увидите»).

Вместо угрюмых «почтовых ящиков» (засекреченных, непонятно зачем, советских институтов — чего такого ценного они там производили так никто никогда и не узнал), мимо которых они с Ильей, спотыкаясь, брели по ледовым кочкам, маячил у Елены на ближайшем горизонте курган под названием древнерусская литература — и зачет по ней принимать должна была героиня университетского фольклора с роковым для древней русской литературы именем «Татаринова». И, заочно, из-за выпученных глаз и густой матерщины смердов-старшекурсников, некогда по три, а то и по пять раз подряд заваливших у Татариновой зачет, Татаринова, в фантазиях Елены, теперь грозила червлеными пиками, и в самый неподходящий момент перекидывалась лисицей.

Комбинация «сначала там будет дом, потом второй» с неприятной тавтологией повторилась на их маршруте уже раз двадцать.

Илья Влахернский косолапо попирал кряхтевшие льдинки и прагматично осведомлялся:

— Как ты думаешь, а мы могли бы сводить огонь с неба?

— Ну, если в прикладных целях — на костерок развести и погреться — то, думаю, нет. — Елена с подозрением посмотрела на его уже разлапившиеся по направлению к небесам ладони.

— Как это нет?! Чем плохи прикладные цели?! Вон, Макс Волошин рукой, силой воли, пожар в доме даже тушил! — Влахернский потрясал лапой. — Поди плохо! — чтобы согреться, Влахернский расходился все больше, и воинственно пинал теперь уже и сугробы.

— Твой несчастный Волошин лучше бы поменьше всякой бесовской нечисти поклонялся. И меньше бы всяких идолов вокруг себя в доме развешивал. Тогда бы вокруг него и самовозгорания бы не происходили. И тушить бы не приходилось. А потом — ты же не про «тушить» спрашиваешь, а про наоборот.

— Да и я ж не про заводы взрывать! Я интересуюсь… — (очередной средних размеров сугроб, почему-то почудившийся Влахернскому недружественным, был снесен башмаком) —…можем — или не можем! В принципе! Это ж уж от нас зависит, как использовать!

— Ну, если ты говоришь о категории «kann», а не «darf», то, ведь, когда ученики Христовы захотели пофигарить огнем с неба селение, в котором жители отказались дать ночлег Христу, Господь же ведь не сказал им: «Нет, вы не сумеете». Он им просто запретил это делать. Сказал: «Не знаете, какого вы духа». Из чего мы можем сделать вывод, что в принципе физически они на это прекраснейше были способны.

— Ну вот я и говорю… — горячился Влахернский все больше и вскидывал кверху грабли с такими жестами, как будто и вправду собирался высечь из густой синьки пламя.

— Я надеюсь, друзья мои, что вы не на преподавателей огонь с небес сводить собрались, которые у вас экзамены принимают? — выплыла вдруг под фонарь из темноты от подъезда (некрасивого, но к счастью не высокого и плохо видного блочного дома) Татьяна. Закупорена она была абсолютно шаровидно — в дутую куртку почти до колен, делавшую из нее колобок на очень тонких ножках, и грубый серый толстенный платок (явно надетый по требованию матери), превращавший Татьяну в совсем уж деревенскую девушку — плат был для сугреву крест-накрест перемётан за спину, а потом еще раз перевязан на груди — и несмотря на всю эту шаровидность зимней брони по необъяснимым приметам чувствовалось, что стала Татьяна за то время, пока они не виделись, еще более худенькой, чем прежде.

Рядом с Татьяной, в непропорционально большой коляске, закутанная тоже в какие-то бессчетные оренбурги, спала улыбавшаяся, пускавшая пузыри и двигавшая глазами под веками с голубыми прожилками рожица.

Выяснилось исподволь, что у Татьяны появился не только младенец, но заодно и муж (хотя, зная ее взгляды на жизнь, вполне можно было заподозрить virginalis conceptio), и что муж — поляк, и что сейчас он — в Польше, и что через несколько месяцев уже они уезжают жить к нему в Варшаву, вместе с новорожденным сыном.

— Ну что вы, друзья мои, нервничаете! — нежно-губошлепски разулыбалась Татьяна. — Вы сами преподавателей экзаменуйте! Вы сами спровоцируйте их сразу на интересный вам разговор! Разговаривайте с учителями, как будто они люди. Я понимаю: в это крайне трудно поверить — а иногда это и действительно давно уже не так — но вы сами их провоцируйте, щупайте — вдруг живой островок где-то в них случайно найдете! Это же самое большое приобретение от ваших экзаменов тогда будет!

— Ага. Ну да. «Островок»! — бубнил Влахернский. — А если меня попросту спросят о какой-нибудь дурацкой мелкой детали — это ж излюбленный прием у наших препов — спрашивать не о сути, а какой-нибудь мелкой подробности на 112 странице занудной книжки, которую никто не читал!

— Во! Во! — еще шире разулыбалась Татьяна, качнув коляску. — Меня вон вообще, в университете, чтобы засы́пать, спросили однажды на экзамене, как звали лошадь Вронского! Помните, как, кстати? То-то! А я помнила, случайно! А вы сами начните экзамен с того, что вам интересно. А если вас спросят о произведении, которое вам по каким-то причинам читать не захотелось — так честно и скажите: «Было не интересно, скучно — начал читать, просмотрел и бросил». И надо спокойно и доходчиво объяснить, почему для вас этот материал показался лишним и ненужным. Скажите: «А мне, зато вот, то-то и то-то очень понравилось. Давайте лучше об этом поговорим!» Выберете, вот вы, например, Лена — что в текстах по древнерусской вам больше всего по душе. У меня вот, например, я помню, в университетские годы, самым любимым произведением по этому предмету была повесть о Петре и Февронии.

— Ну… Феврония, конечно, очень милая, — возражала Елена, — но только чересчур уж терпимая на мой вкус… Туда черпачком — сюда черпачком… С одного борта корабля почерпнула, боярину испить дала, с другого почерпнула — и опять ему сравнивать водицу несет… Я бы на ее месте этому болярину, который к ней приставал — сразу, без всяких разговоров — черпаком да по хлебальнику. Ведь он же знал прекрасно, что она замужем!

— Ага, Татьяна Евгеньевна! Меня, кстати, тоже поражает, знаете кто? Мама Блаженного Августина! Моника! — воодушевился Влахернский. — Ну, что это вообще за свинство, а?! Августин же там прямо говорит, что муж изменял ей направо и налево. Да еще и — как о большой заслуге своей матери Августин пишет, что этот скотина-муженек еще и буйного нрава был, и всех вокруг бил, а Моника, мол, настолько кроткая была — никогда ему слова поперек не сказала — и — о, чудо, мол — муженек-иуда ее даже ни разу не избил. Какое же это христианство?! Получается, что и Моника, и ее сынок-Августин своим молчанием потворствовали и потакали блуду и наглости этой сволочи! Врезал бы ему лучше Августин хорошенько, защитил бы мать — и под зад бы козлу этому навернул. И увез бы мать, спас бы ее из этого ада. Брак ведь уже не существует — если один из супругов прелюбодействует!

С фонарного столба с обветренными губами, мимо которого они, вчетвером, считая дрыхшего, зигзагами прогуливались, вопило лихорадочное объявление с криво оборванными язычками телефонов (уж не Татьянин ли это почерк?): «Меняю срочно две пачки кофе в зернах, вакуум, из Герм. гум. помощи — на молоко».

Si quis, голодранцы!

Татьяна улыбалась спящей рожице, укутывала сына еще и своим, наскоро развязанным и снятым платком. А уверившись, что оранжерея гарантирована, выпрямилась рядом: не трогая коляску, но посекундно в нее заглядывая — чуть подбрасывая себя на высоких плоских сапожках (в точности, как делала при чтении молитв в церкви) с пятки на мысок — укачивая как бы себя, а не ребенка.

Как в сказке избушка — раскрылась темная дверца на первом этаже (балкон, заставленный рухлядью, скрипящая дверь, голова точь-в-точь в таком же платке, как у Татьяны, женский силуэт в чем-то белом и длинном — видно, ночнушка — даже пальто не накинула, торопилась):

— Танюша, беги скорей, тебя к телефону! Межгород!

Татьяна, с тягловой помощью Ильи, впопыхах втащила коляску на крыльцо подъезда, по двум деревянным помосткам — с зачем-то набитыми поперек ступорками, через которые коляска тяжело перекатывала — и ввезла ее в подъезд; наскоро подхватила на руки из грузной кареты нереально маленький живой сверточек; моментально забыла про транспорт; как-то краем глаз распрощалась. И, светясь, исчезла в темном парадном.

«Это хорошо еще, что у Татьяны не спросили на экзамене по литературе, как звали любимую лошадь Пилсудского», — посмеялась про себя Елена.

И все откладывала и откладывала, на потом, для Крутакова каждую агиографическую картинку, запечатывала, аккуратно раскладывала их по баночкам, закутывая кальковой бумажкой, и надписывая имена, прямо как бабушка Глафира — варенье (на варенье из крыжовника у Глафиры, на верандном подоконнике, в букве «ы» в кальке была круглая синяя дырочка — провал в варенье насквозь — было видно, что надписывала шариковой ручкой, уже после закупорки, сверху) — и всё думала: ну когда-то же между нами с Крутаковым будет ведь всё как прежде — легко и близко? Не может же этот обрыв на линии, ранящий обоих, длиться вечно?

О погоде, исключительно о погоде, о комических ее капризах (вчера зима опять решила, что не всё еще выморозила) говорили с похорошевшим и возмужавшим Воздвиженским, который, после нескольких месяцев перерыва в общении, теперь с раздражением примерял жмущую ему в плечах роль друга — и который за день до старого нового года вдруг отважно заявился к Елене домой, подарил здорового смешного каучукового барана с пищалкой — в честь какого-то там то ли китайского, то ли северо-корейского, то ли иракского календарного идола.

Анастасия Савельевна, похоже, всё не терявшая надежды обрести в лице Воздвиженского приличного зятя, тут же — с видом, будто дает важнейшее поручение, попросила его принести водички из родникового источника, если они с Еленой («вдруг вы, случайно, собирались…?») пойдут гулять в Покровское-Стрешнево; и с бутафорской деловой мимикой тут же ловко извлекла битончик — никогда не использовавшийся, схороненный в свалке ненужных кастрюль между прочей не использующейся архаичной громоздкой утварью (утятница, чугунок, etc) за нежно-голубыми дверцами в самом низу буфета справа у окна.

И в Стрешневском лесу было так больно от мороза носу, щекам и особенно, особенно ушам — что даже смешно. И от пара изо рта ресницы мультяшно удлинялись серебряной снегурочной наледью. И сосульки на деревьях висели как градусники.

И влачиться надо было ровно по центру, по сверкающему хребту дорожки — иначе в секунду скатывались в кювет. И до деревьев было бы и думать страшно сейчас дотронуться — лопнут, разобьются вмиг на миллион кусочков.

И позвякивал весь воздух вокруг — от обледеневших пальцев ветвей, подпирающих хрустальный, миражно-яркий воздух.

И катковый накат под ногами ослепительно сверкал в глаза радужно-синим, а наледь на непролазных сугробах вкруг сосен — желточно-оранжевым — по обе стороны граней дорожки.

«Ведь ни одного вопроса. За столько месяцев. А сколько, собственно, месяцев прошло? — дробила про себя время Елена, вынужденная фристайлить дугой — сбиваясь с прямой, с хребта — и компенсируя баланс нервным серпантином. — Интересно, — пыталась представить себе она, — что же Воздвиженский говорит сейчас мне молча, про себя, идя то рядом со мной, то вон, на шаг позади? Наверное, что-нибудь крайне односложное, и мало внятное, типа: «Когда ты вдруг появилась в жизни — я удивился. И даже не успел к тебе привыкнуть. Потом, когда ты вдруг исчезла — я опять удивился. И не знаю теперь, к чему привыкать. И как мне жить без тебя».

Воздвиженский вдруг подгреб вперед, к обочине, и со злостью со всей силы наподдал ускорения чьему-то, при невыясненных обстоятельствах потерянному, обледенелому пустому левому белому кроссовку — и тот со страшным царапающим стуком взрезал по корке сугробов и врезался в сосну. Сосна не рассыпалась.

«Нееет! Нифига подобного! — тут же, не без легкого злорадства, перевернула вверх дном все свои догадки Елена. — Воздвиженский наверняка сейчас идет и думает: «Что это за хиппанскую дурацкую шубейку она нацепила. Мне с ней идти даже рядом стыдно!»

Хороша же шубейка была донельзя. Тулуп. Нищенский тулуп. Доставшийся Анастасии Савельевне с каких-то военных времен, от брата. Вывернутые милоти с бараньим мехом внутри. С несколькими грубыми швами поперек — из которых торчало руно. Анастасия Савельевна, приходившая в тихий ужас от одного вида куртки, в которой Елена с форсом бегала и в ноль, и в минус двадцать пять, взяла да и распорола (как ни ненавидела рукоделие!) свое старое, цвета горького шоколада, некогда элегантное, приталенное, синтетическое пальто — и оторочила полы тулупа искусственным мехом, а всю поверхность расшила резной, асимметричной (лично начиканной ножницами из пальто) аппликацией — в наиболее драных и безобразных местах. И даже пришила карманы. (Левый карман, впрочем, держался скверно и все время снизу отпарывался — так что руку можно было, положив в карман, просунуть насквозь и разглядывать свои выпирающие наружу пальцы уже как часть аппликации; а уж про варежку, если туда положить, можно было забыть навсегда.) «Наверняка, единственный случай в истории мод — когда попрание вегетарианской морали маскируется искусственными материалами», — со смехом рассуждала Елена, снимая варежку и демонстративно (следя за жлобской реакцией Воздвиженского) засовывая свободную от дурацкого пустого битончика руку в дырявый карман.

— А я рассказывала тебе — не помню? — о Найде? — вдруг нашла Елена лаз из зависшего, как заледенелая шапка снега, молчания.

— Какой Найде? Что ты меня мучаешь? — буркнул шагавший теперь уже рядом, слева от нее (но от нее, заметив сарказм в ее ответном взгляде, отвернувшийся), Воздвиженский.

— Как?! Ты не знаешь ничего о Найде?! — возмутилась она. И, с таким видом, как будто каждый уважающий себя человек обязан с младых лет знать все эти факты, описала (с детальностью, почерпнутой от Анастасии Савельевны) ледяной барак — в котором после войны семья Анастасии Савельевны ютилась несколько лет после возвращения из эвакуации — туалет, общий, на всю округу: узкий сарай с двумя отхожими дырками в деревянном настиле. И спустя сорок пять лет незабываемый для Анастасии Савельвны ночной кошмар: очередь в нужник на морозе. Семь бараков вокруг были разделены тонкими перегородками на каморки, с двумя входами: каждая конура — для двух семей. Буянившие пьяные соседи. «Зато у меня была Найда! — с улыбкой и слезами добавляла всегда Анастасия Савельевна. — Необыкновенная! Такой умной и верной собаки, как была моя Найда — на свете никогда не было!» Юрий, Анастасии-Савельевнин старший брат, спас Найду: «Там у нас неподалеку то ли тюрьма, то ли зона была — и вот Юрка как-то раз выпивал в шалмане… там вдоль всего шоссе шалманы были, в которых мужики выпивали… И вот Юрка встретил в шалмане тюремных охранников, которые эту овчарку собирались «списать» — то есть убить, потому что она была слепая, и Юрка выпросил ее. Юрка ее выпросил, и они ее нам отдали. У нее была пелена на глазах. Может быть, она, действительно, ничего не видела. Но такой чуткой, необычайной, умной и доброй, как моя Найда — таких и людей-то не найти! — приговаривала всегда Анастасия Савельевна. — Она меня, знаешь, как защищала! Никто меня никогда обидеть не мог в детстве!»

— Это ж всё прямо вот здесь было! Через лес! Моя мама здесь в детстве жила! Представляешь, Саш?! Пять минут всего идти от родника. «Село Никольское» тогда, после войны, это место называлось. Вон там! Совершенная деревня была, судя по маминым описаниям! — Елена сопровождала передвижной лекторий указателями из собственных выспренных рукавичек. — Это же сейчас считается «Москва» — а тогда…! Сейчас высотки как раз на месте маминого барака торчат. Ну и вот. Эта овчарка, Найда, представь себе, никогда не лаяла. Найда просто молча подходила сзади к чужому, зашедшему без спроса к ним во двор, и одним махом ставила ему лапы на плечи, и валила его вниз, и прижимала к земле — и держала так, пока хозяева не приходили. То есть, когда к ним в калитку кто-то незнакомый входил — Найда его впускать-то впускала. Но уж выйти обратно никто чужой уже не мог… — Елена сделала паузу, взглянула на набучившееся лицо Воздвиженского, с секунду раздумывала — рассказать ли ему окончание истории? А потом с какой-то беспощадной ясностью договорила: — А потом им дали квартиру в обычном жилом доме, где-то далеко отсюда. И перед переездом эта сволочь и блядун Савелий, Глафирин муженек, который мучал Глафиру своими изменами неимоверно, вдруг заявил Глафире, что они не могут привезти с собой эту грязную старуху Найду в новую чистую квартиру. И мамин старший брат повел и умертвил Найду в лечебнице — ну, знаешь, яд вкололи. Мама вспоминает, что, перед самым переездом, когда она вернулась домой, Глафира на кухне плакала навзрыд. И когда мама спросила, что случилось, Глафирушка, бедная, идиотка, соврала ей: сказала, что Найду «отдали» кому-то. И только спустя несколько лет, когда Савелий окочурился уже, Глафира ей всю правду сказала.

— Что ты меня мучаешь?! — повторил Воздвиженский, не поворачиваясь. — Зачем ты мне все это рассказала?!

У источника оказалась очередь человек в пятьдесят — непонятно откуда взявшихся — лес, как заколдованный, казался до этого абсолютно пустым.

Можно было подумать, что источник горячий — над желобком с двумя торчащими из пристенка обрубками труб царили паровые туманности. Следуя каким-то таинственным метаморфозам, под землей ключ в любые морозы оставался не горячим, конечно, но всегда, неизменно, плюсовой температуры.

Лилипут в китайских хилых синих трениках и короткой шубе маячил у первой трубы вверх задом. Зад, как в кукольном театре, казался дергающейся лысой головой. Владелец, кряхтя, набирал целиковую автомобильную канистру. Распрямился — и оказался коротеньким мужичишкой с неприятным жилистым, неприветливым, спортивным лицом. Ко второй трубе прильпнула пожилая дама в голубом пальто с песцовым воротником и выцеживала медленно струящуюся жидкость в кокетливый, потешно маленький, бутылёк — на пару глотков. За ней нетерпеливо сучила полу-парализованной ручкой молоденькая, лысенькая, в небывалый яркий финский дутик с ног до головы разодетая сухенькая бабёнка — и злобным неврозным шепотом выговаривала осоловевше отвернувшемуся от нее красному сыну с синими худыми голыми пальцами, за какую-то двойку. Дальше шла семья военного: травянистые, долговязые, изогнувшие в трех местах стан, сынки жались, друг к дружке, с двумя бидонами каждый, а папаша в норковой шапке и в дубленке все время грубо тыкал кряжистым перстом старшему сыну в позвоночник и громко, с хохляцким фрикативным «хг», раскатывал на весь лес одну и ту же команду: «Не хгорбись! Я сказал: не хгорбись!»

— Саш, давай не будем воду набирать — да ну еще, нести. В очереди вон стоять… — слегка запаниковала от вдруг нахлынувших непрошенных лиц Елена, и потянула его за рукав обратно.

— Ты что, сумасшедшая?! Зачем я тогда сюда тащился с тобой, ваще?

— Ну не за водой же, Саш? — рассмеялась она.

Воздвиженский молча выхватил у нее из рук битончик и встал в хвост очереди.

Горизонтальная плоскость парапета вокруг источника заглазирована была, как пряник: каким-то пузырчатым белым, непрозрачным, льдом. А с козырьков — пристенок весь был задрапирован наоборот удивительной прозрачности сталактитами — таких изысканных кружевных форм, что казалось, весь парапет вокруг родника — это столешница, убранная свежевыглаженной скатертью, с нависающими по бокам чрезвычайно оттянутыми кружевными кистями.

— Ясное дело: очередь! Будет тут очередь — если чурки тут всякие ходят! — то ли в шутку (как часто шучивал: с серьезным видом выдавая гнусные совковые расхожие реплики), то ли всерьез, хмыкнул под нос Воздвиженский, кивнув в спину наклонявшемуся к роднику чернявому стройбатовцу в драном стеганом ватнике — с одной единственной посудиной в правом кулаке: кривенькой алюминиевой кружкой.

«Чурка» набрал воды — выпрямился, обернулся в профиль, и оказался чернявым то ли волжанином, то ли уральцем. Чуть отошел в сторонку — неотрывно, довольно, посматривая не под ноги себе, а на кружку, как на только что найденный клад; отвернулся от толпы, перехватил кружку в левую, и с неожиданной детальной точностью акупунктуры благоговейно сотворил крестное знамение старообрядскими двумя перстами — приложился к кружке и выхлебал ее залпом. Сунул кружку в безразмерный стеганый карман грязного ватника. И весело зашагал прочь в своих сбитых кирзовых ледяных сапогах гармошкой, на которые смотреть больно было.

— Совсем офигел, — мрачно, так и не поворачиваясь к Елене, и ставя битон под трубу, прокомментировал Воздвиженский. — Помрёт!

И мечталось Елене в эту секунду, чтобы каким-нибудь сказочным, древним хитроумным способом стереть эту дурацкую, пустую, прогулку — и сразу, без оледенелых лирических переходов леса — на ковре-самолете, что ли — немедленно очутиться в теплой кровати. Дома. С книжкой. Одной.

III

Среди ночи, когда мумифицировавшись в одеяло, она сидела в постели, с голодухи грызя несъедобное изделие под названием «Хлебцы московские» (которыми, для приличия, были заставлены все пустующие стеллажи полок в гастрономе: жесткие как асфальт — подернутые мучной пылью от ржи, от которой у нее сразу начинало першить в горле — и все одеяло уже было припорошено этой ржаной пудрой, и надо бы встать и стряхнуть), и по пятому разу читала к зачету, кругами и спиралями, откуда же пошла кушать земля русская, — ей позвонил Крутаков. Тихой, восходящей интонацией он легко вскидывал извиняющиеся за поздний («Верррнее, уже ррранний, — а ты-то чего не спишь? Я надеялся тебя ррразбудить!») звонок фразы на воздух — чтобы через несколько секунд уронить на нее страшный груз новости:

— В Вильнюсе стррреляют. Есть убитые. Танки штурррмуют телецентррр. Наш орррёл только что звонил. Спецназовцы палят из автоматов. Там телефонные станции почти все повырррубали, чтобы из западных стррран никто им не прррозвонился, чтобы в свободный миррр инфорррмация не ррраспррростррранилась. А наш, герррой, забрррёл в местную больницу, соврррал им что-то про кррритическое состояние здоррровья ррродственника, и упррросил их, за взятку, заказать Москву — ну и успел всё прокррричать, до того как его вырррубили. Горррод оцеплен, черррез шаг — танки и бррронетррранспоррртеррры. Мы все западные голоса уже на уши только что подняли.

И как же странно было встретить однокурсничков и старперов со старших курсов — всё так же невозмутимо флиртующих, будто ничего и не случилось вне универа, — в отработанных позах и копированных изгибах, у вонючей курилки на первом этаже журфака — как в дремлющем мире какого-нибудь совкового Шарля Перро — как будто заживо, на века, заколдованные волшебной палочкой собственной сигареты: сексуально прихваченной, полуоброненной, прикушеной, сплюнутой, придавленной каблуком; жутковатые фигуры, — только не заснувшие, а словно приговоренные, за какие-то, видать, страшные грехи бесчувствия, вечно и бессмысленно совершать теперь, пока живы, одни и те же, однотипные, спаренные и стайные, жесты, вибрации, пассы и ужимки.

Особенно дико было пробегать мимо этого сонно-гламурного стоп-кадра всего через один кадр после того, как едва продралась брюсовскими партизанскими тропами — из-за милицейского оцепления вокруг стихийного митинга в защиту Литвы у гостиницы «Москва».

Татаринова же, посрамив наветы, оказалась милейшей болтливой седовласой женщиной с раскосыми глазами — и, несмотря на то, что ни на одно занятие к ней до этого Елена не ходила (а может быть, как раз благодаря этому), теперь они с ней мирно протрепались с полчаса, и, довольные друг другом, разошлись. «Ну, а то, что Татаринова, как сорока выхватывает из текстов мелкие фенечки — рассуждала Елена, — так она ж все эти хроники временных лет всю жизнь читает. Наверное, когда на хронику своей собственной жизни из вечности смотришь — тоже знаковые мелочи сразу в глаза бросаются, как под увеличительным стеклом, которые, пока еще был дико занят жизнью, не замечал».

С зачета по древнерусской Елена аккуратно перешла к полумиллионному экзамену новейшей истории на перекрытой кордонами площади.

В метровой проталине толпы у гостиницы «Москва» обнаружился знакомый пожилой преподаватель из университета: коротенький, чуть полноватый, с роскошными, очень высокими, седыми, чрезвычайно густыми локонами, зачесанными со лба на затылок, с аккуратным маленьким носиком, большими ушами, и со смешным крошечным аккуратно подбритым равнобедренным треугольником усов под носом, и с чуть свисающими полными щеками (к нему Елена ходила на необязательный факультатив для старшего курса — потому, что с изумлением узнала в нем человечка, виденного давным-давно на учредительном съезде «Мемориала»): сейчас, в трогательной вязаной нежно-фиолетовой беретке с широкими краями, сдвинутой набок на французский манер, и в ярком шелковом шарфе того же колера, выпущенном поверх пальто франтовским узлом, преподаватель стоял, грудь колесом, и тихим голосом отрывисто (вместо «вот» всегда почему-то говорил «от») просвещал какую-то только что присоединившуюся к нему приятельницу — молодую субтильную дульсинею с косами и скрипичным футляром — явно заявившуюся сюда прямиком то ли из консерватории, то ли из Гнесиных:

— От. Лерочку повязали. От. С четверть часа тому. От. И человек десять еще.

Широко известную фривольную кликуху дивы русского уличного сопротивления Новодворской преподаватель произносил с такой нежностью и уважением, как будто она была его меньшая сестричка; и как будто эта форма имени и вправду — уменьшительно-ласкательная.

Здесь же — справа от преподавателя, чуть поодаль, Елена завидела инкрустированную лысину Аарона Львовича Эрдмана — рядом с его женой — очень красивой пожилой женщиной в глубоких морщинах, — и саму рыжую Эмму Эрдман — но когда Елена пробилась к ним в толпе — обнаружилось, что никакой это не Аарон Львович — хотя и лысина, и шнобель, и стройная серьезная красивая морщинистая жена в элегантном расклешенном длинном светло-бежевом пальто, и яркая даже внучка (с Эмминой ярчайшей рыжевизной — которую — казалось! — ни с чем не спутаешь) — действительно, подобраны в комплекте были с какой-то комической дотошностью. Елена даже рассердилась на себя: Эмму же увидеть сейчас на митинге было и впрямь мудрено: еще осенью она, поскандалив с родителями, бросила литературный институт — и ушла работать санитаркой в больницу — мыть полы в отделении для умирающих от лейкемии, — ни с кем из друзей не виделась, жила (вернее — спала сутки через трое — да и, кажется, и вообще никогда не спала) в комнатке при больнице, ходила бледнее смерти («Эмма, тебе надо хоть иногда высыпаться!» — умоляла ее Елена при встрече. «Да нет, Ленка, мне лучше, когда я не сплю. У меня так депрессия меньше…» — стонала, чуть не выла Эмма), сохла по своей школьной любви — низенькому бледненькому кривоногому сердцееду, женившемуся на ее однокласснице (но так и не отпускавшему Эмму с эмоциональной привязи: нет-нет да и набивавшемуся в любовники) — но, кажется, находила горькую отраду в том, что в больнице, в палате для умирающих, есть так много людей, которым гораздо хуже, чем ей — и их-то, своим добрым словом и заботой, она может утешить.

Странно, но когда стало известно, что нескольких убитых литовцев даже не смогли сразу опознать — лица были так обезображены ударами прикладов или гусеницами танков — Елена даже не разревелась, как два года назад, когда она услышала подробности о том, как в Тбилиси советские военные добивали саперными лопатками по мостовым и подъездам раненых мирных демонстрантов. Ей просто на короткую секунду захотелось (в точности, как в евангельской сцене, которую несколько дней назад поминала Влахернскому) воздеть руки и тихо попросить: «Господи, да позволь же мне свести огонь с неба на этих ублюдков! Пока они не убили еще больше невинных людей».

Хотя заранее знала ответ Респондента.

Крутаков, с которым Елена, как магнитом притянутая, немедленно же, минуты через две, после того, как внырнула в бурлящую площадь, совершенно случайно столкнулась, едва процедил ей: «Зда-а-арррово, убегаю. Тут еще кое-какие пррроблемы начались». На нем снова лица не было. Мрачнее мрачного, Крутаков простился — в ту же секунду, как поздоровался — и начал пробираться прочь сквозь толпу. Вдруг резко оглянулся — и, взглядом окинув толпу, угрюмо сказал: «Вот тебе и вся интеллектуально дееспособная Ррра-а-ассея-матушка…»

Уже раз примеченный ею рядом с ним Емеля, опять вертелся тут как тут, безостановочно нервно посмеиваясь и подмигивая своим косым глазом — и, как будто прикрываясь левой рукой, правой спешно, но трепетно прочесывал волосяной хохол между боковыми залысинами сальной маленькой зеленой расчесочкой; а как только увидел, что Крутаков уходит, не глядя сунул расческу в карман дутой куртки и на полусогнутых рванул за ним, вдогонку то ли остря, то ли язвя, вполголоса:

— А ты ширнись еще пойди — сразу настроение улучшится.

И Елену неприятно кольнуло незнакомое словцо — смысл которого, впрочем, был, по судороге вызванного им омерзения, в контексте предельно прозрачен.

Но сразу как-то отогнала от себя холодную тень — глупости, чего-то не расслышала. И мало ли, что этот мерзкий Емеля там протявкает.

В толпе по рукам гуляли любительские фотографии, которые люди (неизвестно — живые, или уже мертвые) успели сделать во время штурма в Вильнюсе — и которые неведомыми тропами какие-то герои успели перекинуть в Москву: спецназовец, бьющий прикладом в морду литовскому старику; танк, наведший дуло в упор в лицо отчаянно растопырившей руки полненькой женщине лет пятидесяти в пальто, закутанной в шерстяной деревенский платок; и какая-то особенно трогательная и стыдная фотография: плакат, прикрученный к колючей проволоке баррикад: «Nepraeis fašistų tankai!»

Дьюрька, впервые прогулявший протестный митинг — из-за экзамена на своем экономфаке — теперь, вечером, по телефону, хоть и дистанционно, да всё же смачно, дожевывал ей в ухо ужин и пытался казаться страшно хладнокровным и циничным:

— Да ладно тебе, Ленк. Чё ты так переживаешь? Кремль — банкрот. Они ж уже не только страну не в состоянии прокормить, но и сами-то себя, кажется, тоже. А они ведь не к тухлым котлеткам из хлеба привыкли, которые они народу, как свиньям, скармливают! У них скоро голодные бунты по стране начнутся. Вон, слыхала, Горбачу Запад пригрозил немедленно прекратить присылать в страну любую гуманитарную помощь, если карательные акции против прибалтов будут продолжены. А то получается, что Горбачев на деньги Запада танками прибалтов давит. Хорошо устроился! Так что, не боись. Рано или поздно все будет хорошо. Сейчас попукают-попукают еще немного в воздух — и лопнут.

— Проблема в том, Дьюрьк, что они не пукают, а в живых людей стреляют, чужую кровь льют. И явно попытаются пролить ее еще как можно больше.

— Ну, положим, столько десятков миллионов людей, как советская власть убила за все предыдущее семьдесят четыре года — им уже убить не удастся! — важно запротоколировал Дьюрька. — Жертвы, конечно же, наверняка еще будут. Но уже не так много. История развивается по спирали — и в любом случае, мы уже находимся на более высоком витке.

— Дьюрька! Да ты только послушай сам себя, что ты говоришь?! Что за кошмарная статистика! Как можно охапками считать убитых совершенно реальных людей — чьих-то родных, любимых! «Меньше» — «больше»! Большой привет тебе от вурдалака Джугашвили! Никакие вообще цифры здесь не уместны, когда речь идет о жизни и смерти! А ты представь, если бы это твой брат был там, в Вильнюсе, убит! Один — единственный, неповторимый и родной — а тем более, смелый, не побоявшийся выйти безоружным, отстаивая свободу. Какая разница — на Лубянке их расстреляли, как твоего деда, — или там в Вильнюсе у телецентра? А Горби… как бы ни развивалась дальше ситуация, и какие бы у него ни были прежде заслуги — Горби теперь навсегда в историю войдет как кровавый.

— Тут ситуация может быть дихотомична! — аккуратно пережевывал термин Дьюрька, успевший наблатыкаться уже в универе обобщизмов по философии и политэкономии. — Либо Горби решил на шермачка, как бы из-за кулис, попробовать подавить прибалтов руками этих злобных дураков из спецслужб и силовых структур — просто по принципу: «Авось, получится! Попытка — не пытка, как говорил товарищ Берия!» Ежу же понятно, что Горби на порядок хитрее и гибче всех этих отморозков — ты на их рожи-то посмотри только! А теперь, когда все провалилось и грохнул скандал на весь мир, Горби сознательно врет, отмазывается, и делает невинные глазки. Либо же — вариант номер два: Горби уже не контролирует свои же собственные спецслужбы и силовиков. В это я, честно говоря, не верю. Кто же поверит в его байки, что он опять «ничего не знал»? Ай-яй-яй! Прямо у нас так танки сотнями по стране без его разрешения разгуливают и давят людей, и столицу целой республики берут в кольцо и терроризируют!

Когда через неделю Вильнюсский сценарий был с тупой звериной точностью повторен в Риге, и Латвию тоже заставили платить за свободу кровью, сомнения в малодушной двойной игре Горби уже мало у кого оставались.

Тут уже любимые горбачевские игры в обознатушки-перепрятушки не сработали. Все страны «Большой семерки» немедленно и дружно заморозили обещанный Горбачеву кредит и прекратили оказание любой экономической помощи СССР «до прояснения нового курса Горбачева». Евросоюз заявил об отмене на неопределенный срок любой продовольственной, гуманитарной и финансовой помощи СССР. Европейский банк реконструкции и развития проинформировал заинтересованных товарищей в Кремле (с интонацией, в которой Елене явственно послышалась почему-то Анина тихая ярость с ведром холодной воды), что, из-за нарушений прав человека в Литве и Латвии, теперь СССР не видать членства в мировых финансовых организациях, как своих ушей, и даже аполитичный директор этого европейского банка (с матерной аббревиатурой) вдруг не выдержал и публично выпалил, что Горби откровенно скатился к реакционерам, и что нет больше оснований верить его прежним заявлениям о переходе к демократии и свободной экономике. Западные бизнесмены, как сообщала «Свобода», один за другим стали заявлять о нецелесообразности каких-либо отношений с вернувшейся на блевоту свою диктатурой. Заговорили даже, что если военное вмешательство в Прибалтике продолжится, то будут отозваны все, уже и до этого предоставленные Советскому Союзу «под реформы», кредиты.

И Горби, обнаруживший, что загнал сам себя в тупик со своими чересчур хитроумными маневрами, вынужден был тут же приклеить обратно экспортную человеческую улыбку, и если и не повернул на сто восемьдесят градусов, то по крайней мере — отыграл два последних силовых хода назад.

В Москву, впрочем, тут же были введены войска — для «совместного патрулирования» с милицией — по какому-то невзначай припасенному приказу Пуго-Язова, где с трогающей сердце откровенностью указывался объект фобий: на случай народных выступлений.

Ельцин, сразу же после Вильнюсских событий ломанувшийся в Прибалтику, дефилировал уже просто как рок-звезда — от имени России подписывал с латышами договоры о взаимном признании суверенитетов, и, дразнясь, показывал оттуда язык, прям как князь Курбский, хоть и не-грозному, но уж точно не вегетарианскому, а плотоядному царю Горби. И — на фоне миллионных протестов в Москве и Питере, переплетающихся для Елены в одно расписание с университетской экзаменационной сессией, — вдруг как-то в одночасье стало ясно, что вот Прибалтика превратилась именно в тот главный экзамен, которого Горби не выдержал — и кровавый старый новый год стал той исторической точка невозврата, где Горби окончательно профукал свой шанс встать во главе реальных, глубинных, а не декоративных «подновленческих» реформ внутри людоедской системы.

— Ты слышала?! Исландия-то! Исландия отличилась! — ликовал, пихаясь с Еленой, Дьюрька, бок о бок вталкиваясь в узкие двери Аниного института Мориса Тореза на Остоженке — старенького, сильно изуродованного, но все еще по привычке уютного особнячка с маскаронами измученных, воющих на луну львов. — До сих я считал, что Исландия — это селедка! А они взяли — раз — да и признали первыми суверенитет Литвы! Во как! Утерли нос всем крупным западным державам, которые всё до сих пор слабоумно всхлипывают, какая у нас тут очаровательная перестроечка!

— Если вы тут будете мне, твари, скандалы устраивать, и перед всем институтом меня позорить… Я немедленно же… — сквозь зубы, уже заранее тихо стервенея, принялась стращать их Аня, едва встретив их в фойе. — Не сметь здесь мне о политике! Брэк! Всем все и так ясно! А то я знаю вас — чем всё это закончится!

— Чем это, интересно?! — со всей искренностью обиделся Дьюрька. — Разве мы неприлично себя ведем когда-нибудь?!

Аня — в первую секунду почудившаяся здесь, в вестибюле института, как-то пугающе чужой: со стрижкой, с этой неожиданной, взрослой, неизвестно зачем напылённой (при Аниной идеальной коже) розоватой пудрой, со светло-розовой помадой на губах — писала какую-то заумь по прикладной лингвистике, строжилась, умничала и милостиво допустила их навестить себя «только на полчасика» — впервые за весь курс.

— А тем, Дьюрька, что вы опять дойдете в своих перепалках до 1917-го года, и опять передеретесь, когда ты, дорогой Дьюрька, про жидо-массонов начнешь плести! — грозно выпучилась Аня и в приказном порядке указала им направление — а сама пошла на полшага сзади, следя за порядком. Конвоируя их к столовке.

Елена сразу схватила две дозы того, что одиноко стояло на продолговатых металлических полках за прилавком: желе — в металлических же креманках на ножке. Один сорт желе был сделан, кажется, из марганцовки; другой — из зеленки.

— А ничего другого больше у вас здесь нет? — голодно рыскал Дьюрька по столовке.

— А что тебе еще надо? А? Вот все твои любимые друзья здесь. Наслаждайся общением. И веди себя прилично, — с издевательской улыбочкой порекомендовала Аня и, вежливо растянув губы в любвеобильной уже улыбке, пошла к знакомой буфетчице заказывать всем троим кофе.

Дьюрька с подозрением рассматривал двуколор в креманках. И втихомолку, пока Аня отошла к кассе, подпихнул Елену под локоть:

— Не ешь это! Ты взгляни на цвет-то! Явно химия одна! Отраву здесь продают какую-то!

— Я всё слышу, Дьюрька. Не смей клеветать на нашу милую столовую, — спиной, от кассы, отповедовала Анна. — Кушай, Леночка, на здоровье. И не слушай этого поросенка.

Елена схватила с прилавка алюминиевую ложку и начала жадную дегустацию.

И когда все, наконец, уселись за столом (издавая звук кавалерии на качающихся стульях с принципиально разновеликими четырьмя копытами), Дьюрька хлебнул, для приличия, горького кофе, поморщился, отставил чашку на блюдечко и, чуть втянув щеки, сделал серьезную мину:

— Я сейчас вам такое расскажу! — взглянул на Аню и добавил: — Не про политику! — и, краснея до кончиков ушей, сообщил: — Тетя Роза в Германию на пээмжэ уехала. На еврейскую пенсию. Там же правительство ФРГ объявило, что любой еврей из любой страны мира, если захочет приехать и жить в Германии, будет иметь от государства Германии пожизненную пенсию. В знак покаяния перед евреями, пострадавшими от репрессий. Вот Роза и решила… того.

Повисла — лишь на несколько, впрочем, секунд — тишина. Из уважения к семейным чувствам, каждый сдерживал откровенные реакции.

— Кхэ-кхэ… — наконец, не выдержала, едва подавив ехидненький смешок за кашлем Анюта.

Дьюрька краснел-краснел, набухал-набухал — и вдруг рухнул и разоржался, а за ним покатилась и вся компания.

— Я надеюсь, тетя Роза, перед своим отъездом на Запад, тебе, еще раз, свято завещала держаться от меня подальше, чтоб не записали в антисоветчики?! — любопытствовала Елена.

— Ох, держите меня! Даааа… Роза Семеновна — самая главная у нас жертва режима, подвергавшаяся репрессиям на национальной почве! — подвсхлипывала, валяясь на столе от хохота Анюта. — Она же, по-моему, в парткоме школы даже состояла!

Анюта выпрямилась, уселась как следует. Двумя пальцами почесала левую мочку, сильно оттянув ее вниз. И как бы невзначай поинтересовалась у Елены:

— Ты, кстати, в курсе, подруга, из чего желе делается?

IV

Чудо, как и положено чудесам, случилось ровно в тот момент, когда его и отчаялись ждать. Уже перед самым отъездом Татьяны из Москвы, Воздвиженский вдруг стал присылать Елене по почте письма со своими детскими, а потом и взрослыми стихами, и сообщил, что работает над сборничком всякой чудесной рукотворной ерунды, написанной «всеми нашими» — в подарок Татьяне. И прислал даже копию собственноручно изготовленной иллюстрации — графику, ручкой: роскошное, жилое, многовековое дерево. Сильно смахивавшее на вяз из Покровского-Стрешнева.

Пока они с Воздвиженским не общались, Воздвиженский, ровно как Елена и мечтала, потихоньку перенял от нее по наследству и Ольгу Лаугард, и Илью Влахернского, а заодно и всегда присутствующие между ними молитвы Татьяны, которая до этого всех их — и Елену, и Ольгу, и Илью — катастрофически разных и почти несовместимых — вдруг как-то незаметно сделала родными. И, наконец, в один действительно прекрасный день, Воздвиженский объявил, что бросает свой то ли физтех, то ли мехмат, и собирается поступать в литературный. «Слава Богу: мне не надо будет больше напрягать память аббревиатурами», — с облегчением подумала Елена.

Раздухарившийся Илья Влахернский, тем временем, бредил «Добротолюбием», чурался любых шумных компаний, мечтал о ските — и — с парадоксальностью — частенько заходил к Елене в гости поиграть на фортепьяно Duysen, 1873-го года, со смуглой треснувшей декой. Антикварное фортепьяно, приятно потемневшего махагона, с выпиленными пазами для медитирующих слепых пальцев по краям, резное, ужимистое, дамское, с двумя увесистыми медными крыльями-канделябрами — и клавишами, увы, из костей убитых слонов, — досталось, собственно, Елене в детстве самым необычным образом — благодаря (но не от) прабабке/и Матильде/ы. Как-то раз Елена с матерью возвращались с горки. В трех свитерах под курткой было страшно жарко. Елена была еще достаточно мала, чтобы плохо переносить усталость. Но уже достаточно велика, чтоб матери было тяжело тащить ее на санках. Елена начала капризничать — и мать, несмотря то, что снег на асфальте был превращен какой-то химической дрянью в жижу, взвалила дылду на санки; и, с диким скрежетом, и с немалым трудом, поволокла ее вперед, то и дело оборачиваясь на хнычущую дочь и повторяя:

— Вот преставлендия-то, а! Вот преставлендия!

Хрустевшая рядом на каблучках старенькая ухоженная дама в норковой шубе с полами до мостовой, живо подчапала к ним, с огроменными — от радости, — чересчур густо, концертно, накрашенными, глазами:

— Простите! Как вы только что сказали? — обратилась она к Анастасии Савельевне.

— Преставлендия. А что?

— А вы — из Сибири?! Милая моя! — очумело, не веря своему счастью, возопила та.

Анастасия Савельевна рассмеялась: а словечко-то действительно от Матильды!

— Нет, я москвичка. Но вы правы — бабка моя в Сибири родилась.

— С ума сойти! Я этого слова уже лет семьдесят не слышала! С детства!

Старенькая дама оказалась довольно известной, некогда, в тридцатые-сороковые годы, актрисой. Урожденной сибирячкой. После ее скорой смерти родные ее подарили Елене пианино, сказав: «Мы знаем, что она была бы рада узнать, что пианино досталось вашей преставлендии».

Впрочем, в комнате Елены J. L. Duysen так и простоял скорее, как украшение — всерьез, строго, музицировать Елена так никогда и не научилась: так, разбойничала налётами. С милой старой советской музичкой (с высокой прической под осиное гнездо, приходившей к ней в детстве домой по четвергам и все время фонившей над ухом во время игры вечно чуть заложенным носом) хрестоматийные мазурки и менуэты долдонить уже давно надоело. А изумительная джазистка — тезка Елены, соседка — жуткая флиртушка — всего года на четыре ее старше, едва села разучивать с ней джазовые азы — как тут же, скропостижно, выскочила замуж за какого-то выслеженного через заочных парижских знакомых несчастного лесничего из Булонского леса; и, по принципу «муж француз — не роскошь — а средство передвижения», эмигрировала во Францию; и тут же усвистала от лесника, предсказуемо позабыв через месяц, как мужа и звали — сбежав куда-то на гору Монмартр, играть на фиолетовом фортепиано, собирая вечерами аншлаги, в камерном джаз-кафе неподалеку от Сакрэ Кёр.

Анахорет Влахернский застенчиво садился за втройне исторический инструмент, подкручивал под собой, смешно перебирая по кругу ногами на пятках, вертящийся табурет, тяжко открывал крышку, ворчал на треснувшую деку. Брал пяток хмурых аккордов, вентилируя клавиатуру шваброй лет сто не мытой, свешивавшейся на лицо шевелюры. Откидывался назад. Резко убирал волосы правой пятерней со лба. Бунчал неизменное: «Ну абсолютно же расстроено… На нем же играть невозможно… Я домой пойду…» — и вдруг разражался, на заказ Елены, такими невероятными импровизациями из Rêverie (избегая, избегая, ну пожалуйста, избегая пытки патоки Clair de lune), и его разлапистые, некрасивые, какие-то косолапые, огромные, тучные ладони и толстенькие пальцы так дивно вдруг оживали, как рыбы, выпущенные, наконец-то, в натуральную золотую среду, и всплёскивали и плескались с такой радостью и естественностью и блеском — что даже Анастасия Савельевна каждый раз немедленно бросала все дела, тихо подходила и застывала в дверях, а Влахернский шептал пальцами La fille aux cheveux de lin — и Елена все дивилась, как это кудесник Дебюсси умудряется говорить в музыке не звуками, а словами, внятными, разборчивыми, тихими — и образами, которых нельзя не распробовать на вкус, цвет и вздох, так что даже в пазухах пауз сквозит живая жизнь, в которую выходишь, вырываешься сразу, завалив овально сгорбившуюся, засаленно-черную, в мелкую полосочку и крупную перхоть, спину тапера холмом грез, въехав задом на кокорки письменного стола, разгребая из-под себя по ходу, не глядя, в две колеи, рифленые карие клеенчатые университетские тетрадки — пока неразличимый уже вдали тапер хулигански не уделывал Ballade slave на тройной скорости: стремительно и нагло подсовывал без спросу сорванный титульный лист свежей эмигрантской «Русской мысли» пианино за воротник, под молоточки, и начинал зверски передразнивать клавесин — отчего дивная музыка начинала походить на тошнотный для каждого здорового на голову ребенка в стране проигрыш «Спокойной ночи, малыши»; Анастасия Савельевна, смеясь и ругаясь, уходила; Елена спрыгивала из музыкального забытья на пол и давала пианисту по башке; а шапочный материал кумира в журналистике — Алика Гинзбурга из Парижа — так и оставался навсегда недочитанным.

Пиитические письма от Воздвиженского Елена не вспарывала, а из чистого баловства несла, пока никто не видел, в кухню, и старомодно отпаривала конверт над кипящим чайником. Конверт коробился, выпрастывал приклеенный козырек, а потом, как только пар проникал внутрь — конверт раздувался как бумажный змей. И Елена думала: «Ну вот, если б Воздвиженский написал письмо перьевой ручкой — то уже бы было можно заваривать чайник чернилами».

Стихи Воздвиженского казались ручными, со слипшимися крылышками; и, как вылупившиеся птенцы хоацинов, сидели на ладони, в ужасе вцепляясь в палец всеми своими коготками, боясь навернуться и упасть — но, безусловно, были живыми.

Дурацкую гордость. Дурацкую пигмалионскую гордость. Что еще она могла испытывать, вертя в руках эти волглые от пара бумажки? Гордость, что предузнала, точно как у Кафки (которого штудировала как раз в этот момент в универе на немецком) с его любимым многозначным словечком «erkennen» — узнать в смысле распознать.

Нет, несомненно, что-то в них было, в этих только что проклюнувшихся цыплятах хоацина…

Татьяна отбыла с наследником в Польшу, шалопайски пообещав, впрочем, очень скорую встречу — причем даже вместе с Иоанном Павлом Вторым:

— Друзья мои, назначаю вам всем свидание в августе в Польше. Иоанн Павел Второй приезжает в Ченстохову встречаться с христианской молодежью со всего мира. Бегите скорее в костел на Тургеневской, и записывайтесь в поездку.

И даже Воздвиженский заявил, что непременно, непременно поедет побалакать с Иоанном-то Павлом.

Дьюрьке ни о чем, связанном с церковью, говорить было невозможно: только свекольные щеки да неприличное хихиканье в ответ. Аню Елене уговорить поехать вместе тоже не удалось: та, кажется, втайне побаивалась не только компании, которая может оказаться чересчур резвой, но и предстоящего опасного, кто его знает чем грозящего, палаточного соседства с мальчиками; и, хотя и сослалась (как всегда) на загадочные и неназываемые «важные дела вместе с мамой в конце лета», однако Елена осталась в полном убеждении, что Анюта просто робеет быть в компании и стесняется себя, а делами только прикрывается.

Ближе к Пасхе Ольга Лаугард, тем временем, вдруг объявила, что в космос больше лететь не желает, баллистические ракеты проектировать — тем более; бросила свой авиационный институт и готовилась к поступлению в Гитис на режиссуру.

На Пасху были на Неждановой. Уже после двенадцати часов, после громогласной, как всегда как-то неожиданно грянувшей, хотя и долгожданной, вести, Елена с Ольгой в залитом ярким солнцем среди ночи храме ждали причастия. Вдруг, увидев, что причащать мирян будет митрополит — снеговласый статный старец с роскошной холёной бородой из ваты, и бакенбардами — Ольга в панике затараторила:

— Леночка, Леночка мне надо срочно с тобой кое-что обсудить!

— Может, после причастия? Ты дотерпишь?

— Нет! Нужно именно сейчас, сейчас поговорить! Немедленно! Вопрос жизни и смерти! Давай отойдем в сторонку! Чтоб никого не смущать!

В радостном море прихожан отдрейфовали к левому простенку — с живописно запечатленным моментом спасения чуть не убитой камнями грешницы: иди и больше не греши.

— Леночка, какой кошмар! — в ужасе шептала Ольга. — Я сегодня, когда шла сюда, проходила на Пушкинской — ну там, в сквере, на Тверском, где все тусуются с политическими разговорами… И встретила какого-то странного человека, который там в толпе стоял спорил — вроде — гляжу — выглядит как священник — борода красивая длинная, шапочка какая-то: монашеская, что ли, на голове, но одет в обычную, хотя и строгую черную одежду. А сам он, слышу, говорит: «А я из подпольной православной церкви», — ну из какой-то неофициальной, типа. И я остановилась, встала, слушаю, а он уверенным таким голосом говорит: «Все, — говорит, — епископы официальной русской православной церкви, поголовно, в обязательном порядке — сотрудничают с КГБ!» Представляешь?! Говорит: «Я знаю ситуацию изнутри — я верующий православный человек: я не стал бы клеветать, клевета это страшный грех. Так вот я точно вам говорю: ни один иерарх, ни один из руководителей официальной православной церкви, не может оказаться на своем посту, если не является завербованным агентом КГБ. Рядовые священники, говорит, есть честные, незавербованные — таких, говорит, примерно половина. А епископы, говорит — все поголовно сексоты КГБ! А особенно всегда отличались, говорит, в стукаческой работе те епископы, которых посылали за рубеж!» И отдельно — отдельно! — Леночка, ужас-то какой! — отдельно и специально он назвал как раз митрополита — говорит: ну этот-то был стукачом и сексотом, которого для спецзаданий КГБ за границу посылал! Кошмар какой! — пересказывала Ольга с набожнейшим испугом. — В нашем батюшке Антонии я уверена — он честный, не агент КГБ, его, вон, даже из школы с работы за проповедь христианства выгоняли. А митрополит-то, оказывается…! Как же мы можем из его рук принимать причастие?! Ты же моя крестная — что же нам делать? Как ты считаешь?

Елена, в ужасе от непрошенно свалившейся на нее ответственности и нужды принимать решение за двоих, обняла Ольгу и внутренне истошно взмолилась, чтобы найти ответ.

— Слушай, ну если бы мы с тобой вот лично наверняка знали про то, что митрополит был сексотом КГБ, то есть предателем — то, разумеется, должны были бы немедленно, вот здесь же вот, выйти на середину храма и его обличить!

— Как?! Прям вот тут?! — с ужасом-восторгом вытаращила глаза Лаугард, тыча вытянутым указательным пальцем в алтарь. — Вот прям вот сюда вот?! Вот выйти и прямо так громко сказать?!

— Конечно! А то как же? В уголку что ли шептать?

И тут Елена, вспомнив, как в поезде Москва — Берлин математичная Ольга чудесным образом уверовала из-за даты летоисчисления, из-за циферок, — неожиданно решила применить к ситуации простейший математический, логический алгоритм:

— Знаешь, Оленька, раз Христос сказал: «Где двое или трое из вас соберутся во имя Мое — там и Я посреди вас», то даже самый неказистый грешный поп не способен угасить Дух Святой в храме. Вот — нас с тобой уже двое. И мы веруем. И мы собрались во имя Христа. А здесь в храме — мне кажется — найдется гораздо даже большее число искренне верующих людей. Значит, Христос — здесь, с нами, посреди нас, как и обещал.

Лаугард, слушая ее шепот, разулыбавшись, обвела глазами сверкающий свечами, битком набитый храм, полный красивых, счастливых людей.

— В каком-то ведь смысле Евхаристию в храме совершаем мы сами, все верующие христиане вместе, мы все! А грехи этого несчастного митрополита — вот в эту, данную секунду — это его личная проблема: и лично он будет отвечать за них перед Господом. Давай так: чтобы никакой негодный священник нам праздник не испортил — в сегодняшней ситуации, давай крепко помолимся — и с верой примем причастие из рук Господа, а не из чьи-то физических человеческих рук. Подходит? Как временное решение, на сегодня? А потом подумаем, что делать.

Выйдя их храма после причастия в объятия теплой, но ветреной апрельской ночи — вернее, утру глубоку́! — ликуя, вдыхая уже абсолютно безумный весенний воздух, приземлившись на узкой расколотой на две половины дощечке песочницы на детской площадки в скверике между церковью и темным уродливым громадным утесом дома композиторов (который сейчас, впрочем, весьма уместно прикрывал их от ветра), Ольга с Еленой разговлялись, цокались бессчетными крашеными яйцами (и теми, что притащили обе из дому от матерей, и теми, что были по дороге надарены чьими-то незнакомыми родными руками в церкви со всех сторон) — сначала храбро сражались рострами и разбивали всмятку яичные носы — а потом чокались уже кормой, тупыми концами; а потом, когда везде уже было одно крошево — умудрялись стукаться еще и боками.

И Ольга всё поминутно переспрашивала:

— Лен, ты точно яйцо не будешь? Точно не хочешь? Мне кажется, тебе ведь можно ну хоть одно съесть! Говорят ведь, что бывают неоплодотворенные яйца, без зародыша цыпленка! Может быть вот это — как раз без зародыша — может быть мы таким образом никого не убиваем! Ну съешь хоть одно, пожалуйста! Праздник же ведь! — и в секунду счищала раскоцанную скорлупу. И уплетала с голодухи оба яйца, за обе щеки.

А Елена, с чувством, как будто не ела уже не двое суток, а вечность, уминала, кем-то из прихожан ей переданный, белый хлеб, выщипывая пальцами мякиш. И уж точно не понимала идиотов, которые ежедневно трундят то о голоде, то — потом — о повышении цен, а то о грабительском изъятии правительством купюр. Вот же он — пир!

Темплеров (которому она, из телефонного автомата у метро, позвонила, поспешив раньше всех похристосоваться) на ее пасхальное, лично принесенное, как живые, желтые и оглушительно пищащие цыплята в ладонях, из храма, сногсшибательное известие, ответил с такой скорбной тоской в полагающемся взаимном приветствии, будто, на самом-то деле, хотел вымолвить: «Воскорес-то Он, мол, — воистину воскрес! А что толку-то?! Вы посмотрите вокруг — что творится! Им же это всем до фонаря»:

— Вы слышали, Лена, в пятницу интервью советского патриарха?! Это же в высшей мере саморазоблачительно! — не дал ей даже и слова выговорить Темплеров. — Ах, вы не слышали?! Ну как же… Этот, прости Господи, патриарх гэбэшный в Страстную пятницу, в интервью по радио, поздравил людей с праздником! «С праздником», — сказал! Это в день страданий Спасителя! Большего кощунства я за всю свою жизнь не слыхивал!

V

Когда достаточно потеплело, чтоб растопить академическую суровость Анны Ганиной, они стали с Еленой играть в теннис на открытых кортах на Песчаной.

Анюта колошматила по мечу трофеем из Ольхинга: ракеткой Fischer с треугольными шашечками; обе перед игрой с убийственным серьезом, с видом профессионалов, напяливали на лоб прибалтийские теннисные банданы. Елена играла в обрезанных чуть выше колена старых джинсах. Анюта же устраивала представление не для слабонервных: в мирной жизни застенчивая и рафинированная, здесь вдруг восходила на теннисный олимп, красуясь упитанными ляжками в собственноручно скроенных и сшитых теннисных шортах вопящей пестроты — все завсегдатаи кортов вокруг теряли не только дар речи, но и мячи, очки, сеты, геймы, ракетки — а Аня (которая, именно в силу своей рафинированности, совершенно была не в состоянии оценить степень провокации собственной одежды и внешности), невозмутимо и близоруко проплывая мимо возмущенной теннисной межпухи, сетовала Елене с искренним недоумением: «А что, собственно, такое? Почему ко мне перед раздевалкой опять пристать пытался какой-то мерзкий гаврик! Что это они, закрытый клуб для маньяков, что ли, одних устроили?»

На корте обе шмякали по мечу осторожненько, со взаимной вежливистью — усердия прилагая максимум, чтобы соперник с той стороны сетки хотя бы попал по мечу. Как будто мяч мог иначе разбиться.

К третьему визиту, строгого вида непонятно где загоревший дядька, то и дело до этого наблюдавший за их игрой из-за сетки, мельком сообщив, что он мастер спорта, предложил сыграть вместе; поиграл на Аниной стороне; потом на стороне Елены; дал ей поиграть сказочной («совершенно ненужной, кстати, запасной») ракеткой Head; показал им пару красивых приемчиков; а потом, выяснив, что они только-то начали учиться играть, заявил, что в восторге от их теннисных способностей:

— В Софрино не хотите ли поехать со мной, обе, вместе на выходные, а? Потренироваться! Будет номер в гостинице, хорошие корты… Но только решить надо прямо сейчас: я должен позвонить и заказать комнаты и корты.

Аня сурово загнала Елену в угол корта и вычеканила:

— Ни-в-ко-ем-случае! Не смей даже разговаривать с ним больше об этом!

— Может, действительно… Раз он сказал, что у нас с тобой способности… И тем более — он же нас вдвоем приглашает! Не похоже, как-то, что он маньяк…

— А-а-ха! Способности! Не бредь, подруга! Мы с тобой играем как две курицы! — вынесла обидный приговор Анюта. — Ясно, чего ему надо. Забудь даже думать про эту поездку.

Безопасный же вид тенниса — апельсиновым подрезанным отскоком от облупившегося торца соседней башни — неожиданно оказался средой, удивительно удобно подходившей для перевода на русский язык стихов Рильке — к урокам немецкого в университете, у легендарной Андрющенко (эффектнейшей коротко стриженной чернокудрой дамы с носом грифа и умными хищными глазами, с не меньшей ритмичностью звучно чеканившей дряхлый паркет в универе на высоченных каблуках, вызывая падучую у прочих клуш-преподавательниц).

С изданиями Рильке, тем более на немецком, в Москве оказалось как-то совсем не густо. И приходилось опять ходить охотиться на Яузу, в Иностранку.

Тексты списывались в узкий продолговатый, как раз походивший к стихам блокнотик. Приходилось то и дело опасливо оглядываться: нет ли здесь нынче орудующего меж шкафов картотеки альбиноса.

И вдруг обнаружилось, что из кошмарного форта Иностранки из стекла и бетона можно быстро и без навязчивых мышеглазых белобрысых свидетелей сбежать в земной рай — с помощью простейшего финта — заказать те же самые книги, но только изданные до 1917-го года. И тут-то тебя немедленно ссылали через дорогу — в замшелости замечательного, пропыленного насквозь, низенького старого особнячка — где книжки можно было читать прямо во внутреннем дворе, жмурясь на разваливающемся бомжовом стульчике, в полнейшем одиночестве и ящеричном исступлении солнцепека. А уж после, приручив скучающую библиографшу, выпросить, как в изысканном ресторане: «Простите, а можно сюда же изданное ну хотя бы до 1925-го года, заказать, тоже?»

Добытые тексты неслись в лиловом ягдташе домой. Бегло просматривались в метро (или уже прямо на ходу) — но ни в коем случае не заучивались. И как только она облачалась в латы драных шорт — и включался метроном теннисного мяча — и отключались тормоза — и земное внимание оказывалось надежно арестованным и прикованным к оранжевому летающему гуттаперчевому солнцу — перевод как-то сам собой материализовывался.

Пару раз сразу собиралась тут же звякнуть Крутакову — и попросить по складированному у него на полу (чтоб никого не прибить, если грохнется) словарю Даля проверить пару старых форм, из чистого баловства примененных ею — но пока добегала до телефонного автомата, перевод уже застывал: и ничто бы не заставило ее уже изменить написанное — даже если бы Крутаков отповедовал, что такого слова в словаре нет.

Русские же стихи Рильке — пара-тройка написанных им век с лишком назад с забавнейшими грамматическими ошибками виршей — казались ей, безусловно, куда более грамотными в поэтическом и духовном смысле, и куда более ценными, чем все напыженные пустенькие стишки Пушкина вместе взятые (из всех рифмованных бодреньких упражненьиц которого небезынтересен ей был разве что один из самых последних стихов, написанный почти перед самой дуэльной кончиной именитого пиита — «Отцы пустынники»; да и то какая-то невообразимая липкая слащавость и празднословие, — духа которого, вроде бы, по тексту, молящийся как раз и просил от него отнять, — отвращали от текста; и уж точно несравним он был по силе, ритмике, краткости и цельному чувству с оригиналом сирийского Ефрема, у которого эфиопский шустряк, по своей вечной привычке, списал.)

И уже не чуяла под собой ног от счастья, когда совестливый преподаватель в фиолетовой беретке, на которого она волей судьбы наткнулась в январе на митинге в защиту Литвы, теперь, исключительно из родственности политических взглядов, пошел ради нее на невиннейший, но плодотворный подлог.

— Я, честное слово, уже просто лопну от нетерпения, если меня заставят доживать до совершеннолетия, до мая, чтобы попасть в спецхран Румянцевки… — ныла она. — Можете ли вы как-нибудь помочь?

И трогательный преп накатал в Румянцевку от имени университетской кафедры убедительную сагу о какой-то академической экстренной необходимости, и о трагической потере паспорта (который показать на входе — было бы испортить все дело); сфальсифицировал мимолетом в письме ее дату рождения («Как на фронт, добровольцем, подделывали год», — смеялся он); и попросил предоставить ей доступ в спецхран — в связи с работой над будущим курсовиком по тамиздату — журналу «Континент».

В столовке главной библиотеки страны давали чечевичную кашу по 4 копейки. От одного запаха и вида которой Елене становилось дурно. Легко избежав сомнительных ветхозаветных гастрономических соблазнов, поднималась на самую верхотуру, и попадала в спецхран — продолговатую, пропахшую красноватой мастикой для паркета, комнату. В закрома которой, судя по каталогу, советские цензоры, как ополоумевшие белочки, все последние десятилетия притаскивали за щеками всю запрещенную, издававшуюся за рубежом литературу и периодику — и закапывали.

— Роскошь какая! — зашлась Елена от эстетического удовольствия, еще даже не отойдя от конторки библиографши, открыв книжечку исторического, первого номера «Континента» и обнаружив прелестную цитату перепечатки из рупора советской внешней пропаганды — Радио «Москва» на итальянском языке для Италии 3–4 ноября 1974-го года:

«По сообщению Спартака Алексеева из Лондона, все выехавшие из Советского Союза, полные желания вылить побольше грязи на свою страну эмигранты, приехали в Великобританию, где им предоставлено широкое поле для своих заявлений и антисоветской деятельности. Английская пропаганда, как наседка высиживает это антисоветское яйцо».

Где теперь тот безмозглый Спартак? — тихо, на ходу, стараясь не выронить из рук всю стопку тяжеленьких журналов, смеялась она. — Несчастные уродцы. А ведь наверно всю жизнь считали, что выгодно пристроились — ну как же, престиж: спецкор советской пропаганды в Лондоне. Ври себе потихоньку — и КГБ оплатит тебе квартиру с видом на Гайд-парк.

И забавно было представлять себе каких-нибудь особистов с толстыми пальцами, закупавших эмигрантские журналы и газеты или подворовывавших по заграницам, или и вовсе задарма изымавших, при арестах и обысках, у диссидентов — и свозивших, сносивших сюда, в ямку.

Заказанные толстенькие книжечки журнала «Континент», — начиная с 1974-го года, — были свежи как роза мая: те, кто ими интересовались — не имели доступа — а те единицы, которые доступ имели — не интересовались.

И как же забавно было, по этим арестованным на четверть века книжечкам, зримо почувствовать, что слово — всегда было именно тем, чего, на полном серьезе ведь, эта паскудная лживая власть истошно, до жути, боялась.

Не каких-нибудь голодных бунтов рабочих в Новочеркасске в 1962-м, кричавших: «Хрущёва — на мясо!» — подумаешь! Эка невидаль. Расстреляли рабочих и забыли.

А именно сло́ва почему-то боялись и боятся больше всего. И позорно, расписываясь в собственной звериности, трусости и духовной слабости — против слова применяют силу. И именно за слово убивали и продолжают убивать. Признаваясь тем самым в неспособности это слово опровергнуть: имея лишь аргумэнтум бакулинум.

Паралик какого-то внутреннего уха у них, что ли? Глухари? — изумлялась Елена, сидя над томиками за облюбованным столиком у окна, частично отгороженным шкафом, как ширмой. — Дикие люди, не видящие себя не то что в вечности, а даже вот и в вовсе крошечной, вековой — растянуть пальцами на ладони и опять сжать в кулак — истории: те, кто сейчас вот, совсем недавно, два года назад, отдавали приказы устроить бойню в Тбилиси, а теперь — штурмовать телецентр в Вильнюсе, те, кто вводят войска в Москву. Неужели они даже сейчас, с высоты этого вот десятилетнего пригорка в конце века, не понимают, что будут выглядеть в истории еще гаже, и не менее жалко, чем все предыдущие вампиры, до них?

Как же смешно, что трясутся-то они даже не от того, что из земли вдруг взяла да и восстала Белая Армия — собрала сухие белые косточки, да обложила жилами, да нарастила плоть, да покрыла кожею, да вздохнула крепко настой четырех ветров, послушавшись еврейского старичка Иезекииля. Нет, дрожат они, на самом-то деле, боясь, что их сметет жалкая, в общем-то, кучка кой-как образованных, кой-как мыслящих, но все-таки мыслящих дохликов — которые даже и сражаться-то не могут — а единственно только и могут — это бубнить правду. Кучка осознавших себя личностями думающих доходяг, у которых даже и оружия-то нет — да они никогда его и в руки-то принципиально не возьмут! И просто от слов — от сотрясания воздуха в центре города — от этого уже одного все эти генералы с толстыми жопами и женами трясутся от страха, и срываются на агрессивную истерику — как отчим-убийца Гамлета, клеящийся ему в отцы, не выдерживает резонанса реплик на сцене.

Дальше в журнале грянул рассказ едва выжившего человека, которого пытали на дыбе — когда Сталин официально приказал применять к заключенным физические пытки. Боже мой. Двадцатый век. А эти варвары из атеистических джунглей дружно разыгрывали второго нерона. И больше всего в эту секунду Елена хотела зажмуриться и не читать этого больше, зажмурить глаза, уши, душу, не желая всего этого видеть и чувствовать — чтобы не стонать от чересчур яркой картинки — но все-таки бежала и бежала глазами вперед — вернее, вниз и вниз — по ступенькам строчек. А потом снова взлетала вверх — на волю — на новую страницу.

И неожиданно точным (из уст выросшего в Париже вычурного нигилиста) зажглось вычитанное в томике «Континента» признание Эжена Ионеско: «Те сотни тысяч героев, мучеников, может быть — святых, которые погибают в большевистских тюрьмах, только они могут сделать еще что-то для этого мира. Мы же — я хочу сказать, те из нас, которые жили в условиях свободы и удобства, пока вы умирали и воскресали поминутно, чтобы снова умереть, мы не имеем ни вашего опыта, ни вашего авторитета. И кто знает, окажись мы на вашем месте, не сдались бы мы страху, боли, соблазну жить удобно и безопасно…»

«Ох… Вот он, опять — самый страшный вопрос… — уже в который раз мучала себя Елена, уплыв взглядом из книжечки «Континента» на ребристый старый стан стола, незаметно превращавшийся в какую-то слоистую грунтовку времён. — Вот я — слабенькая. Изнеженная. Оранжерейная. Господь наверняка поместил меня именно в это, мягкое время именно по немощи моей: не попуская быть испытываемой выше меры сил. Дозированно. Уж никакой храбрости не требуется. Никакого риска — ну там, неприятности в школе — глупости, детский лепет. Страшно подумать, что было бы, если бы перед нами — передо мной, Дьюрькой, Аней, Ольгой, Ильей, Сашей — встал выбор, как прежде перед Темплеровым! А что будет, если когда-нибудь такой выбор еще встанет — если сейчас нас в этом инкубаторе какие-то добрые ангелы закалят — а потом потребуют действий! А Женя Крутаков — сколько он прожил в безвременье, в безнадеге — в чудовищном, депрессивном, бессмысленном, плющащем мире диктатуры. Это мне вон — всё легко. Всё в дар. Это у меня вон — какие там испытания! Апельсинового сока хлебнула залпом — и тут же из-за этого в одночасье империя рухнула! У свободы, безусловно, привкус брызжущегося свежевыжатого апельсинового сока! А каково Жене Крутакову было почти всю жизнь выживать — в серятине, в царстве безбожной мрази вокруг — никогда не видеть мира и, по всем рукотворным, мыслимым, признакам, думать, что это государство-карцер — навсегда? И не сломаться внутренне, выдюжить, остаться собой».

Антисоветчину библиографша выдавала по пять штук за раз на руки, как буфетчицы в Большом театре — бутерброды. И Елена то и дело жадно бегала за добавкой — потому как жаждалось читать сразу в нескольких местах, из нескольких срезов времени, и мять, щупать, мацать, наконец-то, все эти возмутительно прекрасно сохранившиеся томики.

В одну из хо́док, дорогу ей преградил очаровательной, но слегка гейской манерности высокий, подвижный молодой человек, который тут же представился ей с чинной глупостью:

— Поэт Струганкин! — и застыл навытяжку, щелкнув джинсовыми ляжками.

— Простите. Никогда не слышала, — Елена невежливо ретировалась с книжками в сторону конторки.

— Так в чем же дело! Сейчас услышите! — быстро ходуном заходил всем телом поэт (не понятно, вообще, каким фокусом тоже раздобывший доступ в спецхран).

И тут же угрожающе выхватил из кармана и развернул трубочкой скатанную тетрадочку:

— Я являюсь студентом литинститута, между прочим! Вот сейчас работаю над крупной поэмой о Ермаке! Героическая личность! — с достоинством сообщил молодой человек. И принялся громко декламировать героически-недописанные строфы из своей героической поэмы про героя — героически же оборвавшиеся — потому что в этот момент Елена тихо и малодушно бросила книги на конторку и слиняла в сортир. Доброе, проверенное, неприкасаемое убежище. Вышла из туалета через минуту, осторожно заглядывая за угол — не караулит ли поэт рядом. Вошла в зал: клеившегося Струганкина видать не было. В полном восторге, что туалетный фокус удался, и что она даже проникла незамеченной в комнату — взяла у библиографши новую стопку журналов, свернула за свой шкафчик у окна — и тут же оказалась застигнута поджидавшим ее там, преспокойно опершимся задом о ее столик поэтом.

— А вообще…! Я просто хотел пояснить…! — невозмутимо продолжил поэт Струганкин как бы прерванный разговор, убрав зад со столешницы, полуобняв шкаф и изогнувшись в Кривеллиевой тонко изломанной позе, на секунду вспугнув солнечные блики от окна, ребристо игравшие на дубовых, с концентрической нарезкой, круглых шишках, и все время соскальзывавшие в блестящие проруби стеклянной дверцы, а теперь, чтоб хоть как-то зацепиться, от нечего делать перешедшие к поэту на хлопчатый рукав рубашки. — Я просто пояснить хотел, что хотя каждый поэт, разумеется, считает себя лучшим — но если говорить о моих любимых поэтах… Из лирических, а не из эпических… То, из ровесников, я назвал бы Сашу Воздвиженского. Никогда не слыхали, случайно?

Оказалось, Воздвиженский что-то где-то почитывает свое, куда-то похаживает, и кому-то что-то показывает. Забавным, волшебным и головокружительным (несмотря на комедийность библиотечного рекоменданта) казался этот прыжок Воздвиженского через пропасть.

Каждый день жизнь кидала чудеса и забавнейшее счастье такими щедрыми охапками, пригоршнями — не мерою — что даже страшно было чего-то еще и желать.

Как-то раз Антон Зола, встреченный ею у метро, выпятив подбородок, с горделивой интонацией, как будто рассказывает свежайший анекдот, пожаловался:

— Встречаю пару дней назад вот ровно на этом же месте Влахернского — иду ему навстречу, он смотрит прямо на меня, потом отвернулся от меня и прошел мимо. Я ему кричу, уже вдогонку: «Илья! Илья!» А Влахернский обернулся на секундочку и, этак, мне через плечо, чуть не сплюнув: «Вижу, вижу…» — и так и ушел! Ни слова больше не сказал!

Ярко представив себе медитирующего на ходу, косолапо пробирающегося сквозь заросли людских тел Влахернского, принявшего Антона Золу за досадные неполадки в молитвенной звуко— и видео— изоляции, Елена, впрочем, не спешила отнести происшествие на счет твердого убеждения Ильи, что любой актеришка — человек пустой и остановки в пустыне не достоин. Причина была куда сентиментальнее — невроз перед курсовиком.

К ней, к тополиной рощице перед парадным, Влахернский наведывался на велосипеде чуть ли не каждый день, высвистывал ее, дожидался, пока многотерпеливый абонент прокукует сверху, с четвертого этажа, из окна; и, тут же, даже не спешиваясь, а только кургузо ссутулясь, и выставив вбок собственную, крайне не велосипедную, черную туфлю, как ножку от велосипеда, начинал ныть:

— Мне курсовик через три недели сдавать надо. А я никак не могу себя заставить начать! Тема такая глубокая, я так переживаю — что никак не могу решиться — боюсь всё испортить. Как ты думаешь, я успею за три недели?

Или, через неделю:

— Мне еще как минимум двадцать страниц написать надо! Ничего не успеваю! Так много всего хочу написать! Что делать? Как ты думаешь? Что делать?!

— Хреначить по печатной машинке, Илюшенька! Вот что делать! Вали отсюда! И не приезжай больше! Тогда успеешь.

Иронией, если не надругательством над всеми жизненными струнками дозированного нелюдима Влахернского, была самая тема, доставшаяся ему для курсовика: «Исторические параллели конфликта старца Зосимы и старца Ферапонта у Достоевского».

Ольга Лаугард, тем временем, спешила перемерить все амплуа мира: то одевалась на прогулки чересчур фигуристой травести; то вдруг обращалась нежной пухлявой дурашливой Фантеской, стыдливо закатывавшей по каждому поводу глаза; то вдруг худела как щепка; то радикально стриглась и органичнейше подражала повадкам и мимике Лайзы Миннелли; то в непостижимо короткий срок обрастала опять и облачалась роковой красоткой в черной юбке до полу с томными манерами и медленным взмахом ресниц; то косила (по случаю добытой где-то косухи и кожаной жилетки, нацепленной на голое тело) под жесточайший рокерский хардкор — и экспериментировала с собственными природными данными со скоростью света и изобретательностью и беспощадностью костюмера. Так, зайдя за ней однажды, чтобы ехать гулять в Измайлово, Елена обнаружила входную дверь полуотворенной, а переступив порог, услыхала из ванной вопль:

— Ой, Леночка, это ты там?! Подожди секундочку! Мне сейчас надо срочно перекраситься! Я вчера в парикмахерскую ходила, волосы покрасила. Мне не нравится! Слишком темные, по-моему! — протяжно и жалобно, явно разглядывая себя одновременно в зеркало, докладывала из ванной Лаугард. — Сейчас-сейчас! Всего полчасика! Посиди у меня на кухне — и сразу пойдем — подожди, пожалуйста, а! Я с таким цветом не могу выходить! Сейчас я их…

Так что, если бы кто-нибудь спросил в эти дни у Елены: «А как она выглядит, эта твоя крестница?» — предсказать заранее, не взглянув, какого Лаугард (вот конкретно сегодня и конкретно сию минуту) цвета, Елена бы даже и не решилась.

— Какие у тебя, нынче, Ольга, глаза! Сначала зеленые — а потом коричневые! — поддразнивала ее Елена, поминая Дьюрькин комплимент в поезде в Мюнхен.

Проходя мимо всего съестного на кооперативных столиках, Ольга всегда артистично облизывалась и выглядела вечно голодной, но вечно же, сразу после этого гастрономического порыва, скрипуче говаривала, имитируя голос воображаемой кастелянши собственного «я»:

— Деее-ниг жалко… Не буду покупать… — и потом, для полноты эффекта, наморщив личико и растягивая собственную присказку, с комичной самокритикой комментировала: — Я о-о-о-чень скупа!

Зато, тут же посрамив всё собственное бахвальство в скупости, в один прекрасный день Ольга вдруг ни с того ни с сего притащила Елене в дар поразительной красоты и пестроты пакет с набором дорогущего, «кооперативного», постельного белья, похожий, скорее, на матерьял для декораций и костюмов для ее же будущих воображаемых спектаклей. И, с прямодушием и даже некоторой плаксивостью в голосе, удесятерявшими невероятность и пронзительность жертвы, Лаугард призналась:

— Вот… Мама мне купила… Дорогие… И такие красивые! Мне жалко на таких красивых самой спать. Я тебе решила подарить.

И порой Елена чуть завидовала даже и простой, природной Ольгиной компанейской радости от присутствия рядом живых существ: «Ну не могу я быть одна! Мне нужно, чтобы кто-то был всегда рядом! Ну что ты со мной поделаешь?!» — саму себя пародирующим, самоподстёбывающим голосом констатировала Ольга. Самой же Елене, даже после самых желанных и радостных дружеских встреч, требовалось (чтобы не перегорела ЭВМ) удесятеренное, как минимум, время для блаженного одиночества — каковое чувствовалось единственно здоровым для души состоянием.

В Ольге же было какое-то удивительное святое сердобольное отношение к друзьям, которые, раз уж в ее друзья попали — то навек; и которые тут же становились будто членами собственной Ольгиной семьи, в ее семью врастали, причем иногда в буквальном смысле: приходили двигать мебель, делали ремонт, — кого-то Ольга куда-то безостановочно пристраивала, у кого-то куда-то пристраивалась сама, словом, была в бесконечном движении; и истово, всеми силами, на каком-то нутряном заряде, пыталась тянуть из прошлой жизни в будущую всех, кого можно — так что, случайно встретив вдруг на улице очаровательного беззлобного балбеса-двоечника из бывшего параллельного класса (ставшего талантливым краснодеревщиком, женившегося на тихой красотке с косой, которая сидела с ним за одной партой с первого класса, а теперь простодушно, к слову, похваставшегося Ольге, что вот только что своими собственными руками сделал свой первый резной деревянный стул), Лаугард вдруг тут же с бешеной энергией (считая, что обязана «вывести его в люди») стала пристраивать его в какую-то студенческую театральную студию столярить декорации. И, несмотря на всё Ольгино избыточествующее радостно-кокетливое плескание во внешних материях, по неуловимым, недоказуемым, но внутренне осязаемым неоспоримо признакам, очевидно было, что Ольга — из тех редких людей, которые, если с кем-то из друзей вдруг случится беда, будут тащить из беды зубами.

Как-то раз, когда Ольга с Еленой вдвоем возвращались по домам поздним вечером, действительно страшноватым переулком, Ольга с уморительным испугом выставила вперед себя защитный газовый баллончик: с указательным пальцем на изготове — с комическим обаянием поводя баллончиком по периметру, как в триллере, и подыгрывая сама же себе детективным голоском:

— Лена! Лена! Что-то мне вон тот сгусток тени за кустом не нравится! Как ты думаешь, это правда, что серебряные пули против всяких злых сил помогают? Может, тогда должны баллончики с серебряной пылью продавать — против нечистых духов?!

А в четверг днем Анюта, в своих шортах, как ангел-хранитель с тяжелой теннисной ракеткой в руке отгоняла от себя и Елены на корте негодяев.

А в пятницу утром Влахернский вдруг приволок Елене на день рождения, раньше всех гостей, букет (если не сказать, пучок) свежей зеленой травы, надрисканной на ближайшем газоне — и застенчиво, с видом, как будто презентует орхидеи с невзначай запрятанным в них бриллиантовым колье, переминаясь на пороге с ноги на ногу, молвил: «Это — тебе!»

И все эти дольки чуда, между собой никак не сообщавшиеся (Аня, например, сочеталась исключительно только с Дьюрькой, как гуанин с цитозином; а Антон Зола — только с Ольгой Лаугард, как аденин с тимином), в друг друга не переливавшиеся — тем не менее, в руках Елены превращались в целый, противосезонный, весенний, с терпкой одуванчиковой отдушкой, апельсин живого, ей одной лично предназначенного и подаренного счастья. Ручную, оранжевую игрушку. Постоянно в ее ладони почивающую, куда бы она ни шла, какие-бы новости ни приносил день. И не хватит, казалось, даже объема легких вдохнуть весь сумасшедший майский воздух — а вдохнуть жаждалось каждую молекулу — как тоже ей одной предназначенную.

VI

Ночью, после дня рождения Елены, увязая в каких-то одуряюще пахнущих зарослях сирени между то ли отделениями милиции, то ли пожарными охранами — вместе с Ольгой и Антоном Золой, проводив всю ораву гостей до метро, перейдя улицу, железнодорожные пути, и свернув в хрущёбные проулки, непонятно куда, но с убежденнейшей целеустремленностью, держали путь в темноте быстрым шагом. И как-то ненароком, по пути, ночевать остались у Золы, у которого, по случаю, не было дома ни матери, ни — увы — никакой, абсолютно никакой еды. Ни даже чайной заварки.

Зато на магнитофонной кассете Вертинский всё подвсхлипывал в нос: jamais, jamais, jamais, jamais. И лимонный кенар в маленькой клетке у Золы на кухне плакал совсем не по-французски, а выпрашивая хотя бы крошечку чего-нибудь покушать. И Елена все порывалась пойти домой и принести кенару днёрождёванные объедки.

— Оставь его! — гордо выпятив нижнюю челюсть, произносил Зола, властно отводя ее руку от дверного замка. — Мы с ним мужчины. Мужчины умеют переносить нужду.

И восседая… нет — уже возлегая втроем на широченном диване Золы, разгадывали логические загадки:

— Пришел человек домой — и умер. Никаких улик. Что произошло? Можно задавать любые вопросы — но ответ будет только «да» и «нет»! Никаких наводок! Расследуйте! — задавал правила Зола.

И сам же раскатисто ржал, как страус, на весь дом, когда Елена, после краткой пытки быстрыми вопросами, загнала его в угол и выбила из него детали про проникшего в квартиру, в отсутствие упомянутого (но не описанного как следует) человека, его не вполне доброго (да и, плюс к тому, видимо, еще и не вполне нормального) брата: и тут уж догадалась и про подпиленные, укороченные братом ножки стола и стула, и про разрыв сердца у воротившегося домой и севшего за стол карлика, думавшего, что он вырос.

— Лежит посреди пустыни мертвый человек. Никого и ничего вокруг. Следов тоже нет. Что случилось? — интриговал Зола опять.

И жутко хотелось допытаться правды — хотя сам человек, лежавший навзничь на песке, был неизвестен, да и неинтересен.

И разыскивали на ощупь, в невидимом пространстве, улики.

И Ольга яростно тормошила обеими руками гриву, как будто встряхивая, заодно, и мозги:

— Подожди-подожди! Соломинка! Откуда там соломинка?! — вопила она, наконец, нащупав вещдок, после десятого вопроса следствия. — Они вытянули соломинку, кому прыгать!

А Зола, хохоча, выдвигал вперед нижнюю челюсть, как стаканчик для зубной щетки. Пародируя то сам себя, то всё подряд отрепетированные в Гитисе за первый курс роли. И страшно, чуть не до слез, расстраивался, когда Елена с ходу же, профессиональным вегетарианским чутьем, разгадала самую жуткую загадку: про фальшивое мясо альбатросов, и застрелившегося, из-за разоблачения обмана, матроса, которому этих «альбатросов» скармливали на голодавшем судне.

Под утро оказалось, что окна в окна с хрущёбой, в которой они очутились — торчит на расстоянии меньше ста метров точно такой же четырехэтажный урод-близнец. Но крайне удачно задрапированный: в саду между домами в несколько рядов роскошно цветут аккуратно вырезанные чьими-то ножничками из махрянистой белой бумаги высоченные грушевые деревья.

Елене, как имениннице, Антон торжественно подарил в аренду отдельную кушетку в кухне — кособокое старое раскладное кресло, от неожиданных перепадов настроений которого теперь болели лопатки. Разминая спину, Елена быстро запинала коленками уже совсем отваливающуюся часть кресла восвояси, набросила кой-как дырявую попону (единственное, что ей было предложено вместо одеяла, так что спать пришлось в одежде) и залезла с ногами на кресло.

«Ох, как чудесно здесь… Груши кружевные — сумасшедший, душераздирающий дичок, привет от Глафиры и Матильды. — Елена привстала на коленях и на секунду приросла лбом к окну. — Как же здесь тихо! Какое-то дивное завороженное затишье. Ветра здесь, наверное, никогда не бывает, между домами. Остаться бы здесь жить навсегда! Разгадывать каждый день на ночь загадки. Ничего не знать, что происходит вокруг. Никогда не слушать новостей. Только еды бы еще немножечко притащить сюда. И книг своих», — мечтала она. И тут же расхохоталась, вспомнив, собственно, о хозяине квартиры — о Золе: «Что-то во мне, похоже, опять кошачье проснулось — привязываюсь к месту, а не к человеку».

Вышла умыться в ванную. Сушеные воблы носков, танцующие на диезах прищепок на расстроенных струнах сушки над ванной; зачитанный до махры журнал «Наука и жизнь» за 1980-й год на бачке унитаза.

Прелесть моментально развеялась.

Хрущёбное именьице с грушами.

Заглянула в комнату: Антон и Ольга, как ангелочки, отвернувшись друг от друга, дрыхли в одежде по разным краям дивана, оба сгруппировавшись во сне, как для катапультирования. Узенькое одеяло, за которое, видать, до этого, на рассвете, шла упорная борьба, теперь бесцельно лежало посредине. Какой колотун здесь. А, ну вон, конечно — Антон дверь балконную не закрыл. И есть почему-то хочется до ужаса. Как странно — и как-то даже слегка оскорбительно, что есть людям хочется каждый день — вчера же уже ели!

Вернулась на кухню. Заглянула в хлебницу. Заглянула в холо… моро… Ни-ши-ша.

«Хорошенькое утро после дня рождения», — весело сказала себе.

Распахнула…. Нет — что угодно — вскрыла, взломала — но только не распахнула. Оконная рама не поддавалась. Пришлось рывком сдвинуть стол. А эта бутылочка из-под масла — бымц, бымц — все равно пустая. А еще этот тюль… кромешный. Как же я не заметила — ну конечно, вон, продрала уже углом… Холодно. Еще так холодно по утрам. А в хрущёбе напротив орет ребенок.

— Вот ты и иды сама, если тебе так нада! (бас, с хрипотцой.)

— Аээ! Какой умный! А как вчера белье тебе стирать так, глядь, приперся сразу! Я всю жиздь на тя удохаюся тута, а ты ишь как! Умненькай! (убийственная ирония сливочным деревенским фальцетом. Могли бы и окна, вообще-то, прикрыть перед тем как скандалить.)

— И уйми свово этого! Горлопана! Уа, уа, уа! (без всяких актерских дарований, тем же баском, передразнивает детский плач)

— И уйму! Ща так уйму! Вас обоих! (ударение на И)

Ребенок, к ужасу Елены, сразу же после этой реплики, слышен быть перестал. Мужской голос тоже. Что-то стеклянное разбилось. Хлопнула дверь. Или в обратной последовательности — разбилось сразу же после хлопка. В любом случае зазор между хлопком и звоном был такой маленький, что теперь она уже не могла реконструировать.

Дом напротив явно разучивал по ролям пьесу абсурда.

Подумала: «Надо бы похвастаться Крутакову, какой милый я эпиграф придумала к своему курсовику по тамиздату: «До 1917-го года Россия массово экспортировала за границу на кораблях хлеб и зерно, а после 1917-го — философов и писателей». Я же ведь уж вчера — или когда? — сразу же выйдя из Румянцевки ему набирала, но никто не ответил. Срочно надо рассказать! Ему дико понравится, наверняка!»

Рванула в комнату: ангелочки, в таком же скрюченном положении, перевернулись и спали теперь, слепо, симметрично, уткнувшись с разных сторон в одеяло, валявшееся посредине, носами. И Елена уже представила, как будет их сегодня дразнить морскими коньками.

По запутанному, казалось во все стороны ведшему, километровому, хвосту черного перекрученного провода, на карачках, прищучила скрывавшийся телефон в норе под кроватью. Коньки тихо посапывали. Ни Антон, ни Ольга не шелохнулись.

Елена едва пристроила под все не хотевшую закрываться дверь слишком толстый провод — вернулась на кухню и прыгнула вместе с телефоном обратно в кресло.

Посмотрела на настенные часы: «Рано еще вроде. А, ладно, позвоню — разбужу, ничего, не умрет, стерпит».

Потом на секунду охолынула: «Так. Руки прочь от телефона. Не предлог ли это дурацкий позвонить? Все эти курсовики и философские бумажные кораблики?» И тут же ответила себе на все подозрения утвердительно. Улыбнулась. Высунулась в окно. Пристроила телефон на козырек подоконника. И набрала номер.

Крутаков ответил сразу — и абсолютно прозрачным, бессонным голосом.

— Крутаков, здесь невыносимо красиво — груши цветут!

— Аа… Это ты… Ну что — опять весна на дворрре, и ты снова рррешила поигрррать со мной?

— Женечка… — опешила Елена так, что даже говорить-то толком не могла. — Да что… что ты такое несешь?!

— Пррравду говорррю… — голос его был абсолютно спокойным, и даже скучающим. — Пррросто-напррросто мне надоело вечно болтаться у тебя где-то в подстрррочнике.

Настолько эти его кошмарные слова, эти его обвинения не имели никакого отношения ни к какой реальности — и настолько больно били мимо всего того, что она к нему чувствовала — и настолько звучали до слёз несправедливо и обидно — что она не нашлась, что ответить, и изумленно повесила трубку.

«Господи, как же мало он меня знает — то есть, значит, вовсе не знает! — если не только выговорить такое смог — но даже и подумать! Неужели всё, всё это было зря, все эти годы я себе что-то надумывала, про какую-то духовную близость с ним, и может быть даже… а он просто…»

Она рухнула обратно в кресло, закусив собственный согнутый кулак и стараясь не расплакаться, оставив козлоногий телефон цепляться резиновыми копытцами за карниз над пропастью снаружи открытого окна. В клетке метался голодный кенар, оттенка отварного желтка.

«Я же ведь даже ведь звонила ведь ему — совсем недавно ведь — из… Нет, не только от Румянцевки… Откуда ж я ему звонила? Нет, и главное — это ведь не то чтобы я пропала в этот раз на несколько месяцев! С Моховой, точно, с Моховой звонила разок — когда в универ бежала! Не знаю, где он шлялся и почему не отвечал на звонки. Я даже могу, как доказательство, ему продекламировать весь неграмотный мат, выцарапанный на том телефонном автомате! Он не может меня упрекнуть! Да что это он вообще?!»

Потом вскочила: вспомнила, что с ночи оставался крошечный скорчившийся, зарёванный кусок сыра, любовно припрятанный Золой под блюдечко на столике рядом с газовой плитой. Молниеносно, факирским жестом сдвинула блюдечко. Нет. Тоже ничего не осталось. Всё подожрано. Всё.

«И главное — что за пошлятину вообще посмел выговорить! Вот ни за какие кренделя больше никогда ему не позвоню. И не поздороваюсь даже, если еще раз увидимся. Пошляк. Хам.»

Плюхнулась снова в кресло. Перевернулась. Залезла с ногами, навалилась пузом на подоконник и, чуть не столкнув телефон с обрыва, свесилась, со всей силы потянулась к грушевой веточке… Нет. Почти! Почти. Но нет. Не достала. Только пальцем умудрилась качнуть самую высокую, глазурно-белоснежную. В раздражении уселась боком на ручку кресла, замотав босые ноги в сбитую потертую драную попону кресла на сидении, как в портянки, и грея руки друг о друга.

«Он как-то странно звучал. Чересчур прозрачно. Как-то совсем гладко. Я даже не чувствовала, что это он — слышала, но не чувствовала», — она опять встала.

Сходила в ванную. Сердито умылась ледяной водой. Поднесла еще раз к лицу полные пригоршни — и вдруг выдула фонтан, раскрыла ладони, обрызгав рубаху, и четко и уверенно сказала себе: «Не может такого быть».

Вернулась на кухню. Хлопнулась. Как будто хотела кого-то на кресле прибить задом. И с холодком, пробежавшим по позвоночнику, вдруг выругала себя: «Это ведь я его совсем не знаю, а не он меня! Я ведь на самом-то деле никогда, никогда — не важно уж почему — из стеснительности, из такта, из уважения к его каким-то там вечным секретам — не расспрашивала его толком ни о чем, никогда даже и краем глаза-то не заглядывала, на самом-то деле, в его жизнь! Принимала по умолчанию, что у него-то — у взрослого, умного, всезнающего — все уж точно распрекрасно. Ну, помимо всяких там мелких затмений от свинских политических новостей — омрачающих жизнь любому чувствительному человеку, просто потому ведь, что сразу же видишь, что закончится все очередными человеческими жертвоприношениями поганому идолищу государства. Ну почему, почему, если Крутаков каждый раз выворачивает меня наизнанку своими расспросами — почему, когда я видела, что ему хреново — почему было не настоять, не растормошить, не заставить, чтобы он рассказал мне, в чем дело? Почему? И вот теперь из-за этого я не в состоянии даже понять, что с ним происходит! Я не верю, не верю, что он мог мне такую чушь выпалить, будучи в себе — будучи тем человеком, которого я… знаю — Господи, да совсем я его, оказывается, не знаю! У него наверняка что-то действительно серьезное случилось. А я тут еще с этими дурацкими грушами в цвету!»

Кенар с голода начал злобно подсвистывать.

Резко оборвав мазохистский монолог, Елена вскочила. Вдернула за поводок телефон домой (тот перелетел через спинку, плюхнулся на кресло и откинул трещащую трубку) — и вышла из квартиры, оставив входную дверь за собой нараспашку — потому что так и не нашлась, как сдвинуть с места въедливую шпульку предохранителя от выстрелившего и выставившего идиотский несгибаемый квадратный язык замка.

VII

Не известно, на какое сумасбродство она бы отважилась, посекундно себя коря за слепоту, глухоту, и тупость прочих земных чувств — не известно до каких ядерных реакций и точек кипения самокритики и нежности она бы дошла — если бы Крутаков не перезвонил ей сам через два дня. Но он перезвонил.

— Кррра-а-асавица, это ты куда-то пррра-а-апала? Или это я куда-то пррра-а-апал?

Она настолько оторопела от смены разом всего: его интонации, голоса и всего его настроения — что молча держала трубку у уха — и вообще не понимала, какие в мире после всего этого можно произносить слова.

— Чего ты молчишь? Мне, между прррочим, на днях какой-то пррра-а-ативнейший сон пррриснился пррро тебя — что ты мне звонишь, и что мы с тобой пособачились, из-за какой-то ерррунды.

— Крутаков… Ты в порядке вообще?

— Не понял, а что? Конечно. Борррюсь, потихоньку. Ррработаю с утррра до ночи. Верррнее, наоба-а-арррот.

— Жень, ты что, не помнишь, что я тебе действительно звонила, и что мы действительно с тобой разговаривали? Ты разыгрываешь меня? Ты что, не помнишь, что ты мне наговорил?

— Когда?

— Жень, ты или дурачишься или врешь. Скажи мне: это ты просто решил таким способом помириться? Я тебе сразу говорю: если ты так пытаешься отыграть назад то, что ты мне наговорил и, типа, попросить прощения — то ты прощен заранее, никаких проблем, забыли. Только не пугай меня так.

— Пррринцесса, я и не намеррревался вас пугать. Если вы звонили, ну, скажем, в пятницу… или в субботу… Может быть, я действительно тут… рррасслабился слегка… — вдруг как-то засмущался Крутаков, — могло быть такое. Но я честное слово ничегошеньки не помню. А… А что я тебе гова-а-арррил? — добавил он с дурацким кокетливым интересом. И она даже явственно увидела в эту секунду через телефон игривую гримасу на его дурацкой любимой морде, которая, как ей почему-то показалось по его интонации — должна быть сейчас непременно обросшей, черной, небритой, дикой — и только озорные глаза зыркают.

«Неужели это правда — то, что фрякнул тогда ему вслед гадкий Емеля?» — пронеслось у нее молнией. — Почему Женя вообще к себе подпускает всякую шваль?! И откуда какой-то Емеля может знать про него что-то такое, чего не знаю я?!»

— Крутаков… — начала, было, она — но замялась, одернула себя, и решила, что вертящийся у нее на языке вопрос — как раз из серии тех, что категорически нельзя задавать ему по телефону. — Крутаков, я рада, если с тобой все в порядке, — только и выговорила.

— Каааррроче. Не мааарррочь мне голову! Ррра-а-аботать поррра. Звони все-таки. Имей совесть. А то я совсем забуду уже скоррро, как твой голос звучит!

И когда Лаугард потащила ее на следующий день купаться на искусственный судоходный канал к Строгинскому мосту, где курсировали зловещие ржавые баржи (с двумя, одинаково жуткими, ударениями — на носу и на корме) — на отвратно грязную (всю в сигаретных окурках, бумажках от мороженого и бледных голых навязчивых полудурках) песчаную Лысую гору, — эти разговоры с Евгением все время маячили, рябили фоном к каждому жаркому, уже почти летнему кадру — и она то и дело заново разбирала их по частичкам, и каждую частичку прослушивала заново — и силилась сложить вновь в хоть сколько-нибудь внятный узор. И всё равно не могла понять — что теперь ей со всем этим делать — и что делать с этими мерно проплывающими мимо в замедленном взгляде по каналу захламлёнными ржавыми железными гигантскими пепельницами. Из города Чугуева.

— Не обижай меня. Совсем здесь не грязно. Вечно ты, Леночка, со своим снобизмом! — фуфурилась Ольга, избоченясь, и вся как-то чуть подпрыгивая и поддергиваясь, как будто упаковывая себя разом в два разных узеньких пакета, поправляла на себе раздельный купальник. И сверху, как-то через подбородок, пыталась оглядеть себя всю, отчего под вертящимся туда-сюда подбородком появлялись две очаровательные округлые складки, а лицо принимало какое-то неожиданно профессорское выражение. — Это мое любимое место, Лена, между прочим! Пойдем скорей купаться!

И едва она отважилась за руку с Ольгой, с полнейшим ощущением камикадзе, подойти (стараясь не напороться на щедро засеянные кругом в мокром песке осколки от водочных бутылок) к кромке воды — как эта вода (вернее бурая жидкость с неприятного вида пенкой у края) прямо из-под их ступней стала с чудовищной быстротой убывать — как будто канал усыхает на глазах.

— Ольга! Да что ж это такое? — едва верила собственному зрению Елена.

— Страх Божий! — суеверно закатив глаза, ответствовала Лаугард, чуть отпрыгнув от и без того стремительно удалявшейся от них воды.

— Нет, я тебя спрашиваю: что это, конкретно, такое?

— Да я же тебе говорю: страх Божий! — настаивала Лаугард, с выпученными от ужаса глазами. — Я здесь этот страх Божий уже сто раз видела!

Выяснилось всё же, что это — шлюзы где-то открыли.

Дразня Ольгу «Страхом Божьим» — Елена все-таки уговорила ее впредь купаться подальше от толпы: и едва началось лето, ездили на заре окунаться в малиновую гладь залива уже за Строгинским мостом, гордясь тем, что входят в воду самыми-самыми первыми — пока там не начали сновать сёрфинги.

Татьяна, приехавшая в Москву из Варшавы по делам всего на неделю, не успела ни с кем из них повстречаться: тем не менее, каждому позвонила — растормошить с августом, с поездкой в Польшу, про которую они все как-то уже и забыли:

— Упустите же такой шанс! Глупо ведь… Бегите скорее записывайтесь.

Батюшке Антонию дали тем временем собственный храм — запущенный донельзя, посреди пустыря — на окраине Москвы.

В первую же их встречу на новом месте, после исповеди, Антоний, пригнувшись к уху Елены, манерно и прочувствованно зашептал:

— Погибает наша Татьяна-то Евгеньевна!

— Как?! Что случилось?! — у Елены аж всё ухнуло внутри.

— Погибает: вон за поляка замуж вышла! За католика! Ах… Погибает.

«Погибает наш батюшка Антоний… — с невыразимой грустью подумала Елена, отходя от него. — Как же он может так ненавидеть своих братьев во Христе! Ведь разделение христиан — это дьявольская работа! Как же батюшка Антоний может дьяволу помогать в этом разделении, да еще и пытаться заразить вокруг всех своей ненавистью! Ведь еще апостол Павел строжайше запрещал крещеным говорить «Я — Павлов» или «Я — Кифин» — а велел говорить всем только «Я — Христов!». Так же точно ведь и «православные» и «католики» — эти ведь слова должны быть только прилагательными к главному и единственно важному определению: «христиане»! Как же он так может…?! Неужели он забыл про «В главном — единство; в спорном — свобода; во всем — любовь»?! Даже если Антоний считает, что католики в чем-то ошибаются — значит надо, ровно как заповедовал Христос, для начала самим покаяться, вытащить из собственного, православного глаза бревнище сергианства, бревнище пресмыкания перед сатанинской богоборческой советской властью, бревнище сотрудничества с КГБ и стукачества — и тогда тут же, по заповеди Христа, увидим, как выплакать, с братской любовью в сердце, песчинку и из глаза католиков. Ведь Христос вообще ни слова не говорит про необходимость традиций и обрядов — а говорит только про главное! А в главном, в исповедании Христа Господом и Мессией католики нам братья! Как же можно против братьев своих Каиновы чувства испытывать?! Как же так вышло, что антихристовы слуги — параноики-изоляционисты гэбэшники, ненавидящие весь мир, вдруг Антонию роднее оказались по духу, чем братья-христиане по всему миру?! Неужели Антоний забыл, что не в крови и не в плоти, и не в почве и не в территории, и не в обрядах и не в национальности — а только в Духе Христовом, в Христовых истинах, в имени Христовом и христианских делах — единственное подлинное, единственно благословлённое Богом для христианина, вечное родство?!»

Оглянулась вокруг вдруг в секунду повзрослевшими глазами: а паства-то, подобравшаяся вокруг него, состоит, в основном, из девиц и женщин, мармеладово приклеивающихся к нему глазами, и ходящих за его подолом, и самозабвенно играющих в какую-то камерную бальную игру: поклончики-поцелуйчики. Сводящие жизнь к этому завязыванию на голове платочков и вырабатыванию, смолоду, особенной сгорбленной сектантской походочки, как подбитые перепелки.

Да еще, вон, чей-то рыхлый хиленький муженёк («полукровка», как не преминул бы нагло ввернуть Дьюрька, если б его сейчас видел) — с бутафорской, плохо приклеенной, козловатой бородкой, смачно и звучно рассуждающий по углам о русском воинском братстве — и всё мечтающий отвоевать уходящие из-под советской пяты территории назад: словно трусливый слабак-мальчишка, боящийся драться сам, а науськивающий на драку бандитскую свору. И едва не дошедший до сестроубийства, когда Елена попыталась намекнуть ему, что эта «похоть земли» и похоть махать булавой и захватывать территории — это, все-таки, прямо противоречит всему, что говорил Христос; и что едва ли люди, призывающие к этому, могут одновременно утверждать, что они — христиане.

— Что значит «христиане»? Мы — православные! Это — главное! — не моргнув, возразил браток.

Стараясь не судить батюшку Антония по обратному принципу «Каков приход — таков и поп», все-таки, после его страшных слов о Татьяне, Елена как-то к нему ездить перестала. Недоумевая, как быстро, совсем молоденький, вроде бы, Антоний умудрился подхватить режимный вирус ксенофобии в каких-то сусально-елейных палатах.

«Как же удивительно точно все было рассчитано Господом в моей жизни! Буквально по секундам! — изумленно оглядывалась она на совсем ведь недавнее прошлое. — Ведь если бы я подошла к крещальной двери секундой раньше — или секундой позже — я бы в эту дверь уже не вошла. Даже дух захватывает! — с бесконечной благодарностью повторяла Елена. — Если бы бедный батюшка Антоний был в его теперешнем, зараженном, пораженном состоянии, когда я его впервые встретила — я бы к нему креститься не пошла».

«С другой стороны — Господь ведь нарисует и сотворит дверь ровно в ту секунду, и ровно там, где и когда Ему угодно. Даже в глухой стене. И ты успеешь войти в этот разверзшийся специально для тебя вход — за секунду до того как ворота вновь обернутся глухой стеной у тебя за спиной, — поправляла себя тут же она. — Дверь ведь ткется ровно в ту секунду и в том месте — где и когда ты смеешь ее заметить — где и когда ты смеешь возжелать войти. Придверник отворяет перед тобой дверь. Отворяет по велению Господа. Но придверник ведь — не всегда святой… Что ни в коем случае не умаляет святости самого крещения от Господа».

Все эти рассуждения, впрочем, не угашали душераздирающей боли — как будто поминок по Антонию — как будто на ее глазах что-то живое вдруг превратилось в окаменелость.

И ходила на Нежданову — в храм к тем, кто (по крайней мере, вслух и ей лично) не нес пока никакой сектантской чуши про погибельных католиков. И ловила себя на том, что как-то уже заранее старается не рассматривать священнослужителей слишком пристально в упор, не персонифицировать, с грустью думая: «Ну что можно ожидать после семидесяти лет поголовного физического уничтожения всего священства — и чудовищного, растаптывающего унижения богоборческой властью священников, выживших ценой встраивания в страшную, человеконенавистническую богоборческую государственную систему…»

Только изредка искренне удивлялась мрачности и безрадостности некоторых священников — выглядевших так, как будто у них никто не воскрес — а все только умерли — и с концами. И в такие секунды и церковь выглядела окаменелостью — и больно было видеть это — душой помня (и до сих пор так живо, живо чувствуя!), как здесь лилась жаркая лава Духа.

Как-то раз в воскресенье утром подняла глаза к куполу, и — оторопела: а стул-то, многомерный стул Неккера, заплутавший в вечности, на который сразу запала Ольга Лаугард в первый свой приход в храм — закрасили! Замалевали! И стало чуть неуютно от того, как буквально материализовались ее внутренние, никому даже и не высказанные метафоры о дверях, окаменевающих у тебя прямо за спиной, обращающихся в непроходимую стену.

— Даааа, видел бы нас сейчас наш бедный батюшка Антоний! — улыбнулась Ольга, когда они с ней входили в костел, догуляв от станции метро Кировская (только что очистившейся, только что переименованной в Чистые пруды!) — сдавать деньги на железнодорожные билеты в Варшаву и Ченстохову.

Записали свои имена в путешествие — в какую-то длиннющую буллу.

Ольга, старательно приклеивая к лицу послушническую гримасу, уселась на молельную лавку с лысоватым ксёндзом — любезно выяснять какие-то детали про предстоящее паломничество.

А молодой служка, тем временем, гостеприимно повел Елену по всему храму — показывать алтарь и статуи.

— А это что за дворник? — умиленно подстёбывала над ним Елена, указывая на большую деревянную скульптуру какого-то юного святого с высокой метлой, и со щенком и котенком, наглейше усевшимися у его ног. — Как приятно, что вы здесь ставите памятники дворникам!

И тот, смутившись, с забавным акцентом (твердо чеканя гласные, отчетливо отделяя согласные) серьезнейше объяснял про святого; а потом — размашисто и приветливо указал на цветную композицию в дальней части костела:

— А это — Божий отчим. Иосиф.

— А! Не избежал, все-таки, славы! — живо удивилась Елена. И уже собиралась было сострить, что это — зримое опровержение Бродского, — как Лаугард подлетела сзади и принялась настырно и нервно дергать ее за локоть:

— Леночка, пошли скорей отсюда… Я всё выяснила! Пошли только отсюда уже!

— Да что с тобой?

— Умоляю — пошли, выйдем скорее! — тащила ее Лаугард. И уже на крыльце, снаружи, под колоннадой, разразилась возмущением: — Ужас. Ужас. Он та-а-ак ужасно говорил со мной!

— Да объясни же толком, что случилось?

— Да он просто… Вдруг начал мне выговаривать — что я в мини-юбке в храм пришла!

— Ну, он прав, если честно — ты бы еще вообще без юбки пришла! — с хохотом взглянула Елена на Ольгину кожаную, чисто условную, набедренную повязочку, сколотую впереди с левого бока огромной золотой булавою. — На Нежданову к нам в храм тебе бы так не пришло в голову заявиться.

— Я же не на службу зашла — а на секундочку, по делу! Ты бы видела, с каким он взглядом это сказал! И еще — главное! — говорит мне: «А если, — говорит, — вы какого-нибудь священника введете в соблазн этим!» А сам вылупился на мои ноги! Мне даже неловко стало!

— Слушай, человек тебе честно сказал: не вводи в искушение! Значит, впредь ты будешь это иметь в виду.

— Да, но я-то об этом даже и не думала! А он…!

Пока бурно выясняли, кто прав, кто виноват, оказались уже на бульваре.

И Елена даже уже и не удивилась, приняла как должное — когда тут же увидела идущего им навстречу по бульвару Крутакова.

«Наверное, от Темплерова идет. Как же я давным-давно у Темплерова-то не была…», успела подумать Елена.

И — странное дело — как только Евгений подошел к ней, ровно в секунду всё вокруг разом как будто перестало существовать. Как будто разом отретушировали картинку и отключили все побочные шумы. И Ольга (которой Елена про Крутакова ничего никогда не говорила), слегка удивившись этому зримо захлопнувшемуся рядом с ней полю, явно разом почувствовала себя словно вытесненной из картинки:

— Ну ладно! Я смотрю, у вас тут свои разговоры… Я пойду! Пока! — чуть обиженно-кокетливо глянула на Крутакова Лаугард, и отправилась к метро.

— А чего! Хорррошее дело! Лёлик Войтыла — классный парррень! — панибратски комментировал Крутаков их будущего визави в Ченстохове, когда они с Еленой уже вдвоем бежали вниз по Рождественскому, вздымая песок ногами. — А знаешь, как Войтыла как-то ррраз в Польше фуррроррр устррроил? Еще в самые ррразмахррровые советские вррремена — когда Валенса уже в тюррряге отсидел, «Солидарррность» вне закона объявлена была, тысячи оппозиционеррров арррестованы, в Польше военное положение…

И вдруг как-то разом все дурацкие тупики, засады и ловушки в прошлом как будто бы стерлись. И ей опять стало так хорошо вдруг скакать с Крутаковым рядом и слушать его картавые рулады — точно так же, как когда-то, как когда она прогуливала школу. Весело и просто.

— Так вот! Прррикинь! Пррриезжает диссидент Войтыла в Польшу! — мелодично и негромко пробегал Крутаков по всем нотам лада, даже не смотря на нее, быстро шагая рядом, но выпевая слова тем самым своим удивительным тембром, как будто сказку рассказывает ей одной на ухо. — Уже после того, как его Ррримским Папою избрррали! А не впустить его тамошние советские хмыррри не могли! Потому что Польша-то, все-таки, на самом-то деле, католической стррраной всегда оставалась — несмотррря на коммунистов. А ведь военное положение же еще, прррикинь! Ну, совковые власти Войтылу впустили — но взяв с него честное слово, что ни слова не скажет о политике. И вот, прррикинь — собирррается в Варрршаве огррромный митинг — перед сценой, где Войтыла выступал. Коррроче, собрррался миллион. И тут Войтыла говорррит: «Здррравствуйте. Я пррриехал, — говорррит, — чтобы… — тут Войтыла делает актерррскую паузу — он же актеррром прррекрррасным был в молодости! Так вот: говорррит: Я пррриехал… чтобы выррразить вам свою… — пауза! — Solidarność!» Пррредставляешь, какое ликование там поднялось! Конечно, поляки какую угодно диктатуррру бы после этого бы смели! Не то что у нас эти… Цуцики… Так что — перрредай мое почтение Лёлику Войтыле!

Елене вдруг пришла в голову шальная идея.

— Женьк, а может, ты со мной поедешь в Ченстохову?

— Сдурррела совсем! Старрр я уже для «встррреч молодежи»! — иронично прошамкал он, тряся скрученными обеими ручками, и изображая немощного старикашку.

Елена засмеялась — неужели он и правда так про себя думает — или дразнит ее?

— Крутаков, а сколько тебе лет, кстати? Ты никогда мне не говорил.

Крутаков, легко подпрыгнув, и пластично процитировав, скорее, Тарковского, чем Данте, смешно, с хулиганскими подскоками, взметая пыль на бульваре, пропел:

— Земную жизнь! Пррра-а-айдя! До половины! Но, еще, пррравда, не совсем!

Поразительно: какая-то крепость так и перла из него. И улыбался он как-то уверенно — и за всем этим чувствовалась явственно загадочная внутренняя опора.

И Елена, как будто заново, как будто впервые в жизни, разглядывала его. Нет, никаким заросшим он не был, как ей почудилось по телефону. Не брит всего-то лишь дня два-три. И эти его смешные, блестящие, чернющие ровно подстриженные локоны ниже плеч, чуть завивающиеся на концах — так забавно отлетающие, когда он мотает головой, дуралей. Разглядывала — и изумленно, в восторге, пыталась разгадать — что же за радостная сила из него хлещет!

— Крутаков! Ты, по-моему, наконец, в кого-то влюбился! — не выдержала Елена, решившись проверить самую счастливую догадку.

Евгений повернулся и на ходу ловко отвесил ей подзатыльник. Хоть и шутливый, но пребольный.

— Молчи, на-а-ахалка! — и тут же обнял ее за плечи — и чуть качнув, притянул к себе. Но при этом так, что никакой угрозы независимости она от этого, почему-то, не почувствовала — и не вырвалась. И так и дошли почти до самой Трубной — до ската с горки, откуда уже, как на блюдце, виднелись луковки Петровского монастыря.

— А я, между прррочим, гениальный ррра-а-аман дописал почти! — прокартавил Крутаков вдруг и втянул воздух всей грудью каким-то невероятно знакомым ей (по яснооким утрам после причастия, что ли) вздохом вселенского счастья. — А ты так и не записываешь ничего, по-прррежнему?

Но она уже не слушала ничего дальше:

— Женечка! — выскочила тут же из-под его руки и, сияя, развернулась к нему. — Чудо какое! Дай мне скорей почитать! Пожалуйста!

— А ты дай мне еще паррру-тррройку месяцев. Я, честное слово, поехал бы с тобой в Польшу. Но уже не могу от пррравки оторррваться! Ррработаю кррруглые сутки. Ты не пррредставляешь себе, что это… Здесь теперррь сижу, на Цветном, у Юлы́ в кваррртиррре — перрребрррался только что. Аж до сентябррря! Она на целое лето в Питеррр свалила. По-моему, у нее, все-таки, ррра-а-аман с этим Мафусаилом!

Взяв ее за манжет рубашки, и подвесив ее кисть в воздухе, Евгений задумчиво, как будто не видя ее, водил ее рукой в такт своим словам:

— У меня там, в ррромане, есть некоторррый человек… Умный — и слегка несчастный, потому что вокррруг мрррак. И вдррруг появляется в жизни некая молоденькая ка-а-аза… Вот такая же пррримерррно, как ты, — Крутаков продолжал расфокусированно вырисовывать ее рукой в воздухе плавные какие-то кренделя. — И есть некий генерррал КГБ, которррый пытается внедррриться в секррретную диссидентскую орррганизацию, которррой ррруководит главный герррой… Но когда тот кагэбэшник уже почти у цели, то вдррруг понимает, что ему всю жизнь врррали, что у него укрррали жизнь — и пытается соскочить, и перррейти на сторррону диссидентов. И тайно пррриходит к главному герррою — ночью, как Никодим — ну, знаешь, непрррибррранный стол, чашки чая между стопками книг, кухня — и начинает с какой-то мелкой ерррунды, с каких-то глупых никому не важных вопррросов, а потом вдррруг как-то запррросто, с ужасающей пррростотой в голосе, после ррразглагольствований о книжке Хайека, ррраскрррывает карррты, пррризнается, что он ррработает на Конторрру — кается, и умоляет спасти его, перрребррросить его на Запад. Говорррит, что до смерррти боится — потому что Конторрра уже грррозится его пррришить, что там-де догадываются, что он пррробует соскочить…

Елена, вперив взгляд в странно отсутствующее сейчас — хотя и выразительно играющее мимикой (словно про себя проигрывающее каждую воображаемую картину) лицо Крутакова — до дрожи испугавшись за него, вдруг почему-то подумала: «А что, если это — не выдумка, не литература?! Что, если Евгений вот так вот, запросто, впервые, как будто случайно, под маской вымысла, приоткрывает передо мной ту тайную часть своей жизни, о которой никогда прежде со мной не говорил?!»

— Главный герррой рррешает дать ему шанс, — с таким же отсутствующим, и каким-то предельно-конкретно мечтательным выражением лица, словно видя перед глазами незримые для нее сцены, продолжал Крутаков, держа ее манжет в плену. — Кагэбэшника вывозят за ка-а-арррдон, по пррриглашению на пррравозащитную конферрренцию, КГБ не прррепятствует — считает, что тот вполне их задание выполняет. А там — западное крррыло диссидентской орррганизации уже в курррсе — ему помогают, дают прррибежище. Там он сррразу сдается западным спецслужбам. И идет психологическая игррра — мы так и не понимаем: ррраскаялся кагэбэшник действительно, или это его тррройная игррра. И оказывается, в рррезультате, увы, что, все-таки, нелюдь всегда остается нелюдью — кагэбэшник все-таки пррродолжал все это вррремя ррработать на Конторрру — и таким обррразом пррросто отрррабатывал задание Конторрры по внедрррению на Запад… Но это, конечно же, всё не главное — лишь канва, заманка ррра-а-амана… А наш прррекррраснодушный герррой, тем вррременем…

Елена вглядывалась в его лицо, все так же напряженно пытаясь разгадать: «Правда это всё — или — так — выдумка — для интриги, для фабулы?»

Крутаков вдруг взглянул на нее и как будто проснулся:

— Только не вздумай никому ни слова! Чтоб меня не укокошили, пока я книгу не доделал! Я все-таки дожить хочу, до того момента, пока ррра-а-аман будет дописан. Такая, знаешь, крррошечная авторррская пррричуда! — весело расхохотался он — и у Елены разом отлегло от сердца: «Да нет, не может быть — если б была правда — он не рассказывал бы об этом мне вот так запросто сейчас — и не хохотал бы!»

И тут Крутаков бросил ее манжет и поймал в воздухе ее ладонь — и легко, короткой рифмой, подбросил на своей ладони.

— А вообще-то — знаешь… Может, зайдешь? Я тебе кой-какой отрррывок прррочитаю… Ты мне с пррравкой поможешь!

Она в шутку, строго, чуть отстранилась от него:

— Знаешь, Жень, мне мама еще в детстве подробно объяснила — что если какие-нибудь дяди незнакомые на улице будут приглашать к себе домой — и будут обещать показать, там, кошечек, собачек, марочки, картиночки, книжечки…

— Дурррында… — расхохотался Крутаков. — Вали тогда отсюда! — выпустил ее руку, и вдруг как-то совсем неожиданно жарко сгреб Елену в охапку с совсем другим уже выражением чёрно-черешневых глаз.

Она вырвалась, отпрыгнула, отбежала от него метров на пять — и, испытывая в эту секунду взрыв небесного счастья, оглянулась, и уже с безопасного расстояния весело выпалила:

— Я жду от тебя текста, Женька! Понял?!

И, чувствуя, что еще секунда — и ей уже никуда от него сегодня не уйти — ни сегодня, ни завтра, никогда — не оборачиваясь больше на него, побежала наутек через дорогу — и оттуда уже вниз, к Пушкинской.

VIII

Анастасия Савельевна, решив, кажется, попытаться настигнуть неумолимо уходившую в прошлое детскую между ними дружбу (а может быть, втайне надеясь заодно дочь еще и хоть немножечко откормить) — увезла Елену на пол-лета в Ригу — где, на взморье, в Булдури, у Анастасии-Савельевниного старого неудачливого поклонника институтских времен был крошечный пустовавший деревянный дом на песке между красными соснами.

В Риге (казавшейся заграницей только по степени чистоты мостовых) Елена сразу же сделала неожиданное открытие, что все главари коммунистов в мире, по-видимому, были латышами — судя по окончаниям их фамилий — потому как самый главный проспект в Риге назывался улицей «Ленинса»: «Ну, правильно — тогда вся цепочка кликух латышских бандюг выстраивается четко: Марк-с, Энгель-с, Ленин-с!» — любовалась Елена.

И никак не вырисовывался у нее почему-то ровно (тончайшей, дарёной смешным загадочным мистиком-миниатюристом-старичком-французом Дэви Тушинским, гелиевой ручкой), на последнем чистом листке прихваченного с собою зачем-то, по дурной привычке, чтобы хоть как-то скрасить бедненький концерт, блокнота с немецкими стихами, феноменально сложный эскиз перемычек верхней, заостренной части витражей рижского Домского Собора — несмотря на всю свою, вроде бы, геометричную очевидность и воздушное равновесие; а когда, наконец, зарисовала, — в отъединенном от цветных стекол, ставшем объемном абрисе замерещилось сразу и солнце за тремя далекими, нездешними горами — и море в пригоршне.

Зайдя вместе с матерью за ключами (вот он — секундный нырок в довоенную Ригу: подъезд без лифта со светлой взвесью пыли в воздухе; подзолоченный витражный близоруко расфокусированный луч из приоткрытого окна в верхнем пролете; просторная лестница с широкими темно-коричневыми мореными перилами, округляющимися на поворотах — с желобами таких причудливых форм, как будто на них помимо людей катались вороны; и очень бледный, очень высокий, мощный, грузноватый даже, толстоватый широкоплечий человек, с нервным, но подмороженно-вежливым лицом, с невпопад очень часто моргающими почти альбиносными светло-рыжими ресницами и напряженными рыжими бровями — который из какого-то странного прибалтийского чувства такта, отдав Анастасии Савельевне в руку вспучившийся конверт со связкой ключей и инструкциями, с ними даже и не поехал), сели уже в традиционную, по-советски загаженную электричку и отправились разыскивать по впопыхах нарисованному Лаурисом плану загадочное бунгало.

Дом оказался насквозь продуваемым, и почти совершенно пустым — ежели не считать двух узеньких кроватей в двух спальнях через стенку, двух абсолютно пустых платяных шкафов, и широченного прямоугольного обеденного стола на маленькой кухне с газовой горелкой. И абсолютно весь дом и весь жизненный инвентарь, включая аккуратный туалетный домик на улице под козырьком, навесные полочки для посуды, и даже кубические ножки ночных ламп — казались сколоченными ровно из тех же сосен, которые подпирали корнями дом со всех сторон. И на полу, на кухне, на подоконниках — везде — на зубах у дома был альбиносный соль-перец-песок. Подсыпанный ветром, поддутый под дверь.

В первую же ночь обнаружилось, что дом еще и неспокойный: едва они с Анастасией Савельевной разложили вещи и разлеглись читать по своим спальням, как тут же кто-то принялся ходить в кухне, разгуливать в холле, а то и нарочно хлопал и скрипел дверями и половицами по всему дому — причем по звуку шагов отчётливейше, геометрически верно, можно было проследить на слух последовательное продвижение невидимого, но нагло хозяйничавшего гостя.

Как только они с Анастасией Савельевной обе, не сговариваясь, выскочили в холл («Ленк, это ты тут что ли шастаешь? Я уж даже испугалась было…») — движение на кухне немедленно прекратилось. Как только опять пожелали друг другу спокойной ночи и вернулись по своим комнатам — минут через пять представление началось заново. На этот раз кто-то явственно, с хозяйской дотошностью, переставлял тарелки на кухне.

— Да что ж это такое, наконец?! — Анастасия Савельевна, скрипнув сначала своей дверью, постучалась и засунула голову в комнату к Елене: — Я думала, это ты меня, Ленка, дурачишь! Это ты на кухню сейчас выходила?

— Ухажёр твой, небось, проверить пришел — как мы тут устроились! — подтрунивала над ней Елена. Сама, впрочем, чувствуя себя тоже как-то неуютно в этом доме в незванной компании с разгуливающим незримым хулиганом.

Зажгли всюду свет. Сходили и проверили замок на входной двери. Заперлись еще и на нижний замок — ключ от которого приятель Анастасии Савельевны на связке показал, но сказал, что его можно и не трогать — что он-мол сам никогда на него дверь не запирает. Прощупали все окна на кухне — открыли и передернули снова защелки. Ну конечно! Ничего и близко не напоминало, чтобы кто-то действительно мог залезть незамеченным в дом.

Свет потушили.

Вернулись опять, успокоенные, каждая к своей книжке. На этот раз обе заперли еще и двери своих комнат изнутри на задвижки.

Через минуту наглые звуки посыпались снова — явно было слышно, как кто-то прозрачно проходит сквозь входную дверь и потом начинает тяжело разгуливать по дому, упрямо сворачивая, причем, почему-то все время на кухню, явно одержимый навязчивой идеей зачем-то среди ночи завершить, что ли, какие-то мелкие хозяйственные дела — с какой-то одному ему известной целью. Приспичило ему, видишь, ли. Заняться больше нечем.

К ним, впрочем, в комнаты никто не заходил. И даже к их дверям, судя по отдаленному скрипу половиц, ни разу не приблизился.

Они с матерью с деланной веселостью перебрасывались через тонкие стенки репликами.

Мать, повздыхав, все ж таки захрапела.

А Елена вскочила, и, стараясь не испугать Анастасию Савельевну, медленно, но все равно с чудовищным скрипом, вскрыла шкап и извлекла свой свитер, а потом, с секунду поколебавшись — и шерстяные носки (хоть и со смехом, но привезенные, по мудрому, для рижского июля, совету Лауриса) натянула на себя, рухнула обратно в постель и снова зарылась в одеяло, потому что сквозило, казалось, изо всех щелей.

Кровать, доставшаяся Елене, стояла самым глупейшим образом — вдоль фронтальной стены дома, так что окно — черно-фиолетовое, плотно заклеенное с той стороны оберточной бумагой ночи вместо шторы (под которую, при аккомпанементе этого призрачного радиоспектакля на кухне, ей все равно сейчас как-то совсем не хотелось бы заглядывать) — начиналось ровно посередине кровати — с выпирающим шершавым подоконником прямо под коленом.

А носом же она упиралась в пахучую сосновую стену — так смешно выделанную (казалось, вручную, рубанком, причем, ребенком), что от кривенького свежего узорца широких брусьев ни взгляд, ни нос оторвать было невозможно. Перелети перекрести перезвезди пере-что-хочешь — так и оставшийся не у дел маленький сборничек хоть и трогательных, но не ахти стихов голодного Ходасевича оказался незаметно спихнут локтем на пол — а доставать Елена его уже лезть поленилась.

Щупая ладонью залитые медовым светом ночника, кой-где неровно обструганные, с лабиринтами концентрических пенёчков, сосновые доски стены́, по этим картавостям древесины Елена пыталась представить себе смоляной запах текста и шероховатость буквиц, которые вот сейчас вот где-то там за столом на Цветном, на кухне, или в Юлиной комнате, вырисовывает Крутаков.

Неужто он весь роман так тайнописью и настрочит? Он же ведь не сказал мне «Пойдем, я тебе покажу отрывок», он сказал: «Пойдем, я тебе прочитаю!» Нет, не может быть, глупости. Ему же как-то издателю текст передавать придется. Не переводить же его заново потом! Наверняка, наконец-то, пишет человеческими буковками. Просто прячет рукописи куда-нибудь, когда из дома выходит. А прочитать мне вслух хотел — ну, потому, наверное, что интонации ведь всегда как-то завораживают, даже когда слова ставят подножки.

Она потушила ночник на полу.

Втянула еще раз удивительный смолистый запах, подбила подушку, вытянулась и прижалась к стене щекой. И предчувствие его прозы, которую она, казалось, уже листала вот по этим вот закладкам стены с каплями незастывшего янтаря, ласково смыло ее в полусон, а приятная шершавость его текста как-то незаметно перешла в черную небритую шершавость его щеки — и тут она моментально же распахнула глаза и захлопнула целомудренную заслонку воображению: из какого-то, скорее благоговейного, страха спугнуть счастье чересчур буквальным прозрением, запрещая себе даже представлять: как-то они встретятся с Крутаковым снова, в следующий раз.

И, с некоторым изумлением, она спрашивала себя — что же изменилось? Почему вдруг как будто вспыхнуло что-то внутри, откликнулось… На что? На что был этот отклик? И проверяя свои чувства, вдруг нашла странный ответ: что наибольший резонанс вызвал вот тот вот именно Крутаковский вздох счастья — вернее, не сам конечно, этот вздох, и не то, что чувствовал Крутаков себя как-то загадочно закулисно счастливым — а тот внутренний, небесным золотом звенящий, духовный опыт, который за вздохом этим угадывался — и который-то и находил такой явственный, необъяснимый почти — но несомненный (как и все важнейшие вещи на свете!) — родственный отклик в ней, в ее душе. И опыт этот, несомненно, был как-то связан с работой его над книгой.

И то ей вдруг становилось страшно: а вдруг он там катает какой-нибудь безмозглый триллер? Кагэбэшники, соскоки, убийства…

То, наоборот, закрыв опять глаза, так явственно видела она уже в его книге все нити натяжения судьбы, по которым танцуют обитатели его романа — нити, которые, собственно, собираются в пучок только в руке главного героя, которому, в свою очередь, только кажется, что он пытается распутать последовательность на первый взгляд случайных и мелких событий, цепляющихся одно за другое — потому что все эти внешние происшествия отражают исключительно невидимые, вневременны́е, запредельные, баталии и ежесекундный внутренний его же собственный выбор — словом, всё по-настоящему, всё как в жизни.

И в одном она почему-то ни секунды не сомневалась: в следующий раз — в яркой вспышке небывалого дня, где они с Евгением вместе окажутся, как только он допишет свою книгу, и как только ей эту книгу даст прочитать — они будут говорить с ним уже совсем на другом языке: так же — и не так. О самом главном. Взрослыми точными словами.

Утром, когда и Анастасия Савельевна, и Елена одновременно вышли на кухню (от холода никакого будильника было не надо) — мать ахнула: вся правая щека Елены была исцарапана, как теркой.

— Наверное, о подоконник… там кровать так неудобно стоит… — вдруг как-то расстроилась Елена. — Слушай, зачем мы сюда приехали… Может, ну нафиг, поменяем билеты — и в Москву? Тут даже ведь купаться в такой дубняк наверняка невозможно! Тоже мне… Лето…

А сама, рассматривая царапину на щеке в Анастасии-Савельевнину круглую пластмассовую пудреницу, из которой вываливались окаменелые ошметки грима, думала: «Как будто бы какой-то паскудный грифон, разбойничающий на подходах к будущим книгам, рассвирепел на меня, за то, что я ночью в темноте подсмотрела Крутаковские грезы, и отомстил — царапнул когтями по лицу».

До моря по сосновым корням и пеплообразной хвойной трухе идти занимало минуты три.

Так что даже удивительно было — как-то это звуков волн в доме-то не слышно: видать, какие-нибудь местные власти решили, что спецэффектов кухонного призрака на один коттедж будет вполне достаточно.

Пляж весь был утыкан транспарантами на деревянных пиках: высунувшийся из воды по пояс, машущий рукой человечек, грубо перечеркнутый крест-накрест; и нездорово лучащийся иероглиф рядом: «Купаться запрещено», «Повышенная солнечная радиация». Было не понятно только, куда эта вся радиация девается: на вот эти вот блестки и финтифлюшки в воде вся, что ли, уходит?

Колотун чувствовался даже в свитере.

Море же оказалось совсем ручным и тихо ходило перед ними взад-вперед на цыпочках. Обе — выжидая, с недоверчивыми улыбками: «Море? Море! Море же!» — наконец, зашвырнули куда подальше кроссовки и закатали по колено джинсы. Мокрый песок дразнил стопы краткой возможностью оставлять список пятки. А форма рельефа морского дна под сглатываемой морской слюной передразнивала форму нёба. Но «собирать», по наивному ностальгическому предложению матери, — кроме ракообразных металлических крышечек от пива — на слепяще яркой береговой линии, по которой они шлялись, было нечего.

Зато в милом, молчаливом, чересчур прямолинейном поселке Булдури, где закатное солнце разжигало в лежачей хвое тут и там, между корабельными, красными, некогда янтароносными стволами, яркие неожиданные ржаво-медные, цве́та чернеющих старинных монет, хрусткие дорожки, — на полдник пахло сладчайшей сказкой детства: реституцией. Елена выведывала у местных: кто из жителей поселка только что вернулся из вынужденной эмиграции, и решительно шагала по названному адресу.

А Анастасия Савельевна, как могла, тормозила сзади, заливалась густой краской и мучительно ругалась («Ленк, да ты что, опупела, что ль, а? Я с тобой не пойду! Хочешь, чтоб нас с тобой побили?! Мы же для них оккупанты!») — и испуганно шла прятаться за кустами, когда Елена, несмотря на все ее протесты, все-таки поднималась на крыльцо к совершенно незнакомым людям, стучалась, ей отпирали дверь, и она представлялась.

— Здравствуйте, я журналист из Москвы. Честно говоря, я вообще-то не журналист еще… Но мне просто очень интересно, вы не могли бы…

А потом, когда их приглашали войти в запущенный, полуразвалившийся старый дом — мать подхватываема бывала под руки, и вводима, и усаживаема за стол под платяным абажуром.

И седая дама с жесткими волосами на прямой пробор, только что вернувшаяся домой, навсегда, из Канады — рассказывала (не справившись вдруг с затянувшимся рыдающей рябью лицом), то по-английски, то на бедном немецком, то с неожиданным вкраплением слов по-русски, как во время второй массовой депортации, когда она, девятилетняя, гостила у бабушки здесь, в Булдури, ее мать — учительницу русского языка — забрали прямо на работе, а их рижскую квартиру экспроприировали. И как советские военизированные подразделения спецслужб везде устраивали облавы: латышей скидывали в эшелоны и отправляли в Сибирь, не разрешая даже ничего сообщить родным, не разрешая даже проститься — без всякой вины, с единственной виной «латыш»: потому что Сталин дал разнарядку депортировать столько-то десятков тысяч латышей, до такого-то числа. И как единственное, что ей осталось от матери — это смятая прощальная записка, которую та догадалась засунуть, скомкав, в свой башмак — и швырнуть из движущегося уже вагона: башмак, на который знакомые чудом наткнулись рядом с железнодорожными путями, рыская там тщетно в поисках хоть какой-то прощальной весточки от своих двоюродных, днем позже. И как записку тайком передали ей. И как они с бабушкой прятались. И как бабушку все-таки арестовали. И как саму ее потом подобрали — те же знакомые, что до этого подобрали материну записку. И как они узнали, что мать умерла в лагере от истощения и холода. И как Сталин, до своей смерти, успел выкинуть в ее судьбе еще одно дьявольское коленце: как посадили уже и приютивших ее знакомых. И как, после смерти Сталина, ее тетке из Канады, дознавшейся, наконец, о ее судьбе, удалось, самоотверженно продав всё, что у нее было, за чудовищную взятку достать для нее поддельные документы, что она — якобы ее дочь и якобы гражданка Канады — и по дипломатическим каналам спасти ее, вытащить ее к себе туда. И руками обирая какие-то одной ей видимые ниточки с льняной скатерти, а потом вдруг резкими движениями с тугим звуком расправляя желтоватое полотно на углах стола, седая дама из последних сил унимала штормящие морщины на лбу, щеках, в углах губ, подбородке, и зачем-то всё старалась улыбаться.

— Мам, может, если и в России начнется реституция, мы тоже заберем Матильдин домик назад? Будем в Минусинск летом ездить. Ну, когда тепло, разумеется! — шутила Елена, сидя, вечером, напротив Анастасии Савельевны в местной забегаловке с гордым названием Restorâns.

— Ты что, с ума сошла? Там же школа теперь. Минусинская школа! Это ж только прежде там фабрика какая-то кондитерская государственная, вместо экспроприированной у Матильды кондитерской, была. Я ж тебе сто раз рассказывала! А теперь уж… Что уж… Ты что?! Не у детей же дом отнимать! — взаправду испугалась Анастасия Савельевна. — Какой тебе Минусинск — ты вон и здесь задрыгла. Не ешь потому что ничего.

Анастасия Савельевна озиралась с некоторой оторопью — сзади от нее, у барной стойки, на высоких стульях сидели две школьницы с короткими пергидролевыми прическами, как будто сдутыми балтийским ветром на один бок. По какой-то особой, провинциальной моде, такой жанр, как юбки или джинсы, исключен на них был вовсе: только колготки — и едва-едва растянутые на задах свитера, по сравнению с длиной которых замшевая мини Ольги Лаугард смотрелась бы просто как монашеская ряса. Раскрашены обе соседки были с уездной щедростью: и над глазами, и под, и вокруг. Так что казалось, что у каждой девы под каждым глазом по крупному фиолетовому фингалу. Заиграла светомузыка.

— Ленк, заграница! — с неодобрением констатировала Анастасия Савельевна, жмурясь и отворачиваясь от ляпающей в глаза зелено-бордовой иллюминации. — Пойдем отсядем, что ль — чтоб динамик так в ухо не бил?

— А я вот знаешь, что подумала, мам… — Елена взрезала ножом фольгу на печеной картошке, притащенной официанткой наконец-то (за столик уже чуть подальше от гомона), и битком засыпала туда тертый сыр. — Ведь этот раздолбаище, Севастьян-то, без боя, спьяну, подаривший дом большевикам, может быть, и вправду ведь, по какому-то наитию, невольно, Матильду спас. Иначе ведь — нашу Матильду наверняка убили бы, вместе с Глафирой, когда они вернулись в город. Да, собственно — представь себе на секундочку: что было бы, если б Матильда вообще никуда не уехала из города? Разумеется, когда эти бандиты ворвались в дом, она бы, с ее характером, схватила бы ружье и стала бы защищать дом — и ее убили бы сразу!

Анастасия Савельевна задумчиво шинковала свою картошину. Потом, отложив вилку, в десятитысячный раз просмаковала апокриф:

— Эх, картина маслом. Дом с колоннами. С видом на Енисей. И белоручка пани Матильда, вкалывает до седьмого пота. И Глафирушка моя, девчонка еще, с косичками, идет к излучине Енисея водички черпать тесто разводить. Шанежки. Тянучки. Коврижки… Фортепьянные вечера со священником Петром Чистяковым…

— Я бы так не могла. Честно, мам. Стряпать, дом содержать… За сахаром в Маньчжурию ездить. Фу. Покупать что-то, продавать. Нет уж — я бы так не могла. Кошмар! — Елена аккуратно выуживала вилкой из картофелины и со скоростью, превышающей скорость светомузыки, отправляла в рот расплавленный сыр — которого все никак невозможно было наесться. Так, что в результате пришлось уговорить официантку принести им полукилограммовый шматок этого сыра, и сначала резать здоровенными кусманами — по инерции пряча их в картошку, как в ширму, для пожирания сыра. А потом уже и просто, потеряв стыд и срам, прямо с ножа поглощать кусками. — А Матильда-то наша святая была. Я имею в виду, когда она уже одна одинехонька, с иконкой под Москвой жила — всехошние грехи отмаливала.

— Щас тебе. Святая… — сказала Анастасия Савельевна, сердито косясь на двусмысленно подмигивавшего ей белобрысого бармена, игравшего шейкером. — Матильда, я помню, как только что не по ней — ка-а-ак сказанёт! Я́зьви-жь тя в корень! — ругалась так! И глаз такой строгий был! До девяноста лет ее все побаивались! Язьви-жь тя в корень! — повторила Анастасия Савельевна, глядя в упор на распоясавшегося жиголистого бармена. — Пойдем-ка отсель, Ленка.

Анастасия Савельевна была отконвоирована в бунгало — потому как заявила, что из-за этих странных ночных звуков, оказывается, «до рассвета совсем глаз не сомкнула». И ей срочно нужно теперь отдохнуть. А храпел-де тоже призрак, наверное, какой-то.

Когда плакатов про солнечную радиацию, к счастью, уже было в темноте не разглядеть, Елена гуляла ночью по воде — мелкой, в которой утонуть у нее не было шансов, даже если б вера была слабее. Играя с морем, перепрыгивала через изгибы водных дюн, подхлестываемые ей под ноги — и заходила все дальше, пока не чуяла вдруг, что море заманило ее по этим горизонтальным ступенькам уже чересчур далеко — а воды́ все было по щиколотку. Хо́лода, как ни удивительно, не чувствовалось. Брела в каком-то матовом мареве — надышанном морем за день.

Оглядывалась — а ушла-то уже и вправду чуть не за километр; и уже с трудом — после этих игр с морем в скакалки — как миф, вспоминала всё, что осталось на берегу. И возвращаться на берег всегда было труднее и холоднее.

Голоса из Москвы в Булдури продавали на развес, по минутам, по пятнадцать копеек за штуку, в раздолбанном автомате, на главной площади поселка.

Прорываться к таксофону пришлось сквозь кордоны активничавших местных подонков. В смысле — праздных пубертатных парубков. Которые гуляли цепочкой, не давали проходу, и находили почему-то особый шик в том, чтобы говорить по-латышски, а материться по-русски.

А дородная барменша в мелкий баран в кафе напротив — улыбчиво, но наотрез — отказывалась разменять рубль.

И Елена давилась у темного прилавка кошмарным, крепко настоянным, позапрошлогодним, советским, мандариновым соком, с канареечным илом на дне: «Настиг, настиг меня и здесь этот мандариновый сок! Ржавая отрыжка империи».

Но выкрутиться барменша уже никак не могла — выложила на прилавок сдачу: очередь из пятнашек, которой теперь можно было зарядить междугородний телефонный автомат.

И тут, уже хлебнув изжогоносную отраву, с солнцеворотом в солнечном сплетении Елена вдруг поняла, что давится-то абсолютно зря: Крутакова ведь дома-то нет. А она — вот идиотка — не взяла с собой из Москвы бумажку, с телефоном в Юлину квартиру, на Цветной. А наизусть номер не помнит.

А дозваниваться завтра — потому что сегодня уж точно поздно — его старикам-родителям, выспрашивать Юлин телефон… А как я представлюсь? Да и сообщил ли Крутаков им, вообще, где он — и можно ли их прямо спросить об этом по телефону? Да и вообще, это как-то слегка навязчиво…

И не без муки выговорила себе:

— Ну, наверное, это даже и правильно. Пока Крутаков не допишет — даже и не дышать в его сторону.

IX

До поездки в Польшу оставалось всего-то ничего. Москва — после вынужденной телефонной аскезы латышского захолустья — томила неимоверно. Слишком доступные телефонные аппараты, как нарочно развешанные на каждом углу, с каждым мгновением все больше превращались в магнит какой-то уже просто ядерной силы. Слишком знакомые улицы и места, пыльные бульвары, по которым она, после каких-то глупых никчемных выставок, шлялась — все, как пазы в подпиленной рулетке — неизменно подпихивали или сталкивали ее к Цветному. И теперь, болтаясь в переулках вокруг Брюсова, и в Москве-Нагорной вокруг Исторички, и на Чистых — возле костела, только и растрачивала все силы, изобретая, чем бы занять себя в этом давящем каком-то, спертом воздухе — чтобы не приходилось, как мюнхгаузену, саму же себя поминутно силой выдергивать из манкой трясины телефонных будок.

С вымученным интересом, на Пушкинской, в пещере кооперативного магазина «Берегите голову» (окрещен так магазин молвой был по мотивам одноименного объявления на выходе — так как на выходе о низкую притолоку башкой, как колоколом, бился ровно каждый) под хоругвями кооперативных тряпок были куплены легчайшие италийские сандалии — с пестрыми перехлестами широких, крестообразно друг на друга находивших, щиколоточных резинок. Мать потом смеялась над ней: «Двести пятьдесят рублей! Стоили больше, чем с тебя взяли за билеты в Польшу! Вот теперь я знаю, что значит это смешное слово «инфляция»!»

Сразу после совершеннолетия, еще в мае, мать выдала ей в личное пользование сберегательную книжку с тысячей: после той, детской аварии, когда ее сбила машина, целых восемь лет, что ли, Анастасия Савельевна клала туда каждый месяц какие-то страховые деньги.

И теперь даже Анастасия Савельевна, никогда не страдавшая экономностью, изумлялась, с какой быстротой и легкостью Елена эту неожиданную начку, этот призрачный капитал деревянных тугриков (который, впрочем, и без того, стремительнейше, не по часам, а по минутам, исчезал из-за инфляции — линял до номинала мельче ракушек Святого Иакова — так что, в общем-то Елена с инфляцией беззаботно гналась наперегонки — и Елена явно побеждала, успевая тратить бумажки, раньше, чем они и вовсе превратятся в нумизматический архаизм) спускает на ветер — то есть, в основном, на такси — лишь бы не входить в метро, лишь бы — наконец-то! — избавиться от муки мучной: необходимости отлеплять от себя в вагоне метро пачками склизкие взгляды. Которые сейчас как-то особенно раздражали.

Лишь бы этой воздушностью движений — в центр города — и обратно домой — задать хоть какую-то терпимую метричность мутно растянувшемуся вдруг, ставшему вдруг безразмерным, времени.

Мысль о предстоящем путешествии в Ченстохову почему-то тоже тревожила неимоверно — опять, как когда-то перед Мюнхеном, было у нее четкое ощущение, как будто вернется она оттуда другой.

Мать все сердилась на Елену за что-то. И не понимала, что с ней происходит.

Когда буквально за несколько дней уже до отъезда в Польшу к ним зашла Ольга Лаугард (радостная, поступившая в Гитис), — Анастасия Савельевна встрепенулась:

— А почему бы вам вместе не махнуть сейчас со мной в Ужарово? Хоть на денек! Искупаетесь завтра сходите на озеро! И завтра же обратно!

И только Елена приготовилась выдать правдоподобный рапорт про какие-то другие их срочные планы, как Ольга сказала:

— Ой! Как хорошо! Конечно! Я с удовольствием! Поедем, Лен? Мне только за удочкой надо тогда домой зайти!

— Какой удочкой… Какой такой удочкой… Что где удить… Оляяяя… — с мороком сползала Елена по косяку.

— Как? Ты не знала? Я очень люблю рыбалку! Озеро! Прекрасно! Я и на канале-то даже уже удить пыталась! Чего-то там, правда, ничего не ловится. Только не говори мне, пожалуйста, Леночка, опять, что там у меня на канале грязно! Это мое любимое место!

— Я не поеду с тобой, если ты там собираешься у меня на глазах пытать рыбу.

— Да нет! Кто тебе сказал! Я их ловлю — и сразу же обратно выпускаю! Я же их не убиваю! Ну, подумаешь — губу проколет крючком немножко… Заживет же потом! Это как человеку ухо проколоть!

— Оля…. Нет… Что за извращение… Только не со мной… — застонала Елена.

— Ну хорошо, хорошо — удочку-то я могу с собой хотя бы взять? Ну что тебе, жалко?! А то как же: ехать на дачу — и без удочки? Я не буду удить! Я с удочкой просто себя лучше чувствовать буду! Умоляю! Давай заедем ко мне! И купальник заодно возьму тоже! Ой, спасибо вам большое за приглашение! — с артистическими ужимками раскланивалась уже Ольга с Анастасией Савельевной в дверях, пока Елена с мутным чувством пойманной рыбы пошла выуживать из так и не распакованной до конца, валявшейся в углу на карантине (до сих пор сыпался на пол песок из складок) рижской сумки купальник.

— Да ну вас! Я уже сейчас поеду тогда, вас ждать не буду, — Анастасия Савельевна, смеясь, слушавшая все эти перепалки в прихожей, развернулась и пошла на кухню паковать провиант. — Смотрите, если все-таки соберетесь, то не поздно только! Последний более-менее удобный автобус от станции — в 9.20. А то там иначе в темноте страшно идти!

Ольга явно восприняла поездку на дачу как жанровое костюмированное шоу — едва вошли к ней в квартиру, напялила несусветную панаму, которую долго примеряла, вертясь перед зеркалом; и никакими силами ее невозможно было заставить отказаться от идеи взять уду — ее она тоже схватила в руку наперевес, примерила так и сяк, глядясь в зеркало. Что, в принципе, Елену слегка успокоило: скорее аксессуар, чем орудие пыток.

И, через час, что ли, с этим сюрреалистическим снаряжением, вывалились пугать прохожих.

— Стой-стой! Я же забыла тебе показать…! — засуетилась Ольга уже на ступеньках подъезда. — Антон Зола же графические загадки нарисовал! Давай возьмем с собой!

Зашли в подъезд снова; поднялись к Ольге.

— Вот, вот, смотри!

На клетчатых разворотах из школьной тетради (любимый грунт Золы) плохо отточенным мягким карандашом наштрихованы были графические ребусы к песням Гребенщикова.

А Ольга уже, тем временем, притащив телефон в прихожую, и встряв опять напротив зеркала, стянув панаму, виртуозно зажав ее мизинцем и безымянным, и поставив удочку под рукой на изготове, уже накручивала (притулив аппарат на полусогнутом колене, торчащем из пестрых складок шортов-юбки и завешенном в воздухе) для полного счастья, Золе:

— Ало! Ало! Антон! Дааааа… — Ольга покопошилась одной рукой в коричнево-баклажанно прокрашенных волосах, взбила их и, с вызовом, чуть наклонив голову, как на рекламах в новых парикмахерских, взглянула на зеркало сквозь челку. — А мы тут с Леной на дачу к ней едем! Купаться в озере будем! Дааааа… Загадки твои берем… Даааа!.. — Ольга резко развернулась, перехватив телефон левой рукой, отстранила на секундочку трубку, и, встав в профиль, искоса глянула на зеркало уже через плечо, томным жестом надвигая на лицо панаму. И тут же схватила трубку опять. Чуть понизила голос и, с откровенно утвердительной, почему-то, интонацией, возразила телефону: — Нееет, Антон, тебя мы не хотим с собой взять… — и тут же мельком, вопросительно, как будто тайком от зеркала, взглянула на Елену, перепроверяя у нее ответ, резко расширив глаза. — Нееет, Антон, не хотим! Неееет, Антон… — прижав трубку к левому уху, Ольга вдруг кокетливо заслонилась от зеркала правым локтем, и поиграла с отражением глазами. — У нас девичник! Нееет, Антон, неееет… — выпрямилась, на секунду зачем-то выпятила живот, развернулась в профиль, положила ладонь на живот, быстро проверила не ли толстый ли, втянула живот опять, быстро повернулась к зеркалу анфас, встала прямо, зажала трубку ухом, бегло разгладила майку с боков на талии, вытянулась, и тут же облила зеркало с ног до головы надменнейшим холодом, поигрывая свободным от телефонной трубки плечом, и чуть прикрыла глаза, с поволокой недосягаемости на лице: — Ну ладно, Антон, всё, ладно, пока, мы спешим уже… — и тут вдруг, в полной панике, что забыла использовать главный свой аксессуар, схватила удочку, моментально сменила тональность, и бодрым туристическим шагом зашагала на месте перед зеркалом, размахивая удочкой. — Ало! Ало! Антон? Слышь-слышь?! Я рыбу, между прочим, ловить буду!.. Дааааа… Удочку вот беру! Конечно, а ты как думал?!

Уже на улице Ольга вдруг снова заволновалась — еще чего-то не хватало:

— Лена, Лена! А давай вернемся и магнитофончик с собой возьмем и кассеты! Прям в электричке будем Гребенщикова слушать и загадки Золы разгадывать? — в фантазии Ольги поездка обрастала все более зрелищной аксессуаристикой.

— Нет, Оль. Ты хочешь, чтоб мы совсем под пэтэушниц с тобой косили?! С кассетником в электричке?

— Ну пожалуйста! — Ольга уже явственно предвкушала моднейший спектакль: удочка, панама, электричка, Боб, озеро, дача.

«Ну пожалуйста» крестной дочери по загадочной причине каждый раз срабатывало безотказнейше — даже когда звучало катастрофически вразрез с собственным желанием Елены.

Вернулись. Взяли кассетник. Выпили на дорожку чаю.

И уж часов после девяти, только, вечера выкатились на улицу. Ольга кокетливо расправляла панаму. Подхватив узкую бамбуковую удочку под мышку, как тросточку, моментально извлекла из сумочки и нацепила еще и темные тортилловы солнечные очки. Которые теперь уж и вовсе смотрелись кичем.

В такт каждому шагу Ольга с бамбуковым звуком ударяла теперь удочкой об асфальт, зажав ее, как посох, в правой руке, — изобилие истошно-бижутерийных копеечных колец на которой — в том числе, почему-то, еще и перстень на большом пальце — придавали этому жесту что-то торжественно-сценическое.

Шансов за двадцать минут домчаться до Белорусского (даже на такси), придать астероидного ускорения электричке, пулей долететь до нужной станции, и мягко хлопнуться в 9.20 на переднее сидение последнего автобуса — уже не было ни малейших.

Елена, с некоторой надеждой, уже подсмеивалась — ожидая, как рыболов-буфф Лаугард сейчас взглянет на часы и поймет, что пора в обратной последовательности снимать все аксессуары и складывать удочки, — и можно будет блаженно остаться дома.

Ольга, однако, тут же почувствовала дезертирское направление мыслей Елены и бодро замахала бамбуком:

— Ну, и прекрасненько! Пойдем от электрички пешком тогда. Прогуляемся! Не возвращаться же теперь домой! Собрались же уже!

Пока добрались до Белорусского, в воздухе уже расплескались чернильные сумерки. Возле входа в вокзал заполошно сновала туда и сюда сгорбленная старушка, в жаркой каракулевой безрукавке не по сезону, и истерическим голоском, так, как будто подзывает по кличке только что потерявшуюся собаку, безостановочно и истошно, на одном вздохе, кричала:

— Роза, роза, роза, роза, роза, роза, роза, роза, роза, роза!

В электричке, отправлявшейся с Белорусского, было судорожно-светло, и совсем пусто.

Долго, минут двадцать, терпко настаивали электрическое освещение — в загустевающей на глазах темноте вокруг, с открытыми дверями, как будто ждали запоздалых пассажиров. Но все, кроме них, уже, видать, сидели по дачам и чаи распивали. И Елена, памятуя об обещанном Лаугард звукопредставлении, искренне радовалась, что оказались одни в вагоне.

Ольга воссела на деревянную лакированную скамью напротив Елены, удочку приткнув как древко знамени между окном и сиденьем — сняла очки и панаму, поставила магнитофон рядом с собой сбоку — но не включала: ждала, пока поезд тронется, для пущего удовольствия.

Уже в самую последнюю секунду перед тем как захлопнулись двери — когда машинист уже объявил скороговоркой, что Немчиновку-Трехгорку-Баковку проследует без остановки — в двери ближайшего к ним тамбура заскочил парень лет тридцати, с недлинной, русой, бородой, ухоженными усами и волнистой шевелюрой, в спортивном костюме и с большой спортивной сумкой наперевес. С какой-то угрюмой полуухмылкой на холёном лице он прошагал вперед по проходу, на них бросив беглый взгляд, махнув мимо; и отправился в самый дальний конец вагона; уселся на маленькую, полуторную лавку, на противоположной от них стороне, поставив сумку перед собой на пол; и уставился в окно; на них больше не обращая, к счастью, ни малейшего внимания.

Ольга на всякий случай посмотрелась в темное окно — пожамкала губой об губу; взбила челку; пятерней бойко растрясла волосы на затылке, чтоб стояли горкой и спадали вперед; потом послюнила правый безымянный палец, и подтолкнула вверх левую подщипанную бровь, а левым мизинцем подправила бровь правую; осталась почему-то недовольна, и от стекла отвернулась.

Как только мимо пошли пешком, заглядывая в поезд, невнятные лица домов, Лаугард (вот оно, путешествие, дождалась) подскочила, как будто ей невмоготу жестко сидеть на деревянных досточках:

— Ле-ноч-ка! Мы же уже совсем скоро! Отсюда же вот! В Ченстохову! — и врубила музыку.

Елена перебралась взглядом в безопасное отделеньице электрички за окном, которое поезд тайно провозил в кармане снаружи: прилепленный за стеклом сот отражения, так выигрышно, под завязку, залитый светом, на совсем уже темной, неразборчивой и выглядящей мифом, неспешно протаскиваемой мимо подложке жилых ульев (в том, соседнем, отделенье были с такими же желтыми деревянными продольными жердочками скамейки, с такими же размякшими лицами две пассажирки, сидящие напротив друг друга — точно всё, вроде бы, было такое же — только казалось почему-то гораздо более уютным. И тихим.) И из последних сил боролась с каким-то тревожным спазмом в поддыхе — по привычке приписав это физической неловкости, которую неизменно испытывала при публичном громком звуке музыки: вне зависимости от музыкального стиля, даже если композиция была самой милой, как только ее начинали заводить на публике и слушали коллективно — она уже мало чем отличалась для Елены, по болезненности тактильного ощущения, от каких-нибудь парадов на Красной площади, глушащих люд бравуром и веселухой, как динамитом.

Вдруг, когда на Беговой открылись и закрылись, никого не впустив, двери, и машинист опять пробубнил про Немчиновку-Трехгорку-Баковку, Ольга, включив погромче музыку, перегнулась к ней через проход и чуть испуганным, но четким, железным голосом выдала:

— Обернись незаметно… Нет, нет, ни в коем случае не оборачивайся! Лучше пересядь ко мне! Изобрази, как будто хочешь насладиться музыкой. Последи за этим человеком. Он на остановке, как только двери открылись, прихватил ручки своей сумки — вот таким жестом! — (чтобы у Елены не оставалось никаких сомнений, каким именно жестом он сумку прихватил, Лаугард со всей силы впилась ей в руку.) — И держал так, пока двери не закрылись. А сам при этом невозмутимо в окно вперился, на сумку даже ни разу не взглянул, как будто специально. А рукой — хвать! — Лаугард опять клацнула рукой. — И напрягся весь! А сам… о-о как! — Лаугард отпустила руки и, спрямив обе ладони, изобразила коридор с боков глаз в направлении окна. — Лен! Если бы я ставила спектакль с его участием, то, как режиссер, я бы велела ему делать такие нарочитые движения руками и глазами только в одном случае: если бы хотела прямо показать зрителям, что он прячет в сумке что-то незаконное, может быть оружие. Что-то страшное!

Елена тут же вспомнила, что когда она как-то машинально сфотографировала парня боковым зрением, он ей тоже не понравился. Но кто ей, впрочем, в общественном транспорте когда нравился? Давно уже научилась на автомате ретушировать и ставить кляксы замазки на агрессивных лицах. Чтобы хоть как-нибудь выжить.

Лаугард включила музыку еще громче. И наклонилась еще ближе:

— На боевика похож. Смотри бицы какие. А ты взгляни на его костюм: новый, с иголочки. А сумка наоборот, очень старая, потертая — чтоб не привлекала внимания. Пересядь ко мне, я тебе говорю! Посмотри сама! А лицо-то, лицо! Красивый, вроде — смотри, лицо-то прям под икону — а какая-то злая ухмылка! Страх Божий!

Елене сделалось не по себе.

— Этааа!.. Кончилса… веккк! — блеял бард из динамиков.

Она пересела на противоположное сидение, вытащила из Ольгиной сумочки и нарочито развернула перед собой загадки Золы: ничего, впрочем, не успев в них разглядеть. Линии мясистого носа, действительно, противные. Какой уж там «красивый». Какая уж там икона! Глаза волчьи, оборотня. И улыбка явно злокачественная.

— Веккк еще, никакой, между прочим, не кончился, — громко, электрическим голосом, на весь вагон, передразнила Ольга, и тут же тихой заднескамеечной ипостасью голоса добавила: — Смотри! Останавливаемся! Смотри! Опа! Видела?! Опять! Опять! То же самое сделал! Видела?! Видела?!

На следующей станции Елена уже воочию убедилась в точности экспликации Ольги Лаугард. Стоп-машина — и парень автоматическим, отработанным напряженным жестом, как по команде, подбирает помочи сумки и держит в кулаке — будто готовится к броску. На сумку, действительно, ни разу при этом не смотрит. И напряженно, плечами, слушает, не войдет ли кто в тамбур. Двери закрываются — поезд трогается — лямки и ручки выпускает. Так же, не глядя. Не отводя взгляда от окна.

Еще одна станция. То же самое.

Если б не этот мрачный сосед по вагону, Елена б уже только и мечтала, чтобы батарейки в магнитофоне скорее кончились — но теперь… Выключать музыку стало как-то страшно.

На них парень впрочем — что казалось особенно подозрительным Ольге — не взглянул действительно ни разу, ни бровью, ни полвзглядом — как будто исчерпав все необходимые ему о них данные кратким первым тестом при беглом проходе мимо их скамьи.

Елена с усилием оторвала взгляд от него и уставилась в картинки Золы.

Можно было и не слушать ничего. Много ума для разгадывания рисованных ребусов было не надо. На одной карикатуре крупных форм парочка аффектированно танцевала танго на открытой террасе в улётных горах. В недрах второй картинки голый эксгибо-вуайерист, закопавшись по пояс в песке, накручивал диоптрии бинокля, тужась разглядеть что-то — чего зрители картинки не видели из-за рамки. Это был, заодно, откровенный, кстати, автопортрет — Зола, для приличия, состриг слегонца со своего героя собственную шапку волос — чтоб хоть как-то вписать голову в рамки. Однако нижняя, фирменная челюсть Золы, азартно выставленная вперед полочкой (как будто рвалась к невидимому предмету его интереса), спутать персону любопытствующего не давала никакой возможности и была росписью автора.

Бард заныл из магнитофона про «мрамор плечей её».

И Елена моментально вспомнила, с какой забавною легкостью Крутаков, года два, что ли, назад, по ее первой же просьбе моментально достал для нее у каких-то друзей искомый музыкальный альбом на кассете; а, потом, когда она валялась у него на Цветном и слушала кассету, Крутаков тут же, с такой же легкостью, как бы невзначай, навсегда вдребезги разбил шаманского божка единственной картавой виньеткой фразы:

— Мррраморрр плечей её так не склоняется. Даже если плечи сильно покатые.

И на какой-то неожиданно нестерпимой уже волне тоски, вдруг просто смывшей ее с этой жесткой скамейки, она уже едва сдержалась, чтоб не закричать: «Ну невозможно же уже так больше! Из Польши, как доедем до Ченстоховы, как только увижу этого несчастного хвалёного Лёлика, Иоанна-Павла — позвоню Крутакову тотчас же: пусть будет хоть какой-нибудь повод. Что же это за пытка…» — и на этом невыдохнутом запале нежности ее вдруг тихо перенесло в Юлину квартиру, на кухню, в то самое кресло — где — сразу после Мюнхена, что ли? — она в последний раз сидела, напяливая носки, а напротив нее, хохоча, обзывался акселераткой Евгений. Сейчас Крутакова на табуретке за столом напротив не оказалось. На столе стоял еще теплый заварочный чайник. И — то ли из-за абсолютной незаметности чувственного перехода из электрички сюда, абсолютного отсутствия какого-либо зазора, коридора между, — то ли из-за абсолютной же тактильной, температурной реальности этой кухни вокруг — Елена, ничуть не удивившись, встала, и пошла в комнату — смотреть, где Крутаков, что он делает? На диване было сбоку сбито белое хлопковое вязаное покрывало. Елена подспудно ожидала, что кругом будут валяться бумажки, рукописи. Но — нет, всё оказалось куда-то прибрано. Было полное ощущение, что секунду назад Крутаков был здесь. Чашка — пустая — стояла на стопке книжек слева. Только что куда-то вышел. Встала на край дивана коленом и дотянулась до примятой посредине любимой гигантской хиппанской подушищи, которую Крутаков почти всегда успевал цопнуть первым — вживила пальцы в складки, провела рукой от центра к краю — тихо, чтобы не зазвенеть хиппанскими фенечками. Ощущение, будто Крутаков миг назад был тут — с ней рядом — только усилилось. Аккуратно пробираясь между кренящимися фортециями альбомов, Елена подошла к окну — подтянулась рукой, уцепившись за край рамы, и залезла коленом на подоконник, и уже собиралась высунуться в распахнутую форточку — не увидит ли она Крутакова, выходящего из подъезда, — как Лаугард схватила ее опять за запястье, истошным капканом:

— Смотри, Лена! Как он весь напрягся! В окно вперился! И эта ухмылка страшная опять! Типа, он так на лице расслабняк изображать пытается! Смотри! Подъезжаем опять к станции!

Здесь, когда поезд остановился, и двери открылись, парень, досидев (точно так же, не отрывая глаз от окна) до самой последней невозможности, вдруг резко поднялся, аккуратно, как часть себя, неся в кулаке сумку, и вышел на платформу, вместе со всей своей благообразной бородой и прочей канонической растительностью. И Елена с Ольгой, как только двери за ним захлопнулись, обе, расслабленно оползли на жесткой спинке лавки.

Зачем — загадка природы, — но сразу же по приезде на свою станцию обе тут же, первым делом сиганули через веревку с красными ромбиками и взбежали по разбитым ступенькам на перекрытый, сносимый деревянный помост старого перехода — не ведший теперь никуда, и просто обрывавшийся на полпути, на высоте пятидесяти метров (мать, с чьих-то сплетен, уверяла, что закрыли его, потому что сквозь гнилые дощатые настилы сверзлась какая-то женщина). А сверху, чтобы проверить слухи, еще и покачались на приятно разболтанных деревянных перилах — глядя то в одну, то в другую сторону, вдаль, на сумбурные нотные линейки путей с варварскими высоковольтными аккордами; дождались прогрохотавшего под ними без всякой паузы поезда — и затем уже удовлетворенно вернулись вниз, спрыгнули с низенькой платформы, и, без всякого перехода — брезгуя как бетонными ступеньками нового, надстроенного в сторонке помоста, так и старой законной угловатой серенькой подземной сквозной окурковой норкой — перебежали по гораздо более популярному запретному маршруту — поперек мазутом замазанной партитуры путей.

На вокзальной площади перед домиком станции, у перил, шатко дежурил впотьмах зеленый коклю́шный токсикоман, года на два их помладше, при их приближении припрятавший, без особой, впрочем, паники, целлофановый капор и баллончик какого-то дихлофоса во внутренний карман молеобразной куртки:

— Щавельку не хотите? — вяло, но с хищным смарком, перекосившим все его и без того не слишком прямое лицо, предложил им юнец пучок.

— Стырил где-то! Щас тебе, он, щавелёк выращивать будет. Ты посмотри на него! — вполголоса подпихнула Лаугард уже полезшую было в карман за альтруистической мелочью Елену. — Не покупай у него ничего!

— Чё сразу «стырил»? Чё сразу «стырил»?! — плаксиво возразил хлюпик с хорошим слухом. — У дороги, мож, вон, нащипал?! — фыркнул в себя как следует, продул нос, открыл рот, набрал воздуха — и спросил: — Шерсти, может, вам вот нужно? А? Девчат?

Тут только они заметили, что он прячет под пяткой еще что-то, в тени.

Он взглянул на них с вопросительным туманцем и подтолкнул мыском товар под свет фонаря: лукошко с мотками разноцветной шерсти.

— Ну спёр, точно — на какой-нить мануфактуре! — уже даже и не снижая голоса прокомментировала Лаугард. И потянула Елену мимо сопляка за рукав.

Вкруг хилых смаргивающих ореолов редких фонарей по периметру площади сцеживался какой-то неприятный, квасной, перебродивший, грязный оттенок темноты. И от этого — на возвратном витке взгляда — вся грязь в пазухах площади казалась только осадком, нагаром сумерек. Станционное двухэтажное здание, с неуместными коронками под крепость, было отретушировано какой-то ухайдаканной, сгоревшей дотла, сепией.

У перевернутых на попа ящиков из-под пива, у стоянки автобусов, на другой стороне разбитой пустыни площади, две бойкие бабки в зимних жарких юбищах и белых футболках с коротким рукавом, из-под которых рельефно выпирали сбруи гигантских, допотопных лифчиков, лузгали семечки: на скорости подвешивали на нижнюю губу бородку шелухи в слюнявом клею, как скрепки. И то и дело наклонялись и подчерпывали еще, из толстых холщёвых мешочков, валявшихся у их ног прямо на мышиной асфальтовой трещине.

— Ой! Давай семечек купим! — подбежала к ним Лаугард.

Бабки, впрочем, явно чувствовавшие себя в этих опивках темноты хозяйками, окинув ее презрительным взглядом и сплюнув жмых наземь, нагло заявили, что сегодня уже не работают.

Лаугард бодрилась-бодрилась, даже натянула опять панаму, даже достала из сумочки и нацепила солнечные очки, потом подняла их вверх и эффектно напялила на панаму — и вдруг с капитулянтской ласковостью запричитала:

— Леный-чка, а здесь такси нигде нету?

Елена уже готова была злоупотребить фамильным ругательством бабки Матильды:

— Знаешь что! Давай дождемся электрички и поедем обратно — выспимся в Москве нормально. А завтра, если тебе так приспичило, возьмем твою удочку и съездим выкупаемся в Строгино.

Лаугард жалобно взглянула на удочку:

— Нетушки…

Без особой надежды подгуляли к железным ржавым щитам расписания автобусов — желтая краска, а за ней и черная тушь, покоробилась и осыпалась в самых нужных, и абсолютно, абсолютно нечитабельных уже, местах. И когда Елена необдуманно потянулась и тронула подушечкой безымянного, думая стереть грязь и все-таки разобраться — все эти неразглядеть-часов-неясных-минут и вовсе посыпались и превратились в прах.

Подъехал частник на белой копейке. До этого стоявший на приколе в дальнем притоке площади, с выключенными огнями. Елена, сама не зная почему, обернулась назад, на бабок — и одна из них, с зоркими соичьими глазками, мясистым носом и бигудевым басменным перманентом, торчком стоявшим под морковной косынкой вверх, как картонные вопросительные знаки, испуганно и отрицательно замахала ей головой.

— Нет, спасибо, — оттянула она моментально Ольгу от открученного переднего окошка водителя.

Фрахтовать частника было и правда страшновато.

Вернулись назад, к станционному домику: узнать на всякий случай про электричку до Москвы. Токсикоман с лукошком куда-то рассеялся.

Обернулись от оживляжа сзади: на той стороне площади, которую они только что покинули, на автобусной остановке обе бабки, замотав мешки с семками и прихватив их под мышки, как поросят, преспокойненько, смеясь и кокетничая с водителем, залезали на заднее сидение в белую копейку — захлопнули дверь и отбыли.

Вдруг, еле разминувшись с наглецами на выезде, на площадь врулил желтый карликовый автобус. Елена с Ольгой сломя голову помчались через площадь и, не спрашивая, залетели в дверцы.

— Ну что? Прыгалки? — харкая зачем-то в громкую связь, осведомился налысо бритый водитель, имея в виду, видимо, «попрыгуньи». Рельефной, фронтонной стороны кумпола он к ним не поворачивал, а вместо этого выразительно, как бровями, играл жирными лысыми складками на затылке, плававшим, как какой-то парафиновый огарок над воротничком (до сиреневости пропотевшим). — Куда прыгаете? На дискотеку в Узорное, что ль, подъехали? Поздновато уже. Все ж закончилось там уже.

— Нет, мы к себе, на дачу, в Ужарово! — зачем-то отчиталась ему Елена.

— Нас там мама уже ждет. Волнуется, между прочим, — ввернула для подстраховки Лаугард, подбираясь к окошку кабины водителя, на каждом шагу кокетливо забрасывая удочку вперед себя, как багор.

Автобус — уже самый что ни на есть распоследний — шел не до соседнего с Ужаровым селения, как все дневные, а усеченной, мутагенной, побочной версией маршрута, в простонародье называвшейся «До угла» — и потом, «После угла», сразу же должен был свернуть направо, на очень дальнее, непопулярное, никому никогда не нужное сельцо.

— До угла отвезу. Оттуда дальше сами прыгайте, — заранее предупредила потная кожаная голова.

Прыгать от этого самого угла, хоть с шестом, хоть на батуте, по судорожным прикидкам Елены, было еще до Ужарово километров восемь.

— Но у вас же ни одного пассажира кроме нас вообще в целом мире нет сейчас! — пустила она в ход крайний, последний аргумент, казавшийся ей очень удачным.

Но тот, ни за какие казуистические взятки, не соглашался подкинуть их чуть дальше, до ближней к Ужарово — через лес, в соседней деревне — остановки.

Лаугард, с удовольствием устроившаяся на липком коричневом клеенчатом сидении, переставляла удочку то к окну, то между колен — и, с вновь нагрянувшим энтузиазмом путешественника на лице, как только автобус поворачивал, нарочито крепко хваталась обеими руками за перекрученный, рифленый, как будто расплавленный, а потом снова застывший, вместе со вмятинами от чьих-то лап, масленый бурый пластик на рукоятке впереди. Потом вытащила из кармана шорт косо сорванный ей водителем с ленты билетик, мельком, быстро сложила в уме по долькам шесть цифр — и с аппетитом сожрала бумажку:

— Счастливый!

— Что за совковые суеверия… Ольга… Фу, — промычала Елена в окно Ольгиному отражению, сквозь которое на заднике уже скорей угадывались, чем узнавались, в темноте прокручиваемые на быстрой перемотке сельские достопримечательности.

Проколбасив с минут пятнадцать мимо просторных невидимых полей, мимо большого сельпо, заколоченного мраком, и выехав уже на шоссе — за которым вскоре шли в обе стороны проселочные ответвления, у ближайшего поворота водитель молча — видимо, чтоб не растопилось шоферское сердце от их мольб, и уговоров, и подкупов — раскрыл двери и выгнал их на обочину в кромешную темноту, а сам валко съехал направо и как будто пешком пошел колесами по устланной палыми ветвями проселочной дороге, казавшейся черным оврагом между зарослей акации, со стуком цепляющих за каркас автобуса.

Елена, пожалуй, даже б и испугалась — если б отличнейше не знала отсюда дорогу. Вон там, слева, через поле, был лесок с дубами, куда они с Анастасией Савельевной хаживали, за тридевять земель от Ужарово, за поддубовиками — а чуть ближе сюда, к полю, и чуть правее, редела лиственная роща средней руки — куда все время загуливали с голодухи попастись меж осин несчастные вислозадые коровы, флегматично, отжав трухлявые брусья забора, сбежав с истоптанного в склизкое месиво колхозного выпаса; и в рощице из-за этого, вопреки манящему названию, под осинами, тут и там, водились совсем не подосиновики — а коровьи лепешки; и там даже и днем-то ходить было — как по минному полю. Но туда им, сейчас, с Ольгой, к счастью, совсем не надо было.

— Тут, кстати, слева, за канавкой, на пригорке лесная клубника растет. Это не то чтобы я предлагала поискать поползать. Это я просто так, для сведения. Чтоб тебе приятней идти было.

— А чё? Я ничё! — бодрилась в темноте Лаугард, ударяя при каждом шаге по асфальту посохом. — Фонарик надо было взять из дома! Вот я не сообразила!

— Во-во. Вместо удочки. И магнитофона.

— Да что тебе сдалась моя удочка?! Мешает, что ли?

Шоссе, по которому им нужно было идти прямиком, в это время суток, когда движения не было вовсе, можно было, с известной долей лирического прищура, принять за аллею, или даже гигантскую беседку: сколько хватало глаз (а хватки их требовалось совсем не много — потому что вскоре накатывала горка, заменявшая собой горизонт), по обе стороны шоссе, через каждый десяток их с Ольгой, маломерных, человеческих шагов, размашисто шагали в такт, рядом с ними, своими черными, иссиня-черными, стволами сорокаметровые великаны-липы, клобуки своих теней так глухо нахлобучившие на глаза, что когда нечеловечески гигантские листья слишком низкой ветки, казавшиеся за шаг до этого просто гипертрофированной игрой тени, вдруг мягко мазали по лицу — обе вздрагивали от неожиданности. И не понятно было, как здесь днем автобусы-то да и легковушки-то проедут — явно, липы к рассвету лапы-то поприберут.

Асфальт в этом месте дороги был раскатан безукоризненно — и Елена, причем, даже прекраснейше знала почему: через два километра слева начиналась воинская часть, а справа — полковничьи огородные товарищества; и для каких-то сезонных инспекций солдат заставляли шлифовать и ровнять этот крошечный, образцовый, участок шоссе чуть ли не вручную, чуть ли не пальчиками с уровнемером в зубах.

Своей жизнью живущие липы где-то на самом верху добродушно и лениво поигрывали в покер; и когда после легкого блефа ветерка вынуждены были раскрыть карты, то у всех на руках, как с лица, оказывался стрэйт в масть, причем в одну и ту же.

Снизу же, пока Ольга или Елена сами не налетали на липовые подкрылья, деревья не шелохнулись и изображали приличных — довольные, кажется, тем, что кончилась сумасшедшая канитель с цветением — и теперь ни малейшего внимания не уделяли бутафорским байковым запонкам завязей, болтавшимся у них где и как придется.

Ржаво-вяленых, отработанных, лётных продолговатых мизинчиковых листочков-сёрфингов, стрясённых липами, видно нигде не было. Асфальт закатали явно уже после — чтобы убрать следы.

Навязчиво, в унисон с чернотою воздуха, разило битумом, напрочь забивая все сенсоры. Краюхи шоссе — излишки асфальта, наплывшие на обочину, как после извержения — были как лопнувший, пережаренный кекс. Асфальт пышал жирным теплом. Казалось — дотронься голой стопой и обожжешься, и вмятина в битуме останется. Капельки росы на поверхности дороги зримо мрели и превращались в пар — настолько быстро, что когда Елена и Ольга оборачивались, то наблюдали, как над асфальтом слегка вибрировало миражное море. И то ли асфальт еще не отдал жар дня, то ли и впрямь был закатан только что — Ольга не удержалась и скинула сандали проверить:

— Ой! Прям печка!

И так и побежала дальше по дороге, щупая пятками крупнистый жар.

Шоссейной разметки даже еще наляпать не успели.

Из-за этой ровности дороги — и равношаго́вого мелькания метронома стволов лип — очень скоро все стало казаться совсем нереальным: нереальным казалось, что вот бредут они вот здесь, посреди ночи, совсем одни, в вот эту самую минуту, в этот самый миг, в этот самый век. И даже звезд не видно — из-за этих кущ лип. Уж совсем не по чему свериться — если б даже умели.

Тени начали шалить. Елена и Ольга поминутно айкали и спотыкались — на ровном месте — на перекрестках теней; там, где неожиданно налезали друг на друга сразу несколько сонмищ теневых ветвей, асфальт резко отличался по цвету даже от обычной черноты, был совсем иссиним; чернота делалась еще мокрее, еще глубже. Как яма. И казалось, сверзнешься в нее сейчас. Или, вдруг, наоборот — ступорились, оступались, задержав ногу на полшага — потому что казалось, что прямо перед тобой на асфальте кто-то лежит — и страшно было наступить.

Стараясь не запнуться, на этом-то нереально ровном шоссе, таща в руке раздражающе тяжелый магнитофон (в котором одно утешение — утих; давно кончились батарейки), Елена вдруг заново увидела перед собой все эти морды — и этого благообразного злобыря в электричке, и подлых шустрых старух с семечками у железной дороги, и убогого вора с щавельком и дихлофосом, и говорящую кожаную голову бессердечного шофера — всех этих персонажей, так внезапно, без спросу, вывалившихся на них вдруг из какой-то досадной прорехи в кармане ночи — и ужасно хотелось их запихать поскорее обратно, чтобы их как будто бы и не было; и вообще как-то жалко вдруг стало этого потерянного вечера, и до жути хотелось смотать всё обратно — всю эту чудовищную безмозглую поездочку, замотать как-то назад, чтоб как будто не было. Всё это дурацкое, размотанное в виде нереальной асфальтовой дороги сюда, время. И ругала себя, что зачем-то позволила себя кантовать, увезти, что увязла-таки на целый вечер вот в этой вот жиже жизни — когда, на самом-то деле, хотелось оказаться совсем в другом месте — на Цветном.

— Ой, Лена, Лена, смотри! — запрыгала Лаугард, задирая икры — демонстрируя ей свои негрские пятки (как только они взобрались на горку, и стало посветлее — от висевшего справа на воротах садоводческого товарищества фонаря, верней, лампочки под круглым диском, без всякого плафона). Лаугард застыла: не наклоняясь, встроила, поелозив, ступни в сандали. Вскинув икры, застегнула ремешки.

В дачных домиках, в глубине садовых участков, уже не было ни огонька.

Зато на выходе из липового тоннеля был обнаружен сомнительно оплывший сырой, сырный огрызок луны.

Не си́дя на сидении автобуса (для которого пригорок всегда был как трамплин), а вприпрыжку, с разгона, имитируя крутой съезд под уклон на колесах, бежать на своих двоих — тоже было как-то чудновато. Жесты, свои же собственные движения, чувствовались какими-то уж и вовсе ходульными, вынужденными, лунными, фонарными.

Тени, отцепившись от их ног, шатаясь, бежали навстречу фонарю — дико длинные, худые — казалось, длинней, чем липы — а от фонаря им навстречу, тоже пошатываясь, направлялись призрачные двойники; не доходя до фонаря встречались; следовали краткие объятья графитовых марсиан; еще шаг — и тени, пьяно шатаясь от света, откидывались плашмя назад; и потом нагоняли их с Ольгой, уже сзади, прикинувшись на секунду в полутьме низенькими; и тут же, опять, завидев тусклый фонарь на следующем полковничьем садовом гетто, наглели, обгоняли, принимали привычные удлиненные неземные габариты и с достоинством вышагивали вперед.

Внезапно, из-за следующего холма на шоссе, болтаясь в шатком освещении головами, как кеглями в каком-то жутком кегельбане по мере подъема, выпросталась ватага урлы — человек двадцать пять — кордоном в два ряда. Завидев Ольгу и Елену, кегли ускорили шаг, а потом и вовсе, с дикими криками, побежали, варварски чеканя и разрывая тишину, с ужасающей скоростью — и от долетевших от них в этой теплой тишине репликам от ужаса дыбом встал каждый волосок на руках: обе как-то в секунду, не обменявшись даже не единым словом, только взглянув друг на друга, поняли, что если в оставшиеся пару минут… нет, минуту что ли, меньше, им удастся хоть куда-нибудь спрятаться — то они спасут свою жизнь.

— Оля, осторожно — там колючая проволока. Кончается чуть выше колена. Сразу очень высоко задери ногу и перешагивай. А за ней через два шага — канава, — только и успела сказать ей Елена — показав головой, куда бежать, когда та уже, идиотски подняв свою бамбуковую пику, продиралась сквозь не менее идиотски насаженные хилые, ни от чего не загораживавшие, березки — на зады чьего-то участка.

Сами участки были отгорожены высоким забором из металлической сетки на бетонных столбах — но сзади, между ними и шоссе, шел дополнительны буфер — метров двадцать на двадцать, засаженный кустами, позади каждого участка, — формально никому не принадлежащий, но блюдомый садоводами как собственный редут: траншеи, колючка, — а внутри незаконного надела — иногда соблазнительные ягоды, а иногда тупая картошка.

Елена, хоть и не приезжала сюда уже года три, тут же вспомнила, что в этом садоводчестве есть у нее знакомая — полковничья вдова, к которой, на зады огорода, они с Анастасией Савельевной ходили лакомиться ежевикой — если ломался на полдороги автобус.

Мотнула Ольге головой:

— Чуть-чуть вперед пробежим!

Прячась за кустами, бежали уже по периметру забора — и так неприступно высокого, да еще обсаженного мертвой толщей царапающего, армейского, цепляющего за футболки боярышника, двухметрового в вышину — «живой изгородью», как членовредительски любили говаривать местные садоводы в погонах.

Вот она и ежевика. Тот — или не тот дом? Закричать?

Домики — коробки в центре десяти соток, засаженных яблонями и смородиной, как назло, в темноте (да и на свету) выглядели абсолютно одинаковыми. И абсолютно темными и пустыми.

«Мы ведь сразу выдадим себя, если закричим. А вдруг Лилии Николаевны здесь нет сегодня? А вдруг она спит? А вдруг даже, если заорем сейчас, на помощь-то никто из соседних — то ли спящих, то ли пустых — конурок не выйдет? Кинуться сейчас карабкаться на забор, раздирая боярышник — тоже засветимся моментально. Раньше, чем перелезем».

Урла подбежала уже вплотную.

Рухнули обе, в панике, за стог сена — небольшой, конусообразный, метра полтора всего в высоту, припертый по краям тремя жердями.

Сзади кололись кусты ежевики. Жалилась безбожно крапива. Зато только сейчас они поняли, что оказались в выгодной позиции: со стороны асфальта их заросли, и вообще вся эта широкая довольно полоса задников, куда они нырнули, выглядели кромешной тьмой. А они, наоборот, с яростной четкостью, как на сцене наблюдали каждое движение гопников, метавшихся по шоссе в поиске уже почуянной добычи.

— Не уйдут. Куда здесь?! Поймаем. Куда они денутся, — как в страшном сне посекундно доносились с асфальтовой сцены негромкие фразы, которые явно не могли относиться к ним, да и вообще ни к какой реальности.

Елена не могла решиться — закричать ли? Если ошибиться — и если дом за забором, и соседский тоже — действительно пустые… То помочь никто не успеет.

Справа — следующий, соседский, задник отгорожен был уже матёрейшей, клочками завившейся, колючей проволокой — по пояс почти — и было очевидно, что перескочить через нее беззвучно уже не удастся. В ловушке. И почему-то с незваной яркостью всплыло перед Еленой желто-бежевое, восковое, узкое лицо шестидесятилетней полковничьей вдовушки Лилии Николаевны, предположительно мирно спавшей вот здесь вот, в тридцати метрах, в конурке, за забором; после смерти мужа Лилия Николаевна прямо-таки расцвела: начала читать книжки, томно курила тоненький коричневый мундштук с янтарными прожилками, вальяжно говорила в нос; раздавала всем детям в округе урожай красной и белой, и безобразно крупной столовой черной смородины; шила себе неимоверные хулиганские юбки с лихим нахлестом, и даже еженедельно делала вырезки садовым секатором из архивных расследований в «Московских новостях». Единственным армейским атавизмом, который Лилия Николаевна берегла — видать, в знак траура по мужу — были коротенькие черные усики у нее над верхней бежевой губой.

— Удочку. Опусти свою удочку! — одними губами шепнула Елена Ольге: та рукой судорожно вцепилась в бамбуковый ствол — и бамбук торчал теперь торчком из-за стога и, как нарочно, изрядно дрожал.

Ольга осторожно вдавила бамбук в землю и вцепилась в ее руку:

— Леночка! Что же делать?! У меня в сумке баллончик с нервнопаралитиком. Но только один! А их столько! Может — давай в стог скорей закопаемся?! А?! — Ольга на всякий случай даже обеими руками продемонстрировала в воздухе, как быстро по-собачьи разрывает сено.

Обе они уже даже не сидели на корточках — а на корточках ползали: опираясь на ладони и макаковым методом передвигаясь по безопасному, дальнему полукружью стога — чтобы сохранить хоть какой-то шанс остаться незамеченными — в зависимости от направления метавшихся в ближайших к дороге кустах теней. Подобравшихся уже вот-вот.

И почему-то с особенно нежным чувством вспомнила в эту секунду Елена вилы — которыми Лилия Николаевна рыхлила обычно землю под яблонями, подкладывая туда навозу, а потом посыпая круглую гряду сверху красноватой измельченной сосновой мульчой. Вилы эти — очень удобные, легкие, можно даже сказать «дамские», — обычно стояли у сарая — вот здесь вот, слева, если все-таки удастся перемахнуть через забор. Если, конечно, она вообще не ошиблась, и это именно вдовий дом.

Елена на секунду подняла глаза вверх. Как из диогеновой бочки, звезды отсюда, из темноты, были наконец-то не просто видны, а настолько самодовлеющи и притягательны в своей чуть близоруко мерцающей красоте — что стало вдруг вмиг удивительно: куда ж еще-то кроме звезд можно было весь вечер и смотреть? Как можно было хоть на секунду отрывать взгляд?

«Как странно — почему все матери начинают учить детей звездам именно с этого вот накренившегося бриллиантового ковшика Большой Медведицы? — невпопад подумала Елена. — Наверное, потому, что им мнится в нем что-то заведомо безопасное, кухонное, земное, что-то, что точно не уведет никуда от них детей. А потом, ну максимум — указывают материнскую букву М кассиопеи. И на этом, собственно, большинство людей так навсегда изучение созвездий и заканчивают. И так ни разу даже за всю жизнь и не увидят, что созвездия-то не плоские — а объемные, прорисованы в объеме на гигантских дистанциях вглубь неба. Хотя, казалось бы, что может быть легче — вот же они, здесь, висят себе каждую ночь — только рассредоточь взгляд, прорисуй взглядом пунктиры, облеки абрисы небесною плотью…»

Ночь была переполнена летом. Лето перехлестывалось через край. Казалось, даже звезды вот-вот выплеснутся из небесной чаши.

— Поймаем, никуда не денутся. Вы заходите с той стороны, я с этой! — загорланил один из гопников, уже совсем рядом с ними, уже нарушив границу колючей проволоки и канавку, и войдя в ближние к ним кусты, и тем самым в одну секунду уничтожив их последнее, зрительное, преимущество.

Ольга опять молча сжала ее руку.

Вдруг с противоположной стороны шоссе, с казавшейся до этой секунды несуществующей, абсолютно глухой, задрапированной в темноту, удаленной от шоссе в глубину липовой рощи, бетонной стены воинской части, грянул свет — да не просто свет, а пылающий столп, слепящий, метровый в диаметре прожектор, которым кто-то невидимый поводил — и навел ровно на толпу гопников; потом со второй точки — с соседней вахтенной вышки (которую в темноте до этого даже и заметно не было) — вспыхнул второй прожектор — с громким щелчком — и был нацелен опять ровно на урлу.

— Шубись: кирза! — шикнул тот же активист, который уже приблизился к ним было на убойное расстояние — сиганул из кустов обратно на шоссе, и вся орава в не меньшей панике, чем загнанные ими за секунду до этого в угол жертвы, загрохотала ботинками по асфальту — в ту сторону шоссе, откуда Елена с Ольгой несколько минут назад пришли.

Прожекторы не выключались до тех пор, пока банда исчезла из виду — и потом еще чуточку, с минуту — с легким гаком. Потом так же неожиданно, как до этого и появились — щелкнули — и выключились. Исчезли. Как и вся железобетонная стена — как будто отодвинувшаяся опять в темноту.

И вся эта паутина обморочного освещения, вся нереальность, до этого каким-то дурным осадком обволакивавшая, и, самое главное — вся какая-то черная, гнетущая вакуумная пустота вечера, — разом схлынули — и Елена вдруг до яри четко, как будто по звездным координатам, почувствовала себя и Ольгу в здесь и сейчас — вот за этим стогом. Спасенными.

Обе откинулись на землю позади стога, уже даже не чувствуя уколов ежевики — от радости и ужаса.

Елена копнула машинально мыском стог, в котором Ольга предлагала закопаться. И почти беззвучно начала хохотать:

— Да это ж не стог! Куча навоза! Присыпанная силосом сверху! Посмотри, куда ты зарыться предлагала!

Лаугард, нервно трясясь, расхохоталась тоже:

— Это мы так с тобой сдрейфили, что от ужаса даже запаха не чувствовали!

Дрожа, полезли пробираться вдоль домов по кустам, так и не решаясь выбраться на дорогу.

— Чудо…. — проговаривала Елена, и чувствовала, что у самой до сих пор зуб на зуб не попадает от ужаса. Хотелось сказать кому-то спасибо за эти прожекторы — а видно кому — не было.

Перебежали, за поворотом, шоссе — и, старясь держаться в тени изгородей, пробежали еще километр — здесь асфальт резко кончался, — вынеслись на запущенную, проселочную уже, дорогу, вращавшуюся среди высоченных деревьев, бегом пронеслись мимо рушащегося игрушечного графского деревянного многоэтажного домика-терема (разновеликие башенки, мезонинчики — безумная фантазия капризной какой-то графинюшки), обращенного, при советах, в интернат для умалишенных детей, а позже — сожжённого, до высоких пугающих огарков фантастических архитектурных форм, — свернули, вослед пыльной немощёной дорожке, за круговой поворот — бегом, сквозь светлую редкую рощицу, потом через поле, еще один крошечный уже совсем лесок — и вот уже — родная глухомань! Через горбатую поляну, мимо Матильдиного колодца, донеслись до противоположного края деревни, и, не задумываясь, по известным Елене пазам, перемахнули через забор, рядом с запертой калиткой, и уже стучались к матери в окно.

— С ума сошли! Девки! Как же вы добрались! Заполночь ведь уже! — та от ужаса даже окно не отпирала — так и стояла с той стороны стекла, отказываясь верить, что они все-таки приперлись — да ночью.

— Ладно тебе. Всего-то четверть второго, — как можно более бодрым голосом чуть преуменьшила время Елена, глянув на Ольгины здоровенные электронные часы, смахивавшие то ли на наручную портативную розетку для варенья, то ли на антенну межгалактического корабля — и тут же делая страшные глаза Ольге, чтоб та не вздумала рассказывать Анастасии Савельевне о происшествии.

Побежали к умывальнику — скорей здороваться за металлический носик: с благословения ныряющей с улюлюкающим звуком дульки отмывать руки от псевдо-стога.

Мать всё не могла понять: чего это они безостановочно смеются. И, ворча, пошла стелить им постель в застекленной веранде, так и не зажигая света.

— Это что это за жердь вы с собой притащили? — с подозрением посмотрела Анастасия Савельевна на удочку, которую Ольга, от растерянности и взбудораженности, приткнула торчком прямо у обеденного стола.

Ольга, как верный герольд бамбука, обиделась:

— Я же рыболов! Мы сейчас на озеро пойдем! Знаете, как ночью клюет отлично! Вы разве не помните? Я же говорила!

Анастасия Савельевна решительно направилась ко входной двери со связкой ключей:

— Сейчас вот запру вас здесь, снаружи — и все. До утра. Да вы что, в самом деле?! Неуёмные.

— Мам, да ты чего? А если нам пописать выйти захочется?

— Горшок вон в углу.

— Маааам… Да ты чего…

Анастасия Савельевна вдруг изобрела другую меру пресечения:

— Так. Раздеваться тогда обе и марш под одеяло. Одежду я вашу заберу. До утра. Под домашний арест. Чтоб вы даже не вздумали на озеро ломануться, пока не рассветет! Дурьи две башки. Завтра день будет — пойдете и искупаетесь спокойно.

Взволновавшись не на шутку их хиханьками, Анастасия Савельевна подумала еще с секунду. Арестовала еще и удочку. Спустилась с крыльца и сердито ушла к себе в дальнюю комнату.

Спать, конечно, не было ни малейшей возможности. И Ольга, и Елена словно до сих пор не могли вполне вернуться на землю, после чуда избавления от смертельной опасности. Замотавшись в простыни, усевшись (Ольга — белой жужелицей на раскатанном кресле с круглыми высокими подлокотниками, Елена — облокотившись локтями на круглый, шатающийся, тяжелой тканой скатертью с кистями покрытый обеденный стол под громадным платяным абажуром), немедленно же взялись решать крайние, последние (они же первые) проблемы бытия.

Минут через десять эсхатологических бесед, Ольга, отдернув тяжелую занавеску на окне, и глядя на черные заросли пионов и густую вишню, спросила простым (как будто осведомляется о расписании электричек) голосом:

— Лен. А вот скажи, как ты думаешь — все ли спасутся? Мне кажется, что все-таки, рано или поздно спасутся все. Бог никого не оставит в аду.

— Мне кажется, это какой-то упрощенный подход к правилам игры, Оль. А Гитлер? А Сталин? А Ленин? А Ирод? А Иван Грозный? А Нерон? А моральные уроды гэбэшники и гитлеровцы, пытавшие и убивавшие людей? Ты считаешь, это справедливо, если праведники и мученики, которых эти нелюди убивали, не только не будут отмщены, а и как бы будут приравнены к своим палачам? Разве Господь допустит такую несправедливость в Вечности? Я думаю, что спасутся только те, кто кается и кто просит Христа о спасении, кто принял Христа. А что значит «каяться» — если взять греческое исходное слово метанойя — это значит полностью переменить весь строй своего ума, совершить переворот в собственном сознании, обратиться, перестать совершать этот грех, совершить переворот в себе, навсегда отвернуться от своей предыдущей жизни. Господь может простить всё. Но если какой-то человек продолжает убивать, или предавать, или совершать что-то чудовищное, о чем даже молвить страшно — это же тогда уже сознательный выбор этого человека. Этот человек выбирает жить в аду. Земная жизнь — это время выбора. И если кто-то выбирает — своими делами и убеждениями — идти в ад — они в ад и пойдут. И потом… Христос ведь прямо сказал, что есть те, кто пойдет в вечную муку.

— А мне кажется — Господь наш милостив! Он рано или поздно всех спасет и помилует, — возразила Лаугард. — Все спасутся!

— Большой привет тебе от кастрата Оригена.

— Что ты такое говоришь?! — ужасалась в темноте Ольга. — Какого кастрата?!

— Тот факт, что он сам себя кастрировал «ради Царствия Небесного», чтоб не искушаться и чтоб не вводить никого в искушение своей красотой, — рассмеялась Елена, — это, пожалуй, было в нем самым симпатичным и положительным качеством! И выгодно отличало его от церковных демагогов. Возможно, только это и перевесит его абсолютно идиотские идейки, и в частности идейки об апокатастасисе, с которыми он носился — которые, по сути, Бога изображают вруном, шарлатаном и извращенцем. Нет, Оль… Я все-таки не думаю, что все спасутся. Христос, все-таки, сказал по-другому. Ты думаешь, Господь стал бы врать? Нет, не все спасутся. Есть те, кто пойдут в ад, в вечную муку и в вечную смерть. Иначе убийца, мучитель — и его жертва были бы равны.

— Ну… Я же не о злодеях забочусь! Злодеев-то, конечно, не жалко, пусть сдохнут в аду! — приподнялась Ольга и качнула огромный платяной абажур. — Я же о нормальных людях! Предположим: живет какой-то человек — но не успевает при жизни креститься, не успевает уверовать в Бога — и вдруг внезапно умирает! И что — он в ад попадет? В вечные муки? Я понимаю: такие люди — грешники, и тем более, если они не крещеные, но ведь…

— Грешники? — успела выговорить Елена — и чудовищно чихнула — от слетевшей в темноте с абажура пыли. — Мы все, Оленька, законченные грешники. Никто, ни один человек на земле не спасся бы, если бы Спаситель не искупил бы нас Своей кровью. А то, о чем ты говоришь… Ты, в общем-то говоришь о добрых хороших людях, но которые по какой-то причине не успели уверовать по-настоящему, принять Христа и покаяться при жизни… И грехи их не прощены… Возможно, если Христос видит, что в общем-то эти люди творили Божьи дела, то их Христос может выкупить у вечной смерти — уже после физической их смерти — даже тех, кто не принял Христа при жизни. Я убеждена, что ничего невозможного для Христа нет. А уж как Христос распорядится с душами хороших людей, не успевших, по какой-то причине, принять Христа при жизни — я думаю распорядится Христос в миллион крат лучше и прекраснее, чем мы с тобой, грешные, даже представить можем!

Лаугард с счастливейшим выдохом, как будто все мировые проблемы в их присутствии и при их посредничестве только что решены, и зрительствуют они уже при конце истории, вскочила и побежала босиком по полу к стоявшему на буфете матово отблескивавшему ведру с колодезной водой — зачерпнула черпаком, залпом выпила, прямо через край, и резко выпалила:

— Леночка! Я уверена, что с нами больше ничего страшного этой ночью не случится! Давай тихонечко выйдем! У вас здесь есть плащи какие-нибудь?

Удивительным образом, эта мысль, что страшного для этой ночи — уже явно перебор — и что ничего с ними действительно больше не может случиться — не показалась Елене не логичной.

— Зачем плащи — вот же простыни есть! Завернемся! Уже же утро почти! Рассвет ведь уже совсем скоро проклюнется! Побежали скорее на озеро!

Достали из сумок и в мгновение ока напялили купальники, пропущенные вниманием материнской таможни, и, замотавшись поверх в простыни, тихо открыли дверь. Темная теплынь снаружи была такой плотной, выпуклой, что, казалось, придется с силой вныривать в нее. Выпав, вывалившись в эту ночь, подбежали к запертой калитке с хмелем, тихо, справа он нее, перевалили эверест, и полетели уже вприпрыжку — уже в противоположную сторону — в том направлении, куда вдревль Архипыч хаживал за пеньзией и водкой — через другой, густой уже, лес — с укатанной дерновой дорогой, залитой лунным лучом.

С поляны на опушке за рощицей, где угадывались очертания настоящих, огромных, степенно переминавшихся с ноги на ногу в темноте, как мамонты, свежих сенных стогов, разило истошным, неподделываемым кумарином.

В соседней деревне, куда они попали, пробежав через лес и поле, на отшибе от деревенских домов, по периметру дороги тянулись расчерченные каким-то скрягой микроскопические, по сотке на нос, каменистые суглинистые огороды работничков каких-то предприятий, наезжавших по воскресеньям и неизменно торчавших кверху, как тумбочки, пятой точкой, выпалывая сорняки; но голый огород почему-то никогда ничего не рожал, кроме иссохших, желтых дохлых валких ствольчиков помидоров, перевязанных, как раненые, какими-то красными ободранными косынками и поддтянутых к деревянным колышкам, чтоб не упали вовсе, с вечнозелеными, с орех размером, плодами, на которые смотреть-то было больно, не то что есть.

Тут и там торчали на тыне опрокинутые жестянки и темнели тряпки. Зато очень удались пыльные матовые заросли маревых сорняков выше пояса — почти закрывавших вид унылого пыточного обобществленного огородика, по всему километровому периметру.

Перебежав пустую дорогу в кое-как замотанных белых тогах, Ольга и Елена уж и вовсе почувствовали себя двумя неуловимыми привидениями — и понеслись, уже мимо спящего округа, лихо размахивая белым простынным опереньем.

— Здесь очень тихо надо! — ханжески предупредила Елена, когда обе уже, присев на корточки, влезали в разлом в бетонной ограде, через которую (уже лет пять строили — и все никак, к счастью, достроить не могли — ведомственный санаторий — на территории стройки царила все та же блаженная заросшая глухомань — и только молодой вохр сидел зачем-то в сторожке) вела кратчайшая дорога к озеру.

Шибанул в ноздри мохнатый фиолетовый запах огуречника, уже с той стороны забора. Незамеченными, прибрав крылья, проскочили мимо домика охраны (Елена давно уже подозревала, что пьянице-сторожу, поселившемуся здесь со своей женой, просто нравится здесь жить — никакой работой это не объяснялось) с погасшими, к счастью, окнами.

А за ним, через несколько минут быстрой призрачной пробежки под уклон в темноте, обнял их уже рафинированный прохладный сосновый дух.

Озеро чернело в пиале из выгнувшихся с одной стороны, как будто силившихся прикрыть его собой, толстых стволов сосен.

— Ой, какое большое! — в восторге закричала на весь лес Лаугард и тут же, испугавшись собственного неожиданного эха (мягкого, впрочем, мшистого), закуталась в простыню с головой, оставив только глаза.

— Ну уж, такое уж и большое!.. В тыщу раз меньше Кимзэе!

Ближний берег, к которому они спустились по пружинистому хвойному скату (уже на подходе пришлось цепляться за корни старой, метровой в обхвате сосны, чтобы спрыгнуть махом с карликового обрыва, возникшего явно совсем недавно из-за оползня — и внизу чуть скользил под ногами свежеобвалившийся суглинок) — был жителями (вернее, московскими жильцами, снимавшими на лето угол) как-то хватко обжит: крошечный пляж, обильно присыпанный даже желтым песком, как песочница, и даже самодельные струганные топчанчики. И в темноте нужно было идти осторожно, совсем медленно, все время нащупывая дорогу перед тем как сделать шаг, чтоб не навернуться через совсем не эффектные, затерявшиеся на фоне разномастных чернот озера некрашеные деревянные лежаки.

Противоположный берег был абсолютно диким и черным, и отдан был на откуп кулисам сосновых теней, кое-как, кривым амфитеатром, крепящихся на откосах; и камышам; днем там иногда по ляжки в воде надолго застревал, как цапля, какой-нибудь заезжий рыболов, в заправских сапогах-шароварах: хлюпал ногами и носом, переминался с ноги на ногу, и вытравливал абсолютно пустую сеть. Но сейчас — все было недвижимо.

— Я надеюсь, что там никого нет, по крайней мере! — почему-то громко, с влажным парны́ м откатом эха, крикнула Елена, глядя на ту сторону. Как будто заранее предупреждая возможных абонентов, чтоб сгинули.

Из всей окружности озера (как будто луна и звезды тоже в шутку согласились принять правила игры в культивацию) освещен был только широкий конус, ведущий от пляжа, и до середины озера — дальше лунная лагуна обрывалась: людям уготовляли только этот кусок глянцевито заглазурированного пирога.

До противоположного полукружья даже из горланистых деревенских недорослей, всегда купавшихся до сизых губ и пупырчатой кожицы, мало кто рисковал заплывать даже и днем — не потому, что боялись глубины (где-то на самой середине, на десяти, что ли, метровой глубине, били ключи, от которых, как всегда картинно предупреждали местные, «сводит ноги») — и не потому, что далеко, — а именно из-за исконного ощущения, что тот берег принадлежит праздным купальщикам не вполне, и что там какая-то своя жизнь. Да и подъем от воды был слишком крутым.

Дальняя, подковкой загибавшаяся заводь (абрис которой Елена не просто знала назубок, а легко могла бы даже и зарисовать за секунду — в случае, если б это озеро вдруг исчезло, и потребовалось бы его вернуть на место по памяти) не просто канула из видимости: в том месте, где она, эта заводь, предполагалась, темнота была так густо настояна, так плотно наслоилась, что — вместо камышовых потемок — та, противоположная, кромка озерной крынки вся закрыта, задернута была жирными сливками черноты — в колористическом негативе. И вглядываться туда сейчас, почему-то, совсем не хотелось.

Сняв сандали, все еще бродя в белом лунатическом хитоне простыни, Елена подошла к самому краю воды: песок был холодным и — сюрприз — мокрым. И в воду входить тоже не было ни малейшего желания. Ольга, сбросив простыню на ближайший топчан, ойкала, щупала воду, как жеребец, рисуясь перед воображаемыми зрителями, аккуратно выплескивала мыском нефтяные брызги на лунную дорожку, что-то приговаривая сама себе одобрительное про качество прогулки. И поминала удочку.

Было слышно, как впереди, через холм, где редел бор, в овраге, прозрачно чирикает родник.

В невидимых курятниках окрест кто-то уже хрипло начал прочищать горло. Ночь уже не вмещала лето.

Оставалось только беззвучно вписаться в пейзаж: Елена бросила простынку на влажный топчан — и уже-было…

— Ольга! — скатилась она вдруг с топчана. — Я придумала, чем тебе компенсировать рыбалку! Как же я раньше то…! Полезли наверх, скорее!

И, совершив обратное альпинистское упражнение с сомнительной страховкой выскальзывавших из рук, обдирающих ладони оголенных корней сосны, изгваздавшись в глине, оббежав четверть озера по кругу, по верхней, высоко вздетой ступеньке соснового амфитеатра, подошли к секретной, сильно накренившейся сосне.

— Щас! Щас! — до последнего не выдавала Елена и так уже счастливой от ночной авантюры Ольге детали блестящего аттракциона.

Противнее, чем залезать здесь, с этого, очень высокого края, в озеро (едва-едва-едва спустившись, цепляясь за подагрические корни, и сразу попадая в неимоверно илистые заросли, отчаливать, вздымая мутную кисельную глину) мало чего на свете придумать было можно. Но зато вот здесь вот, на самом верхнем суку сосны, деревенские привязывали обычно тарзанку — попросту, горизонтальную палку, закрепленную на длинном канате — с которой, если как следует раскачаться, можно было спрыгнуть в озеро на самую глубину. Тарзанку прятали обычно от малолеток в излучине между раздвоившимся стволом дерева.

Елена вскарабкалась на сосновый ствол, сразу зазвучавший под ладонями и пятками, как гигантский спичечный коробок, — и засунула в излучину руку: тарзанка — свеженькая, на толстом канате — была тут как тут.

— Ой-ой, подожди! Я ж часы забыла снять! — Ольга, с канатным скрипом, болталась на тарзанке по-сосисочьи уже над обрывом, уже чуть было не спрыгнув от растерянности преждевременно в илистый лягушатник вместо озера. — Затяни меня обратно! Ой! Ой! Пожалуйста! — и вдруг изловчилась и, по-тарзаньи, сама откачнулась, зацепилась голенью за сосну — и соскочила назад рядом с Еленой. Смацала с запястья космическую хронофильскую розетку:

— Лена! Лена! Только не наступи на них, я умоляю тебя!

— Я бы с удовольствием наступила — только фиг их теперь здесь в темноте разглядишь! Ты, теперь, Олечка, только на рассвете свои часики-то найдешь! Заодно и время сверим!

— Не издевайся, пожалуйста! Это мои любимые часы, между прочим! — обиделась Ольга. — Я их из Ольхинга привезла, между прочим! — но через секунду, позабыв обо всем, уже летела над озером. И, дважды правдоподобно сымитировав маятник — бултыхнулась в черную гладь, вызвав взрыв. Как казалось отсюда, с поправкой на купюры темноты — почти посредине, как раз там, где ключи.

— Вода — парное молоко! — Ольга фыркала, сморкалась, ныряла, отдувалась и делала еще миллион каких-то шумных фонтанирующих манипуляций. Ключи до ее ног явно не добивали. — Прыгай скорее, Леночка!

Елена взялась обеими руками за в меру суковатую палку: после Ольгиных виляний ее пришлось еще долго отлавливать в воздухе.

Еще миг — и взаимно выпуклые, почти соприкасающиеся, влажно дышащие друг на друга черные диски неба и озера чуть расступились, открывая ей воздушный коридор.

«Ну чего еще для полноты сегодняшнего дня не хватает? Чтобы из глубин озера сейчас вдруг всплыл плезиозавр, но выяснилось бы, что у него изжога от повышенной кислотности — и Ольга бы опять отделалась легкой икотой, а я успела бы заскочить на тарзанке обратно на берег, избежав гастро-колитных выделений ящера?» — подумала она, пролетая над самозабвенно брассовавшей внизу подругой и стараясь чуть сдвинуть собственную амплитуду, чтоб не вмазаться со всей силы в сосну на обратном излете.

— Ну прыгай же скорее уже! Леночка! — Ольгин сморкающийся банный голос, как казалось Елене, доносился уже откуда-то из другой жизни — из какого-то фильма, который ей вот здесь вот, в этом вот темном летающем кинозале, показывают. Картину крутили моднейшую, про купание двух шальных идиоток. Но прыгать, почему-то, несмотря (а может быть, как раз — смотря) на эту вдруг осевшую в ней отстраненную рамочность, стало нестерпимо страшно.

В полете горизонтальные плоскости так расшатались, что было уже непонятно, что первым во что опрокинется — небо в озеро или озеро в небо. Живая, кажущаяся, недвижимость звезд тоже закачалась и сдвинулась с места — и — еще один заход на тарзанке, с головой задранной кверху, и уже перевернулось направление, куда нырнешь, когда отпустишь руки. Плоская, хотя и неплохо сработанная обонятельно и осязательно, фреска этого дня тоже чуть подалась, качнулась и, при следующем залете, выпала фаянсовым углом вниз, блюмкнулась в озеро и ушла под воду где-то на том конце, под слоеной, пеночной накипью темноты. Канула в озеро и фаянсовая плоская тоска этого дня.

А на освободившемся от этого изразца месте, как клад, выпавший из разбитой голландской печки, распахнулось окно во все небо — как будто Елена, летая на своей тарзанке, случайно раскачала раму. И в этом звездном, так близко моргающем вокруг теплом небе как будто бы тоже разом включились прожекторы: Елена вдруг ярко, до смешного четко увидела себя сверху, и вот эти два последних года; пробежала в секунду, на бешеной скорости, заново, все ходы и переходы: и свое возвращение из Мюнхена в прошлом году, и свою первую настоящую Пасху — встречу вместо поминок, — и прошлое лето — без Крутакова — в каких-то невообразимо мелких, дурацких, стыдных, парковых, стрешнево-сереброборовых деталях, как ей казалось, давно потерянных в дырах памяти, — и на миг изумилась: «Что же за странный, мучительный, заочный танец между нами… А что было бы, если бы я…»

Новым, уже совсем непереносимым штормом нахлынула тоска по нему, и на секунду как будто потеряв себя (вот эту вот странную мотающуюся точку над озером), она всем внутренним существом рванула куда-то вверх, вбок, внутрь, всюду — в поисках его, и тут же, изумительной, ощутимой, само собой разумеющейся захлестывающей волной получила ответ — потянулась — и тут же достала.

И в точности как когда-то на поле у поющего ручья, в Ольхинге — но только ближе, гораздо ближе, запредельно близко — вдруг почувствовала присутствие Крутакова рядом. Как будто вдруг какая-то завеса между ними разодралась. Рядом, настолько рядом, что даже делалось жутко от этой ощутимой бестелесной близости их дыхания.

И тут же, как будто из-за этой же прорехи в занавесе, из этого распахнутого сверху окна, с какого-то, видать, подоконника — из-за нарушившегося во всех вещах равновесия, что ли, — посыпались слова: и она в первый раз в жизни не понимала пришедших слов — а удивлялась — как будто слова эти были не ее — не вполне понимала — и только слушала. Проговаривала — и слушала за собой, изумляясь пришедшим фразам. И в первый раз в жизни пожалела, что здесь, на тарзанке, на этой вот самой идиотской тарзанке, как-то так случайно нет под рукой бумаги и ручки.

«Хорошо, хорошо, ты выиграл… — улыбнулась она вдруг. — Мне дико хочется записать эти стихи. Но более глупую позу и место трудно было придумать для аргумента — когда у меня обе руки не просто заняты — а я на них держусь. Так что сказать: нет ручки и бумажки «под рукой» сейчас — примерно так же уместно, как было бы предложить мне смастырить и запустить бумажного голубя — вот здесь вот, сейчас, прямо над озером».

Звезды чуть отступили.

Заметив, что небо дало первую фиолетовую брешь, и одновременно саданувшись боком о сосну, она оттолкнулась от ствола посильнее. Качнулась всем телом. И полетела опять вверх. Только бы успеть дослушать — перед тем как я отпущу руки и спрыгну отсюда. Потому как ни асфальта под ногами, ни ступенек, ни какой другой подходящей неровной текстуры, на которую бы записать. Только бы дослушать. Вдохнуть. Впечатать в себя.

Глава 9

I

Легкость, с которой советские границы подчинились заклинанию «cим-сим, отверзись!», опять, как в Мюнхене, в Ченстохове теперь, ощущалась как настоящее чудо. Переехали границу не только без виз, но даже и без заграничных паспортов, — а просто по христианскому списку — по бумажнейшей бумажке, в числе людей, для которых лично Иоанн Павел Второй вытребовал на десять дней ангельскую свободу у руководства Советского Союза (над Кремлем, Старой площадью, Лубянкой стояло уже настолько крепкое облако корвалола, что нервным, но упертым обитателям этих архаичных объектов уже явно было не до того, чтобы куда-то запрещать ехать молиться малолеткам). Список Иоанна Павла составлен был, причем, вне всякой зависимости от того — католик ты, православный, или просто верующий в Христа, не причисляющий себя ни к одной из земных церковных конфессий. И даже Воздвиженский, христианином себя не считающий, а считающий себя праздношатающимся любопытствующим влюбленным оболтусом, Ватиканом отбракован не был.

Солнечное сплетение, которое всю жизнь до этого занято было исключительно тем, что ёкало, крутило, металось, съеживалось, испытывало солнцевороты и затмения, реагировало на любую внешнюю, чужую, физически вроде бы неощутимую боль, и было главным военным переводчиком, без спросу моментально транскрибировавшим для Елены любые воздушные переживания из внешнего мира на язык физической сенсорики — словом, самое слабое, самое уязвимое место — наконец-то, как только они въехали в Ченстохову, впервые в жизни выполнило хоть какую-то полезную работу. Сгодилось: Елена, хотя никогда до этого городок не видела даже на фотографии, при подъезде к железнодорожной платформе моментально почему-то, именно солнечным сплетением, почувствовала, где находится Ясная Гора — и монастырь паулинов, где должна была состояться встреча, и даже как бы ощутила внутри четкую картинку монастыря с абрисом телескопического (телескоп развёрнут окуляром к небу) пика башни — и четко увидела расположение: как сориентировано здание относительно них. Внутренняя картинка и магнитная какая-то ориентация не пропали и после того, когда их перевезли в другую часть города; и когда они разбили уже две палатки (колья, верви) у небольшого псевдоготического костела, на холме: она все время чувствовала, как отсюда до Ясной Горы дойти.

«Как у шального перелетного гуся — внутренний компас какой-то включился», — посмеялась она сама над собой — впрочем, с удивленной благодарностью. И друзьям об этом странном явлении не упомянула. Только Ольге намекнув, что хочет проверить свою догадку. С ней, и с Воздвиженским, и с Ильей Влахернским, и с длинноногой худющей веселушкой Марьяной, Ольгиной экс-однокурсницей со спешно переплавленного на театральные орала факультета космонавтики, они тут же отправились исследовать окрестности.

Ченстохова оказалась, несмотря на внятный промышленный акцент, зеленым городом, — с очень русской растительностью и крайне советской архитектурой.

Приходилось — еще интенсивней, чем в Москве — играть с собою в жмурки: выхватывать аутентичные старые здания — и рассаживать их черенками, чтобы представить, каким же было это тихое провинциальное место до потопа (сначала коричневого, потом красного). Не уцелевший средневековый город. Загадочный, вдохновенный, блистательный, победоносный бой молящихся поляков против антихристовых большевистских банд в 1920-м — бой, который Елене, за недостатком исчерпывающей информации, представлялся, как живая эскадра бодрствующих препоясанных монахов на Ясной Горе, невозмутимо испепеляющих набрасывающихся на них кровавых ленинских вурдалаков уцелевшими здесь (в отличие от оккупированной и целенаправленно разоренной нечистью России) крестами: победительное Ясно-Горское Взбранное Воеводство. Потом — вторая мировая: захлебнулись отравой Молотова-Риббентропа — и нацистским прозвищем Ченстохау — в котором явственно аукалось Дахау. И поганое языческое гитлеровское капище на святом месте — концентрационный лагерь в оккупированном монастыре. Ясногорские монахи, рискуя жизнью, помогающие партизанам, военнопленным и евреям. Евреи согнаны гитлеровцами в гетто. Восстание в гетто. Кроваво подавленное. И четверть населения (сорок пять тысяч евреев) одним махом переплавлено Гитлером в пепел трупов из газовых камер — в разных концах языческой гитлеровской империи. Ченстохау ист юдэнфрай. Удивительно, что гитлеровцы не сожгли заодно и мадонну — Еврейку с Сынком. А потом — уже этнически, политически и атеистически вроде бы зачищенная, заасфальтированная, вроде бы надежно забетонированная в ноль советская уездная колония — а все-таки с беглой, приятно прыгающей, неуловимой буквой «н» в середине слова — Ченстохова — и со столь же неуловимым, для оккупантов и коллаборационистских властей, несломленным духом и сердцем монастыря — рассадником антисоветского вольномыслия и сопротивления безбожной власти.

Несмотря на то, что добрались они в Ченстохову больше, чем за неделю до приезда Иоанна Павла, весь город уже был населен странным, буйным, галдящим, поющим, танцующим, хлопающим, топающим, все время что-то пожирающим, радостным, радужным племенем pielgrzymi со всего мира.

Как только (в точности по магнитным ориентирам солнечного компаса в поддыхе) вышли на главный, невообразимо длиннющий (для провинциального города) и широченный бульвар, ведший к монастырю на горке — в толпе юнцов-паломников было уже почти невозможно расслышать друг друга. Бульвар был щедро обсажен липами с обеих сторон и, забавнейшим образом, в двухмерном измерении оставался абсолютно прям — а в объеме — ходил ходуном по холмистому рельефу: то вдруг резко, бегом, спускался, перед самым монастырем, а то вдруг, там — будто постоял, постоял, подумал, у подножья — да и рванул наверх.

Все, без исключения, окна домов, выходящие на центральные улицы города, были распахнуты настежь, и, не боясь дебиловатой тавтологии кадра, все как одно были завешаны фотографиями «Papieża» — Иоанна Павла. И крайне необъяснимой оставалась логика жильцов: с какого бодуна они считают, что когда-таки Кароль Войтыла сюда нагрянет, то ему приятно будет любоваться на свою до масштабов уличного кошмара размноженную физиономию.

— Илюша! Скажи честно! Ты обрадовался бы, увидев вдруг свою фотографию на улице во всех окнах? — обернулась и крикнула Елена Влахернскому, стараясь одолеть гремящий вокруг человеческий звуковой фон.

— Мне в паспорте-то на нее смотреть тошно, — кратко буркнул Влахернский, который явно в толпе себя чувствовал даже еще более зябко, чем она. Да еще и так исстрадался, бедняга, за двое суток в поезде от вынужденного непрерывного общения и пустых разговоров с друзьями — что теперь был чуть жив. Для поездки Илья коротко и аккуратно постригся — хоть и отпустил (как будто для равновесия) короткую густую неровную бородку, и бородка получилась разлапистая, точно как его растопыренные пальцы — и отчаянно торчала во все стороны. И теперь Влахернский то и дело с непривычки ощупывал удивленными пальцами то беззащитный остриженный окоп под затылком, то младенческую складку на совсем обнажившейся полной шее, а то — растерянно играл в начинающего джинна из Магриба, и двумя пальцами как будто пытался выдирать клоки из бороды, как ножницами или как пинцетом — подыскивая экстренное заклинание, чтобы срочно исчезнуть из вида: от обилия народа, гомона вокруг, он как-то явно сам себе был противен и как будто незнаком; как будто это не он, а кто-то другой, какой-то его двойник, какой-то странный, не очень симпатичный ему внешний человек (совсем ему не друг и не родной) вынужден был делать и говорить за него что-то, что его заставляют какие-то активные уроды вокруг. Гримаса отвращения к самому себе становилась особенно болезненной, мучительной и очевидной, как только кто-то к нему обращался и требовал каких-то ответов и реакций, и как только его прячущемуся человеку внутреннему (загнанному в угол, присевшему на корточки, запыхавшемуся и оглоушенному) приходилось как-то коммуницировать и участвовать во внешнем действе, подавая сигналы из внутренней осажденной крепости через бойницы уст.

— И вообще… Что это за язычество?! — бунчал Влахернский себе под нос, не поднимая даже на нее глаз. — Как можно молиться отдельно Матери Божией Ченстоховской — и отдельно Матери Божией Владимирской, или Донской, например?! Она — Одна! Это всё равно как ты бы говорила: я дружу с Ильей Влахернским С Фотки Из Паспорта, но не дружу с Ильей Влахернским Со Школьной Фотографии, Которая Лежит В Тумбочке!

Прямо перед ними, на уже вусмерть вытоптанной муравке газона, продавец бойко, направо и налево, ни на секунду не останавливая конвейер, за безмерные тысячи злотых, всучивал желающим серебряные, чуть сплюснутые, из какого-то космического материала изготовленные, воздушные шарики на палочке, с красочной фотографией все того же несчастного римского Papieża. Вернее — с его головой. Похожи шары были на летающие подушечки-думки, с оборочками по краям.

— Ну это уж совсем сюр! Культ личности какой-то. А у него, интересно, у самого-то, спросили, не против ли он, чтобы его голову надутую на воздушном шаре продавали?!

— Ой, Лена, подожди, постой-постой! Давай-ка я эту голову куплю! А то потом разберут всё! И еще дороже будет наверняка, к его приезду! А то один мой друг, когда я уезжала из Москвы, попросил меня привезти ему из Польши «кусочек Папы Римского»! — засуетилась Лаугард, шустро обернувшись — и в ту же секунду уже цепко схватилась рукой за надувную голову Иоанна Павла на палочке.

Как только вбежали в монастырь, бедному Влахернскому вдруг зримо полегчало — плечи как-то разом расслабились; и он первым, прямой наводкой, ни у кого не спрашивая, и ни на кого не оборачиваясь, зашагав вперед, сразу нашел дорогу в часовню к смуглой, чуть не плачущей, Ченстоховской иконе Божьей Матери. К исцарапанной, раненной правой щёчке которой (или левой — если заглядывать со стороны зрителя и художника) Елене сразу захотелось прижаться щекой. Если б можно было.

Лаугард бойко перекрестилась, подбежала вперед, глубоко, радостно, вздохнув, обернулась и обвела каждого взглядом, как будто говорящим: «Ну что здесь скажешь!»

— А что это она золотая такая вся? — издали по-барски осматривая достопримечательности, пробунчал Воздвиженский. — На репродукциях, вон, везде, на улицах — совсем по-другому выглядит. А тут — только лица чёренькие видно из-за золота!

— Так это ж оклад, Саша! Какой ты непонятливый! — громко поучала его Лаугард.

— Оклад жалования… — бубниво, в нос, сострил Воздвиженский.

Жаловаться прихожане приходили, действительно, похоже, безостановочно. И получали на жалобы ответ. Тысячами. Стены часовни сплошь увешаны были золотыми и из простого металла отлитыми вотивами — маленькими фигурками тысяч сочлененных, исцеленных ручек, ножек, глаз, сердец: тысячи брелочков, пришпиленных, как в небесном гербарии, в знак благодарности за исцеление по молитве Божией Матери.

— А что это за сердца-то тут развешаны? Инфарктники, что ли? Сердечники исцелялись? — громко продолжал допытываться Воздвиженский.

— Дурачок ты Воздвиженский! Сам ты сердешник! — кокетливо обернулась на него опять Лаугард. — Это ж влюбле-о-о-о-о-нные! — сделала она на своем «о-о-о-о» о-о-очень круглые глаза, а потом томно чуть притушила гласные очаровательно подкрашенными веками. — Благодарили Марию за соединение сердец! За взаимную любовь! Дурачок. Ничего ты не понимаешь!

Влахернский с нескрываемой уже мукой молча отвалил от всех в сторонку и припал к стенке у высоченной железной оградки (похожей на вертикально выставленные для защиты пики — чтоб никто больше увечий иконе не нанес), схватил свою большую бородатую голову лапами, и, сделав по направлению к иконе форвардные шоры, как у лошади, притворился, что никакого Влахернского здесь больше нет.

А Елена мучительно боролась с неприличнейшим желанием спросить у шагающего мимо священника, где же здесь капсула со слезоточивым газом, использовавшимся коммунистами для разгона демонстрантов «Солидарности». А то всё костыли да костыли! И втихую выискивала, в слепящих бликах, где же медалька сына плотника — Леха Валенсы, по обету отдавшего в страшном 1983-м ясногорскому монастырю свою Нобелевскую награду, как вотив, — моля Богородицу об освобождении страны от безбожного ига. И тихо интересовалась по воздушному телеграфу: «Господи, где бы найти такое чудо природы, как Валенса, в России?»

Поляки, попадавшиеся на пути, все как один, оказывались какими-то чудеснейшими, нарядными музыкальными автоматами, которые, как по волшебству, как только мимо них проходили, принимались петь — да так красиво и мелодично, как будто с рождения занимались в церковном хоре.

Две жизнерадостные стрекозы, их ровесницы, меньше всего смахивавшие на церковную молодежь, встретив их с Ольгой в пролете часовни, уже на выходе, тут же ухватили их — и, раньше, чем они сообразили, чего от них хотят — повели их обратно к алтарю, встали с ними рядом и начали от их имени петь перед Ченстоховской иконой молебен.

И Елена с некоторой долей изумления косилась и на коленопреклоненные тертые наждаком джинсы первой из отроковиц, и на разухабистый лилово-белый клетчатый летний комбинезончик второй — энергичной, веснушчатой и коситчатой польской красотки, лучащейся от радости общей молитвы и, избоченясь, стоящей рядом с ней по правую руку — и как-то особенно запредельно выводящей: «Tibi assumus! Tui memores! Vigilamus! Vigilamus!» — поправляя, как на гармонике, огромные ярко-фиолетовые пуговицы-кнопки Карлсона на бретельках комбинезона (так, что невольно даже хотелось заглянуть, нет ли у нее сзади еще и пропеллера). И дивилась контрасту с нарочито сгорбленными, демонстративно сутулящимися молодыми девочками в платочках в ново-старом приходе батюшки Антония — инкубаторе, штампующем девочек, зачем-то играющих в старушек — и считающих это не просто хорошим тоном, но и единственным залогом спасения.

Очень быстро, то есть практически буквально сразу же по выходе из монастыря, Елена почувствовала знакомый пароксизм ревности по отношению к новому городу, к незнакомой, невиданной, нечувствованной, стране. И, со слишком знакомой (еще по Мюнхену) мукой, подумала: «Вот ведь какая засада, а! Когда гуляешь даже вдвоем с кем-то — город сразу делится на два! Сразу чувствуешь город в два раза слабее, хуже, более блёкло чтоль — каким бы красивым он ни был! А когда, вот, компания вокруг — так город и вовсе рушится. Цивилизации исчезают — как только толпа вокруг. Ничего не чувствуешь. Немота и глухота сенсоров». И, ловя себя на знакомой, до боли, стратегии и тактике: то есть, попросту, поминутно думая уже только о том, как бы удрать ото всех — вдруг, вспомнив прогулки по Москве с Крутаковым, рассмеялась: «Как же этому-то прохвосту удалось втереться ко мне в доверие? Да еще и так, что когда мы гуляем по городу вместе, Крутаков никогда не только не гасит картинку, а делает ее даже всегда более яркой?»

Пелгжи́мов съехалось раза в четыре больше, чем жителей — так что уединиться в городе оказалось физически негде. Круглосуточные тусовки в коллективе, да еще и сопленосный пересып на земле, в палатке, в сырых лопухах (то есть, в привезенных в огромном туристическом рюкзаке подстилках — что сырой хладной ночью чувствовалось примерно как одно и то же), бок о бок с безумолчно о чем-то триндевшими товарками — на второй же день все это начало восприниматься Еленой и вовсе как катастрофа. «На что я, идиотка, согласилась?!» — уже чуть не выла она, вылезая утром из палатки. — Да еще если б люди были чужие — можно было бы сказать «Я устала», не отвечать ни на какие вопросы. «Что это ты, Леночка, задумалась?» или «Чего это ты, Леночка, все молчишь?» — или еще что-нибудь, выворачивающее тебя как штопором. Из хоть сколько-нибудь приемлемого кратковременного внутреннего убежища. Ох, давно, давно пора понять, что вне стен церкви компания больше двух мне клинически противопоказана… Надо просто раз и навсегда принять это как факт: как собственную увечность — неспособность долго пребывать в компании. Вон, Ольга, например — о, она-то уж в миллионной тусовке — как рыба в воде!

И приходилось, прям как маленькой (точно, как Анастасия Савельевна ей в детстве, провожая каждый день в школу, говорила: «Ну это ж не на всю жизнь — только до полудня! Потом-то ты вернешься домой — и будет опять нормальная жизнь!»), то и дело говорить себе: ну ведь это же не навсегда — всего-то на несколько дней! Это ж не навсегда. Не навсегда. Не навсегда: через сколько-то дней, ведь, можно будет спокойно вернуться в turris eburnea — а через сколько, дней, кстати? Через сколько, кстати, конкретно, дней? И чесались уже руки кощунственно, малодушно, пересчитать, скорей, оставшуюся сушеную, крашеную, бузину дней, как на испорченном розарии. С единственным, непроизносимым, нецензурным, но не вытравливаемым вопросом: Когда? Же? Это? Закончится?!

Да еще и Воздвиженский… Хоть он и не говорил ей ни слова о прошлом — однако все время, казалось, чего-то от нее ждал, и — не дождавшись — громко, и с нарочитым занудством, выражал ей по каждому поводу свое недовольство, все время ее за что-то критиковал — и за то, что она транжирит собственные деньги и кормит всю компанию хот-догами, и за то, что она возвращается к палатке с прогулок не вовремя, позже, чем обещала, и за то, что уходит куда-то, никому не сказавшись — а он-де караулит и мужскую и женскую палатки… — за всё, словом — за каждый ее шаг. И, набучившись, с настойчивым, неотступным, напряженным, взбешенным вниманием — которое как раскаленное огненное поле дрожало вокруг него — все время за ней наблюдал — да так, что ей приходилось, как идиотке, то и дело тупить глаза, и с громкими демонстративными спецэффектами переключаться на бедного, уже и вовсе затравленного Влахернского — ведя с ним эскапистские диалоги.

— Саша-то наш, Саша-то! Поэт! — задирала то и дело Воздвиженского Ольга Лаугард, дергая при этом Елену за рукав, с каким-то актерствующим апломбом деревенской красы-девицы, чуть поддразнивающей проходящего паренька («Глянь-ка! Наш-то! Наш-то! Глянь-ка, малиновы портки нацепил!»). — Саш-Саш! — приставала она. — Ну прочитай еще раз, пожалуйста, как там у тебя в стихотворении про…

— Что ты меня мучаешь… — бурчал Воздвиженский и, наконец-то, отворачивался.

Утром, на рассвете, моментально просыпаясь от холода, как от ледяного лезвия за воротом, Елена перелезала через храпящие трупы в палатке и шла молиться на край холма, за подстриженные кусты резного боярышника, спускаясь на несколько шагов по заросшему ковылем и полынью восточному склону — и — наконец-то, чувствовала себя дома — в этом сепаратном восточном приделе над обрывом, за кустами, с удобным заводным киотом в золотой оправе, на облаках. И даже хрущёбообра́зная микросхема города казалась отсюда безобидной и не совсем безобразной.

И ранние утра эти были очень хороши.

Пока на третий день за тот же куст по тому же склону не вылез угрюмый, подавленный, бредущий в чудовищной, смурной депрессии, ссутулившийся, бросивший руки на ветер, как-то весь сам себя на ходу обронивший, Илья Влахернский: короткая черная борода во все стороны света, татарские скулы, маленькие красные губы — плаксиво свесившиеся, куксящиеся.

— Я вообще не понимаю, зачем я сюда приехал! — в изнеможении опустился Влахернский рядом с Еленой на землю и зачем-то тут же принялся яростно, не глядя, обдергивать обеими лапами неповинный ковыль. — Сказано ведь: войди в комнату свою, затвори дверь и помолись. А здесь… Какую уж тут дверь затворишь?!

— Дверь по-разному затворить можно.

— Это — ужасно, — коротко вздохнул Влахернский: помиловал ковыль и переключился яростно на собственную бороду. — Это всё — ужасно. Люди вокруг — это ужасно. Всё ранит. Я бы уже эту дверь не просто закрыл, а так уже бы шандарахнул… — и в эту секунду Елена так ощутимо, с карикатурным усилением, узнала себя.

— Илюшенька, я тебя очень понимаю.

— Нифига ты меня не понимаешь. Ты вон отлично себя с ними со всеми чувствуешь! Резвишься.

— Ты шутишь надо мной! — расхохоталась Елена — не зная даже от удивления, скорей, или от радости. — Я прикладываю каждую секунду просто неимоверные усилия, чтобы не выглядеть мизантропкой! Илюшенька! Я рада, если у меня это получается. Миленький, боюсь, что ни у кого иначе и не бывает… Конечно — это ужасно трудно, это отдельный, ежесекундный тяжкий труд — быть с людьми — даже с самыми дорогими. В мире — вообще противно: это совершенно естественное чувство для христианина, по-моему. Но разве это не чудо — когда родные по духу люди вдруг находятся?

Илья опять тяжко вздохнул:

— Не понимаю, зачем я сюда приперся, — повторил он, безучастно смотря на витиеватый фристайл, проделываемый солнцем в трех оранжево-розовых крошечных барашковых облачках. — Что, вообще, за абстракция — «паломничество»?! Путешествие, дорога — к чему? К какой-то условной точке! Господь четко сказал: «Поклоняться будете не здесь, и не там — а в Духе и Истине». Куда дергаться-то тогда? Зачем метаться как сумасшедшие? Какая-то условная дистанция — которую надо пройти… Какой-то условный пункт назначения! Сидел бы я дома сейчас у себя спокойно. Куда полезней. Дурак я! — с придыханием на согласных бубнил Влахернский, свесив кисти рук с колен, как обвисшую кожуру от бананов, и раздраженно вперившись взглядом уже себе в ботинки, как будто хотел словами на расстоянии сдуть с них пыль. То левый, то правый мысок при этом то приподнимал, то сдвигал и накренял, выворачивая все больше и больше к центру. — Чего приперся сюда? Паломничество… Зачем вообще эти поездки, эти телодвижения? Вон — у Блаженного Августина дистанция, которая определила всю его жизнь, заняла только два шага по саду — просто разговор с другом — по саду прошелся быстрым шагом туда-сюда — и обратился, и принял самые важные для себя в жизни решения!

И в эту секунду Елена вдруг необычайно ясно почувствовала внутренним резонансом, насколько Илья близок к тому, чтобы принять решение уйти в монастырь.

И единственные слова, которые она нашлась ему сказать, были ровно те, что когда-то в схожий момент, при схожих чувствах, она сказала себе:

— Святые ведь становились монахами не из-за слабости — а, наоборот, из-за великой силы, которую они в себе чувствовали. Из-за великого призвания. По-моему, это должен быть только внятный призыв — если ты чувствуешь, что именно так, именно таким способом, ты можешь лучше всего служить Богу — только если ты знаешь, что именно это — твое призвание. Ни в коем случае, по-моему, нельзя принимать решение стать монахом просто из-за того, что тяжко, невмоготу жить в мире — из-за ощущения, что мир тебя победил, смял — и ты спасаешься бегством. Даже Христос ведь общался с людьми, Илюшенька! А Христу уж, наверное, это было в вечность раз противнее, чем нам! Помнишь, в какой-то момент Христос не выдерживает: «Ох, сколько Я еще буду терпеть вас!»

— Так ведь это ж Христос! Христос мог быть с людьми, потому что Он — Бог! — возопил Влахернский. — А мы-то, грешные… Я вон уже видеть вокруг никого не могу… Эта вся жизнь внешняя не для меня! Все это не нужно, глупо, пусто…

Влахернский взглянул на нее — уже с каким-то полным отчаянием в глазах; поднялся и косолапо поплелся между кустами обратно к палатке.

Заглянув в костел — который, хотя и возвышался сейчас живописнейше посреди пяти десятков палаток, но, по загадочному феномену, обделен оказался паломническим вниманием — Елена увидела, как коротенький ксёндз, с глубокими, морщинящими складками-водоотводами — для таинственных дождей, скорее, чем для слез: вверху, на лбу, то есть выше уровня соленого моря, морщины ведь тоже были для чего-то нанесены, и во всех уголках чуть дрожащего пепельного лица, — причем, во времена засух, во рвы морщин щек серого пепла за жизнь нападало почему-то больше (извержение вулкана?), чем на холм лба, и подбородка, и носа, — в трогательном одиночестве совершил мессу, и вознес чашу и хлеб — в абсолютно пустой, если не считать Елену, робко присевшую в самом последнем ряду церкви. «Ну вот, счастье — сегодня у него есть хотя бы второй человек, который с ним вместе в храме молится», с удовлетворением вспомнила Елена свой забавный арифметический принцип; но к чаше подойти не решилась.

Дивный маленький малиновый грузовичок, привозивший им еду на гору, был уже у костела. Двое деловитых волонтеров раздавали первым продирающим глаза, выползающим из кущ и почесывающим пузо пилигримам двухлитровые бутыли с кока-колой — из них они с Ольгой придумали делать великолепные пластиковые прозрачные плошки: по мере опустошения разрезали ножом пополам (Влахернскому и Воздвиженскому достались даже плошки с завертывающимся крантиком, то есть крышечкой снизу — так что при желании — то есть в случае приступа лени, можно было бы есть, лежа в палатке, и откручивая крышечку прямо над собственным ртом, и используя плошку как воронку) — и эта криво выкроенная посуда отличнейше использовалась для привозившейся чуть позже к костелу сладчайшей сиротской похлебки — про которую Елена даже и спрашивать боялась, что в ней.

— А куда это ты ни свет ни заря ходила, Леночка? — Ольга стояла у палатки, дожевывая зубную щетку и прихлебывая мыльную воду из кружки, и была, как и всегда с утра, в бодрейшем, боевом настроении. — Я чуть глаза приоткрыла — смотрю: Лена наша полезла через всех куда-то!

Несмотря на все филантропические урезонивания, придуманные ею для Ильи, самой Еленой отсутствие одиночества час от часу чувствовалось уже просто как реальнейшая угроза для жизни. Вторая проблема, изводившая ее на холме в палатке, была гораздо более прозаического свойства — но, увы, так же трудно решаема. И убеждала ее эта проблема, напротив, увы, в собственной полной негодности к аскетическим подвигам — к примеру, в пустыни. А именно: страшно доставало то, что нигде нельзя было помыть голову и спокойно принять душ.

Из всей компании ее страсти по мытью разделяла, почему-то, только симпатичная, скорая на хохот и жадная до мытья подмышек и ног космонавтка Марьяна — девушка вообще удивительно счастливого, легкого, как олененок, характера; из рода тех редких созданий, кто всегда посочувствует и даже всплакнет, если тебе грустно, всегда рассмеется, если тебе весело — и никогда не грузит своим присутствием, с какой-то фейной полупрозрачностью дополняя, а не дробя, бесконечность одиночества. Изобретенное ими на пару ноу-хау — запирать и держать по очереди двери в ченстоховских общественных уборных, пока другая плещется, корячась у рукомойника — не находило, по загадочной причине, понимания у остальных страждущих посетителей, скребущихся в это время под дверью, а потом, с чудовищными интернациональными матюгами, со всего маху наворачивающихся на разливанном половодье кафельного пола.

С ней же, с той же Марьяною, к счастью, скрашивавшей беспрестанным хохотом все эти гигиенические авантюры, и безоговорочно разделявшей страсть Елены к мытью головы, рыская в поисках душа по городу, набрели скоро на ледяную и крайне неудобную — низенькую — чугунную колонку на автозаправочной станции — и, не долго думая, в сумерках, купив в магазинчике на той же заправке шампунь, и раздевшись до купальников, с визгами: «I am the walrus!» залезли под арктическую пытку. Но когда из отъезжающего, казавшегося абсолютно темным и спящим, с интимно задернутыми даже кое-где, на задних сидениях, шторками, туристического автобуса раздались вдруг радостные аплодисменты и улюлюканье, шоу продолжать как-то наотрез расхотелось.

В ту секунду, когда дефицит одиночества и мойдодыра стал вовсе не переносим, Елена, сердито сказав Ольге, чтоб ее не ждали и за нее не переживали, уехала одна гулять в Варшаву — уехала налегке — повесив на шею невесомую лиловую сумочку, похожую скорее на крошечный пристяжной карман на молнии — с местной аппликацией: восьмеркой Вечности, наклоненной наискосок — личиками Мамы и Сына с Ченстоховской иконы.

И только уже сев в электричку — вернее, зависнув у окна, отодвинув стекло, и вдыхая до спазма, до комков в горле, бьющий в лицо благоуханный, жаркий, до предела набитый всем, по листочкам собранным за предыдущие месяцы, полным собранием сочинений лета, августовский воздух — вдруг почувствовала волшебную, захватывающую дух свободу: вот же оно настоящее, вожделенное путешествие — одна, поезд, не знаю, где буду ночевать — могу выйти на любой станции — могу, если захочу, вообще никогда больше не вернуться в эту волглую палатку. Ничего в руках — никакого багажа. Вот же оно — настоящее паломничество — настоящее, самое наполненное, благословенное, одиночество. Жадно, рывками, вдыхать вот этот вот Божий воздух. Видеть вот это вот оранжевое лохматое пшеничное поле, еще не принявшее постриг — справа и слева, с прямым пробором железнодорожного полотна. Вот эти вот вертикально запущенные, слоеные (смахивающие на трехэтажные комбайны — очень низкой посадки: казалось, вот-вот забуксуют в поле), белые, компактно и густо слепленные вощеные облака — не заслоняющие неба, а как будто аккомпанирующие бегу поезда. Вот эти вот грушевого цвета и вида скирды. Вот этот вот вскидывающий задние копыта, радостный, высвободивший себя из черного стреноживавшего ремня, жеребенок оттенка какао без молока. Вот этот вот сизый, как будто припудренный, манящий перелесок.

Двое смазливых контролеров в сбитых набекрень фуражках подвалили к ней, прося билет — с таким видом, будто шутят. Но услышав слово «Пелгжи́мка» — выговоренное одним куском, с как можно более польским акцентом, — козырнули ей оба, и сразу вывалили, почему-то на следующей остановке — где-то посередь чиста поля — и поперлись, видать, меж холмов и равнин отлавливать в траве родных польских зайцев.

Нет уж, вот эти вот хрущёбы прокручиваем мимо окна даже без комментария.

В Варшаве неуютно язвила взор сталинская высотка — как веретено, уколовшее польскую красавицу до обморочной летаргии на полвека — но — не насмерть: по какому-то удивительному магическому антидоту спрятавшейся за пологом колыбели доброй крестной феи. И куда бы Елена ни шла — через минуту оборачивалась — тьфу ты! — опять это веретено поганое вот торчит!

Карту она покупать не желала — и шла вперед уже с раздраженным историческим любопытством: сколько же это безобразие может продолжаться? Сколько ж из-за каждого угла одна и та же высотка выскакивать способна?

Наконец, не выдержала и кратко, по-русски, спросила волоокую даму с яркой, лимонно-желтой сумкой на колесиках, загружавшей туда из киоска сетку невообразимо-желтой, мытой, картошки:

— Старый город?

— А! Stare Miasto! — обрадовалась полячка, что поняла. И, отряхнув руки, запшебржестикулировала.

Польский показался Елене не просто слегка понятным чужим языком, а тем же русским, только с чуть разухабистыми, всегда ярко окрашенными, разбитными, шабашистыми словечками. Слухай, пшейдч на другом строном! Пoйдч в право!

Старое, то есть абсолютно заново построенное место, с трогательной пестротой раскрашенное — выглядело, как ни странно, даже куда более достовернее не знававшего, вроде бы, бомб Старого Арбата в Москве. Чокающиеся боками друг с дружкой узкие пестрые рюмочки домишек в два-три окна, разноуровневые и игривые, приглашавшие туристов выпить пивка с прямолинейным обещанием в брэнде: «Okocim» — резанули контрастом с выставленной в магазинчике фотографией черной, обугленной Варшавы во время второй мировой: ни одного целого здания. А «уцелевшие», то есть не до самого первого этажа рухнувшие, разбомбленные, выжженные, останочные дома, на старых Варшавских фотографиях, выглядели, как истлевшие зубы без кальция в изъеденном цингой орущем рту пятилетней Симки, пытающейся разбудить только что умершего от голода младшего брата в Варшавском гетто.

И везде вместо туристических копыт всплывали на мостовой дистрофические нитевидные голени Симки и Шмулика, Давидовых правнучков, для которых любые сандалики или валеночки были велики и сваливались — даже если б таковые валеночки имелись, а не приходилось бы обматывать в холода ноги газетами и тряпками на веревках — чтобы не сдохнуть от холода на пару месяцев раньше, чем сдохнешь от голода. Или на три месяца раньше, чем прибьют прикладом этот не нужный никому глазастый расходный человеческий материал.

«Нет, если время на чем-то записывается — то только не на «месте» — не на домах, не на улицах, не на этих вот каменных имитациях памяти, — подумала Елена. — Если время где-то и записывается — то только в воздухе. Который потом собственными властными тайфунами, собственными волнами, когда-то огибавшими жизнь, — диктует тому, у кого есть ухо, вырисовывает горячкой кислорода, штурмует мертвую материю — и отливает эхом жизнь заново».

Но гладить чешуекрылые скаты крыш выгнутой ладонью на взлет и на посадку было все равно необычайно приятно.

И поразительно больно было думать о беззащитных доходягах из еврейского гетто, восставших здесь же, в Варшаве, и выстоявших против гитлеровцев чуть ли не дольше, чем вся блядоватая Франция вместе взятая, со всей ее армией и тошнотными заживо пожираемыми устрицами — и энтузиастской готовностью добреньких, добропорядочных французов сдавать еврейских младенцев фашистским властям.

И о голодных мирянах-поляках, поднявших здесь же, в Варшаве, с самодельными бирюльками-ружьями, восстание против гитлеровской армии в 1944-м — восстание, медленно и мучительно задушенное Сталиным, который спокойно, с расчетливой радостью удава, приказал затормозить победоносно наступавшую советскую армию на другой стороне Вислы «по техническим причинам» и запретил союзникам использовать воздушные поля Украины для переброски помощи восставшим варшавянам — дожидаясь, пока гитлеровцы добьют всех польских храбрецов — решив, все-таки, счесать напоследок с дружка-фюрера хоть клочок шерсти: его руками расправиться с теми сотнями тысяч поляков, которые иначе способны были бы противостоять коммунизму и не допустить колонизации Польши.

И — с неожиданностью завершенного аккорда, вспомнились Крутаковские рассказы — о Иоанне Павле — диссиденте, вознесенном монашескими польскими ладошками на римский престол — не побоявшемся, при диктатуре, вынести чашу и причастить Леха Валенсу перед миллионной толпой на мессе под открытым небом.

«Мизерные цифорки… — задумчиво брела по вечереющим улочкам Елена, разглядывая свеженький, на срезе вкусно пахнущий, в этом году (если не прямо вот в этом месяце) отпечатанный, цветной, переполненный архивными фотографиями, путеводитель: w języku polskim. — Мизерные цифорки — и одновременно бесконечные, великие — в сравнении с трусливой и жестокой блевотиной человеческой истории… Уж если достойно что-то в этом мире счёта, так вот это: 586 дней чудовищного, на уничтожение, военного положения, за которые «Солидарность» не сломалась ни в 1981-м, ни в 1982-м, ни в 1983-м — когда все инакомыслящие уничтожались очкариком Ярузельским по приказу Москвы с такой жестокостью, которая и не снилась сегодняшним изнеженным московским оппозиционерам — с танками, с газом (даром, что теперь не в газовых камерах, а в портативной, переносной, удобной упаковке), с водометами в действии, со стрельбой, с грузовиками, намеренно насмерть давящими мирных демонстрантов, с военными, добивающими стариков по головам — и только костёлы распахивали двери, чтобы спрятать, защитить избиваемых малых сих. Обреченное противостояние, которое выстояла «Солидарность», и не просто не сдалась — но и — что еще более невероятно — осталась верна клятве католика Валенсы не прибегать к насилию — какое бы насилие власти ни применяли против демонстрантов: не переходить на язык этой мрази, идти по пути жесткого самоограничения. Сотня убитых протестующих, тысячи раненых, десятки тысяч арестованных — семена, которые только через бесконечные (наверняка, наверняка казавшиеся многим безнадежными!) семь лет взошли свободой для Польши и для всех остальных европейских советских колоний. Плюс 27 дней, в течение которых держали оборону против адски вооруженной гитлеровской армии голодные, избитые, полуживые, униженные восставшие жиды в Варшавском гетто в 1943-м, — калькулировала некалькулируемое Елена, листая странички, краем глаза лишь в них посматривая — и разглядывая одновременно терракотовые двускатные бровки самых верхних домов. — Да плюс еще 63 дня, которые продержались здесь в 1944-м против гитлеровцев восставшие поляки — вместе с 350 спасенными ими евреями из концлагеря — воскрешенными ими уже-было-мертвецами. Да, если уж считать, калькулировать что-то по-серьезному — то только эти дни — беспрецедентные — и бессмысленные в глазах внешней истории. И три года быстрой и яростной, как молния, проповеди Христа по Иудее, Самарии и Галилее — носился же ведь на скорости, как сумасшедший, из одного конца земельки в другую! Здесь, в этом мире, похоже, вообще нельзя долго выживать. Здесь можно только создавать короткие и яростные прецеденты истинной жизни. Которые навсегда впечатываются в воздухе. Феномены, ткущиеся из воздуха против всяких зоологических правил, излюбленных человечками в их обычненькой, человечненькой историйке с зоологической борьбой за власть (и заранее предписанным — в человечненьких учебничках — выживанием самых сильных кусманов мяса без мозгов и с мускулами). Взломы истории, Божьи вторжения, которые только и можно назвать историей истинной».

И гулять в фальшивом гламуре домов уже совсем расхотелось.

Как только начало смеркаться, она зашла в первую же глянувшую на нее церковь — приглушенно апельсинового оттенка, с каким-то уютным барокко на лице, и с двумя дядьками в нишах на фасаде: один из них запросто держал в правой руке домик, а в левой — то ли репу с ботвой, то ли факел; а друг его, на другой стороне от входной двери… — она уже не разглядела. Безумно спать хотелось. Глаза уже просто смыкались — вместе с небом.

— Пелгжи́мка. Ченстохова! — выложила она единственный имевшийся в запасе пароль невысокому ксёндзу, разговаривавшему в костеле с семьей прихожан.

И тот сразу кивнул и провел ее в соседнее здание устраивать на ночлег.

Узкая комната с кроватью и письменным столом, которую ей отвели, была вся как будто соткана из рукодельных церковных кружев. Кружева были везде — и на уголках свешивающихся с полочек хлопковых салфеток, и на круголях скатерти на тумбочке, и на покрывале, и на кисеях наволочек покоящихся сверху пухлыми барашковыми облаками четырех подушек, и даже на пододеяльниках двух щедрых пуховых одеял — на всем, что было белой горой навалено на панцирную кровать, из-за этого настолько мягкую, что могла посоперничать даже с Катарининой, кукольной, в Мюнхене. Елена примерилась к кровати — присела, провалилась — и тут же встала: старенькая горбатая женщина в черном сарафане без рукавов поверх вишневой водолазки — и в монашеском шапероне — на попечение которой ее передал ксёндз, повела ее в душ — на нижний этаж.

— Постучитесь ко мне, я вас провожу обратно. Или запомнили, как идти? — серьезная, сосредоточенная, даже грустноватая слегка женщина, тем не менее, как-то внутренне, духом, необъяснимо, все время дружески, приветствовала ее — вне слов, и вне жестов — за словами и жестами. И это духовное, молитвенное, приветствие чувствовалось реальней, чем любые слова. Выдав ей полотенца, она удалилась в свою горницу — стен в которой видно не было: вымощены сплошь были книгами с темными корешками, забрызганными ярким, откуда-то снизу из дальнего угла бившим, светом ночника, — комнатку, в которую, конечно же, ужасно хотелось еще раз постучаться и заглянуть хоть на секундочку — хотя дорогу к себе, наверх, в кружевные покои, Елена запомнила превосходно — и могла за несколько секунд взбежать по лестнице без всякого гида.

Легко скача вверх по ступенькам и, как показалось Елене, даже из вежливости чуть затормозив на повороте, давая Елене фору, горбатенькая провожатая указала узловатым перстом на древний черный круглый телефонный аппарат (с буковками вместе с цифрами в кружках диска), тосковавший в пролете на низенькой ореховой этажерке с кованными зазеленевшей медью ножками, и спросила:

— Мамуше не хотите позвонить? Звоните, если хотите.

«Ни за что вот не поддамся на этот соблазн. Обещала ведь себе: позвоню Крутакову после того, как увижу Войтылу», — сонно отдернула Елена уже потянувшуюся было к телефону руку, моментально вспомнив текстуально совпадавший эвфемизм «Звонки маме» и свои ночные мюнхенские разговоры с Крутаковым с махровых альп в Маргином доме.

Утром на богослужении Елена — в самой гуще народа — завороженно смотрела, как все прихожане, не только священник, а каждый, каждый молящийся, воздевает руки при чтении «Ojcze nasz» — жестом, доставшимся по наследству от священничества Иерусалимского храма — и тем самым жестом, которым возносил руки к небу на молитве Христос.

И так весело было, взмешав все времена и образы, воображать, как будто вернулась к братьям и сестрам самых первых христианских общин — преломлявших хлеб и возносивших чашу за общим столом, вместе, в простоте и радости. Как на древней чеканной изумительной картинке на помятом золото́ м дамасском блюде: все братья вместе, вокруг стола — и апостолы раздают хлеб; фотографию этой чеканки в старом немецком альбоме ранней христианской символики она как-то раз рассматривала в библиотеке иностранной литературы, и все никак не могла оторваться.

И, вроде бы, без удивительной русской литургической музыки, без мелодического единства, которое, всю службу, держит на лету любого, даже не понимающего текст, так, что ты — хочешь-не хочешь — лучишься с музыкой вместе в ее сердечном средоточии, — это католическое богослужение здесь казалось с непривычки чересчур строгим. Простецкие кратчайшие молитвы. Но зато читаемые всеми вместе. И — что самое главное: Евхаристические молитвы, молитвы об освящении хлеба и вина, внятно и осмысленно произносились всеми вместе.

«Как это странно, что приходится добирать — здесь и там — до целого, — улыбнулась Елена. — Верую во единую, святую, вселенскую и апостольскую».

Лица прихожан на мессе казались сначала как-то непривычно постноватыми, холодноватыми, что ли — в сравнении с русским жаром на лицах в Брюсовом.

Но зато, когда зазвучало чудесное, восхитительное священническое приветствие «Pokój Pański niech zawsze będzie z wami!» — и молящиеся, почти по-русски, ответили: «i z duchem twoim!» — и каждый, повторяя «Pokój z tobą», жал руку совершенно, вроде бы, незнакомым братьям и сестрам рядом — та вспышка отраженного света, в секунду пробегающая по лицам — именно на контрасте с прежней постностью лиц — так явственно свидетельствовала о присутствии Произносящего: «Мир вам!» — и так ярко, за секунду воспроизводила крепко-накрепко записанный где-то на воздухе, тот самый, умопомрачительный, миг, когда прячущиеся за запертыми дверями, разбитые, необразованные, смятенные, утративших веру, запуганные, малодушно бросившие и предавшие своего казненного позорной мучительной смертью Учителя, бедолаги — вдруг, еще не веря своим собственным чувствам, услышали эти слова и внезапно увидели перед собой Забывшего про двери, Воскресшего — и разом выросли в весь свой ангельский рост, и превратились в неуничтожимую, Богом движимую, Духом Святым водимую сквозь века и страны, несмотря на всю людскую немощь, живую Церковь — новую, единую, всегда живую Божью нацию, смачно наплевавшую на генофонды, и генотипы, и суеверия, — что за это уже можно было простить все погрешности форм.

«Как странно… — подумала Елена вновь, подавая руку для дивного, божественного приветствия (как роспись запредельного присутствия) седой даме в плаще рядом, а потом и молодой узколицей паре, девушке и юноше, которые, обернувшись к ней разом с передней скамьи, и приветствуя ее, так и продолжали глупейше держаться при этом между собой за руки, так что получилась куча-мала рук, и ей досталась левая рука девушки, а седая дама свою фиолетовую, костлявую, маленькую, но очень горячую ручку крышечкой приставила сверху —…как странно, что приходится там и здесь собирать, добирать по крупицам — и как бы выстраивать внутри, в себе, целиком картинку — той самой, настоящей, Вселенской, сквозящей через века, внепространственной Церкви, витающей в воздухе, которая, на самом-то деле, и совершает каждую Литургию — в той мере, в которой это возможно — в этом столетии — в этом городе — в эту секунду — в этом храме — в моей душе. Той самой Вселенской Церкви Христовой, в которой всегда вот со мной рядом и Строптивый Златоустый Иоанн, обличавший зажравшихся церковных и светских начальничков, призывавший толстопузых делиться с нищими — и за это свергнутый, сосланный и заморенный голодом иерархами, наследнички которых теперь, как будто в отместку, вынуждены петь и читать тексты этого бунтаря не только на каждой Пасхе, но и на каждой почти литургии; и полоумный Лопоухий Франческо Бернардоне, которого по-настоящему-то поняли только голуби; и тот же дружбан Влахернского — Блаженный Августин, которому не слабо́ оказалось блаженнейшими устами сказануть, что государственная власть, ведущая себя беззаконно, в принципе, ничем не отличается от шайки разбойников; и Святой Филипп Московский, не постеснявшийся назвать змеиное отродие в Кремле змеиным отродием; и длиннобрадый грек Максим, тихо ухайдаканный русскими православными за чересчур энергичную и действенную проповедь христианства, а после безобидно посмертно канонизированный; и щупленький Сташек Краковский, епископ, убитый польским царьком за критику — словом, все те ребятишки, которые гораздо более живы и реальны для меня, чем все, кого я когда-либо видела здесь своими человеческими глазами. Смешно, что существовать всегда приходится как будто в двух параллельных мирах — идеальном и материальном».

И — странное дело — здесь, на богослужении, она даже как-то еще с большей нежностью вспомнила всех грубо брошенных в палатке друзей.

— Как-то мои милые зяблики там? — спросила она себя, выходя из церкви и любуясь мелким теплым серебряным дождевым плесом, превратившим мостовые в идеальную отражающую плоскость.

А еще через такт танца по сколь пестрой, столь и скользкой амальгаме мостовой и вовсе расхохоталась: «Может, Влахернскому нужно просто мыться почаще? Вся мизантропия пройдет! Это хорошо еще, что Спасителю не пришлось учить Своих первых учеников: «Помойте голову свою!» — а только «Помажьте голову свою!» — а то бы мы пропозорились на все тысячелетия вперед!»

II

— А мы-то уж думали, ты на нас за что-то обиделась, Леночка! Мы-то уж думали, что мы тебе надоели! — сообщила Лаугард.

Хлынул дождь — да такой сильный, что, казалось, палатку сейчас смоет с холма. Если б не колышки, привязавшие ее попастись.

— Не удивлюсь, если завтра мы все проснемся, дрейфуя под открытым небом в открытом море вот на этом вот надувном матрасе, — вместо «спокойной ночи» предупредила перед сном подруг Елена. На всякий случай, скатываясь в угол кущи с надутого «для тепла» склизкого мокрого матраса, уже явно давшего где-то воздушную течь и теперь ощутимо сдувающегося под чересчур остро храпящими телами.

Проспав ночь в волглой палатке — в пустопорожнем подвиге коллективизма — проснулась утром с подмышечной температурой 38,5 как минимум — при обиднейшей, как минимум в три раза меньшей температуре снаружи, за бортом.

— Ольга, не злись. Я правда не выживу здесь, в палатке. Ну чего здесь торчать-то — пока Войтылы нет? Поехали в Краков со мной съездим, что ли, на денек? — отдала крайнюю дань альтруизму Елена. Дань не оцененную.

— Нетушки. Мне здесь все нравится. Не знаю, Леночка, чем ты не довольна. Я здесь останусь. Здесь все очень хорошо. Прекрасная палатка. Совсем не мокро и не холодно вовсе. Не знаю, что ты придумываешь. Мне прям вот обидно даж.

Зато Влахернский — уже не знавший, как унести из компании ноги — подслушав, откликнулся на призыв уже даже без приглашения. И сказать «нет» — было бы убить вселенную. А за ним и Воздвиженский — который до этого все утро с неодобрением Елену разглядывал у палатки, с детальной неприязнью следил за ее чрезвычайными операциями с ценными бумагами носовых платков и срочными вкладами красного носа, а потом критично, с укоризной, переводил взгляд с нее на мутное, заштрихованное дождем небо (как будто это ее вина) — вдруг тоже моментально, с ловкостью блефовавшего брокера на бирже, объявил, что «тогда поедет с ними».

Легко ли сплавляться с одной горы на другую дыханьем, жаром, на собственной зашкаливающей температуре под мышечным килем?

И если этот наглец Крутаков будет интересоваться, как я здесь, то я…

— Биттэ, аусштайгэн! — с мюнхенским акцентом, передразнил открывшиеся двери электрички Воздвиженский на первой же платформе. И, не пропуская больше ни одной станции, каждый раз с тоненькими какими-то, не-немецкими, руладами в середине фраз, потеряв всякое остроумие, но всё же самокритично-дрожащим голоском, истошно выводил: «Цурю-ю-у-ю-кбляйбэн! Аусштайгэн!» И, кажется, краешком сознания и вправду надеялся, что поезд (с таким похожим — до неловкого озноба узнаваемым — шестиместным сидячим купе, с мягкой обивкой) нет-нет, да и свернет случайно, незаметно, на взбесившейся семафорной внепространственной и вневременной стрелке, на побочную линию Берлин — Мюнхен.

— Ну, я, пожалуй, один пойду без вас погуляю! — бодро, счастливо и абсолютно безапелляционно выпалил сразу же, как только они вышли из вокзала со смешным самонадеянным названием «Dworzec Główny», Влахернский. — Встречаемся здесь же? Часа через четыре? — и уже спеша свалить поскорей, вразвалочку поколдыбал прочь, даже и не слушая ответ.

— Я пожалуй тоже… — только было выговорила Елена.

Все плыло перед глазами от температуры: редкие, светлые капли дождя, залетая на лоб, шипели от жара — и незамедлительно испарялись; так что дождь в конце концов предпочел перестать; и теплое марево от асфальта после дождя уже не искажало картинку, а являлось ее личным, температурящим, продолжением.

— А я, пожалуй, с тобой пойду тогда прогуляюсь, — заявил Воздвиженский, пока она еще не успела договорить.

Нос брусчатки — по-здоровому влажный, но лихорадочно теплый. Чириканье внучат Корчака. Но об этом — после короткой рекламы поп-корна. И если нахал этот Крутаков поинтересуется, чем это я здесь занята…

Как только Елена опять почуяла свободу от массовки (а совпало это, по какому-то странному соответствию, с сейсмическими толчками печаток брусчатки в пятки сандалей — едва ноги добрели до старинных пешеходных улиц, и в обеих ее ладонях очутились парны́е мягкие усатые морды белых запряженных лошадей в чайных яблоках — пятнах, оставшихся на белой скатерти от опрокинутых чашек), в краковских аэро-подмышках плавно произошли загадочные метаморфозы: судя по воздуху вокруг, теплевшему с каждым их шагом в гору, исчезнувший из нее жар пропорционально щедро добавил тепла атмосфере.

Небо не то чтоб распогодилось, но отдельные улыбки сверху уже перепадали. Следующий прогулочный кабриолет оказался запряжен уже двумя ярко-караковыми, с жженой умброй на носах и подводках век. В вязаных беретках в масть с прорезями для меховых ушей. А поскольку лучшая реклама — дефицит, то, чтобы закончить рекламную паузу, все остатки липкого жаренного взорванного на сковороде соленого пенопласта я скормлю сейчас усатой краковской кобылице, а не сытому Воздвиженскому. Который сейчас удавит меня, за то, что я транжирю свои деньги на лошадей.

Отдельные динамитины кукурузины воруются воробьями. Ловко ловят легкий балласт на лету — из-под планеты подробно жующих черных кожаных губ. А то и выкорчевывают из трещин брусчатки — чтоб не взросли пенопластовыми садами. Кажется, соль вредна для воробьиных желудков. В отличие от лошадиных.

— Не сладкий, соленый, пшепрашам! — подбегала она опять и опять к торговцу.

За счастье ощущать эти теплые доверчивые лошадиные губы в горстях можно было отдать всё, что находилось в карманах. Что она и делала.

Пока Воздвиженский не закатил скандал.

Ну вот. Своим гугнежом спугнул торговца. Который, наверное, и правда, всучивал по пятерной цене. Кто ж тут сосчитает с этими четырьмя нулями. Нули они и есть нули. Даже когда их много. Лошади, опасливо перебирая скользкие кривые клавиши краковской печатной машинки подковками (текст внятно польский), ушли прочь. Настроение испортилось. Облака сквасились. И этот набученный взгляд сбоку — нет, как будто со всех сразу боков: никуда ведь от него не спрячешься.

Едва они вошли в собор на Вавеле (восхитительную, многокрестую, внестильную красотищу, путающую цвета даже редких условно симметричных, вроде бы… хотя — нет, тоже нет — кривеньких частиц, — переваливаясь и припадая с золотца на приятно-нежно запудренную зеленцу куполов, пятясь, и из последних сил пытаясь не наступить на собственные пристройки-грибы-дымки), едва перемахнули через порог, как в тут же секунду, будто в издевку над бедным Воздвиженским, грянул свадебный вальс.

— Вот это ловко! — засмеялась Елена, глядя на смутившегося спутника. — Вальс Магитсона!

— Какого Магитсона? Какого-такого Магитсона?! Что ты ер-у-н-ду городишь! — пробунчал Воздвиженский. — Пошли, пошли скорей отсюда! Вон же они уже входят! — стал дергать он ее, нервно оглядываясь на крыльцо — на которое уже и правда вплывала пара молодоженов со всей нарядной свадебной процессией.

— Нет, я хочу посмотреть! Я никогда не видела настоящего церковного венчания! Иди куда хочешь.

Воздвиженский никуда не ушел, а поплелся за ней; но, со злостью, сел даже не рядом с ней, а на скамейку прямо сзади нее.

Ангелы в розовых пинетках и фламинговом оперенье едва тащили тяжелый пятиметровый подол платья. Зарюменное декольте чуть прикрывалось беллетристикой фаты. Пингвин настырно нырял в айсбергах рядом.

Воздвиженский сзади принялся от скуки мерно отстукивать пальцем по деревянной спинке ее скамейки, отбивая какой-то противный, ничему происходящему не соответствующий, такт.

Чуть подустав мерять хвост свадебного платья, Елена нечаянно уплыла взглядом на колонну слева от скамейки: и вдруг среди каменной белиберды — трещинок, выбоин, копоти, вековых известняковых расслоений цвета — ясно выхватила фокусом взгляда крошечного понтифика, сантиметров пятнадцать в высоту, из которых как минимум пять сантиметров занимала трехэтажная тиара: карабкался типчик что есть мочи, куда-то вверх, и — о ужас — мял каблуками папских туфель лицо другому, чуть подотставшему понтифику, кряжисто расставлявшему полы каппы-магны — и тоже азартно взбиравшемуся куда-то вверх. Приписывая миниатюры остаткам утреннего жара, Елена на секундочку закрыла глаза, прижав к векам подушечки пальцев. Переждала секунд пять. Обернулась опять: «Ёлы палы! Дык там не только два этих типчика! Там же вообще вся колонна фигурками уделана — вон, тот-то, второй-то, нагло впендюрил ботинок на нос кардиналу в съехавшей набок митре, а тот, кардинал, в свою очередь, жмет ногой в ухо стоящему под ним архиепископу — карабкающемуся с такой яростью, что сейчас точно всю пирамиду навернет. А вон, сбоку, уже дьячок вне очереди подбирается, задрав казулу по колено и наступая на трюфельную беретту конкурента — а вон еще какой-то шустряк в кособокой долматике, лезет, цепляясь, по чужим манто и сутанам, как скалолаз по канатам, и, вон, уже целится пяткой в папскую камилавку». Едва веря зрению, следуя глазами за фигурками, она в некоторой оторопи обнаружила, что вся колонна, весь размытый, разъеденный прибоем времени камень, испещрен этими мини-клириками — карабкающимися вверх, по спирали, прессующими ногами красиво упакованные кумполы друг дружки и в азарте комкающими чужие одежды, носы, уши и прочие церковные аксессуары.

Фигурки были незаметны в общем рельефе камня издали — но, раз увидев, уже не было шанса сказать, что их там нет. Елена приложила руку ко лбу — да нет, никакой температуры нет давно и в помине. Она отвернулась еще раз: не глюк ли? — зажмурилась крепко на секунду — а потом быстро-быстро сместив фокус, начала исследовать колонну с чистого листа: рисунок вновь был настолько отчетливым, и миниатюры настолько филигранными, что она бы не удивилась, узнав, что это какой-нибудь шкодливый сторож ночью выцарапал карикатуру каким-то специальным перочинным ножичком. Если бы по явно натуральному, природному, случайному характеру графики (да и явно пасквильному содержанию) это не было бы абсолютно исключено.

Воздвиженский сзади отбарабанивал какой-то уже совсем варварский ритм пальцем по деревянной спинке: все наглее, все более и более бесстыже и громко, навязчиво приближаясь барабанным пальцем к ее плечу.

Она раздраженно обернулась, готовясь уже врезать ему как следует — и, вместо Воздвиженского, который, как она была спиной уверена, до сих пор позади нее сидит, оказалась нос к носу с дебилом лет тринадцати, со светлыми коком распавшихся волос и тошнотно бледнявой кожей, в чудовищных, слоновьих толстых роговых очках, нехорошо вылупившимся на нее.

Елена вскочила и выбежала из собора на улицу.

И даже как-то обрадовалась увидеть, после этого кошмара, сосредоточенное лицо Воздвиженского, который медленно, глядя себе под подошвы, вышагивал по припорошенным песком плитам двора, подбучивая губы по кругу, отчего нос его тоже, как всегда, забавно поддергивался, и с неодобрением посматривал на ярко синий оскал ремонтантных ирисов на пряменькой немудреной грядке поодаль.

На лужайке напротив Вавеля, куда они молча, оглушительно шаркая друг об друга рукавами, спустились из крепостных стен, солнце, разведшее тем временем лужайку посреди облаков, устроило световую пажить: как будто специально для них, как лупой указав крошечный яркий изумрудный пятачок — на котором не было холодно. Воздвиженский, ни слова ей не говоря, тут же растянулся на травушке. Закрыл глаза. И замер.

Каштановые с кока-колой, наконец-то отпущенные — прижимисто, робко — но, все-таки чудные, вихры Воздвиженского забавно мешались с травой.

Елена присела рядом, согнув колени домиком, притянув крышу руками и пристроив на нее подбородок — в направлении Вавеля. Рванула ногтями колоски мятлика с шероховатого ячеистого стебелька — примерила на глазок: получившаяся матово-пшенично-зеленая метелочка, с фиолетоватой оторочкой, размером была примерно с весь Вавель.

Воздвиженский открыл глаза и с минуту выжидательно и напряженно на нее смотрел — с таким усилием, что она невольно обернулась. Потом как-то затравленно вскинул взгляд на небо. Снял очки. Потер лоб. И закрыл глаза, отправив очки на выпас в траву в откинутой левой руке.

Лохматый, красивый, какой-то весь невнятно-манко-размаяно-невыспавшийся, с этим чудным Вергилиевым, живым, не отбитым, не мраморным, не из неаполитанского склепа, а всё же так эпично смотрящимся сейчас вот, вот отсюда, в профиль, носом. И с этими дивными Вергилиевыми, кажущимися всегда чрезвычайно припухлыми, губами. Ну чего он ждет от меня? Чего он, право же слово, от меня хочет? Чтобы я вот сейчас опять наклонилась к нему и поцеловала? Вот так же безответственно, безмозгло, наугад — как я когда-то это сделала?

Да всё с ним в полном порядке, право слово! И эти стихи его… Все, вон, девушки вокруг, по-моему, влюблены в него по уши. Тихоня Марьяна на него все время заглядывается исподтишка. Нравится всем, как засватанная девица в той старой русской пословице. Только надо ему забыть поскорей про меня. Жить своей жизнью.

Мимо — выя колесом, рамена всмятку, лицо в гречке и неработающий флюгер-носяра костистых горних пород (но слишком тяжелый, видать, не рассчитали, поэтому глядит наоборот в породы дольние — аж переносицей) — прокатил на буксире жены ветхий краковец. Не то чтоб ниже ее ростом вдвое, а просто на каком-то перегоне жизни компактно скатался в покрышку. Она, чуть моложе, месяца, может, на два, — хотя после 88-ми кто ж им уже считает: остановилась, чуть приставив на секунду свою колчевыюю недвижимость к скамейке — тот шатнулся — она подскочила — успела, не упал — и усадила — согнув четвертушки пополам. Скинула с себя туфельки на ромбиках-каблучках — и в прозрачных стеклярусных чулочках, с наслаждением разминая мыски, пробежалась по зеленой лужайке — какая же красавица! И совсем девчонка сейчас, как только перестала оборачиваться на носатый нарост на скамейке. Волосы крашены солнечной патокой. И это летнее пальто — мягкого, сенного — или нет, мшистого что ли — оттенка и текстуры. И эта консервативная юбка — ни длинная — ни короткая, нежного колера незрелой алычи. Никогда не думала, что зеленый на зеленом и по зеленому бегом может быть так красив. Как же я соскучилась по нашим с Крутаковым играм в рассказы… Мокрая же трава.

Ну что вот он злится на меня все время?! — перевела она вдруг опять взгляд на Воздвиженского. — Вот ведь лежит рядом, пыжится, и даже кипит опять весь — и ведь ни слова ведь не скажет! Про поп-корн только. Ну что ж это за наказание-то такое?! Не могу же я ему навязать ответ — без того, чтоб он задал вопрос? А он же делает вид, что он — не-е-е, ничего, так просто рядом случайно оказался. На луговой небритой овсянице попозировать. Ох, как же пари́ т в воздухе. Баня у них тут какая-то в этом Кракове!

— Саш, у меня такое чувство, что я тебя как-то слегка напрягаю? — заведомо чуть смягчая слова иронией, осторожно выговорила она.

— Ты меня… по жизни… напрягаешь, — не открывая глаз, с расстановкой, сообщил Воздвиженский и чуть наморщился, как будто напряженно пытаясь выцедить опивки солнца из занавешенного уже опять жидкими чайными облачками неба.

— Мне бы очень хотелось, чтобы это не было так. Честное слово! — произнесла, тут же, уже одновременно с высвобождением слов, слыша, как идиотски, неточно, не в кассу — ни по настроению, ни по чувству — звучит. И, от смущения, вприкуску, вприглядку, заедая собственные слова кубиками Вавеля. Безумный, очень русский какой-то, в регалиях безумства, собор. Ни одного равного, симметричного околотка. Две башни — как выкрики в небо, как узкоколейка и просто околей-ка, которые даже и не пытаются притвориться равновеликими. В казарменной крепостной оправе. И одна единственная фраза — вымученная из него насильно — за весь этот уже почти год, после… «По жизни». И это бесконечное бессловесное дребезжание напряженного воздуха вкруг него. Ходит окрест, кругами и квадратами, как по городской стене, караулит чего-то. Ходит, и как будто гипнотизировать меня пытается. Ну что мне с ним делать теперь… Но уж точно не… Вот он замолчал опять — и ведь точно так больше ни слова и не вымолвит.

И как-то вдруг неожиданно для себя, отвернувшись от Воздвиженского в сторону, и нервно выкинув из щепотки колоски мятлика, совсем от сердца добавила:

— Прости меня, пожалуйста.

И тут же, услышав откуда-то с неба стклянки, встрепенулась — с радостью, что эта пытка кончилась:

— Илья ж наверняка давно торчит там ждет нас! Ап! А ну, вставай давай!

Влахернский, нехотя, вразвалочку, подколдыбал к станции через полчаса с лихвой после них — с видом, что после нескольких часов вольницы ему опять брести в концлагерь — в палатку. Бесконечно бы близким Елене ощущением — если бы она не бесконечно же рада была разбавить, хоть Влахернским, набученную компанию.

Наблюдая, как бесславно влачится Влахернский по мостовой (морщась и отворачиваясь от них, смотря куда-то как будто себе сквозь спину), она вдруг моментально поняла, как откорректировать картинку:

— Слушай, а давайте не поедем никуда сегодня обратно?! А?! Как вы? Согласны?

Влахернский аж весь зажегся от счастья.

— А ночевать где? Что ты городишь? — загундел Воздвиженский.

— Да не беспокойтесь вы! Сейчас что-нибудь найдем! Смотрите, сколько церквей вокруг! Сейчас куда-нибудь попросимся, приютить нас!

— Сумасшедшая, — кратко высказался Воздвиженский, хоть и подергивая раздраженно носом, но уже с явным позитивом в этом эпитете. И, неожиданно, согласился. Кажется — из какой-то смутно привлекательной мечты о совместной ночевке — не в разных палатках, а в каком-то загадочном новом месте; и надежды, что два компонента, добавленные друг к другу в схожих обстоятельствах, произведут ту же химическую реакцию.

И пили чай с лимоном в сумерках, тщательно размешивая их стеклянными дверцами теплого от цитрусового света кафе. С трудом уговорив кельнера заварить по-русски, и снабдить кусками накромсанной желтой пупырчатой ядрёной бомбы, медленно, по мере работы нержавеющего весла в лодке, разводящей темноту чая — долго объясняя, почему лимон ни в коем случае нельзя по-простому выжать. Но сначала учились, не протягивая гласную в чае по-немецки, не растворять ее, как песок в одноименном горячем напитке, и не зажевывать вслух, как спитую заварку по-русски, а кратко, и с размаху, бросать в воздух, как в чашку четвертной кусок рафинаду: «Хербата». Чтобы официант вообще понял, чего от него хотят. А Влахернский все отнекивался от латинских корней и боялся, что сейчас им принесут травяную настойку. Я крайне занята здесь тем, что взмешиваю горячие, горючие, вещества в граненых прозрачных мензурках.

И медными медленными ликами, раскладываясь на веер ломких овалов по очень цветной диагонали, фотографировались по очереди вспышкой бокового блика диковинного самовара — сложнейшего агрегата, с двумя круглыми разноразмерными термостатиками и бесчисленными сверкающими трубочками; купол прибора был золочен, с глазастой, растяписто размахнувшей крылья и совсем неласковой, присевшей там, на маковку, бронзовой птицей. Литавровое же пузо кочегарилось — явно на взлет — и — кривороже и выпукло — как могло, словом — отражало гримасничавшую насупротив тройную сумасбродную свободу.

И едва вышли из чайной, увидели двух юных монахов — с белой канатной перевязью на рясе (бечева вот-вот расцветет — вся в крупных почках) и отличнейшими капюшонами, длиннющий оттянутый треугольник которых доставал аж до пояса. Монахи были их возраста, не больше, — и улыбались во весь рот, шагая вниз под горку, взбивая шоколадные волны, и беззаботнейше между собой трещали.

— Братики! А где вы ночуете? — подбежала к ним сразу доверчиво Елена, сестринским панибратством лишив дара речи даже Влахернского.

— Аа-ах! Что ж вы так поздно-то?! — всплеснул ручками шедший справа монах, чуть пухлявый, но высокий, статный, до смешного херувимистый блондин с кудряшками, с чуть девичьим, мягким, округлым лицом, с невероятным ровным и длинным римским носом и сметанным, лепным, классицистическим, маленьким, подбородком. — Мы уже к себе в монастырь сейчас уезжаем! Что же вы чуть раньше-то не…?!

— Мы из Ченстоховы… — робко добавил подоспевший Влахернский.

— Аа-х! — опять всплеснул ладошками монах. — Как же вы теперь… Где же вы будете! Ах! Что ж делать-то?

Второй монах, шустренький, подвижный (если не сказать вертлявый) и востроносый — по-деловому, чуть прищурившись, мигом все смекнув и обмозговав, затараторил:

— Так, так, так, Доминик, сейчас, всё решим, не волнуйся! — подбадривал он — скорее своего сердобольного друга, чем бездомных русских. — Пошли, скорей, проверим — в семинарии может быть еще не заперто на ночь! Побежали, устроим их!

Глоссолалии были полнейшие — каждый говорил на своем языке: монахи — на польском, русские раздолбаи — на русском; но каждый каждого понимал превосходно.

— Ну бежим, бежим, скорей! — обратился теперь уже к Елене второй, легкий на подъем востроносый шустренький монах и, без всякого стеснения, уже развернувшись, и припустив вместе с ней, в противоположную сторону, на ходу, представился:

— Я — Констанциуш. А он вот — Доминик! — произнес он с такой круглой улыбкой, и с таким округлым и долгим, уютным ударением на «о», как будто в имени его приятеля уже заключалась и сдобность его, и римский нос, и все его ахи и охи. И тут вдруг и вовсе перешел на отличнейший русский: — Я в школе русский учил! Нас же заставляли! Забыл только всё уже! Вот Доминик — тоже, между прочим, учил русский! — подначивал он, локотком, ходко молотившего уже рядом сандалиями по дорожке пухлявого Доминика.

Домчавшись в разжиженной (видать, лимоном) темноте до здания семинарии, Констанциуш хитренько мотнул им всем головой — чтоб смотались немедля прочь и не маячили, пока он будет улаживать с вахтой. Доминик, чуть подпрыгивая (как будто на его крупный, потенциально размашистый шаг чуть влияла ряса — и теперь он невольно брал разбег не вширь, а ввысь) и тихо квохча, как клушка, в панике увел скорей гостей; кто-то отпер; Констанциуш скользнул внутрь; исчез на минуту; потом — снова выскользнул, подбежал к ним и подмигнул:

— Я сказал, что вы — гости нашего монастыря. Ни в коем случае ничего с ним не обсуждайте, ни на какие вопросы не отвечайте! А то чего-нибудь перепутаете, а нам потом врежут! Если что-нибудь спросят, говорите: «Nie wiem! Nie rozumiem!» Но завтра утром вам придется сразу же уйти — как только проснетесь. Ладно?

Но Елену и Влахернского оттянуть от Доминика и Констанциуша уже даже за уши, смачно, до предела, нафаршированные чудным польским монашеским говорком, невозможно было: вот же — живое чудо, монахи — да еще такие молодые, их возраста — и уже вот сейчас исчезнут, и они даже не успеют поговорить с ними, и расспросить их ни о чем — да и просто побыть рядом!

Констанциуш, ходивший уже как на роликах на месте, увидев, что русские не хотят их отпускать запричитал:

— Ай-яй-яй-яй-яй… Мы не можем остаться дольше, нас в монастыре ждут, мы сейчас поезд пропустим. А вы приезжайте к нам в гости — сразу же, как с Яном-Павлом-Дру́гим пообщаетесь! Мы вас будем ждать! Погостите у нас! Договорились? Прямо сразу вечером после того, как Ян-Павел-Дру́гий уедет — садитесь на электричку: от Ченстоховы до Кракова, а от Кракова езжайте в направлении Вадовицы! Совсем недалеко! Наша станция — Кальвария Зебжидовска! Запомнили? Другая Ерозалима! Приедете? Договорились? Будем ждать! Кальвария Зебжидовска! Запомнили?

— Чего-чего жидовска? — подсуетился сзади с комментариями Воздвиженский.

— А как нам от станции-то там идти? — волновался Влахернский.

— Да так! Просто! — Констанциуш выразительно махнул рукой и широко улыбнулся.

— Как? «Просто»? — на всякий случай конкретизировала Елена.

— Так, prosto! — махнул Констанциуш второй раз рукой куда-то наверх.

Доминик уже доставал из кармана рясы дрожащими от спешки, лепными руками (похожими чуть-чуть на Дьюрькины — с пухленькими продолговатыми пальчиками и красивыми фигурными удлиненными ногтями) какую-то сложенную вчетверо бумажку, хотел разорвать, потом на всякий случай спешно развернул документик, заглянул в него — и обморочно ахнул. Эквилибристски засунул документ под мышку. И стал еще судорожнее шарить по карманам — никакой другой бумаги в них не нашел и, как будто тайком от самого себя, опять вытащил документ из-под мышки, и — ахнув еще раз, для порядку — рванул от него небольшой клочочек бумажки, и, выхватив у Констанциуша карандаш, приставив колено к кирпичной стенке, мягко вырисовал название платформы, по-польски, и всунул Елене в руку письмена:

— Будем ждать! Договорились? Мы скажем настоятелю, что вы приедете! — подбирая обеими руками полы рясы, Доминик, уже в панике, бежал к станции, и за ним вприпуски, оборачиваясь, подмигивая им и подсмеиваясь над другом, Констанциуш.

Крайне недовольный, худощавый, молодой, но лысоватый вахтер впустил их внутрь здания (слегка военного духа — с длиннющими пустынными гакающими коридорами форта, звучными голыми лестницами), раскрыл перед ними, а потом сразу запер, тяжелую дверь, которая отрезала лестницу, как карантином — прошагал вместе с ними пустынным лабиринтом, и неожиданно свернул, и ввел их в большую аудиторию. Только что отремонтированную. Ни слова не говоря развернулся и ушел.

Хлопнул в отдалении железной дверью (резко приближенной тишиной), — потом, минут через пять, хлопнул той же самою дверью — но уже шагая в обратную сторону, к ним — гулко, по-военному размеренно, промаршировал по коридору, чуть позвякивая бубенцами ключей на боку, и появился снова — со скирдой аскетических серых одеял. Сирых, но не сырых. Скинул их на ближайшую парту. Молча позвал рукой Влахернского, и так же молча провел его по коридору: показал, где туалет; щелкнул для демонстрации перед его носом несколько раз всеми электрическими выключателями (так, что мифическая перспектива коридора несколько раз с треском вспыхивала, и гасла опять) — и все так же, не сказав ни слова ушел, громыхнув опять дверью вдали, и звучно запер их на ключ.

Там и спали всю эту ночь.

Завернувшись в жестковорсые шерстяные одеяла. Чересчур сходствовавшие колкостью с власяницей.

Разойдясь по разным концам огромного семинарийского зала с пустыми, недавно маслом крашенными, светло-пустынными стенами.

На партах.

III

— Примите Духа Святаго! — благословил их Кароль Войтыла, по-апостольски, обеими руками, едва взбежав на помост — моложаво, резко, — и обведя глазами как минимум миллион чуть выросших детей, стоявших, затаив дыхание, перед трибункой, на которую ему втащили микрофон. И вдруг, сделав паузу, хитро усмехнулся: — Ясна Гу́ра! Монастырь… Да, здесь живут монахи-паулины! Они — духовные дети Святого Павла из Фив — пустынника. Святой Павел был отшельник, пустынник. И они — пустынники. И живут — как видите — ну прям совсем как в пустыне… — и обвел опять колючими хулиганистыми глазами миллионное море.

И после этой шутки — казалось, Дух Святой сошел и вовсе не мерою.

Толпа вдруг как-то на счастливые секунды, минуты, час, перестала ранить — точнее — по чуду, просто перестала быть толпой — а претворилась в выхватываемые взглядом тут и там спокойные одухотворенные внимательные лица — слушающие — и вмещающие слова. Как слушали, наверное, апостола Павла, когда он приезжал в какую-нибудь общину в Филиппах.

— Примите Духа усыновления! Вы — дети Божьи! Вы приняли духа свободы, а не духа рабства. Стойте в свободе, которую даровал нам Христос, и не подвергайтесь опять игу рабства! Где Дух Господень — там свобода!

И на этих словах Елена впервые заподозрила, что, кажется, притащилась в Польшу не зря.

— Святой Павел говорит нам: все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божии. Быть сыновьями и дочерьми Божиими — значит, принять Духа Святого, и довериться Ему, позволить себе быть водимыми Богом, быть открытыми к Его действию в нашей личной истории и в истории всего мира. Да, дух сыновей и дочерей Божиих — это движущая сила в истории человечества. И я искренне радуюсь, что сегодня во все более возрастающем числе стран фундаментальные права человеческой личности начинают уважаться — даже если, нередко, за эту свободу людям приходится платить очень высокую цену: жертвовать собой, проливать свою кровь. Свобода — это не просто дар Божий. Свобода — это насущнейший долг каждого христианина. Воистину — в этих переменах ощущается Дух Божий, чудесным, изумительным образом исправивший курс истории и обновивший лицо земли.

«Даааааа…. Не зря Гитлер ненавидел польских священничков едва ли не пуще евреев! И эти несчастные язычники на Лубянке его боятся не зря, как скопище бесов — крестного знамения… И это паскудное покушение…» — подумала Елена.

С самого утра, в тот день, когда, казалось, весь мир вывалил на улицы и ждал приезда Иоанна Павла, уже какое-то чудо дрожало и звенело в воздухе над Ясной Горой. Цистерны дождя были явно опорожнены за предыдущие сутки. Палило солнце. И хотя — по мере приближения назначенного часа — все более и более абсурдной казалась сама идея «общения» в миллионной толпе, и все более и более раздражали огромные экраны, зависшие на бульваре у монастыря — однако, взглянув на и вовсе скапустившегося рядом Влахернского, болезненно озиравшегося, явно присматривая путь к экстренному отступлению с глаз долой, куда подальше, Елена самокритично решила, что удирать сейчас уже как-то глупо. Да и драпать можно было бы уже только по чужим головам.

Впрочем, в физическом измерении звенело и дребезжало в ясном ченстоховском воздухе совсем другое — потешный бронированный автомобиль, с кубическим прозрачным пуленепробиваемым аквариумом для бедного Понтифика, с трогательным окошком; а также — издали, за километр, слышные, автомобили охраны, производящие почему-то неимоверный шум: как визуально казалось — из-за торчавших из них, почему-то стоймя, бодигардов, наизготовку, в рядок, как суслики, в костюмах, да еще и в кинематографичных солнечных очках, как от затмения.

«Лучше смешная машинка — чем мертвый Papież», — добродушно шутили тусовавшие рядом с ними на обочине шоссе поляки; которые, впрочем, когда кортеж чуть приблизился, от захватывающего зрелища так поотвесили челюсти, что даже позабыли махать заранее закупленными для приветствия дагерротипами и флажками.

— А что это там за грохот? А это моя Лягушонка в Коробчонке по Ченстоховской мостовой колдыбахает! — не выдержала Елена сходства с русским былинным триллером.

— А чё, ваще хороший чувак — простил своего убийцу! — одобрительно прорезался вдруг Воздвиженский, прикладывая согнутым козырьком ладонь к подсолнечному виску и издали разглядывая эскорт.

— «Убийцу»! — прыснула Лаугард. — Ты так сказанул, как будто он его убил!

— Но старался же!

Экшн до того ошарашивал, пришпиливал к месту, что астронавтка Марьяна, где-то раздобывшая бумажный веер и до этого весело обмахивавшаяся им все время от жары — в тот самый момент, как кортеж поравнялся с ними, раззябав рот от зрелища, немедленно опахало выронила на пыльную обочину, меж чужеземных ног зрителей; спешно полезла его доставать — достала, выпрямилась и тут же, от растерянности — и уже вдогонку — вдруг зачем-то начала махать игрушечной машинке этим дурацким пестрым веером, прямо как революционно упраздненным по личному распоряжению Иоанна Павла ватиканским страусиным флабеллумом.

Шлейф наступающих самим же себе на головы вылупившихся во все глаза икринок, тянущих шеи из лавы длиною в город, вслед за громыхающей Коробчонкой, которая прозрачна, как плацента, и пуленепробиваема, как Иоанн Павел.

И вот теперь Кароль Войтыла, с явным наслаждением высвободившись из бронированного катафалка и, с не менее явным нежеланием влипать своими руками в официозные лобзания клириков, ловко отбрыкнувшись по пути от всех подобострастно искавших его общества епископов — спокойным и уверенным голосом, легко переходя с одного языка на другой, разговаривал в микрофон с буйными, притихшими пелгжимами — так, как будто знает каждого по имени — перелетая голосом по диезам стоязыкой гаммы, и возвращаясь обратно — даже не меняя интонацию; при этом каждый оболтус на космически-громадном бульваре, как по мановению благословляющих рук, умудрялся понимать смысл произносимых слов раньше, чем успевал суеверно заметить, что в данный момент Войтыла говорит как раз на языке, которого ты не знаешь:

— Но какой бы драгоценной ни была внешняя свобода — одной внешней свободы не достаточно! Она должна корениться в свободе внутренней, которая принадлежит детям Божиим, живущим по Духу Святому и руководимым честным моральным чутьем, умеющим выбирать добро! — рельефные горизонтальные морщины на огромном, загорелом, рубленом лбу Иоанна Павла при яркой его мимике то взмывали и разбивались вдребезги, как скрижали, а то — склеивались опять, крутой строфой. — Освобождение, которое даровал нам Христос — это освобождение прежде всего от греха — корня всех видов человеческого рабства. Апостол Павел говорит: «Вы выкуплены дорогой ценой. Не делайтесь же рабами греха!» Господь наш Иисус Христос сказал: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными». Это ведь и предостережение: бегите от всякого рода иллюзорной поверхностной свободы, которая не основана на истине, бегите от всякого рода эрзацев свободы, которые уводят от истинной полноты духовного человеческого бытия; бегите от всего того, что приводит опять в рабство греху. Молодые мои братья и сёстры! Не бойтесь быть святыми! Летайте высоко! Будьте теми, чьи цели достойны сыновей и дочерей Божиих! Сегодня, уже спустя почти две тысячи лет, мы вновь ясно видим, что Господь Иисус Христос — Единственный, Кто приносит людям, мужчинам и женщинам, истинную свободу — свободу, основанную на Истине. Бог даровал вам свободу! Не растратьте этот величайший дар!

Елена слегка пожалела, что рядом нет Ани: «Ух, эта агностическая зараза бы насладилась разгадывать лингвистические загадки!» Сама же она, даже не успевая изумляться, как-то незаметно для себя перепрыгивала и скакала по лингвистическим классикам: когда Войтыла цитировал узнаваемые (сразу вспыхивавшие на берегу смысла, издали, с ветреного моря голоса опознаваемые по двум-трем этимологическим маякам или именам) фразы из Евангелия и апостолов, корабль понимания быстро и безопасно проходил все рифы и приставал к берегу; и быстро, до отвала, нагружался тут необходимым товаром — и теперь с купцами с прочих берегов уже было чем торговать: ячейки тут же сами собой достраивались, и новый словарный запас, только что невольно почерпнутый, тут же раскодировал и весь последующий произносимый Иоанном Павлом текст. Для того, чтобы точно, во всех оттенках, расшифровать совсем уж непонятную фразу, достаточно было внимательно послушать ее на трех незнакомых языках.

И забавно было вдруг, брезгуя наушниками с радиопереводчиком, разгадав алгоритмы фраз, выкупить легкое смещение оттенков смысла между польским и русским, неожиданно придававшее обоим языкам жа́ра: так польская miłością расцветала вдруг по-русски любовью.

Иоанна Павла заставляли петь, обниматься, и — самый напряженный пункт программы — слушать посвященные ему песни.

— Ой, Леночка, смотри какой ужас: он же безрукий, этот певец… Мексиканец, что ли, латиноамериканец какой-то точно! Вон, вон, посмотри: какой хорошенький… Бедный! Смотри! Это ж он ногами босыми, оказывается, на гитаре, вон, играет! Смотри! Видишь, видишь — гитара у него под ногами лежит! — дергала Елену Лаугард, разглядев в боковой экран то, чего не видно было из-за голов.

Молниеносность закулисных преображений поражала.

Иоанн Павел, кажется, не слишком ловко себя чувствовал в огромном палевом папском аппетитном колпаке кулинара. Но зато удивительно органично смотрелся в простенькой элегантной белой дзимарре — с крылатым романтизмом — и в милой, на венчик дыньки похожей, дзуккетте на кумполе. Но в чем бы он ни выходил, какое бы из навязанных вычурным ватиканским этикетом облачений ни надевал на каждой из тусовок в этот день — Войтыла без устали, с деловитой радостью Божьего работника, наконец-то подошедшего к самой лакомой части жизненного труда, был занят, по сути, исключительно только одним: посвящал Богу каждого, приехавшего в Ченстохову — из России и из всех восточно-европейских стран, освобождающихся из-под богоборческих режимов, и всё повторял и повторял, на всех языках:

— Вы приняли духа усыновления Богу. О том, что вы дети Божьи, свидетельствует Дух Сына Божьего, посланный Богом в ваши сердца — Дух, вопиющий: «Авва, Отче!» Вы больше не рабы никому, вы — дети Божьи!

И его апостольской жест десницей и шуйцей — был отражаем миллионным морским прибоем. И как гигантский часовой маятник с метрономами наручных часов смотрелись вздетые вверх, сцепленные друг с дружкой, раскачивающиеся в такт музыки ладони миллиона взрослых детей — итальянцев, русских, корейцев, парфян, мидян, иудеев с прозелитами — кто крепко, а кто с гудошными срывами, распевающих к небу по-польски «Abba Ojcze». И Ольгина часовая розетка на запястье выглядела здесь весьма уместно. Стоявший от Елены справа Воздвиженский взглянул было в ее сторону, но потом смутился, замешкался — и в результате уступил ее руку какому-то обернувшемуся низенькому сияющему корейцу, едва до ее руки дотянувшемуся, и посекундно радостно подпрыгивавшему, чтобы раскачивать корявыми ветвями одной волной со всеми.

Ночью, после вигилий, когда на темном бульваре при свете свечей и глаз загадочный припев «Vigilamus» облекся вдруг наконец в реальное бессонное действие, Елена зашла в монастырь в уже знакомую неспящую часовню Раненой Мадонны. В углу тихо сидели, в легких прозрачных лессировках косынок, двое ангелов (польских?), листая пальцами по кругу ружанец, лествицу, розарий — все благоуханные имена чёток разом, вместе взятые.

Встав напротив закрытой золотым щитом иконы, Елена на секунду устало прикрыла глаза — и внятно увидела на подложке век перед глазами изображение Марии — смуглой, заплаканной; и ее Сына — грустного не выспавшегося еврейского Пацанёнка с книжицей.

— Матка Боска Ченстоховска… — проговорила она вполголоса, пытаясь воспроизвести вкусный польский акцент: распробовать слова. — Матка-Боска-Ченстоховска, — повторила она еще раз с какой-то родственной улыбкой.

И вдруг так и осела на корточки:

— Господи! Да ведь это и есть она — та самая Матильдина икона, с непроизносимыми чешуще-щебечущими согласными! Как же так бывает — слушаешь ушами — и как будто не слышишь, не воспринимаешь — и вдруг! Вот же оно — сбывшееся завещание моей богомолицы прабабки Матильды-Матрёны! Вот же! Не какой-то там глупый дом с колоннами на берегу Енисея, не какая-то там глупая кондитерская фабрика, и уж тем более не польский княжеский титул — вот же! Вот же — сбывшееся откровение!

Ржавые ключи чужой памяти, которые она неясно зачем всю жизнь носила в кармане, и на которые время от времени натыкалась рукой, когда лезла за мелочью, ключи, про которые невольно думалось, что дверь, к которым бы они подошли, уже давно не существует на земле — тут совершенно неожиданно, почти случайно вставились в загадочную замочную скважину, и вот теперь проворачивались — и замок отпирался. Золотой щит плавно поднялся, раскрыв икону. Елена застыла перед смуглой вечностью. И даже и думать робела о том, что, в согласии с Матильдиными обетами, ждет вскоре за этой открывшейся дверью.

Выходя из часовни, в правом углу, в окаменевшей коленопреклоненной фигуре на полу, Елена с некоторым недоумением узнала гуталинокудрого итальянца, который вечером на бульваре не давал ей проходу, и, горланя неаполитанские песни, затаскивал в хоровод, отплясывать какие-то межнациональные жиги. Электрический светильник выхватывал его жато-кучерявую (казалось, только что после крутейшей химической завивки) шевелюру на макушке — и заставлял гореть плечи красной футболки; арык света стекал и чуть ниже — в ущелье, меж сколиозных лопаток, и подчеркивал еще пару косых отрогов майки. Но ниже колен ноги оставались в густой тени — и казалось, что растет он прямо из каменного пола. Джинсы на заду были отклячены фонарем из-под ремня. Рядом валялась отброшенная им — и казалось вовсе забытая — черная поясная сумочка на ремне для документов и денег.

Впрочем, фотография молящегося сорванца уже благодатно расплывалась. Кругом, особенно на огнях и людях, сфокусировались, зависли, с нелепой веселостью раскрашенные, почти прозрачные, горячие, текучие, воздушные шары — шоры, разом жарко огородившие ее от мира. Брела, плыла, в этих в медовых слезах, расплавляющих все огни в мягкие цветовые цветущие кусты, ничего вокруг не замечая, как в сияющей, соткавшейся вдруг вокруг нее воздушной горнице — и какой-то воздушной ощупью держала путь к давно примеченному международному телефонному автомату, прямо здесь же, на Ясной Горе, рядом с огромной, по-звездному светящейся инициальной буквой М — именем Марии — над входом в монастырь.

Ночное небо над Ясной Горкой светилось как-то по-особенному: мелкие облака, подвешенные аккуратно и раздельно — от того ли, что все бодрствовали внизу под ними, и пылал миллион огней — или просто ночь после вёдра была светлой — подсвечивались как бы отдельно каждое, с каждой из лежебоких, отлежанных в небе, цеппелиновых сторон. Звезд не было видно — даже когда она проморгалась от горячих слез — а цвет заколдованного экрана сверху был таким, будто звезды растолкли, растворили и взболтали эту серебряную пыль в синей небесной взвеси. Зачарованно взяла трубку. Выудила мизинцем и безымянным из маленького, отстроченного, ни для чего больше не подходившего, и как будто специально под международную телефонную карту вышитого, джинсового кармана пластиковую ксиву на Крутаковский голос: уже давно, давно — тысячу лет тому! — несколько дней назад, заранее, купленную — и ценой неимовернейшей ломки, чудовищнейшей силой воли, все это время не использовавшуюся.

И сейчас уже думала только о том, как вместить вот это вот всё, что вокруг и в ней — в узкую малиновую телефонную трубку, как вдохнуть туда это чудо — так, чтобы чудо не выдохлось, не развеялось, дойдя до Крутакова по этим металлическим клубкам, моткам и тысячекилометровым растяжкам сомнительного, не весть как устроенного, устройства — так, чтобы Крутаков на расстоянии ее услышал, чтобы Крутаков все это принял и вместил именно так, как это есть — так, как она это чувствует. И почему-то вдруг пропали всякие сомнения: «Конечно же Женя сразу всё поймет!»

И завороженно набрала, одну за другой, все цифры, молитвенно впечатывая каждую отдельно в металлические кнопки тугой дактилоскопией — вытащив их, эти цифры, предварительно из другого, еще более крошечного, тоже ни для чего больше не подходившего, кроме этой драной бумажки с его телефоном на Цветном — карманчика джинсов.

Долгий, слишком долгий, промозглый какой-то гудок. Набрала еще раз. Нет, Крутакова нет дома. На секунду как-то неуютно стало, что не дозвонилась вот ровно так, как хотелось: отсюда, с Ясной Гуры — и не произнесла Крутакову именно отсюда имя горы вот именно так, именно с таким вот, смешным, звучащим еще в ушах, Войтыловским, выговором: Я́сна-Гу́ра. Но несмотря на свежий приступ тоски по Крутакову, все сотканное вокруг неё, не ею, волшебство осталось.

На другой день, уже перед самым отъездом, после языковых ребусов, с удивительной, избыточествующей простотой и силой звучали прощальные слова, которые Иоанн Павел произнес вдруг по-русски — чуть протяжно, нараспев, но почти без акцента:

— Дорогие друзья мои, молодые паломники, говорящие по-русски. Ваш путь привел вас на Ясную Гору, на встречу с Христом, который есть Истина каждого человека и всех людей. Святой Дух да сопутствует вам в вашем переходе от рабства к свободе сынов и дочерей Божиих!

Наконец-то свиделись с Татьяной, прикатившей из Варшавы — свиделись бестолково, мельком, в толпе, ни о чем поговорить не успев, и Татьяна как-то жалась, стеснялась их, губошлепски улыбалась, поправляла пушистые прямые длинные волосы, будто и сама превратилась вдруг в их застенчивую ровесницу.

— Татьяна Евгеньевна! — спохватилась Елена. — У меня же в Москве три ваши книжки дома лежат — два тома Бахтина и бахтинские чтения!

— Ну ничего, Лена, когда-нибудь вернёте… Прекрасно — значит я в Москву еще вернусь. Кто-то монетки в фонтан бросает, а я, вон, книги.

«Фру-Фру…», — с нежностью, и совершенно некстати, вспомнила про себя Елена — думая о том, что вот, через минуту, ну через несколько минут, они расстанутся с Татьяной, — и, несмотря ни на какие книжные якоря, возможно, никогда, никогда в жизни больше не увидятся.

Татьяна же почему-то безумно обрадовалась, узнав, что в Москву они сразу, со всеми, не вернутся, а поедут еще в гости в Кальварский монастырь — так, как будто, пока они будут в монастыре, они будут и у нее в гостях — хотя сама она останется в Варшаве, за сотни километров.

И даже Ольгу — наотрез сначала отказывавшуюся почему-то передвигаться отдельно от узаконенных миграций всей остальной орды пелгжимов (сматывавших манатки и вечером этого же дня укатывавших по домам) — удалось уговорить.

Воздвиженский с обычной счетоводской обстоятельностью, выкатив глаза, заявил:

— Я не против. Но ехать путешествовать по чужой стране без денег и без документов, без виз, когда все уже разъехались — это безумие. Если вы придумаете что-нибудь с документами — тогда да.

Условности с бумажками Елена вмиг разрешила: сама себе удивляясь, действуя молниеносно и с какой-то небывалой практической ловкостью, и даже не успевая понять откуда это на нее вдруг нахлынула такая неслыханная бытовая изобретательность. Список всех паломников из России — заверенный какими-то неинтересными древоедами-бюрократами, переползавшими, видать, с одного листка на другой своими крошечными конечностями с печатками — хранился у какой-то индифферентной дамы, которую, по случайности, звали тоже Татьяной. Список этот заменял им визы, был единственным их документом для переезда границы. Не долго думая, Елена выцыганила у нее список, под клятву вернуть через час, галопом разыскала в центре Ченстоховы нотариальное бюро и изготовила заверенную нотариусом копию бумажонок: тех страниц, где гуляли их фамилии. Никто не знал, «сойдет» или «не сойдет» эта филькина грамота на обратном пути. Но Ольга и Воздвиженский, увидев печати, как-то расслабились.

Молодые люди утрамбовывали скарб в рюкзаки. Лаугард, со вздохом выдернув белую пластиковую палочку из воздушного шарика, с умилительным почтением на лице сдувала голову Иоанна Павла.

Елена отправилась попрощаться с Ясной Горой.

И откуда-то взялась на бульваре знакомая девчонка-капуцинка, на год Елены младше — с милым румяным продолговатым лицом бутона инопланетного цветка: двумя днями раньше стояли и пели вместе в толпе. Завидев ее, капуцинка радостно подбежала, с таким видом, как будто дежурила и ждала здесь ее появления, и, не говоря ни слова, немедленно совершила жест, который, по представлениям Елены, должен был повлечь за собой как минимум конец света: сняла с себя крест. Смуглую, деревянную буквицу Т беднячка Франческо Бернардоне. Одними губами листая молитву, девочка принялась зачем-то, судорожно обламывая и без того коротенькие ноготки, развязывать крупные узелки на коричневой бечеве вокруг креста. Елена все не могла понять, что та делает; и тут капуцинка, наконец, шагнула к ней, подтянулась на мысках (была на вершок пониже) и надела крест на Елену поверх майки.

— Это я развязала для тебя узлы моих обетов святой бедности и безбрачия… — запыхавшись, пояснила капуцинка.

«Напрасно старалась. Бремена вполне удобоносимы, — с иронией подумала про себя Елена. А вслух лишь рассеянно выговорила:

— У меня есть крест — мой…

Капуцинка обняла ее, начала что-то объяснять, и вдруг глупейше расплакалась так, как будто провожала ее не домой, а на войну:

— Ян-Павел говорит, у вас испытания сейчас будут… Я буду за тебя здесь молиться.

Расстались.

И не было зрелища печальнее и тоскливее, чем мусорный ветер, с наступлением сумерек со злорадством захвативший в плен город, который разом опустел после праздника: ураган с грохотом гонял по безлюдным мостовым изуродованные смятые пустые пластиковые бутылки и пакеты — обнаглевшие до того, что от них приходилось на бегу уворачиваться и жмуриться от летящей в лицо колючей пыли и каких-то бумажных обдрызков. Выворачивавшая все внутри своей пронзительной уродливостью, оккупировавшая вдруг территорию, восторжествовавшая вдруг, как только закончились молитвы, грубая материя: унизительные и безвидные ошурки материи. В самом истоке бульвара перед монастырем еще танцевали яростным орущим хороводом итальяшки — бешеные и, вроде, такие же радостные, но невольно виделось уже что-то недоброе и звериное, в этом горланящем танце в темноте, посреди мусорных тайфунов и пустоты.

И каким же счастьем было сесть, наконец, в электричку — и поехать в сторону, противоположную всем остальным.

IV

Кальвария. Небесный порт. Неизвестной долготы и широты — но звездной высоты. Я бодрствую, любимый. На горке, с монахами. Рядом. Рядом с ними. Они все давно храпят, как в одну ноздрю. И если ты…

Разругавшись, почему-то, вдрызг в Кракове (как это обычно и бывает — через минуту уже никто не мог вспомнить точного предлога, с чего вдруг каждый каждому начал разом предъявлять претензии), в темноте в склоке всё перепутали — и чуть было не сели, вместо направления Вадовиц, на электричку, идущую до станции с неприятным названием Oświęcim. Но вовремя из нее выдернулись, пересели на верный поезд — и после вольной езды по проселкам, с удивлением, не меньшим, чем вызывает сбывшееся древнее пророчество, по буквам, с трудом, прочитали на станционной доске: K, a, l, w, a, r, i, a — причем особенные проблемы возникли со вторым, где жужжала еврейская зебра, словом: Zebrж…zydowska, — сличили со скомканной бумажкой, начертанной пухленькой ручкой Доминика — и вывалились на вовсе деревенскую платформу. Низенькую. И абсолютно пустую.

Тщетные попытки отловить языка кончились очередным скандалом. Гундёж Воздвиженского («Ну вот, и что, теперь нам здесь из-за вас на платформе, что ли, ночевать?!) эффектно сменялся выговорами Ольги Лаугард, обвинявшей — попеременно — Влахернского в непрактичности (не заставил монаха зарисовать план), а Елену в авантюризме и, почему-то (что было особенно несправедливо и обидно — в данной ситуации и данном экзотическом сообществе) — в индивидуализме. И когда рассудительная фракция компании уже раздумывала, как бы линчевать главных злостных зачинщиков, Влахернский с перепугу углядел указатель с забавным, полу-стершимся домиком. Без всякой подписи. Неширокая дорожка между деревьями и кустарником, рядом с которой торчал ржавый железный столбик, вела круто вверх. Никакой гарантии, что «домик» означал ровно то, что им всем хотелось бы себе поскорее вообразить — не было. Но выбора особо привередничать не было тоже.

Как только откачнулись от платформы (где хоть два фонаря, да были — а коричневая темнота очень походила на колер ряс их друзей монахов, которых теперь ищи-свищи), едва вступили на дорожку и сделали несколько шагов вверх, как с головой накрылись торфяной, блаженной августовской тьмищей, которую без устали приходилось вскапывать, при подъеме, башками. Перезрелые звезды чиркали по небу и падали, как спички на лестницу в темноте подъезда.

Рюкзаки тяжело оттягивали назад, вниз, и услужливо предлагали вверх тормашками опрокинуться на спины, как ежикам.

Дорожка с хрустом и скрежетом, а иногда и скольжением, проворачивалась под ногами, как транспортер, идущий в обратную сторону. Щебенка, насыпанная с щедростью и безмозглостью, отчаянно норовила выворачивать лодыжки. Воздвиженский и Влахернский, как джентльмены, пытаясь поддерживать ойкающую темноту, неизменно промахивались руками и наворачивались ровно в противоположную сторону, мимо, мимо падающих девиц. Знакомое ощущение нереальности (как странно, что это мы, что мы вот здесь идем, что мы вообще на этой планете — как странно, что это я, как странно, что я знаю этих вот людей рядом) охватило Елену после первых же минут жаркого, хрустящего подъема в черноте, под звездами.

— Звездная ферма! — немногословно констатировал Влахернский, когда они, вместе с Еленой, не сговариваясь, за очередной извилиной дороги, сбросили рюкзаки и застыли, задрав головы.

И уже абсолютно не важно было — дойдут ли они до приюта — или будут идти так всю ночь, весь день, и вообще без конца.

Путаясь в габаритах, и то и дело норовя нырнуть в кювет с дорожки — если б вовремя не цепляли за рукав несуществующие, неотличимые от темноты кусты — запыхались все с непривычки — так что даже уже невозможно было понять — усиленная одышка это, или хохот над самими же собой: растянулись на полсотни метров невидимой вереницей — и, с абсурдистской ясностью вопросов, всё, хохоча, спрашивали друг друга, неужели нельзя никак исхитриться и отменить всю эту гору, эту дорогу, вот это всё вынужденное восхождение, эту свою усталость, неужели нельзя как-нибудь, чудом, оказаться под кровом?

— Да… Домик мало похож на свой портрет на указателе… — буркнул Влахернский, когда вдруг, на самой маковке холма, показался огромный храм с треугольной крышей и двумя высоченными симметричными башнями по краям.

Да еще и забор, высоченный железный забор, преграждал путь к барочным вершинам — забор хоть и выгнутый фигурными дужками, хоть и прозрачный, просматриваемый насквозь, храма не загораживающий — но явно неперелезаемый: те немногие, кому залезть на него когда-то удалось, теперь, вон, в виде грандиозных, выше человеческого роста, скульптур, так и остались там, наверху, на постаментах.

Бедный Илья помрачнел:

— После этого симпатичного рисуночка там, внизу, я ожидал увидеть как минимум скит… Может, там стерлось внизу просто чего-то…

И тут уж все разом свалили рюкзаки и рухнули на них отдышаться — перед тем, как штурмовать последний метраж, не такой уж крутой, по ступенькам и брусчатке уже.

Гвардиан, явившийся на их стук, звон, скрёб, скул — как кукушка, случайно вывалившаяся в неурочное время из зашкаливших часов, был хрипловат и грубоват к поздним гостям. Даже ворота не раскрыв перед их усталыми носами, пошел будить Констанциуша и Доминика.

Выбежал, одергивая рясу, один Констанциуш — хоть и сладко заспанный, с отлежанной красной складкой на щеке — но, рот до ушей, явно страшно счастливый, и тоже воспринимавший как чудо, что они откликнулись на его приглашение.

— Ай-яй-яй! Доминик все перепутал — он думал, что вы завтра приедете… У нас так много гостей вчера и сегодня было — еще не разъехались! Ай, он теперь так переживает из-за вас! Волосы на себе рвет! — откровенно, довольно, хохотал Констанциуш над обеими пострадавшими сторонами, вводя гостей в монастырские стены, и с невероятной шустростью в мгновение ока оказывался поочередно то возле одного, то возле второго, то возле пятой, и по-братски похлопывал каждого по плечу — со шкодливейшей, впрочем, улыбкой, как будто говорившей: «Ну-ну, поздравляю! Вы влипли! В монастырь же приехали, а не на курорт!»

И через несколько счастливейших секунд с этим вертлявым, милым провожатым, они оказались в осязаемо защищенном, глухо замкнутом (что сразу ощущалось прежде всего ушами) длиннющем прямоугольном монастырском дворе, отгороженном от мира двухэтажными широкими палатами с двухскатными крышами, а с фронта крепко запиравшимся громадой храма, крепким квадратом монашеского корпуса и разновеликих храмовых пристроек. По левой стороне двора темнела галерея с деревянными колоннами, скруглявшимися в арочные перемычки. В нее сразу и повел их Констанциуш:

— Ну, ничего, ничего, сейчас что-нибудь придумаем!

Из дальнего конца уже несся навстречу, под сводами галерейки, высокий пухленький призрак Доминик — увидев их, издали, заохал, заквохтал, расчувствовался:

— Все комнаты для гостей заняты. Ах! Что же теперь делать? Я так рад! Так рад!

Востроносый Констанциуш, довольно похихикав опять над приятелем, бросил их, велев никуда не уходить; усвистал куда-то, пулей, наискосок, через двор, на полусогнутых; и через несколько минут вернулся — с ключами от медицинского пункта:

— Пошли, пошли за мной! Девочек там спать положим!

Кроватей, вернее, белых, обтянутых прозрачной клеенкой лежанок для пациентов, в наскоро взломанном Констанциушем медпункте (крошечной дверкой, попасть в которую можно было с левой галереи), оказалось только две.

Мальчиков и космически-стойкую Марьяну, самоотверженно вызвавшуюся идти с ними, куда бы ни пришлось, Доминик повел в монастырский приют — на нары, где спали все паломники:

— До завтра… Завтра, может быть, комната какая-нибудь освободится…

— Ну что мы? Спать, что ли будем? — скрипящим голоском возмутилась Ольга, как только они с Еленой очутились в одиночестве в санитарной чистоте медсанчасти, где из достопримечательностей оказался лишь стеклянный шкафчик с забавнейшими микроскопическими кристально чистыми стопочками для лекарств. — Только приехали в новое место — и сразу дрыхнуть? — и обе, не опробовав даже больничных лежаков, тут же рванули гулять через галерею во двор.

Ольга, крадучись, потюхала в том направлении, откуда их привели извне — и в какой-то момент юркнула там в какую-то норку и исчезла в потайном каменном кармане рядом с храмом.

А Елена загуляла в дальний край монастырского двора — чувствуя бегущую мурашками по коже и по мере продвижения разливавшуюся по всей душе небывалую радость: свобода гулять ночью одной — и одновременно абсолютная защищенность! Совместилось — наконец-то! — в обычной жизни несочетаемое — чего, казалось, ждать придется до сотворения новой земли и нового неба.

Двор оказался замечательным. Вроде бы, сперва прикидывавшийся прямоугольным, он с лихвой добирал безумия по горизонтали — и вместо ровного плаца подбивал под ноги бугристый асимметричный нагорный пейзаж. Галерейка их оказывалась на самой верхотуре; спуститься с верхней площадки в сердцевину двора можно было кубарем, если лестница надоела. А там расходились еще вниз откосы, ступеньки и прочие крутые рельефные аттракционы в разные стороны. Домики же, при пристальном рассмотрении, и вовсе встали на места так, как будто каждый из них то и дело впопыхах наращивал, надставлял длину защищенного рельефного сада — по мере того, как какой-нибудь монах мощно шагал здесь в задумчивости, вдоль двора, меряя внутренние просторы. Никакого эффекта отраженности противоположных домов тоже не было и в помине — вон, тот любопытную ушастую голову высунул; а тот, самый дальний, отпрыгнувший — так и вовсе как сторожевая башня; вот этот — трехэтажный, в шляпке, а вот тот, в темноте похожий на соломенную хижину и одной ногой все еще стоящий под горкой, а другою уже ступивший на двор — про того так вообще Бог знает, как считать его этажи.

Сад — не сад, парк не парк — она все никак не могла подобрать слова к диковинно культивированному братиками двору. Вроде, вот разве что, только здесь, в центральной части, по которой Елена сейчас шла, дорожка выглядела как-то слегка по-казарменному: мощеная мостовая, чересчур напряженно, на вытяжку, как на параде, по команде застывшие, дрессированные лавочки. Но раздолбайские, абсолютно асимметрично рассаженные деревца, изысканно подобранные с безумнейшей избалованной детской выборкой, небывалые, штучные, лохматые, хвойные, туйные, тонковыйные, высокострунные, длинношерстные, круглошиньонные, звездные, лунные… Сразу вся казарменность испарилась и сменилась визуальной благодатью. А это? Вот этот вот блаженный лиственный шатер? Что это?

Луна висела кривовато — и от этой неверной балансировки блестела ярче некуда — щедро наделяя жирные звезды над монастырским двором как будто бы автономным свечением.

Застыв под плакучим деревом с пышной кроной, Елена невольно подставила руку под нежную, округло свисающую, как кисть руки, ветку — прямо под желобок листа — с которого, казалось, сейчас скапнет звездный свет, налившийся сверху, из вывернутой чаши небесной обсерватории — и упадет на землю, если она вовремя его не подхватит. И, с замеревшим дыханием, по дуге ветви подняла взгляд и проследила абсолютное совершенство, подогнанность форм, существующих в эту секунду — обтекаемость и покатость светло-оливковой холмистой кроны, на которую густо брызгает со звезд свет, накапливаясь, и омывая со всех сторон, — дальше — изогнутый округлой дугой, мощенный чешуей листвы бок, по которому звездный ручей стекает, — и, ниже — мягко, расслабленно протянутая уже прямо к ней, сверху, кисть ветки с нежно продолговатыми, чуть выгнутыми продольно по сердцевине (чтоб донести, не расплескав, луч) листьями. Она чуть приподняла и подвесила свою руку в воздухе — учась у плакучей ветки, имитируя ее изгиб — расслабляя все больше и больше, и доверчиво располагая перста́ на воздухе — до полного сходства — и держала так кисть до тех пор, пока, наконец, с самых кончиков пальцев зримо не полился тот же самый чуть щекочущий звездный луч.

И если ты спросишь, чем я тут занята, любимый: я бодрствую. И если ты правда тоже не спишь, как мне слышится и чувствуется… Если ты правда чувствуешь меня так же близко, как я вот опять сейчас, чудесным, мягким сполохом, чувствую тебя: будто пространство — это вообще архаичная выдумка, атавизм, условность… Ты конечно же ощутишь по щекотке в своей руке, как я завесила меж созвездий кисть. Мягко, расслабленно, чтобы ты увидел, как с кончиков пальцев сбрызгивает звездный свет в этот тихий монастырский сад.

То, о чем она всегда мечтала — та запредельная, трансцендентная, неземная, небесная, звездная близость с возлюбленным — по которой надеялась сразу распознать одного-единственного, предопределенного ей любимого (и которой ей так не хватало в жалких ее попытках возлюбленного этого «изобрести» собственными силами) — как-то незаметно для нее самой сбылось: она с напряженной реальностью чувствовала, все последние дни, всё последнее время, присутствие Крутакова рядом — чувствовала его взгляд, его любовь, чувствовала, что он тоже телепатически слышит и видит ее в самые надрывно взлетающие минуты ее души.

«Неужели он и правда не глух и не слеп — как слепы и глухи большинство людей вокруг? Неужели может быть такое счастье? — завороженно и чуть испуганно шептала она. — Как странно и как сладостно, что из соавтора текста, текста, который всегда вот безостановочно крутится внутри, из соавтора, который всегда как будто присутствует рядом — уже сколько лет? — и которому, с таким неожиданным доверием, так надежно было вверять все избыточествующие над бытием краски, — как-то незаметно и плавно — так же вот плавно, как капает этот вот свет — он вдруг превратился в запредельно близкого мне, самого желанного в мире, главного героя, лучше которого не придумаешь. Неужели такое счастье может быть?»

И вздрогнула вся от неожиданности, когда кто-то положил ей руку на рукав. Ольга, с выпученными глазами, то ли так неслышно подошла, то ли Елена сама была чересчур далеко, чтобы шаги расслышать.

— Леночка! Со мной сейчас такое произошло! Я такое видела!

По восторгу в густо накрашенных глазах падкой до зрелищ подруги Елена сразу смекнула, что происшествие было скорей в кайф.

— Иду, смотрю дверца открыта. Ну, вошла — смотрю: дальше вход в часовню. Думаю: как хорошо, зайду помолиться. Вошла. Подошла к алтарю. Почти темно — только несколько лампадок горит. Я встала там. И тут смотрю: ужас! Из левого темного угла на меня ползет что-то! (Ольга патетически указала влево и вниз обеими руками, с напряженными ладонями; и одновременно глазами доходчиво изобразила, как испуганно она косится в угол) Думаю: нет, померещилось. Надо помолиться — и все сгинет. Перекрестилась. Стою. Потом…. (Ольга артикулировала suspense вздернутыми бровями)…смотрю: и справа на полу в темноте что-то задвигалось! (Ольга обеими руками волнисто изобразила что-то передвигающееся) И тоже поползло на меня! Ужас! Страх Божий! (Ольга закатила глаза кверху) Ну всё, думаю! Утекать надо отсюда! Оглядываюсь… (И тут глаза выпучились уже как два солнца) —…а там со всех сторон уже ползут! Думаю — ну всё, пропала! Тут свет зажегся! Смотрю: калеки! Калеки ползут! (Ольга изобразила какие-то невнятные клешни) Думаю: мамочки! Сейчас они меня погребут под собой! (Ольга изобразила растопыренными ладошками смыкающуюся над своей головушкой горку) Представляешь! — Ольга, с торжеством во взгляде, подергала Елену за рукав, заглядывая ей в глаза, и пытаясь понять, заценена ли история. И только потом, ликуя, докончила: — Оказалось — просто нормальные калеки! Ползли к иконе! Молебен специальный, ночной, начинался — об исцелении!

Насладившись эффектом ужаса, Ольга внезапно посерьезнела:

— Знаешь, я сидела, там, в часовне, молилась — потом, когда уже молебен начался, и вдруг подумала: какие же мы с тобой идиотки — нельзя было, конечно, тогда, ночью на дачу ехать. Чудо, что мы спаслись. Нельзя было так искушать судьбу.

Войдя в арку света, рядом с колоннадкой, обе вдруг посыпались от беззвучного хохота: по левой стороне в стене мирно темнела череда слепых оконец и немых дверей. Свою-то они не запомнили!

— Ну что, Ольга? На лавочке спать будем? Вон, меж кипарисами.

— Нет, я прекрасно помню… Дверь… такая была… — подвсхлипывала от сдерживаемых судорог смеха Ольга. — Нет-нет! Я действительно всё прекрасно помню! — давясь уже и шепотом и хохотом заверяла она. — Сейчас найдем! Она… по-моему… вот здесь, посередине! Или вон там! Нет? Как тебе кажется? А? Посередине ведь она была! Нет, я прекрасно помню! Ну, или почти!

— Знаешь ли, Оленька, «почти», в данной ситуации не проканает!

— Или вот она?! Здесь вот, с краю?! А?

Потоптавшись, решились на экстрим: и — начали тихо проверять все двери подряд — какая не заперта? — единственный способ попасть обратно, который, впрочем, вполне мог оставить заикой какого-нибудь незадачливого растяпу-затворника.

V

— А сейчас кто-то должен прочитать по-русски молитву!

Констанциуш сиял. Ему не только удалось утром выбить для девочек отличную гостевую комнату (что было весьма кстати, так как после медпунктовских лежаков, с фиксированным поднятым изголовьем, были сильные подозрения, что теперь весь день так и будешь ходить буквой Г) — но вот и стырить где-то ключи от отдельной, для них, чудесной, белоснежной, прибранной под трапезную комнаты — куда теперь он ввел их с жестом волшебника, сдергивающего покров с преображенной материи: и на столе уже был и сыр, и чай, и мед, и хлеб, и даже…

Марьяна после ночи в ночлежке, как ни странно, не жаловалась:

— А чего… Я заснула сразу — и всё…

Влахернский — так и вообще был счастлив исступленнейшим, абсолютным, паломническим нарами пахшим счастьем: наконец-то обрел то, что ему представлялось аутентичным с его мечтами о путешествиях по старым, несуществующим больше, русским монастырям.

Воздвиженский хоть и брюзгливо морщил нос, но — по какому-то удивительному, вдруг проснувшемуся такту — не гугнил.

— Ну? Кто будет читать перед едой молитву? — настаивал Констанциуш.

Ольга, обведя глазами панически вылупившихся дружков, ни разу в жизни молитв вслух, вместе с кем-то, не читавших, наглейше ухватилась за Елену:

— Ты моя крестная — ты и читай! Вот, Лена прочитает!

И когда Елена, с наслаждением, по-Темплеровски, вспомнив сразу и его интонации, и даже как будто почувствовав их в себе, встала и прочитала за столом «Отче наш» — но не на церковно-славянском, а на русском — так, как сама читала — ровно так, как выучила когда-то из Евангелия, — Ольга начала с подозрением переспрашивать:

— А чё это ты там в конце прибавляешь? (Имея в виду последнюю фразу молитвы, записанную со слов Спасителя в Евангелии от Матфея, и отсутствующую в версии от Луки)

— Как Спаситель сказал, так и читаю. Кстати, и православные священники эту фразу читают, в несколько измененной, правда, форме, за алтарем, если ты прислушаешься, — успокоила ее Елена.

— Ну, так это ж священники… — с праздным сомнением протянула себе под нос Ольга, и с аппетитом принялась за мягкий сыр.

Сдобный, всем своим видом рифмовавшийся с завтраком, статный, лепной, красавец Доминик, во искупление своей забывчивости, сразу после трапезы повел их показывать окрестности.

И сразу, едва они под крещендо солнца вышли из монастырских стен, стало очевидно — видно очами — почему монастырский сад не густой: с гаком хватало того, что весь монастырь просто купался в лиственных лесах — нырял с холмов дельфином, резвился в лиственной волне, потом прикидывался зеленым барашком, пасся под холмом, и опять со степеннейшим личиком выныривал и становился на холм на свое место: прямоугольным и строгим, как будто никуда и не отлучался.

И всех этих кудлатых зеленых барашков и ныряющих дельфинов братьев-холмов нестерпимо хотелось погладить руками.

Доминик, суетясь, и все время мучительно нервничая, и причитая, что не сможет все объяснить «как следует», что «Констанциуш бы гораздо лучше всё…», быстро шагал под горку, между дубами и липами, потом выводил их через овражек по тропинке опять наверх — на очередной пригорок, проводил узким мостком — поразительно ходко двигаясь в своей рясе, удобным и привычным резким жестом подбирая полы, когда нужно было штурмовать осыпающиеся под ногами суглинистые высокие кочки и крутые взгорья.

В покатистых солнечных рощицах, с неожиданностью поддубовиков, вырастали вдруг часовенки, про которые Доминик, тормозя, и разворачиваясь к ним лицом, со звенящим на донышке голоса благоговением, пояснял вдруг: «Сионская горница» или «Оливковая гора».

Светло-охряные избушки с польской черепичной крышей с очаровательной провинциальной добросердечностью изображали Иерусалим: «Другая Ерузалима!» — как всё время с гордостью повторял Доминик, вразлет обводя ветхие вязы и заросли боярышника красивыми пухлыми ручками.

И шел, бежал, летел дальше — так быстро, что когда они чуть мешкали и отставали, то вдруг теряли его из виду, а через секунду уже лицезрели его рослую фигуру с изумительно прямой осанкой в отчаянно сигнализировавшей рясе на другом холме, перешед вброд вражек — и тогда Доминик, спохватившись, и едва-едва заметив, что унесся на реактивном двигателе своих внутренних молитв так далеко, что растерял гостей — возвращался и галантно помогал всем пройти по мостику.

И только когда дошли до домишки, про который Доминик объявил: «Дворец Ирода» — с соответствующей скульптурной сценой на балконе, похожей на увеличенные до человеческого роста фигурки в часах на какой-нибудь башне — и предложил в этот «дворец» зайти — Лаугард начала нервничать и, творя очи циферблатом, суеверно оборачиваться на Елену:

— Это надо было, наверное, родиться поляком, чтобы все это не казалось странным!

Доминик, заметив смущение друзей и удивившись их нежеланию заходить в знаменитейшие иерусалимские объекты, кротко списал всё на нехватку у него самого ораторских способностей, и, кажется, с облегчением, на обратном пути уже просто гулял с ними по лесу:

— Ну, вам Констанциуш всё объяснит… Я не умею…

Монастырь, куда они вернулись после прогулки уже «домой», весь был громаднейшей пригоршней, успевшей насобирать, как щедрейшую милостыню, жару, свет, и арочные звуки.

Послеполуденное солнце неаккуратно мазало сливочным маслом серый сырой студеный хлеб плит на галерее, между деревянными арочными колоннами: мазало кривовато, скошено, но зато густо, так что между каждых двух колонн аж дважды, с перерывом на теплую полутень, оставляло наклоненный чуть вправо след от яркого масляного кругляша ножа.

Констанциуш, ладненько причесанный, на один бок, с резким пробором в квасных волосах слева, широчайше улыбаясь, то и дело беззвучно проносился через весь двор, где они расселись по лавочкам: занят был какой-то таинственной работой в монастырских закулисьях, но то и дело норовил к ним подбежать ровно на пять секунд, переброситься парой фраз — и опять убежать — так что разговор их эффектнейше ставился на паузу на четверть часа, а потом с паузы снимался. Поэтому за некоторой завесой тайны так и осталось, как так: они — бернардинцы, но они же и францискане? И не понятно было, можно ли их звать меньшими братьями, как Франциска? Зато, Елене, наперебой с Влахернским, — удалось выяснить, что никакие Констанциуш с Домиником еще не волшебники, а только учатся: не монахи, а еще только новицьюши — послушники. И оказывается, ездят даже частенько к своими мамушам в гости, и те вкусно, очень вкусно готовят.

— Констанциуш, Констанциуш, ну расскажи еще, пожалуйста, хоть немножко, как устроена у вас жизнь тут? — из-за этих пятнадцатиминутных пауз уже просто изнывал от любопытства Влахернский.

— Ну, что, что конкретно тебе интересно? Все у нас тут как надо! — откупался широчайшими улыбочками Констанциуш.

— А есть у вас тут в монастыре такое понятие как епитимья, например? — ввернула Елена.

— Да, — сказал Констанциуш, широко улыбаясь. — Например: широко улыбаться. Вот тебе кажется, например, что тебя все как нарочно злить сговорились и мешать тебе! Все всё как специально вверх ногами делают! А ты ходишь и два дня подряд улыбаешься всем, как дурак! Послушание такое! Вот ты приходишь на исповедь каяться в чем-то, в каком-то грехе: а тебе назначают вот такое искупление! Представляешь?! Ходи и улыбайся всем! Что бы тебе ни говорили! Даже если тебя пнёт кто-нибудь на улице — а ты в ответ улыбайся!

Констанциуш шутливо чуть поклонился им, еще раз солнечно улыбнулся и, как на шарнирах, понесся в противоположный край двора.

В следующий залет во двор Констанциуш разулыбался еще больше:

— Ага! Я вот вижу, с кем вам поболтать, пока я работаю! — и моментально залучил к ним на лавку вышедшего из противоположного здания ничего не подозревавшего монаха, худенького, коротко стриженного. Схватил его в охапку, подтащил — бандитски похлопывая попавшего как кур в ощип, по обоим плечам — и презентуя им нового друга: — Циприан! Это Циприан! Вот он у нас самый умный! Он у нас художник! Он гораздо дольше нас уже в монастыре живет! — с гордостью — не понятно за него или за себя — отрапортовал Констанциуш и еще раз хорошенько шибанул художника по плечу.

Циприан, щупленький, невысокий, тихий, с точеным, неярким, в приглушенных красках выдержанным лицом, молодой человек, лет на десять старше их, присел на краешек лавки и, несмотря на игравшую на его губах смущенную тонкую полуулыбку, оглядывал их всех, да и, заодно, казалось, и весь мир, удивительно спокойными, выжидательными какими-то, глазами с уверенным фокусом на донце. И ни-че-гошеньки не говорил.

Услышав, что он — художник, Елена блаженно подумала: «Слава Богу, хоть кому-то можно наконец рассказать про этот прикол…», и бесстыдно утащила его от компании (под руку взять было как-то неловко: почтительно уцепила за манжет, на ходу наслаждаясь уже привычным ладным размашистым шоколадным шорохом рясы рядом) — и торопливо, жадно повела в начало галереи, туда, где утром они трапезничали — где она уже после завтрака приметила продолжение своего переносного всемирного музея неавторизованной, незаконной каменной живописи:

— Циприан, вот посмотрите, пожалуйста! — и она пальцами обрисовала по камню контуры полуметровой коленопреклоненной молящейся фигуры девушки: с откинутой назад вуалью и сложенными перед губами голубями-ладонями — картину, которую она еще после завтрака углядела в белиберде каменных прожилок, расслоений и цветовых уловок — и которая казалась бы вырисованной блеклой пастелью — если б не была дефектом каменных плит.

— Как вы думаете, это какие-то ангелы балуются?

Монах чуть удивленно на нее посмотрел: казалось, дивясь не самому неоспоримому факту существования таких рисунков, а тому, что какая-то секулярная гостья его об этом спрашивает. И уже через секунду, увидев родственную улыбку, пробежавшую по лицу Циприана — а еще через миг, когда он сел на корточки и приблизил глаза к рисунку и оценил, — то и услышав его радостный смех, Елена, захлебываясь словами, спеша, как бы у нее не отняли адекватного собеседника, рассказала ему и про карабкавшихся клириков в соборе на Вавеле, и про странные лица на приалтарной ступеньке в монастыре на Женском острове на Кимзэе, куда они ездили из Мюнхена.

Циприан, смеясь, то и дело останавливал ее бурливый поток:

— Подожди, подожди, скажи еще раз, я не понял! Я же по-русски только совсем немножко…

— А по-немецки ты не говоришь, случайно?

— Не учил никогда… Но тоже немножко понимаю…

Стоя в солнечной арке, напротив друг друга, арке не существующей, солнцем только сотворенной, жмурясь, с симметрично крестообразно сложенными руками, разговаривали самым замысловатым, архаичным образом: Циприан розмавял по-польски, а она — на медленном, почти книжном, русском, и, для подстраховки, догонялась немецкими фразами: как будто незнакомые ангелы при встрече пожимали друг другу руки заодно и пятерней и крыльями — на всякий случай, — а то кто ведь знает, как у тех, здешних, ангелов принято?

Циприан ухватывал корни и из того и из другого языка, и, на перекрестии — понимал смысл: точно так же, как и она до этого на слух раскодировала с незнакомых языков Иоанна Павла. Или — заставлял ее объяснять другими словами еще и еще раз — пока, наконец, довольно не кивал головой:

— Ага, ага, все понял! Клёво! — и улыбался такой тактильно знакомой ей по составу, по своему собственному лицу, улыбкой, за которой она сразу чувствовала, что он зримо, неоспоримо видит сейчас перед глазами именно то, о чем она ему рассказывала, и именно так, как она это видит и чувствует внутри сама — как будто расшифровывал ее внутреннюю картинку — и от этого она наслаждалась двойным, отраженным удовольствием, феерическим, ни с чем не сравнимым резонансом.

— Знаешь, Леонардо часто говорил об этом. Он даже рекомендовал ученикам списывать, зарисовывать эти «случайные» рисунки — воровать хаос из грязи глины в луже под ногами, из облаков, из камней — и превращать это в образы. Но, кажется, Леонардо вкладывал в это совсем иной смысл, чем ты. Я вообще его, честно говоря, недолюбливаю… Всегда у него какая-то двойная, недобрая подкладка за рисунками, да и в живописи — странная холодная двоякость в лицах, а чего стоит один этот его отвратительный скользкий хищный горностай — мерзкая пародия!.. А вот это… — Циприан перестал улыбаться, чуть пригнулся к камню и еще раз пристально, уже с каким-то профессиональным прищуром взглянул на картину-мираж на плитах и спокойно, оценочно, как будто в сноске, произнес: — Это гениально. Очень хорошо вырисовано. Подбор цветов замечательный. Настроение, молитвенный порыв очень резко чувствуется. И эти тени у нее под глазами…

— Ты думаешь, она была здесь когда-нибудь, в монастыре, эта девушка?

Елена впитывала в себя его ответную, чуть заметную на губах, но разом все его внутренне существо охватывавшую мягкую улыбку. И, глядя на его хрупкую фигуру в рясе — и на его спокойные чуть насмешливые глаза, невольно подумала: «А ведь на нем даже ряса смотрится изумительно мужественно, на этом щупленьком Циприане». И тут же, вспомнив, дописываемый сейчас, где-то, там, Крутаковский роман, еще раз сказала себе: «Как все-таки забавно, что главный, ничем незаменимый признак мужественности в людях для меня — это способность к творчеству».

Брат Циприан, тем временем, вымолчал с несколько секунд, сощурясь от солнца, отчего глаза его казались еще более откровенно насмешливыми, и медлил с ответом, глядя на нее в упор, и будто вымеряя для этого ответа пространства — можно ей сказать или нет, — и вдруг после этой странной пристальной оценочной экзаменации все-таки выложил то, что вертелось у него на языке:

— Знаешь, мне кажется, есть особая милость в том, что мы сравнительно прочно отгорожены от мира духов.

Она вопросительно вскинулась на него — ловя себя на того же характера изумлении, что было и у него, когда она только начала задавать ему вопросы («удивительно не содержание, а решимость вымолвить»).

— Ну, я имею в виду, есть мудрость в том, что мы не можем впрямую их видеть. Физическими глазами, я имею в виду. Ну, что это им запрещено, понимаешь? Что им… им разрешено оставлять лишь намеки, символы, контрабандой как будто. И уже в твоей, человеческой власти — принять или нет этот полузаконный груз. Но грузы ведь тоже разные бывают. Иногда… Есть такие, которые принимать, думаю, не стоит.

Гуляя по двору, уже одна, она горстями зачерпывала шероховатое солнце с черепиц и, словно от этих солнечных яств, как на хлебах, блаженно вытягивалась и дорастала до роста меньшего братика Франческо — легонько, бывало-че, поддерживавшего плечиком кровлю пошатнувшихся от землетрясения домишек, — и, не застывая, тянулась и тянулась все выше, и уж и вовсе амикошонски обходилась с ростом зданий, как на средневековых фресках — так что ворота вдруг оказывались по колено.

Резко складываться до привычного друзьям размера приходилось только чтобы пойти потрапезничать (иначе у монастыря б овощей не хватило), или чтоб уместиться в гостевые покои, раздобытые Констанциушем для девочек: хоромы удивительно напоминали церковную комнатку, в которой Елене довелось ночевать одной в Варшаве — пышные постели с панцирным матрасом, на которые, попервой, даже и садиться страшно было (пропадешь в снегах!), и тумбочки, и два пухлых кресла-сугроба — все это напрочь завешано было снежьем кружевных занавесок, и накидок, и салфеток, и пуфов резных налокотников — так что первый и последний кадр дня, жизни, мира — перед сном и по пробуждении — визуально закольцовывался этим хлопчатым ангелоподобием. В монастырский храм можно было заходить когда угодно — и днем и ночью; да и в каждом прочем монастырском закоулке было почти как в храме; и очень скоро (спустя еще ночь и утро — по второму пробуждению в этих стенах) время перестало шнырять и метаться рядом навязчивым, грязным и злобным, и вечно не сытым зверем. И Елена почувствовала, что никогда, пожалуй, с момента крещения, в земных условиях ей не было настолько спокойно. Война, казалось, отступила.

Даже вскакивать спозаранку было в радость, а не в муку, как всю жизнь до этого: никакой боли в закулисье дня не ожидалось. Защита. Стена. Свои.

Стен, впрочем, в реальности не было ни одной: стеной служили эти вот двух— и трехэтажные домики с покатыми крышами, что, собственно, делало эту стену еще более живой, жилой, одушевленной.

И если сразу после крещения свою собственную крепостную стену — огнедышащую, горячую, нерукотворную — она всегда носила с собой, вокруг себя, и прикладывать усилий, чтобы ее сохранить, удержать, не нужно было, — то по мере пробоин, прорех, которые она же сама этой защитной стене наносила, по мере отдаления от этого первоначального взрыва благодати, незримую стену вокруг нее сотворившую, — во внутреннюю крепость врывалось все больше внешнего сквозняка, мир все больше и больше ранил, провалы герметичности делали ее все более и более уязвимой. И теперь эти внешние монастырские своды с кармином кровель, эта зримая, слышимая, осязаемая защита, как будто восполняли, благодатно латали, растерянное что-то. То, чего как еще совсем недавно ей казалось, растерять никогда не возможно, теперь по крохам приходилось достраивать вновь: поднимала выбитые, вылетевшие кусочки, рассматривала, и пыталась понять, из чего же этот внутренний крепостной вал был сделан; поднимала, рассматривала — и даже пух казался тяжелым — поднимала — и роняла опять.

«Раненый, попавший в тыл с фронтовой линии, вероятно, чувствует себя примерно так же», — вынесла она сама себе диагноз, прокручивая заново в памяти все те моменты, когда сама же, своими собственными действиями гнала от себя защиту, — и приходила в оторопь: «Какой же ужас… Могу только всё портить — всё, что дается даром. И чудо еще, что благосклонные добрые ангелы все-таки от гибели предохраняют и ведут вперед». И по мере приема на завтрак капель тишины, именно от избыточности внешних аксессуаров воспомоществующей благодати, буря неожиданно разразилась внутри: она заново смотрела и пересматривала такое близкое прошлое — которое, как всегда казалось, вот оно, здесь, у меня на ладони: вот он, в пригоршне, мой родной город, моя Москва, внутренняя, построенная для меня, по моей мерке; вот она церковка на Неждановой; а вот они купола Высоко-Петровского, тоже в ладошке перекатываются, когда оглядываешься вниз, сверху, с Рождественского — с того самого пяточка (смешное, странное словечко — пятак, пятка? пяток? чего в нем пятого?), где мы стояли болтали в последний раз с Женей, — купола — как сферические церковные пуговицы, застегивающие кафтан памяти бульваров; вот она я; а вот и Мюнхен, трется здесь совсем рядом с московскими храмами длинной шеей колокольни Старого Петра, с которого Дьюрька мстительно кидает фотоаппарат в Хэрра Кеекса («Спасибо вам огромное, что пришлете фотографии» — «Ни-за-что!» И правда — «ни за что!» Не обманул. Шлёт до сих пор. Раздолбай.); а вот она, на мизинце, уже и Ченстохова с буквицей инициала М, горящей на Ясной Горе — разглядывала, и до слёз силилась как бы задним числом исправить те минуты, где оступилась; и казалось уже, что оступилась везде — и, в отчаянии, думала: а стоило ли мне вообще проходить вот весь этот путь — если даже теперь вот, сегодня, сейчас, когда живу оглушительным, на задворках каждого дневного события и впечатления прокатывающим, предчувствием, обещанием такого небывалого, не-по-земному земного, счастья — даже, даже сегодня, уж если совсем как на духу, ясно вижу, что каждый, каждый Божий день за последние полтора года на донце сердца все равно теплилось желание сбежать — вот хотя бы вот в такую, щедрую на условности, монастырскую теплицу, оранжерею; и стоило ли с этим желанием удрать бороться, стоило ли каждый Божий день брать себя на слабо́ и через силу выживать в мире — когда сейчас, спустя эти девятнадцать месяцев после крещения, так не хватает ровно того, чтобы просто снова оказаться вот там, в правой пригоршне, у купели: сказочным образом очутиться в том самом сияющем миге, облитой с головы до ног полнотой благодати крещения, миге, сохраненном в вечности, когда только что принесла все крещальные обеты — и нет греха, и, когда, казалось, весь мир спасен и очищен вот этим вот личным чудом — и нет ничего невозможного в духе и вере.

В монастырском дворе людей почти никогда не было. Монахи и новицьуши — если их шоколадные тропы вдруг пересекались с джинсовыми ручейками пришлецов — воспринимали их как должное, максимум — улыбались, и давали им жить. Малочисленные, «кроткие», по определению Влахернского, паломники, кучававшие с мальчиками в приюте рядом по ночам, поразительным образом днем куда-то расплескивались во вне монастыря — в городок, что ли, Кальварию, уходили. Чудесный, наверное, уютный. Но выбираться, утекать из стен в городок совсем не хотелось.

Свои возлюбленные друзья тоже, наконец, отженились друг от дружки, прекратили ходить гуськом, и растворили себя в густой настойке монастырского подворья. И только Воздвиженский, на каком бы расстоянии от Елена ни находился, мучал ее своими взглядами, то невнятно ожидающими, то отчаянно вызывающими, а то просто срывался на ненавидящие — и Елена уже не знала, как прятать от него глаза.

Жарким утром, когда на дворе прожваривало уже как в полдень (каменную макушку горы солнце пропекало явно по отдельному монастырскому блату — как выбритую тонзуру), мечта Доминика, что Констанциуш «всё расскажет» им «как следует» — сбылась со всей материальной дотошностью: как только у Констанциуша выдались свободные пару часов, он заявился во двор с хоругвями:

— Ну! Пошли по дорожке! К иерусалимским часовням!

И приятно было думать, что сейчас они окажутся во влажной прохладе рощицы. Влахернский, по ему одному ведомому ранжиру соответствий и этикетов, ничему и никому внешнему логически не соответствовавшему, молча, с достоинством, с каким-то ящичком в руках, сохраняя сосредоточенное выражение на лице, прошествовал через весь двор к просторной и идеально чистой монастырской общественной уборной. И минут через семь прошествовал обратно, сияющий — в буквальном смысле слова — от резко прибавившегося количества плоскостей, на которых играть солнцу: сбрив подчистую бородку, и теперь неловко, застенчиво, явно не вполне веря ощущениям собственных пальцев, пугливо разгуливал по только что вновь открытой суше лица большим и средним правой руки; а шуйцей, отчего-то воровато, припрятывая в карман широких советских коричневых поношенных брюк коробочку со станком и кисточкой.

— Ну, запевайте! — любезно предложил Констанциуш, едва они все вместе вышли за монастырскую ограду, на лысую брусчатку кальварской площади.

— Чего запевать-то? — вылупилась на него Лаугард (парад понявшая по-своему и красовавшаяся фасонной алой рубахой и невообразимо густо накрасившая ресницы).

— Как чего? Гимны! — с ясной улыбкой пояснил Констанциуш.

Воздвиженский резко натянул верхнюю губу, раздул щеки, сделал совиное лицо и отвернулся, честно изо всех сил стараясь не гоготнуть — и только выдавал как в горшке перемешиваемое — «бу-бу-бу»: явно при слове «гимны» некстати вспомнив об отечестве.

Констанциуш всё никак не мог допетрить природу заминки друзей, а допетрив — изумился сверх всякой меры:

— А как же вы молитесь, когда вместе куда-то идете? — изумление до того захватило все его существо, что на секунду загримировало его под актера, на пару десятилетий более зрелого: чрез весь его ровный, детский, большой, скорей красновато-желтый, чем загорелый, лоб натянулись вздернутые, перекрученные, как будто из органического пластика вылепленные морщинки.

— Как-как? Каждый про себя… каждый как хочет… — замялась Лаугард, как-то не догадываясь сказать попросту, что никаких гимнов не знают, а затем вздернула недоумевающе плечами, как будто ей предлагали что-то неприличное. — В церкви священники поют, ну хор там еще, а мы — нет. Тем более на улице…

— Нет, ну как же так?! — искренне недоумевал Констанциуш. — Давайте вы какой-нибудь гимн вспомните, который вы все знаете — запевайте и пойдем!

Влахернский, развесив губы, накренившись вбок ото всех, безучастно ковырял дорожку и без того уже как будто цементной пылью запорошенным мыском правого ботинка, в двух местах уже расцарапанного чем-то белым, и тщательно прочищал зазоры между брусчаткой, но общий его вид был такой, как будто его ведут на казнь.

Зная друзей, и успев уже изучить веселую, расторопную, стены пробивающую настырность Констанциуша, а также памятуя заодно еще свою собственную, гнетущую, депрессивную реакцию сенсоров на любую массовую принудиловку, Елена внятно почувствовала, что лучше уж из засады дать дёру пока засада только в проекте, — чем когда в нее уже попал:

— Прости, Констанциуш! У меня вдруг страшно разболелась голова. Вернусь-ка я… — и, не дожидаясь комментариев, с воздушными поцелуями, посылаемыми уже от ворот, улизнула обратно в монастырь.

Воздвиженский, единственный из всех, кто моментально просек ее маневр, рванулся было за ней с телячьими глазами, но едва сделав два шага, оглянулся на готового уже было чуть не расплакаться Констанциуша, понял всю непристойность подобного двойного удара — и вернулся ко всем.

Посидев одна в монастырском дворе на лавочке с полчаса, за которые успела переиграть всю свою жизнь, вновь запустить по рельсам поезд Берлин — Мюнхен, и оставить его в покое, вместе со страдальцем Воздвиженским — телепортировав его из реального, но отцензурированного прошлого в подставное будущее, не тронув его и пальцем, не сказав ему даже в том треклятом поезде ни слова, и с интересом проследив за появившимися в гипотетическом коридоре никогда не виданной квартиры Воздвиженского шустренькими кривыми лодыжками маленькой стервы с гэбэшными родителями, на которой бы Воздвиженский наверняка уже давно уныло и послушно женился, при полном восторженном консенсусе родных, а потом устраивал бы, строго по расписанию, гнусные, беспомощные, домашние скандалы, — Елена осталась еще более недовольна этими результатами редактуры плюскуамперфэкта, чем вот этим вот реальным, сегодняшним, абсолютно несчастным Воздвиженским, который, как ей теперь казалось — по ее вине, завис теперь где-то между небом и землей, в межумочном состоянии, выкорчеванный, вырванный из его прежней жизни — да так и не способный набраться сил и построить жизнь новую. Но как, где, в какой точке прошлого, на какой железнодорожной стрелке так хитро соскочить, махануть прочь с подножки поезда, наугад — чтоб не доехать до этих сегодняшних семафоров несчастных, всем всегда недовольных, ненавидящих ее глаз Воздвиженского? «Может быть, вообще вычеркнуть из жизни этот дурацкий Мюнхен? Роскошная идея! Что было бы со мной, если бы я взяла да и отказалась бы, не поехала тогда в Мюнхен, после крещения? — вновь и вновь мучала она это воспоминание, как занозу. — Странное дело: а ведь… вполне вероятно, я бы была уже в монастыре, не будь этого Мюнхена, не будь этой дурацкой поездки, не будь этого дурацкого соблазна вмешаться в жизнь, резко изменить чью-то судьбу. Ну, то, что Воздвиженский бы, конечно бы, уже давно погиб, сгубил душу в трясине советской карьеры — это даже не обсуждается. Теперь у него хотя бы есть шанс — жить настоящей жизнью, творить. Но моя-то жизнь тоже уж точно пошла бы по-другому, если б не Мюнхен! Если не ушла бы даже в монастырь, то я бы… А что бы я? А самое-то смешное, и дикое, что так странно и почему-то чуть больно вспомнить теперь: да если б не было Мюнхена, я бы ведь и с Крутаковым никогда так и не помирилась бы наверняка — и вполне возможно никогда бы с ним так и не увиделась, не созвонилась, словом бы не перемолвилась, от гордости, — и не было бы его сейчас в моей жизни…»

И тут вдруг, прямо перед собой, в жарком воздухе, Елена ясно и ярко увидела красивое чернобровое кругленькое личико Франциски из монастыря на Кимзэе:

— Я же говорила тебе сразу: ты не можешь никого изменить насильно. Ты можешь только немножко помочь, если человек сам захочет измениться. Изменить кого-то может только Бог. И только если человек сам этого очень, очень сильно, захочет. Это же как договор, личный — между Богом и человеком. Договор добровольный, всегда добровольный — других договоров Господь никогда не подписывает.

Франциска была в своем шаперончике, говорила, как и пристало, на немецком, и потянулась уже, было, чтобы достать для Елены из кармана рясы монастырский марципан — как Елена, сдуру, попыталась как-то упорядочить это видение, и, с недопустимыми, земными, политесами вскочила и пригласила Франциску сесть рядом с собой на скамейку; в воздухе немедленно появились зыбкие, матового марева, помехи, и Францискино лицо рассеялось.

Так и оставшись голодной (а как бы сейчас и вправду хотелось заполучить этой сладкой миндальной рыбины с серебряным хитрым глазом! Ах, как жаль, что спугнула!), Елена растерянно хлопнулась обратно на скамейку — и моментально, яркой картинкой, со всеми самолетными запахами, вспомнила почему-то про другие «помехи в эфире», совершенно к делу не относящиеся: когда, не выдержав тоски прибалтийской ссылки, заставила Анастасию Савельевну удрать — обменять билеты — на неделю раньше («Ну мам, мне же нужно рюкзак большой еще купить для Польши…»), и обратно из Риги в Москву летели самолетом, не пожелав тащиться душным, унылым поездом. А потом эта непонятно зачем выигранная неделя в Москве. Пустая, тошная неделя. За которую Москва — из-за телефонного табу — все равно чувствовалась, как глухонемой город, как будто б у города, а не у Елены, уши все еще заложены после самолета.

Елена опять вдруг на секунду — и по заложенности в ушах, и по специфическому, грязноватому запаху разогреваемой самолетной пищи — очутилась в том самолете, и вспомнила, как, сев в самом первом ряду, у иллюминатора, как только взлетели, заснула — совсем ненадолго, буквально на несколько минут, — и провалилась в сон как-то разом, без всякой пробежки солнечной лужайки с проростками дневных впечатлений, — и увидела вдруг во сне себя, разгуливающую вдоль по проходу того же самолета: идет, смотрит — а справа, там, где в салоне обычно горит знак аварийного выхода — теперь — будочка, задернутая шторками, — похожая на крошечное кухонное отделение для стюардесс, — и вдруг сверху над этими шторками, вместо ожидавшегося слова «Выход», загорается красными электронными буквами табло: «Экстренная Исповедь»; удивилась — и проснулась. А так ведь в Москве на исповедь и не сходила — из-за этой муторной тоски, не позволявшей ни на чем толком сосредоточится.

Елена всей грудью вдохнула распаренный, чуть заметной кипарисной толикой сдобренный чай воздуха, потянулась, выгнув руки сзади на слегка липкой от жары крашеной скамейке, вскинула голову кверху: всё тот же чистый голубой кальварийский экран.

И вдруг, как-то не успев сама с собой ни о чем толком договориться, встала, и, взъерошивая уже по привычке на ходу против шерсти черепицу кровель по периметру взглядом, опрометью пронеслась к храму.

Солнце, туго протискиваясь сквозь перемычки верхних окон, внутри храма лепило и клеило на стены живую, чуть дрожащую, медовую позолоту; на легкой лазури изогнутых долек ребристого потолка резвились шустрые, скоростные, щебечущие веселые ангелы. Войдя в глубину храма, и задав несколько вопросов монаху, раскладывавшему молитвенники на банкетки (тот улыбнулся, кивнул, моментально бросил свое занятие, ушел куда-то, с прохладным шелестом сандалей, как будто листая каменную книгу, и через пару минут вернулся с ответом), Елена, к своему удивлению, услышала, что, да, старый ксёндз, конечно же, готов прямо тут же, сейчас, без всяких отлагательств, у нее принять исповедь, по-русски.

Вошла в деревянную исповедальню — в правое, темное ее отделение, где, сквозь ореховую, резную, мелкими крестиками светившуюся, решетчатую квадратную заставку с отбитым правым уголком (выдранным явно той самой канарейкой электрического луча, которая теперь сквозь этот разлом впорхнула — усвистав из деревянной клетки, в которой сидел взаперти священник — и присела у нее на коленях), лица ксёндза было почти не видать; долго, глупейше себя чувствуя, ёрзала, и так и сяк, не зная как устроиться: и на корточках было слишком низко, а на коленях — слишком высоко (заставка с крестообразными дырочками, в разделявшей их загородке, оказывалась вдруг не на уровне лица, а ниже подбородка). И в конце концов, забыв про приличия («Всё равно не знаю их обыкновений — чего придуриваться-то»), перетащила из темного угла стул с обмахрянившейся, шерстяной, зимней какой-то обивкой, стараясь двигать его как можно тише, подтолкнула к самой перегородке, и — села — с невозможнейшим, издевательским, нарочитым скрипом опорно-двигательной системы церковной мебели и чуть не продавив всё никак не помещавшимися коленями перегородку исповедальни — но отодвигать опять стул, и так уже с тревогой скрежетавший, не решилась.

Ксёндз как следует откашлялся и потом негромким, бархатистым, как будто припудренным профессиональным тембром, на латыни, благословил ее на исповедь; затем мягко, уже со стариковским улыбающимся дрожанием в голосе, по-русски, подтвердил, что русский понимает, и даже читает старых русских философов:

— Но вот… Говорить… Извините… Сложновато.

Елена вдруг с изумлением обнаружила, что не у него одного такие проблемы. Как будто в издевку над тем фактом, что всего каких-нибудь пять минут назад она просто неслась сюда со двора, и только и молилась, чтобы тут же нашелся священник, и так рада была, когда ей сказали что вот, ксёндз свободен вот прямо сейчас, что ничего не надо ждать — и уж как невероятной радости радовалась, что не будет проблем с языком — теперь, после всех этих так удачно стертых внешних условностей, она вдруг почувствовала полную собственную неспособность подобрать слова и кратко высказать то, что подпирало и требовало выхода:

— Знаете, есть такая убийственная ответственность, когда меняешь чужую жизнь… — с трудом, как огромные камни, ворочая речь, опробовала она собственный голос на собственном роднейшем языке. — Вернее, когда чувствуешь, что чью-то жизнь напрочь, навсегда меняешь, и что надо бы остановиться и решить, нужно ли, а остановиться уже не можешь, потому что внутри тебя уже завелся какой-то будильник. Вернее, когда тебя несет, и чувствуешь полнейшую безответственность в тот момент, когда кого-то будишь, и не можешь решить, стоит ли будить, потому что решать уже что-то бессмысленно — потому что я уже, уже, по сути, его разбудила, уже его жизнь изменила… — чувствуя невообразимый бред всех словоформ, из собственных уст вылетающих (вместо всего того складно чувствуемого, что она собиралась сказать, что так ясно видела внутри), и в ужасе, как бы даже со слегка отстраненным стыдом созерцая, как связи между словами безостановочно и неотвратимо, как будто помимо нее, заплетаются в непроходимые лианы, и буквально сшибают ее с ног, но, одновременно, чувствуя, что останавливаться — еще хуже, — она на последнем глотке храбрости из походной фляги продолжала пробиваться вперед — и забредала во все более и более непролазные джунгли. — Вернее… — она собрала уж всю волю и сделала еще один — как ей казалось — рывок к ясности: — Вернее, когда чувствуешь только необоримый восторг, потому что воск под руками еще теплый — и именно ты не даешь ему застыть в органичной для него форме, в формовке, куда его рассчитывали по дешевке слить. И поджигаешь фитиль. И ждешь, произойдет ли взрыв… — тут на одну обманчивую секунду ей показалось, что вот оно: что наконец-то она разрубила запутанные лианы, и теперь мощным шагом движется к выходу из джунглей, а там уже и ручей, и выход на просеку, а там уж рукой подать до выражения мысли, ее мучавшей. — А дальше… А дальше уже все зависит не от тебя… — мираж легкости вмиг улетучился, и вновь она уже беспомощно наблюдала, как вокруг ее, казалось бы, предельно ясной мысли оплетаются тропические хомуты сорняков слов, опять поняла, что столь же далека от прямого наименования того, в чем хотела исповедоваться, как и в первую секунду, когда только заскрипела в исповедальне обшарпанным стулом. И жалко, истошно, все еще мня, что может что-то пояснить исповеднику, поспешно добавила: — И ты… в смысле я… уже ничем не можешь помочь, и задыхаешься от ответственности. Ответственности, которая уже никому не нужна. Потому что я давно уже перевела стрелки. А ехать с ним дальше отказалась. Спрыгнула с поезда.

— Не разумем, сестра! — крякнул ксёндз. — Говори конкретнее.

— Ну хорошо, знаете ли вы такое название Мифи? Или физтех? — посыпала она зачем-то на несчастного ксёндза дурацкую, никому не нужную аббревиатуру. — Не помню уже… Или мехмат? Такое слово вам знакомо?

— Не вем. Как ты сказала?

— Не важно, я и сама их путаю. Короче, знаете, есть такое русское сленговое слово «ботаник», «ботан»?

— Не вем.

По какой-то жуткой стилистической закономерности, которую, казалось, как-то органично предопределяло само содержание произносимого, она все продолжала и продолжала зачем-то объяснять тончайшие детали:

— Ну, хорошо, знаете, есть такая русская шутка про то, из-за чего физики переквалифицируются в лирики? Ну типа бросают надежный институт и светлое мещанское прошлое и будущее и ясную карьеру, и идут в литературный, в раздолбаи, в поэты, в нищие, или куда-то там еще… Понимаете?

— Не разумем.

— Ну хорошо, есть мальчик, с которым я поступила не то чтобы очень хорошо.

— Разумем.

— Но уверена, что так ему лучше.

— Не разумем.

— Ну… просто перевернула всю его жизнь. Но так, по крайней мере, у него теперь есть шанс. Короче… Взяла на себя непереносимую ответственность. А дальше вдруг началась взрослая жизнь. И отвечать за него я уже не могу… Да и никогда не могла, и вообще не имела на это никакого права. Он здесь сейчас, с нами, в монастыре, и я чувствую, что мучаю его все время. И что делать, чтобы ему помочь, чтобы это как-то исправить, я не знаю.

Священник по-русски, с вопросительной интонацией, тяжеловесно произнес старинное, выспреннее, отглагольное, очень сложносоставное существительное.

Елена отрицательно замотала головой — и тут же подумала: разглядел ли он жест через решетку-то? И вообще — насколько этот жест оправдан? «По жизни».

Священник облегченно вздохнул:

— Читай «Богородицу»!

Потом аккуратно, как будто подстраховывая дрожащей старческой интонацией каждую фразу, произнес:

— Сестра моя. Сейчас просто молча молись за него и кайся. И я помолюсь с тобой. Я могу дать тебе разрешительную молитву. Я верую, что это будет иметь точно такую же силу, несмотря на то, что ты крещена в православной церкви. Но твой священник в России может быть этим очень недоволен — потому что я католик.

Борясь с идиотской сорняковой мыслью: «А считается ли исповедь действительной, если ксёндз чего-то недопонял?», и перемешивая этот сорняк нехитрой десертной ложечкой: «Да мне здесь лет пятьсот подряд пришлось бы с ним проговорить, чтобы объяснить ему все, что за последние пару лет в моей жизни произошло!», крайне недовольная собой, вышагивала под вяло метущими циановый раскаленный воздух вайями, а потом, наконец, на десятом кругу, разом очнулась и разоралась на себя: «Да прав он — в конце-то концов! Прав этот забавный старенький ксёндз: дело ведь всё — ровно в том старомодном русском словце, которое он так забавно старательно выговаривал! Какая разница — произошло или нет что-то в материальном преломлении?! Какая разница! О чем я вообще?! Что я там несла вообще?! Что за ханжество: «Не знаю, как помочь?!» Сначала всадить в человека нож — а потом ныть «не знаю, как помочь»! Никому не могу помочь. Могла бы, могла бы помочь ему — но как другу. А не в таком идиотском качестве, как сейчас. Испортила все сама. И прав ксёндз — сказано же ведь в Евангелии: даже посмотревший без целомудрия — уже совершил грех в сердце своем. Посмотревший! А не то что целовавшаяся с этим несчастным по всем окружным заповедным паркам — а потом вдруг бросившая. Всё испортила сама. Могла помочь. Могла. Но сила для помощи была бы, если бы я не прикоснулась к нему, не повелась на эту глупую секулярную игру… Вон, ходит, теперь — смазливый инвалид первой любви. Что мне с этим со всем теперь делать…»

И когда она дошла уже примерно до афонского градуса самобичевания, во двор ворвалась взбудораженная Лаугард, оглянулась назад, как будто опрометью от кого-то уносила ноги, и зайцем подскакала к ней:

— Леночка! Саша-то наш! Саша-то! — быстро уводя ее в гостевые покои, и оглядываясь, не идут ли остальные, жарко рапортовала Лаугард, спеша разрекламировать действие драмы пока не появился хор. И, едва они оказались в своей комнате, разразилась: — Ты не поверишь! Как только ты ушла, Воздвиженский зашел по дороге в церковный киоск — и купил себе крест! Здоровенный! Во такой! — Лаугард с горящими глазами обеими руками распахнула двухметровые объятья, показывая масштабы креста. — И прям сверху на джинсовку надел!

— Ну уж не «воо такой» наверное? — на всякий случай настороженно переспросила Елена.

— Ну хорошо! Во! Во такой! Честное слово! — и Лаугард резко сузила размах крыл до стрижиного размера. — Огроменный! Ща увидишь! Только почему-то ко-жа-ный! — последнее слово Лаугард произнесла с вегетарианским остракизмом и какими-то чуть брезгливыми звуковыми пеньками между слогами, и скрипуче зарыла интонацию. А потом опять с восторгом выпалила: — И со всеми… Слышь?! Слышь?! — принялась она опять с силой дергать Елену за локоть, не удовольствуясь уже произведенным эффектом. — Слышь?! Со всеми! Саша со всеми вместе там становился на колени! Когда поднимались на здешнюю «Голгофу» — со всеми вместе полз на коленях и целовал каждую ступеньку! — А?! Как тебе?! — и уже тоном ремарки, как будто это сообщал уже совершенно другой, посторонний, человек, страстно не вовлеченный в происходящее, опять чуть скрипучим голосом пояснила: — Там у них в ступеньки частички инкрустированы, привезенные со Святой Земли, из Иерусалима! — и тут же суеверно перекрестилась.

Вышли обратно во двор.

Воздвиженский сутуло и расслабленно стекал по лавочке, со стеариновой точностью повторяя спиной и руками ее изгибы, на самом солнцепеке. Был он уже в светло-серой маечке: и без куртки, и без креста.

Рядом с ним Марьяна, со средневековой грацией, нагнувшись, и чуть приподняв на лодыжке длиннющую, почти до пола, хлопчатую юбку вразлет (которую она, исходя из представлений о православной, видимо, униформе надела для похода) — изящно расчесывала укушенное, то ли даже ужаленное место на ноге, с чуть сморщившемся личиком. И с расстояния пятидесяти шагов, откуда композиция картины, центровка и направления стрел касательных абрисов казались столь четко выпечатанными по мерклому золоту зыбкого жара, было очевидно, что грация невиннейше адресована именно развалившемуся на лавочке смазливому остолопу.

Увидев, что Ольга, полная энтузиазма, рванула вперед, Елена с ужасом, увы, слишком поздно разгадав ее намерение, с громким шепотом: «Не вздумай! Отстань от него!» попыталась ее остановить — но та уже подскочила к Воздвиженскому, и нахально потребовала:

— Саш! Объяви Лене крест!

— Что значит — «объяви»? — спокойно передразнил ее Воздвиженский. — Это ж не игрушка. Я уже в рюкзак его положил! — подмял по кругу пухлые губы, как будто поудобнее их укладывая греться на солнце; да и закрыл глаза.

— Лена! Как ты себя чувствуешь? Как жаль, что тебя не было! Так зыкинско было! Констанциуш такая лапочка! Так за тебя волновался! Тебе лучше? — Марьяна, выпрямившись, простодушно-встревоженно хлопала чудесными, ненакрашенными, быстрыми, с щепоткой специй, ресницами.

— Лучше, лучше, гораздо лучше… А где Влахернский? — Елена легонько пнула коленом по колену сидящую статую Воздвиженского.

— Что я его, сторожу что ли? — не открывая глаз, промурмумал тот, чуть подергивая носом.

Марьяна с Ольгой ушли переодеваться.

Прогулявшись под колоннадой, Елена мельком, с плеча, обернулась пару раз на Воздвиженского: «Удивительно. Не вяжется ко мне. Да и не смотрит в мою сторону даже. Чудо!»

Влахернский же, тем временем действительно куда-то запропастился.

Приклеивает обратно бороду, — решила Елена еще минут через пятнадцать. Вырисовала еще пару зигзагов по жаркому батику двора. Посидела в блаженном, углем наштрихованном теньке на ступеньках — возле их с Циприаном арт-санктуария. Зашла в храм.

Влахенский ни из каких пещер на свет все так и не появлялся.

Догадываясь, — и по собственнолично виденному бодрому началу их прогулки, и по рассказу Ольги Лаугард о продолжении, — что ранимый Влахернский (в отличие от самой Ольги, которой любой коллективизм был в кайф, и которая любые неурядицы в жизни воспринимала как более или менее красочные приключения) должен быть сейчас не в лучшем виде, и, боясь, что сейчас он там на весь день заляжет где-нибудь, на нарах, в депрессии, Елена вернулась во двор, ускорила шаг и дошла до дальнего края — ко входу в паломнический приют. В который до этого, за все дни в монастыре, она ни разу даже так и не заходила.

Никакого ожидаемого ею бомжового амбре не было. Нары стояли даже в один этаж. А не в два, как ей почему-то воображалось. Мягче, гораздо мягче, на вид, чем те, что им достались в краковской семинарии, были и шерстяные одеяла. Да и на ощупь тоже.

Илья обнаружился сразу. Илья спал. Илья ее приземления рядом, на соседнюю койку, абсолютно не слышал. И по его напряженно молчащей спине было абсолютно ясно, что сна ни в одном глазу не будет еще как минимум пару дней. На самом деле.

Елена забралась с ногами и уселась к стенке поверх чьего-то шерстяного покрывала в привычную позу эмбриона, как будто бы собиралась почитать книжку. И легонько кашлянула. Влахернский не шевелился.

— Илюш… — осторожно начала она, как будто разговаривая с деловито пробегавшей вприпрыжку по нарам блохой. Коюю она дорисовала по древним паломническим рассказам. Нет, здесь было стерильно. — Расскажи, как вы сходили?

Кожей чувствуя его муторное раздражение, и от ее прихода, и от допроса, и приветствуя это раздражение как родственное, она, тем не менее, — вот именно из-за этой родственности, и из-за того, что и сама на запределе чувствительности едва выживала, когда внешний лад катастрофически не совпадал с ладом внутренним, а уж тем более в той среде, где запереть эмоции не было шанса — а все-таки чувствовала себя куда крепче его — сочла, что оставить его валяться здесь — еще кошмарнее, чем проявить бесцеремонность.

— Это — ужасно, — наконец, отозвался, не шевелясь, Влахернский. И опять заглох — явно будучи уверенным, что и после этого огрызка реплики вполне можно закосить под спящего.

— Слушай, дружище, ты же ведь понимаешь, что любые внешние выражения веры — это же — как мимика, как улыбка. Улыбка же у всех разная. Ничего тут страшного нет.

— Нет, ну ты скажи вот мне: ну почему я должен по команде на коленях ползать? Кому вот нужны эти коллективные, массовые, заползы на коленях с поцелуями ступенек?! — затараторил он, вдруг яростным движением перевернувшись на спину, с дрожащими губами. — Скажи мне вот — зачем? Нет, я… пойми меня правильно… я верю и знаю, что прикоснувшийся с верой к ризе Господней исцелится, и я прекрасно понимаю, что понятие «ризы Господней» у всех разное — это — по вере, и понятие ризы можно распространить до бесконечности. В том числе даже и на Иерусалимские камни. Но к чему эта массовость, эта почти физкультурность?! Если сказано прямым текстом: «Поклоняйтесь не здесь и не там — а в духе и истине, — таких поклонников ищет себе Господь!» Господу не это от меня нужно — а я из вежливости, боясь оскорбить их чувства, повторяю! Вот именно! «Мимика разная!» Как можно всем вдруг приказать улыбаться одной и той же улыбкой, и в ту же минуту, и в том же месте?!

И потом опять, как колбаса, валко перевернулся на бок, схватившись за живот, с полустоном — как будто отравленный, или тяжко раненный. Отлежавшись чуток, и поняв, что Елена все равно никуда не уходит — и, кажется, благодарный, что она не мучает его больше вопросами и терпеливо молчит, Влахернский осторожно, не поворачиваясь, таким тоном, как будто даже и внутренне закрыл глаза на тот факт, что рядом с ним кто-то есть, проговорил:

— Пришел к своим, к верующим во Христа, к отрекшимся от мира ради Христа — а и здесь не всё по мерке… В мире всё не мое… А здесь… оказалось… не всё мое тоже. Нет, мне вот это всё… — Влахернский протянул перед собой руку и выразительно, как живое домашнее животное, погладил грубое одеяло на койке, — …нравится! Мне их простота очень нравится, их всегдашняя молитвенность, Доминик и Констанциуш мне как братья уже. Но вот эти вот все обряды! Я думал, что в монастыре все проще, без всяких обрядов… А походы с хоругвиями, поклонения ступенькам… Не знаю… Что-то в этом есть как раз мирское… А как жить дальше — не понятно… — вдруг совсем сорвавшись на ре-минорную виолончельную оторопь, докончил Влахернский.

Елена, помолчав немного, дав ему выдохнуть эту вот последнюю ноту, подождала, пока самая память воздуха о звуке рассеется, а после, как можно более отстраненным голосом, как будто только что зашла и ничего до этого не слышала, выдала:

— Илюша, у меня есть для тебя большой подарок. Вспомни: Господь сказал: «В доме Отца Моего обителей много». Заметь: Христос ведь не упомянул никакого общежития. Не сказал: типа, «Ну, все вы там у Меня будете жить в одной большой хате, вставать по будильнику и гулять строем». Нет. Господь специально заранее пообещал: «Обителей много». Так что не переживай, Илюш. Обитель тебе отдельную справим. Ну а сейчас, временно, видимо, придется перетерпеть.

Влахернский неожиданно захохотал и обернулся:

— Да? Ты думаешь, Господь мне там выделит отдельный маленький домик с садиком на берегу моря, подальше от всех?

В широко распахнутую дверь приюта кто-то громко постучал.

— Ай-яй-яй: спать днем! Вы обедать пойдете? — на пороге стоял Констанциуш, уже без хоругвий, и с еще более широченной улыбкой, чем обычно, так что были видны многочисленные детские ямочки и на его растянувшемся угловатом подбородке, а радостно поддернутые щеки визуально дарили им, за раз, нектарины, желтые сливы и мушмулу.

VI

Ничегошеньки. Где мы сейчас проезжаем? Наверное, уже там, где я видела жеребенка и стог. Ни тебе того, ни тебе другого. И даже ржания не досталось. А над согнутыми локтями останутся железные дороги от этой влажной мазутной пыли на отжатых окнах: сметана ночи. Только волглая, днем надушенная, травой, срезанной несколько часов назад, несущаяся в ноздри и раздирающая гортань душистым кляпом, полнодышащая, с откосов срывающаяся и пружинящая темь. Еле успеваю отпрянуть, когда мимо, срывая еще и голос, с диким воплем и вполне излишними спецэффектами, прошныривает светопредставление встречного поезда. Попробуй тут хоть слово сказать. Тут и вздохнуть-то толком… Грязюги, короче уж — чего уж тут «пыли», «сметаны» — грязюжнейшей грязюги вагонной полно уж и на локтях, и под локтями, о, о, о, и вот здесь вот даже, под плечами, и почти под мышками. Благо еще, что майка на тонких бретельках — мало чему есть пачкаться. А у Влахернского вон, светлая рубашечка бязевая (была, болезный) — с рукавом хоть и коротким, но не настолько же — высунул торчком-то башку-то в сие же окно от мя одесную. Бритый. Братик. Неврастенический отшельник. А Воздвиженский — вон уже второй раз мимо нас шастает — сперва, типа в туалет, а теперь, вон — типа, кружку свою ему помыть срочно сбегать приспичило. Обратно, вон, идет, шатается — с пустой кружкой и елейно-ненавидящей мордой «сейчас убью обоих нафиг». Проверяет, обе ли мы тут с Влахернским как красны девицы себя ведем.

Уже не очень ясно, не очень правдоподобно чувствовалось теперь — как-так? скоро, слаженно, и единодушно, почему-то они вдруг, вечером, снялись и выкатились из монастырских стен и покатились опять с рюкзаками вниз, к станции. Ну уж конечно не из-за тревожного гугнежа Воздвиженского, что действие пелгжимок закончилось, и что их конечно же арестуют на первом же перегоне и сошлют в Варшавскую тюрьму.

А насыпал вдруг как град с неба в Кальварию народ, и, отстояв со всеми несчетными тысячами литургию, у ступеней храма — поняли вдруг, что лафа закончилась — дарованные вот им персонально на несколько дней покой, затишье, паломнический пересменок — как-то разом, без предупреждений, рухнули, взорвались оглоушивающим внешним шумом.

Под вечер, сразу после богослужения под открытым небом, моментально попрятали в патронташи зубные щетки и — хотя обниматься на прощание с лучезарно бодрившимся Констанциушем и откровенно загрустившим Домиником, суетливо ходившим вокруг них и своими пухлявыми античными ручками поправлявшим на всех рюкзаки, как польская мамаша, было пыткой, и каждый из актеров мизансцены готов был расплакаться — потому что противу всяких чувств было вообразить, что завтра (послезавтра, а может быть никогда) они друг друга не увидят, — вывалили за ворота — и, чересчур даже хорошо припоминая, под гигантскими рюкзаками, свой путь, сюда, на гору, спустились: той же крутой дорожкой к станции.

— Я не понимаю: почему? Что, это — запрещено монастырским уставом, что ли? — плаксиво, совсем расстроенно отцеживал теперь слова Влахернский, зависнув в отжатой фрамуге окна рядом с Еленой в узеньком вагонном коридоре, и смешно, для каждой фразы, вдергивая голову внутрь, в сравнительный вагонный штиль, из внешнего душистого (а, заодно, и душившего) железнодорожного урагана.

Были уже, должно быть, где-то на полпути к Варшаве — после удачной, без боев, пересадки в Кракове, промахнув уже, в темноте, не выходя, только ахнув, Ченстохову.

— Что именно? Что запрещено? Чем ты опять недоволен?

— Почему Констанциуш не разрешил письма ему писать?! Это, что, может быть запрещено лично ему? Ведь Доминику можно?

И Елена моментально вспомнила смятение в глазах Влахернского, когда он, молитвенно зажав ручки замком, выпрашивал, на прощание, как приговоренный помилования, не понятно на каком языке:

— Констанциуш, брателло! Ну разреши мне, пожалуйста, сюда тебе письма посылать! Хоть изредка! Дай мне индекс! Ну, я обещаю — ни о чем мирском ни слова!

Констанциуш же — то ли из-за каких-то внутренних распорядков ордена, то ли из-за собственного склада характера (что казалось удивительным, при его внешней бескрайней общительности), — вдруг принялся застенчиво, но жестко, отнекиваться.

— Нееее… Я письма писать не очень люблю… — улыбался как-то душераздирающе Констанциуш. — Буду за вас молиться.

Зато Доминик тут же, без единой запинки, с ангельской улыбкой на мягко изогнутых римских губах, роскошным высоко-овальным почерком вырисовал Влахернскому — на очередном очень малоподходящем к случаю клочке — адресок монастыря. А потом, обведя их всех снова взглядом, чуть подвсхлипнул на прощание.

Художник Циприан, тот и вовсе зарисовался куда-то за горизонт и, по неизвестной причине, проститься не вышел: Констанциуш объявил, что тот занят, несет какое-то послушание, и передал всем братский привет.

— Ну, может, у Констанциуша такой особый настрой в жизни сейчас, не эпистолярный… — глядя на плаксивую, с раздрябанными по ветру губами, разнюнившуюся физиономию Влахернского, Елена ощутила, что у нее и у самой, после пары часов знакомой эйфории путешествия и ветра, вновь горло сжимается от жалости, что они уехали, что их как будто сдуло из этой теплой каменной ладони на вершине — защита которой чувствовалась уже такой же естественной, как наступление утра; и что кончились эти монастырские каникулы; и что вот теперь убегал, стремительно уезжал от них по рельсам, рассеивался, как сладкий сон, этот ежедневный небесный, горний жанр жизни, который, несмотря на все капризы, ощущался все-таки куда ближе и роднее, чем расхожий стилёк мира, в который их снова вытолкнуло понаехавшей толпой.

Впрочем — тут же — со скоростью, которая ее даже и саму насторожила, едва Елена высунулась опять в окно, и подставила дыханье ветру, как-то все показалось проще, и внутри нее нашлось как-то подозрительно гладко заключенным перемирие: шаперон тяжести самокопания сдуло с головы долой, и — как будто увеличительное стекло, наставленное на ее душу там, в упор, в монастыре, на горке, вдруг убрали. Прошлое как будто застекленело в прошлом. А будущее… — вот же оно, будущее! — настанет уже через… Когда мы доедем до Москвы? В Варшаве, прям сразу, не выходя с вокзала, узнаем про поезд — вдруг, подвернется ночной! Посадят ли? Ох, куда денутся! Стекла вагонные задрожат и высыпятся на перрон, вагон перевернется и встанет на дыбы на дебаркадер — и двери вагонные сами собой разомкнутся — и впустят ее — але-оп! — если откажутся проводники! — и — через сутки с лишним… Ох, с совсем, совсем уже с лишним… Поскорее бы… Высунувшись вновь в окно, упруго полоща на ветру ладони как паруса, в этой, как ей показалось, родственной, скоростной стихии внезапно вообразила вдруг вновь блаженство перелистывания Крутаковских черновиков — книга ведь должна быть уже — вот-вот — готова — когда Крутаков сказал? В сентябре? И одновременно, именно из-за этой, каждым волоском на коже чувствуемой, скорости, с которой они неслись вперед, зазнобило во внезапном припадке малодушного ужаса: еще явственнее, чем скорость, чувствовала, что земное счастье, которым закадрово сдабривала, усложняла, переперчивала, забивала запредельными специями, делала почти невыносимо волнующей и восхитительно преображала каждую секунду жизни — из рода тех редких, небывалых и, наверное, дико тяжелых и ответственных феноменов счастья, которому, если уж скажешь однажды «да» — то на всю жизнь: невозможно будет через месяц, или через полгода, сказать «извини, я передумала, мне с тобой тяжело». И от этой ответственности становилось жутковато. Она опять выставила вперед ветру руки, слегка не рассчитав степень расслабняка — и правую ладонь отбросило так, что чуть не зазвездило в лоб Влахернскому, — Елена взглянула на его кислую морду, на его страдальчески поджатые… — нет, вернее, так: поджата только верхняя, а нижняя выпала в осадок — губы; отвернулась прочь; поднялась на цыпочках и высунулась как можно дальше в окно, рискуя оставить следы мазутистой грязюги уже и на пузе; заглотнула еще раз, побольше, залпом, этого невозможного, изумительного, густо, до темноты, Крутаковским методом, видать, заваренного, воздуха; и вдруг сказала себе: да нет же, чего бояться — вот так вот всё и будет: это счастье ведь — вот оно, уже со мной сию секунду, даже ближе вытянутой руки — Крутаков ведь уже со мной — где бы я ни находилась. Куда ж теперь от него денешься? Значит, так и будет, всегда. Пусть это глупое волнение — чушь, ерунда — а волнуюсь почему-то действительно так, что невозможно дышать, и ветер здесь ни при чем — но ведь я действительно опять сейчас чувствую Крутакова рядом, — даже в вечность раз более реально, чем вот — так, к слову, — этого мучающегося сбоку, насупившегося беднягу Влахернского. Набредя на эту брешь в собственных тревогах, выломав из забора тревог огромную щепу и пробравшись сквозь лаз, на серо-песчаный, хвоей колко поперченный берег, и уже собираясь на ней, на этой щепе, пуститься вплавь через море, но найдя даже и брод в перехлестывающих шквалистых эмоциях, Елена (как это всегда происходило с ней от взрывного избытка счастья внутри) почувствовала, что уже больше просто физически не в состоянии переносить откровенное несчастье другого рядом — пусть даже и гораздо менее реального. И в сотую долю секунды придумала, чем бы скорбного Влахернского занять.

— Илья! Хочешь поиграем?! В переводы? Хочешь?

Но сначала, чтобы хоть слово произнести, не задохнувшись, пришлось вдернуть — нет, осторожно повернуть и вдеть — чтоб не изгадить майку окончательно — самую главную, головную, часть себя, слова произносящую, в вагон.

Влахернский тоже сию же секунду охотно вынырнул — как будто она его вытащила на свет из какой-то бочки, где он солился как большая головастая рыба.

— Хочу! А как?

— Сейчас я принесу блокнот! — едва выговорила, воодушевившись идеей уже и сама, Елена и помчалась к рюкзаку.

Всё вокруг пахло сеном. В глазах все еще с грохотом неслась навстречу ночь. Елена распахнула дверь в горящий сарай, то есть в купе первого класса, где, вопреки и без того уже давно просроченной пелгжимке, сидя, мягко привалившись друг к дружке, дремали Ольга с Марьяной, — и тут же столкнулась с вызывающим, разоблачающим, порицающим, презирающим взглядом что-то давно не маячившего в коридоре Воздвиженского.

Рука, а минуту спустя — и вторая — провалились в штрудель одежды и ее доли палаточной расчлененки, в недра рюкзака (неприличного по звучанию цвета хаки), встречаясь и здороваясь по дороге, в жаркой темноте, со множеством неопознанных, мелких, зайцем катающихся по Польше гномов-предметов, призвание которых оставалось неизвестным для нее же самой, — и в этом сквозном бурении рюкзачного экватора только удивлялась, нафига ж я это всё с собой… в точности так, как удивлялась и всякий раз, когда вот так вот за какой-нибудь мелочью в рюкзак влезала, а особенно, особенно, изумление и раздражение нападало, когда этот набитый, туристический курдюк (в котором, казалось, по размерам, и сама могла бы — с некоторым усилием, конечно — но, все-таки, поместиться и жить), взваливала на плечи, — хотя нужно-то всего-ничего… вот эту вот одну зачитанную до заусенцев на углах тонких страниц, крошечную брюссельскую книжечку в мягкой пластиковой синей обложке, ничего кроме не нужно, право слово… вот бы всё другое немедленно же и бросить, и за счет выброшенного балласта в секунду долететь, до Цветного, налегке… — в отчаянии заговаривала Елена — как саму себя, так и густое населеньице рюкзака, кратко выжав, с неожиданного конца, зубной тюбик пасты, уютно прикорнувший в кроссовке, где-то в рюкзачном мезозое; встретила даже зачем-то прихваченные, скомканные, и на ощупь по степени скомканности опознанные, Ольгой подсунутые, графические загадки Золы — но только не искомый блокнот с немецкими стихами; аж вспотев от поисков, выдернулась, взяла рюкзак под уздцы, поддернула подпруги, и сердито и молча села у окна, с укором уставившись на этого строптивого ишака, растерявшего по дороге весь ценный товар, и гипнотизируя его, чтобы он вспомнил и сказал, где именно взбрыкнул.

Воздвиженский с неодобрением следил за ее телодвижениями, в меру выпучив глаза — но к чему придраться не нашел.

— Ах, ну конечно! — она рванула и накренила рюкзак за ремешок бокового кармашка, карманища, карманидзе. — Конечно здесь! — вспомнив, что всунула блокнот в крошечную лиловую ченстоховскую паломническую сумочку с иконной восьмеркой — вместе с последними польскими нумизматическими фантиками и заверенной ксерокопией их списка: сумочка была из-за рюкзачной щеки добыта, и с гордым, более чем загадочным видом вынесена в коридор мимо баррикад колен Воздвиженского.

Блокнот, помимо кумулятивного эффекта блаженства крестовых походов за алеманнскими стишками в Иностранку, как только Елена (уже на подлете к Влахернскому, увлеченно вытаптывавшему зачем-то рядом с вагонным окном пол, — как будто надеялся унять, наконец, его шаткость) вскрыла молнию сумки, обрадовал руку еще и легендарной трещиной, ледовитым разломом в прозрачной пластиковой заставке на титульной обложке; вместо серпасто-молоткастого исходника (других блокнотов в военторге на Соколе не нашлось) — сразу же выпотрошенного и, после дезинфекции крестным знамением, выброшенного клочками на улице в мусорку — под прозрачным ламинатом уже месяца два как красовалось не пустое бордовое место, а маленькая черепашка, нарисованная для Елены смешным старичком Дэви Тушински — той самой тончайшей гелиевой ручкой, коей он отверзал консонансные очи С, л, м, н-у и Д, в, д-у на своих сумасшедших миниатюрах.

«Ох, я все-таки прирожденный мастер случайных встреч… — улыбаясь и привычно гладя пальцами выщерблину на ламинате блокнота (косую, молниеобразную плату за смену брэнда) подумала про себя Елена. — Как же мы все-таки тогда с Аней влипли…» — и в секунду же вспомнила (как вспоминала каждый раз, дотрагиваясь теперь до этого блокнота) Пушкинский музей, июньскую пустошь, благословенное дневное безлюдие будней жары, горячую пыль на Волхонке. Перед ее отъездом в Ригу ей позвонила Аня, и как бы во искупление того, что за все лето они больше не увидятся, пригласила пошляться вместе по центру:

— Знаешь, я очень хочу сходить на одну выставку… должна тебя предупредить, подруга: я ничего не знаю о художнике — знаю только его фамилию… И его фамилия мне почему-то понравилась, — по-деловому сказала Аня.

— Так, этот поворот мыслей мне уже нравится — пойдем скорее. А как фамилия-то? Рабинович, надеюсь?

— Почти, угадала: Туши́нский. Я, видишь ли, решила, что раз он Туши́нский, значит он из моей епархии — из Тушино. Шучу. Мне почему-то охота сходить. Не могу объяснить, почему. Миниатюрист какой-то. Если ты не против…? Заранее извиняюсь, если окажется лабуда…

И лабуда оказалась такого рода, — что они, завороженные, простаивали у каждого рисунка по полчаса, проворачивая головы как на шарнирах вслед за круговыми росписями — жалея, что не прихватили с собой микроскопа, жалея, что не знают иврита, жалея, что выставка скоро закрывается, жалея — да много о чем еще жалея. На выставке висело почти псалмопевческое посвящение — все свои самые красивые миниатюры художник внутренне дарил своему маленькому брату Монеку, сожженному в Освенциме цадику, и всем остальным убитым фашистами членам семьи, у которых отобрали жизнь — которую ему, Дэви Тушинскому, пришлось проживать за них за всех.

Визитеров на выставке в тот день, кроме Елены и Ани, не было ну просто ни души; зато на многоочитих миниатюрах душ жило столько, что пестрело в глазах, словно от звездного неба; и только когда они добрели уже, наконец, до тупика зала и собирались пробежать всё еще разок, появилась пожилая пара посетителей: он — невысокий, с большой залысиной в седых волосах, чуть напоминающий красивого кавказского горного тура комплексом лба и носа, а также своей чуть раздвоенной, кудрявистой, миниатюрной, как будто рисованной, загнутой бородкой, — и она — старенькая, яркая, фигуристая, моложавая, всплескивающая, страстная (видимо — гид: то и дело наклоняющаяся к маленькому уху спутника и что-то терпеливо поясняющая). Когда эти вновь прибывшие посетители, мельком осмотрев начало выставки, поравнялись с Аней и Еленой, дама, извинившись, спросила, не говорят ли они по-английски. Аня предложила хох-дойч — и дама радостно зажурчала (причем Аня потом клялась всеми известными ей клятвами лингвиста, что сразу же распознала в ее потоке речи малоприметные — мелодраматические, скорей, чем грамматические — ошибки йидиша — помимо приметных и невооруженным ухом английских полу-фраз и — уж против всяких правил — французских междометий).

— Ну как выставка? Стоит посмотреть? Или… — живо интересовалась дама, перехватив мягкую вишневую расшитую сумочку с таким выражением худощавой голубоватой руки, что было ясно, что немедленно же уйдет, если Аня или Елена дадут негативный ответ.

— Нет, что вы, посмотрите поподробнее, не пожалеете! — торопилась убедить пришлых иностранцев Анюта. — Вам понравится!

А Елена, разумеется, тут же встряла и заметила, что понравится-то понравится — но не всё:

— Мы вот как раз обсуждали с подругой: местами он выглядит чересчур шагалисто, что ли, — и — тогда — как-то не очень… А там, где самобытен — волшебство.

Дама со старичком переглянулись и почему-то довольно захихикали:

— А? Да? А вы не будете так любезны пройтись с нами по залу и показать, что вам понравилось, а что не понравилось? У вас найдется для нас немножечко времени?

— Запросто! Пойдемте я вам покажу! — без запинки поволокла их Елена к отбракованному ее вкусом городскому виду, к эквилибристски танцевавшим на голове друг у друга домикам.

И даже стеснительная обычно Аня (расхрабрившаяся из-за тронувшей ее добропорядочное сердце ролевой игры: растерявшаяся старушка-гид милого беспомощного низенького старикана-иностранца, который ничего не петрит в искусстве и хочет, чтобы они, искушенные московские любительницы, ему хоть что-нибудь объяснили) — с удовольствием водила зарубежных пенсионеров по залу и подробно, ни в чем себе не отказывая, разносила в пух и прах псевдошагаловские позы отдельных уездных героев, и безудержно восторгалась всем остальным.

— Глаза! Глаза! Мне кажется, у Давида ровно такие и были! — вылив уже все имевшиеся ушаты критики и перейдя уже к заполошным дифирамбам восторгалась Елена. — Я только не могу понять… технически — как это у него так получается, чем это нарисовано? Так тонко — это же ведь не чернила! Не тушь, точно! Вот здесь, посмотрите — вот эта вот микроскопическая вязь — никакой тушью так не вырисовать! Ох, как бы я хотела узнать, чем он это — вот это вот всё! — делал?

И тут старичок довольно улыбнулся и вынул из кармана гелиевую ручку:

— Вот этим!

Аня чуть не умерла на месте.

А Тушинский, разгладив турову бородку, уже уселся на стул — и быстро-быстро рисовал для Елены на обратной стороне ее музейной программки — чтобы показать простейшее, портативнейшее изобразительное средство в действии — крошечную черепашку — меньшую сестру черепашки, выставленной на выставке: геральдика панциря состояла из скакавших кругами каких-то собак, и эпических кур, и галопирующих в хороводе местечковых домишек; в левой лапе черепашка держала кисть живописца, а в самом сердце панциря несла автопортрет Тушинского; в свою очередь, на шее у этого миниатюрного, еще больше чем в жизни уменьшенного Дэви Тушинского, висел медальон: точно такая же черепашка; и, казалось, что если увеличить картинку, последовательность будет повторяться до бесконечности.

Женщина-гид тем временем (пока Аня оклёмывалась, согнувшись как после удара мячом в поддых, с густой краской стыда на личике) оказалась никаким не гидом, а женой Тушинского, любовью всей его жизни.

— У нее тоже глаза удивительные, — отрекламировал жену Тушинский. — С секретом! Вы думаете, почему они у нее такие красивые, глаза? — спросил он, порывисто встав, подойдя к жене и с каким-то трепетом заглядываясь, как будто впервые. — А потому, что она подарила свои глаза тем, кого убили в Освенциме, тем, кто не может видеть красоту мира — они смотрят на мир ее глазами!

И Елена подумала в эту секунду, что, пожалуй, в видимом земном мире мало есть зрелищ более прекрасных, чем лица любящих друг друга, всю жизнь друг другу верных стариков.

— Крутяк! Ты это уже перевела в универе или нет? Давай что-нибудь, что ты еще сама не переводила! — правым локтем притулившись на отжатую фрамугу окна, а левой демонстративно криволапо зажав странички, Влахернский вертел блокнотную лотерею дальше, жирно тыкал во все пальцами — и довольно, на вкус, навскидку, пробовал перевести начало стихов — и явно наслаждался принесенной ему фенечкой. — Давай вот это переведем! Господи… уже время. Лето было и так большим…

— Что за «уже время»? Ильааа… Это какой-то непереваренный германизм. Имеется ведь в виду «пора!» — Елена повесила опустевшую без блокнота, совсем лёгонькую уже ченстоховскую сумочку (весело скрипящую, когда по ней проводишь ногтем, и вероятно водонепроникаемую) на шею, поверх францисканского креста, и высунулась опять в окно — только носом, чтоб хоть в пол-уха Влахернского слышать.

— Не придирайся, я так не играю…

— Ладно. Молчу. Поехали дальше. Выбирай и переводи. Хватит телиться! — перевернулась она к Влахернскому, все-таки, для порядку, лицом.

Влахернский встал в позу статуи поэта и (для диссонанса, видимо) свернул свободную, правую руку в кулак, и стал увесисто постукивать толстеньким ее раструбом по стене. Открыл было рот — потом замер на секунду и с громким выдохом сдулся:

— Не перебивай только! А то только я настроился!.. Обещаешь? — и принялся отстукивать кулаком по вагонной стене ритм:

Господи, уже время. Лето было и так большим. Натяни Свою тень тетивою на солнечные часы и среди оглушённой тиши на полях ветра́ разреши.

Качающейся каденцией по коридору прочапал Воздвиженский. Опять с кружкой. И глупой улыбкой: типа, знаем мы, чем вы тут…

Влахернский, не обращая уже ни на кого больше внимания, развернулся к окну и увалисто раскачиваясь уже (боками вдоль коридора), таким же валким голосом, не нараспев, а как-то вприпрыжку, с придыханием, по кочкам, декламировал:

Вели плодам, что из последних, напиться полноты два дня еще им солнечных подай, поторопив их к совершению — тогда и начинай под винный гнет пускать нали́тые плоды…

Влахернский сделал паузу, и, недовольно сморщив рот, вопросительно постучал, уже костяшками, по тому же темечку стены, как будто выколачивая из нее рифму. Стена, видимо, не отвечала. Влахернский уже весь мучительно наморщился. А потом тем же кулаком сходу шебанул отжатую фрамугу — одновременно с невыходившей фразой:

— Кто за́мка не имеет щас…

— Щаззз! Что это за «щаз» у тебя там выстрелило? Илья? Что за уркаганские у тебя междометия?

— Знаешь что?! — возмутился Влахернский. — Ясный пень — это сокращение — «сейчас»: у меня в размер не умещается… Ладно, ща чё-нибудь придумаю… Придумал! Днесь! Кто замка не имеет днесь!

— Ужасно… Дай сюда блокнот. Сейчас ты мне все странички оттуда выдернешь! — Елена и вправду уже начинала побаиваться, что сейчас страничкам — капут, что страничками начнут сейчас злоупотреблять как отрывным календарем: по мере ритмических затычек Влахернский крутил блокнот в пальцах все остервенелее.

— Я, что — виноват, что здесь странички так плохо сделаны? Мы так не договаривались — что ты еще и критиковать под руку будешь! На пружинках бы сделали!

— Нет, Илюш, так нельзя — надо взять кусок бумажки и записывать.

В блокноте листки, как она прекрасно знала, исписаны были уже абсолютно все — и даже на самом-самом последнем, еще недавно пустовавшем, красовался эскиз Рижского Домского собора, сделанный ею на Баховском концерте, изнутри.

Елена открыла висевшую на шее ченстоховскую сумочку-кармашек, и извлекла единственный обнаруженный ею там кусочек бумажки: а именно их проездной документ — заверенный нотариусом, аккуратненько сложенный вчетверо, список группы:

— Как ты думаешь, ничего, если мы вот здесь вот… на обороте? А? Перевод набрасывать будем… — и доставала уже для Влахернского ручку.

Но тот внезапно развопился:

— Нет! Мы не будем ничего записывать! Только сразу, с лёту! Мы же договорились же! Такие правила игры! Всё! Готова концовка! Слушай:

Кто за́мка не имеет днесь — тот завтра вряд ли хижину построит. Кто ныне одинок — надолго осужден таким остаться: он ночью будет спать. И даже видеть сны. И просыпаться. И ждать, пока деревья снова станут распускаться. Вне покоя.

Дождавшись развязки, Елена покусилась было поскорей выдрать разлезающийся уже в его лапах блокнот.

— Ну уж нет! — хищно вцепился Влахернский в игрушку. — Чур, я теперь для тебя выбираю — а то ишь ты — издеваться надо мной! И переводи с лёту, как есть, не смей записывать! Вот, вот, это вот, давай хотя бы маленькое! Вот это!

— Слышишь, любимый… — перевела, «как есть» Елена простенькое начало.

— Постой-постой! Geliebte! Это же ведь женский род! Он же к любимой девушке обращается!

— Заткнись, пожалуйста. Не перебивай! — Елена, отпихивая и прогоняя пальцы Влахернского со странички, как каких-то наглых насекомых, наступая на них, давя их своими ногтями, все-таки исхитрилась блокнот выцыганить. — Всё! Отдал мне — теперь это мое дело, как переводить. «Днесь» несчастный! Я ж не лесбиянка, чтоб к «любимой» в стихах обращаться! Будет мужской род… Всё, не перебивай… — зажав блокнот в правой руке, и уже в него не смотря, она высунулась в окно, и, сглатывая ветер, повторила:

— Слышишь, любимый, взнимаю я руки…

— Что за глагол такой у тебя: «взнимаю»?! Нет такого глагола! — Влахернский удобно устроил оба толстеньких локотка на раму окна и тоже выложил морду на ветер.

— А у Даля он есть! И вообще — как я сказала, так и будет.

— Да нет, ну что это значит взнимать?! — Влахернский не унимался, явно все еще дуясь за ее критику.

— Ну не совсем же ты идиот, Влахернский, чтоб не понимать, что это значит?! — развернулась к нему в игровом запале Елена. — Ты мне всё своего «щаз» простить не можешь?! Мелкая месть!

Влахернский тыркнулся опять было своими пальчиками и носом в блокнот — что-то ей показать и доказать, — но был грубо от литературных источников отрезан.

— Все, Илья! Не смотри в блокнот больше! Смотри на руки!

Отвернувшись, аннигилируя Влахернского окончательно, Елена высунулась в окно почти по пояс и громко выговорила:

Слышишь, любимый: взнимаю я руки — слышишь ли звук? Жест одинокий, рождающий звуки, слышат все вещи вокруг…

Дирижерски вскинув расслабленные руки на волну встречного ветра, она доходчиво показала, что значит «взнимать». И в эту же секунду их единственный документ, список, заверенный нотариусом, до этого не слишком изящно зажатый у нее между левым мизинцем и безымянным, был вырван у нее ветром — на долю секунды ожил, затрепетал — зрелищно, но молниеносно быстро, белой птицей пропорхнул перед носом Влахернского и исчез в темноте.

Елена и Илья — открыв рты, оба с каким-то одинаковым, эстетского рода восторгом от произошедшего: «Этого не может быть!» — застыли. Второй реакцией — накрывшей через несколько секунд — было оглянуться, не идет ли со своей кружкой Воздвиженский, — и, с расчётом его опередить, броситься с повинной в купе.

— Давай я скажу, что это я потерял?! — семеня за Еленой по коридору, почему-то виновато бормотал Влахернский: благородство его сияло просто-таки на недосягаемых высотах тамбурных лампочек — особенно после игровых обид.

Но Елена уже рванула дверь в купе:

— Оля, Марьяна, вы будете смеяться, но у меня только что улетел в окно наш список. Счастье еще, что блокнот со стишками Рильке не выронила!

— Только Воздвиженскому не говорите! — в один голос выпалили вдруг разом все четверо.

— Честное слово — это было красиво: я просто руками взмахнула — буквально на пальцах показывала одно слово… у нас с Ильей чисто филологический спор возник…

— Ведите себя как ни в чем не бывало! — быстро взяла режиссерские функции на себя Лаугард, — у которой было вытянулось на секундочку в ужасе лицо, но опереточные подробности, кажется, не то чтобы примирили ее с катастрофой — но хотя бы заставили заценить красоту произошедшего. — Улыбайтесь! Надо вести непринужденный разговор. А то сейчас Воздвиженский нам такой скандал тут закатит! Потом, без него все обсудим.

И еще через несколько секунд неожиданно твердо выдала:

— Ладно, не волнуйся, Лен. Чё-нить придумаем! Найдем решение… Сходим в посольство, в конце-то концов. Не смертельно. Расслабься.

— А что за станцию мы проезжали? Кто-нибудь запомнил?! — воодушевился вдруг оригинальнейшей идеей Влахернский. — Может быть, сейчас, сразу же, на следующей остановке вылезем — и найдем?

— Щаз! Днесь! Щаз мы прям — пойдем по откосам ползать! Отличная мысль, Илья! — уже не просто «успокоилась» и «расслабилась» (как просила Лаугард), а откровенно хохотала Елена. — Главное — записать название железнодорожной станции, где все произошло — это же как водится, в истории!

— Влахернский, немедленно оставь в покое лямки рюкзака, сядь, и улыбайся! — инструктировала режиссер Лаугард. — Сядь вон туда к окну и займи непринужденную позу. Главное — сейчас, когда Воздвиженский войдет, говорить и выглядеть всем как ни в чем не бывало! — Лаугард и сама села, чуть вздернув нос, сложив ручки паинькой на колени, посматривая, кокетливо, на дверь, и поигрывая головой и плечами как будто балансирует какую-то маленькую старинную плоскую шляпку на макушке. — Надо говорить о чем-нибудь нейтральном… Вот, Марьяна сейчас тут без вас рассказывала, что ее в детстве, оказывается, тайно крестила бабушка. Давай, Марьяна, расскажи, что дальше!

— Да! — простосердечно и робко подтвердила Марьяна, чуть встревоженная общим кавардаком — но тут же послушно успокоенная уверенной маскировочной деятельностью Ольги. — Я и вообще не знала об этом, до недавнего времени… Надо же вот так, как произошло, что я сюда с вами поехала… Я ведь никогда о вере толком и не думала раньше…

В двери́, чуть качаясь, появилась кружка Воздвиженского:

— Марьян-Марьян! Давай, расскажи: и что? Что дальше? А бабушка-то сама в церковь ходила? — подначивала застенчивую рассказчицу Лаугард.

— По откосам… — вдруг прыснул в кулак Влахернский, памятуя обещанное обшаривание железнодорожных путей в темноте.

Ольга, всё не теряя надежды постановочно выстроить правдоподобную оживленную беседу, громко, забивая сомнительные подхохатывания Влахернского и отдельные всхлипы Елены, скрипуче, дикторским голосом, подстегивала побочный сюжет:

— Ну, Марьян?! — и трясла ее за руку.

— Ну да, ходила иногда — по праздникам… — растерянно, не зная, куда в этой нависающей грозе ей пристроить свой жаворонковый тембрик, крадучись продолжала Марьяна. — А потом перестала ходить… дедушка ей обещал фингал набить, если еще раз пойдет — сказал: «Ты что, хочешь, чтоб нас всех с работы из-за тебя выгнали и на канатчикову дачу отдыхать отправили?»

— Дедушка, говоришь, ей фингал набить обещал?! — в восторге переспросила Лаугард. — Ой, не могууу! — и под прикрытием этой малосмешной информации сама уже начала кудахтать от смеха.

— Что это с вами? — Воздвиженский напрягся.

Сделал еще один шаг, внутрь купе, прижав кружку к животу. Резко и неодобрительно, как в прицел, обвел глазами всех по кругу, по часовой стрелке: сначала Елену, потом Влахернского, потом Ольгу, потом Марьяну. Которых уже прорвало — причем сквозь громогласный гогот пробивались еще, доходчиво и доверчиво довешиваемые Марьяной, подробности из нелегкой атеистической жизни семьи.

— Что это вы все такие веселые? — Воздвиженский, не отнимая кружку от пуза, пристально перемалывая всех глазами, сделал еще один шаг внутрь купе, как в засаде, озираясь, прищурился — и вдруг быстро крутанулся, и, в упор, как в бешенной рулетке, выпучился на виновницу:

— Лена? Ты, что, наши документы потеряла?!

Слёзный хохот уже выпростался, наконец, из малопристойного прикрытия: Ольга — как некогда пребывавшая в партии сомневающихся «ехать или не ехать в Кальварию», до того как Елена выправила эту (потерянную теперь ею же) бумажку, — взяла миротворческие функции на себя.

— Да ладно, Саш, чего ты так напрягся? Все поправимо! Не сталинское же время сейчас, в конце-то концов. Что за трагедия?

— Воздвиженский, как ты догадался?! Гениально! — Елена, восхищаясь, все больше и больше, неправдоподобно, великолепнейше выстроенной драмой, разыгранной у нее на глазах и с ее же участием — уже явственно представляла себе, как через пару дней будет пересказывать всё это Крутакову.

— Сумасшедшая. Я всегда знал, что ты сумасшедшая. И вы все! — злобно обвел всех глазами побелевший Воздвиженский. — Вы что, не понимаете, чем это нам всем грозит?! Вы что, не понимаете, что это всё серьезно?! Что это вопрос нелегального пребывания за границей? Вам всё смехуёчки! Вы просто все с ума посходили! И не понимаете ничего! — и, с силой шандарахнув порожнюю кружку на стол, вышел в коридор, задвинув за собой дверь с таким роскошным грохотом, громом и молнией, что чуть не прищемил сам себе руку.

VII

Будильника ждать не довелось. В восемь утра ксёндз — мужчина мощнейшего телосложения, гигантского роста, и почему-то, спозаранку, в невообразимом, чем-то неприятном, нелепом для храмового антуража, противоестественном спортивном костюме, спустился к ним в подвал костела разбудить.

И сразу продолговатый подвальный зал, освещенный ловко, по щелчку ксёндза, со свиристом проклюнувшимися длинными люминесцентными светильниками, резанул чувства — напомнил потный физкультурный зал в школе с матами на полу.

И с моментальной мукой и знакомыми утренними симптомами экзистенциального отравления (как всегда с недосыпу мутило от недопереваренных вчерашних подробностей и надвигавшихся сегодняшних проблем) Елена, уже безо всяких остатков резвого ночного восторга, прокрутила в памяти, в один миг, как, из-за упорхнувшей птахи-списка, — которой не сиделось взаперти в вагоне, — вместо того, чтобы сразу пересесть в Варшаве на московский поезд, побрели в темном, сразу ставшем каким-то неинтересным, тяготящим, на кошмарный лабиринт похожем городе, с Ольгой и Марьяной искать ночлег. Как мальчиков бросили возле вокзала, как самый тяжкий груз, в блевотно нечистом подземном переходе, вместе с рюкзаками — потому что тащить ежесекундные попреки Воздвиженского уже было не по силам. И как стали — уже без всякой архитектурной привередливости — обстукивать, обзвякивать какие-то, казавшиеся велосипедными, звоночки на клерикальных калитках, обкликивать сонными беспризорными голосами каждый попадавшийся псевдо-классический, и псевдо-готический и даже псевдо-модернистский костел — которые из-за безжизненности и безответности казались уже какой-то просто арт-свалкой разобранных, проносимых мимо, с безобразной скоростью, колонн, портиков, разломанных фронтонов, флигелей, трубивших крыш, мрачных витражных головоломок, — прокручивая мимо, не глядя, черные жилые дома (но кто-то же ведь в них живет?! или конторы?) и уходили от стрелки, от поста Влахернского и Воздвиженского, все дальше, рискуя не найти дорогу уже даже и обратно, к вокзалу. И как ни в одном храме не откликался почему-то никто. И как, наконец, в самом дальнем углу их отчаяния (Елена все безуспешно пыталась сориентироваться в темноте, и вспомнить все те вжистко-просто пешеходные указания полузабытой варшавянки — как дойти до Старого «мяста» — мечтая нашарить там приютивший ее костел), — из-за в меру барочных зарослей фасада на шум вдруг где-то отперли невидимую дверь, и из палисадника угрожающими шагами вышел за забор (единым сердитым взмахом отперев калитку) и направился по асфальту по пятам за ними громадного роста мужчина средних лет, в белой майке на гипертрофированной грудной клетке, чудовищно накаченный — которого они попервоначалу приняли за разбуженную охрану храма.

— В чем дело? Что вам нужно?

— А можно поговорить с ксёндзом?

— Я — ксёндз. Что вы здесь ходите?

Выслушав их просьбу приютить на ночь, ксёндз был не то что даже не растроган, а, казалось, и разозлен — и вознамерился уличить их в какой-то неведомой корысти:

— А гостиница? Почему вы не пойдете в гостиницу? — с не выспавшейся, вздорной, мрачной, недружелюбной, подозрительной интонацией одернул их он.

— А у нас нет на гостиницу денег, — жалобно пропела Марьяна, за всех.

Ксёндз молча ушел. И с выразительным, очевидным, на всю улицу аукающим и шебуршащим раздражением, запер за собой дверь — уже изнутри. И они решили, что принял он их в лучшем случае за мошенников, а в худшем, за наглых иностранных туристок — да еще и развратных шалав, разгуливающих по ночному городу без всякого багажа — с сомнительными целями. Открылась, однако, неожиданно другая, боковая дверь, и тот же спортивный гулливер прошагал по саду и распахнул перед ними низенькую железную калитку:

— А ну — заходите! Нельзя девушкам ходить одним ночью по городу! — русский его оказался на удивление приличным.

Елена с Ольгой переглянулись: сказать сейчас «а с нами еще и дружки спать будут» — значило выписать себе верный волчий билет.

— Может… того… зайдем внутрь? А потом уже потихоньку сбегаем за Ильей и Сашей? А то он нас сейчас как вышвырнет отсюда! — зашептала Ольга.

— Что такое? Что за секреты? — громогласно потребовал отчета бдительный ксёндз.

— Простите, но наши друзья — еще два мальчика, они остались сторожить наши рюкзаки. Мы не может ночевать их на улице бросить, — решилась, все-таки, Елена, не без ужаса глядя на мрачнеющее, огромное лицо ксёндза.

Ксёндз грозно покачал большой головой: так, как будто они его, во-первых, коварно обманули, а во-вторых — как будто вынуждали покрывать какой-то страшный грех. Но все-таки согласился не запирать калитку, дав им полчаса на кросс к вокзалу и обратно:

— Засекаю время по тщасам, — угрожающе вскинул ксёндз, почему-то, правую, кисть, и постучал по несуществующему на лысом запястье циферблату хищным клювом левой. — Потом запру дверь и лягу спать. Не стучать!

И самым гадким ночным контрапунктом — когда они возвратились на место встречи (пару раз, на бегу, из-за мерзкого, ксёндзом навязанного цейтнота, ошибившись отвратительно советскими, аутентичной вони, совершенно одинаковыми подземными переходами), стала истерика Воздвиженского, который с невозможными, душераздирающе деланно-отвязными, не свойственными ему, интонациями тут же сообщил Елене:

— А мы тут без вас, между прочим, с двумя польскими девками познакомились! Вон туда, наверх, курить вместе ходили! — и почему-то ржал, как сивый мерин, срываясь на беспомощно-фальшивые, высокие нотки.

И Елена опять почему-то чувствовала себя во всём в мире виноватой.

И как потом отсчитывали по пальцам заверенные повороты к костелу, и как протискивались в отжертвованный им церковный подвал по лестнице — под мрачным, контролирующим взгляд ксёндза — который разве только еще в рюкзак и в карман и в рот к каждому не залез проверить криминальнейший криминал.

И как потом укладывались на мерзкие в подвале парты.

И как туго закручивала она в темноте колесико экспроприированного у Влахернского механического будильника — предчувствуя, как противно и невозможно будет просыпаться с утра, раскручивая, как пружину, эти паскудные ночные неприкаянные детали, с которых, почему-то, по мере перемещения из монастыря в этот какой-то грязный Вокзал-град, разом слетел всякий налет романтики.

И теперь этот же ксёндз, мужлан с крупным лицом грубой огранки, встрявший спросони в реальность с бодростью и навязчивостью ночного наваждения, стоял на верхней ступеньке, пружинисто придерживая громадным указательным пальцем тяжелую дверь:

— Доброе утро. У меня для вас плохая новость. У вас дома — война! — при этом сделал в слове «война» бодрое, накаченное, увесистое польское ударение на О. — Переворот! К власти вернулся КГБ.

«А КГБ, собственно, от власти никогда никуда и не отходил, — сонно подумала Елена. — Что там стряслось-то еще?»

— Вам нельзя возвращаться в страну, — хладнокровно докончил ксёндз. — Там чрезвычайное положение. Оставайтесь здесь. Вы можете жить пока тут. Я готов вам пока на первое время предоставить эту комнату. Попросим для вас официального политического убежища у правительства.

Уже через минуту ксёндз, — несмотря на трагизм сообщения, ничуть не сбавивший градус негостеприимства в лице, а даже и наоборот — смотревший на них, казалось, почему-то с еще бо́льшим подозрением в льдом обдававших голубых глазах, — с той же абсурдностью ночного кошмара притащил им зачем-то сюда, вниз, работающий на полную громкость радиоприемник — разумеется, ни фига здесь не ловивший и издававший лишь кишковыворачивающие шумы. И пришлось, еле открыв глаза, не умывшись, не причесавшись, как есть, колдыбать за ним на задний двор костела — и слушать польские новости, где мелькали, увы, русские, фамилии — но какой-то самой последней, мусорной буквы алфавита, Язов, Янаев, — и где от волнения и омерзения понять ничего было не возможно, а с ужасом распознавалось только одно словосочетание, то и дело с дрожью диктором повторяемое во всевозможных контекстах: «Wojsko Рolskie». Которое, как в подробностях сообщалось затаившим дух радиослушателям, стянуто на такие-то (буквально на все сразу, куда уже поспели) точки границы с Советским Союзом.

— Во́йна! — поджав исполинский подбородок, повторил ксёндз, тяжело сложив руки на груди крестом и с какой-то параноидальной пристальностью наблюдая за малейшими их реакциями с высоты своего роста, с башни маяка.

По радио замелькала нарезка: на русском, из советского диктора, зачитывавшего обращение ГКЧП: «Над нашей великой родиной нависла огромная, смертельная…», — диктор тяжко сглотнул слюну на меже фразы.

— Зависла большая такая, огромная ж… — мрачно докончил мысль диктора Влахернский, нервно хохотнув.

— Ну подожди, Илья, давай послушаем! — схватилась за него обеими руками и затрясла Лаугард, не известно еще какого конструктива ждущая от новостей.

Удивительней всего было то, что польские радиожурналисты даже и не пытались переводить запускаемую в эфир кусками гэкачепэшную блевотину: для поляков более чем достаточно, видать, было знакомых до боли интонаций, стилька, тембрика, запева: «Насаждается злобное глумление над всеми институтами государства (опять тяжкое сглатывание слюны: диктору показали лимон)… Воспользовавшись предоставленными свободами, возникли экстремистские силы… (сглатывает: лимон показали, но съесть не дали)… Создавая обстановку морально-политического террора… Из-за них потеряли покой и радость жизни десятки миллионов советских людей… Каждый гражданин чувствует растущую неуверенность в завтрашнем дне…»

— Вот бляди, а… Мало крови пролили еще… — не выдержала «потери покоя и радости» Елена, забыв и про торчавшего рядом ксёндза, и про языковую прозрачность.

— Так, Лену в посольство мы с собой не берем! — по-деловому, предприимчиво, откомментировала Ольга. — А то нам не документ проездной, а дулю с маком… — и тут же чуть отойдя от ксёндза, аккуратно добавила: — А вообще, надо ли нам туда идти, в посольство-то? А? Может, он прав? — покосилась Ольга на великана. — Может, остаться надо? А? Как вы считаете?

— Ну, переждать какое-то время было бы в этой ситуации разумно, — неожиданно поддержал ее Воздвиженский.

— Да вы что, рехнулись? Немедленно надо ехать! — встрепенулась Елена, в ужасе думая уже только об одном: что может произойти с Евгением из-за введения чрезвычайного положения. — Кто знает, что случится завтра? Может, эти козлы вообще границу закроют и мы не сможем въехать!

— Хорошо, Леночка. Успокойся. Мы пойдем сходим, сейчас, прямо к открытию, в посольство, узнаем что и как. Но ты, пожалуйста, не ходи с нами. Не нужно осложнять ситуацию. А то ты еще начнешь с ними там… дискутировать… — вежливо отваживала ее Ольга.

— Ой, конечно, ехать скорее — к маме… — подхныкивала Марьяна.

Собственно, Елене на посольство было уже наплевать — нужен был в эту минуту только телефон: с грозным ксёндзом даже и заикнуться про «позвонить в Москву», разумеется, не решилась — и, пряча глаза от выскальзывающей откуда ни возьмись сталинской высотки, понеслась к ближайшему международному переговорному пункту. Обнаружила, что ченстоховскую телефонную карточку умудрилась где-то из кармана выронить. На последние деньги заказала разговор. Упаковала себя внутрь до удивления знакомой (по рамам и перемычкам, исчириканным шариковой бессмысленной ручкой, с матерными зазубринами) кабинки и набрала Крутакову на Цветной. Никто не отвечал. Еще дважды набрала. Еще раз. Еще раз. И ждала мучительно долго. Тут же, плюнув на политесы, позвонила ему домой — родителям — одна ведь только фраза нужна — наплевать, если его самого не услышу — лишь бы услышать обыденное: «Евгения нет дома» — понять, что за ним не пришли, не арестовали — мало ли что еще, в ее бешено разыгравшемся воображении, произойти могло. Но и дома у Крутакова никто не отвечал.

Набрала матери — не отвечает. На даче ведь сейчас, наверняка, нервничает.

У Темплерова был беспробудно занят телефон. Ему, верзусом интеркалярисом, набирала между всеми остальными звонками. Занято, занято, занято, опять занято. Так, что Елена уже подумала: не отрубили ли эти скоты ему линию сразу же? Чтобы до него не могли дозвониться западные корреспонденты?

Набрала Ане — никого.

Кто, кто еще может быть сейчас в Москве?

У Дьюрьки телефонная линия хрюкнула, звякнула и разродилась моложавым, звенящим голосом Дьюрькиной матери:

— Алё?

— Здравствуйте, это я, Лена. Я из Варшавы звоню, пожалуйста, скажите в двух словах, что там у вас происходит? Что на улицах? Вы были в центре? Кто-то вышел? Дьюрька где? Как мне с ним связаться?

— Лена, о чем ты говоришь? — четко, чеканно, с неестественной разборчивой расстановкой, как будто вдруг вытянувшись перед телефоном навытяжку, произнесла Дьюрькина мать. — Неужели ты не понимаешь, что мы с Дьюрькой ко всем этим событиям не имеет ни-ка-кого отношения? Дьюрьки нет дома. Он с университетом на картошке. И не надо, пожалуйста…

Елена в ярости хлопнула трубку.

Неутоленная нежность к Евгению сменилась ежесекундным за него страхом, уже не выходившим из солнечного сплетения — страхом смурным, косившим с ног, выворачивавшим всю ее наизнанку, ломавшим спину и схватывавшим, сводившим руки судорогами. Не позволявшим уже видеть, замечать вокруг ничего. Ни города, ни мира.

Когда она спустилась в крипту костела, Ольга и Воздвиженский, как с поля боя вернувшиеся, уже расселись в стекающих позах у стен, верхом на партах. Тем не менее, Ольга, завидев ее, тут же вскочила:

— Ты бы видела эту рожу! — рапортовала она с обычной драматической пантомимой, захлебываясь от впечатлений. — Нас принял посол, неожиданно, представляешь! Ну, там у него вся символика за спиной, как ты догадываешься. Входим — а он, такой, нам говорит: «А у нас теперь — товарищ Янаев!» И улыбается — ты бы видела, с какой подобострастной улыбочкой он «товарищ Янаев» произнес! Прям чуть не облизал заочно в воздухе этого Янаева, привстал и чуть честь не отдал! Но бумажку выписал — на вон, посмотри…

— Э! Э! Не давай ей ничего! — с небывалой резвостью вдруг соскользнул с парты и шагнул к Ольге Воздвиженский. — Дайте мне вообще всё сюда, сумасшедшие. Я сам документы носить буду!

В Ольге, тем временем, как будто кончился завод: она мельком взглянула на спавшую в углу, на дальних партах, младенческим сном Марьяну и схватилась за лоб:

— Что-то мне… нехорошо как-то после всего этого… какой-то это кошмар… отдохну-ка, пожалуй, я лягу тоже немножко… — произнесла она с таким выражением лица, как будто надеялась, что когда проснется, наваждение уже само собой сгинет. — Поезд до Бреста еще через несколько часов. Мы узнали… Посплю-ка… — И уютно насобирав с парт всехошнюю одежду, взобралась на три сдвинутые парты, подгребла модные лоскутья под себя, устроилась кренделем, и тут же тоненько захрапела.

В храмовом саду (всё бузина, да хромая рябина, да снежная ягода) присел на солнцепеке, прямо на пыльную плиту, Влахернский, исхитрившийся тем временем стырить у Елены из кармашка рюкзака блокнот, и тихо наматывал рифмы на бритый ус: то и дело, в изнеможении от стихов, не убирая блокнота и не меняя положения тела, он зажмуривал глаза и явно что-то крайне важное считывал в образовавшемся между веками и небом золотом пространстве. По правую сторону от него, там где неправильным, сдвоенным уголком кончалась густо обжитая цепким бордовым плющом стена, в двух метрах чуть виднелось над травой чье-то осыпавшееся надгробье — плоское, ужасно похожее на обшмарганную, оббитую крышку большого серого пыльного чемодана с пожитками, который кто-то в спешке, при бегстве, запаковал, и начал было зарывать в землю, да потом плюнул, махнул рукой, да так и оставил, унеся ноги.

— Кажется, он удивился, что мы так рвемся назад, — не поднимая глаз, пробурчал Влахернский, почувствовав на лбу тень. — Ну что, будем играть дальше?

— Ох нет, Илья, извини… невмоготу…

— Есть хочется. А денег ни у кого уже нету. Давай уж стихи переводить лучше, чтоб голод убить, — смиренно улыбнулся себе под нос, заваливаясь назад, на шпатлёванные трещины с плющом-скалолазом, Влахернский.

Елена вошла обратно в крипту:

— Воздвиженский, у тебя остались хоть какие-нибудь деньги? Давай с тобой скинемся и пойдем купим для всех еды. У меня уже только мелочь — вон, сдача из переговорного пункта…

Сгребли по сусекам все большие только по нулям фантики, сложили в одну разноцветную кучу на парту — и всей кучи им хватило на один единственный батон хлеба, в ближайшей к костелу булочной; коричневатый кашалот батона с крупными ноздрями лежал в смешном пластиковом, запаянном со всех сторон, облегающем пакете с дырочками, из которых сыпалась на одежду, как в сеялку, смешная, маркая, пахучая ржаная мука.

Ольга и Марьяна дрыхли. Воздвиженский тем временем, спокойно, мало чем отличаясь по температуре настроения от обыденных дней, обстоятельно развернул кипятильничек, размотал провод, удобно пристроился к розетке в стене, со своей кружечкой, и уютно заклял кипятиться воду.

— Лен… — тихо подошел к ней Воздвиженский, как только в кружке забил белый ключ. — Ты супа хочешь? У меня кубики есть. Суп, правда, с курочкой — но, учитывая… ммм… обстоятельства… может, ты покушаешь, все-таки?

— Да ты что, Воздвиженский?! — чуть дара речи не лишилась Елена. — Все вон голодные! А ты, оказывается, сидишь тут, как куркуль, со своими кубиками, а мне жрать тайком предлагаешь? Знаешь, есть такой грех, который называется «тайноядение»?!

— Ну что ты на меня сердишься? — с почти материнской трогательной заботой уговаривал ее Воздвиженский, дивно набучивая по полукругу губы и нервно подергивая носом. — На всех всё равно бы не хватило! Вон, два кубика всего осталось!

От их тихой перепалки проснулась Ольга.

Да и ксёндз, с его неусыпной бдительностью, по безотказной водевильной тактике, через секунду уже был тут как тут: в какие-то таинственные перископы углядев, как Елена с Воздвиженским вошли в калитку с пакетиком — и, выдержав, лишь неприлично условную, паузу, заявился с проверкой в подвал.

— Ну, как? Остаетесь? — громогласно осведомился ксёндз (переодетый уже в черную рубашку и джинсы) еще со ступенек, а сам, тем временем, прямой наводкой, глазом моментально выхватив из раскардаша зала, на какой из парт добыча из булочной, быстро подошел, без спросу залез громадной лапой в пакет — помял бока батону, обсмотрел его со всех сторон, ища ценник. — Вы приняли решение?

— Нет, спасибо. Мы домой поедем, — с язвительной вежливостью подскочила и выхватила у него из рук батон Ольга, показывая ксёндзу, что тот обсыпал все рукава ржаной мукой.

— Как хотите… — бесстрастно пожал ксёндз великанскими горами-плечами и, не отряхиваясь, ушел наверх.

VIII

В Брест поспели как раз вовремя. Дамы в пачках уступили эфир старпёрам с тремором. Одутловатые товарищи что-то врали на пресс-конференции про здоровье Горби. Весь вокзальный люд — и все железные труженики, и все пересевшие недоспавшие вояжеры, и вся просто вокзальная шваль, в общенародном порыве прильпнули к монитору в центре зала, на который был выведен телеканал.

— Матки святы! А я-то думала уж и Меченый перекинулси! Весь день-то музон-то вон какой, как на ихних похоронах обычно — и Ленька, и этот, за ним, очкарик, и другой, как его… все тудыть… да еще эти, с перьями танцуют… — причитала баба, размером с трактор примерно, с белым хлопчатобумажным чехлом на кабине этого самого трактора, а в верхней его части — с золотыми зубами. Баба захавывала (на нервной, видать, почве) в золотовалютный резерв рта одну за другой из подола недозрелую ранетку.

Яблоки были явно мелковаты калибром для ее аппарата, и, комментируя речь ГКЧП перед международными и советскими журналистами, она все время с недовольством сплевывала и схаркивала микроскопические огрызки в кулак, а затем — спорадическим, в меру незаметным, разжатием ковша — отправляла на пол.

Вдруг на экране появился легкий глюк: девушка, лет на пять-шесть, что ли, Елены старше, в светлом платьице в нежно-сельдерейную клеточку, с глубоко декольтированным воротом в белую оборочку, со старомодной прической — словом, девушка, как будто сошедшая с картинок тридцатых-сороковых годов — по какой-то мстительной иронии судьбы, ровно такая девочка, которая по всей безошибочно опознаваемой внешней атрибутике должна была бы сейчас замахать в радужном приветствии ручками, рукавчиками-фонариками навстречу вождям и запеть: «Нас утро встречает прохладой!», — вдруг, отчаянно кокетничая, гримасничая, играя глазками, вскидывая их то к потолку, то — уже совсем игриво — на трибуну, пионерски-заостренным голоском щебетнула в микрофон, который держала как рюмочку:

— Скажите, пожалуйста, понимаете ли вы, что сегодня ночью вы совершили государственный переворот? И какое из сравнений вам кажется более корректным — с 1917-м или с 1964-м годом? Это первый вопрос…

Вот уж я и вправду бы изумилась, если бы этот вопрос вместо нее задал батюшка Антоний, выйдя на Красную площадь к лобному месту. Кажется, у нее слегка очаровательно-приплюснутые черты лица, у этой кокетки-корреспондентки, как у младенцев, крылышкующих на золотых старых иконах. Или это мне уже мнится из-за мыльных пузырей от чудовищного шампуня, с откровенным ароматом стирального порошка, никак не пенившегося, а теперь вдруг заполонившего лопающимся пенопластом всю душевую кабину — какое счастье, что нашлась (почему-то под обложкой брюссельского Евангелия) недопереведенная, по рассеянности, на польский язык, зажеванная пятидесятирублевая бумажка — чтобы забыв уже про всякое братолюбие, сбежать от омерзения и дрожи сегодняшнего дня в почти инопланетную капсулу: чистейший, только что открытый «кооперативный» (спасибо, что хотя бы не в прямом смысле — а одноместный) душ на брестском вокзале за астральные же 15 рублей.

В Москве всё равно отмывалась так, что, казалось, жить навсегда останется в их крайне неудобной с Анастасией Савельевной, маленькой, «сидячей» ванне — после почти двух суток бомжовой жизни в Бресте на перроне, когда проводники, даже с посольской бумажкой, без билетов все равно не брали, чего-то все боялись, — и в результате, в Москву въехали уже только в четверг, когда звезды кремлевского теле-шоу были арестованы, и положены обратно в нафталин, а Горби… «Ох не верю я ни на секундочку, что Горби ничего не знал, и не кивнул им двусмысленно: мол, действуйте на свой страх и риск, а я посмотрю по результатам… — думала Елена, из последних сил пытаясь не заснуть, сидя в горячей воде, и, главное, не закрывать, не закрывать глаза, несмотря на то, что туда опять попала пена. — Если уж ты такой вдруг кроткий и ни в чем пирог — то зачем, спрашивается, надо было еще в январе Вильнюс и Ригу устраивать? Почерк, стиль один и тот же. А зачем надо было в Москву еще в начале года танки вводить? Зачем надо было «совместное», короче — армейское патрулирование в столице вводить, а до этого — себе особые полномочия выбивать? Зачем надо было бумажки о введении чрезвычайного положения готовить — раз теперь клянется, что вводить его не собирался? Раз уж застукали с пистолетом в чужой квартире — смешно говорить, что ты не взломщик, не вор и не убийца — а просто балет туда зашел по телику посмотреть, а, мол, квартиру обчистить и хозяев покоцать это-де твои дружки-подельнички решили…» — смаргивала, смаргивала пену, и заснула, положив щеку на холодный край ванны.

— Ленк! Дьюрька звонит, вылезай скорей! — мать стучала в дверь ванной. — Он из автомата, просит позвать тебя обязательно!

Через несколько секунд, впрочем, мать поскреблась опять:

— Ладно, открой дверь, я тебе сюда телефон принесла. Только не утопи его смотри!

— Тут такое было! Я от матери сбежал! Три дня в Белом Доме ночевал! Я как с картошки приехал, 19-го вечером, с нашим экономфаком — так сразу, не заезжая домой, на баррикады рванул! Только сегодня, после того как этих чуриков арестовали, домой вернулся! Всё! Победа! — Дьюрьку Елена еще никогда таким счастливым не слышала. — Я сам не верю что это все произошло! Я с Ростроповичем в Белом Доме ночью встретился!

— С виолончелью?! Он играл?! Ох… Катастрофа… Я всё самое важное пропустила…

— Да какой «играл»?! С автоматом сидел! Всё, Ленка! Победа! Это исторический день! Хотя сейчас, когда начали палить — я, честно говоря, слегка струхнул, думал — опять стреляют… Оказалось, салют! Я сейчас у Зарядья! Рядом с Кремлем! Выходи праздновать!

«Ну вот… Всё свершилось без меня», — в смурном состоянии, как будто как минимум половина ее еще так и не успела доехать из Польши, Елена натянула майку и шорты и побрела по коридору с телефоном в руке, пытаясь уговорить себя самое, что она дома, хотя, на самом деле, чувствовала себя в каком-то новом, изменившемся пространстве.

Мать в своей комнате, не как обычно — с дивана, — а пододвинув стул как можно ближе, как будто боясь, что иначе в растянутом пространстве мимо пролетят незамеченными какие-то детали, не отрываясь, жадно смотрела программу Время. Горби трясся от волнения (не меньше, чем Янаев на пресс-конференции, отсмотренной ими в Бресте) и каялся перед страной в кадровых ошибках, «и не только в кадровых, и я их все, эти ошибки признаю, и буду исправлять, и исправлять хготов» — и вдруг стал похож на Ярузельского: только очки не черные, а прозрачные. Глава правительства Силаев в совете депутатов России разоблачал тайного участника заговора гэкачепистов — Лукьянова, и в лицах рассказывал, как того задержали: «Было противно смотреть, как унизительно он пытался доказать, что он ни при чем!» Спешил заверить в страсти, оправдаться, расшаркаться перед российской властью в верности кучерявый губастый мент: «Критика за бездействие правоохранительных органов безосновательна — потому что это было из чисто тактических соображений!» Косноязыко, кошмарным канцелярским поворотом фразы прикончили Пуго: «К сожалению, не удалось завершить операцию и войти в квартиру министра внутренних дел Пуго — он покончил жизнь самоубийством. И также ранения получила его жена, которая доставлена в больницу, но состояние ее тяжелое». Вдруг атмосфера в телевизоре резко просветлела — камера перенеслась на сияющий, плещущий бело-сине-красным небом, только что окрещенный Площадью Свободной России сквер перед Белым Домом: священник, стоящий на трибуне рядом с Ельциным, называл победу над путчистами Преображенским чудом; старший сержант Амелин, захлебываясь от чувств, рассказывал, как вывел десять бэтээров защищать Белый Дом: «Когда я ехал — то люди на улицах плакали от счастья, потому что они видели, что народ и армии едины, что армия не пошла против народа, а встала на защиту правды!»; подняли новый российский триколор и заиграли российский гимн — и пожилой комментатор главного советского телеканала скромно заметил, что новый гимн, взамен советского — это символ свободы. Все на площади подняли зажатые кулаки, поминая троих молодых мальчиков, защитников Белого Дома, погибших в ночь на со вторника на среду. Под затаившуюся поступь седьмой симфонии ненавистного Бетховена (который, как все оглохшие люди, разучился говорить на полутонах — а изъяснялся только площадным криком — и, если даже на секундочку притих — то значит, сейчас обязательно разорется) прокрутили невозможные кадры, снятые в ночь с 20-го на 21-е на пересечении Садового и Калининского, когда в тоннель вкатила колонна бээмпэ, шедших штурмовать Белый Дом: смотреть было невыносимо — даже не из-за известного уже смертельного финала короткого, темного, срывающейся камерой отснятого видео, а из-за того, что все время казалось, что присутствуешь там, в ту секунду, и была мучительная иллюзия, что всё еще можешь предотвратить, что, вот, они все же еще живые — и потом хруст, выстрелы, крики, беспорядочные движения бээмпэ в узком тоннеле, опять стрельба, крики.

Ловя себя на какой-то кощунственной радости после этого сюжета («Поминают троих, все имена убитых известны. Значит, если бы что-то случилось с Крутаковым — просто не могло бы в этой новой, прозрачной, Москве остаться за кулисами) Елена дошла до своей комнаты, и еще раз набрала Крутакову на Цветной. Не отвечает.

Неожиданно раскодировался родным голосом номер Ани Ганиной:

— Ха, подруга! А я ведь только вчера приехала! Мы же с мамой в Вуппертале были — гостили у ее приятельницы, немки: мама для нее что-то в Москве переводила, ну и подружились. Ну? Угадай теперь, на какое число у нас был обратный билет?!

— Чего угадывать — на 19-е?

— Хуже! На 20-е! Ну, и 19-го, когда вести с родины дошли — мы с мамой целый день голову ломали: ехать — не ехать, возвращаться — не возвращаться! А билеты-то на советский поезд обменять невозможно! Ну, то есть, в общем, если бы мы приняли решение не возвращаться — то это было бы серьезным, глобальным шагом. Но потом я думаю: а пошли они все куда подальше — мне же в институт идти скоро надо! Сели — и поехали. Так вот: поезд Берлин — Москва — представь себе — абсолютно пустой был! Мы одни с мамой такие идиотки-патриотки оказались! Вот буквально — я не преувеличиваю — ехали одни в абсолютно пустом вагоне: мы — и проводница! Зато чаем и сахаром нас обеспечивали — без перерыва — за весь вагон! Лишь бы и мы не сбежали! — насмешливо живописала Аня.

А потом нежным каким-то, быстрым, курлыкающим говорком переспросила:

— Неужели это правда?! А?! Верить даже боюсь!

— Похоже на то, Анечка.

Елена еще раз, уже подстанывая от тоски, набрала Крутакову. Не отвечает. А у Темплерова опять занято. Ну — точно. Что-то с линией. И у того и у другого.

И рухнула в постель.

В апельсиновом воздухе разожмурив глаза на утро от звона счастья (каким телефон утром еще никогда не звучал): «Ну наконец-то! Наверняка он!» — свернув телефон с тумбочки, схватила трубку, успев прокрутить все возможные версии оправдания: не мог говорить по телефону о своих передвижениях, был занят какой-то таинственной с Темплеровым миссией, не звонил, потому что не хотел ее вовлекать в свои дела, или, как Дьюрька, попросту прожил в Белом Доме трое суток.

Услышав в трубке, вместо долгожданного голоса Крутакова, опять Дьюрькин заливчатый тембр, Елена его чуть не убила.

— Ну ладно, ладно, потом выспишься! Ты в курсе, что мы Железного Феликса вчера ночью свергли? — восторженно перебивал сам себя Дьюрька.

— Кто это «мы»? — настороженно переспросила Елена, зная Дьюрькину страсть к глобализации.

— Да там миллиона два людей было! Если не больше! Ты не представляешь себе, что это было! Я никогда еще такого не испытывал! Я так счастлив, до слёз! Наверное, только в 45-м на Параде Победы люди такое искреннее единение чувствовали! Ленка! С Днем победы! Вот, мой дед до свободы не дожил — так хотя бы я дожил! И главное — представь, — вчера ни одного пьяного! Ты знаешь, как я ненавижу пьяниц в толпе — ну вот ни одного выпившего вокруг за все эти несколько часов не видел! Счастливые, интеллигентные, воодушевленные лица вокруг! Зря со мной вчера не пошла!

Однако, тут же, когда Елена начала уточнять у него подробности кастрации лубянского идола, Дьюрька несколько снизил пафос:

— Мы двинули к Лубянке — сначала все хотели разворошить навсегда это осиное гэбэшное гнездо, вытащить архивы, и вообще разогнать этих всех преступников оттуда. Но потом какие-то провокаторы начали кричать: «Не надо трогать Лубянку, давайте Феликса скинем! Там, под ним — золото партии спрятано!» Ну, гэбэшные провокаторы, короче — как обычно. И это вранье про дурацкое золото троллей… И, вместо того, чтоб покончить с этой фашистской организацией…

— Дьюрька, наивный, они бы стрелять начали, если б вы Лубянку пошли штурмовать.

— Ты что?! Их бы смели, гадов, тогда за полчаса всех и навсегда с лица земли вообще! Ленка! Давай встретимся сейчас! У меня такие фотки! Ты просто не видела, что здесь творилось — ты выйди, пройдись! Я вон по Калининскому сейчас прогулялся — знаешь, какое там граффити на здании мэрии намалякали, крупными буквами?! «Забил заряд я в тушку Пуго!»

Жмурясь и, все еще сонно, рассматривая хорошо сохранившуюся малиновую окаменелость уха на коже под самым плечом, Елена зажала на секундочку трубку ладонью и крикнула матери:

— Ма, ты не возражаешь, если я Дьюрьку к нам сейчас в гости ненадолго приглашу?

Анастасия Савельевна прибежала из кухни с испуганным лицом:

— Ленк, съезди со мной сейчас быстренько на дачу! Буквально туда и обратно! Я же когда про этот путч услышала, выехать сутки не могла — танки по шоссе шли, и автобус из-за этого отменили. А потом, как только попутку из деревни до станции нашла — примчалась, все вещи там, как было, побросала, даже не заперла там веранду на ключ, впопыхах, только потом, в электричке сообразила… Залезут же ведь! А у меня ж там еще только что собранные кабачки, патиссоны, огурчики… Всё ведь испортится! Жалко! Съезди со мной, а? Помоги мне всё перевезти! А потом со своими будешь встречаться!

— Мам, да плевать на патиссончики! О чем ты?!

— А дом?! В дом-то залезут — через веранду, да разорят! Ну съезди со мной! Туда — и обратно!

Анастасия Савельевна была почему-то до странности перепуганной — и выглядела настолько несчастной — что Елене сделалось ее жалко.

У парадного все было перерыто траншеями: так, как будто баррикады строили не у Белого Дома, а тут у них, в соколиных околицах. Асфальт (положенный только весной) оказался раздолблен и пробурен. А через ближайшую к подъезду траншею, стройно опоясывавшую всю башню, был перекинут мостик, напоминавший гигантскую крышку от ящика из-под пива, на которую, для особого неудобства прохожих, набили толстые поперечные брусочки: «Надо же — вчера перемахнула с рюкзаком — и даже не заметила», — удивилась Елена, переходя мосток.

— Дай Бог здоровья вашей Татьяне, — вдруг разохалась Анастасия Савельевна, — что она вас в Польшу утащила — прям, как чувствовала! А то б вы тоже ведь все на баррикады бы поперлись, идиоты…

— Ма, ну что ты несешь?! Я вот безумно завидую Дьюрьке, что он…

Анастасия Савельевна все суетилась, с какой-то нервно-виноватой миной на лице, и все рассказывала, как она, окучивая малину, услышала грохот идущих к Москве по шоссе танков — грохот, слышный аж из соседнего села — и как она сидела почти в форосской изоляции на даче, и как не могла запереть замок от сарая; и все торопливо тараторила что-то — и как будто не понимала, на самом деле, что вокруг произошло.

На Белорусском, на эскалаторе в метро, чудаковатый старенький дежурный, запертый в своей прозрачной, застекленной будке, ритмом и интонацией голоса точь-в-точь напоминающий Иоанна Павла Второго, чуть напевно, с растяжкой, с легким грузинским, что ли, акцентом, провещевал в громкую связь:

— Дараги-е… пассажиры! Бу-йте… взаимо вэжливы!

«Эскалаторный пророк», — усмехнулась Елена, выходя из метро.

На ребрах такси, бомбивших на Белорусской площади, красовался крест Святого Франциска.

А метрополитен-без-имени рдел очистительной ченстоховской буквой М — предначертывался («Навсегда теперь!», — подумала Елена) — именем Марии.

В электричке было крайне оживленно: какие-то три рослых парня, дурачась, с прибаутками, с явным наслаждением, бегали по вагону, и помогали дамам подкидывать багаж на верхние полки.

На соседних двух лавках наимещаннейшего вида четыре увесистые пожилые тетки с беременными сумками сияли, как будто им только что перепал дефицит, и обсуждали между собой нечто хозяйственное, смысл чего Елена, без тихих Анастасии-Савельевниных субтитров, даже и не поняла бы:

— А материалу-то сколько пошло на то полотно-то, длинное, которое тащили?

Впрыгнул контролер: низенький, загорелый, морщинистый, прокуренный плюгавенький старичонок в форменной фуражке, и едва зайдя в вагон из тамбура, звонко объявил:

— Граждане-сограждане! Просьба билетов сегодня не предъявлять! Все зайцы сегодня — бесплатно! Свобода!

Чем вызвал сугубый одобрительный гогот лихо, как баскетбольные мячи, закидывающих на полки багаж студентов.

«Забавно: я ведь только сейчас поняла… — вспыхнула вдруг Елена. — Этот дуралеище Крутаков ведь спокойно мог сидеть работать все эти дни у Юли — запершись и отключив телефон! И ничего не знать о том, что в стране происходит! С него ведь станется! Телика у Юли нет, да он его и не смотрит никогда. Ну конечно! Как же я сразу-то не догадалась! Закопался в свою книгу! И вырубил телефон! Просто поехать к нему, без предупреждения! Ох, какое счастье… Забавно, неимоверно забавно представить себе: завтра… Вот уж — нетушки! — ждать до завтра! Сегодня, сегодня же вечером — сейчас, как приедем на дачу, скажу матери: извини, собирай все манатки — отдохнули полчасика, и назад… Я и так уж большое одолжение делаю — за этими дурацкими патиссонами… И как потом эта старая еврейская обезьянка Роза Семеновна на Цветном будет ходить и стучать, в никому не нужные больше инстанции, что Юля развела у себя притон, и что даже в ее отсутствие в квартире живет без регистрации ужасный хайрастый мужик, а к нему по ночам приходят — и, главное, никуда потом не уходят — несовершеннолетние — нет, дорогая Роза Семеновна: уже катастрофически совершеннолетние девицы».

— Мам, мне точно никто не звонил, пока я была в Польше?

— Нет. Вот, хорошо, что едем вместе — гладиолусы, тоже, срежем, в Москву привезем. Бабушка Глафира, помнишь, тебе всегда цветочков привозила… — раздражающей нервной трусцой ответила осевшая напротив нее мать, не глядя на нее, суетливо проверяя и перекладывая в сумке ключи, кошелек, пудреницу, билетик, какую-то мишуру.

«Ох, ненужная, ненужная нота… — подумала Елена, — не надо было ее матери брать…» — сразу вспомнив, как, в проклятое олимпийское лето 80-го, умерла бабушка Глафира; и как потом, в конце августа, перед тем, как Елена пошла в первый класс, срезав, привезла ей Анастасия Савельевна с дачи посаженные бабушкой «заранее» гладиолусы: «Она так хотела тебя в школу проводить…» И гладиолусы теперь Елена никогда без некоторой внутренней судороги видеть не могла. И, потом, эти мерзкие, чужие, идолоприношения цветов: однокласснички в школе с сальными униженными улыбочками, по наводке родителей дарящие самые роскошные букеты наиболее подонистым учителям — взятка, авансом, чтоб не откусили головы.

— Ма, для меня гладиолусы — символ школы. До сих пор самый большой праздник — что я не иду больше в эту мерзопакостную школу. И я ненавижу срезанные цветочки…

— Лен… — оторвалась, наконец, от сумки Анастасия Савельевна. И, как-то недовольно и отрывисто, с таким же неприязненным и суетливым выражением, как до этого разыскивала и раскладывала какие-то ненужные вещички в сумке, принялась раскручивать не понятно на чем, на какой потайной цепи, державшееся обиняки. — Я тебе настроение портить не хотела… Да уж, думаю… ты ведь теперь всё равно узнаешь… Помнишь, вы когда с Ольгой на дачу ко мне ездили… Еще до Польши… На следующий день, когда мы в Москву вернулись, ты к Ольге пошла, а я домой… Так вот, тебе Темплеров звонил…

Елена, не понимая, почему у матери такое сердитое выражение лица, и губы как-то болезненно наморщены, успела подумать: «Неужели она сейчас все еще будет попрекать меня звонками Темплерова? Неужели она все еще боится? Что за бред?»

— Я тебя расстраивать не хотела, — сердито продолжала Анастасия Савельевна. — Вы такие счастливые с Ольгой были в тот день. Я — думала: если я скажу, ты еще в Польшу из-за этого, чего гляди, не поедешь.

— Я не понимаю, ма, о чем ты?! — Елена уже злилась на материны дурацкие предисловия — непонятно к каким еще дурацким проблемам.

И когда Анастасия Савельевна вдруг с размаху вывалила на нее горе, слышавшееся какими-то дикими, неправдоподобными фрагментами: в ту самую ночь, когда они с Ольгой ездили на дачу купаться…

Тарзанка… темнота… Всё разом закружилось перед глазами.

Елена вдруг перестала слышать саму себя, и разобрала в воздухе только материн ужасный, испуганный шепот:

— Ну что ты так кричишь… Леночка… Ну держись… Вы с ним дружили, с этим Женей, да? Ну не кричи так…

— Как?! Я не кричу — я спрашиваю тебя: как конкретно это произошло?! — она по-прежнему себя не слышала, и доверяла слова только каким-то атавистическим навыкам дыхания.

— Разбился на мотоцикле. Врезался в стену на скорости. Так мне Темплеров сказал. Да, сказал: сразу, насмерть. Ну что ты орешь на меня. Я же не знаю же больше же никаких подробностей. В ту самую ночь, когда вы с Ольгой ко мне на дачу приехали, это случилось.

Самым, пожалуй, странным, было то, что из левого глаза слёзы не текли; а сплавлялись все только из правого — голова была наклонена чуть вправо к окну, и слёзы как будто переливались в сообщающихся сосудах.

Отвернувшись к окну, прижав лоб к стеклу, Елена почти бесчувственно, не фокусируясь, следила за тем, как рамка вагонного стекла и электрические столбы отсчитывают за окном кадры ослеплённого, засвеченного куска киноленты — за то, чтоб прокрутить назад которую она, как ей теперь казалось, полжизни была готова отдать.

Резко встав и не обращая больше внимания на материн лепет, она быстро вышла в тамбур — через весь радостный, праздничный, тут и там смеющийся вагон. В тамбуре, по счастью, никого не оказалось; и, все еще не вполне чувствуя себя собой, все еще как будто со стороны с ужасом наблюдая свое онемевшее, заледеневшее изнутри, ничего не ощущавшее, не свое тело — движущееся так странно-ловко, с такой нереально-точной координацией — вот двинулась правая нога, вот левая, вот подошла к дверям, вот приложила правую ладонь к стеклу, а потом заложила обе руки в карманы, глядя на свое бликовое отражение в мелькавших за экраном дверей крупнолистых ржавых липах — она краешком сознания понадеялась, что здесь-то и найдут высвобождение рыдания. Но мучительное чувство, что есть сейчас что-то поважнее слёз, что она должна что-то тотчас же вспомнить — как будто не давало ей выйти из анабиоза. Вдруг она поняла, что именно это было — и, с воем, прислонилась лицом к стеклу. Чеканя лбом отвратительную надпись «Не прислоняться», она долго вслух бормотала: и не почувствовала облегчения, и не расплакалась, наконец, пока не проговорила про себя, до последней буквы, всё, что слышала в ту ночь, качаясь на тарзанке. И когда на малой станции лоб съехал вместе с автоматической дверью, и она глотнула горклого, теплого, крапивного, мазутного воздуха, немедленно же, с той же противоестественной, саму ее удивлявшей целеустремленной быстротой, с какой несколько минут назад выходила в тамбур, она вытерла рукавом кошмарно корябавшей джинсовой куртки внезапно обретшее прежнюю чувствительность лицо и вернулась в вагон, в отделеньице, где сидела Анастасия Савельевна (раззябисто, из последних сил, в толпе придерживавшая ей «место» — поставив на скамью напротив себя сумку).

— У тебя есть ручка и кусок бумажки, мам? — ледяным, деловым, поразившим и испугавшим ее саму голосом, потребовала она.

И на последней странице книжечки расписания поездов, с идиотской надписью: «Особые заметки:…» (меньше всего подходившей для стихов), отвратительной, жирной, раздирающей страницу и марающей руки какими-то черно-фиолетовыми ошметками шариковой ручкой, записала наискось, неровным столбцом, единственное доказательство, которое, в случае необходимости, могла бы предъявить.

The e-mail has been sent

from lenaswann@hotmail.com to mobile.wisdom@outlook.com

at 00.18 on 19th of April 2014

P. S.

Анюта, когда пробежишься по тексту, проверь, пожалуйста, в достаточной ли мере я изменила все имена, пароли и явки? А то тебе придется вместо предисловия писать уведомление, что «все события и имена героев являются вымышленными, включая имя автора».

The file was restored from Cloud

backup at 4:00 am on 19th of April 2014:

Я живу в центре Лондона, в переулке, которого нет на карте. По дороге домой твой ревнивый зрачок, словно лунный кратер, или — как фонарь (с разбитым очком — или без — в зависимости от сезона) гоголь-моголь в тумане, клякса в Торе, следит за мной строго — как бы не приросла ненароком по́ля притяженья чужого. Возвращаясь домой, я проскакиваю подворотней — засранной — зажмурив ноздри. Каблуком пришпорив соседский мусор, распустив поводья. Ты доволен, что из этого затхлого половодья я скорей вылетаю на волю. Что там дальше? Возле подъезда? Дождь? Фонтан? Поражающего радиуса? Выпадает, как и бронхи, в осадок. Декорации дорисуешь сам, в соответствии с климатической зоной. Дальше — ключ — у парадного бьет фонтаном: из кармана, блин, ключ всегда выпадает тоже: этот — от почты, этот — от кладовки в подвале, этот — от гаража, от квартиры любовника, странно — а где ж от дома? Ты доволен тем, что все ключи так у меня друг на друга похожи: разобраться какой из них в который замок вставить — никогда терпения не хватает: Я вхожу, выбив дверь — потому что уже светает. А, нет, подожди — вот старый porter отпер парадное, лыс, пукающ и пархат — сдвинув сальную киппу на ухо отпускает (подозреваю, что в унисон с тобою) вслед удаляющейся вверх по шахте — а значит упущенной — мне тривиальнейшее: «о-май-хааат». Дальше — ванна. Ныряю вот прям в одежде — Ну, знаешь, пока там вся эта возня с раздельными кранами и трубами от Gabrielle: слева — до одури лед — справа — горячий с испариной на колене, вспенив вежды, прячусь от отраженья в хроме. Далее. Пена устало сползает как с агли́цкого гуся вода с моего половецкого стана (ты доволен — ибо ты знаешь, что вся эта здешняя слякоть меня уже поддостала.) Дальше — чай. (Черный. Без молока. Молоко было в ванне.) Волны которого, по здешним традициям, я использую, чтобы напиться, а не посмотреться — просто слизываю смуглые лица с блюдца. Но — ты доволен уже как минимум тем, что героине отраженья опять не спится. Я живу в том районе, квартале, месяце, городе, блюдце, ванне… Короче… Я живу в переулке, в квартале, в названье которого мне слышится имя женщины, которую мы преда́ли. Но даже если бы это имя сейчас заново зарисовать на карту го́рода, ве́ка, и времени года — всех их, до которых, даже если бы ты дотянул, наплевав, что история ревности, как и история карт, брезгует сослагательным «if», Я жила бы сейчас в переулке, в котором ты был бы всё столь же предметно ревнив, как когда ты здесь не был — и когда ты был жив.

Нет, не то чтобы я до сих пор морочила тебе голову, любезный, на все твои эсэмэсы с вопросами «Gde ti?» — но просто ведь твоя эта убогая, туповатая, ограниченная, упертая территориальность, честное слово, для меня не прёт. Особенно с недосыпу. Нет, честно: вот даже если я сейчас, отложив лэптоп, встану (жуть как не хочется — но предположим), с этой дурацкой перины (мягчайшей: вот засада! сколько раз решала, что куплю что-нибудь аскетически жесткое — чтобы не было соблазна путать спальню с компьютерным кабинетом) и, попирая гнездо аспидов проводов (от всего псевдо-беспроводного) под кроватью, дойду до круглого, иллюминаторного окна в гостиной (маленькой, низкой, со скошенными внутрь, к потолку, в верхней части, стенами — как в храмине: по небескорыстной причуде хозяина квартиры обращенной из чердака в лакированный люкс — с древним деревянным мореным угловатым сундуком между нависающими межоконными нишами под чуть ли не монастырски-кривыми белоснежными чердачно-потолковыми сводами) и, жестом взметывания вверх парусов, вздерну бечёвку деревянных горизонтальных жалюзи — то увижу — на противоположной крыше — одиннадцать печных горшков (как, наплевав на резонность, и руководствуясь только визуальностью, всегда хочется назвать смешные chimney pots) в один ряд — выглядящих то ли как менора (в которой кто-то перестарался с количеством подсвечников — сделали с запасом — на случай, видимо, если перегорит), то ли как глиняные напёрстки для ангелов — потому что вставлять крайне долговязые перста в них было бы возможно только с неба (если бы они не были наглухо заделаны), — а слева — ряд домов о двух этажах (со стойлом для автомобилей в нулевом) с той особой кардиограммой крыш — заостренных, высоких, треугольных — какую можно встретить только здесь, в моем милом лондонском хуторке Мэйфэр. Но даже этот реальный антураж за окном не будет значить ровно ничего: и ни в коей мере не умерит (ты не возражаешь, если я так выражусь?) тех реальностей, которые, как от зажигалки, вспыхивают, когда я вожу себя, загрузившись, словно в компьютерную игру, в Google Maps Street View, по Москве. Голубь, летящий прямо сквозь меня, на Печатниковом; мойщик окон, зависший на поджопнике в Кисловском; транс-временной асфальт в Гагаринском: как смешно проходить ту точку, где склейка съемки — половину асфальта снимали при дождливой погоде — половину при ясной — всё забавно, безусловно забавно. Ведь в конце концов — ностальгия расчленяема: запахи, люди, еда, звуки, вот эти вот визуальные, почти тактильные прогулки по Москве в Google Street View — как массаж глаз намозолившими их проулками. Внешняя ностальгия расчленяема — может быть разложена на составные логичные части — а всё, что может быть разложено — как было известно даже еще старику Сократу, — не вечно. И, только изредка, матерок от чувства покражи знаменует моменты, когда, завернув курсором Street View в переулок, в ожидании увидеть неброский московский дворянский домик, настолько естественный в знакомом пейзаже, как часть меня — вдруг вижу вместо него нововыстроенную сияющую стеклобетонную елду, в нефтяном вкусе, достойную Арабских Эмиратов, или Сургута. Но в таких случаях ликующая правда тем более очевидна: реальность, которую по-прежнему вижу внутри я — которую невозможно снести экскаватором, которая незыблема, неразрушима, цельна и неразлагаема — гораздо реальнее всего того, убогого, материального, что кличешь реальностью ты — и именно внешняя реальность, а не моя, внутренняя, подлежит (и будет подвергнута) корректировке. А в тот момент, когда этот, временный, диссонанс между «материальным» и вынесенным уже в сот вечности материалом, становится совершенно невыносим — я много-много раз подряд колочу в картинке Москвы на Google Maps знак «—» — и, наблюдая уезжающие, складывающиеся метаморфозы и мельчание пейзажа, счастливо понимаю, что, в общем-то, Вознесение — это, по большому счету, просто экстренный, крайне быстрый Zoom out. Когда всё земное достало.

Кроме того, милый, судя по тому, что из квартиры у меня кто-то с великолепнейшей, высокопрофессиональной бесследностью умудрился выкрасть мой лэптоп, доверчиво лежавший на кровати в спальне, пока я на три минуты выходила прогуляться на Баркли-скуэ (заколдованное квадратное сердце Лондона, куда никогда не суются туристы, — с золотыми на солнце трехсотлетними платанами, которым нечем еще нынече пока щегольнуть — разве что торгануть прошлогодними шишками), — так вот, судя по тому, утверждаю я, что дверь умудрились вскрыть так, что даже замок оказался не взломан, когда я вернулась, а, наоборот, пристойнейше заперт, как ни в чем не бывало (приходил целый взвод скотлэнд-ярдовцев — теперь всё в пудре: искали отпечатков) — так вот судя по всему этому, любезный, мне не надо трудиться отвечать тебе больше на вопросы где я, — а вопросцы эти в твоих свежих эсэмэсах — чисто косметическая дань гугнивой твоей традиции: и мне опять придется снимать другую квартиру.

Счастье еще, что все самое важное я успела, до кражи, из лэптопа отправить по мэйлу: самое надежное состояние текста — когда он завис где-то вне харда, в воздухе: между моим секретным и-мэйлом и неотслеживаемым тобой (надеюсь!) адресатом.

Ужасен, конечно, был момент ожидания: засэйвилось ли хоть что-нибудь из компьютера, автосэйвом, на онлайновый бэк-ап, когда я вот только что ночью вышла в интернет, проверить все свои заоблачные начки с нового лэптопа — и выяснилось, вдобавок, что я забыла пароли и ники, — но, в общем-то, повторяю, это не важно, совершенно не важно, потому что главный текст — уже в пути; — а из единственного облачного чулана, повиновавшегося моему краткому заклинанию, я, поняв вдруг, что, на самом-то деле, лень реконструировать весь пропавший лэптоп — загрузила лишь один единственный файл: стихотворный, почти репортажный, относящийся скорее к сегодня, чем к вчера. Зачитывать тебе его не буду — рискуя выглядеть так же, как герои мюзиклов, которые, например, вдруг, после любовных сцен, непринужденно начинают петь в такси, или под дождем. Но на случай, если ты, вернее, посыльные твои, уже подсуетились внедрить шпионскую программу уже и в новый мой лэптоп или на мой сервер (в том, что ты умудрился спрятать здесь, в квартире, где-то, во время кражи, через своих спецов, заодно, так и не найденный скотлэнд-ярдовцами, подслушивающий жучок — я и вовсе не сомневаюсь!) — то есть на случай, если ты с этим стихотворным компроматом уже, любознательный мой, ознакомился: чисто на этот случай, поясняю: фраза о любовнике, да и вообще все отзвуки сюжета — кроме антуражных — чистая выдумка, лирический ход, для слога: так что не делай опять вот сейчас неприятную ревнивую стойку. Ну абсолютнейшая выдумка: и адресуется-то стишок некоему любимому, который мертв — а ты вот жив живехонек, чего тебе сделается-то. И твоя эта, несчастная, с выпученными глазами, ну ничего общего в вымени своем ни с кварталом моим, ни с переулком не имеет. Это так, лирика, не обращай внимания и не волнуйся так. Да, фонтан, возле дома, действительно имеется — квадратный фонтан с золотыми рыбками, в крошечном дворике за решеткой, возле моего домишки, узкого, пятиэтажного (я на крайнем к небу, разумеется), с намеком на монастырскую псевдоготику. Да и в этой расщелине рядом, в узеньком проулке, ведущем ко мне с New Bond Street, обок с подсобками Sotheby’s по правую руку, действительно всегда не слишком чисто, и действительно соседи всегда выставляют зачем-то на всеобщий срам, в этот и без того узкий проход, свой домашний мусор в пакетиках, всегда писающихся в дождь — и через мусорные подтеки действительно приходится перепрыгивать, как на бегах, на каблуках. А потом, когда заворачиваешь ко мне — висит на стене странное по звучанию предупреждение: «Warning: Haszhem!». Краны в ванной (действительно, с остроумным названием брэнда) — действительно раздельные — кошмар как неудобно. Но — лирическая героиня стишка — не я, ты это можешь сразу почувствовать по характеру — и тем более: в одежде, в душ! Ну ровно никаких параллелей! Машину я никогда в жизни, как ты знаешь, не водила и водить не собираюсь. И ключ от гаража (забудь про любовника, говорю же тебе! и про его двухэтажную квартиру в Найтсбридже тоже!) мне незачем. Я, видишь ли, любимый, просто с юности страдаю одним-единственным суеверием — всегда записываю стихи, даже если они кажутся чудаковатыми. Суеверие — что их надо всё равно сразу записать: не важно, понимаю ли я, о чем они, или нет. Суеверие есть суеверие — ничего тут не поделаешь. И вообще — короче, ну просто лиричная выдумка!

Могу доказать тебе это элементарным фактом: мой портье в подъезде не носит киппу никогда и ни под каким предлогом, — и вообще он вовсе не стар, не пукает никогда (нет, это, пожалуй, чересчур смелое утверждение; но — скажем так: по крайней мере — при мне), не лыс — а наоборот молод, поджар, черноок и крайне хорош собой. И вовсе не еврей — а копт. Как-то раз он любезно взялся, прямо на ходу, в холле перед зеркалом на первом этаже, пришить мне оторвавшуюся пуговицу к красному полупальто — и пока он возился с нитками, я вдруг случайно увидела, как из-под его правого манжета на запястье сверкнула Жизнь. Этот миленький портье отвесил мне забавный, чисто коптский, комплимент: говорит, что он тоже, как и я, бо́льшую часть года веганец — из-за строгости их постов.

Но, впрочем — нет, я, пожалуй, воздержусь дразнить тебя дальнейшими рассказами о нем — тем более после твоего сколь оригинальнейшего, столь и наглейшего вопроса в последнем эсэмэсе: «Kto on?!» Всё пытаешься хапнуть, слежкой и наглостью, неуловимое? Как бы тебе ответить, чтоб не нахамить? Вероятно, ты имеешь в виду Луи Пастера, вместе с которым я спасала вино и апельсиновый сок от плесени этой ночью, посрамив орангутанга-Дарвина и доказав невозможность самозарождения жизни из лужи? Или вдохновенного монаха Грегора Менделя, с которым, нынче же ночью, растила горох, посрамив шизофреников, считающих, что один биологический вид мог путем мутаций произойти от другого? Или братика Мишу Фарадея, молитвами которого я вот сейчас, в эту вот самую секунду, буквально в режиме live, зажигаю в комнате свет?

О, нет, здесь я должна сделать маленькую паузу в трансляции, и даже выключить свет: потому что ровно в 4.30 утра, за окном спальни здесь у меня, на откосах башенок, на черепице крыши, каждый день, делая вид, что в певческом запале не замечает моей высунувшейся в окно башки, безумно громко, и безумно красиво, на весь Мэйфэр, солеет дрозд — с носом настолько ярко-оранжевого цвета, что кажется, что он держит в клюве кусочек сыра лей-че-стер или гло-че-стер (никогда не пойму: как это англичане в разговоре ловко умудряются во всех словах подворовывать половину написанных букв?).

Ладно, не буду дразниться, любимый, не буду: я прекрасно догадываюсь, чего это ты так взволновался — наверняка твои соглядатаи донесли о моих многочисленных гостях в последние дни? А? Я угадала? В этом причина внезапного напора, бомбежки нецензурными (по степени банальности вопросов) эсэмэсами и этих твоих му-му-му на моем автоответчике?

И, вероятно, тебя прежде всего тревожит мой изнеженный красавец Славик? Прилетал, прилетал, на какую-то званую тусовку (приятно выговаривать, что друзья ко мне «прилетают» — это, в общем-то, гораздо буквальнее отражает метафизические реалии), остановился в Dorchester на Парк-лэйн, и потом все двое суток переживал, как последний марамой, заплатит ли пригласивший его лорд-шморд за завтрак, который он имел неосторожность заказать себе в отеле в номер: — «Ни-гро-ша, — говорит, — опять до зарплаты не осталось! Если б, — говорит, — мне не оплачивали авиабилеты и отели во всех странах мира, куда меня приглашают — я бы не знаю, как я жил… Скитальчество… Скитальчество…» Рассказывал мне о постмодернистском романе в стихах, который он сейчас пишет, где главное действующее лицо — некий «Человек c Макинтошем» — в смысле, с компьютером Apple — и оный пестрый аппловский лэптоп выступает в романе символом обольщения и соблазна (в конце действия герой раскаивается и переходит на компьютеры Microsoft и загружает программу Word, как символ спасения). Славика целый день вообще откачивать пришлось — он, дурак, телевизор в этом своем Дорчестере включил (у меня надо было останавливаться, я же ему говорила! У меня телевизора в помине нет — а если б был — я б его выбросила) и нарвался на фильм би-би-сишный — типа, про природу. Ага. Ну, и там, как водится, с обычным для би-би-си, извращенческим дарвинистским сладострастием, все картины кровавых пожираний друг друга в падшем мире — да еще и с гнуснейшими гитлеровскими ремарками, что это, типа, естественно и прекрасно. Славик — вот не поверишь: рыдал — мы идем с ним по Пикадилли — а он рыдает — говорит:

— Отвратительно… Как они смеют… Как у них руки не отнимутся снимать это стоять там с камерой — вместо того чтобы защитить эту нерпу, которую сейчас медведь убьет! Это же какое-то сексуальное извращение у би-би-сишных режиссеров и операторов — такое снимать и показывать! Это запретить надо, в судебном порядке! Их за это судить надо! Это же хуже и аморальней порнографии! Такой отвратительный, знаешь, типично мужской фильм! Рвота!

(Милый, надеюсь, ты понял, что Славика, применительно ко мне, в качестве соперника, ты можешь не опасаться. Но я, видишь ли, радуюсь искренне раскаявшемуся гею, живущему почти как монах, гораздо больше, чем нераскаянному натуралу). Идем с ним по Грин-парку — Славик уже чуть отошел от шока, и говорит мне:

— Как жаль, что я опять все деньги просадить где-то умудрился! Вот даже теперь вспомнить не могу, на что! Я так хотел бы тебя в ресторан какой-нибудь сейчас пригласить — а не на что!

Я говорю:

— У меня тоже вот буквально ни фунта — а гонорары только на следующей неделе придут. Да ладно! — говорю, — не расстраивайся, ерунда: сейчас что-нибудь придумаем — обещано же, что если материальных вещей не искать, а искать только Неба, то всё необходимое приложится.

Он смеется:

— И правда! — говорит. — Наверняка так и будет.

Короче, идем мы с ним — рассуждаем об этом («Шли полем, перетирая»). Я, разумеется, как всегда, под ноги не смотрю, и тут Славик на травку-то молодую, малахитовую, как взглянет — и как вскрикнет:

— Что это?!

Наклоняется — и поднимает две купюры по двадцать фунтов.

Ну и зашли с ним в веганское кафе, помянули Линду Маккартни веганскими сардельками ее имени.

Славик говорит:

— Я должен немедленно об этом чуде отпоститься в фэйсбуке!

Маньяк сетевой. А мы уже рядом с Риджент стрит.

Он говорит:

— Где здесь ближайшее интернет-кафе?

Короче — заваливается в ненавистный как раз Apple palace, говорит: «Наплевать! Сейчас, — говорит, — здание крестным знамением обезвредим!» — и бежит, в своих этих смешных убогеньких дизайнерских кроссовках, на второй этаж к гигантским компам. А там шум, гам, ужасно — и какие-то еще особые компьютерные тепловые волны — и пока Славик постился в своем фэйсбуке, — рядом с ним какой-то глухонемой японец, безумец, включил в компе с громадным экраном на полную громкость Stabat Mater Перголези — а сам с отсутствующим лицом изучал ноты.

А я, когда от Славика шла домой, еще шестьдесят фунтов на Баркли-скуэ, на газоне, совершенно случайно нашла.

Хотя… Нет, я сейчас сообразила, что вряд ли именно Славик тебя так встревожил — мы с ним все-таки все время были на людях, ко мне домой он не заходил, и в отель я к нему забегала разве что только на пять минут — так что твои соглядатаи вряд ли чего-то подозрительного могли тебе про него наплести.

Скорей уж Натан, да, пожалуй, Натан из Иерусалима, ночевавший у меня, со среды на четверг, и явился причиной этого фейерверка твоих звонков и эсэмэсов. Нет, конечно, конечно, если тебе доставили какие-то фотографии Натана — с его длинными прекрасными лохматыми черными космами, с его конским буквально хвостом на голове — то, учитывая твое, вечно неправильно-косо-отраженное представление о моих представлениях…

Короче: Натан (просто вот для твоего сведения, любимый) ездил на какой-то музыкальный сэйшэн — в какой-то, забыла как начинается, трам-пам…честер — с палаткой, со всеми прибамбасами, как положено. И у меня был вот буквально проездом! Только на ночь! Хотя, как я понимаю, как раз ночь-то эта-та тебя и взбесила. Короче… Я не знаю, как бы тебе так подоходчивее описать атмосферу этой нашей с ним ночи: заваливается ко мне Натан, прямо из аэропорта, с гигантским, альпинистским высоким рюкзаком — и в характерных кроссовках-говностопах. Скинул всю эту амуницию у меня в центре гостиной, на блестящем паркете, возле сундука, под монастырски-чердачными сводами — и, скользя на носках, подъезжает к письменному моему столу (более дурацкого стола не придумаешь — круглый и прозрачный — то есть как раз та единственная в мире плоскость, на которой моя любимая компьютерная мышь, с оптическим прицелом, отказывается стрелять), и давай с органичной непосредственностью книжки ворошить, разглядывать.

— Что это, — говорит, — у тебя?! Кошмар какой! «The Origin of Species» дарвиновская?! Нашла что читать! Да еще и антикварное! 1859-го! Нашла, на что деньги тратить! Шекспира бы лучше купила!

Я говорю:

— Ну что ты! — говорю. — Это же увлекательнейшее чтение! Я, — говорю, — давно так не хохотала! Хочешь, — говорю, — в секунду докажу тебе, что Дарвин был не чужд анаши, если, конечно, не ЛСД?! Вот, — говорю, — я сейчас Дарвина тебе процитирую!

Ну, и зачитываю Натану:

«In North America the black bear was seen by Hearne swimming for hours with widely open mouth, thus catching, like a whale, insects in the water. Even in so extreme a case as this, if the supply of insects were constant, and if better adapted competitors did not already exist in the country, I can see no difficulty in a race of bears being rendered, by natural selection, more and more aquatic in their structure and habits, with larger and larger mouths, till a creature was produced as monstrous as a whale.»

— Ты, — говорю, — представляешь себе этого плавающего медведя с огромной разинутой пастью, который, в воображении полоумного Дарвина, постепенно, разевая пасть все шире и шире, превращается в кита?! Дарвин же явный кокаинист или морфинист! Только под действием плющащей наркоты можно было написать такой позорный антинаучный бред! Самое смешное, что этот шизофреник до сих пор своим эволюционистским бредом держит в плену умы ученых — больше ста пятидесяти лет уже! — и по сути парализует и коррумпирует своей дешевой материалистичной идейкой здоровое развитие науки!

Натан сел на пол, оперся на сундук, серьезно на меня посмотрел и говорит:

— Я верю, — говорит, — что для Всемогущего Бога нет ничего невозможного. Бог, если захочет, может даже из медведя за секунду кита сделать! И обратно кита в медведя за секунду превратить!

Я говорю:

— Только вот Дарвина, — говорю, — увы, не удалось в человека из обезьяны превратить! Это же, говорю, какая-то опаснейшая, заразная, форма шизофрении, которою Дарвин заразил человечество: ты, — говорю, — в курсе, вообще, как современные дарвинисты объясняют возникновение теплокровных млекопитающих животных — ну, всяких там китов, дельфинов — в океане? Дарвинисты уверяют, что это бывшие сухопутные коровы, которые, в годы голода, подошли к берегу океана, начали питаться водорослями, потом — увлеклись, начали плавать — и постепенно в буквальном смысле отбросили копыта (которые тут же филогенетически превратились в плавник и хвост) и отрастили дырочку для фонтанчика!

— Не может быть, чтобы они так серьезно думали! — хохочет Натан, распаковывая свой рюкзак и доставая палатку.

— Может! — говорю. — Возьми и почитай — хотя бы в интернете: авторитетнейшие ученые-эволюционисты эту хренотень несут. И этот Дарвиновский тяжкий обкур они до сих пор называют наукой! А ты в курсе, — говорю, — что рисунки развития человеческих эмбрионов, которые сфальсифицировал подельничек Дарвина — Хеккель, и за фальсификации которых он в свое время был изгнан из университета — до сих пор выдают за правду во многих учебниках биологии? Хеккель же просто-напросто грубо подрисовал человеческим эмбрионам хвостики и жабры.

— Что, — говорит Натан, — ты имеешь в виду? Разве у человеческих эмбрионов нет жабр и хвостов?! Мы же учили…

Я говорю:

— Натан, ну позор тебе! — говорю. — У тебя ж, — говорю, — уже пятеро детей! Вы же ультразвуковой скан твой жене во время беременности делали! Ты видел какие-нибудь жабры и хвосты у твоих еврейских детей?

— Нет! — округлил в ужасе глаза Натан. — Кошмар какой! У моих, лично, детей, конечно, никаких ни хвостов, ни жабр не было! Но… В учебнике биологии-то действительно было сказано, что жабры есть! Я же как щас помню, нас же в школе учили!

Я говорю:

— Натан, — говорю, — ну ты же вообще ровно по тем же советским богоборческим учебникам в школе учился, что и я. Ты, — говорю, — в каком году из Москвы в Иерусалим уехал? Но ужас-то, — говорю, — в том, что хотя всё это вранье уже давно разоблачено, и давно уже опубликованы подлинные, современными техническими средствами сделанные съемки человеческих эмбрионов, на которых, конечно же, нет никаких ни жабр, ни хвостов — но Хеккелевские рисунки с жабрами и хвостами не только в советских, но и в современных мировых учебниках биологии штампуют! И ни один ученый-биолог, который отказывается признавать весь этот морфиинистский бред и наглое дарвинистское мошенничество, фактически не имеет шансов сделать карьеру в науке! Это же тотальная дарвинистская коррупция мозгов! Я, — говорю, — просто изумляюсь, как этой банде шизофреников и наглых мошенников-дарвинистов до сих пор, уже сто пятьдесят лет, удается держать в заложниках всю науку, и весь мир! Дарвинизм же, — говорю, — это как тоталитарная Берлинская стена вокруг мозгов и душ людей! Но, — говорю, — я не сомневаюсь, что скоро и эта стена падёт, и падение ее будет так же скандально и велико, как и падение Берлинской стены.

Смотрю: Натан, несколько недоуменно, палатку на полу раскладывает.

Я говорю:

— Натан, вот же два дивана стоят — коротенькие, конечно, но если ты подожмешь ноги, или подставишь стульчик, то вполне уместишься.

Натан говорит:

— А я, — говорит, — на жестком люблю спать.

Короче, расстелил себе палатку на полу и, успокоенный, опять по комнате принялся гулять и книжки цопать.

— О! — говорит. — А этот альбом у тебя откуда?! Круто! Старый какой! Solidarność! Валенса! Где это ты купила?!

— На барахолке, практически, — говорю. — В Trinity Charity shop.

(А там на обложке — Валенса со значком Ченстоховской Божьей Матери на лацкане костюма, на сердце, — значком, который он никогда не снимал. Сим победиши!)

Натан — явно моментально придя в какую-то органически естественную для себя форму существования, забыв, где он — сел на диван, сгорбился и принялся, не замечая уже, что кто-то есть рядом, картинки рассматривать — сам себе под нос что-то там комментируя.

— Круто! — говорит. — Валенса с Иоанном Павлом Вторым! — поднял на секундочку голову на меня и говорит: а я, кстати, видел живого Иоанна Павла Второго! Я, когда мне было восемнадцать, в 1991-м, в Ченстохову ездил, на всемирную встречу христианской молодежи с Иоанном Павлом!

Я говорю:

— Не может быть.

Натан говорит:

— Может, еще как! Я там, помню, с итальянцами значками обменивался — и отплясывал на бульваре!

— Не может, — говорю, — быть.

— А что, — говорит, — неужели ты тоже там была?

Я говорю… Нет, ничего я не говорю: сижу, смотрю на этого Иерусалимского хиппана и думаю про себя: забавно, вот они — дети Ченстоховы.

А утром, после того как Натан уехал на вокзал, я случайно наткнулась на прозрачном своем письменном столе на забытые им, видимо, линзы для глаз — похожие на круглые прозрачные наклейки для клавиатуры — с невидимой тайнописью.

Нет, милый, честно: Натана ты можешь прямо сразу вычеркнуть из списка возможных жертв твоей паталогической ревности: Натан, не в пример тебе, фотографию жены в бумажнике носит, и фотографии всех пятерых детей.

The Voice Document has been recorded

from 4:01 till 5:37 on 19th of April 2014.

Из-за дурацких с тобой разборок чуть было не упустила главное. Заранее предупреждаю, что слышно меня сейчас вряд ли будет. Замерещил рассвет — дрозд улетел (как будто до этого, ночью, он, по какому-то особенному деловому заданию, компенсировал мне недостачу света трелями, разжижая тьму своими фюить). А рассвет в моей этой чердачной квартире можно наблюдать только из кухни (не верю, что ты и туда умудрился жуликов своих заставить напихать жучков!) — когда залезешь на столик у раковины, и высунешься в тот, полу-восточный, кухонный, иллюминатор. Шанс встретить рассвет у меня, с моим режимом дня, есть только если я «еще» не сплю — а не «уже» не сплю — так что сейчас, когда я не спала уже дня два, самое время.

Ага. Вот она уже — видна отсюда, со столика, — первая ярко-синяя ниточка цицит — которую пропустили через слежавшиеся за ночь, опухшие облака! Справа, из переулка, грохот… Не подумай, милый, что я над тобой специально издеваюсь — но мне придется перейти в гостиную, чтобы рассмотреть: приехал питон-паралитик, нанизывающий на себя мусорные ящики, и увозящий их, извиваясь всем своим мусорным тельцем, в неизвестном направлении.

Цокает по переулку соседка — ранняя птичка — в длинном белом пальто: заподозрив дождь, вышла из подъезда уже под зонтом — а теперь, недовольно взглянув на небо, как будто ее обманули, мстительно свернула зонту голову и запихнула в ягдташ.

Ну вот! Хлынуло наконец солнце! Тучки сдуло — погоду ведь всегда здесь, над островами, вращают на быстрой перемотке — как будто какой-то ребенок балуется с пультом remote control от неба!

Сквозь солнце все-таки начало кропить — падают отдельные, штучные, сосчитанные капли. И мой полуоткрытый иллюминатор — уже в сверкающих веснушках. Соседка, еще не успевшая доцокать до конца переулка — остановилась и, с выражением строгого выговора на лице, с шумом высвободила зонт из плена. Сверкающие колышущиеся сельди антенн (улетающие в небо с соседней крыши), как только легкая дымка чуть жмурит солнце, превращаются в скелеты — и — через миг — вновь обрастают сияющей, до боли в глазах солнечной, лучащейся, селедочной плотью. Я смотрю сквозь иллюминатор на радужно-разноцветные капли (изумрудные, золотые, лазоревые — весь разложенный спектр белого, прозрачного, солнечного) и вспоминаю древние монашеские байки о появлении нерукотворного огня: цветное марево в темноте, разноцветные капли на камне, живые бисерины, скатывающиеся, в периферии взгляда, как бред, как невероятный сон, пока на них не смотришь и читаешь молитвы — и вдруг вспыхивающие — дающие жизнь лампаде: чтобы легче было читать по молитвослову. Я подхожу к Кувуклии и вижу, что вместо обычной, незыблемой, неизбывной благодати катакомбного привкуса царит суета. Бородатые греки — жутко похожие друг на друга монахи Самуил и Пантелеймон (знакомые и любимые до последнего волоса в бородах), мучительно закусив бороды, бегают, в черных рясах, в поисках чего-то, или кого-то, явно неуловимого. Народ горланит и напирает. Коптские монахи с напряженными темными потными лицами — и с кобальтовым звездно-золотым небом на шапочках — ходят по-деловому, быстро, такой поступью, как будто знают что-то, о чем остальные не в курсе. Монахи армянские вышагивают выпрямившись и с достоинством, и черные капюшоны надвинуты на их носы столь низко, что кажется, что они хотят закрыть лицо. Мирской разноглаголице мирян, наступающих на ноги, несть меры описания. Уже необычно людно — и молитвенное безмолвие, как куколь надвигаемое здесь, всегда, сразу, перед Кувуклией, как только входишь — теперь кажется не просто разбитым — а недосягаемым, никогда не бывшим мифом. Необычно, необычно людно — но еще можно продохнуть — но, по ежесекундной динамике прибоя, ясно, что через минут пятнадцать начнется давка. Я, пожалуй, выйду на воздух, Господи. Есть люди, которые могут быть в толпе — пусть самой благодатной — я не могу. Я лучше тихо посижу во дворе Храма. Я не знаю, Господи, зачем я приехала именно в это время дня. Я вот честное слово не гоняюсь за чудесами. И уж тем более, Господи, не поклонница поклоняться камням. Я знаю, Господи, что Ты просишь поклоняться не здесь, и не там, а в духе и истине. А вот притянуло сюда, именно в этот час, магнитом, против которого никакая логика не годна. Я поднимаю голову кверху: круглая лазурная духовая дулька, небесная киппа на маковке гигантского глыбистого купола — как знак: к нам можно влетать сверху. Единственное место на планете, где выжил дар говорить языками. Плазмы. Где слово врывается сквозь купол пламенем, со взломом колонн и стен, преломляя себя на языки и стекая огненными сполохами по сводам, где слизывают их с глыб водоворотом ладоней. Воронками фраз. Запекают свитками и трубят струделем смысла.

На узкой скамейке, слева, рядом с дверью, сидит спокойный, молитвенно-огражденный от прочего мира, монах, ни одна линия на лице которого не заканчивается обрывистой прямой — все с восточными завитками и виньетками: взвивающаяся виньетка бровей у переносицы, в рифму — витиеватая виньетка линии ноздрей, щедрой аркебузой выгнутая виньетища носа, черной бороды. Я, уже перед тем как выйти на двор, подхожу, подсаживаюсь на секунду — и, чтобы ненароком не оскорбить, заговариваю на всякий случай на английском:

— Извините, я хотела вас спросить… Я, собственно… Не знаю, как вам объяснить — заранее говорю: любой ваш ответ ни коим образом не убавит во мне веры ни на единое горчичное зернышко. Господь, несмотря на все мои грехи, за всю мою жизнь дал мне столько чудес, что я не просто верю — я знаю. Для меня не может быть большего чуда, чем Божье присутствие и Божья бесконечная любовь, которые я ощущаю, даже сквозь тернии земной жизни, всю свою жизнь, всем сердцем. Поэтому…

Монах удивленно поворачивается — и со вкусными фигурными виньетками армянского акцента говорит:

— Можете говорить по-русски.

Я говорю. Я безусловно говорю.

— Хотела бы еще раз, — говорю, — оговориться, перед тем как задать вопрос: я ни на секунду не сомневаюсь, что Бог, если Ему понадобится, в силе совершить любое чудо — гору бросить в море — или сотворить новую вселенную за секунду — или спасти душу. Уж что уж там говорить о такой мелочи, как зажечь огонек в темноте. Кроме того — я верю, что даже если два верующих во Христа крещеных нищих бомжа, в пустыне, или на пыльной обочине, или на городской мостовой, с верою, помолившись, преломят хлеб — Господь будет с ними, как и обещал — и с этими нищими, вне зависимости от их физического местонахождения, в эту секунду будет вся полнота вселенской церкви. Я просто хотела бы получить честный и однозначный ответ — без всякого символизма и обиняков.

Монах еще удивленнее на меня смотрит.

Я говорю. Я говорю дальше. Не зная, как бы выговорить слово, чтоб никого не оскорбить.

— Я просто хотела бы знать, что происходит: это действительно чудо схождения огня — или просто традиция, церемония?

Монах, очень уютно сложив крестообразно руки, говорит, всё с таким же армянским раскусыванием русских звуков:

— Бог же не обязан нам давать чудо по расписанию. Бог несколько раз в древние века действительно сотворил здесь это чудо схождения огня. Теперь мы просто повторяем эту традицию — возжигая лампаду, молясь о схождении Божьей благодати на этот наш огонь. Я вам могу точно засвидетельствовать: чудесные исцеления от этого благодатного огня, если с верой прикоснуться к нему, действительно происходят. Это как зримое воплощение схождения Божьего Духа. Вы же сами только что сказали, что Господь обещал быть там, где двое или трое соберутся во Имя Его. А здесь тысячи истинно верующих собираются. Так что тот факт, что мы зажигаем лампаду сами — благодати никак не уменьшает.

Я уже краем глаза все последние секунды видела какое-то странное выражение на лице затормозившего рядом с нами крепенького безбрадого батюшки с блюту́зом от мобильного телефона в левом ухе — но уж совсем не ожидала, конечно, такого поворота: батюшка набрасывается на монаха, и кричит ему, на чистейшем русском:

— Ах ты армянская морда! Еретик! Мало вам морду били за вашу клевету! Ты на колонну, вон, разбитую, при входе посмотри пойди!

Я вскакиваю, говорю:

— Братики, только не бейте друг друга! Хотя бы сегодня! Хотя бы здесь! Я не переживу этого…

До крови не дошло. Разошлись.

Я выхожу во двор. Жар.

Израильские полицейские, в зеркальных вытянутых гуглах, отражающих огромный квадратный каменный храмовый двор (как каменную пригоршню, зачерпнувшую жар), выставляют железные выгородки.

Я сажусь, подальше от суеты, со стороны ступеней, у каменной завалинки — сажусь прямо на каменные плиты, — и в эту секунду чувствую, сквозь дырку на джинсовой голени, как обжигающе горяч камень. Хостум для ящериц.

С некоторым чувством вины вижу, как вновь прибывшие рвутся через кордон израильской полиции — из-за которого я только что по собственной воле, из-за боязни давки, вышла. Коротко стриженный, белокурый, бычьего покроя серб Радован, отрекомендовавший себя, как «беженец-бизнесмен, живущий в Германии», и не сумевший только что незамеченным махнуть через выгородку, на чудовищном английском рассказывает про несправедливости политики во всем мире.

Эмоциональный кудрявый солнцеголовый мальчик из напирающей толпы, лет двенадцати, когда выясняется, что проход перекрыли, начинает рыдать — и что-то быстро-быстро говорить полицейским на неизвестном ни им, ни мне языке — и через секунду оказывается тоже сербом.

Радован пускается во все тяжкие: дергает израильского полицейского за карман с пистолетом и говорит (явно считая, что льстит — но со сдержанной ненавистью):

— Наш президент — тоже еврей! Пустите мальчика! Что вам стоит?

Полицейский с горделиво-безучастным видом, не снимая узких зеркальных солнечных очков, то ли не понимает ломаных английских словестных взяток Радована — то ли решает просто не поворачиваться, чтобы не нагнетать ситуацию.

Мальчик рыдает уже взахлёб.

Радован дергает за пистолет полицейского еще раз — и вдруг резко наклоняется ко мне:

— Ты можешь сказать ему по-английски так, чтобы он понял?! Пусть пропустит мальчика! Он говорит, что ехал сюда с мамой только для того, чтобы увидеть огонь! У меня с этими со всякими «have been» нелады.

Полицейский неожиданно оборачивается — и кивает мальчику: сигай через забор. Радован подсаживает его — полицейский быстро и незаметно помогает мальчику спрыгнуть, и через секунду тот бежит уже, размахивая руками, к Храму.

Слева от меня, — на каменной завалинке беззвучно и невесомо садится монашенка-капуцинка в коричневой юбке и сандаликах — лет девяноста, наверное, худенькая, ветхая, улыбчивая — и молчаливая. Что капуцинка здесь делает?!

Становится всё жарче и жарче. Народ стоит уже и здесь, во дворе, так плотно, что я не смогла бы выйти, даже если бы захотела. На солнце — градусов сорок — не меньше. Кто-то из толпы, заметив, видимо, что я сомрела на своих камнях под солнцем, кидает мне сверху на голову хлопковый белый платок.

Я изумленно вижу, из-под платка, что у сидящей на завалинке капуцинки, на правом запястье (оказавшемся на уровне моих глаз) — не розарий, а русская монашеская черная вязаная вервица с узелками — по ступенькам узелков которой капуцинка, молитвенными пальцами, взбирается все выше и выше. Левой же ладошкой старенькая монашенка придерживает на коленях маленькую пластиковую бутылочку из-под польской минеральной воды «Żywiec», криво обрезанную как стаканчик — а в ней — простенькую стеариновую свечку.

Радован громко рассказывает, как в Германии к его нищему знакомому — православному священнику, который решился своими руками восстанавливать заброшенную церковь, и переживал, что ему не на что купить плащаницу, стоящую тысячу долларов, на следующий же день зашел, совершенно случайно, какой-то незнакомый предприниматель и, без единого слова, без единой просьбы со стороны священника, дал ему ровно тысячу долларов — и ушел.

— Ты замужем? — громко осведомляется у меня Радован. — У меня есть для тебя жених. Серб. Предраг. Он вместе со мной приехал. Только он что-то немножко от меня отбился! Предраг! Предраг! Где ты?! Жалко, что я сам женат. Ты должна немедленно выйти замуж. Женщина может спастись, только если родит ребенка.

— Кто тебе это сказал? — вяло, из-под платка, интересуюсь я.

— Мне мой батюшка в церкви так говорит.

— А Христос мне ничего такого не говорит.

— Мало ли, что Христос не говорит! — задиристо возражает Радован. — Мы должны слушаться батюшек. Христос только для евреев приходил. А для нас — батюшки вместо Христа.

— А Христос нам говорит: да не будет у вас других учителей, кроме Меня.

— Ты — еретик?! — возмущается Радован.

— Принадлежу, — говорю, — к довольно известной, давно гонимой ереси из Назарета, Главарь распят в Иерусалиме в 33-м году.

Женщины, рядом с Радованом, обмениваются впечатлениями от поездки в Вифлеем.

Капуцинка листает русифицированный ружанец, ощупью, по ступеням, по сотому кругу — и ни словечка ни с кем не говорит.

Грохот — где-то за стеной тысяч спин: по звуку узнаю чудовищный стук кованых заостренных посохов кавасов в красных тарбушах, шандарахающих по плитам так, что кажется, что они расколются как фруктовый сахар. И так вон уже везде на плитах наколки.

Радован забирается-таки на выгородку, чтобы глазеть.

Крики! О! Это уже вижу даже я, со своего яруса: юнцы-арабы, в алых футболках и потертых джинсах, засев на загривки друг другу, ликующе, крича, размахивая руками — стараясь докричаться до неба, громогласно исповедуют христианскую веру.

Радован недоволен и спрыгивает с выгородки:

— Знаешь, — морщит он лицо, — почему до сих пор огонь не сходит? Потому что, вон, орут здесь всякие!

Я накрываюсь от Радована платком с головой и думаю: Господи, зачем я пришла сюда? Чего искать, Живого среди мертвых? Гроб — пуст!

Я снимаю платок — в изнеможении от жары смотрю на небо. Растопленная, тускловатая от зноя лазурь. Ни облачка. И вдруг — радуга! Радуга среди ясного неба! На пол-неба! Радуга вокруг солнца! Радуга накрывает весь двор!

Я хватаю за каштановый рукав капуцинку:

— Матушка, смотрите: радуга вокруг солнца! — и отчаянно надеюсь на языковую прозрачность русского языка для ее, вероятно, польского, судя по бутылочке «Живец», уха.

Капуцинка растерянно говорит:

— Не разумем…

Никто рядом не смотрит на небо — все разговаривают разговоры, все куда-то рвутся, на что-то ругаются, плачутся, что их не пустили, чем-то не довольны, жалуются на жару, ждут рукотворного чуда. Я говорю Радовану, чтобы он поднял голову.

Радуга уже заполнила весь двор. Легкий стук Господа в лазурный экран. Внезапно в упор наведенная лупа.

Радован орет капуцинке, по-сербски:

— Ду́ га! Ду́ га!

Капуцинка, еще не понимая, смотрит на небо, щурится, прикладывая десницу козырьком.

Я рисую ее же рукой радугу на небе. Так, чтобы она поняла. И повторяю:

— Матушка, радуга вокруг солнца!

— Jestem ślepa. Nie widzę. Ale wierzę! — говорит она и улыбается, всматриваясь слезящимися невидящими глазами в небо.

Ровно в эту секунду из дверей Храма, вместе с криками, звоном, славословиями, вываливает, десятками столпов, живой, бегущий по верхушкам вязанок свечей, огонь. Море.

Я встаю и вверх поднимаю свой тридцатитрехсвечный Иерусалимский сноп: нет, огонь до нас еще не дошел — осталось еще метров пятьдесят.

Наклоняюсь, чтобы сказать капуцинке, что вынесли огонь — и вижу, что ее свечка уже зажглась сама собой. Капуцинка греет ладошку над светом, улыбается и повторяет:

— Jestem ślepa. Nie widzę. Ale wierzę!

Я сижу, забравшись с ногами в кресло, в Starbucks, напротив Saint Paul’s Cathedral, и лондонский мутноватый (ох уж эта национальная страсть британцев во всё добавлять молока — в чай, в фасады домов, в воздух!), хотя и яркий, цветной, со зримым изнаночным солнцем (нет-нет да и выскакивающим из-за пазухи) жаркий день, по ту сторону витрины, как нельзя более подходит по настройке к позднему утру после как минимум двух бессонных ночей — и глазам, уставшим от подсветки лэптопа. Я сижу в самом-самом углу, впритык к внешнему стеклу, замещающему стену — мне виден край купола — и сизари, расштриховывающие пепельность купола по кромке неба — для живописной грамотности цветового перехода. Желтые плафоны, висящие с потолка кафе по периметру стекла, раскрашены самым страннейшим образом: имитация засиженности мухами — коричневые и грязно-сурепковые асимметричные мелкие пятна. Маленькая женщина в деловом костюме с толстыми лодыжками на невероятно высоких каблуках тормозит, с той стороны стеклянной реки, и поправляет недлинные ржавые волосы, смотрясь в свое отражение и не замечая меня. Вдруг — заметила мое, крайне изнуренное, видимо, лицо — отпрянула и обиженно заковыляла на каблуках налево. Окружающих легче разглядеть, чем сам прибор разглядываний — себя. Когда я оглядываюсь назад, мне трудно вспомнить себя такой, какой я была прежде — я вспоминаю себя только по этим вот неизменным, чудовищным, кровянящим цыпкам, на реверсах ладоней и запястьях — возникающих каждую весну — мучающих меня — месяц, чуть больше — что бы ни рекомендовали врачи. Скоро пройдут. В этом кафе я у них почти как национальный герой — они всегда норовят отказаться брать с меня деньги за чай — потому что не так давно здесь я умудрилась с первого броска руками поймать залетевшего по ошибке не в ту дверь голубя — который, испугавшись, и пытаясь вылететь на свободу, начал было насмерть, с разгона, биться наотмашь в стекло. Смотрел на меня строгим оранжевым зраком и чуть возмущенно дергал, в охапке, крыльями цвета черники с мороженым. Всё кафе, встав, аплодировало, когда я вынесла и выпустила его на площади. Наследственный навык, передающийся, с прыжком, через поколение, по женской линии. Я жду Шлому. Я не знаю, какой теперь час — но в какой-то момент мы неизбежно с ним встретимся, если я не засну в этом прямо кресле и не стану невидимой. Шломо прилетел ровно на сутки — и отказать во встрече было неловко: разгуливает по всем городам мира — в Брайтоне, в Штатах, у него тетка, в Израиле мать, в Афинах — клиенты, здесь, в Лондоне — непонятно кто — но Шломо всегда находит повод и дальних родственников. Меня уже неоднократно посещало подозрение, что кинопродюсерская компания у Шломы — липовая, и что ни одного фильма он никогда никому не продал: а профессиональный титул использует как повод завести друзей по всему свету и потрепаться.

Я меряю время на ощупь в бумажной ладони: нет, всё еще слишком горячо, чтобы пить. Шломо, вероятно, ждет меня где-то с другой стороны площади, наверняка что-нибудь перепутал — он сказал, его отель совсем неподалеку — Шломо наверняка должен быть уже где-то здесь: но подняться, вылезти из этого кресла, и пойти проверить — нет сил. Вот она, давно позабытая безграничная глубина минут — без мобильного телефона, который я где-то выбросила. Молчаливо, необычно тихо в этом кафе сегодня: кажется, у них сломался музыкальный центр. Черный вытянуто-диагонально-яйцеголовый молодой высокий охранник (судя по форме головы — из Сомали) выпрыгивает из соседней двери Marks and Spencer и с чудовищной злобой дерет за ворот седого дохляка-бомжа в вязаной шапочке. Бомж, поломавшись для поддержания британского достоинства, растопыривает-таки широкий карман жакета и достает оттуда украденный пончик, обсыпанный сахарной пудрой. Сомалиец, раздувая ноздри, выхватывает пончик, — и хрястает по хребту кулаком вырвавшемуся и убегающему от него бомжу. И тут же, пустившись было в погоню, кривится и останавливается: из пончика, сжатого в кулаке, выползла джемовая начинка. Разжимает кулак, с несколько секунд рассматривает свои перепачканные ярко-красным джемом, и так-то от природы разнослойно раскрашенные, черно-розово-фиолетовые пальцы — раздраженно отходит от магазина за колоннаду и воровато кидает изувеченный пончик на решетку стока: не пролезает… Быстро давит, вдавливает каблуком, проталкивает в ямку стока. Башмак обшаркивает об асфальт. Быстро уходит опять внутрь магазина — раздраженно рассматривая перепачканную растопыренную ладонь.

Надо было снять с бумажного стаканчика с чаем крышку, что ли. Или подуть — а то так ничего не изме́ряешь. Я встаю, держу путь на площадь, держась за чай. На ступеньках Сэйнт Пола — слева — семейка, пожирающая бутерброды. Он — коротконогий хлыщ с толстыми ляжками и икрами в джинсах, лысый, скрывающий проплешины бритьем черной поросли в минус ноль — и с гигантского размера роскошной фотокамерой на груди. Она — рыжевато-бесцветная унылая рюмка на тонкой кривой ножке. И два урожденных сынка дебила — играющих в карате и дзюдо с мишенью из кружащихся в поисках крошек по ступенькам собора голубей. Старший, чернокудрый, норовит изловчиться и наступить-таки на хвост хоть одному. Младший, белесо-розово-рыжеватый, прямоволосый, запихивая кулаком хлеб в рот, бегает за старшим братом и злобно пинает воздух, когда голубям удается-таки из-под их ног сбежать и взлететь. Младший, уже лягнув было сандалем зазевавшегося голубя, не выдерживает напора ступенек — и падает со всего маху. Рёв. Крайне быстро, впрочем, реветь перестает, вскакивает и, в порыве новой злобы, размахивая кулаками бегает по ступенькам вверх и вниз и орет на голубей как припадочный. А-а-а, вот и глава семейства присоединился к забаве! Давить, давить! Пинать, пинать! Мне всегда было любопытно, у каких родителей вырастают эти трусливые выродки, ненавидящие голубей, и с детства запрограммированные на способность обидеть существ, которые слабее, — и одновременно, наверняка, по морде видать, истерично боящиеся даже больших собак. На десерт мать, догоняя исчадий, раздает из целлофанового пакета печенья. Муженек, дожрав, деловито взбежав по ступенькам, входит в собор — ведя за собой обоих братцев с обмусоленным печеньем в руках — явно в поисках бесплатного сортира. Через несколько секунд с разочарованным презрительным выражением лица выходит, с выводком, обратно. Жена сворачивает объедки, быстро застегивает большую пеструю чересплечную сумку — и вся дружная гармоничная семья спускается со ступенек собора и уходит куда-то за угол.

Бомммм… Бомммм колокола растворяется уже где-то за спиной — ударяя в соседние дома — в Starbucks, в Marks and Spencer, в офисы — закатывая в двери и окна, догоняя и оглоушивая озирающихся от неожиданности прохожих. Я отхожу чуть подальше, чтоб виден был купол — и пересчитываю новорожденному часу пальчики, как безумная мамаша в роддоме. Низко, прямо над куполом, проплывает Боинг, невербально благословляя пространство. Из левой двери Святого Павла, в которую только что заходил дебил с дебилятами, на крыльцо, под портик, выходит женщина в черной священнической одежде. Я обвожу взглядом площадь в поисках Шломы — и вдруг вижу: Шломо подбирается к женщине-священнику гигантскими шагами — то и дело спотыкаясь — справа, под колоннадой портика. Высоченный стан, расстегнутый смокинг с шелковыми лацканами, развевающееся, расстегнутое, теплое, вовсе не по погоде, очень длинное, топленого молока, пальто, расстегнутая (до пупа!) рубаха на бандитской крайне черно-баранной очень широкой волосатой груди, бежево-коричнево-палевый, в клеточку, куцый кашемировый шарф (явно купленный только что в какой-то сувенирной лавке — разумеется! — Шломо же всегда, во время своих возвращений сюда, жаждет выглядеть как «лондонец» — в его собственном, причем, прошловековом, представлении), китовое пузо, величественный конус носа, насупленные густые черные брови — и черная шляпа. Короче: пусть отсохнет язык у всякого, кто посмеет моего друга Шлому назвать грузным шлимазлом! Скачет, спотыкается, чуть не падает — бежит — продираясь в толпе на колоннаде — и уже рот открыл от предвкушения — просто уже на размашистых его губах зависло готовое словцо. Я быстро, не без отчаяния, ставлю свой чай, от которого не успела отхлебнуть ни глотка, — на ступеньку собора. Я бегу вверх по ступенькам. Я бегу наперерез — вымеряв биссектрису между движениями Шломы и woman-priest. Я знаю, что сейчас будет скандал. Шломо — чудовищный, заядлый, неисправимый, неприличный спорщик. А еще же и читает Шломо, как пылесос. Крайняя небрезгливость и неразборчивать в книгах. Я вообще не знаю ни одной книги, ни одного автора — которых бы Шломо не читал. Но — что самое ужасное — ничего же в собственное мнение у него не вываривается! А поспорить ему все равно жуть как хочется — и поэтому он яростно набрасывается на первых встречных — и занимает позиции, попеременно, разные — чтобы обязательно противоречить позиции неосмотрительного собеседника, которого ему в данную секунду удалось сцопать!

Подбегаю: высокая девушка (которую я вижу только со спины) — говорит простоволосой молодой священнице в черном:

— А вот вы не считаете разве, что современный упрощенный английский перевод Евангелия неточен: там, где Христос говорит: «Дух дышит где хочет» — за этим ведь, даже в греческой версии текста, которая у нас есть, явно стоит ивритское «Руах», ведь именно это у автора Евангелия наверняка было в памяти, имеется в виду ведь Дух Божий. А в современной версии английского перевода, который вы читаете за службами, говорится не «Дух», а «ветер»! «Ветер дует где хочет» — это же сразу уничтожает всю глубину фразы — ведь по контексту предельно понятно, что Христос говорит именно о Духе! А «Дух» и «ветер» — это просто омонимы в иврите.

— Да, — говорит священница. — Я отчасти согласна с вами. А кстати, вы обращали внимание, что «Руах» в иврите — женского рода? То есть, Святой Дух — не мужского, а женского рода!

Шломо, — смотрю! — изловчился нырнуть в узенький лаз за колоннами и прокапывает себе уже путь в спинах туристов, заслонивших от него священницу — и уже изготовился к бою: улыбается, играет черными бровями. Смотрю: ну никакого шанса у меня к нему туда сквозь людей пролезть нету! Я кричу (чтобы его отвлечь — не по-английски, а по-немецки, для приличия, чтоб священница в обморок не грохнулась):

— Шломо, застегни рубашку!

Шломо меня не слышит.

Рядом со священницей оказываются вдруг две фарфорово-стеклянно-кружевные тоненькие модненькие старенькие английские дамы — подружки.

— Вот-вот! — радостно подхватывает та из них, что с серебристыми буклями, мысль священницы. — Конечно — Святой Дух — женского рода. Я вообще убеждена, что сегодня настала эра женщины у колодца — помните самарянку, с которой Христос разговаривает?! Заметили, что ей, женщине, то есть, казалось бы, второсортному существу в том страшном обществе, так вот именно ей Христос открывает, на самом деле, самые глубочайшие богословские истины — которых даже официальным священникам не говорил! Да что там священникам — даже своим ближайшим ученикам Христос этого впрямую до тех пор не говорил! А ей, женщине, доверил это знание. Заметили, что в пророчестве Иоиля говориться: «в последние дни излию Духа Моего на дочерей и сынов ваших, и будут пророчествовать!» На дочерей! Вот, посмотрите, сбывшееся пророчество — сегодня дочери Божии становятся священниками в храме! А в католической церкви святым женщинам присваивается титул «учителей церкви»!

Вижу — Шломо пробился уже в первый ряд — и уже готовится ляпнуть что-то.

— Точно-точно! — вступает женщина в кружевном воротничке и с медвяным пучком — старенькая подружка первой англичанки. — Мужчины уже свой шанс упустили: мужская цивилизация — цивилизация войн, корысти и насилия — полностью обанкротилась! Если у человечества есть хоть какой-то шанс на выживание, то этот шанс: женская эра. Вы посмотрите, как быстро, феноменально быстро — за один век свободы всего-то! — женщины интеллектуально и профессионально стали гораздо выше мужчин! А уж в моральном смысле приоритет женщин просто очевиден: вы видели когда-нибудь женщину, которая кого-нибудь изнасиловала?! Или кого-нибудь избила на улице?! Это всё — преступления мужчин! Просто раньше мужчины силой заставляли женщин быть в рабском положении и поклоняться себе: вместо Бога — заставляли поклоняться мужчинам! В этом же суть всех лже-религий! А сейчас, с учетом научного прогресса, женщина может быть вообще полностью независима от мужчины — даже в процессе деторождения и зачатия!

— Простите! Дражайшая! (Dearest!) — вступил вдруг, резко кашлянув, Шломо. — Простите, дражайшая! А как же… вы, что ж, имеете в виду…

Я кричу (продвигаясь яростно вперед в толпе, зная, что еще минута — и Шломо непременно устроит скандал):

— Шломо! У тебя шляпа сдвинулась на правое ухо!

Шломо меня не слышит.

Старенькие англичанки-подружки хохочут и в один голос перебивают Шлому:

— Вы только не подумайте, что мы воспеваем лесбийство или какой-то такой срам! Вы задумайтесь: ведь женщина сегодня, по сути, имеет шанс, будучи полностью независимой от мужчины, и сохраняя чистоту, девственность и верность Богу — родить все-таки ребенка!

Шломо, продравшись к черному священническому платью и адресуясь в простенькое, несколько изумленное от его напора, личико уже священницы, орет:

— Извините, дражайшая! (Dearest!) А как же…

Я цепко арестовываю Шлому под рукав и говорю:

— Шломо, у тебя на шляпе птичка отметилась.

— Где ты была?! Я тебя полдня прождал! У меня тоже, может быть, важные дела! А ты как всегда опаздываешь! — орет Шломо, по-русски, почти без акцента, моментально позабыв про намеченный скандал со священницей и срывая с себя шляпу: идеально чистую. — У меня срочная встреча, может быть, деловая, в другом конце Лондона назначена, а я из-за тебя опаздываю!

— Я в кафе, — говорю, — сидела. Не знаю, где ты был.

— В каком кафе ты сидела?! Ты же мне сказала: встречаемся в кафе, которое по правую руку от Сэйнт Пола! Я по правую руку от Сэйнт Пола и сидел — вон, в Apostrophе! У них там туалет на кодовом замке — а я его случайно разгадал и ворвался к женщине. Был скандал. Пришлось срочно уходить оттуда.

— А я, — говорю, — имела в виду по правую руку, если смотришь со стороны Сэйнт Пола — то есть если ты себя воображаешь Сэйнт Полом — то есть, в смысле, собором — то по правую руку, с точки зрения собора. В смысле, если ты стоишь на крыльце и смотришь наружу. А ты сидел, наоборот, по его левую руку.

— Но все нормальные люди, — горячится Шломо, — когда говорят: «по правую руку от собора», имеют в виду — по правую руку от себя!

Я говорю:

— Шломо, ты чего так вырядился, а? Шубу еще не хочешь надеть? Жарища же!

Шломо, сразу сменив тон, разулыбавшись во всё щедрое лицо, так что мясистые складки заиграли вокруг носа, — и довольно поправляя съехавший по рубашке вниз одним концом бежево-коричнево-палевый, в клеточку, куцый кашемировый шарф, говорит:

— А у меня сегодня — смотрины!

— Какое счастье, — говорю (спускаясь уже по ступенькам и отволакивая Шлому за собой — только бы он про священницу не вспомнил). — А кто невеста?

— А я, — говорит, — не знаю еще! Одна старая знакомая семьи, посещающая местную синагогу в Лондоне, зная, что моя мама страшно озабочена моим безбрачием, решила найти мне партию. Нашла какую-то еврейскую молодую вдову в синагоге. Говорит — очаровательная. Мы со знакомой этой так договорилась: она невесту выведет к определенному часу на крыльцо синагоги, ничего ей про меня не говоря. А я как бы невзначай буду проходить мимо — и если мне невеста понравится — тогда я к ним подойду и познакомлюсь. А если нет — то мимо пройду. Давай с тобой вместе туда доедем, а?! Я что-то один боюсь туда идти! Очень тебя прошу — пошли вместе! Я понимаю: это всё клоунада, безнадежная затея — но я обещал маме! Мама три раза мне уже на мобильный с утра из Иерусалима звонила, проверяла, как я оделся. Сходи со мной, а! Эта синагога — прямо рядом с Кензингтонским дворцом.

— Что-то я, — говорю, — никакой синагоги рядом с Кензингтонским дворцом никогда не видывала.

— Я тоже, — говорит, — никогда. Но мама так сказала. Поехали! Там на месте найдем!

— Ну, — говорю, — ладно… — говорю (прикидывая, что если я сейчас быстро Шлому на смотрины провожу, — то уже не будет невежливым немедленно же после этого распрощаться — и уехать домой спать), — поехали, — говорю, — давай кэб ловить.

Шломо артачится:

— Кэб?! Это же дико дорого! Мы на кэб отсюда до Кензингтона больше денег потратим, чем стоит такси из Тель-Авива до Иерусалима!

— Я, — говорю (мучительно, с недосыпу, пытаясь подсчитать, достаточно ли у меня в кармане осталось денег — от упавших с неба на Баркли-скуэ), — сама за кэб заплачу, не волнуйся.

— Нет, нет и нет! — говорит Шломо. — Да ты что?! Поехали в метро.

— В метро я — ни ногой, — говорю. — Ездить в метро — это кормить свою мизантропию. Нет-нет. Этого соблазна я избегаю. Предлагаю тогда компромиссный вариант: как насчет того, чтобы доехать на горбе даблдэккера? Во сколько, — говорю, — ты обещал там быть? Мы, действительно, опаздываем уже?

Шломо говорит:

— Да нет! — говорит. — Мне там в восемь вечера надо быть. Это я так сказал, чтобы тебя пристыдить за твои опоздания. Еще куча времени! Пошли, — говорит, — пешком! Кругом! Через мост и по южному берегу! Я давно там не был! Весь день впереди! Заодно и погуляем!

Я говорю… Нет, я молчу. Нет ничего, думаю, менее подходящего для двухсуточной невыспанности, чем водить Шлому круголями по городу. Думаю: ну если я где-нибудь по пути засну — Шломо будет сам виноват.

The Voice Document has been recorded

from 5:53 till 11:01 on 19th of April 2014.

Вышли на Миллениум бридж — крепления которого — как растопыренные локти какого-то прыгучего насекомого. Дошли до середины. Зависли на поручнях. Парень жарит в чане миндаль в сахаре и меду. Невообразимо пахучий! Голуби, нахохлившись, терпеливо расселись на железных струнах креплений — в ожидании милостыни. Бурливо течет коричневая Темза — с мутью времен. Солнце нехотя чистит скайскрэйперам стразы, активируя верхние образа. Вдали, прямо по курсу, — взметывается Тауэр бридж. Чуть ближе, по London bridge — идут на север караваны алых даблдэккеров.

Я говорю:

— Шломо, — говорю, — давай не пойдем на другой берег! Чего там делать?! Ты только взгляни, — говорю, — на эту отвратную трубу Тэйт-modern, крематория искусства, им же и угробленного. Пошли, — говорю, — лучше обратно к собору — взгляни назад, как там красиво: это называется — Мост «Почувствуйте разницу!»

— Нет-нет, — говорит Шломо. — В Тэйт мы конечно же не пойдем! Я вообще считаю современное искусство чисто коммерческим предприятием по выбиванию денег из…

Тут Шломо оказался заглушен громадным военным вертолетом, идущим на абордаж Тэйта, потом разворачивающимся и зависающим над нами.

— …невежественных богатых идиотов, изображающих из себя изощренных коллекционеров! — сглотнув вертолетный вихрь воздуха (как только вертолет двинул в сторону Сэйнт Пола), но все еще придерживая шляпу, кричит, перекрикивая чудовищный вертолетный шум, Шломо. — Вертолеты, — кричит, — это же какая-то небесная саранча! Не знаю, как тебе, — кричит (когда вертолет уже завис над площадью перед Сэйнт Полом, где мы только что были), — а мне, — кричит, — военные вертолеты в небе над городом сразу напоминают что-то апокалиптическое!

— Удивительно! — говорю. — Какие одинаковые у нас с тобой неожиданно ассоциации возникли! — Я вспомнила, как еще во время первой Чеченской войны увидела в новостях по телевизору чудовищные, апокалиптического ужаса, военные вертолеты: черные акулы, кажется, — плюющиеся огнем, убивающие… Мне просто физически плохо стало — от визуальных параллелей с концом света из «Откровения»: когда там саранча была подобна коням, приготовленным на войну, и на головах у нее были как бы венцы, и волосы, как волосы у женщин — и шум крыльев ее как стук колесниц. Это же точнейшее визуальное описание военного вертолета — образным языком автора первого века, который никогда никакой техники в помине не видел! А волосы! Как это точно сказано про вертолет в полете, с вертящимся пропеллером! И то, как эти военные вертолеты плюются огнем, убивая — это же буквальная иллюстрация видений автора «Откровения» о конце света: когда он говорит, что у этой «саранчи» были хвосты как у скорпионов — и в хвостах ее были жала. Как будто автор «Откровения», в пророческом видении будучи восхищен в будущее, увидел просто прямую трансляцию сегодняшних телевизионных новостей! Удивительная точность описания всех этих мерзопакостных железных чудовищ!

Шломо говорит:

— А на мой взгляд — на ракеты описание в «Апокалипсисе» очень похоже! А волосы — это след за ракетой по небу! Ну что, — говорит, — армагеддон близится?! Ждем, тогда, значит, войны с Гогом из Магога, который нападет на Израиль? Я так полагаю, что следующая привлекательная точка земного шара, которую бросится завоевывать восставший из ада вождь Советского Союза — будет Иерусалим?! Под предлогом, конечно, вновь, защиты русскоязычных, а заодно и арабоязычных! Пойдем, — говорит Шломо, — скорее на берег — а то тут так ветрено на мосту — что сейчас в реку просто сдует! Я начинаю подозревать, — говорит, — что Гог из Магога от предела Севера у Иезекииля — это Кремль, который поддержит арабские страны в ядерной агрессии против Израиля! Так у нас некоторые трактуют пророчества Иезекииля об армагеддоне. И вообще — ты веришь, что конец света, действительно, уже вот-вот случится, как все сейчас предсказывают?

Я говорю:

— А Христос, когда его спросили о сроках, сказал: «Не ваше дело!»

Шломо говорит:

— Ты меня обманываешь. Я же читал Новый Завет! Ничего такого не помню! Не мог твой Христос так сказать.

Я говорю:

— Так и сказал: «Не ваше, — говорит, — дело знать времена и сроки!» Кроме того, Христос прямо сказал, что срок конца света не знают даже ангелы — а знает только Отец Его Небесный. Так что я убеждена, что любой человек, говорящий, что знает срок конца света — либо бредит, либо врет.

— Нет, ну а как же?! — не унимается Шломо, явно решив на мне возместить невысказанное англиканкам под портиком Сэйнт Пола. — Знать, конечно, невозможно — но признаки, признаки! Вроде — смотри — все признаки приближения армагеддона, по Иезекиилю, сбылись: государство Израиль создано, израильтяне со всех сторон света собрались в обетованную землю! А ты сама сказала — военные вертолеты на пророчества из вашего «Откровения» похожи! Что там ваши любители апокалипсиса предсказывают?!

Я говорю:

— Шломо… Во-первых, ты смешиваешь между собой две совершенно разные модели пророчеств… Некоторые христиане, например, уверены, что в третьем, восстановленном, Иерусалимском храме воссядет антихрист, под видом мессии. А Иоанн Златоуст, например, наоборот говорит, что Иерусалимский храм, разрушенный вскоре после распятия Христа, никогда не будет восстановлен, и подчеркивает, что никакие ветхозаветные пророки этого не предсказывают. А многие христианские святые, трактуя предсказание апостола Павла о «человеке греха, сыне погибели», который перед концом света «сядет в храме Божием, как Бог, выдавая себя за Бога» перед вторым пришествием Христа — так вот многие христианские святые, Ефрем Сирин, например, говорят, что антихрист, на самом деле, не восстановит Иерусалимский храм, а что имеется в виду, что перед вторым приходом Христа и перед концом света антихрист воссядет внутри церкви христианской, соблазнит людей и «будет управлять церковью под личиной истины». Во-вторых… У тебя, Шломо, нет шанса не заметить конец света — Христос сказал, что когда Он снова придет на землю, то Его второе пришествие будет, как молния от одного края земли и до другого — видно всем людям на земле — то есть это будет сверхъестественным явлением, после какой-то планетарной катастрофы, концом всего видимого земного физического миропорядка. А любой, кто придет другим способом и будет выдавать себя за Мессию — это будет антихрист и лже-мессия. Увы, Христос предупредил, что антихриста примут многие люди: «Я пришел во Имя Отца Моего — и Меня не принимаете, а того, кто придет во имя свое — того примете». То, что пробы на роль антихриста давно уже начались, это не новость. Более того — апостол Иоанн в первом послании вообще употребляет слово «антихристы» во множественном числе — то есть их за историю человечества уже было много, и еще будет. Более того — многие православные святые предсказывали, что антихрист, воссевший во главе какой-то громадной державы, поначалу вообще будет как бы вроде бы даже и религиозным, соблюдать все обряды — а потом окажется, что в сердце-то у него пустота, холод и зло, и что на самом-то деле он служит сатане, а не Богу. И вообще, слушай, об этом давай не будем сейчас, а?

— Как это не будем?! — возмущается Шломо — как только мы уже завернули с моста к Тэйту. — Как это не будем — если это самое интересное!

— Есть даже — не знаю, читал ли ты, — говорю, — жуткое, во многом пророческое произведение одного русского религиозного философа, опубликованное перед самой его смертью, в 1900-м году, где есть «Повесть об антихристе», где описывается вроде бы благодетель-правитель, объединитель земель, который православным дал деньги на богатейшую реставрацию красивейших храмов, дал возможность поклоняться прекрасным старинным иконам — как в музее, — а католикам пообещал поддержку государства Ватикан, а для протестантов открыл богатейшие институты по изучению религии — то есть — вроде бы, благодетель, формально уважающий и поддерживающий религию и даже вроде участвующий в каких-то обрядах — но на самом деле оказалось, что это — соблазн, что этот правитель таким образом пытается соблазнить и коррумпировать христиан, что он таким образом пытается подменить веру в Христа пустой красивой оболочкой формы, а Христа-то в этом уже ни в чем нет, — а вот когда этого правителя попросили немедленно же публично, прилюдно исповедовать свою веру во Христа — то он чуть не испепелился и начал в открытую уже уничтожать тех христиан вокруг, которые не шли на коррупцию и не соглашались поклоняться ему, а поклонялись только Христу.

— Ну? — говорит Шломо. — А дальше что было?

— Шломо… — говорю. — Возьми да почитай сам. Давай закроем сейчас все-таки эту тему, а… Давай на лавочку сядем у реки… Посидим… Немножечко… Молча… Взгляни, — говорю, — на эти отвратительные казарменные березки по периметру Тэйта! Замечал, — говорю, — что эти советские березки никогда здесь ни на миллиметр не растут?! Они всегда одного и того же размера! Это какое-то чудовищное ядовитое действие проклятий и миазмов modern art! А эти чудовищные бетонные саркофаги-лавочки, закатанные в черную резину! Привет от СССР! Им, несчастным, почему-то кажется, что это уродство забавно! Они просто не пожили в царстве этого победившего уродства.

— Нет, — говорит Шломо, — ты не уходи от ответов! — говорит. — Вон, лавочка, нормальная, деревянная, чуть подальше. У меня, — говорит, — сугубо-практический интерес к эсхатологическим вопросам: нужно ли мне уже мать насильно эвакуировать обратно из Иерусалима в Милан?

— Если честно, — говорю, — Шломо, то лично мне кажется, что многие недопонимают пророчеств о Иерусалиме, которые произнес Христос. Мне кажется, что и сами первые Христовы ученики не вполне эти пророчества понимали, записывая эти пророчества по памяти. То, что произносил Христос, настолько их ошеломило и казалось настолько невероятным — ну как же! не останется камня на камне! — что ученики просто из-за недопонимания смешали два пророчества, разных по сроку исполнения, в одно. Первое пророчество, произнесенное Христом, относилось к разрушению Иерусалимского храма. А второе пророчество — к гораздо более удаленному во времени событию: концу света, который тоже, несомненно, начнется с драматических событий в Иерусалиме. Но Христос ясно говорит, что до этого момента еще предстоит целая страшная и тяжелая история, чудовищные вехи которой Христос описывает, как знаки: будут войны, восстанет народ на народ, будет голод, мор, землетрясения во многих местах, гонения на христиан, приход лжехристов и лжепророков, которые дадут великие знамения и чудеса, и умножится беззаконие. И еще один четкий признак дает Христос: Радостная Весть о Христе будет проповедана по всей вселенной, во свидетельство всем народам. То есть Христос прямо говорит, что перед концом света случится куча бедствий — но одновременно случится положительная вещь: не будет мест в мире, где не было бы проповедано Евангелие, не останется народов, которым бы не было известно имя Христа и Его учение. Мне вообще кажется, что картина, которая в эсхатологическом месте Евангелий нарисована словами пророчества Христа — это действительно картина ядерного взрыва, или чего-то подобного — потому что Христос просит тех, кто будет находиться в эти дни в Иудее, не заходить даже домой за одеждой и вещами, и даже если катастрофа застигнет, когда они будут на кровле — не заходить в дом, чтобы взять чего-нибудь, и если даже будут на поле — не обращаться назад взять одежду — а бежать как можно скорей в горы. Почему в горы? Мне кажется, что это именно как какая-то защита от ядерного взрыва, или что-то подобное. И сказано, что после «скорби» этой солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются. Едва ли эта часть пророчества относилась к видению осады Иерусалима и разрушению Иерусалимского храма в 70-м году по Рождеству Христову. О будущей эсхатологической катастрофе в Иудее Христос говорит, что такого бедствия, как будет в те дни, не было и не будет никогда в истории человечества. И что если бы не сократились, по милости Бога, дни этого грядущего бедствия, то не выжил бы никто — но ради немногих избранных сократятся эти дни. И только о разрушении Иерусалимского храма Христос просто и четко сказал: это случится еще при вашем поколении.

— А ты не думаешь, — говорит Шломо (как только я приземлилась на тапчанчик деревянной скамейки на набережной), — что апостолы вообще могли все эти пророчества про разрушение Иерусалимского храма придумать — уже после того, как храм был разрушен?

Я говорю:

— А зачем бы им, интересно, это было бы придумывать? Это, что — фильм ужасов, что ли, какой-то? Зачем, Шломо?

— Ну, — говорит, присаживаясь рядом со мной на скамейку и стягивая с полной своей шеи шарф. — Ну, чтобы придать всему тексту авторитета! Уф, жарко как, действительно. Может, мне пальто снять?

Я говорю:

— Наоборот, — говорю, — наличие в Евангелиях пророчества о разрушении Иерусалимского храма именно в таком виде — это ярчайшее доказательство того, что все без исключения Евангелия были написаны до семидесятого года, то есть до того, как это пророчество сбылось. И, скорее всего, после того, как храм был разрушен, никаких изменений в текст Евангелий не вносилось. Шломо, — говорю, — ты вот просто возьми и перечитай Евангелия — увидишь, настолько бегло там об этом пророчестве говорится. А ведь разрушение Иерусалимского храма было наиважнейшим для большинства иудеев того времени событием! Ты представь, — говорю, — Шломо, — какое горькое ликование и горе там были бы в тексте — если бы, как ты подозреваешь, это пророчество было бы просто фальсификацией постфактум уже после того, как оно сбылось. Как бы там в красках расписывалось это событие!

— Ничего я не подозреваю! — возмущается Шломо, вскакивает, стаскивает с себя пальто и, рядом с шарфом, бежево-коричнево-палевым, в клеточку, куцым кашемировым, вешает пальто на спинку лавки. — Я просто тебя спрашиваю!

Я говорю:

— В тексте Нового Завета во многих местах Иерусалимский храм в контексте упоминается как существующий — актуально существующий в момент написания. И храм, как мера духовных вещей, мера сравнения, много раз присутствует во фразах Самого Христа. А у Луки даже есть фраза: «и пребывали всегда в храме» — в самом конце Евангелия. Ни в одном Евангелии, ни даже в деяниях апостолов, нет ни намека на то, что разрушение храма уже произошло — и, наоборот, контекстно храм присутствует. Я не сомневаюсь, что все эти тексты, и даже письма апостола Павла, можно датировать только сроками до семидесятого года.

Говорю — и думаю: ну как я могла ввязаться в этот разговор?! У Шломы же ровно в одно ухо влетает — через другое вылетает. Испытываю, короче, обычное, при встречах со Шломой, состояние изумления себе же самой: как же Шломо опять умудрился меня раскрутить на эту никчемную болтовню на важнейшие темы?!

Сижу, еле удерживаюсь, чтобы не заснуть, смотрю через реку. Купол собора отсюда — цвета подпушка в голубиной подмышке.

Шломо затих на миг — к моему удивлению. И вдруг вскакивает, кричит:

— А! Вот они! Вот они идут! — и рванул к спуску с моста.

Я смотрю: а с моста спускаются две старушки-англичанки, к которым Шломо под портиком Сэйнт Пола со спорами приставал!

Я думаю: какое счастье! — и закрываю глаза. Рядом, прямо на дорожке усевшись, какой-то юноша играет на непонятном музыкальном инструменте — звучащем как электронные гусли. Я просыпаюсь — и первое, что вижу — гигантской высоты потолки в моем номере отеля! В вертикали комната гораздо больше, чем в горизонтали! Кровать страшно неудобная — панцирная, провисающая — хотя и широкая, с железными старинными ржавыми ножками. Но выспаться я, в небесной какой-то перине, успела так, как никогда в жизни не высыпалась — несмотря на то, что легла часов в пять утра, несмотря на то, что сквозь светлый сон, как сквозь пальцы, плыли все яркие звуки Иерусалимского утра: цоканье ослика с бричкой — здесь, внутри Старого города, у Яффских ворот; крики «Рэ́ га! Рэ́ га!» таксистов — входящим, вносящимся на бешеной скорости в ворота торговцам, с гигантскими, на голове несомыми, деревянными подносами вытянутых бубликов, с сезамом (сквозь сон был явственно виден каждый раз даже неповторимый рыночный жест: волосатая щепотка пальцев, цапля, заглядывающая сама же себе в рот и нетерпеливо качающая клювом); звон чего-то бьющегося в тарантайке на одном деревянном колесе; беготня в сандалях по неровным, мытым, уже горячим камням мостовой. Выходящую на крошечный балкон (прямо напротив Давидовой цитадели) дверь закрыть, заградиться от звуков, не было никакой возможности — жара! — и, вместо не имеющихся в номере занавесок дребезжали, снаружи, раскладушки ржавых железных персиан с жабрами, с частыми горизонтальными ребрами: закинуть ржавый замочек накрепко никак не удавалось — и персианы то и дело клацали, стукали — от малейшего жаркого дыхания ветра — впуская, вместе с жарким, рёберным лучом (завис в воздухе и на каменных подножных плитах), в мой и без того прозрачный, праздничный сон весь Иерусалим. Я, вероятно, могла бы проспать еще хоть неделю — после всех последних дней без сна — но удивительный, непонятный, в солнце растворяющийся музыкальный звук заставляет меня встать и, по ниточке звука, притянуться к балкону, быстро ступить ступней на горячие разбитые камни балкона и заглянуть вниз: никого не видно! Я влекусь в ванную комнату — к светлому, большому, чуть левее расположенному окну. Высовываюсь. Кто, на чем играет? Нет, ничего не видно! Царь Давид на гуслях — разве что! И нанизывается сразу на тонкую, жаркую, музыкальную эту ниточку, мигом, и чудо небывалой, самой счастливой в жизни ночи здесь, в сердце Старого города, в Храме, — и — уже под утро, здесь внизу, в кантине отеля, разговление греческими цуреккиями — неизмеримо вкусными громадными ватрушками, где вместо начинки, в центре каждой — ярко крашенное вареное яйцо. Яйца отжертвываемы похожему седой бородой на арабского деда мороза маленькому палестинскому священнику с широкими сизыми губами и симпатичной женой, и присмиревшему Радовану, и застенчивому юному худенькому Предрагу. А в моих, жутко быстро сжираемых, с голодухи, цуреккиях — вместо этого в середине — ярко красные, ярко изумрудные, ярко мажентовые вмятины. Нанизывается моментально, на нитку звука, и весь безумный отель — с неимоверно узкими, неимоверно крутыми и неимоверно высокими лестницами, с чудовищными кафтанами на стенах, с похожим на гигантскую игровую доску для игры в нарды высоченным, в человеческий рост, лакированным ярко инкрустированным деревянным изголовьем дивана в фойе на этаже, — безумное здание, возведенное в османские времена — и с тех же времен, верно, унаследовавшее экстравагантные традиции санитарии: с мизинцевым слоем пыли на всём — так что поначалу я даже боялась чихнуть — чтобы не погубить смерчем всех остальных обитателей. Брызгаясь спросони холодной водой в раковине, я мою золотую мушмулу — и, выдвинув на балкон углом стул, сажусь на солнце и рассматриваю сливающиеся с солнцем волнистые сверкающие филиграннейшие линии (как на морском нёбе от игры солнца с мелководными волнами) — инкрустацию на косточке с невероятной жадностью и скоростью сжираемой мушмулы. Без всяких fade out и fade in, с обиднейшей ясностью и громкостью, не успев насытиться мушмулой, слышу ор в ухо:

— На лавках спать запрещено!

Вытаращиваю глаза — и вижу довольнейшее наклонившееся ко мне лицо бомжа, кажется — cockney, с подбородком, грозящим лбу кулаками.

— Здесь нельзя спать! Вас заберут в полицию! — довольно острит бомж, улыбается — не оставляя никаких шансов избежать эстетического удовольствия созерцания беззубого его рта — и с достоинством уходит прочь по набережной, замотав на шее покрепче шарф: бежево-коричнево-палевый, в клеточку, куцый, кашемировый.

Царь Давид сидит здесь же, слева, почти у моих ног: светловолосый кудрявый голубоглазый щупленький пацан, вываривающий руками бесконтактную музыку в странном каком-то круглом жестяном электронном корыте. Чайки, морские чайки с чудовищным, полутораметровым размахом крыл, летают бешеными меховыми бумерангами от южного берега Темзы к северному и обратно. Я слышу где-то поодаль густой, низкий, откашливающийся голос Шломы:

— Да нет, вы меня неверно поняли… Я был бы счастлив! Но как же с ней об этом заговоришь?

Я, несколько встревоженная таким оборотом разговора его с англиканками — оборачиваюсь: Шломо, разворачивающимися все время на сто восемьдесят градусов, оглядывающимися, договаривающими, шагами, возвращается от моста.

— Старые суфражистки! — с умилением сообщает он мне, наконец, дойдя до лавочки и хватая на локоть пальто с деревянной спинки. — Вставай. А то мы опоздаем, — и тут же, сняв шляпу, и приглаживая черные вихры к затылку, застывает, разглядывая купол Сэйнт Пола: — Мне очень жаль тебе говорить, но, к сожалению, я боюсь, что Бог не существует. Я боюсь, что Бог — это просто прекрасная выдумка людей. Лучшая из выдумок — я согласен. Но все-таки — красивая фантазия, не больше.

Я говорю:

— Шломо, неверующий еврей — это оксюморон.

И неожиданно легко поднимаюсь с лавочки — будто и впрямь выспалась в Иерусалиме, пока он сплетничал со старушками.

— Ши́кца! — не без восторга хамит в ответ Шломо — и не трогается с места. — Ты просто романтизируешь евреев: на самом деле — быть евреем — я тебе со всей ответственностью говорю! — это не про веру в Бога! Это про традиции, про большие сварливые семьи, про вкусную еду — йи́диш ки́шка, как моя мама говорит, — и про скучные кошерные десерты — я, лично, предпочитаю тирамису — хотя мне и нельзя — у меня сахар повышенный. Боюсь, что Бог — просто праздничная красивая выдумка.

Я говорю… Нет, я даже не нахожусь, что сказать. Я говорю:

— Шломо, ты, все-таки, говори за себя, а не за всех евреев!

— Да нет — я согласен — без этой выдумки по имени Бог жить в этом ужасном мире было бы невозможно, — цедит Шломо, все так же глазея на купол. — Просто благодаря прогрессу в человеческой цивилизации совершенствовалась и идея Бога: сначала, у древних евреев, Бог был жестоким и карающим чудовищем — а потом, когда в результате прогресса и развития человеческих отношений интеллектуалы смогли уже себе позволить некое милосердие — был придуман более добрый и милостивый Бог христианства.

Я говорю:

— Какой прогресс?! Какое «развитие»?! Шломо! О каком «прогрессе» ты говоришь, если некоторые народы до сих пор на полном серьезе болезненно гордятся тем, что умеют мыть кто ноги, кто руки?! Как, у жестоких, похотливых, жадных и горделивых дебилов, пресмыкающихся мыслью и духом по земле — каковыми в большинстве своем являются падшие люди — могла «сама собой» возникнуть идея чистого безгрешного доброго милостивого совершенного Бога?

— Нет, ну как же… У каждого же в душе, даже самой мелкой, есть что-то, что заставляет… Что-то, что заставляет искать возвышенных ценностей! — говорит Шломо — и почему-то быстро-быстро припускает по набережной, как будто от чего-то убегая.

— А откуда это «что-то» в душе появилось, ты не задумывался, Шломо? — идя сзади, говорю я. — Я вообще, если честно, не верю, — говорю, — в то, что на земле существуют неверующие люди. У каждого в душе есть знание о Боге. Я убеждена, что нет «атеистов» — а есть богоборцы. Атеисты — это просто злобные завистники-богоборцы. Как Ленин, как Сталин. Атеисты — это посредственности, завидующие Гению — Богу. И из-за своей зависти становящиеся богоборцами, мечтающие убить Бога, встающие на сторону сатаны. Мечтающие свергнуть Бога — и сделать сатанинских божков из себя самих.

— Я никому не завидую! — кричит, немедленно застыв и обернувшись, с трясущимися губами Шломо. — Честное слово! Я мечтал бы верить в Бога и знать, что Бог есть! Но взгляни на все ежесекундные ужасы в мире! Я прочитал в самолете в газете об изнасилованиях детей — опять детей! Безгрешных детей! Какой сумасшедший скажет, что этим кошмарным, безнадежным миром управляет Бог — или каким злобным должен быть Бог, если Бог все это допускает! Бога нет — это же очевидно! Это же очевидно — просто из-за того количества ежесекундных нечеловеческих сатанинских преступлений, которые происходят на земле!

— Now you talking! — говорю. — Наконец-то ты заговорил о главном — и очень точно расставил все акценты. Шломо, — говорю, — вот скажи мне теперь честно — забыв обо всем своем образовании, забыв обо всех книгах, которые ты читал — а просто оглянувшись вокруг, вот на этих визжащих чаек, а потом просто посмотрев на свои ладони, пощупав свой нос, уши — честно, вот прямо сейчас, скажи мне: ты веришь, что все это могло возникнуть само собой?

— Нет, — брякает Шломо. — Не верю! — и, вновь, не оборачиваясь, припускает, почти бегом, по набережной. — Но ведь доказывают же ученые… — говорит Шломо спиной, — что это всё как бы постепенно… Самоорганизовалось в организмы из ничего… Живое из неживого…

— Харкни, — говорю, — в глаза ученым. — В те самые их глаза, про которые даже маньяк Дарвин признавался, что если кто-то скажет, что этот сложнейший оптический механизм мог возникнуть сам собой в результате эволюции — будет абсолютным идиотом. Более упертых остолобов с узким кругозором, чем ученые, честно говоря, я в жизни не видела! «Ура! Я исследовал механизм дефекации у глистов! Значит — Бога нет! А я — гений!» Вот тебе типичная парадигма мира у ученых-материалистов! Я уж даже не буду дразнить тебя сейчас, Шломо, бесконечно сложным жгутиковым пропеллером в простейших клетках, без которых они существовать не могут! Скажи мне вот просто основываясь на своей, богозданной еврейской логике: ты веришь в то, что твоя еврейская мама, чуть не убитая в Освенциме, произошла от обезьяны? Что у твоего пра-пра-пра-дедушки просто заблаговременно отвалился хвост?

— Нет! — внезапно хохочет Шломо и оборачивается. — Евреи, конечно же, ни от каких обезьян не произошли! Но вот все остальные народы — вполне допускаю!

— Ах ты сволочь, — говорю, ласково. — Мне кажется, что существование Бога — это не вопрос «веры» — это вопрос очевидности: человек, не способный из несократимой сложности мироздания вывести факт существования Бога — это просто либо очень недалекий, глупый, отзомбированный массовой богоборческой пропагандой человек с несамостоятельными мозгами — либо сознательный обманщик и богоборец. Одно из двух. Мне кажется, что у подавляющего большинства людей нет проблемы с тем, чтобы верить, знать, понимать, чувствовать, что Бог есть — что иначе вся эта несократимая сложность видимого мира не могла возникнуть. Но дальше начинаются проблемы — которые ты сам же только что и назвал, Шломо! Проблемы у нормального, честного, думающего человека возникают не с тем, чтобы «верить» в Бога, а с тем, чтобы верить, что Бог — благ. Вот на это действительно нужно мужество — и в этой-то точке и начинается настоящий мучительный поиск. Не оскорблять Бога подозрениями Его в двойной игре. Верить в то, что Бог не творил всей мерзости и зла, которые мы видим на земле; что Бог не желает всей этой мерзости; что зло — это не Божья воля.

— Как же это?! — ликует Шломо. — А чья ж, интересно?! Если Бог — как идея, придуманная людьми, — всевластен и всемогущ?! Чья ж это тогда еще, если не Бога, воля — допускать весь этот кошмар — убийства, насилия?! В Торе сказано, что Бог источник и добра, и зла!

— Ой, вот только не надо, — говорю, — Шломо, пошлейше сейчас обыгрывать эту цитату Исайи и прикидываться, что ты не знаешь, что это он сказал в полемике с Киром, чтобы отвадить того от многобожья и поклонения идолам: идея Исайи совсем не в том, что Бог творит зло — это было бы богохульством даже для того слаборазвитого в теологическом смысле времени — а в том, что Бог — Единственный! Как ты можешь даже вообще упоминать об этом в такой богохульской перекрученной сатанинской трактовке?! Ты ведь прекрасно, наверняка, помнишь, что Исайя тут же невдалеке говорит: «Горе тем, которые зло называют добром, и добро — злом, тьму почитают светом, и свет — тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое горьким!» Это же полное опровержение вульгарной богохульской трактовки! Христос, кстати, произнес несколько почти математических алгоритмов, которые доказывают, что в Боге нет какой-либо дурной раздвоенности. Христос сказал: «князь мира сего (то есть сатана) не имеет во Мне ничего». И одновременно сказал: «Я и Отец Мой небесный — Одно». Этот алгоритм четко доказывает, что в Боге нет ничего от сатаны, Бог не изобретал зла. То есть никакого раздвоения личности у Бога на «бога и сатану» не существует — это сатанинская клевета. Христос говорит: «Никакое царство, разделившееся внутри себя, не устоит». Значит, никакого разделения внутри Бога на «доброго бога и злого бога» не существует. Бог не изобретал зло. И одновременно Христос говорит, что Его Небесный Отец — сильнее всех. То есть Бог при желании мог бы в секунду прихлопнуть всю падшую вселенную! Но это значило бы «погубить» — а Бог хочет спасти! И причем спасти свободных личностей, свободные души, свобода которым дарована Богом. Нам очень трудно все это осмыслить — именно потому что мы все — падшие духовные калеки, и духовные глаза наши зашорены мелким падшим земным миром — поэтому просто надо доверять Богу и верить Христу на слово, что это так. Христос, — когда на Него клевещут, что, якобы, Он изгоняет бесов сатанинской же силой, — совершенно четко говорит: «Как может сатана изгонять сатану? Если царство разделится само в себе, то не может устоять. Если дом разделится сам в себе, то не может устоять; или как может кто войти в дом сильного и расхитить вещи его, если прежде не свяжет сильного? и тогда расхитить дом его. И если сатана восстал на самого себя и разделился, не может устоять, но пришел его конец. Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, то, конечно, достигло до вас Царствие Божие». Этот Христов алгоритм, эти Христовы фразы тоже полностью исключают какую-либо двойную игру Бога, какое-либо «партнерство» Бога с сатаной, какое-либо «разделение» внутри Бога на добрую и злую половины (потому что тогда бы, по алгоритму Христа, и Бог бы не «устоял», рухнул, разделившись в себе, и Царство Божие бы погибло), и полностью исключает любую шизофрению в голове Бога — когда бы Бог, как утверждают клеветники, в какие-то моменты творил добро, а в какие-то — зло, а потом сам же себя кусал бы за хвост, как сумасшедший, и «изгонял». Все эти же фразы Христа исключают и какой-либо компромисс Бога с сатаной, исключают наличие чего-либо злого в Боге.

Шломо — задиристо — вопит:

— Да?! А кто же тогда придумал зло?!

Я говорю:

— Угадай!

Шломо говорит:

— Я не верю! Я отказываюсь верить во все эти россказни богословов про падших ангелов, про сатану, про грехопадение человека, про падший мир! Всё это слишком сложно! Вообще — всё это какой-то кошмар! У моей матери и у моего отца убили все их семьи в Освенциме! Мой отец сошел с ума от горя, и до конца жизни страдал маниакально-депрессивным синдромом. Где был Бог, если Бог есть?! Вся жизнь какой-то кошмар! От которого никуда не сбежишь! Почему Бог не убьет сатану немедленно же!

— Без тех аксиом, которые ты назвал сейчас россказнями и «слишком сложными», извини, — говорю, — Шломо, понять этот мир невозможно — более того — без знания и понимания этих аксиом мир выглядит действительно бессмысленной сатанинской игрушкой, в которой закон — зло, смерть, страдание. Человек может и даже обязан (если этот человек не идиот) из наблюдений за окружающим миром вывести логически и интуитивно наличие мира невидимого, невидимых сил, сотворивших этот видимый мир. Но человек, как ни наблюдай он за природой, никоим образом не может вывести логически того факта, что Бог — добр. Зримый земной мир никоим образом не говорит нам о существовании Добра, Божественного Добра. Ведь природа — зла. В ней царят похоть, жестокость и смерть. Невозможно характер Бога вывести из окружающего падшего мира. Апостол Иоанн говорит: «мир лежит во зле». Заметь: Иоанн не говорит: мир, мол, немножко подпорчен, чуто́к так изуродован. Иоанн произносит глобальный приговор: мир целиком лежит во зле! Знание того, что Бог — добр — это вопрос только откровения — а не наблюдения. Никакое наблюдение за падшим внешним зверским миром не позволит тебе убедиться в том, что Бог — добр, — потому что в падшем, взятом сатаной в плен, земном мире, справедливости не существует. Здесь царит зло. На земле нет никакой «гармонии» — не слушай добродушненьких одурманенных идиотов. Здесь война! На земле идет ежесекундная война за души людей. И мужество и храбрость нужны именно на это: поверить Богу в Его откровении, что Бог — добр, довериться Богу всем сердцем — и встать на сторону Бога. Какие бы сложности или страдания это ни принесло тебе в этом падшем мире. Не случайно ведь любимый ученик Христа, апостол Иоанн, в начале своего первого послания возвещает всем, что «Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы»! Иоанн называет именно эту кратенькую и простую формулу «Благой Вестью», то есть Евангелием, которое он лично слышал от Господа Иисуса Христа. В каком-то смысле — именно эта фраза — вершина всего Нового Завета. И это прямое ниспровержение богохульников, по сатанинскому наущению клевещущих, что Бог — источник зла. Нет, это вранье. Как точно сказал Христос: «сатана — лжец и отец лжи, и когда говорит ложь — говорит свое». Бог есть свет, и нет в Боге никакой тьмы. На этом точка. Вот именно в это надо «верить» — вот именно для этого нужно волевое усилие веры: мы не знаем всех подробностей катастрофы, которая произошла во вселенной; мы знаем только короткие символы и намеки; мы не знаем, как и почему появилось зло; мы знаем только со слов Христа, что «сатана первым не устоял»; мы не знаем больше никаких подробностей — но мы верим Богу на слово: что зло — не от Бога.

— Но почему Бог, — орет Шломо, — если Бог действительно есть, и если Бог действительно благ, не убьет сатану немедленно же, я спрашиваю?!

— Подозреваю, — говорю, — что Бог, на самом-то деле, этим и занят: убивает сатану. Только делает это Бог Своими, Божественными методами. А не нашими, падшими, людскими. Я думаю, что каждая секунда существования этого страшного падшего мира — это новая строчка в вечном смертном приговоре, который Бог выносит сатане. Это же ведь приговор сатане и его слугам не на десять лет тюрьмы, и даже не на семьдесят людских лет — а смертный приговор на вечность — ты только вдумайся в это! Я вообще сильно подозреваю, что во всем этом есть что-то от вирусологии: Бог как бы в Вечности набирает противоядия против зла, антивирусы для душ людей. Знаешь, по принципу: если впредь кто-то будет спрашивать на небе у Бога, почему нельзя делать того-то и того-то — Бог предъявит вопрошающему соответствующий чудовищный мультимедийный файл земной истории — и когда вопрошающий, посмотрев и как бы прожив заново все это, содрогнется от ужаса, — Бог грустно скажет: «Вот потому-то и нельзя…» Я понимаю, что любые людские падшие слова будут варварски звучать — но все-таки попробую передать свое интуитивное ощущение: попустив случиться всей этой чудовищной внешней земной истории, замешанной на крови, зависти, похоти и сатанинской гордыне, Бог, будучи благ, как бы дает сатане выговориться: четко установив сроки всего этого кошмара. По истечении которых Бог скажет сатане: «Выговорился? Всё сказал? Всё попытался мне доказать, что хотел, в своей злой гордыне? А вот теперь — сдохни в аду, за всё зло, которое ты Моим людям, детям Моим, причинил. И за каждую убитую Божью Коровку!»

— Но люди-то почему невинные должны страдать из-за всех этих космических экспериментов?! — орет Шломо — вертит в руках пальто, шевыряется, пыхтит — и наконец достает из кармана белый платочек, отирает лицо от пота. — Хорошо: мы — грешники! Допустим! Предположим! Предположим, что мы заслужили страдания своими грехами. Но невинные дети?! Это же каким жестоким должен быть Бог — чтобы допускать страдания невинных детей! Почему Бог не прекращает хотя бы страдания детей — немедленно же! Своей Божьей властью! Нет, или Бога нет — или Бог злой, как сатана — раз Бог позволяет сатане мучать и убивать детей!

— Шломо… — говорю. — Бог на земле — в оппозиции! Мир — это сопротивляющаяся Богу субстанция. Христос прямо называет сатану «князем мира сего». Во всех Евангелиях словосочетание «мир сей» Христос использует только в ругательном значении. Христос противопоставляет Бога миру сему. Бог — не диктатор и не суверен здесь, в падшем, добровольно отпавшем от Бога мире. Грубым, опять же, переведенным на человеческое несовершенство, языком говоря: Бог — по своей природе — это не Сталин, и не Ленин, и не Гитлер — а скорее Лех Валенса. Бог — это не тупой злобный диктатор-узурпатор, затыкающий рты оппонентам! В условиях земной диктатуры зла — Бог наоборот выступает как дерзкий бунтарь, как оппозиционер-нелегал, верящий в ненасильственные, но жесткие методы сопротивления злу, верящий в свободу, верящий в способность людей изменяться к лучшему под действием Святого Духа, поднимающий самих же людей на бунт против зла. Задавать такой вопрос, как задаешь ты — предъявлять Богу счет за страдания невинных детей в земном падшем мире в настоящий момент — это, как, примерно, перенесясь на машине времени в какой-нибудь 1982-й год, с пеной у рта начать требовать от Леха Валенсы ответа, почему он немедленно не прекратит военное положение в Польше и физическое уничтожение невинных людей просоветскими спецслужбами! Этот мир убил Бога! Этот мир убил Божьего Сына! Убил самого чистого и Единственного Безгрешного Человека — Богочеловека, Мессию, Иисуса Христа — который явил нам Собой образ невидимого Бога. Бог плачет и рыдает каждую секунду от того, что мир, в его сегодняшнем состоянии, всё еще существует — точно так же, как рыдал Христос над гробом Лазаря — потому что Бог, в отличие от нас с тобой, Шломо, не умеет закрываться от чужой боли — и плачет каждую секунду, видя всё зло и страдания, происходящие в земном мире. Большинство людей, и даже огромная омирщвлённая часть церкви, позволившая себя коррумпировать миру, просто-напросто не решаются, не имеют смелости даже честно себе признаться, насколько падш этот падший мир, который мы вокруг себя видим, и к диктатуре падших законов которого мы уже настолько привыкли, что почти не замечаем их уродливости и чуть ли не считаем их естественными! Любимый ученик Христа, Иоанн, прямо и четко, как заповедь, говорит: «Не люби́те мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Божией. Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Бога, но от мира сего». Если всё, Иоанном перечисленное — похоть плоти, похоть очей и гордость — а ведь это на самом-то деле составляет действительно 99,999 % мирской земной жизни — если вся эта суть земной жизни не от Бога, то от кого, Шломо? Нетрудно догадаться — если Христос неоднократно, прямо и откровенно называет «князем мира сего» сатану.

— Нет, подожди-подожди! — пыхтит Шломо, стягивая шляпу. — Тогда получается, что этот злой земной мир сотворил не Бог, а сатана?! Но почему тогда вообще Бог позволил сатане на что-либо влиять во вселенной?!

— Я думаю, что точнее всего говорить о том, что сатана украл этот мир у Бога.

— Нет, что значит «украл»?! — раздувает щеки Шломо. — Что значит «украл»?! Мир — это же не бриллиантовое колье, которое можно спрятать в кармане!

Я говорю:

— Мне кажется, что ближе всего — метафора ворованной палёной компьютерной программы. Мир — это сворованная сатаной у Бога, нелицензионная, поломанная сатаной, изувеченная сатаной компьютерная программа, в которой всё еще остаются некоторые проблески Божьего добра и Божьего Гения — но в основном программа испорчена сатаной, вся насквозь заражена сатанинскими вирусами и перепрограммирована сатаной до неузнаваемости. Подлинник — бессмертен, вечен и нетленен, а ворованная копия, подделка — смертна, подвержена разложению и тлению и извращена. И самая большая из клевет сатаны — это попытка внушить людям, что ворованная изломанная извращенная копия — это и есть оригинал — и заставить людей действовать по извращенным законам этой ворованной копии. Вот представь себе, — говорю, — что сатана как бы своровал мир у Бога из божественной компьютерной лаборатории, где все существовало в идеальном мире, в идеальном, Божьем измерении!

— Нет уж, позволь! — кричит Шломо, опять затормозив, развернувшись — и апеллируя, вытянутой шляпой, почему-то к куполу опять Сэйнт Пола. — Нет уж, позволь! Бог же, как написано в начале Торы, то есть и в начале вашего Ветхого Завета тоже, — сотворив мир, увидел и сказал, что «это хорошо»! То есть Бог сказал про этот мир, что это хорошо?!

Я говорю (несколько более эмоционально, чем мне хотелось бы!):

— Шломо, ты только сейчас сам стонал и констатировал, что мир ужасен. Если такую очевидную вещь понимаешь даже ты, со всеми своими человеческими грехами — то какое ты имеешь право считать Бога монстром, который этого очевидного факта может не понимать?! Ну надо же хоть немножко иметь совесть и хоть немножко уважать Бога! Я, видишь ли, исхожу из простого алгоритма: мой Бог не может быть хуже меня. Если даже я, грешная и убогая, понимаю, что убийства — в том числе и убийства животных, пожирания одних другими, похоть, смерть и разложение — это плохо — то уж кольми паче Бог это понимает! Шломо, вспомни всех величайших мыслителей мира, всех лучших вдохновеннейших теологов — чем они были заняты на протяжении всей человеческой цивилизации?! Пытались найти «оправдание» Богу за весь гнусный отвратительный кошмар, который заложен в самую сущность окружающего нас видимого мира! Иустин Попович очень точно определяет таких мыслящих людей: «мученики мысли»!

— Помню-помню! — кричит Шломо. — Читал-читал! Ну и что?! Мученики! Да, мученики! Но Бог, позволяющий существовать злу, от этого лучше не выглядит!

— Шломо! — говорю (подумав было о том, что лучше бы вести этот спор хладнокровно — но потом вдруг содрогнувшись от рептильей этимологии словца: «хладно — кровно» — и решив уж спорить как есть — жарко ормя оря на Шлому), — Шломо! — кричу. — Так если все лучшие мыслящие люди человечества видели неоспоримо, что мир ужасен — то почему ты настолько не уважаешь Бога, что можешь подозревать, что Бог, который по определению — Добро — может быть хуже них и этого очевидного факта не видеть?!

— Но почему! — орет на меня Шломо. — Почему тогда всё это зло существует?! Почему Бог не уничтожит зло немедленно же, если Бог благ?! А если Бог мог сказать про такой мир, что это «хорошо» — то это злой Бог!

— Смешно: я себе сейчас на секундочку представила, — говорю, — твою, Шломо, встречу после смерти на небесах со Христом — когда ты набросишься на Него вот с такими же вот криками: «Господи! Но ведь земной мир же ужасен!» А Христос тебе ответит: «А я вам о чем талдычил три с половиной года?! Конечно ужасен! Наконец-то! Дошло!» Думаю, Шломо, что Бог мог сказать «хорошо» только про ту, идеальную компьютерную программу мира, которая существовала в небесной Божественной лаборатории. А конечно же не про ворованную, изувеченную сатаной до неузнаваемости копию, которую мы видим вокруг себя сейчас.

— Нет, что значит «ворованную»! — орет Шломо. — Если бы у Билла Гейтса украл кто-нибудь прекрасную компьютерную программу, направленную на благотворительность — и переделал бы эту программу под порнуху и садистские сайты, Билл Гейтс подал бы на мерзавцев в суд и их арестовали бы и заключили в тюрьму!

— Думаю, Бог что-то подобное и делает, Шломо, на самом-то деле — только Божественными методами — чтобы потом больше никогда и никому неповадно было склоняться к греху — и чтобы никто про Бога не мог сказать, что Бог просто как диктатор заткнул злу рот и уничтожил падших ангелов и злых людей: Бог попускает всему этому кошмару временно существовать, чтобы потом (когда Бог заключит сатану, и всех злых ангелов, и всех сатанинских людей в ад) ни у кого больше в Вечности не было соблазна пойти по пути зла — чтобы у зла больше не было псевдо-привлекательного соблазнительного ореола чего-то «сладкого», чтобы все видели наглядно, почему зло и нечистота никогда и ни в каких условиях, и ни при каких обстоятельствах ничем добрым не заканчиваются.

— Но люди-то невинные — опять же тебя спрашиваю, — кричит Шломо, — люди-то невинные за что страдают?!

— А вот представь себе, что Божья, идеальная компьютерная программа мира была создана специально под идеального же пользователя — Адама, идеального человека, который был совсем другим, чем мы — его плоть была другой — небесной, безгрешной, не зараженной сатанинскими страстями и похотью. И представь, что Бог даровал Адаму права супер-пользователя — с правом менять всю структуру программы. То есть программа сама как бы меняется — если меняется Адам. Адам создан Богом бессмертным. В Адаме нет зла. Но у Адама есть дарованный Богом выбор: послушаться Бога на слово и не прикасаться ни к чему злому и нечистому. Или — умереть. Потому что любая нечистота и любое зло — это изгнание Бога из себя и из мира, а изгнание Бога — это смерть, потому что вне Бога и без Бога нет жизни — вне Бога и без Бога — это смерть. Адам может жить только в Боге и видя Бога — потому что Бог есть Жизнь, без Бога жизни нет. А вместо того, чтобы жить в Боге, Адам…

— Ты, что, действительно веришь во все эти сказки про яблоко?! — орет Шломо. — Ты, что, действительно хочешь предложить мне буквально, добуквенно трактовать историю сотворения мира из Торы?!

— Ну, — говорю, — у любителей буквального трактования текста Торы возникают большие проблемы, например, с фразами про космический блуд, про то, как какие-то загадочные «сыны Божии» — которые на поверку оказываются демонами, — начали совокупляться с земными женщинами, и от этого блуда народились исполины, за гнусные грехи которых якобы Бог как раз и навел потоп, чтобы всех их уничтожить. Ты помнишь, загадочную фразу про это?!

— Так это же врезка из книги Еноха! — орет Шломо. — Прекрасно помню! Мы их называем рефаимами — тех гигантов-исполинов, которые от этого блуда с демонами родились. Многие еврейские мудрецы вообще, например, считают, что именно выблядки от этого блуда совратили человечество на то, чтобы есть мясо, а до этого все были вегетарианцами, как ты! — хохочет Шломо.

— Забудь, — говорю, — Шломо, — (строго), — про исполинов и вернись в небесную лабораторию. Думаю, что вся кошмарная отвратительная трагедия, которая там произошла, Богом нам гуманно не рассказывается — иначе бы мы просто сошли с ума, если бы узнали об этом во всех подробностях! Мы бы просто минуты выжить с грузом этого кошмара не смогли! Мне кажется, что те избранники Божии, которым Бог хоть на миг открывает всю правду об этом кошмаре — и которым Бог доверяет бремя на миг взглянуть на земной мир Божьими глазами — именно они навсегда удаляются после этого от мира и живут молитвенниками-затворниками и отшельниками, не желая с земным миром иметь ничего общего, а только молясь за спасение тех душ, которые спасти можно. Бог в полной мере открывает это только тем, кто в состоянии не рехнуться после этого и выжить, выдержать груз этой страшной правды про зашкаливающую, системообразующую степень падшести падшего мира. А остальное человечество передает из поколение в поколение лишь метафорическое сказание — смысл которого ясен: Бог не творил и не задумывал мир таким, какой он есть сейчас. Это — падший мир, и падение это произошло по вине сатаны и из-за того, что совратились сатаной Адам и Ева. Представь себе, что Адам, будучи как бы супер-пользователем земного мира, обладает доступом к кнопке, которая развязывает руки силам зла! То есть, Адам и Ева изначально, в идеальном небесном мире, сотворены Богом такими, что они не могут творить зла, и в них нет ничего нечистого. У них как бы отключена функция возможности выбора зла. Но у них есть дарованная Богом полная свобода — и в том числе доступ к кнопке, которой эта возможность выбора зла как бы активизируется! Вот что, я думаю, значит «древо познания добра и зла». «Древо», заметь, тоже как-то скорее компьютерно, программистски здесь звучит. То есть древо, со всеми разветвлениями, всего того кошмара, который последовал за этим грехом — и всех тех чудовищных последствий, которые мы видим вокруг себя. Адам и Ева не поверили Богу на слово, что последствия будут самые чудовищные — нажали эту кнопку — и тем самым впустили сатану в мир, во всё творение — и в себя самих! И мир, который создавался, задумывался Богом специально для Адама, мир, который Бог как бы изначально подарил Адаму, мир, который автоматически изменяется, если изменяется Адам — этот мир тоже из-за греха Адама пал, тоже стал падшим, отпавшим от Бога, по вине Адама.

— Позволь, позволь, — вопит Шломо. — Но ведь мы ведь видим, что животные всегда пожирали друг друга, смерть и жестокость заложены в самую суть мира — а ты говоришь… Значит, Бог все-таки сотворил зло, сделал мир злым! Или Бога нет вовсе!

— Шломо! — кричу уже и сама я. — Да забудь ты — наконец уже! — об этом видимом мире, как о перво-реальности! Что за примитив! Не является этот видимый нами мир перво-реальностью! Мир, который в небесной Божьей лаборатории существовал — был совсем иным, с совершенно иными физическими даже законами! Божий мир нетленен и безгрешен по определению! А земной видимый мир — в его теперешнем состоянии — это, увы, просто продукт духовного блуда первых людей с сатаной! Видимый земной мир — это результат трагедии! Земной видимый мир в его теперешнем состоянии — это результат Божьего проклятия, последовавшего за грехопадением человека! Падший земной мир, в котором мы живем — это результат отпадения от Бога! Макарий Египетский, например… Знаешь старика Макария?

— Знаю-знаю! — орет Шломо. — Читал-читал! Ну и что?!

— Так вот Макарий, если ты помнишь, — говорю, — вообще убежден, что животный мир, в том его падшем состоянии, которое мы видим на земле, является как бы прямым слепком грехов человека, внешним, видимым, зримым выражением, материализацией внутреннего духовного грехопадения человека. А апостол Павел вообще впрямую говорит: «Вся тварь стенает и мучается доныне!» Заметь: апостол Павел не говорит, со скудоумными современными или ветхозаветными ужимками: «ах, как хорошо Бог всё устроил: лев рыкает, прося у Бога дать, кого б ему убить, чтоб пожрать — и Бог сейчас любезно ему предоставит убить и сожрать невинную антилопу, ах как славненько, как гармоничненько! Как славненько всё Бог устроил!» Никакой этой клеветнической неумной гнуси нет у апостола Павла, встретившегося с Воскресшим Христом, получившего прямое откровение от Христа! Нет! Апостол Павел наоборот вопиет: «Вся тварь стенает и мучается доныне!» И апостол ясно и четко добавляет: «тварь покорилась суете не добровольно — но по воле покорившего ее!» Кто это «покоривший»? Не Бог имеется в виду, уж точно, в этой фразе — а либо человек, либо сатана. А животные — вот кто, на самом деле, невинен — «тварь», животные! Именно животные, «тварь» — невинные жертвы! А не человек, по вине которого, из-за первогреха которого животный мир заключен в адские условия существования, и из-за которого животные попали заложниками в сатанинский мир смерти, похоти и жестокости — в этот сатанинский карцер, который апостол Павел и называет в данном контексте «суетой». Ведь все наиболее чувствительные и духовно одарённые люди во все века остро и четко чувствовали это «стенание и мучение» твари, чувствовали, что всё это ненормально — убийства и пожирание живых существ, что эти страдания и стенания твари вокруг — это атрибут именно и только падшего, попавшего в плен к сатане мира! Никто из людей, получавших прямые духовные откровения от Бога, никогда не смел по-мещански отмахнуться от реальности этих ежесекундных страданий животного мира и заявить, что это все «нормально», «гармонично», и уж тем более никто из духовно одарённых людей никогда не доходил до такого гнусного богохульства, чтобы говорить, что Бог так всё это и сделал — с сатанинским душком — и что Богу якобы это всё нравится. Говорить, что это «нормально» и «угодно Богу» — это богохульство, самое настоящее, — и отъявленнейшая сатанинская клевета на Бога! Более того — ты ведь сам по себе видишь, Шломо — именно эти страдания невинных существ, если их трактовать как «норму», являются одним из главных соблазнов, не дающих духовно ищущим людям верить в благость Бога — или и вовсе заставляющих подозревать, что Бога нет — раз такое откровенное зло происходит на земле.

Шломо вдруг хватается за сердце — с таким выражением, как будто у него как минимум инфаркт, потом хватается за горло, потом шарит по карманам пальто, которое висит у него на локте. Я думаю: лекарства ищет. Думаю: может, не надо было с ним на такие темы говорить — разволновался слишком… И затравленно оглядывается на скамейку, от которой мы, со всеми тормозами Шломы через каждый шаг, не успели отойти даже на расстояние субботнего пути.

— Шарф! — вопит Шломо, — у меня украли шарф! Я только сегодня ведь его купил! Специально перед встречей с невестой! Его ведь не было уже на спинке, когда я к тебе от англичанок вернулся?! Не было?! Или я не заметил?!

Бежит к скамейке, заглядывает — хотя щели между деревяшками транспарентны — и за скамейку, и под скамейку, оглядывается кругом.

— Где же я… Кто же мог… Куда же я… — бурлит Шломо, обрыскивая траву под чахлыми, отравленными современным искусством березками. — Сдуло?!

Видя истерические метания Шломы вокруг скамейки, резколицая старуха-англичанка в ярко-оранжевой меховой куртке и зеленой мини-юбке, выгуливающая по набережной на одном разветвляющемся поводке двух ярко-оранжевых маленьких лохматых собак с ярко-оранжевыми фонтанами хвостов (меховая куртка явно сделана из их родственников), милостиво наклоняется, поднимает — в метре от Шломы — с мостовой женскую перчатку и царственным жестом (с полуулыбкой: «Не стоит благодарностей, идиот!») подает Шломе.

— Я вам очень, очень благодарен! — расшаркивается Шломо. — Действительно благодарен! Но, к сожалению — она не моя!

Англичанка, взметнув, недовольно, резкое плечо, уходит вдоль по набережной.

— Нет, где я мог… Кто мог… — причитает Шломо. И тут же, взяв прежний обвинительный тон, орет на меня: — Хорошо! Первый человек, может быть, и согрешил! Но я-то, мы-то — все люди — тут при чем?! С какой стати мы должны тащить на себе всё бремя его грехов?!

Я говорю:

— Опять снова-здорова! Шломо, ну вот представь себе: Адам, будучи духовным существом, наделенным духовным телом, Адам идет на сговор с сатаной против Бога. Адам повинен смерти. Не потому даже, что Бог его покарает — а потому что вне Бога жизни нет — жизнь есть только в Боге! Адам своим грехом, сговором с сатаной, отгородился от Бога — и моментально умер — то есть пал в плоть, перестал быть духовным Боговидцем — а стал плотским смертным туповатым приземленным слепнем, ничего ни в чем небесном не соображающим, Бога не видящим — а видящим только вот этот вот падший вслед за ним земной мир вокруг! В момент грехопадения искореженная сатаной душа Адама уже содержит в себе, как в гнилом зачатке, как в дурном семечке, все страдания земного мира, все духовные уродства и грехи Адамовых потомков. А новое, изуродованное, другое, не небесное, а падшее, земное тело Адама — в которое он пал в результате греха — является как бы слепком этой искореженной, насквозь пораженной сатанинскими грехами, страстями и похотью, души. И именно это тело, по наследству от Адама, достается всем земным людям. Даже апостол Павел, человек, в сравнении с нами, святейшей жизни — и тот вопит в ужасе: «не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе! По внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием, а в теле моем вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в моем теле». Шломо, Бог же не шизофреник — чтобы сотворить изначально тело, в котором «не живет доброе»! Тот же апостол Павел говорит, что это тело «уничиженное». И совершенно не только и не столько «смертность» тела Павел имеет в виду под «уничиженностью» — а именно априорную греховность падшего человеческого тела, животность тела, похоть: и со всеми животными, сатанинскими инстинктами человек, ищущий Бога, вынужден жесточайшим образом бороться. Смертность — это следствие похоти. И наоборот — похоть — это инструмент смертности.

— Нет, это надо же — я жениться собираюсь, — надув щеки говорит Шломо. — А она мне говорит, что похоть это плохо!

Я иду и думаю… Думаю… У меня уже чувство — как во сне, когда во сне не можешь выпутаться из навязчивых обстоятельств. Ну как же меня, думаю, угораздило опять ввязаться в спор со Шломой, и вообще во всю эту прогулочку, а… Сейчас, думаю, пройму Шлому каким-нибудь авторитетом из тех, думаю, кого он точно не читал. Шломо, думаю, с его страстью к энциклопедизму, устыдится и замолкнет.

Говорю, для интриги:

— А читал ли ты, Шломо, говорю, Святителя Дмитрия Ростовского, а?

Шломо орет:

— Нет, не читал, ши́кца! Я конечно полиглот — но не до такой же степени, чтоб всех ваших православных читать! Ну и что этот ростовский человек тебе говорит?

— Говорит, — говорю, — что именно от плотского вожделения произошла смерть и отчуждение от Бога, и что плотская похоть не свойственна человеку изначально — Бог этого не создавал, и плотская похоть вошла в человеческий род только из-за преступления Адама. И что Адам и весь человеческий род не подпали бы смерти и тлению, если бы Адам не пал в похоть.

— Как это! — орет Шломо. — А кто же тогда придумал похоть, если не Бог?!

— Шломо, — ору, — да ты сбрендил вообще, что ли?! Что за богохульство — говорить, что похоть придумал Бог?! Ты можешь себе представить «похотливого Бога»?! Ты с ума сошел?! Бог не творил и не создавал ни похоти, ни зла, ни убийств, ни жестокости, ни насилия. Людям все эти вещи кажутся «нормальными» и привычными только потому, что падшие люди коррумпированы сатаной, их сознание одурманено сатаной. Апостол Павел вообще говорит, что в идеале тело человека должно быть «храмом Духа Святого» — ты можешь себе представить «похотливый» храм, или сношающийся храм?! Что за богохульство?! Конечно так не было изначально Богом задумано! Адам соблазнился сатанинской похотью — и пал в уничиженное, полуживотное состояние духа, — и уничиженное полуживотное человеческое тело, со всеми похотями, стало слепком этого уничиженного состояния духа Адама. Адам, по сути, выбрал животный путь человечества — вне Бога. Святитель Дмитрий Ростовский убежден, что теперешнее житие по плоти — это исключительно следствие преступления Адама; а от Господа, до преступления Адама, была дана жизнь по духу.

— А как же деторождение?! — орет Шломо. — Нет, я вообще лично не переживаю из-за своего безбрачия и, боюсь, что из этой сегодняшней аферы моей мамочки со сватовством ничего не выйдет, и в любом случае никаких детей я заводить не собираюсь — но все-таки — деторождение?! Это же Божий замысел?!

— Думаю, — говорю, — что деторождение — это Божий налог на сатанинскую похоть. Тот же святитель Дмитрий Ростовский, — говорю, — например, говорит, что если бы не произошло грехопадения Адама, то мы все, все люди, были бы должны, по замыслу Бога, рождаться в мир подобно первозданным Адаму и Еве — handmade by God, — говорю, — то есть, как говорит Дмитрий Ростовский, мы все были бы приведены Богом из небытия в бытие как Адам и Ева, а не возникали бы от совокупления и плотской похоти. Когда в начале своего Евангелия Иоанн резко противопоставляет тех, кто родился от похоти плоти — тем, кто родился от Бога — Иоанн ведь имеет в виду именно этот принцип. Рождаться не от Бога — это своего рода падшая гордыня человечества. Но раз уж мы, из-за греха Адама, рождаемся плотски — то Бог призывает нас принять второе, духовное рождение — как бы усыновление Богу. И Христос прямо говорит, что необходимо второе рождение — крещение — чтобы человек спасся. То есть по сути Христос основал на земле радикально новую нацию: которая размножается не плотью, а Духом. Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа дух есть — разве можно было гениальнее сказать! Физического рождения не просто не достаточно — а рожденные физически и действующие по традиционным законам физического мира четко отнесены Христом к категории: «люди мира сего» — и Христос прямо призывает Своих учеников не быть такими.

— Хватит абстрактно философствовать! — хохочет Шломо. — Ты мне скажи: деторождение, по-твоему, Бог устроил, или не Бог?!

— В принципе, — говорю, — если ты помнишь, когда Адама и Еву изгоняют из рая, написано, что Бог говорит, как проклятие: будешь рожать в муках. То есть деторождение в сегодняшнем виде точно не является изначальным замыслом Бога — это проклятие Бога. А что значит «проклятие»? Это значит, что Бог предал падшего, отпадшего от Бога человека сатане, предал павшего человека его падшим похотям. Бог, в отвращении, как бы отвернулся от Адама — потому что сам Адам дистанцировался от Бога своим грехом. Бог как бы говорит Адаму и Еве: «вы хотите жить без Меня по собственным похотям — o’кей, живите — но вдалеке от меня; вообще-то вы повинны за это смерти — то есть вы уже практически мертвы — но да будет вам по выбору вашему: Я предоставляю вам автономную замкнутую систему на выселках в вотчину, где вы будете автономно воспроизводиться — независимо от Меня, раз вы захотели быть автономными. Но все горести, все страшные беды, которые за этим вашим неправильным выбором последуют, вы будете испытывать на себе». Адам выбрал животный путь развития для всей цивилизации. Бог этого не хотел.

— А что ж это твой Христос тогда ни слова об этом не говорит?! — ехидничает Шломо.

— Как это не говорит?! — говорю. — Христос ясно говорит, что в Царствии Небесном никто не женится, не выходит замуж, и что те, кто сподобится войти в Царствие Небесное, не будут ни жениться, ни выходить замуж, а будут жить как «ангелы на небесах» — и, если ты помнишь, в этой же фразе говорит, что те, кто войдут в Царствие Небесное после воскресения мертвых «умереть уже не могут, поскольку равны ангелам и являются Сынами Божиими и сынами Воскресения»: то есть тоже прямо увязывает прекращение физиологического размножения с бессмертием. Более того, Христос прямо призывает — тех, кто способен, — не жениться и хранить чистоту для Царствия Небесного. Христос даже применяет выражение «оскопление для Царствия Божиего», освобождение от мирского, физиологического. Значит, несмотря на бредни всех язычников и оккультистов, — пол не является структурообразующим явлением в Божьей вселенной. Это явление исключительно падшего мира.

— Значит, мне не жениться?! — орет Шломо.

— Как ее имя-то, все-таки, Шломо? — смеюсь.

— Да не помню я! — не на шутку почему-то сердится Шломо.

— Ну тогда точно женись! Даже не раздумывай, — говорю.

— Вообще мне все это не понятно! Либо — «плодитесь и размножайтесь»! Либо — «оскопляйте себя для Царствия Небесного»! Одно из двух! Ты не находишь?! — орет Шломо.

— Шломо, — смеюсь, — я вот, вообще, удивляюсь, что из всей огромной Библии, или Торы, как хочешь назови, люди за столько тысяч лет, прошедших с момента сотворения мира, умудрились освоить исключительно и только одно: «плодитесь и размножайтесь». До такой гнусной степени, что эту фразу практически в бесовскую псевдо-религию уже возвели, ты не находишь? — передразниваю я его.

— Нет, но Бог говорил это — или не говорил?! — орет Шломо.

— Если Бог и сказал это людям, — говорю, — после чудовищной трагедии грехопадения и изгнания из рая — то нужно было видеть, с каким выражением Бог это сказал, зажимая нос и отворачиваясь: ну, не хотели быть чистыми как ангелы, не хотели ходить в боговидении — идите тогда прочь отсюда, и там, где-нибудь подальше, идите тогда и размножайтесь. Я, — говорю, — Шломо, доверяю словам Христа: если Христос почитает за лучшее не жениться и хранить чистоту для Царствия Небесного — значит так оно и есть. Это значит, что древние ветхозаветные люди все-таки чего-то радикально недопонимали, если считали, что главная доблесть — это плодиться и размножаться, как животные. А уж тем более — современные люди не понимают. Христос, кстати, ответив ученикам, что не жениться и хранить чистоту ради Царствия Небесного лучше, тут же прибавляет: «аще кто вместит». Это очень интересное слово в русском переводе, кстати, которое Христос употребляет в Евангелиях несколько раз: «вмещать». Тоже компьютерное слегка. То есть ясно, что мощностей падшего человеческого умственного и духовного развития не хватало, да и сейчас не хватает, чтобы «вместить», понять, принять и исполнить по максимуму то, к чему по-настоящему-то Бог призывает человека. Апостол Павел, кстати, тоже прямо говорит, что лучше и мужчинам и женщинам не жениться, — потому что иначе, женившись, они будут «угождать не Богу, а супругу или супруге». Но тут же добавляет, что этот путь подходит только для тех, кто может сохранять чистоту, а если кто-то не может сдерживать животные свои похоти — то уж пусть лучше женится и пусть будет верен.

— Я не понимаю! — орет Шломо. — Так брак — это хорошо или плохо?!

— Бог, — говорю, — по снисхождению, очищает и освящает один единственный вид земных, падших половых взаимоотношений: моногамный взаимноверный брак, заключаемый на всю жизнь. Все остальное в глазах Бога — блуд. И, кстати, знаешь, как тот же Святитель Дмитрий Ростовский характеризует брак? Он говорит, что брак попущен Богом на малое время — то есть на время земной истории — только для тех, кто «не хочет» пребывать в чистоте, и что таким образом «не хотящим лучшего оставляется худшее». Бог не уничтожает эту падшую цивилизацию, а спасает кого возможно, — выводит на другой, духовный уровень — то есть в единственно истинную жизнь, жизнь с Богом. Без Бога мы — животные, Шломо! Даже хуже!

Иду и думаю: кого бы еще, неизвестного ему, процитировать — чтобы он отстал от меня, а?

— А Поликарп Смирнский, например, — говорю, — вообще говорил, что… Помнишь ли, Шломо, старика Поликарпа?!

— Нет не помню! — яростно орет Шломо.

— Скверно, — говорю, — Шломо! Очень скверно, что не помнишь!

Шломо виновато развешивает щеки, так, что мне даже становится его жалко.

— Ладно, — говорю, смилостивившись. — Про Поликарпа — в другой раз. Но вот наш с тобой добрый знакомый апостол Павел ведь прямо говорит: «помышления плотские суть смерть, а помышления духовные — жизнь. Плотские помышления суть вражда против Бога». Шломо, ты только вдумайся в это на секундочку! То есть, живя нашей обычной плотской жизнью, отделенной от Бога — мы на самом деле пребываем в смерти! Подумай, сколько процентов времени жизни обычный человек пребывает в плотских помышлениях?! Христос сказал, что посмотревший похотливо на женщину уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. Вот так это в глазах Бога, который видит помышления сердец. Прелюбодеяние — это страшный грех. А теперь представь себе на секундочку, сколько раз на дню обычный обыватель совершает этот страшный грех «взглядом» и «сердцем», по определению Христа?! А ведь под похотью плоти Бог имеет в виду не только пол, но и все остальные плотские похотения, которыми люди заняты безостановочно, и которые окончательно заслоняют от них Бога — жратва, комфорт. А жажда богатства, жажда власти, гордыня! Это ведь уже даже не плотскость — а болезнь духа! Весь мир пребывает в смерти, повинен смерти. Вся наша жизнь в этом мире — это смерть с точки зрения Бога, и с точки зрения высших существ, обитающих в общении с Богом, видящих Бога! Апостол Павел вопиет к Богу об искуплении и усыновлении этого тела, чтобы оно стало другим, небесным, как у Иисуса Христа после Его Воскресения. А ты спрашиваешь «за что»! Мы на самом деле просто трусим признаться себе в глубине падения этого падшего мира, которым мы так упиваемся и наслаждаемся! Всё в мире насквозь заражено и пронизано сатанинской нечистотой и злом — падшая земная музыка заражена, падшая живопись, падшая литература, падшие стереотипы поведения и общения людей. Мы не можем спастись сами — грех пронизывает всю земную жизнь насквозь. И Спасение, для которого Господь Иисус Христос пришел в мир и умер — это, Шломо, не спасение тебя от твоих мелких грешков, типа того, что ты не улыбнулся злюке-соседке или, ненароком, сидя перед телевизором и смотря новости, в сердцах произнес проклятие в адрес одержимого сатанинской гордыней мерзавца, вводящего войска в чужую страну и засылающего в соседнее государство диверсантов и провокаторов-головорезов. Хотя и это тоже, наверное… Но Христос пришел, чтобы навсегда выдернуть жало у сатаны, у смерти, чтобы спасти людей, души людей из плена сатаны, из плена этого падшего мира, пронизанного злом насквозь. Христос своей жертвой выкупает людей из первородного греха, спасает души людей, которые веруют в Него — и после смерти сатана не имеет уже на души выкупленных Христом никаких прав. Христос ведь не случайно говорит: «Не бойтесь тех, кто убивает плоть, душу же не могущих убить». Не слабо, такое заявить, а! «Не бойтесь убивающих тело!» Если Господь такое говорит, если Господь, по сути, говорит: «Не бойтесь разрушающих хард-вэр — они не могут убить ваш софт-вэр» — значит, Бог гарантирует верующим во Христа надежный бэк-ап их душ на небесах!

— Ши́кца! — вопит Шломо. — Ты, что, меня обратить в христианство пытаешься?!

Я говорю:

— Шломо! Было бы из чего «обращать»! Ты мне только что заявил, что ты вообще не веришь в существование Бога!

— Я! Я! — горячится Шломо. — Я… Я вообще не знаю… Всё это слишком хорошо звучит — то, о чем ты говоришь… Слишком хорошо, чтобы я мог в это поверить…

— Значит, — говорю, — ты предпочитаешь верить в то, что звучит похуже?

— Я не знаю, во что верить… — перестраивается Шломо на обычный уже прогулочный шаг, и идет явно наслаждаясь набережной, теплым светом вокруг, ветром. — Я ни во что не верю… Я вижу, что всё ужасно — а надежды никакой нет. Все люди умирают… Близкие умирают… Хорошие люди умирают…

— Шломо, Бог всегда плачет, когда видит смерть. Богу до отвращения противна смерть. Бог — есть Жизнь. Смерть — это сатанинское явление, — говорю. — Бог лишь временно попускает существование смерти в падшем мире. Ты же помнишь, наверняка, прозрение из Ветхого Завета: «Бог не творил смерти — и не радуется погибели живущих»!

— А у нас, у евреев, эта книга не в почёте! — кричит Шломо — и в полемическом задоре, разумеется, роняет шляпу — тут же улетающую, в ветрянно́ м припадке, от него вдоль набережной. Нагнал. Обшмаркал грязь об колено.

— Значит — вам, евреям, повезло меньше, чем нам, русским, прикинь! — смеюсь я. — Апостол Павел, кстати, подтверждает это откровение — и прямо говорит, что «завистью сатаны смерть вошла в мир». И пророчествует, по Божьему откровению, что в момент второго пришествия Христа «последний же враг истребится — смерть». То есть смерть — это враг Божий! Смерть — это сатанинская вина и сатанинское деяние. Смерть — главный продукт пораженного сатаной и сатанинской похотью мира. Богу не угодна смерть! И любые компромиссы со смертью, или рассуждения на тему, что смерть-де это «естественный» процесс — это богохульство, и игра на руку сатане! Говорить, что смерть это, якобы, «естественно» и, якобы, «угодно Богу» — это значит просто плюнуть в лицо Христу, который принял жертвенную смерть именно для того, чтобы попрать, отменить смерть.

Обогнули шумный паб — из которого английские персонажи и персонажки с кружками пива выкипают наружу.

— Я не знаю… — говорит Шломо, — То, что ты говоришь… В мире ведь всё происходит по-другому! Откуда ты всё это взяла?! Надо быть безумцем, чтоб верить в это — когда видишь вокруг вот эту вот нормальную жизнь! Хорошо, допустим: мне весь этот philistines way of life, не знаю как перевести, не подходит — меня даже никогда не тянуло всерьез попробовать жить как живут вот эти вот, в пабе… Но все-таки, когда я смотрю на них — я себе говорю: «Шломо, вот она настоящая жизнь!» Жизнь людей, которые никогда не задумываются о том, как и для чего жить — а просто живут, флиртуют, сходятся, расходятся, приживают детей! Богатеют, разоряются, плачут, напиваются.

— Кстати, заметь, — говорю, — что Христос крайне низко отзывался об обывателях! «Предоставь мертвым хоронить своих мертвецов!» «Мертвецы»! Это ведь Христос сказал не о каких-то язычниках, а об обычных правоверных мещанах, погрязших в своей мещанской жизни, и не ищущих Бога всеми силами души. Мне кажется, что Богу они не в последнюю очередь ненавистны еще и потому, что именно они в результате своего полусонного существования позволяют сатанинским отродьям-государственникам во все века убивать Божьих праведников, отказывающихся встраиваться в государственную систему! Христос ведь на самом деле — Величайший Провокатор, в самом прекрасном смысле! Христос приходит на землю и выявляет зло даже в тех скрытых, завуалированных, как бы добреньких, капсюлюзированных мещанских формах, в которых до этого это зло можно было бы как бы и не заметить или даже посчитать за добро. Ты вспомни этих правоверных священников, которые на поверку оказываются завистливыми убийцами, науськивающими на Инакомыслящего Христа спецслужбы и тайную полицию и оккупационные власти! Ты вспомни эту толпу мещан-обывателей, которые выходят на демонстрацию с транспарантами и в патриотическом угаре орут Пилату «распни Его! Кровь Его на нас и на детях наших!» Это же ведь картина типичного обывательского бездумного быдла, стада, в любой стране мира, в любою эпоху — эта картина повторяется регулярно во все эпохи! Сталин же ведь тоже репрессии не один проводил — а при поддержке быдла, как и во времена распятия Христа и гонений на первых христиан!

— Не знаю… — бурлит Шломо. — Не знаю… То что ты говоришь — это ведь… Это ведь… Довольно радикально… Я не про Сталина имею в виду, а про жизнь!

Я говорю:

— А христианство — это вообще радикальная штука! Только, увы, об этом забыли официозные руководители той части церкви, которая пошла на коррупцию с «миром сим», и которая потчует граждан разведенным чуть тепленьким адаптированным к падшему миру и мещанам сиропчиком. Бог — это вообще радикально! Бог — это радикальный отказ от всего сатанинского! Евангелие Христа — это же вообще самая радикальная книга в мире! Я уже удивляюсь, как новейшие диктаторы не внесли Евангелие в список запрещенной литературы — как это было при цензуре в Советском Союзе!

— Не знаю… — бурлит Шломо. — Читал я Евангелия — но что-то я как-то всю эту радикальность там не замечал…

— А ты, — говорю, — возьми попробуй перечитай Евангелие — только забыв про все трактовки, которые тебе навязывали! Ведь большинство философских и даже богословских и священнических трактовок, которые людям навязывают в довесок к Евангелию, начинаются, увы, с лукавенькой формулировки: «Ну, Христос, конечно же, не имел в виду того, что Он говорил…» Мол, Христос, глупенький, не понимал, как надо жить настоящим патриотам — жизни не знал! в геополитике не петрил! военных и государственнических интересов недопонимал! — сейчас-то мы Его, Глупенького, и подправим! Как будто они считают, что Христос глупее их и не в состоянии был сказать именно то, что Он думает. Нет, это неправда: Христос имел в виду ровно то, что Он говорил! И если ты перечитаешь Евангелие с желанием услышать Его голос — то ты Его услышишь, обязательно, Шломо!

— Не знаю, — говорит Шломо. — Не знаю… Это ведь, получается, надо от всего практически отказаться в жизни…

Дошли до железнодорожного моста, стиль бронтозавровых заклепок на креплениях которого чем-то похож на Большой Устьинский в Москве. В тоннельчике под мостом Черных Монахов сидит на бетонном полу жалкий юный красавец с овчаркой, свернувшейся калачом. Шломо быстро лезет в карман снятого пальто, болтающегося у него на локте, вытягивает пятифунтовую бумажку, бросает в жестяную баночку перед бездомным — и заискивающе на меня оборачивается.

— С одной стороны, — говорю (уже когда вышли из тоннеля), — да, Христос требует максимума — отказаться от всего, отказаться от богатства, от имения, от традиций, от родных, от привычек, от самого себя — и идти только за Христом. Но одновременно, Христос, снисходя к нашему убожеству, ведь объявляет о спасении людям за незначительный минутный искренний перелом в их душе: ты вспомни Закхея! Который на фигу залез! Потому что ему Христа из-за толпы видно не было! Вспомни этого богача-налогового инспектора Закхея, которого все ненавидели и презирали, потому что он обворовывал людей, да еще и работал на ненавистные оккупационные власти! Да еще и был низеньким толстячком! А Христос — провидев сердцем в Закхее жажду найти Бога и способность к раскаянию — приходит в его дом, и когда Закхей вдруг, в слезах, от такой милости Божией, обещает вернуть вчетверо всем, кого он обворовал и обидел, и половину имущества раздать нищим — то Христос — вот только за это секундное искреннее раскаяние души говорит, что «пришло спасение дому Закхея».

— Да-да, помню-помню! — иронично говорит Шломо. — А еще я помню предложение Иисуса Христа ворам-богатеям: приобретать святых друзей на небесах богатством неправедным — то есть спасать свою душу и искупать грехи воровства тем, что раздадут все деньги нищим и бездомным. Я вообще удивляюсь после этого, почему все ваши воры-олигархи и коррумпированные политики и чиновники не встали в очередь на раздачу денег нищим и не дерутся за каждого бездомного, чтобы накормить его, обуть-одеть и купить ему квартиру или построить достойный приют — в обмен на спасение души!

— Ну, Шломо, не для того, потому что, они, видимо, деньги воровали — чтобы потом раздавать нищим и душу спасать. А я, знаешь ли, всё чаще, проходя мимо бездомных, думаю: ведь даже такие несчастные — ведь они менее духовно безнадежны, чем встроившиеся в государственную систему люди из пластилина и пластика — вот уж не важно, богатые или средненькие!

— А я скоро и сам с удовольствием бездомным стану! — хохочет Шломо. — Меня так достали все эти миланские налоги на недвижимость!

Я говорю:

— Оставь в покое свою шляпу, Шломо.

Зашли, у башни «Oксo», на деревянный пирс: купол Сэйнт Пола отсюда — цвета летнего неба перед дождем. Возвращаемся к узкому набережному проходу. Шломо, смотрю, ведет носом в сторону кафе.

— Может, — говорит, — зайдем перекусим…

Я говорю:

— Шломо, ты, что, в отеле не позавтракал, что ли?

Залезли по железной дырчатой лестнице вниз к воде: цепи, гнилые балки, зеленые бороды, показывающие высший уровень воды — изнанка реки, которую обычно никогда не видишь.

— Да что я там съел-то, за завтраком в отеле, — жалуется Шломо. — Всего-то пару кусочков бекона с булочкой с маслом!

Я говорю:

— Шломо… Я сделаю вид, что я этого не слышала от тебя, про бекон.

— Да нет, ты вообще не так поняла меня, — хохочет Шломо. — Просто почувствовать город можно же ведь по-настоящему, только когда съешь настоящей местной еды! Я же ведь только прилетел! Вот я тебе и предлагаю — в кафе! Лондон же!

Я говорю:

— Не надо прикрывать обжорство этнографией!

— А знаешь, — говорит вдруг Шломо, дезертируя поскорее с лестницы обратно к пахучим дверцам кафе, — мой покойный ортодоксальный папаша, сумасшедший на всю голову еврей — тоже ел свинину иногда! Да-да! Честное слово! Когда им с матерью после войны удалось сбежать из Будапешта, на этом пароме для коров, в полу, под покрытием — и они, после скитаний, решили остаться в Милане — у них же ничего не было! Нищие! А родилась моя старшая сестра. А я ведь тебе рассказывал — у отца фашисты забрали в лагерь всех его родных, родителей — и всех в лагере убили. Когда мой дед понял, что сейчас их всех заберут в лагерь, он умудрился спрятать моего отца в деревенском доме, и передал ему ящичек с… Ну, знаешь, с тфилин… Для еврейских молитв. И талес. Так мой отец, когда всю его родню забрали в лагерь и убили там, разбил весь этот ящичек, уничтожил его, выбросил — от боли и гнева: мол, из-за этого ящичка, из-за еврейства, их убили — он это все возненавидел! А после войны у него началась, с горя, психическая болезнь с маниакально-депрессивным синдромом: он был как запойный — были нормальные периоды, а были обострения — когда он бросал семью, шел по улицам скитаться, кричал, ни с кем не мог говорить. Единственным, с кем он в моменты припадков разговаривал, был раввин — и с ним отец делился горем. Отец втемяшил себе в голову, что ему было откровение от Бога, и что Бог открыл ему, что Шоа, Холокост, был попущен Богом за грех еврейского народа — и, угадай, за какой?

— Шломо, — говорю, — как же я могу угадывать откровение, которое было у твоего отца?! Это же не шутки.

— Ну попробуй! — не отстает Шломо. — Угадай!

— Неужели… — говорю.

— Да нет! Ну что-ты! О Христе он даже и не думал! — говорит Шломо. — Ну попробуй, угадай! Пожалуйста!

Я говорю:

— Да не буду я ничего разгадывать. Что за глупая игра. Кто я такая, чтобы вообще даже и говорить на это тему… Я лично вообще убеждена, что Холокост — это полностью и откровенно сатанинский акт от начала и до конца, и никакого оправдания уничтожению невинных нет. Ты сам говоришь, что у твоего отца была психическая болезнь.

— Ну угадай! — не унимается Шломо. — Ну еще одна попытка! Ну какие исторические грехи известных евреев люди могут вменить еврейскому народу?

— Не знаю. Неужели он считал, что это за Ленина, Парвуса и Троцкого, за большевистский переворот тысяча девятьсот семнадцатого в России и за последовавшие миллионы жертв?

— Да нет! — говорит. — Ну что ты! На другие народы ему вообще было наплевать в моменты этих откровений. Так вот: отец говорил, что, согласно откровению, которое у него было от Бога, евреи наказываются и будут наказываться Богом до тех пор, пока они будут носить имя Израиля!

Я аж остановилась, говорю:

— Что ты имеешь в виду?!

— Ну, ты же знаешь эту историю, — Шломо говорит, — про Иакова? Его второе имя же — Израиль — переводится как «боровшийся с Богом»! Так вот, отец мой говорил, что ему Бог открыл, что пока евреи называют себя «боровшимися с Богом» — они будут страдать, и Бог будет это попускать. Он говорил, что Иаков-Израиль вообще крайне лицемерный и двуличный человек, который ради достижения своих целей лгал, обманывал — и что пока евреи будут носить его имя и не отрекутся от него — будут следовать наказания. Как бы то ни было, как бы ни выглядела эта теория моего отца — он с ней носился! И делился ей с раввином — но вообще-то потом и со всем городом, с каждым встречным евреем на улице, в моменты своих припадков. В конце концов, раввин велел отцу срочно начать зарабатывать деньги и кормить семью. И отец занялся еврейским золотом — знаешь, тогда, после войны, многие этим занимались. И каким бы безумным ни был отец, он начал зарабатывать огромные, по тогдашним скромным меркам, деньги, из перекупщика и торговца золотом стал известным богатым ювелиром. Но припадки безумия продолжались всю оставшуюся жизнь. Припадки эти были страшны. Мать неделями не могла его найти — а потом находила у проституток. Отец как будто специально гневил Бога — шел к проституткам, потом шел в ресторан и у всех на виду заказывал кусок свинины и ел ее! Он как будто бы все время говорил Богу: ну, вот я — ем свинину, блужу, прелюбодействую — и что Ты мне сделаешь?! Ужасно, ужасно. Это всё было ужасно. Больше всего было жаль мою мать: ей, прошедшей Освенцим, видевшей все эти ужасы вокруг себя в лагере, выжившей едва-едва — и тоже потерявшей всех родных — достался теперь этот ад с мужем! И даже все эти муки Освенцима были для нее гораздо меньшей болью, чем эти бесконечные измены и предательства мужа! Он причинял ей неимоверную боль. Мы с сестрой росли в этом, видели этот кошмар каждый день. И как только предоставилась возможность, мать отправила нас учиться в университеты за границу — меня в Кембридж, а сестру в Сорбонну, в Париж, благо денег было уже много. А потом, когда я вернулся домой из Кембриджа, отец решил передать мне свой ювелирный бизнес — а я ненавидел всё это и немедленно сбежал из дома! Без копейки денег, представляешь! Бросил ему даже все карманные деньги на пол — и убежал с руганью. Я не знал, что делать — зарабатывать я ничем не умел, после своих университетских теоретических штудий литературы и истории. И я ненавидел идею заводить какой-то бизнес, заниматься чем-то, к чему у меня не лежит сердце, зарабатывать деньги чем-то, что я не люблю! Ну, и сбежав из дома, оказавшись на улице, почувствовав свободу, голод и полную нищету, я, от ужаса, сделал самое сумасшедшее, самое прекрасное и самое романтичное, на что был способен: добрался, без денег, автостопом, на попутках, в Геную — и нанялся в порту матросом к богатому человеку на океаническую яхту!

— Шломо? Ты? Матросом? — недоверчиво рассматриваю я китовое пузо Шломы.

— Не смейся надо мной, не смейся! — хохочет Шломо, нервно застегивая под моим взглядом рубашку на густо-густо-черно-волосатых статях меж берегами смокинга. — Знаешь, какой я стройный и подтянутый был! Можешь себе представить: я — только что из Кембриджа, сам из богатой семьи, — а богатей, к которому я нанялся на яхту, на полном серьезе считал меня сначала натуральным портовым оборванцем — и страшно удивлялся моей интеллигентности, очень полюбил меня и считал меня самородком из народа! Я никогда ему так ничего и не рассказал о моей семье! Я вообще забыть хотел про всю свою жизнь, про все ужасы своих родных! Я обплавал с ним все моря! Все волшебные места, которые ты только можешь вообразить себе! И вкалывал как простой матрос! Знаешь, босиком, на роскошной огромной яхте! Яхта действительно была прекрасна — настоящая, с парусами! Надо было учиться управлять парусами! Я управлялся лучше всех!

— Как же ты докатился тогда до такого ужаса, как кинематографический бизнес?! — дразню я его.

— Да как-как! — грустнеет сразу Шломо, как-то разом потеряв паруса из вида. — В один из наших заходов в Геную обнаружил на почте письмо от сестры (я ей единственной сказал, где я) — с сообщением, что отец при смерти. Я приехал домой — а у отца был очередной маниакально-депрессивный приступ, и он заорал, что никому завещания ни копейки не оставит, что всех по миру пустит, что все отдаст раввину и проституткам — или… Что может еще сжалиться и переменить решение и оставить всё свое состояние только мне — но только при единственном условии… Ужасном, карикатурном, невыполнимом условии: что я ювелирную фирму, которую от него унаследую, после его смерти назову «egel hazahav» Знаешь, что это такое?! Это же значит «золотой телец»! Это же самый страшный символ для евреев — поклонение языческим идолам! Я говорю ему: «Зачем же ты меня позоришь?! Ты, что, хочешь, чтобы меня убили немедленно соседи-евреи за это?!» А он говорит: «Всё, что у нас есть — и твое образование, и красивая квартира — всё, что у нас есть, мы имеем благодаря этим деньгам от моей ювелирной фирмы — и вот чтобы все видели и знали, что деньги — ничто, что я презираю деньги, что на деньги нужно наплевать, что деньги — это золотой телец — ты обязан так назвать фирму после моей смерти! Иначе — отдам все деньги раввину и девкам! А вам всем ни шиша!»

— И ты назвал?! — ужасаюсь.

— Нет конечно! — вопит Шломо. — Я, что, сумасшедший-самоубийца?! Я его обманул: обещал назвать, но разумеется, когда он умер, обещания не исполнил. Если бы я даже остался после этого в живых, то фирма бы немедленно разорилась! Бизнес бы рухнул сразу!

— Ну, а так — бизнес пошел в гору? — интересуюсь, на ходу — заметно уже прибавляя шагу, потому что Шломо опять тормозит и оглядывается на безнадежно позади оставленные кафе.

— Честно говоря, бизнес и без этого чуть не рухнул! — хохочет Шломо. — Я ведь это все ненавидел, и совсем не хотел бизнесом заниматься. И в результате я вскоре после его смерти просто продал весь бизнес, и вложил все деньги, на консервативных довольно условиях, в банки. Но несмотря на это — мы до сих пор, вся наша семья, и я, и мать, и сестра — живем на деньги от этой фирмы. Ты же ведь понимаешь, наверное, что продюсерство мое особых доходов не приносит… Давай вот в эти магазинчики маленькие зайдем, а? Смотри, прямо как в каком-нибудь провинциальном британском городке они здесь эти магазинчики сделали, как на главной площади в глухом приморском городке!

А я смотрю: какие уж там магазинчики! Шломо опять к еде, к пиццерии на верфи Гавриила принюхивается! И точно — через секунду говорит:

— А час-то который уже, а? Не пора ли нам перекусить чего-нибудь уже, а?

Я говорю:

— Шломо, тебе полезно поголодать — будешь опять как юный худенький матрос, когда с невестой встретишься.

Шломо посмеивается, потягивается, подтягивается к низкому заборчику (загончику для Темзы). Чайки бесчинствуют: подлетают к окнам верхних этажей жилых зданий, заглядывают в них, хохочут нехорошими фальшивыми голосами трансух-скоморохов — и отлетают.

— Вообще, подозрительная какая-то, действительно, была история с этим Иаковом… — перебросив пальто на заборчик, озабоченно говорит Шломо — все еще с надеждой поглядывая на деревянный домик пиццерии с распахнутыми, дымящимися запахами окнами. — Мой папаша был конечно полоумный, но в одном он был прав: если Иаков правда «боролся с Богом», как следует из его второго имени «Израиль» — то что же здесь хорошего?! Чем же тут гордиться?! Это же позор, это плохо!

— А мне что-то вообще не кажется, — говорю, — судя по тексту, что Израиль там борется с Богом — уж скорее с демоном каким-то! Там же этот «некто», который против Иакова борется всю ночь, в темноте — вдруг, когда рассвет приближается, убегает со всех ног, пугаясь света! Это же явно демон какой-то. Мне кажется, — говорю, — что в те времена… Не обижайся только Шломо!.. В те времена вообще царила изрядная путаница: предки твои понимали уже, что есть невидимые духовные силы какие-то — но до осмысленной дифференциации этих духовных сил, для разделения их на добрые и злые, люди в тот момент еще не дошли. И все эти невидимые силы они под одну гребенку называли «богом». То есть обожествляли и демонов, и ангелов — как бы считали, что всё, что невидимо и мощно — всё «бог». Вот тебе и всё объяснение того, что произошло с Иаковым. Боролся с каким-то бесом, по-моему — который мог бороться с Иаковом только в темноте, но сбежал от него, едва начался рассвет. Это, в общем-то типичное, судя по словам всех святых, для нечисти поведение.

Шломо, довольный, смеется:

— А в иврите же там, — говорит, — вообще стоит загадочное слово «Элохим»! Это слово же, — говорит, — еще одна неразрешимая загадка: в начале Торы, когда говорится о сотворении мира, слово «Бог» стоит ведь тоже в этом загадочном множественном числе: «Боги» — «Элохим» — а глагол — в единственном числе. «Боги сотворил». Что за этим стоит? Пережитки языческого многобожия? Или нечто большее? Может быть, это вообще намек на то, что у Бога были какие-то субподрядчики, когда творилась земля?! Или это вообще было коллективное творчество каких-то подозрительных небесных существ? И этим словом же «Элохим» иногда в Торе называют и ангелов тоже!

Я говорю:

— А кстати в русском переводе к эпизоду с Иаковом, в другом месте Библии, применяется как раз слово «ангел», что, мол, Иаков боролся с ангелом. Только мне все равно не кажется, судя по крайне странному, мягко говоря, поведению этого существа, что этот ангел был добрым. Мне так, извини, Шломо, не кажется. Иаков идет как бы по благословению Бога — и тут у него на пути встает в темноте какой-то тип, не представляясь и отказываясь предъявить документы, начинает с ним непонятно почему бороться и препятствовать ему идти дальше, ломает ему кость, да еще и боязливо улепетывает со всех ног, умоляя его отпустить, как только всходит солнце. Мало похоже все-таки поведение на Бога, или на Божьего доброго ангела. Прости, Шломо, но моя версия все-таки проста: неразборчивость людей, которые уже дошли до осознания реальности духовного невидимого мира — но еще не научились различать, где добрые невидимые силы, а где злые.

— А как же, — говорит Шломо с азартом (забыв, судя по выражению спорщицких глаз, даже про гипотетическую пиццу), — как же, когда царь Шауль слушает игру Давида на киноре, и на Шауля, как сказано в Торе, находит вдруг злой дух от Бога, и Шауль из зависти на Давида с ножами бросается?! Здесь же явно говорится, что этот злой дух насылается Богом!

Я говорю:

— Шломо, ну ты послушай сам себя, что ты несешь?! Ну надо же хоть немножечко уважать Бога! Даже если ты в Него не веришь! Зачем же ты Бога в шизофрении какой-то обвиняешь?! Бог добр. От Бога не исходит ничто злое. Злые духи отпали от Бога, они вне Бога и бунтуют против Него.

— А как же это тогда еще объяснить?! — возмущается Шломо, чуть не метнув шляпу от эмоций в окно пиццерии. — Как же тогда это еще объяснить?! Там ведь прямо сказано: злого духа на Шауля насылал Бог! А от кого же тогда приходят искушения, как не от Бога?!

— Никогда, — говорю, — не устану изумляться: людям почему-то легче даже Бога оклеветать и изобразить шизофреником — чем признать свои собственные человеческие интеллектуальные ошибки и заблуждения. Апостол Иаков, например, четко говорит: «Бог никого не искушает». Но людям почему-то удобнее творить Бога по своему образу и подобию! Изображать из Бога какого-то самодура-шизофреника-двурушника, который сам же на зло подстрекает, а потом за зло убивает и карает! Вообще, мало чего в мире есть страшнее, чем людские падшие представления о Боге! Это же кошмар! Бестиарий какой-то! Вместо попыток действительно понять и прочувствовать, каков Бог. Кто-то рисует характер Бога, беря за модель отвратных земных царей с их гордыней, капризами и всевластным самодурством. Кто-то считает, что Бога можно подкупить приношениями, убийствами животных и сожжением их трупов! Кто-то — вот вообще, не буду показывать пальцами, — по сути говорит, что Бог и сатана это одно и то же! Тьфу, пакость какая. Знаешь, мне кажется, что самое точное откровение о Боге, которое звучит в Ветхом Завете, это фраза, пророчески сказанная от Имени Бога: «Я молчал — а вы решили, что Я такой же как вы!»

— Я вообще не верю, что всё это существует! — вопит Шломо. — Я ничего не утверждаю! Я вообще тебе с самого начала говорил: я не верю, что Бог существует! Потому что все это слишком запутанно! И потом — мне совсем не нравится кровожадный портрет Бога, который просматривается местами в Торе! Вот хорошо, что ты сейчас об этом напомнила! Мне, хоть я и не вегетарианец, как ты, — но мне глубоко противно думать, что Бог просит кого-то убивать и сжигать Себе в жертву! Это противно!

Я говорю:

— Не волнуйся, — говорю, — Шломо: Христос, когда исцеляет чудесным образом человека, говорит ему: пойди, покажись священникам и принеси дар, во свидетельство им. Христос не говорит: принеси жертву, потому что это угодно Богу — Христос говорит: принести жертву во свидетельство священникам и людям. Христос таким образом совершенно четко дает понять, что принесение в жертву животных — это не что-то угодное Ему, или Его Отцу Небесному — а это только человеческая традиция. Причем традиция эта — как прекрасно знали уже даже наиболее вдохновенные Богом ветхозаветные пророки — откровенно гнусная. Но Бог эту падшую традицию временно попускал — пока падшие богоизбранные собеседнички хоть чуть-чуть разовьются морально, умственно и духовно — и избавятся от кошмарных хвостов язычества. Я вот, — говорю, — убеждена, что твои предки сыграли действительно огромнейшую богоизбранную роль — они донесли знание о том, что Бог — Единственный, — а на фоне, как ты наверняка помнишь, тогдашнего враждебного окружения из недоразвитых диких языческих народов, которые откровенно поклонялись сатанинским идолам, — единобожие было настоящим подвигом. И то, что Спаситель родился физически из народа твоих предков, это высочайшая честь, дарованная богоизбранному народу Богом. И уж что может быть почетнее для евреев, чем то, что весь мир поклоняется Христу, рожденному из еврейского народа! Но вот честно тебе признаюсь: мне кажется, что все, без исключения, падшие люди, пав, очень сильно ударились головой — и, утратив возможность видеть Бога, не очень вообще себе представляют характер Бога — а пытаются конструировать представления свои о том, каков Бог, из того же падшего, земного, подручного, пронизанного злом материала, из которого, увы, состоит весь зримый падший мир. И неудивительно, что воображаемые, вымышленные картинки «Бога» в Ветхом Завете получаются чудовищными и отталкивающими. Тут ничего оскорбительного для древних евреев нет — на фоне окружавших их мерзопакостных идолопоклонческих народов они достигли высочайшего на тот момент знания о Боге. Но я думаю, что ты и сам ведь прекрасно замечал: в самой же Торе, в Ветхом Завете полно прямых противоречий — и одно из самых ярких — ровно то, о котором ты сейчас упомянул: одни люди, как упертые, талдычат о кровавых жертвах, которых якобы надобно Богу — другие — пророки — кричмя кричат, что не нужны Богу никакие жертвоприношения и что жертвоприношения даже оскорбительны и противны Богу, что Богу нужно только чистое раскаявшееся сердце, добрые дела и прекращение злых поступков! И это не конфликт у вымышленного шизофреника «бога» в мозгах — а просто недопонимание людьми характера настоящего Бога. А то, что древние евреи в отношения с Богом умудрились втащить те же самые атрибуты, которые использовались окружающими народами для поклонения бесам — а именно жертвоприношения животных — это самая яркая иллюстрация этого кардинального, коренного недопонимания людьми характера Бога. Ну, да, допускаю, что Бог, в ситуации, когда надо было продемонстрировать слаборазвитым в духовном смысле людям свою силу, действительно снисходил к людскому мозговому падшему уродству — и воспламенял жертвенник, поставленный Ему — просто чтобы посрамить жертвенник, поставленный бесам. Бог вынужден с нами говорить немножко как с дебилами — чтобы мы хоть что-то поняли! Но это не значит, что из всех этих попущений и снисхождений к людскому уродству мы можем делать вывод о характере Бога: ага, значит, Бог, мол, кровожадный идиот, который любит нюхать сожженные трупы убитых животных. Это не так. Не надо переносить на Бога картинки общения соседних народов с бесами, в Ветхозаветные времена.

— А Исаак! — кричит Шломо. — Исаак! Какой вменяемый Бог будет призывать принести в жертву ребенка?! Авраам хотел зарезать Исаака! И еще считал, что это Бог ему велит убить ребенка! Всё это отвратительно! Всё это просто животные гадкие ритуалы людей. Никаким Богом это всё мотивировано быть не может. Всё это гадкие выдумки, чтобы оправдать свою собственную жестокость! — говорит Шломо.

Я говорю:

— Честно тебе сказать, Шломо: несмотря на все изысканные последующие теологические трактовки, я лично убеждена, что это не Бог говорил Аврааму убить собственного сына, а дьявол. Это было явное искушение. И именно так убивали своих детей соседние племена в жертву лже-богам, то есть бесам, сатане. Все последующие трактовки — я думаю, просто попытка как-то отыграть это сумасшествие и дьявольское наваждение, которое нашло на Авраама, — наваждение и искушение, от которого Божий Ангел Авраама удержал.

— Ну так как же понимать! — кричит Шломо. — Когда в одной и той же книжке Бог объявляется ответственным за всё это! Как же еще я могу понимать характер Бога, как не жестокого и бессмысленного, очень похожего, судя по его запросам, вкусам и действиям, на тех самых кровожадных бесов, которым поклонялись упомянутые тобой соседние племена?!

— Опять ты по новому кругу, Шломо… — говорю. — Думаю, Шломо, что Ветхий Завет — это в огромной степени — отражение характера падших людей, а не Бога. Летопись попыток падших людей осмыслить весь ужас захваченного сатаной в плен падшего земного мира. Отражение поиска этими падшими людьми Бога — и их мысли о Боге, Которого каждый из падших людей представляет в меру своей испорченности и падшести. Мысли о Боге, пропущенные через уродливый фильтр людской падшести. А местами — пронзительные реальные Божьи откровения — отличить которые в тексте от бреда падшего человеческого разума можно только особым резонансом сердца. Мне не кажется случайным, что Христос, когда пришел к своим соплеменникам, которые уже на протяжении пары тысяч лет были убеждены, что давно уже схватили Бога за бороду, прямо сказал им: «Не знаете ни Меня, ни Отца Моего Небесного». В этом нет оскорбления — это констатация: просто Христос пришел ровно для того, чтобы явить живой образ Бога, чтобы из того, как действует и что говорит Христос, мы познали и увидели истинный характер Бога. Крайним неуважением по отношению к Богу было бы считать, что Бог двуличен: что в Христе Бог являет нам Свое доброе и любящее лицо — а на самом деле Бог злой, мстительный, кровожадный шизофреник-двурушник, подзуживающий людей на зло и уничтожающий их потом за это. Нет, не существует лицемерия Бога — Бог по максимуму показал себя именно в Христе. А образ жестокого кровожадного самодура-бога — это вымышленный падшими людьми образ. Иначе Бог пришел бы не как беззащитный Христос, а как вооруженный земной царь, сокрушая всех врагов на своем пути оружием. Но таким, силовым путем, как прекрасно знают все христиане, придет антихрист, а не Бог и не Мессия. Злого, вымышленного Бога не существует — люди рисовали образ Бога с дьявола, захватившего этот падший мир, и с земных царей, одержимых дьявольской гордыней и жаждой власти — в этом весь ужас! Мы просто до сих пор не осмеливаемся этого понять! А некоторые просто сознательно не желают этого признавать — именно потому, что тогда им придется расстаться и со своей земной гордыней, и с любовью ко всем побрякушкам власти, и с идолопоклончеством земным правителям, и с подлым языческим сатанинским поклонением земной физической силе, и с сатанинским идолопоклончеством государству и силовым структурам! Я верю, что Христос не преувеличивает, когда прямо говорит, что нет другого пути к Богу, кроме как через Него, и что никто к Богу не может прийти, кроме как через Него. Это ведь и в смысле интеллектуальном тоже — понять характер Бога можно только через Христа, через то, как действовал Христос в Своей земной жизни, через Его слова и поступки. Христос же прямо говорит: «Видящий Меня — видит Отца Небесного». Бог говорит через Христа — вот, это Я! Я — Такой! Это единственный за всю историю человечества случай прямого и полного откровения Бога о Себе. Все остальное — это поиск Бога людьми и частичные откровения, пропущенные людьми через фильтр своей падшести и грешности. Именно и только Христос — это точный живой портрет истинного характера Бога. Бог максимально выразил Себя в Христе. Христос — это Слово Бога, произнесенное так, чтобы мир наконец-то услышал.

— Слушай, — говорит Шломо тихо. — В этом во всем для меня есть одна очень большая проблема и нелогичность. Подожди, не морочь мне больше голову своей христианской пропагандой! Я вот только-только сформулировал для себя эту проблему… Не перебивай меня, а то я забуду, как вот я ее придумал тебе четко выложить! Не уговаривай меня больше! Я тебе откровенно скажу: конечно мне образ беззащитного доброго героя с любящим сердцем, готового пожертвовать собой, гораздо симпатичней в качестве портрета Бога, чем образ изверга, тут меня не надо убеждать. Но вот я тебе скажу одну простую вещь. Зачем бы Богу потребовалась вся эта земная история — если даже богоизбранные люди представляли себе Бога довольно превратно, если вообще вся земля, как ты говоришь, «лежит во зле»?

— Опять за рыбу деньги, Шломо… — подстанываю уже я.

— Какую рыбу?! — оживляется вдруг Шломо, косясь на ресторанчик по правую руку.

— Никакую. Забудь, — говорю. — Слушай, — говорю, — давай про что-нибудь другое поговорим, а? Про твою невесту например.

— Нет, как это про другое?! Как это про другое, когда это самое интересное?! — орет Шломо.

— Как ее зовут? — говорю.

— Кого?! — вопит Шломо в запале.

— Невесту твою, кого же еще! — говорю.

— Не знаю! — орет Шломо. — Какая разница! Не помню! Забыл! Мама несколько раз говорила, даже записать умоляла, а я забыл! Что ты меня с мысли сбиваешь и от ответа отказываешься!

— А потому, Шломо, что ты уже, по-моему, по десятому кругу меня в бессмысленности земного мироздания попрекаешь! Ну это все цена за свободу, Шломо! Это все результат человеческой свободы, свободного выбора, право которого Бог предоставил всем своим творениям. Видимо, мы просто действительно настолько плохо своими скудными земными мозгами представляем себе Бога, что не можем понять, что свобода — это важнейшее и неотъемлемое свойство Бога, и что предоставлять всем свободу, никогда и никого не заставлять ничего делать насильно — это основополагающее, сущностное свойство Бога — что если бы Бог вел себя иначе — Бог не был бы Богом. Бог в этом — полная противоположность земным узурпаторам и диктаторам. Свобода, которую нам и всем Своим творениям Бог предоставляет — эта свобода не игрушечная, не марионеточная, а настоящая. Бог предоставляет настолько реальную неподдельную и безграничную свободу — что этот Божеский дар свободы включает в себя даже право отвернуться от Бога, отказаться от Бога! Бог даже на этот риск идет — чтобы в конце концов с Ним остались только Божьи неподдельные свободные друзья, сделавшие свободный выбор. И именно и только в Царствии Небесном, после конца видимого земного мира, Бог обещает уничтожение зла. А пока что, в земном преломлении, отсутствие свободы моментально приводит к торжеству зла. Где Дух Господень, там свобода. Где нет свободы — там нет Духа Господня. Карцер и Гулаг Богу не нужны — Богу нужны только свободные друзья, выбравшие свободно, без принуждения встать на сторону Бога. Насилие, принуждение и агрессия — это почерк сатаны. А почерк Бога — это предоставление свободы и безграничное уважение к свободному выбору каждого. Ты вспомни — Христос, обращаясь к душам и интеллекту Своих учеников, до самого последнего момента их переспрашивает: «Не хотите ли отказаться от Меня? Не хотите ли уйти от Меня?» То есть Христос предоставляет ученикам свободу выбора до самого конца. Это поведение Самого Господа ведь навсегда, авансом, клеймит любые акции принуждения к принятию веры, да и любое ущемление земными властями свободы выбора — как крайнее богохульство! Раз Бог предоставляет нам свободу — то кем себя воображают мелкие земные безумцы-царьки и диктаторы, которые эту свободу у всех вокруг маниакально пытаются отнять?

— Интересно… — вдруг смягчается Шломо. — Очень интересно… — говорит Шломо и с блаженнейшей улыбкой припирает пузом поручень и, накренясь, развернувшись лицом к Темзе, следит глазами, как прицелом, за косым, визгливым (и не безопасным с точки зрения бомбардировок) барражированием чаек над головой. — Я много размышлял как раз вот об этом, когда молодым был — как раз об этом странном превращении добра в зло в любом государстве, как только в нем исчезает свобода. Я ведь, когда мой ортодоксальный папаша помер, а я его бизнес сбагрил другим ювелирам, я ведь вернулся сюда в Лондон, и засел в библиотеки — я книжку начал писать, роман, представь! Я перерыл тысячи старинных книг — философия, история! Я пытался найти протагониста для образа своего сумасшедшего ортодоксального отца — уличного проповедника, но и запредельного грешника одновременно, психически больного с маниакально-депрессивным синдромом — оравшего про иудейского Бога, но жравшего свинину, призывавшего каяться, но ходившего к проституткам, оравшего про добро — но бросавшего свою жену и изменявшего ей. И я даже начал писать — не смейся только — написал начало приключенческого романа — угадай, кто там у меня главный герой! Я попытался спроецировать на историческую сцену — а что если бы у такого безумного человека появилась бы вдруг своя аудитория, своя республика, свое государство?! Угадай, в чьем образе я вывел своего ортодоксального папашу-ювелира?!

— Нет, — говорю, — Шломо, ничего я угадывать не буду. Говори сам, если хочешь!

— Никогда не угадаешь, даже если попытаешься! Савонарола! Я начал в молодости писать роман про Савонаролу! Мой отец там выведен в образе молодого Савонаролы! Я провел целые исторические исследования и описываю там молодые, никому не известные толком годы Савонаролы!

— Вот уж ничего похожего, по-моему, — говорю, — судя по тому, что ты рассказываешь.

— В том то и дело… — грустнеет Шломо. — В том то и дело, что ничего похожего. Я и сам это в какой-то момент понял, понял, что это — искусственная конструкция — я пытался как бы разыграть невозможное. Я как-то потонул в той реке архивов, исторических, философских и религиозных книг — и не заметил, что просто зачитался, забылся — и роман так и остался недописанным. Я даже четверти не написал. Мне так сначала было интересно в нем путешествовать, путешествовать во времени. А потом… Потом, когда я вспомнил про реальность, которую я хотел просто приукрасить, вписав ее в исторический образ — так вот, когда я вспомнил про реальность, мне стало вдруг не по себе в этом романе — он сразу отслоился от протагониста, он остался отдельной картинкой — а реальность отдельной. Я писать про реальность не захотел, больно все это ворошить. И — ну вышел из библиотек в мир, и роман так и остался недописанным, никаких ответов на свои вопросы я в книгах не нашел. Хотя, знаешь, я до сих пор немножко скучаю по тем временам, когда я только начинал роман писать и когда я только начинал свои исследования: корешки старинных манускриптов, эта особая молчаливая вакуумная торжественность в зале редких книг! Этот особый запах старых книг!

— Ну да — в вечности не пахнет беконом, — дразню его я. — Пойдем, — говорю, — чего, ты навсегда теперь здесь, у пиццерии, жить решил остаться и нюхать?

— Можешь, — говорит Шломо (жмурясь, не двигаясь с места, развалившись на заборчике, расслабленно подставляя большое личико выплавляющемуся из тонкой полупрозрачной дымки солнцу, явно отодвинув уже эмоционально предмет беседы в комиксы), — можешь, конечно, винить в этом запах бекона, но ты меня не убедила.

— В чем, — говорю, — конкретно я тебя не убедила, Шломо?

— В том, — говорит. — Ну в том… Как Бог оправдывает зло на земле?

— Да ты взбесился, что ли, Шломо, право слово, а?! — ору. — Конечно же Бог никакого зла не оправдывает никогда! Окстись! — говорю.

— Что-что сделать? — заинтригованно переспрашивает Шломо, приподняв белое полное правое веко. — Я, — говорит, — конечно стараюсь русский вывести на высочайший уровень, как ты заметила — ради тебя, ши́кца, между прочим, учу! Но ты все-таки говори помедленнее и поразборчивее. Что, — говорит, — сделать?

— Бог ничего не «оправдывает», — кричу, — никакого зла Бог не оправдывает! Эмпатия ко злу не допустима! Оправдание зла недопустимо! Оправдывающий зло сам становится злом! Бог всегда проклинает зло! Бог ничего не оправдывает, Христос просто спасает, вытягивает, выкупает нас, выдергивает нас из этого мира, одержимого злом. Бог конечно же не оправдывает зло, а наоборот проклинает зло. Если бы Бог «оправдывал» зло, то Бог был бы злом. Есть тысячи версий о том, почему мир оказался захвачен злом. Заметь — ведь у всех народов во все времена всегда было подспудное знание о том, что с миром не все в порядке, что произошла какая-то трагедия, что произошло грехопадение, что мир отпал от Бога. Христос — вот заметь! — никогда почти подробно не рассказывает, как устроены небеса, Христос дает только краткие алгоритмы знания об этом. Христос не рассказывает в подробностях и о том, как произошла катастрофа во вселенной, откуда возникло зло во вселенной, как произошло грехопадение — мы только знаем из слов Христа, что сатана был «первым, кто не устоял в истине». Христос не объясняет никаких деталей! Видимо потому, что люди, в падшем состоянии, не могут этого понять. Но Христос делает нечто гораздо лучшее: Христос спасает из всего этого ужаса! Христос выкупает нас, платит за нас выкуп, какими бы мы грешными ни были — мы принадлежим только Христу с той секунды, как мы Христа принимаем, с той секунды, как мы признаем, что этот страшный выкуп заплачен Христом и лично за нас. Если мы оказались в яме — то самое главное — это из нее выбраться наверх, наружу, спастись — и уже потом узнать о том, почему произошла трагедия, откуда и по чьей вине эта яма вообще появилась во Вселенной. А Христос как раз это и делает: спускается за нами в эту страшную яму и дает нам лестницу, единственную лестницу, по которой из этой ямы можно вылезти. Христос — вот вспомни! — прямо говорит, что бессмысленно пытаться людям объяснить то, как устроено небесное — когда люди Ему даже не верят, когда Он объясняет им про земное. Христос констатирует несколько раз: вы не можете пока что «вместить» эту информацию. То есть то, как устроена истинная жизнь, на небесах, находится за пределами человеческого понимания. И одновременно Христос обещает, что Святой Дух, по мере развития душ, будет от Христа сообщать людям всё новую информацию — творить Upgrade, короче. Нам очень трудно, например, понять соотношения между Божьим мирозданием — и сатанинской порчей; между безусловным злом, в котором лежит мир — и Божьим гениальным даром любые обстоятельства оборачивать во спасение Своим избранным людям. У Бога, насколько я это себе представляю, был очень простой выбор — уничтожить этот впавший в зло мир — или попытаться спасти тех, кого можно. Да, мы оказались в очень плохой, запредельно плохой ситуации — но даже из этой очень плохой ситуации Бог пытается нас спасти — вместо того, чтобы уничтожить. И Бог из любви к нам, даже прокляв этот мир, то есть предав этот мир сатане, предав этот мир человеческим похотям — Бог все-таки вторгается инкогнито в этот мир, все-таки поднимает своих сторонников на бунт против законов этого мира. Хотя Бог прекрасно понимает, что даже избранный человеческий материал, через который Ему приходится действовать — ужасен. Бог действует через Своих людей, через людей, добровольно вставших на Божью сторону, Бог создает — не в территориальном, а в духовном смысле — посреди этого враждебного Богу мира Свои уделы, руги.

— Чего-чего создает?! — вопиет Шломо.

— Забудь, — говорю. — Не знаю этого слова ни на английском, ни на немецком. Короче, — говорю, — Бог исподволь, инкогнито, осуществляет невидимое вторжение в этот мир и начинает здесь Свою, Божественную, невидимую, параллельную, Божью историю — которая абсолютно ничего общего не имеет с человеческой, видимой историей внешней. Суть внешней, видимой, противной Богу человеческой истории — животно-сатанинская: драчка за женщин, за территории, за деньги — и самая основная суть того гнуснейшего процесса, который люди привыкли громко называть своей историей — это удовлетворение сатанинской гордыни — то есть именно того, что Иоанн называет гордостью житейской, которая противоположна и противна Богу. А параллельную, Божью, истинную, внутреннюю историю, мир, как правило, никогда не видит и не замечает — более того, — с точки зрения мира сего, Божья история бессмысленна — потому что провальна в материальном смысле и даже почти всегда обречена на провал во внешне-историческом, материальном смысле.

— Ну-ка, ну-ка? — издевательски переспрашивает Шломо. — То есть ты утверждаешь, что Бог заведомо идет на провал?! Что Бог заведомо ведет на провал Своих избранных людей?!

— Ну а как диссиденты, — говорю, — в советское время шли на заведомый провал? Когда Наталья Горбаневская в 1968-м году вышла с еще семерыми людьми на Красную площадь с протестом против введения советских войск в Чехословакию — ты, что, думаешь, что эти смертники всерьез думали, что их акция заставит Кремль вывести войска из Чехословакии? Или, ты думаешь, что они всерьез рассчитывали, что их акция изменит страну, изменит миллионные массы людей — забившихся по углам в трусливой рабской зевоте?! А тем не менее, вот эти несколько минут, когда благодаря этим восьмерым людям на Красной площади торжествовала бесстрашная истина, были гораздо важнее для Бога, для Божеской, истинной истории, чем вся гнусная гугнивая внешняя история нескольких поколений жизней, смертей, сношений и деторождений миллионов бездумных трусливых покорных советских рабов — мертвецов, которые хоронили своих мертвецов. Потому что как сказал Христос, «нет больше той любви, как если кто положит жизнь свою за друзей своих» — а это именно то, что готовы были сделать Горбаневская и другие диссиденты. Вот так же и Бог, по сути, как и антисоветские диссиденты, на протяжении всей богоборческой человеческой истории, поднимает тост «За успех Нашего безнадежного дела» — зная, что на земле, в условиях падшего мира, Божье дело заведомо обречено на внешне-исторический, видимый, провал, а Божьи люди — заведомо обречены на лишения, изгнание, муки и даже гибель. Но Богу бесконечно важно, чтобы даже здесь, даже в условиях падшего, захваченного сатаной мира, звучала Божья правда — даже если во внешне-историческом или «государственном» плане эта правда и не победит. Истина должна звучать — в этом смысл Божьей истории. Мне кажется, что Бог никогда не вторгается прямо во внешнюю, человеческую, животную историю мира. Вернее, вторгается в нее крайне редко — и именно и только эти удивительнейшие неправдоподобно чудесные Божьи прямые вторжения, эти точки пересечения внешней и внутренней истории, мне и интересны. В жизни каждого человека ведь тоже интересны и важны только такие мгновения вторжения Вечности, взломы горизонтали секулярного падшего автоматизма Божественной объемностью Вечности, сразу переносящей жизнь и душу в вольное Божественное измерение. Более того — именно и только такие мгновения и имеют значение для Бога, для Вечности. Все остальное не стоит ничего.

— И какие же, — говорит Шломо, все так же издевательски, — ты можешь привести примеры Вторжения в историю?!

— Ой, да ты и сам это прекрасно знаешь! — говорю. — Все это знают, не было, наверное, ни одного человека на земле, кто не чувствовал бы, что это действие Божьей руки. Вспомни, как началось свержение сатанинского богоборческого советского режима! Вспомни конец семидесятых — начало восьмидесятых — махровейшие годы диктатуры, когда в Советском Союзе все ползали еще как бессловесные пресмыкающиеся и пикнуть боялись. А в Польше — крошечной, слабенькой, униженной стране, которую кто только ни пытался за последние два века распилить и уничтожить — именно в немощной вроде бы Польше в те страшные махровые годы советской диктатуры уже родилось мощнейшее сопротивление. Вот это — почерк Бога. В «немощном мира» Бог творит Свою силу. Ставку на вооруженную физическую мощь и физическое подавление несогласных делает сатана — это сатанинский почерк. А Бог всегда выбирает «немощное мира» — чтобы посрамить физически сильных, мощных, вооруженных и материально обеспеченных, которые активно заняты воспроизводством своей, падше-человеко-сатанинской звериной внешней истории. Я убеждена, что не случайно Бог даровал именно Польше честь первой начать освобождение всей Восточной Европы от коммунистического и гэбэшного вируса зла: потому что, из всех захваченных коммунистами стран, Польша единственная осталась действительно целиком верна Богу — и церковь в Польше не легла под спецслужбы, а находилась в жесткой оппозиции безбожным властям, и когда в начале восьмидесятых, во время военного положения гэбэшники, менты и войска зверски убили сотню активистов «Солидарности», когда зверски избивали и убивали мирных демонстрантов на улице, — в этот момент именно церкви, костелы открывали перед избиваемыми двери, чтобы спрятать и защитить оппозиционеров. Это же дар Бога. А их смелые священники, не боявшиеся, при смертельной опасности, в публичных проповедях говорить правду и прямо призывавшие христиан не идти на компромисс с гэбэшниками, не прогибаться перед злом, обличать зло ежедневно и ежесекундно, и противостоять злу добром! Не коррумпированная церковь, не пошедшая на компромисс с безбожной властью — и люди, яростной верой в Христа и молитвой побеждавшие врага, и создававшие по всей стране параллельные, не зависящие от государства, христианские системы взаимопомощи и солидарности — вот эти ингредиенты, а самое главное — Божье благословение, — оказались куда сильнее всей советской военной мощи. Не сомневаюсь, что в данном случае именно та сотня поляков, убитых в начале восьмидесятых — эти невинные жертвы своей кровью, своей жертвенностью, своими молитвами с неба, выкупили свободу Восточной Европы от богоборческой власти. Я думаю, что именно за то, что Польша, в отличие от Советского Союза, сохранила веру, и за то, что церковь в Польше, в отличие от Советского Союза, не позволила себя опоганить сотрудничеством с КГБ и осталась в жесткой смелой оппозиции сатанинскому режиму, — именно за это Бог вознаградил Польшу даром первой дать импульс началу движения сопротивления и избавления от богоборческой власти, — импульс, который через несколько лет был подхвачен в соседних странах и привел к низвержению сатанинского режима.

— Какому низвержению? — ехидничает Шломо. — Вон, всё на месте, Советский Союз никуда не делся! Разве что поляки, действительно, успели вовремя сбежать.

— Шломо, а я тебе сразу сказала: я убеждена, что Бог не контролирует внешнюю, материальную историю ежесекундно. Я убеждена, что Бог вмешивается крайне редко — создает на короткие мгновения такие ярко освещенные солнцем поляны — посреди джунглей сатанинско-человеческой истории. Но тем очевиднее это чудо. Бог как бы задает камертон — и даже когда страны и народы возвращаются, по точному Евангельскому выражению, на блевоту свою (а у аборигенов Советского Союза эта неаппетитная ремиссия произошла очень быстро) — все равно в сердцах Божиих людей остается звук, воспоминание о Божьем чуде — как короткий миг, когда интересы Бога и стремления вдруг переставших быть пассивными и трусливыми людей совпадают — и внешняя история вдруг на секунды оказывается побежденной Божьей правдой, историей внутренней, духовной — вернее внутренняя, Божья история вдруг на секундочку становится видной, ощутимой не только для молитвенников и затворников, но и для всех людей вокруг. Все видят и чувствуют, что происходит Божье чудо — даже богоборцы это чувствуют — особенно они, я бы даже сказала, чувствуют это — и дрожат, трепещут!

— А нельзя ли договориться так, — ехидничает Шломо, — чтобы Бог все-таки посистематичнее влиял на историю?

— Знаешь, — говорю, — Шломо, вот когда я смотрела в интернете живые трансляции Майдана — в самые тяжелые их дни — оторваться же было невозможно…

— Я тоже смотрел! — вопит. — Я у матери в Иерусалиме в те дни был! Я ее разорил — у нее интернет не безлимитный был, а я про это не знал и целыми днями прямую трансляцию с Майдана не выключал! Жуткие счета пришли — пришлось мне ей потом деньги переводить! Феноменально! Как на твоих глазах, в режиме live совершается история! А эти видео, снятые дрожащими руками на мобильные телефоны! А эти их насквозь простреливаемые щиты против снайперов, эти мирные протестующие, которых снайперы убивают на твоих глазах! Я рыдал сидел! И ничего нельзя сфальсифицировать — вот уж точно никакая фальсификация истории невозможна! Всё на видео! Всё видит весь мир!

— Да я не про то сейчас, — говорю, — не про зрелищность. Я смотрела в основном ночью — когда у них на Майдане служили молебны — на сцену выходили священники, и вся площадь, все люди на Майдане молились, взывали к Господу Иисусу Христу о защите, о помощи. Когда в дни Майдана по всей Украине начали свергать памятники этому антихристу Ленину и снимать антихристовы советские звезды со зданий — а в Кремле и российской Госдуме вурдалаки вдруг завыли по этому поводу с протестами — я как-то, знаешь, с изумлением почувствовала — ты, пожалуй, прав, Шломо — что на самом-то деле Советский Союз еще не развалился, антихристов дух Советского Союза продолжает отравлять людей, и что на самом-то деле мы только сейчас присутствуем при настоящей попытке людей освободиться из Советского Союза. Как страшно, что люди по всему миру так до сих пор и не могут расхлебать последствий величайшей геополитической катастрофы не только двадцатого века, но и всей человеческой истории: прихода антихристовых банд в России к власти в 1917-м году, воцарение на всей территории уничтоженной России антихристовых преступных спецслужб и организованной преступной группировки, назвавшей себя «партией»! Вирус зла целиком выел изнутри страну, захватил ее, физически уничтожив поголовно абсолютно всех, кто мог сопротивляться — и мимикрировав: изобразив из себя страну, граждан, органы власти. Любое государство, по меткому выражению Блаженного Августина, это конечно вообще зло, неизбежное зло, наказание за первородный грех. Но до этой величайшей геополитической катастрофы, случившейся в России в 1917-м году, в истории человечества ведь не было примеров настолько абсолютного, тотального и долгосрочного захвата сатаной целой огромной территории страны целиком и полностью в сатанинскую власть! Даже сатанинский режим Гитлера и то продержался гораздо меньше по времени! Люди ведь часто не видят духовной метафизической реальности, стоящей за вроде бы сиюминутными «политическими» событиями. А ведь это не выдумки — люди, и даже политики, представляют собой иногда не только себя лично, но и те духовные силы — добрые или злые — которые они принимают, которые за ними стоят. Метафизическая, духовная борьба — и, казалось бы, крайне внешняя освободительная борьба — иногда пересекаются. И ярчайшее доказательство того, что во время Майдана велась не только очевидная внешняя освободительная борьба против коррумпированного марионеточного режима, но и параллельная, невидимая миру метафизическая борьба духовных сил — это как раз стихийная, инстинктивная попытка майдановцев очистить Украину от антихристовой советской символики и от поклонения ей: от чего очиститься России после формального свержения коммунистического режима так и не удалось. Бог, как мы видели в конце восьмидесятых и начале девяностых, дарует иногда целым странам потрясающий шанс: возможность бескровного выхода из рабства, бескровной бархатной революции. Дар Божий этот, шанс на свободу, даруется Богом не по заслугам грешных людей-рабов, а по милости Божьей и по святым молитвам сонма мучеников и праведников, замученных режимом, которые наделены Богом за их верность и мученичество небесным правом заступничества за земных. Но, как мы видим на примере России и Украины, если чудесным образом освобожденные люди после этого плюют на Божье чудо и добровольно возвращаются в рабство — то в следующий раз освобождение их может произойти уже только гораздо большей кровью и чудовищными людскими усилиями. А ты обратил внимание, что первое после, вроде бы, победы Майдана, убийство, произошло в Донецке, именно под памятником Ленину, который так, увы, и не успели снести майдановцы: титушки именно там, на «площади Ленина», убили сторонника Майдана! Вирус зла как бы пробует в разных странах людей на крепость — выработали ли они противоядие, антивирус — а раз противоядия в душах людей не выработано — то есть, в данном случае, если настоящего покаяния за советское прошлое не произошло — то тот же самый вирус-долгожитель, который в прошлом веке сумел продержаться рекордные сроки, семьдесят лет — теперь, ожив из замороженных и ссохшихся спор, воскрес, как кощей бессмертный, — и атакует вновь. Только приходит этот же вирус зла уже в мутировавшем, другом обличии: в обличии гламурной диктатуры, у которой теперь еще и есть деньги, чтобы не только вербовать холуев, но и покупать себе сторонников — недалеких гедонистов из числа интеллигенции, — и соблазнять мировых лидеров респектабельной газово-нефтяной коррупцией душ в обмен на их невмешательство, пассивность и отказ от защиты тех, на кого нападают. Я думаю, что прав тот украинский православный священник, который после Майдана сказал: «Вот, мы начали очищать страну от дьявольских символов — а за это — месть дьявола: военное вторжение». Причем я, конечно же, возвращаясь к твоему вопросу, с которого вообще начался наш этот разговор, увы, тоже не исключаю, что этот самый долгостойкий в истории человечества вирус зла, выползень из прошлого века, в результате, перед тем как через какое-то время исчезнуть, передаст эстафетную палочку зла, которая окажется ядерной, тем традиционным дружкам своим, психически нездоровым маньякам-диктаторам и террористам по всему миру, которые в результате и взорвут планету.

— А нельзя ли, — говорит опять Шломо, — если Бог действительно есть, то чтобы Бог все-таки оказывал более действенную помощь своим сторонникам, а?

— Шломо, я сейчас выброшу твою шляпу в реку, если ты опять по новому кругу затеешь этот разговор, — говорю. — Место битвы Христа — это прежде всего душа каждого человека. Христос не спасает пачками. Христос предоставил право каждому человеку выбирать, на чьей стороне быть — добра или зла — и тем самым Господь добровольно ограничил Свое могущество на земле. Христос, — говорю, — вообще никогда не рекламирует падший видимый земной мир как место жизни для Божьих людей. Христос никогда не рекламирует этот же падший мир, только слегка подправленный. Христос никогда не обещает Своим людям в этом мире ни благосостояния, ни спокойствия, ни мирной жизни — наоборот — Христос прямо говорит: мир вас возненавидит, потому что Я избрал вас от мира. Христос не обещает Своим друзьям никаких материальных наград в этом земном падшем мире. Более того — мы прекрасно знаем, что многие, именно за исповедание своей веры, были убиты. Но Христос дарует тем, кто принял Его, нечто гораздо лучшее — вечную жизнь в Царствии Небесном, про которое апостол Павел очень вдохновенно сказал, вслед за пророком Исайей: «не видел то глаз, не слышало то ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его». А на земле Христос обещает только одно: неуничтожимость Истины. И, собственно, непрерывная эстафета свидетельства об Истине — это и есть главное дело на земле — в условиях падшего мира. Христос обещает Своим людям хлеб насущный — то есть всё, потребное для выживания в этом мире, для исполнения своей миссии, но физический хлеб отходит в отношениях с Господом на второй план. Христос действительно никогда не рекламирует для жизни этот же земной мир, только слегка подправленный. Христос всегда говорит, как о достойном месте жизни для Своих людей, только о принципиально ином мире — Божьем мире на небесах, который устроен даже по принципиально иным физическим законам. Из слов Христа мы знаем, что в том, рекламируемом Христом, Божьем мире на небесах, «вор не приближается, моль не съедает и ржа не подточает». И именно и только там, на небесах, Христос просит Своих друзей собирать сокровища — единственные сокровища, собирание которых благословлено Богом, не противно Богу: духовных сокровищ, нетленных. Там «вор не приближается, моль не съедает и ржа не подточает»!То есть совершенно ясно, что в Царствии Божием не действуют законы разложения, и не действуют атрибуты разложения. Замечательно, что наличие воров Господь ставит в один ряд с существованием моли и ржавчины — из чего явственно следует, что существование моли и ржавчины, как и всех атрибутов и средств разложения — ровно так же противно Богу, и не благословлено Богом, как и существование воров. Сатана — это вор. Говорю же тебе, что весь земной падший мир, заключенный сатаной в грех, смерть и смертность — это ворованная копия. Никакого воцарения Царствия Божия в государственном или историческом смысле на земле Христос никогда не обещает, и понятно, что Царствия Божия на земле никогда не будет — что мир наоборот идет по пути деградации, окончательного отпадения от Бога и приближается к глобальной планетарной катастрофе, которой земная история закончится. Христос говорит принявшим Его людям: «Царствие Божие — внутри вас» — то есть Божии люди здесь, на земле, представляют Царствие Божие, но эти люди — чужие миру сему, мир их не просто не принимает, а ненавидит, как и предсказал Христос. Апостол Павел тоже всегда и везде подчеркивает, что мы странники и изгнанники здесь, на земле — и что у нас есть одна-единственная настоящая родина — на небесах.

Делаю короткую паузу: потому что ощущение уже, что от недосыпа слегка поднимаюсь от земли — и вижу искренний задиристо-выжидательный интерес на размашистом личике Шломы — и думаю: как странно, что когда долго не спишь и не ешь, то прозрачной кажется не только своя собственная душа — но и душа друга по прогулке — и душа Шломы выглядит сейчас, как кремневая зажигалка, которая чиркает, чиркает — но никак не высечет из себя искру!

Я говорю:

— Христос радикальнейше противопоставляет «мир сей» — и Царствие Божие. Заметь, — говорю, — Шломо, что когда Христос говорит ученикам о том, по каким признакам можно будет узнать приближение конца света, Христос заранее призывает Своих последователей: «Не ужасайтесь. Когда увидите все сии признаки сбывающимися, восклоните головы ваши, потому что приблизилось избавление ваше!» Конец падшего изломанного мира, падшей извращенной истории Христос называет «избавлением»! Конец земного мира — это хоть и трагедия в физическом мире, но это одновременно и радостное подлинное и окончательное возвращение в Царствие Божие всех тех людей, которые Царствию Божию принадлежат, — и воцарение Царствия Божия в том самом смысле, в котором мы призываем каждый день приход Царствия Божия, в Господней молитве. А здесь, — в изгнании, на земле, — Христос просит Своих людей жить по феноменальным законам, прямо противоположным всем законам и обычаям этого мира! Рыдающие в этом мире — как выясняется, совсем не несчастны — а блаженны. А смеющимся в этом мире Христос наоборот говорит: «Горе вам!»

— А я вот кстати не понимаю! — горячо подхватывает Шломо. — Что ж за мазохизм такой: почему нужно плакать?! И так много горя вокруг — зачем еще специально плакать?! Я и так плачу, когда случается какое-то горе! Даже когда слышу вот обо всех этих ужасах — я сидел читал газету в самолете — и плакал. Мир ужасен! У моей матери после восьмидесяти начались припадки по ночам: она вспоминает Освенцим — нахлынывает и всё: как будто это не в прошлом, а сейчас! Мама сказала, что это не у нее одной, это у многих жертв Шоа происходит — почему-то именно после определенного возраста. В Израиле даже специальные психологи с этим работают. Я ведь даже никогда не смел ее расспрашивать об этом: думал — если она когда-то сможет — она сама расскажет. На земле и так можно умереть от горя — зачем же еще дополнительно плакать! Если здесь нельзя никогда улыбнуться или пошутить, или рассмеяться — так вообще же можно умереть с горя!

Я говорю:

— Если бы Бог был мазохистом, Шломо, то Бог бы не обещал торжества добра в Царствии Божием — а так бы и сказал: «Вот, попадетесь в рай — там и настрадаемся всласть!» Никакого садо-мазохизма в Боге нет. Богу ненавистны страдания людей. Но мир сей — это оборотень. Мир сей — это антоним Божьего Царства. И те люди, которым этот падший мир нигде не жмет, которые в него вжились взапой, которым на всю боль и скорбь, пронизывающую этот падший мир, наплевать — вот им-то Христос говорит: «Горе вам!» Вот их-то Христос и называет «смеющимися»! То есть те, кто упивается материей — когда рядом кто-то страдает. А плачущими Христос называет тех, кто, как и ты, Шломо, видят крайнее уродство и несправедливость этого падшего мира — тех, у кого болит душа из-за несчастий, которые происходят с другими людьми в этом злом, изуродованном сатаной мире. Вот как раз те, кто плачет об этом, те, кто сострадает страдающим — как выясняется из слов Христа, совсем не несчастны — а блаженны — то есть благословлены Богом — который ждет их возвращения на родину, на небеса, и обещает, что как раз они-то будут утешены — именно потому, что душа их, жаждущая правды и справедливости, насытится в Божьем Царстве — потому что именно они увидят Божий мир, абсолютно не похожий на земной. Нам это очень трудно понять — но здесь, в этом падшем мире, всё, как выясняется из слов Христа, всё, буквально всё неправильно. Любовью — как выясняется из слов Христа — является, в глазах Бога, не сношения и не флирт, как принято считать у падших людей — а способность «отдать жизнь за друзей своих». Высочайшим «собиранием» богатств — в глазах Бога — является не зарабатывание денег — а, наоборот, их расточение — помощь нищим, причем тем, кто никогда не сможет отплатить тебе тем же, то есть никогда не сможет вернуть тебе «долг». Праздники и party Христос просит Своих людей устраивать не для родственников и богатых влиятельных знакомых, которые могут быть полезны тебе для бизнеса — а наоборот — приглашать бездомных и калек, и всех тех, беспомощных, кто никогда не сможет ничем быть тебе полезен, никогда не сможет отплатить тебе. Родными — как выясняется из слов Христа, — являются не родственники — а те, кто служит Богу. А наличие у человека материального богатства, — вопреки падшим представлениям мира, — оказывается не только не благоприятным обстоятельством — но и является в глазах Бога непреодолимым препятствием к спасению человека имущего — которому, как говорит Христос, «тяжелее пройти в Царствие Божие, чем верблюду в угольное ушко», и, как говорит Христос, никто бы из «надеющихся на имущество» не спасся, если бы Господь для особо избранных единиц из них не выдумывал особые фокусы для спасения, как для Закхея. Забота о завтрашнем дне провозглашается постыдной. И только верой в Бога, как говорит Христос, должен жить человек. То есть Христос устанавливает принципы, радикально противоположные всему, что падший мир считает «обязательным», «общепризнанным» и «нормальным»! Христос таким образом здесь, в изгнании, через Своих людей, уже учреждает островки параллельного мира, где уже действуют отзвуки настоящего грядущего Царствия Божия. Христос говорит: кто любит жизнь свою в мире сем — погубит ее для жизни вечной. Невозможно совместить веру в Христа и веру в то, что в падшем земном мире «в общем и целом все хорошо и правильно». Шломо, ты сейчас мне опять конечно скажешь, что все эти слова Христа о падшем мире «слишком радикальны» — но я бы сказала, что в философском плане вопрос должен ставиться так: либо Христос прав, когда говорит о радикальном антагонизме между «миром сим» и Царствием Божием — либо Бог зол.

Шломо, спрятав шляпу за спину, говорит:

— Нет уж: ты мне красивыми фразами мозг-то не заговаривай! Либо по воле Бога происходит весь этот кошмар человеческой истории — либо не по воле! Одно из двух!

— Шломо, — говорю, — а публичные дома по воле Бога существуют, или против воли? А маньяки-убийцы — по воле Бога убивают? А финикийцы детей в жертву бесам убивали — тоже, скажешь, по воле Бога?

— Конечно против воли Бога! — орет Шломо.

— Вот тебе и ответ! Бог отвечает не за зло сатаны, и не за людское зло, и не за зло падшей истории в земном злом отпадшем от Бога мире — а за то, что Бог добр, а Божье добро предполагает предоставление свободы выбора всем. Земной мир захвачен сатаной. Здесь Христос — изгой, подпольщик, диссидент. Христос никогда и не говорит, что добро восторжествует на земле в материальном преломлении. Зримый, земной, видимый мир в конце человеческой падшей истории, как мы знаем из всех предсказаний, погибнет. Христос, когда исцеляет больную женщину, прямо говорит: «Это сатана ее связал этой болезнью» — и тут же исцеляет ее, вызволяет из пут болезни. Значит, болезни и смерть это действительно что-то крайне противное Богу.

— А смысл?! Смысл жизни на земле тогда в чем?! — орет Шломо.

— Нетривиальный, заметь, — смеюсь, — вопрос. Шломо, я лично уверена, что смысл того, что Бог попустил свершиться всему ужасу человеческой истории — единственный: чтобы люди поняли на своей шкуре, что жить без Бога невозможно. Ведь посмотри — какие бы формации и «строи» не строили люди — во всем, в каждом стиле мирского бытия, есть червоточина. Червоточина, увы, есть и во всем, чем люди пытаются заслониться от Бога — во всем, чем люди закидываются, как наркотиками — лишь бы не встать лицом к лицу с вечными вопросами: в культе земной любви, в культе секса, в культе богатства, в культе денег, в культе развлечений, в культе работы, в культе власти, в культе искусства, в культе государства, в культе физической силы, в культе войны, в культе внешности и во всех других человеческих и сатанинских культах, которыми подменяется естественная жажда человеческой души видеть Бога. Не происходит ведь, на самом деле, никакого «прогресса» на земле! В костюмированных шоу разных эпох, и «строев», и стилей жизни люди всегда на самом-то деле всё так же остаются один на один со своей неспособностью выполнить даже простейшие десять Божиих заповедей, и с неспособностью возлюбить Бога всем сердцем, всей душою, всем интеллектом и всей крепостью. Думаю, что единственный глобальный смысл земной истории — именно в том, чтобы люди почувствовали ее бессмысленность, бессмысленность существования без Бога. В том, чтобы увидев в действии все возможные вирусы зла, испытав сатанинские последствия всех этих подмен и вирусов, убедившись в невозможности и бессмысленности жизни без Бога, все, кто могут спастись, возопили: «Господи, я не хочу творить зла, помилуй, я не могу спасти себя сам, даже если очень стараюсь — поэтому, Господи, прошу Тебя, спаси меня, искупи меня, отними у меня возможность делать зло, прииди, будь Единственным Царем, мне противно зло, мне противна нечистота, мне противны все земные цари и правители, мне противны компромиссы, мне противен сатана и все падшие ангелы его, и все слуги его из людей, мне противны все земные иллюзорные наслаждения. Господи, мне противно все, что отдаляет меня от Тебя. Господи, Ты, Ты — Единственный, Кого я хочу слушать. Господь мой и Бог мой, я хочу быть всегда с Тобой. Всегда. Вечно». Шломо, я думаю, что никакого другого смысла — в глобальном понимании — земной истории не существует. Только вырабатывание вот этого антивируса против зла в небесной крови — раз не захотели поверить Богу на слово, что не надо идти этим путем. Земная история ведь — по большому счету, это ведь именно история того, как делать не надо — история того, как люди раз за разом делали тот выбор, против которого Бог их предостерегал, — история того, что бывает, если действовать против воли Бога — история того, что бывает, если выбирать то, что Богу не угодно. Но ведь даже и здесь, находясь в потоке времени, мы можем иногда чувствовать чудо Божьего присутствия, чудо вторжения Вечности, чудо мгновенного взлома земной падшей истории, чудо того, что Свет действительно светит даже во тьме, чудо отсвета и отзвука будущей Вечности с Богом. Снимай-ка, — говорю, — себя с забора, чего ты уселся-то уже на жердочке, пошли, иначе я засну уже сейчас, если мы еще на одном месте проваландаемся.

— А мне идет этот смокинг? — спрашивает Шломо, боком.

Я наблюдаю, как Шломо, чудовищно перекрутив чудесно светлое, молочное, пальто, закидывает через локоть — и пытается с минимальными увечиями скрутить шляпу трубочкой, чтобы засунуть в карман.

Я говорю:

— Ты ведь прекрасно, Шломо, понимаешь, что ветхозаветная парадигма, когда учение о «добре и зле» и о «воздаянии праведникам и грешникам», не выходило по сути за рамки идеала чисто земного благополучия, достатка и богатства, — это ложь, потому что ты ведь и сам сказал, что прекрасно видишь, что страдают на земле, в этом падшем мире, как раз чаще всего невинные и праведники. А меньше всего земных материальных «благ» как раз у честных людей, и уж точно никаким благосостоянием и земным покоем праведность и честность обычно на земле не вознаграждается. Чем честнее и бескомромисснее человек — тем он ближе к мученичеству. И, наоборот, мерзавцы и убийцы очень часто уходят от земного возмездия, и доживают до Мафусаилова возраста в достатке и земном благополучии — а нередко и в почете у плебса. Именно ложные ожидания «Божьей справедливости» на земле в этом падшем мире и заставляют тебя, на мой взгляд, Шломо, сомневаться в существовании Бога и вопить все время, что Бог тебя или обманул, или Бога нет вовсе. В этом смысле христианство, в отличие от ветхозаветных теорий — реалистично. Никакого материального, земного воздаяния в этом падшем мире Бог не обещает. Воздаяние и праведникам и грешникам происходит за пределами земной падшей истории — в Царствии Божием. Так что — вот возвращаясь к твоему вопросу о «наказании» Божьем — совершенно очевидно, что людские падшие представления о Божьей каре на земле примитивизированы и неверны в корне. Ветхозаветные теории на этот счет исходили собственно из грубо-пантеистической трактовки мира, из отождествления Бога с земной падшей историей, из отождествления Бога собственно со всем, что происходит на земле: «Вот пророк вышел за порог и споткнулся — значит, это ему Бог подножку подставил, значит идти ему сегодня никуда не надо» — вот типичный образ мысли суеверного ветхозаветного человека, не отбросившего еще языческий и пантеистический хвост. Если кто пророку подножку на земле и ставит, то это точно не Бог, а сатана. Мне кажется, что именно из-за ложного пост-пантеистического отождествления Бога с внешней падшей историей и из-за ожидания «вознаграждения» праведников именно в земном мире многие иудеи и не смогли распознать Христа в Христе — потому что в Нем не было ни могущественного вида, ни земного величия, у Него не было сокрушающей вооруженной мощи, и Он не обещал Своим последователям ни богатств, ни политических изменений, ни военных побед, ни даже гражданского мира. В Нем была и есть только Вечная Истина. Которая внеположена земным истинкам в развес. Да еще и распят, предан позорной смерти — конечно, поклонники отождествления Бога с внешней падшей земной историей не могли в Нем распознать Мессию: «мы-то ожидали полководца, вождя, который выжжет врагов огнем и мечом! Какой же это Мессия, раз Он позволил Себя распять?! Нищий бродяга! Значит, поделом Его распяли! Значит — Он грешник, раз Его распяли! Иначе бы Его Бог защитил!» Ведь это именно величайшая трагедия столкновения поклонников внешней падшей земной истории — с подлинной, внутренней, сокровенной Божественной историей, которая совершенно не такова, какой ее себе представляют падшие люди! Эта трагедия недопонимания кардинальной разности внешней, ложной, падшей — и внутренней, истинной, Божественной историй, по-моему, очень точно предсказана у ветхозаветного пророка: «мы думали Он изъязвлен за свои грехи — а оказывается это Он наши грехи взял на себя».

— Или мне нужно было что-то другое для невесты надеть? — переспрашивает воодушевленно Шломо. — Знаешь, это все-таки не шутка: они ведь потом всё моей матери донесут, как я выглядел…

Скулят, хохочут (с таким звуком, как будто истерически хохоча еще и прыгают на месте) и бесятся чайки, периодически с истерическим смехом обильно гадя на головы впереди идущих граждан.

— Смокинг прикрой, — говорю, — от бомбардировок. Вот она — летающая ворованная копия, — говорю. — Ты взгляни вот на этих морских чаек — вот тебе наглядная иллюстрация того, что зримый земной мир — ворованная сатаной копия.

— Не понимаю, — говорит, на ходу уже, Шломо. — Не понимаю. Что за копия? Там, впереди, ведь, по-моему, тоже есть какие-то кафе и ресторанчики, если мне не изменяет память? Могу я, в конце концов…

— Взгляни, взгляни! — говорю. — Вот вроде издали — с первого взгляда, — говорю, — кажется: красивая штуковина, летать умеет, и вообще конструкция летательная гениальная, вроде, — а ты послушай эти мерзопакостные сатанинские звуки, которые они издают! Чудовищный аудиоряд — при вроде бы красивом видеоряде! Как будто видеоряд неправильно смонтировали с аудиорядом! Типичная краденая поломанная нелицензионная копия компьютерной программы!

— Вообще-то, честно говоря, — задирает голову Шломо, — «видеоряд», как ты выразилась — у них тоже не очень приятный — если вблизи на них посмотреть.

— Вообще-то ты прав, — говорю, — эта вот красная капля на кончике клюва у каждой… Довольно отвратительно. Как будто филогенетически закрепившаяся на конце клюва застывшая кровь жертв, от их хищнической натуры. Как будто предупреждение — или как будто следствие — как наказание их за убийства, которые они для жратвы совершают. Да-да, филогенетически закрепившаяся на клюве кровь жертв.

— Филогенетически! — хохочет Шломо. — Ты еще скажи, что круглая лысина у мужчин на затылке — это филогенетически закрепившийся след от протертости еврейской киппой!

В узенькой аллейке на набережной, между вечно остриженными платанами, похожими на выставленные на высокой ножке высокие марсианские кактусы, впереди нас энергично идет молодой человек с великолепной взлохмаченно залаченной стрижкой, в прекрасном современном обтягивающем фиолетовом костюме, и громко, крайне взведенным тоном, комментирует падение рейтингов на бирже — при этом, когда мы его обгоняем, оказывается, что никакого блютуза в ухе у него нет.

— Прежде, — шепчет мне Шломо, — еще лет десять назад, когда на улице видели человека, который громко сам с собою разговаривал — в незаметный микрофончик блютуза от мобильного — все думали, что он сумасшедший. А теперь вот самый настоящий полоумный, интимно обсуждающий сам с собою ситуацию на бирже, вполне может сойти за банковского дельца с Кана́ри-ворф, дискутирующего с напарником по микроскопическому, встроенному в ухо телефончику! Вообще, — говорит, — фантастика — как быстро изменился мир в смысле всех этих хай-тековских игрушек! В моей юности все это могло казаться только несбыточной сумасбродной фантазией писателей-фантастов!

Я говорю:

— А по-моему, мобильный телефон — это всего лишь протез телепатической связи. Мне кажется, что это тоже эдакий элемент падшей ворованной цивилизации: люди как будто доказывают Богу, что даже несмотря на то, что после грехопадения они утратили способность телепатии и духовного общения на расстоянии — теперь люди как бы все равно украдут это свойство, подделают его, с помощью так называемого технического прогресса.

Шломо вспыхивает с энтузиазмом:

— А, кстати, что такое, по-твоему, урим и тумим в Торе?! Загадка, которая всегда меня мучала! Там сказано, что с помощью урима и тумима евреи спрашивали у Бога совета, как поступить в той или иной ситуации! Я вот подозреваю, что урим и тумим — это тогдашние секретные айфон и айпад!

— Ну если, — смеюсь, — эти древние айфоны и айпады Богом избранным людям и выдавались, — то только для того, чтобы люди не думали, что голос Бога, который они слышат — это сумасшествие. Для этих целей даже ветка смоковницы бы подошла — представляешь себе древнего еврея, прижимающего к уху сучок смоковницы, размером с мобильный: «Алё, алё, Господи, нужна срочная помощь!» — чтобы не рехнуться, когда увидишь и услышишь от Господа реальный ответ.

— А интернет! Интернет! — вопит в восторге Шломо. — А возможность создавать и хранить объемные визуальные образы и бесконечное количество видео! Возможно же скопировать и сохранить в интернете уже почти всю свою жизнь!

— Во-во! — смеюсь. — «Скопировать»! Шломо — я тебе и говорю, что это ворованная копия. Попытка ворованной цивилизации, с помощью «технического прогресса», в обход Бога, подделать бессмертие, сымитировать бессмертие — создать видимость бессмертия. По мере приближения к своей гибели, земная цивилизация, вместо того, чтобы покаяться и обратиться к Богу, пытается судорожно себя всеми способами «засэйвить» в обход Бога — украсть «бессмертие» — в электронном виде. Засэйвить картинку, видимость, видео — а не душу. Сымитировать «спасение». А Святой Дух и Божьи подсказки сымитировать интернетом. Интернет — это же в каком-то смысле материальный протез ноосферы! Самое смешное — что после того, как засэйвить, «спасти», и опубликовать в интернете оказалось возможно любые тексты — выяснилось вдруг, что сказать-то человечеству, по большому счету, особо и нечего! Ты взгляни на затопленные пустейшими смыслоподражательными дискуссиями блоги и социальные сети! Это же позор человечества! Когда папирус был дорог и редок, люди хотя бы знали, что записывать на нем нужно только самые важные вещи. Хотя иногда тоже загаживали бумагу подсчетом шкур. А теперь — с радикальным удешевлением носителей информации — оказалось, что никакой по-настоящему ценной информации у человечества в запасе за душой и не осталось! А взгляни на потоп жутких бездарных фотографий с «видами» в соцсетях, под которыми авторы кичливо указывают модель цифровика-фотоаппарата и линзы! Это же просто позор! Бездарные потроха пустых душонок вытрясены теперь в интернет, как клопиные матрасы! Никогда в жизни не зарегистрируюсь ни в одной соцсети!

— Не знаю — не знаю! — хохочет Шломо. — Меня все-таки очень впечатляют все эти цифровые игрушки и стремительное сокращение размеров носителей информации!

— Ну сам вектор направленности, — говорю, — то, что развитие идет в сторону уменьшения и исчезновения физических носителей информации, — говорю, — это впечатляет действительно! Развитие технологий идет в сторону исчезновения хард-вэра! — смеюсь. — Метафора выбора в пользу души, и отказа от земного тела, как не очень нужного уже носителя. Но проблемы в том — что, как мы наглядно можем убедиться в модных сферах интернета — если софт-вэра и контента у тебя в душе немного — всё это вырождается в кошмарную имитацию вечности, эдакий засэйвленный мусор соцсетей и блогов, вместо души.

— Что ж это ты, считаешь, что и интернет — это плохо?! — возмущается Шломо.

— Да нет, — говорю, — конечно я дурачусь: разумеется, изобретение компьютера, интернета, и цифровых всех этих штуковин — это вообще великая подсказка для человечества о превалировании души над телом, софт-вэра над хард-вэром. В общем-то — это метафора отмирания грубой материи, отказа от физических носителей — и перехода человеческой души в свойственное ей духовное, небесное тело, и духовное и интеллектуальное общение душ — ни одно слово из диалога которых не может потеряться, «стереться», по определению: всё засэйвлено в Божьем мире, каждое малейшее движение каждой души записано на Вечность! Ничего спрятать от Бога невозможно! И когда мы искренне раскаиваемся и просим Бога простить какой-то грех — по сути, мы просим Бога нажать на «Delete» в испорченной части записи нашей души — чтобы нам, очищенными, войти в Вечность по-настоящему. Знаешь, какими потрясающе компьютерными словами христиане молятся Святому Духу?! «Обнови нас, молящихся Тебе!» «Обнови!» То есть, в общем-то просят у Бога об upgrade и об антивирусах для духа! Кроме того, после изобретения компьютера, богоборцы и недоумки, пытающиеся заставить людей поверить в то, что душа смертна, стали уж совсем неизвинимы! Ведь после того, как люди увидели принцип сохранности любой информации вне зависимости от распада физических, вре́менных, этой информации носителей — даже на примере убогого земного компьютера, флэшек и интернет-бэк-апа, — ведь после этого продолжать тупо утверждать, что душа смертна — это все равно, что обзывать Господа Бога склеротиком! Ясно же ведь даже школьнику теперь, что после поломки и распада земного, временного, падшего хард-вэра, Бог аккуратнейше перенесет софт-вэр угодных Ему людей на нетленные, несокрушимые, вечные небесные носители.

Шломо хохочет, довольный.

— Так чем же тебе тогда, — говорит, — не нравится интернет?!

— Да нет, — говорю, — интернет — гениальная штуковина конечно. Я просто говорю о принципе — о том, что падшая человеческая цивилизация с помощью «технического прогресса» как всегда пытается своровать знания и навыки! Это всё такие костыльки и протезы и имитации ворованные! Лишившись после грехопадения прямого боговидения, навыка телепатического общения, не зависящего от местонахождения собеседников, — и возможности напрямую спрашивать Бога и получать от Бога любую необходимую информацию — человечество теперь пытается все то же самое как бы своровать помимо Бога, в обход Бога, как бы пытается доказать Богу: а вот и без Тебя мы всё это сможем! А интернет — точно так же, как и многие вещи в этом мире — можно использовать и в погибель и во спасение! Но если правильно использовать интернет — это гениальная штуковина, конечно! Знаешь, есть христиане, которые сегодня предсказывают приближение конца света именно на том основании, что интернет стал доступен практически везде, во всех частях мира — и именно это безгранично расширило благовествование Евангелия — и что уже практически не осталось на свете народов и людей, которые не знали бы о Христе и не могли бы сделать свободный выбор. А это же ведь как раз сбывшееся предсказание Христа — о том, что перед Его вторым приходом Евангелие будет проповедано всем народам и по всему миру. Что, на мой взгляд, довольно справедливо: чтобы ни у кого потом не было возможности сказать на Страшном суде, что они чего-то не знали и не слышали, и что у них не было возможности встать на сторону Бога. Конечно компьютер и интернет можно рассматривать как гениальную подсказку о метафизическом устройстве мира: я, например, когда в Google Maps Street View загружаю в каком-нибудь городе этого человечка — ну, знаешь, которого подхватываешь курсором и переносишь в любое место карты города — и тогда вид улицы загружается и можно по ней с помощью этого человечка путешествовать — так вот, я на самом деле чувствую в такие моменты, что я в секунде от разгадки: каким образом Христос, когда после воскресения из мертвых Его тело стало другим, мог беспрепятственно проходить через стены, через закрытые двери и вообще оказываться за кратчайшие промежутки времени в довольно отдаленно находящихся друг от друга населенных пунктах! Бог, в лице Христа со смертельным риском для Собственной жизни загрузил Себя в поломанную земную компьютерную программу, чтобы спасти из нее людей и вывести людей в реальную Божью жизнь! Христос пришел, чтобы открыть людям путь домой, на небеса. Христос — это то, как Себя видит Бог в преломлении земных реалий — это то наивысшее выражение Личности Бога, которое Бог видит в земных условиях.

Шломо говорит:

— Я не понимаю: если это все так, — говорит Шломо, — почему Бог не мог как-то конкретнее выразиться?!

— Что ты имеешь в виду? — удивляюсь.

— Ну — как?! — говорит. — Запаздывает, что-то, Бог с новым приходом на землю! Обещал прийти — и уж сколько времени ждут напрасно! И вообще — нельзя разве было четче Богу выразиться, чтобы все не гадали, где истина, а где ложь или фантазии — чтобы все четко знали, в чем спасение?! Как я вот должен, по-твоему, решать, кто мне правду о мироустройстве говорит — а кто ложь?! Как это узнать?!

— Резонансом души, Шломо, — говорю. — Только резонансом души. Это единственный инструмент. И именно резонанс души Христос несколько раз называет инструментом, с помощью которого можно узнать об истинности Его слов: «Тот, кто хочет соблюдать волю Божью, тот поймет, что Мое учение от Бога» и «Всякий, кто от истины, слушает голос Мой». А то, что Бог запаздывает — как ты выразился — так это благословенное опоздание! Это шанс еще успеть раскаяться и спастись погибающим! Потому что если бы Бог пришел сегодня: всё, Game over! Божьи овцы направо — в спасение; козлы налево, в вечную гибель. Куда уж конкретней выразиться, чем все прямые заповеди и предсказания Господа! А то, что Господь оставил возможность для некоторой неуверенности — это же люфт для свободного мужественного отважного шага веры! Это ведь спасительный люфт! Ведь этим Господь тоже спасает людей! Подозреваю, что Господь, предвидя чудовищную духовную деградацию и аморальное состояние человечества в конце времен, как бы играет в Божественные поддавки с человечеством: оставив люфт неуверенности, возможности для сомнений — как пространство для шага веры души — Господь этим искупает души — даруя Спасение не по настоящей праведности — потому что праведников сыскать в мире всё труднее — а по вере, которую вменяет в праведность и во искупление грехов! Да так, собственно, и во все века было… Нет, я собственно, вообще не понимаю, а какой еще большей «определенности» ты от Бога, Шломо, хотел?! Вообрази на секундочку древних евреев, которым Христос про краденую испорченную компьютерную программу бы попытался объяснить!

— Халлоу! — осклабившись беззубой дырой рта говорит, обращаясь ко мне, бомж, с подбородком, показывающим лбу кулаки — в рваной куртке и бежево-коричнево-палевом, в клеточку, куцем кашемировом шарфе. — Халлоу! — повторяет бомж приветливо — машет мне правой рукой и, отвернувшись, идет вперед, метров на десять впереди нас.

— Шломо, — говорю, — как странно: знаешь, бывают с недосыпа такие ну вот крайне реалистичные ощущения, что ты какого-то незнакомого человека откуда-то знаешь! Дежавю!

— Ты о чем? — говорит Шломо.

— Я готова была бы поклясться, — говорю, — если бы клясться не было бы нельзя, — что вот того бомжа, впереди нас, я совсем недавно видела во сне, когда на секундочку прикорнула там, на лавочке, у Тэйта, когда ты с англичанками трепался…

— Как интересно! — воодушевляется Шломо. — Как интересно! Ну-ка — ну-ка?! Расскажи! И что этот бомж в твоем сне делал?!

— Кажется, шутил, — говорю, — что меня заберут, как и его, в полицию, если я буду спать на лавочках, — говорю. — Не помню точно… Подожди-подожди, Шломо — как странно… А не твой ли на нем шарф?!

Шломо орет:

— Дражайший! — с восторгом в глазах пускается огромными шагами догонять бомжа. — Дражайший! — обгоняет бомжа и заглядывает ему в лицо. — Вы не подскажете ли любезно…

Бомж недоверчиво (ко мне обращается джентльмен?) останавливается и довольно, беззубо, дружелюбно склабится Шломе в лицо.

Шломо, с радостью, вежливейше переспрашивает:

— Вы не подскажете ли, Sir, где вы приобрели данный шарф? У меня просто еще эдак с час назад был один точно такой же — не в одном ли и том же отеле мы с вами остановились и купили шарфы?

Бомж, дружелюбнейше, с улыбкой, стягивает с себя шарф и говорит:

— У-райт, ги́иза! У-райт! — протягивает было по направлению к Шломе шарф — но тут вдруг резко меняет планы, шкодливо отдергивает руку, вместе с шарфом, и со всех ног бросается удирать.

Не успеваю я и ахнуть, как Шломо неожиданно, к моему ужасу, с какой-то непредсказуемой быстротой, огромными скачками бросается, между платанами, догонять бомжа — зрелище дурацкое: большой грузноватый человек, задранный смокинг, пальто наперевес, полные ягодицы, мельтешащие в беге.

Я пускаюсь за Шломой, кричу:

— Шломо!

— Дражайший! — орет Шломо, пытаясь настигнуть бомжа. — Дражайший! Возьмите пальто! Мне жутко жарко!

Бомж уже, кажется, не слышит его — дал деру с какой-то профессиональной быстротой. Шломо, запыхавшись, в отчаянии, останавливается, потрясая рукой с пальто.

— Ну и куда мне его девать теперь! — хохочет. — Я, что, теперь весь день так и буду его таскать?! Мне уже до майки раздеться хочется! Уф, как жарко! Если бы не эта дурацкая невеста… Слушай, пойдем чего-нибудь прохладительного выпьем там, у Royal Festival Hall, а? Может, там концерт какой-нибудь сегодня есть? Ох, нет, я забыл… Нам же к невесте тащиться…

Я говорю:

— Никогда не пойму: ну почему надо уродливо строить дома — если можно строить красиво, а? Взгляни, как красиво на противоположном берегу — и как уродливо на этом! Ну вот посмотри — что за выводок однотипных бетонных ползучих уродцев — и Куин Элизабет Холл, и Национальный театр… И Роял Фестивал Холл твой любимый тоже… Сравни со сказкой башенок отеля Роял Хозгард, хотя бы, на том берегу! А здесь же на южном берегу какой-то прям заповедник советской эстетики… Зачем вот это?!

— Здания — брутализм! — довольно блещет эрудицией Шломо. — Мокрый бетон! Каждый лондонец тебе ответит, что ты ничего не понимаешь в архитектуре!

Навстречу прёт девица в нежно-розовой майке с огромным черным черепом с пустыми глазницами, нарисованным на груди, толкая впереди себя поезд двойной сидячей коляски: оба толстых ребенка маркированы тем же мертвым черепом, только повторенным многократно на синих шапочках. Передний увалень увлеченно играет черным бархатным большим пауком, стараясь отодрать ему ногу. Задний просто сидит в отрубе, как кукла.

— А я вот никогда не пойму… — горячится Шломо, — …это так, на случай если уж мы начали с тобой брюзжать сегодня на мир — то замечу: никогда не пойму, что за мерзкий культ смерти?! Это же повальная некрофилия какая-то с этими черепами на одежде! Я футболку в Милане зашел себе купить вчера в свой любимый бутик — так ни одной без этих черепов не нашел! Какая-то некрофилия! Как она на детей символ смерти не боится надевать?!

Исчадья ярких граффити на бруталистском монстре Queen Elisabeth Hall проходим без комментариев: стук колес скейтбордов; раскаты вдоль бетонной скамьи, прыжки с края — опа, один скейтбордист, заскочив на архитектурный бетонный саркофаг непонятного назначения и пытаясь перевернуться в воздухе, падает, плашмя, спиной, на цементное покрытие; друзья его, раскатывающие бетонный саркофаг вслед за ним, по очереди с хохотом перепрыгивают на скейтборде через его тело, радуясь новой игре.

— Видишь, видишь — все как с ума сошли с этими черепами! — кричит мне, уже даже не приглушая голос Шломо — и тыкая рукой в девушку, с перламутровым, бисерным, гигантским, и довольно страшным, во весь фасад, черепом, вышитым на черной майке.

Живая крашенная в бронзу скульптура карликовой породы генералиссимуса на маленьком постаменте меж платанов вдруг начинает двигаться, шевыряться в псевдо-бронзовом кармане длинного военного френча, и наконец, вытаскивает из кармана маленькую бутылку минеральной воды — жадно пытается влить себе в рот жидкости — но, видимо, отваливается кусок краски от губы: генералиссимус хватается другой рукой за лицо, прикрывается, убирает бутылку обратно в карман, кряхтя, слезает с перевернутого помойного ведра, которым оказывается постамент, берет ведро в руку, и отходит к лавке, где, обреченно, не щадя уж грим, впивается в бутылку.

Вокруг вьется конкурент — одетый в балетную пачку мужчина на пуантах, раскрашенный под Чарли Чаплина, в гитлеровской фуражке, — но нижней, балетной частью тела отплясывающий маленьких лебедей.

Зрители, подивившись с минуту, проходят мимо, не платя ни тому, ни другому за зрелище ни фунта.

Щелкают фотоаппаратами японцы.

Шломо неожиданно говорит:

— А вот японцев я не очень люблю.

— За что же это? — говорю. — За вашу неприличную разницу в росте?

— За китов, — говорит Шломо. — Я, как ты понимаешь, далек, в практике, от вегетарианства — но убивать китов, как это делают японцы — это все равно, что убить ребенка. Я вообще тебе должен сказать, что если бы мне предложили выбор: убивать каждый раз самому, собственноручно, животное для еды — или стать вегетарианцем, как ты — я бы точно выбрал второе. Я вполне не прочь съесть кусок бекона, когда он уже мертвый — но убить поросенка для этого я бы был неспособен. Я бы лучше овощи тогда ел. Не знаю, конечно всё это немножко аморально, я с тобой согласен — каждый средний европеец, даже если перестанет есть мясо, может позволить себе сегодня питаться лучше, чем царь Соломон. Ни один здоровый психически человек не способен, конечно же, убить животное. Обо всем этом даже не хочется думать, это ужасно. Но как-то, знаешь ли, когда уже животное уже убито, и когда оно уже мертвое… И когда то, что я вижу на тарелке, уже мертвое — и не похоже… Я понимаю, понимаю, что это лицемерие с моей стороны, что я как-то просто умею отключать воображение. Но со временем… Я надеюсь… Я кстати никогда не пробовал соевые сосиски! — льстиво заглядывается мне в глаза Шломо. — Может быть, мы пойдем в какой-нибудь вегетарианский ресторан, а? Который сейчас час? Мы еще вполне успеем до невесты!

Я говорю:

— Видишь ли, Шломо, я отдаю себе отчет, что то, что в Царствии Божием не будут никого убивать и не будут есть мяса, и лев, по видению пророка Исайи, будет отдыхать рядом с ягненком, произойдет совсем не потому, что все люди на земле дозреют до веганства, а львы начнут жрать соевые сосиски — а потому, что Божий мир, очищенный от зла — будет совсем иным, совершенно иноприродным тому, что мы видим в падшем мире. Исайя говорит, что в грядущем Божьем мире лев будет щипать травку, как вол — значит Божий мир принципиально отличается от жестокой сатанинской блевоты, которую мы видим вокруг в мире падшем. Вегетарианцы на земле — это ведь просто гости из будущего. Вегетарианство, нежелание и невозможность убивать — это признак Царствия Божия. Я просто спешу его приближать — как, знаешь, иной раз торопишь весну, надевая чересчур легкие, не по погоде, одежды.

Вдруг, на мосту уже Вестминстерском, Шломо говорит:

— Мне нравится всё, что ты говоришь про Бога и про всё про это. Если уж любить Бога — то такого, каким ты Его описываешь. Я вообще — честно говоря — тебе очень завидую, ши́кца, — смеется Шломо, — что ты во всё это веришь! Искренне по-хорошему завидую! Но… Знаешь, я думаю, я давно бы был уже рехнувшимся религиозным фанатиком, как мой ортодоксальный папаша, если бы я себя всеми силами не удерживал от этого. Честно тебе говорю: я много раз за всю свою жизнь чувствовал в себе чудовищные к этому наклонности — и боялся, что его психическая болезнь передалась мне по наследству. Я боюсь об этом думать вообще — чтобы не сойти с ума, как сошел он. Я боюсь думать о той теме, на которой он свихнулся!

Набирает воздуху побольше, — глядит на меня опять со спорщицким азартом — и разражается:

— Но вот как я посмотрю, на практике-то историческое-то христианство поклоняется совсем другому Богу, чем ты! Где ж ваши евангельские христианские принципы на практике-то?!

— Давай меня сейчас еще инквизицией начни попрекать, — ору, — и насильственным обращением в христианство индейцев! Крайне остроумно с твоей стороны, Шломо!

— Зачем же индейцами — у меня есть гораздо более свежие примеры! — вопит задиристо Шломо.

— Не желаю я сейчас, — кричу, — даже думать ни о каких больше мерзавцах, Шломо! Даже и обсуждать здесь нечего: мало ли подлецов и одержимых людей за всю историю прикрывали разными благородными идеями свою жестокость, жадность, зависть, желание захватить чужое, поиздеваться над кем-нибудь или убить! Ну и что, что иногда эти мерзавцы называют себя христианами, иногда иудеями, иногда атеистами, иногда безмозглыми язычниками?! Суть-то от этого не меняется! Лучше они от этого не становятся! Разгадка заключается просто в том, что некоторые люди паталогически любят жестокость и насилие и услаждаются возможностью коверкать судьбы людей, повелевать людьми — и готовы оправдывать это свое извращение любыми красивыми словами! Ты можешь назвать эту черту дурным характером, чем угодно — я это называю сатанинской одержимостью в чистейшем виде! Все падшие люди — грешники. Но вот эта гнусная страсть к жестокости, к насилию и власти над другими людьми — это сатанизм в натуральнейшем виде. Многие прочие грехи — как бы человечны, и Бог готов их простить при условии покаяния, — но вот поклонение вооруженной силе, этатизм, поклонение государству, поклонение насилию, поклонение спецслужбам и вождям — вот это уже всегда за версту воняет антихристом, который пробует на слабость людей в разных странах и эпохах — где бы воцариться, где бы подменить собой Бога, где бы соблазнить людей поклониться земному государству, его атрибутам и вождям — вместо Бога. Этатизм метафизически противоположен Богу и Богу противен. Те, кто называют себя «государственниками», сторонниками «жесткой руки», и упиваются насилием, культом силы, — по сути являются сатанистами, язычниками и идолопоклонниками, даже если номинально провозглашают себя принадлежащими к каким либо христианским конфессиям или другим религиям. Бог дал только две основные ценности, которые превыше всего: Бог и человек, человеческая жизнь, Божественное человеческое достоинство, как неприкосновенного существа, сотворенному по образу и подобию Божию, жизнь и душа которого бесконечно важны в глазах Божиих. «Возлюби Бога и возлюби каждого человека, как самого себя». Превыше этих двух ценностей ничего не может быть. Ничего тут Христос про «государство», заметь, не говорит. А когда из государства делают идол, поклоняются государству вместо Бога, и земным властям челом бьют вместо Бога, и приносят идолу государства в жертву человеческую жизнь, человеческие души и богоданную человеческую свободу выбора, когда заявляют, что государство важнее человека — то это откровенный сатанизм. Христос, если ты помнишь, отверг искушение сатаны, когда сатана соблазнял его властью, когда сатана предлагал Христу власть над всеми земными царствами, то есть предлагал Богу земную власть. Более того — Христос, если ты помнишь, даже специально выделил «земных правителей» в отдельную, почти как прокаженную, группу существ, поведению которых Христос просит христиан ни в коем случае не следовать! Христос же прямо и четко сказал Своим последователям: земные властители действуют и ведут себя вот так-то и так-то — а вы не будьте такими, между вами да не будет так. Искушение властью над земными царствами — это ведь действительно было одно из главных сатанинских искушений, которое Христос отверг! А вот, как ты выразился, «историческое» христианство, то есть возникшая властная надстройка, номинально называвшая себя христианской, в моменты сращения с властью секулярной, увы, в это искушение впадало. Я, на самом деле, иногда поражаюсь степени деградации людей: вот ранние христиане, в которых был жив Дух Христа, готовы были умереть — но ни в коем случае не принести жертву императору, не поклониться земному правителю — потому что только Бог достоин поклонения. А сегодняшние «государственники» не только целуют мелких царьков в зад, но и возвели это бесопоклончество в культ, и даже смеют называть это «христианством»! Лучше бы помолчали, чтоб не дискредитировать Христа. Или лучше бы перечитывали на ночь Евангелие каждый день: пусть попробуют найти хоть одно слово Христа, которое бы их оправдало, хоть один жест Христа, который бы был похож на их жест, хоть один поступок Христа, который может их извинить! Это же стыд и позор — все эти двойные стандарты: в частной, человеческой жизни, вроде бы, все, хотя бы формально, признают, что убивать — это преступление, врать — скверно, нападать на слабого — стыдно и гнусно, — а в «государственном» и «геополитическом» преломлении, «государственники» с какой-то стати провозглашают высочайшей доблестью как раз нападать на более слабого, врать, грабить, убивать и захватывать чужое — да еще и объявляют, что это христианство! Это же гнуснейшая сатанинская клевета! Их бог — перун, ваал, кто угодно — но не Христос. А все эти богомерзкие идеи завоевывания земель, расширения территорий! Когда на своих собственных территориях люди нищенствуют и бедствуют. Какие территории?! Все библейские пророки и все христианские святые твердили в один голос: праведность в нищете и тесноте гораздо лучше, чем роскошь и развращенность злых и хищных людей в материальном избытке; первое спасает душу, второе — ведет в ад. Можно спастись, живя в крошечном селении в крошечном бедном государстве, — и, наоборот, можно отправиться в ад, роскошествуя в миллиардных резиденциях на обширнейших территориях за счет нищенствующих обобранных и угнетенных граждан.

Я смотрю на Шлому: Шломо выглядит обезоруженным — и явно не может придумать, чем бы меня еще на эту тему поджужить.

Я говорю:

— Если всерьез разговаривать на эту тему, Шломо — чего делать сейчас я совершенно не хочу из-за невыспавшести…

— А когда же еще, если не сейчас?! — возмущается Шломо.

— …то придется, — говорю, — признать, что самыми несчастными и неблагополучными для христианства моментами во внешней истории, как ни парадоксально, были как раз те периоды, когда христианство номинально вроде бы было «у власти», сращивалось с секулярной властью, становилось богатым и загламуренным. Достаточно вспомнить, что, в момент якобы «процветания» христианства в Византийские времена, руководители церкви, коррумпированные с секулярной властью, — сделали с Иоанном Златоустом, — чтобы навсегда заткнуться тем, кто говорит, что богатая и близкая к власти церковь — это якобы хорошо. Удивительным ведь образом Христос все это предсказал — Христос прямо сказал: «Горе вам, когда все вокруг будут говорить о вас хорошо». Как всегда в кратком Христовом алгоритме заложена целая трагедия последующей внешней истории! И наоборот — Христос говорит, что блаженны, благословлены Богом те, кто изгнан за правду. В этом падшем мире, увы, благополучие и безбедное жирненькое существование — это мгновенный безошибочный индикатор неблагополучия в глазах Божиих. То есть, как ни парадоксально, в моменты гонений на христиан дух церкви был благополучней, чем в моменты богатства и сращивания с секулярной властью, которое всегда заканчивается для официозной церкви подменой Бога государством, чинопочитанием и подменой живой веры и Христовых заповедей ритуалами. И еще Христос говорит: горе любящим носить длинные одежды и восседать в молельных домах и домах собрания, горе тем, которые поедают дома вдов, то есть жируют за счёт бедных людей, и любят, чтобы все их звали «учитель, учитель». Увы, — говорю, — Шломо, несмотря на то, что Христос критиковал таким образом иудейских ветхозаветных священников, мы сегодня вынуждены относить эти Христовы слова и к коррумпированным секулярной властью христианским священникам, любящим быть при власти, любящим гламурный имидж, любящим власть над людьми, любящим почести и богатство. Если бы Христос пришел сегодня, я думаю, Христос точно так же резко и непримиримо критиковал бы эту часть «христианских» священников, как когда-то критиковал иудейских священников, фарисеев, книжников и законников. Думаю, Христос бы сказал: «Братки, чего это вы вырядились-то?! Я же вам говорил: имейте любовь между собой — и именно по этому знаку узнают все, что вы — Мои ученики. Я вам заповедовал только один опознавательный знак: любовь к Богу и любовь к ближним, как к самим себе. Я вам говорил, что по этому знаку вас узнают — а не по шикарным машинам, не по коррумпированной дружбе с властью и не роскошным часам на руке». Короче, Шломо, — говорю, — если ты хочешь знать, какими Христос хочет видеть Своих людей — перечитай Евангелие, услышь голос Христа, вспомни ранних христиан, в которых еще жив был Дух Христов, посмотри на святых — но не слушай, пожалуйста, зажравшихся коррумпированных мерзавцев, одержимых сатанинской гордыней и жестокостью.

Шломо говорит:

— Ты почти обратила меня, ши́кца. Можешь не стараться больше. Но проблема в том, что… Я все-таки вообще не верю, что Бог существует. Всё это какая-то неприглядная, слишком запутанная людская бессмысленная непрекращающаяся драка в мире… Кто-то просто добрее, а кто-то злой и жестокий. И вообще, с учетом всех этих серийных психических патологий у вождей, с учетом паталогической тяги нездоровых психически людей к власти, с учетом тяги психов, которые обычно и узурпируют власть, к издевательствам над людьми, к убийствам — я не понимаю и не принимаю христианского всепрощенчества. Это, пожалуй, то единственное, чего я принять в христианстве абсолютно не могу. Как можно простить Сталина? Как можно простить Гитлера? После всех сотен миллионов убитых ими людей?! Как я могу простить палачам Освенцима, из рук которых едва вырвалась моя мать, которая до сих пор кричит по ночам от ужаса того, что она пережила и видела в лагере?! Нет, никакого им прощения. Я их проклинаю — и пусть им не будет мира ни на земле, ни в загробном мире, если он все-таки существует!

— Шломо, — говорю, — главный урок, который мы, христиане, на мой взгляд, должны вывести из ужасов двадцатого века — это все-таки не всепрощенчество: со всепрощенчеством у простых христиан всегда и так проблем никогда не было, был даже всегда некий перебор в этом направлении, граничащий с наплевательством, конформизмом или моральной индифферентностью. Самым главным уроком из этих трагедий прошлого века все-таки является отнюдь не то, что надо простить одержимых сатаной массовых убийц, узурпирующих власть — а то, что христианам надо защищать жертв этих диктаторов, в тот момент, пока еще возможно спасти людей и остановить психически больных узурпаторов, в тот момент, когда еще можно предотвратить трагедию — чтобы опять всем не пришлось потом задним числом каяться. Так что все-таки, главный урок из тех чудовищных массовых трагедий двадцатого века, о которых ты, Шломо, говоришь — это вовсе не всепрощенчество — а активное противостояние злу. Настоящая кротость перед Богом и перед Божьей правдой заключается как раз в несламливаемом, жестком, крепком противостоянии злу, в отказе от любых компромиссов со злом. Богослов и философ один русский, из белоэмигрантов, очень точно это выразил: именно и только в ежесекундном мужественном и бескомпромиссном праведном противостоянии злу преодолевается падшая человеческая гордыня, натурализовавшая себя в злом векторе всей земной человеческой истории. Апостол Павел ясно сказал всем христианам: «Не участвуйте в делах тьмы — но и обличайте!» То есть обличение зла — это даже не право, а прямой долг каждого христианина. Более того — в сегодняшнем мире, сильно подозреваю, что если бы люди во всем мире ежедневно жестко противостояли злу, в мирных формах, а не шли бы со злом на компромисс — то тогда, возможно, после этого не пришлось бы и защищаться от зла с оружием в руках, когда зло, не уничтоженное идеологически и морально в зачатке, расцвело уже буйным цветом и грозит военным образом захватить уже весь шарик или и вовсе взорвать его. Каждую секунду, когда мы не противодействуем злу и не обличаем зло — мы берем на себя ответственность за соучастие в зле, и за жертвы зла. Если бы Богу угодно было пассивное конформистское лизоблюдничание перед властями мира сего, а не жесткое противостояние христиан злу, то Иоанн Креститель тогда не обличал бы Ирода в блуде, а называл бы его собирателем земель иудейских, благодетелем и хранителем веры отцов. Да и Сам Христос бы, если бы конформизм Ему был угоден, не возмущал бы тогда славненького всенародного мещанского спокойствия, целовал бы руку царю-батюшке, восхвалял бы лицемерных лживых официозных коррумпированных зажравшихся священников, — а не присваивал бы им всем навечно титул «змеиных отродий».

Шломо говорит:

— Все равно ты меня не убедила!

— В чем, — говорю, — я тебя, дорогой Шломо, не убедила?!

— Злу противостоять можно и не будучи христианином. А из того, что ты сама же вот только что сказала, следует, что не каждый, кто называет себя христианином, таковым является. А ты по-прежнему считаешь, что спастись можно только через веру во Христа?!

Я говорю:

— Да, Шломо: я верю, что если Господь Иисус Христос сказал, что прийти к Богу-Отцу можно только через Него, что Христос — Единственная дверь в Царствие Божие — значит, так оно и есть, значит Христос имел в виду именно и ровно то, что Он говорит. Я знаю из слов Христа, что невозможно спастись никаким другим образом, кроме как через Христа. Я знаю, что спасти человека может только Христос — это Его привилегия, данная Ему от Бога-Отца. Я так же слышала от Христа, например, притчу о добром самарянине — человеке, который принадлежал крайне сомнительной, с точки зрения правоверных иудеев, вере, — но именно этот добрый самарянин, благодаря своим милостивым, добрым и щедрым поступкам по отношению к попавшему в беду человеку, явно выглядит в глазах Христа более достойным спасения, чем правоверный священник, который шел той же дорогой и не помог несчастному, и чем книжник, который так же прошел мимо. Из этих слов Христа я, в меру моей скромной веры, делаю вывод, что Христос имеет власть от Бога-Отца в экстремальных обстоятельствах спасать и души даже некоторых людей, которые в Него не верят, но интуитивно поступают по Божьим заповедям. Честно говоря, — говорю, — Шломо, я, например, прихожу в ужас, думая о том, что в Советском Союзе лучшие люди того времени — диссиденты — были все практически поголовно неверующими, за редчайшими исключениями: в духовном смысле это были такие же инвалиды советской богоборческой пропаганды, как и все остальные советские люди. Но та ситуация была действительно крайне экстремальной: христиане в стране были почти полностью физически уничтожены режимом, физически уничтожено было почти всё дореволюционное духовенство, монашество, — а уцелевшие в живых либо соглашались влиться в насквозь контролируемую КГБ официозную сергианскую церковь, пошедшую на сговор с сатанинской богоборческой властью, либо тоже рано или поздно оказывались в тюрьме либо убиты, Евангелие было запрещенной книгой, у людей не было доступа к Слову Божию, а официозная церковь ничего кроме обряда не давала: совершил обряд — и домой. Иначе — психушка, тюрьма, или изгнание с работы. Так что, я думаю, что учитывая эту родовую советскую травму, неверие диссидентов Бог все-таки будет судить по особой статье. Но, помнишь, как в Ветхом Завете в какой-то момент Бог говорит богоизбранному еврейскому народу: «Возбужу в вас ревность не-народом, Меня услышат те, кто Меня не искали». Мне кажется, ровно так же в советское время Бог начал как бы тайно, инкогнито действовать даже через формально неверующих антисоветских диссидентов, через них творить Свою волю, как бы показывая верующим христианам: «Вот — то, что вы должны были бы делать! Смело противостоять злу, говорить, не боясь, правду, обличать богоборцев и преступников, заступаться за угнетаемых, за тех обижаемых и уничтожаемых, за кого некому больше вступиться. А вы боитесь, сидите по углам, дорожите своим комфортом и жизнью. И поэтому — вот, за вас христианскую работу делают даже неверующие! Они готовы выполнить Мою заповедь — отдать жизнь за друзей своих. Моя рука с ними, потому что с ними правда и милость! Потому что даже если и они замолчат — камни возопиют!» Мне кажется, это огромный урок нам, христианам! Этот феномен формально неверующих правозащитников и диссидентов, делавших, вместо уничтоженных христиан, по сути, христианскую работу — это великое чудо Божье. Таких как бы неверующих людей, но делающих христианские дела, один священник очень смешно называл: «Анонимные христиане». Мне кажется, что из таких людей, из таких «анонимных христиан» Христос, который властен спасти любого человека, создаст в раю отдельную особую фракцию.

— Хорошо, я пока, пожалуй, останусь в земных фанатах анонимной фракции! — смеется Шломо.

На Биг Бен смотреть бессмысленно: все равно всегда запаздывает на пару часов.

Но чувствую я себя на этом берегу, как только свернули на Parliament Square, как-то легче — бодрее даже. Напротив парламента неопрятный симпатичный саксофонист, изгибаясь мамонтом, заливисто играет «Take five» Пола Дезмонда. Подруга его, обходящая зевак со шляпой, по-русски бессовестно сообщает ему под руку:

— Не густо. Что-то пока не густо.

Над дальними башенками парламента чайки плоско барражируют на дымной, теплой, едва заметной поволоке платины неба со все более зримо проступающей золотой подложкой — и кажется, что это разлетевшиеся тарелки с ножами и вилками, вытряхнувшиеся, во вдруг наступившей невесомости, из кафе в парламенте, парят теперь на фоне золотистой небесной скатерти. Тупоносый самолет, криво накренясь идущий, прямо над парламентом, на снижение, выглядит с чайками не только одной расцветки, но и одного размера.

Шломо резкими шагами переходит Parliament Street — и, не глядя под ноги, глазеет на башенки домов на противоположной стороне улицы:

— Если бы я жил в Лондоне, — то жил бы только на чердаке. А ты на каком этаже живешь?

Я улыбаюсь. Я ничего не говорю.

Демонстрация у решетки, запирающей вход в расщелину, в которой скрывается древний загадочный город Набатэ́н. Выяснить, против чего протестуем сегодня — нету сил. Может быть, против смерти?

Фонтанирующий фонтан на Трафальгаре почему-то пахнет газировкой без сиропа за одну копейку из автомата. Выкатившее на бис солнце извлекает смычком из фонтановых струй радугу. Фашист какой-то ходит с ястребом на железной перчатке — гоняет голубей.

— А я еще помню, между прочим, — говорит Шломо, — времена, когда здесь на Трафалгар-скуэ было как в Венеции, на Сан-Марко — все кормили голубей — они взлетали и на руки ко всем садились! Я не знаю, застала ли ты?… Наверное, уже нет! Это всё Красный Кен моду на гонения на голубей ввел! Что-то у них не в порядке, у красных, со зверями, по-моему. Я читал мнение ученых, что это полный идиотизм вообще разгонять голубей — что без голубей бы город загнил, потому что они своими клювами выбирают мельчайшие крошки хлеба из трещин камней — они идеально чистят город, так, как никакой дворник бы не справился. А без них давно бы уже произошло военное вторжение армии крыс и инфекций!

Я говорю:

— Не подлизывайся. В ресторан я с тобой сегодня все равно не пойду.

Вышли на Палл Малл. Жуткая музыка в жутком кабриолете с жуткими рожами.

Шломо, гадливо морщась на проезжающих, говорит:

— Игнорамусы. Книги, книги — вот чего им всем не хватает! Недостаток образования! Вот что губит новое поколение!

— Глупости, — говорю, — уверяю тебя, что эти штыри за рулем закончили Кембридж, как и ты.

— Не может быть! — возмущается Шломо. — Не может быть! Книги облагораживают! Образование… Образование — это же самое главное в жизни!

— Глупости, — говорю. — Я вообще не знаю в мире ни одной необходимой для души человека книги, кроме Единственной.

— Это ты так говоришь, потому что ты сама образованна! — кричит на меня Шломо. — Ты меня разыгрываешь, специально хочешь меня на спор опять спровоцировать! Я уверен, что если бы эти дикие типы из безвкусного кабриолета прочли хоть одну книгу — в жизни! — они не смогли бы включить на такую громкость такую идиотскую музыку!

Я говорю:

— А мне кажется — все наоборот, в обратной последовательности: просто у них в мозгах, от цымц-цымц-цымц музыки, никакого места для мыслей не остается. Как в компьютере — знаешь же — видео и аудио файлы гораздо больше места занимают, чем текстовые файлы. Но с другой стороны — если бы они вместо музыки начали бы вдруг читать книги — то, наверняка, смели бы с прилавков все свежие бестселлеры, как в твой прошлый приезд сделал это при мне ты на Пикадилли в Уотерстоунз — а это окончательно бы, — говорю, — их бедные мощности добило.

— Но я должен же быть в курсе! — обижается Шломо. — Хорошо, я бестселлеры не в Уотерстоунз, а в Хатчардз покупать могу! Но я же должен быть в курсе?!

— В курсе чего, Шломо? — дразню его. — Я вообще не понимаю, какую пользу приносит светское образование, если, например, изучение античности начинают с вдалбливания ученикам в головы имен и проделок греческих олимпийских «богов», забывая упомянуть, что это — бесы, морочившие грекам головы и соблазнявшие их поклонением физической силе и плотскости.

— А как же Григорий Богослов с его «пользой языческой литературы»? — вопит Шломо.

Я говорю:

— Крайне остроумно с твоей стороны, Шломо, разворачивать против меня мое же оружие! Нет, ну вот объясни мне: какую пользу могут принести книги, написанные людьми, опьяненными материей и плотью? Если падший мир — это в некотором смысле тюрьма для духа, то важны и ценны только малявы с воли, ну и еще разве что нацарапанные на стенах записки тех, кому удалось сбежать.

— Так можно дойти до… — возмущается Шломо. — Так можно дойти до… Сожжения книг! Как фашисты, которые… Книги… Книги… Это же! Образование — это же страховка для того, чтобы никогда больше не случились трагедии, такие как фашизм и коммунизм в двадцатом веке! Если мы знаем прошлое — мы можем не допустить повторения этого кошмара!

— Вот уж глупости! — повторяю. — Образование ни от чего еще никогда никого не спасало. Массовый убийца Ленин был из довольно образованной по сегодняшним меркам семьи. Геббельс — так тот, как ты помнишь, так и вообще литературку пописывал. Гитлер был в молодости художником. Я лично знаю вполне образованного и даже эстетски изысканно образованного подонка, консультировавшего современного диктатора как раз перед кровавыми событиями. Дьявол вообще бывает крайне изыскан, умен и образован.

Шломо говорит:

— Не знаю… Все эти диктаторы… Они паразитируют на невежестве масс…

— Невежестве — согласна. Но в духовном смысле невежестве, а не в образовательном. Диктатура — это же иррациональное воздействие на подкорку, на подсознание, на плотское, мирское, сознание — это в общем-то по сути всегда примитивное соблазнение толп, дьявольский соблазн. Это старо, как падший мир. А люди почему-то до сих пор ведутся — несмотря на все свое образование. Вот загадка, Шломо, да?

Шломо возмущается:

— А почему Бог не может вмешиваться в историю хотя бы в этих случаях?! — говорит. — Разве Богу невозможно было бы нанести точечный удар в макушку диктатора?! Чтобы избежать грядущих миллионных жертв!

Я говорю:

— Подозреваю, Шломо, что вирус зла, который выбирает себе олицетворение в маленьких незаметных людях, которые вдруг в одночасье становятся угрозой всему человечеству, — ведь этот вирус зла, значит, до этого уже поразил заметное количество людей на окружающей территории. Я тоже в юности, помню, думала: вот, почему никто не убил Гитлера заранее, когда он только-только пришел к власти — тогда и жертв никаких последующих бы не было. Но сейчас я понимаю, что диктатор просто олицетворяет в концентрированной версии тот подвид вируса зла, который в данный момент заразил обывателей — просто то, что у обывателей в подкорке, в самых их худших низменных мечтах, страстях, суевериях, ненависти — всё это выражает открыто диктатор — и обыватели испытывают от манифестации своих низменных инстинктов животное наслаждение. Отсюда ревущие в эротическом сатанинском экстазе толпы поддержки. Которые конечно же есть у любого диктатора. И которых никогда нет ни у одной порядочной демократии. То есть это не проблема одного конкретного человека — это пандемия вируса зла, которому активная часть страны не захотела противостоять, а начала ловить кайф от массового свального греха. Вернее — это проблема каждого человека в стране, где зарождается диктатура: совокупность отдельных, ответственных за свой выбор и за свою душу людей, которые не захотели противостоять вирусу зла — а предпочли впасть в соблазн. В фигурке диктатора этот вирус зла уже просто манифестируется, персонифицируется. Так что, боюсь, в случае с каждым диктатором придется наблюдать все стадии развития этого вирусного фурункула зла — набухание, переливание фурункула всеми цветами — высшую стадию развития этого фурункула и его влияния и бесовского блеска — и потом — бэмц, когда фурункул лопается и заливает гноем всю страну, а иногда и страны окружающие. Кроме того — чего жаловаться-то?! Чего на Бога-то пенять?! Диктатор, каким бы вооруженным, с какой бы многочисленной армией и спецслужбами он ни был — это всегда все-таки клоп на теле слона в масштабе и соотношении со всем народом любой страны. Если слон клопа терпит и позволяет клопу пить кровь — значит надо винить слона, а не Бога.

Шломо говорит:

— Ладно: не хочешь в ресторан — пойдем в парк тогда! Душно здесь ужасно из-за машин. Как я люблю вот эту вот клубную улочку! Давай свернем к парку сразу, а?!

Заметный монумент c чересчур злободневным намеком, внимание Шломы от которого я стараюсь отвести — во избежание немедленных новых тяжких спорщеских баталий. Мелкий крошеный гравий Waterloo Place — идеальная озвучка для Шломиных крупных шагов и шмыгания моих мысков, лениво, но далеко выбрасываемых, один за другим, вперед. Кормушки, заполненные до краев, пересыпающиеся злаками, для микроскопических птиц в цветущем запертом скверике клуба рядом с серыми размокшими деревянными креслами, на которых никто никогда не сидит. Чудовищной длины террасная лестница вниз.

И вот наконец мурава Сэйнт-Джэймс парка, зоологические трубные крики от пруда, растворенное в пруду салатовое золото цветущих ив, балансирующих хоть и на одной ноге, но в каком-то удивительном хетическом равновесии рук, грив, локтей, всего стана. Камышница с ангельским характером и красной нашлепкой на клюве (выгодно отличающей ее от родственных злюк лысух), в валких несуразных лапотках — ярко-зеленых в аметистовую полоску — выхаживает на газоне и аристократично-рассеянно готовит себе на ходу веганский салат. Бомжиха, от которой пахнет кислым сыром, достает из тележки-бомжевозки хлеб и крошит камышнице, отгоняя лысух:

— Bloody coots! Gorgeous moorhen!

Чуть завидя подбирающегося вперевалку громадного лебедя, завязывает тележку и уходит, на ходу ругаясь:

— Swans belong to the Royals. They bloody think they can do all they want! I hate Royals. I won’t feed swans!

Из всей неимоверной яркости окрестных клумб Шломо вдруг выхватывает вниманием фиолетовые гиацинты (явно с добавлением синьки и усилителя запаха: кондиционера для стирки белья?) и, прислонившись полным своим коленом к заборчику, глядит на них, с таким умилением, словно это он сам их только что вот здесь вот на клумбе высидел. Белка, воспользовавшись коленом Шломы, как мостом, взобравшись на заборчик, как нищая-попрошайка дергает теперь Шлому за штанину и выразительно показывает Шломе пальцем в рот, вымогая подачку.

— У меня где-то есть орех! — орет Шломо, громко, не стесняясь, распугав всех вокруг, но только не белку. (В панике шарит по карманам висящего на локте пальто). — Я ведь в самолете ел… Где же он?! — и, наконец — спешно и счастливо — достает и протягивает дар белке: — А! Вот! Слава Богу — не потерялся! Я в самолете brownie ел, — (объясняет он белке), — а фундук почему-то попался. Я как знал, в карманчик сунул!

Белка (явно обожравшаяся уже за день на туристских харчах до обрыдлости) без суеты, спокойно берет трофей в руки, разглядывает, перекладывает (как в карман) за щеку, спокойно спускается на газон, по-человечьи быстро раскапывает сейф, потом неодобрительно, из-за нарушения нами этики, оборачивается на нас со Шломой (чего уставились), поворачивается к нам спиной, и набирает пин-код.

— Пеликаны! Пеликаны! — орет Шломо.

Действительно, пеликаны. Высоченное чудовище (видимо, главарь) с мутным пьяновато-злым взглядом и непропорционально огромным расщепленным клювом, как только мы подходим, заглатывает целиком гуляющего голубя. Крики, визги французов, англичан и другой международной прохлаждающейся у пруда общественности. Пеликан, пополоскав голубя в желтовато-зеленоватом мешке-удавке под клювом, и, видимо, оставшись недоволен его оживленным сопротивлением и пернатостью, тупо-злобно обведя взглядом орущих, выплевывает голубя на дорожку. Тот, оскорбленно встряхнувшись, и выразительно покрутив пеликану мозги, улетает прочь. Пеликан, минуту поизображав мирную добрососедскую жизнь, вдруг, улучив момент, набрасывается и со страшным фанерным клацаньем клюва заглатывает целиком руку коротенькой худенькой кореянки, стоящей спиной и держащей в руке айфон — визг, ор, международные санкции — руку удается спасти, но айфон остается в клюве пеликана и пролетает прямиком в желудок. Бой-фрэнд кореянки, не растерявшись, набирает номер со своего мобильного — и айфон звонит, на прощанье, где-то у пеликана в желудке.

— Он ест только рыбу! Не смейте его кормить ничем другим! — выговаривает публике подоспевший работник парка. — Не нарушайте правила! Мы выгоним вас из парка! Вы нам уморите пеликана!

— Ну и что скажешь?! — с вызовом смотрит мне в глаза Шломо.

— А что я должна сказать? — удивляюсь.

— Как твой благой Бог мог придумать такую гадость?! — вопит Шломо, пугая старушек вокруг.

— Мне кажется, что пеликаны — это вообще падшие лебеди, Шломо! — мстительно говорю я. — Вон, посмотри на красавцев-вегетарианцев лебедей — и сравни, до чего довело трупожорское агрессорское падение этих уродцев пеликанов! Это же какая-то страшная сатанинская пародия на лебедей! Вроде, материал, из которого они сделаны, крайне похож — но посмотри, до какого уродства довела пеликанов изломанность духа и плотоядность! Кстати, ты замечал когда-нибудь, что все певчие птицы — в основном вегетарианцы, а те птицы, кто жрет мясо и убивает чужих птенцов — у них всегда отвратительные, каркающие или скрипучие, падшие, скурвившиеся, в общем, крайне неблагозвучные голоса — как будто кара за убийства — или в предупреждение окружающим!

— Еще скажи, — смеется Шломо, — что этот кошмарный пеликан — это заколдованный Богом за смертные грехи Сталин!

— Фу, — говорю, — гадость какая, что ты несешь, Шломо! Бог не использует вторсырья. Фу, зачем вот ты гадости такие говоришь… Я теперь на пеликанов смотреть не смогу после этого…

— Нет, ну а как еще тогда можно оправдать Бога за создание вот такого злобного урода?! — невежливо интересуется Шломо. — А ты видела когда-нибудь хамелеона с его непараллельными, нескоординированно движущимися глазами, один из которых может смотреть назад, а другой в то же самое время — вперед, или вбок?! Жуткое зрелище, между прочим! Отнюдь не божественное! Это какой же должен быть Бог извращенец — чтобы такое сотворить, и чтобы про такое сказать «хорошо»?

— Мне иногда кажется, Шломо, — говорю, — что Бог зримо показывает нам таким образом, через уродливых и агрессивных животных, уродства душ некоторых людей — которые с виду, прячась под падшей земной плотью, могут казаться нам, из-за нашей духовной слепоты, даже и красивыми. Я не знаю, как это объяснить — но очевидно одно: в каждое животное изначально заложена какая-то уникальная идея. А может быть, Бог вообще дозволил через таких мерзких животных визуализироваться на земле уродливому анти-творчеству каких-то злых и нечистых духов, дозволил им так визуально проявиться на земле.

— Ты, что ж, — орет Шломо, — считаешь, что Бог, если бы Он существовал, то каким-то другим духам позволил бы хоть что-то внедрить на земле?!

— Извини, Шломо, — говорю, — но в Евангелии от Луки Христос впрямую называет, например, змей, скорпионов и всякую прочую нечисть «силой вражьей», в смысле сатанинской, — и дает силу Своим ученикам наступать на них. Я удивляюсь, как невнимательно люди читают Евангелие, как мало значения люди придают словам Самого Христа, в которых, безусловно, конечная истина, — а упиваются вместо этого своими собственными идеями, возводя их в догмат! А в другом месте — в Евангелии от Матфея — Христос даже злых людей называет «плевелами», то есть сорняками, которых «посеял враг, дьявол» — на Божьем поле. Я подозреваю, честно говоря, что аналогичные «дьявольские сорняки», «плевелы» есть во всем видимом мироздании, что сорняки эти внедрены дьяволом в самые основы видимого падшего мироздания — из-за грехопадения Адама. А в Евангелии от Иоанна так Христос и вообще про целые группы людей говорит: «всякое растение, которое насажено не Отцом Моим небесным, искоренится». То есть из слов Спасителя очевидно, что не всякое растение насаждено Богом! Причем говорит это Христос метафорично даже про людей!

— Я не понимаю! — орет Шломо. — Ты можешь, конечно, выбросить мою шляпу в этот грязный пруд — но я отказываюсь понимать: как Бог мог допустить, чтобы дьявол что-либо «сеял» или «насаждал», как ты выражаешься, в мироздании?!

— Шломо, — говорю, — я очень хочу спать. Давай завершим уже эти наши разговоры про мироздание, а. На сегодня хотя бы — хватит уже, а… Христос никак подробно это не объясняет — а приводит только четкую метафору: хозяин поля посеял доброе семя на поле — а ночью пришел «враг» и посеял плевелы. Эти слова Христа совершенно четко и однозначно говорят нам о том, что далеко не всё и не все, что и кто существуют в мире, угодны Богу, и что отнюдь не всё и не все спасутся — потому что Христос обещает, что в конце земного времени Он пошлет ангелов своих и они соберут все плевелы, все соблазны и всех делающих беззаконие и ввергнут в ад. Есть такие явления в животном мире — такие как жестокость, желание отнять чужое, желание добить раненого и более слабого, — которые совершенно явно просто по определению не мог сотворить Бог — потому что Бог благ. Значит — это сатанинские «сорняки» и «плевелы» в мироздании, результат грехопадения и развязывания сатанинских сил в земном мире. Автор ведь всегда легко узнается по духу содержания и по стилю, не правда ли? Вот в животной жестокости — и содержание, и почерк, и стиль явно не Божеские, а сатанинские. Всё, к чему призывает Христос, прямо противоположно всему этому. Было бы некорректно подозревать Бога в двуличии: якобы Бог Сам создает гадость — а нас призывает быть святыми. Господу Иисусу Христу не пришло же в голову говорить: «О, как прекрасны скорпионы, убивающие людей!» — или «Как прекрасны отвратительные пауки!» или «Как прекрасны глисты и клопы!» Нет, это было бы богохульством — Христос восхваляет красоту только действительно красивого и прекрасного — лилии!

— Ну со змеями и пауками, — орет Шломо еще более обличительно, — всё очевидно. Но с какой стати, скажи на милость, вы пеликана христианским символом считаете?!

— Шломо… — вздыхаю, — забудь про это. Кошмарное невежественное недоразумение. Алхимики пеликана тоже своим символом считали, из-за того, что его уродливая голова, клюв и шея похожи на перегонный аппарат. Ну и что теперь? Земные символы меняют смысл гораздо быстрее, чем успевают застыть на фронтоне.

Кажется, утихло. В смысле Шломино желание немедленно разобраться в мироздании.

Но я, конечно, затишья не выдерживаю и (зная, что Шломо придет в восторг) добавляю:

— Веганский кроссворд: русский гениальный писатель девятнадцатого века, яростный православный, считавший, что Бог не создавал никакой гадости, типа змей, глистов, червяков, пауков, тараканов и прочей неприглядной богомерзости, на которую даже людям-то и то смотреть противно — и что всё это создал дьявол. Угадай, кто этот писатель, Шломо, с трех раз.

— Догадываюсь, — говорит на ходу Шломо.

У Синего Мостика, в тени смоковницы мал-невелик английский старик нежно кормит серых гусей, которые комплектом оранжевой обводки глаз, оранжеватового клюва и оранжеватых лап похожи на провинциальных модниц в столице, закупающих туфельки, сумочку и губную помаду одинакового цвета.

— Они очень любят мякишек! — сообщает старик застывшему рядом с ним Шломе. — А корочки не едят!

— А вот скажите мне, дражайший!.. — говорит Шломо.

Я чуть отхожу на мостик, радуясь, что Шломо хоть ненадолго отвлекся на кого-то.

— …Я участвовал в высадке в Нормандии в сорок четвертом, конечно! — долетают до меня обрывки фраз. — Мы высадились… Нет, мне запомнились там, во Франции, белоснежные овцы, бесхозные — они гуляли в поле, и некоторые были ранены, некоторые лежали убитые — на этой белоснежной шерсти была кровь от пулевых ранений… Мне почему-то это больше всего врезалось в память от всей этой операции по открытию второго фронта. Почему-то этих овец было очень жалко… Я до сих пор их вижу перед глазами, там, на этом поле… А еще я полюбил там французскую девушку, из соседнего крестьянского двора, пока мы там квартировались, и она меня полюбила, но родители не разрешили ей выйти за меня за муж, сказали: он солдат и может завтра погибнуть, а ты будешь несчастна всю жизнь потом и жить вдовой. Не знаю, жива ли она сейчас… Фрэнк! А вас как? Очень, очень приятно познакомиться…

Южная голубица, увесисто снимаясь с места, выпархивает из-под ветки смоковницы и идет пешком пастись на газон.

Я быстро, с мгновенным легким чувством, будто настигаю невидимое, подхожу к Шломиному новому английскому другану:

— А как вы называете вот этих вот голубей? Нет, не обычных — а вот этих упитанных, жарко-туманно-сизых, с чуть заметным дымчатым мажентовым подтекстом на манишке и с белым бантом на шее? Я их «южными» называю!

— Я точно не знаю… — почему-то смущается старичок. — Я же не биолог… Я их всю жизнь называю про себя почему-то «королевские голуби»!

— Припу-ух, что ль… совсем? — загадочным тембром вопрошает его, грузно приземлившаяся опять, в ветви смоковницы, южная голубица.

Я говорю:

— Шломо… (уже когда зашагали вдвоем прочь, к дворцу). — Я, знаешь ли, верю, что все ответы на все вопросы я узна́ю, когда увижу Господа Иисуса Христа. Христос обещал, говоря про новое Свое пришествие: «И в тот день вы не спросите Меня ни о чем». Я верю, что говоря это, Господь совсем не имел в виду, что нам всем заткнут рот и не дадут задавать спорных вопросов — а имел в виду, что у нас как бы в секунду заново откроются глаза — и мы в единосекундный момент истины всё поймем. Ты замечал, — говорю, — когда-нибудь, что у этих загадочных южных голубей разный говорок, разная мода на побасенки, в каждом городе мира, где они живут?!

Протопив прозрачную мглистость, солнце, тем временем, начинает прижваривать. В Грин Парке я не выдерживаю, скидываю сандали и бреду в траве по щиколотку, то и дело срывая мысками случайно золотые одуванчики, как перстни для пальцев ног. Шломо, в дурацком своем смокинге, недовольно косится на безсандальную свободу, с таким видом, как будто наличие босоногой спутницы его компрометирует.

Не осилив очередные холмы в исходе парка, Шломо вешает пальто на лавочку:

— Всё, — говорит, — не могу больше. Нет сил больше его нести! Локоть даже вспотел! Можно я его оставлю здесь? Кто-нибудь подберет… И шляпу…

Застыл, разминает бока — и вдруг крайне самодовольным тоном, разглядывая свои чресла, говорит:

— А железяка-то моя, гляди, еще работает!

Я опасливо переспрашиваю:

— Какая железяка?

— Ну как! — говорит. — У меня же железный сустав в бедре! У меня же был жуткий артроз! Совсем ходить не мог! Ты что, не помнишь, как я хромал, когда мы с тобой в Милане Караваджо смотреть ходили?!

— Ох, даже не напоминай мне Милан и Караваджо! — говорю. — Даже вот не смей заикаться мне об этом позоре! Я помню, как ты разорался перед картиной и как мы чуть не избили друг друга, поспорив! Даже не напоминай, — говорю, — мне этот позор, как нас выгнали из пинакотеки! Прекрасно, — говорю, — помню, как ты хромал, но я, — говорю, — была уверена, что это ты от злости, что я тебя переспорила со своей трактовкой! Шломо! — говорю, — ну вот почему же ты мне не сказал ничего про свой сустав?! Зачем же мы через весь город пешком тащимся?!

— Я как новенький, уверяю тебя! — кричит Шломо. — Всё зажило! Я даже ничего не чувствую! Сам уже почти забыл! Почему-почему не сказал?! Я же все-таки мужчина, ты не забывай все-таки! Нет, я всё помню, наш уговор, просто друзья, помню, помню… Заметь, я ведь даже ни одного вопроса сегодня тебе про твоего бой-фрэнда не задал! Но я же должен все-таки как-то… Как-то… Я же должен!

Я говорю:

— Что ты должен?! Ковылять через весь город, идиот?

— Зато, — хохочет, довольный, Шломо, — я теперь могу через таможню на границе драгоценности контрабандой провозить! Если магнитные ворота звенят — я им просто говорю, что это у меня железная косточка в бедре звенит! Ай-яй-яй, как много я потерял, что не занялся ювелирным бизнесом — сейчас бы как раз самое время было! Килограмм золота в кармане — и банзай! А то — жаль, возить контрабандой нечего!

Идем дальше, поглядываем на лавку тайком — нет, пока желающих на Шломин прикид не нашлось.

— Надень, пожалуйста, сандали! — неожиданно взмаливается Шломо, на переходе к Гайд Парку (нажимая, на двухметровой высоте, подвешенную кнопку для перехода лошадей).

— Боишься опозориться, — смеюсь, — если тебя сваха случайно увидит?

— Да нет! — говорит. — Вон старый даблдэккер едет — видишь, без задней двери, с площадкой, на котором мне очень хочется прокатиться! Побежали!

Вдруг, не добежав до угла с Гайд Парком — настигая уже было двухэтажный автобус, свернувший к остановке, Шломо застывает — прямо посредине улицы:

— Не поеду на этом автобусе! — кричит Шломо. — Будем другого ждать.

Я говорю:

— Автобус не наш?

— Умру лучше, чем на этом автобусе…! — орет Шломо (и тычет рукой, показывая мне рекламу на борту автобусного верхнего этажа: «Some people are gay, get over it!»). — Я не желаю умереть как в Содоме и Гоморре! Я не желаю иметь к этому никакого отношения! — орет Шломо, так и не двигаясь с асфальта — когда двинули уже на нас машины.

Я еле успеваю оттащить орущего Шлому за руку на тротуар:

— Бедная Европа гибнет! — кричит Шломо.

— Шломо, — говорю, — ты не вполне прав: через десять лет, когда педофилам разрешат усыновлять детей, зоофилам будут выдавать лицензии для открытия специализированных ферм, некрофилам разрешат проводить специализированные вечеринки на кладбищах, а человеческие эмбрионы можно будет купить в каждом супермаркете в отделе замороженных продуктов — вот тогда ты еще вспомнишь, — говорю, — сегодняшнее время, как старые-добрые консервативные времена.

— Безумные! — орет Шломо. — Разве кто-нибудь не знает, что Бог сделал с Содомом и Гоморрой за гомосексуальные грехи! Как они могут! Как они могут подставлять всех под удар из-за своего извращения?!

Я говорю:

— Ты же в Бога не веришь, Шломо! Ты забыл? — говорю. — Чего ты тогда опасаешься-то?

— Я… Я! — орет Шломо. — Но Содом и Гоморра же погибли — и все прекрасно знают, за что! Факт!

Я говорю:

— Шломо, формально говоря, в Библии вообще нет нигде указания на мужеложество, как на главный грех Содома, — говорю. — Если ты помнишь, — говорю, — главным грехом, за который Бог покарал жителей Содома, пророки называют то, что содомляне были горды, пресыщенны, не помогали нищим и бедным, притесняли пришлецов и были злы по отношению к другим народам. А поскольку мы знаем, что «пресыщенность» в Содоме и Гоморре произошла от того, что жили они за счет местных месторождений нефтяного битума и газа рядом с Асфальтовым морем — то уж корректнее всего, и с Библейской и с исторической точки зрения, называть «содомитами» не геев, а зажравшихся олигархов и коррумпированных чиновников, жирующих на нефтяные и газовые деньги, в то время как нищенствуют простые люди в стране. Когда в одной из самых богатых столиц в мире, паразитирующей на нефте-газовых деньгах, каждую зиму насмерть замерзают триста бомжей — вот это подлинный Содом в Библейском смысле! Ты просто перепутал мишени близящегося Божьего возмездия, Шломо!

Шломо орет:

— Хорошо, наплевать на Содом и Гоморру! Но я же о серьезном говорю: это же хуже, чем аморально, — говорит, — то, что делают сейчас с узакониванием всех этих гей-браков и разрешением геям усыновлять детей! Это хуже, чем аморально! Это — полная отмена морали вообще! Полный слом морали! Ведь новое поколение, из-за этих аморальных законов, вырастет уже вообще без всяких понятий о морали, о норме! Для них выбор между тем, чтобы стать нормальным человеком — или извращенцем — будет как выбор между солью и перцем за обедом! Я не хочу, чтобы мои сыновья, если я и моя жена вдруг умрем, были усыновлены геями, которые начнут их домогаться! Ты знаешь, по статистике, в скольких гейских семьях происходит харассмент по отношению к детям со стороны приемных родителей?! Нет, ты представь — ты только представь! — какие неисцелимые травмы психики будут у этих несчастных детей, выросших в семьях геев?! Лучше бы мои дети умерли, чем эта гадость!

Я говорю:

— Шломо, у тебя нет детей, ты забыл? И ты жив, к счастью, пока.

— Я не верю, — орет Шломо, — не могу поверить, что ты поддерживаешь все эти гей-браки и все эти гейские усыновления! Что ты от меня отшучиваешься?! Ты скажи, каково твое отношение ко всему этому?!

Я говорю:

— Шломо, ну у меня выбор невелик: апостол Павел черным по белому говорит: мужеложники Царствия Божия не наследуют. И точно так же к этому греху относились все пророки в Библейское время. Любопытный нюанс, — говорю, — заключается только в том, что наравне с мужеложниками, в списке тех, кто не наследует Царствия Божия, апостол Павел называет также, например, и блудников, и идолослужителей, и прелюбодеев, и сладострастных, и воров, и лихоимцев и хищников, то есть и коррупционеров и взяточников тоже! Так что каяться всем придется, и никакой коррупционер-хищник в педика камень бросить не может, потому что сам в том же черном списке санкций апостола Павла. И тут же апостол Павел говорит, что от всех этих страшных грехов Господь может спасти в случае искреннего покаяния и изменения образа жизни, в случае отказа от этих грехов.

— Ну, так значит ты не можешь поддерживать гей-браков?! — орет Шломо.

— Нет конечно, — говорю. — Все разговоры о венчании геев в церкви — это богохульство, конечно. Я была потрясена, услышав не так давно, что один из видных руководителей англиканской церкви заявил, что если церковь не будет венчать геев и лесбиянок, то «рискует отстать от мнения большинства народа, отстать от общественного мнения». Бедный священник этот, вероятно, скоро предложит и Божьи десять заповедей всенародным голосованием отменить — потому что большинство народа не желает их выполнять. Никто в мире, ни один грешный несчастный священник, никакое даже отдельное специальное решение Европарламента, или любого другого мирового правительства, не заставит меня сказать, что извращение — это норма, и что грех — это не грех, и что черное — это белое. Люди, которые на каком-то юношеском этапе взросления выбирают гомосексуализм, должны знать, что это априори грех — и должны знать, что надо сказать этому греху: «нет» — даже если такой ответ покажется окружающим «несовременным» или «неполиткорректным». Христианство — это вообще крайне неполиткорректная религия, Христос всегда крайне неполиткорректен по отношению к сатане и сатанинским соблазнам. Лучше неполиткорректно спасти душу, чем политкорректно погибнуть в аду. И люди, которые грех гомосексуализма оправдывают и подводят под его оправдание целую идеологию и пропаганду, должны понимать, что берут на себя грех перед Богом, потому что оправдание греха — это соучастие в нем. Более того: когда я вижу в новостях сюжеты про лесбиянок-активисток, спиливающих поклонный крест на месте памяти жертв коммунистических репрессий, или про ЛГБТ демонстрантов, испражняющихся на стены христианских храмов, бесчинствующих в церквях и оскверняющих их, и чуть ли не сношающихся перед алтарем, и нападающих на священников, избивающих их и оскорбляющих их и простых христиан во многих странах — так вот когда я вижу всё это, я четко знаю, что руководит этими несчастными одержимыми людьми тот же самый сатана, который руководил в аналогичных бесчинствах коммунистами и гэбэшниками, осквернявшими и уничтожавшими христианские храмы в моей стране, оскорблявшими и убивавшими священнослужителей и верующих христиан. Я очень уважаю те церкви, которые не прогнулись под этой агрессией, не коррумпировались соблазном толерантности к греху. Знаешь, в России после большевистского переворота существовали, в страшной опасности, в условиях смертельных гонений, катакомбные и другие неофициальные православные церкви, которые называли себя «Непоминающими» — потому что не поминали за богослужениями патриарха Сергия, пошедшего на сговор с богоборческой сатанинской властью большевиков и их спецслужб. Так же и теперь, церкви не поддавшиеся гей-агрессии, могут называть себя «Непрогибающиеся». Увы, сатана изобретателен, гибок и ведет атаку против рода человеческого в разных обличиях, очень быстро мимикрирует, изобретает все новые и новые штаммы вируса зла. Причем, как мы видим на примере прошлого века, у этих вирусов зла есть мода ходить парами — как в случае со Сталиным и Гитлером. И кощунственно рассуждать на тему кто из них лучше: оба — зло, нельзя выбирать «меньшее» зло из двух зол, потому что оба — огромное сатанинское зло. А сейчас сатана и вовсе открыл как минимум три фронта и объявил наступление. Ни в коем случае нельзя «выбирать из зол», надо всегда выбирать добро, узкий путь. И человеконенавистническая фашистско-коррумпированно-государственническая лицемерно-морализаторская линия на уничтожение и унижение всех «иных» — ни в коем случае не может рассматриваться в качестве альтернативы распущенности, как перегиба либерализма. В данном случае, единственный достойный, христианский выбор — это либерализм и нравственность, жесткое самоограничение. Но Христос ведь не случайно не предсказывал никакого «прогресса» по мере развития человеческой цивилизации, а, наоборот, четко говорит, что ближе к концу света «умножится беззаконие» — то есть, я думаю, что скорее всего, духовная деградация дойдет до крайней возможной стадии — и тогда уже наступит конец света. Мы все грешны, мы все должны каяться, мы должны с состраданием и милосердием относиться ко всем грешникам, — но то, чего добивается от церквей ЛГБТ — это отказаться от самого понятия «грех», как такового, сказать, что грех — это не грех, назвать черное — белым, — а это уже откровенно сатанинская работа: попытка духовной коррупции церквей, попытка заразить церкви сатанинским вирусом, для последующего неминуемого их в таком случае уничтожения — потому что пораженный таким вирусом организм не устоит, это как духовный спид. Толерантность к греху недопустима. Это не значит, что кто-то из людей может «судить» других — но сам грех должен быть жестко осуждаем. Кстати, вот, насколько я припоминаю, пророк Исайя, раз уж ты заговорил про Содом и Гоморру, как раз главным грехом, за который Бог разрушил Содом, называет даже не сами грехи, а то, что содомляне кичились и гордились своими грехами, вместо того, чтобы каяться. Но у меня есть друг — кающийся гей, верующий христианин — и я лично никогда не брошу в него камень, потому что я не знаю, кто в глазах Господа более грешен — он или я.

— Да я не собираюсь в геев кидать никаких камней! — орет Шломо. — У меня тоже полно знакомых геев! Никто в них вообще уже давным-давно никаких камней не кидает — быть геем же ведь не запрещено законом! Я первый пойду на баррикады, если кто-нибудь посмеет преследовать их по половому признаку! Но руки прочь от детей! Детей пусть не смеют трогать своим развратом и извращением! А разрешение геям усыновлять детей, чтобы они потом получили возможность этих детей развращать — или харассментом, или самим своим гейским образом жизни, который в девяноста девяти процентах случаев — безудержный разврат, — это уже преступление против человеческой морали, преступление против прав детей на чистоту, нравственность и целомудрие! — кричит Шломо.

Я говорю:

— А вот когда лет через десять тебя за такие слова на улице побьют как представителя гетеросексуального меньшинства и заставят уйти в подполье, как диссидента-натурала, ты еще вспомнишь сегодняшнюю Европу как кладезь морали!

— Нет, я просто изумляюсь! — кричит Шломо. — Почему никто еще из нормальных людей не додумался подать иск в Страсбургский суд по правам человека, оспаривая все эти гейские законы об усыновлении, и всю вообще эту наглую всемирную агрессивную гей-пропаганду, против которой уже никто не смеет возражать?! Почему никто не решится подать в Страсбургский суд по правам человека иск, отстаивая главное, фундаментальное право человека и ребенка: право на целомудрие и чистоту?! Чистоту и целомудрие, которые невозможны при геях-родителях! И при агрессивной гей-рекламе везде, при агрессивной гей-пропаганде! Я вообще убежден, что решать надо не вопрос о браках этих несчастных жертв насилия и харассмента в детском возрасте, каковыми являются большинство геев — а вопрос о немедленной полной физической кастрации насильников-педофилов — которые в подавляющем большинстве геи! Я знаю этот вопрос лучше, чем ты — я же здесь учился в университете! Я знаю от своих сокурсников обо всех этих ужасах английских закрытых школ для мальчиков! Это же инкубаторы для насильников-педофилов, которые с гарантией уродовали психику мальчиков и насильно превращали их из абсолютно нормальных юношей в мнимых гомосексуалистов! Это же трагедия, о чудовищных массовых масштабах которой до сих пор никто не решается по-серьезному-то говорить! Вот об этом надо говорить — а не плодить ту же самую проблему, разрешая несчастным инвалидам, каковыми являются жертвы таких вот катастроф, еще и усыновлять детей! Ты вспомни, вспомни публичное интервью этого несчастного Иена МакФадйена, этой жертвы педофилов-насильников из элитной школы для мальчиков в Бакингемшире, который первым решился на весь мир рассказать правду, уже будучи взрослым! Он же прямо говорит, что после изнасилования учителем-педофилом, он долгое время ошибочно считал, что он сам гей, у него произошел психический надлом, он вообще не понимал, что с ним происходит, начал принимать наркотики, искать контактов с другими мужчинами, находился в полусуицидальном состоянии — и только чудом выжил и вылечился и оказался никаким не геем, и живет в счастливом браке с прекрасной женой и пытается помочь теперь вот таким же, как он, жертвам. А таких историй, которые пытаются скрыть от огласки, было не десятки, а тысячи! И полиция, и правительства всех стран прячут такие случаи! А вспомни, как быстро замяли дело с этим вашим музыкантом-педофилом, который давно должен бы был уже сидеть в тюрьме! Поспорить готов, что девяносто девять процентов людей, считающих себя геями и лесбиянками, не имеют никакого врожденного генетического сбоя — это просто несчастные жертвы вот таких же вот изнасилований или преступных соблазнений в несовершеннолетнем возрасте со стороны взрослых! Нужно не гей-браки узаконивать, а немедленно принять общеевропейский закон о физической кастрации педофилов! Уверяю тебя: все проблемы решатся на раз! Даже не нужна смертная казнь — хотя я бы лично педофилов убивал сразу! А именно физическая кастрация, обрубить всё под корень — раз эти люди ничем больше в жизни не дорожат, кроме этого предмета!

Я говорю:

— Хорошо, Шломо, договорились. Вот этот автобус, — говорю, — тебе подходит? Никакой рекламы на борту!

На втором этаже автобуса, на переднем сидении, сидят две очень полные, очень прямоволосые, с очень ровными проборами с левого боку, очень похожие друг на друга девицы-англичанки, одинаково закинув ноги в одинаковых валенках Ugg на лобовое стекло и, попивая дешевый алкоголь из жестяных баночек, слушают, разделив по одному наушнику на каждую, музыку из одного плэйера, периодически подпевая, с одинаковыми винни-пуховыми модными диджейскими нотками на донце голоска.

— Веди себя как следует! — на сплющенном английском говорит маленькая кряжистая пожилая черненькая филиппинская бонна своему восьмилетнему английскому воспитаннику, сидящему на противоположной от девиц стороне. — Если ты будешь вести себя так же ужасно, как сегодня, то в следующую субботу я не возьму тебя есть мороженое в Харродз!

— I am Jesus Christ! — возражает в ответ тот, делая руками жесты волшебника в воздухе. — I am almighty! I can eat ice-cream every day!

Сзади них две старушки англичанки с энтузиазмом обсуждают какие-то животрепещущие проблемы — но я, как ни вслушиваюсь, все не могу понять о чем они.

— О чем вы говорите! — говорит, наконец, та, что сидит слева, у окна. — О чем вы говорите! — повторяет она, тряся головой. — Зачем же продукты хранить в морозилке?! Есть ведь магазин! Конечно у вас тратится огромное количество энергии ни на что! Я ни-ко-гда не пользуюсь морозилкой!

Рядом с нами рыжая англичанка с золотой стрекозой на шее вместо креста (из тех рыжих, у которых, по счастливой случайности, все коровистые красноватые крупные бесформенные веснушки сбежали с лица на невидную часть тела — на шею сзади, и плечи, и спину, — но которые как раз почему-то всегда любят ровно эту неприглядную, рыхлую у них почему-то всегда, с ноздреватой кожей, часть тела выставлять напоказ и носят майки с глубоким декольте) милуется с молодым волосатым пакистанцем:

— Скажи мне, ну скажи мне: что бы ты хотел, чтобы я тебе приготовила, когда мы придем домой?! — любвеобильно допытывается дама, беря его за руку. — Что ты любишь?! Скажи мне честно: что?! Хот-дог или бургер?! Хот-дог или бургер?!

— Neither, — мрачно отвечает паки с такой интонацией, как будто у него во рту бобы, и отворачивается в окно.

Я говорю, очень тихо:

— Шломо, пойдем, пожалуйста, обратно на первый этаж: здесь от кого-то ужасно разит духами…

— Ты же любишь духи?! — орет Шломо, хватаясь, при рывке автобуса, за рукоятку сверху.

— Я просто недавно узнала, что в них добавляют, — говорю (громко уже — решив, от нахлынувшего опять сонливого состояния: а чего стесняться?). — Не очень-то приятно, — говорю, — знать, что дамы, а то и некоторые мужики, мажутся мускусом, то есть выделениями желез убитых лосей и оленей, которые добавляют во все, оказывается, без исключения, французские духи!

Рыжая англичанка нервно оборачивается — и ревниво кладет рябую руку на шею пакистанцу с животной черной двойной дорожкой-елочкой волос к позвоночнику, приглаживая и почесывая крупные его угри.

— Бежим! — вдруг орет опять Шломо. — Вот! Вот! Мы проезжаем место, которое нам нужно! Дражайший! Подвиньтесь! — отодвигает он кондуктора уже на первом этаже — и, как только автобус тормозит в пробке, спрыгивает с открытой площадки, не оставляя мне другого выбора, как спрыгнуть вслед за ним.

На мелководье лужицы маленького неработающего фонтанчика, у входа в парк, скворцы, крылышкуя, принимают душ шарко, после этого вспархивают и радостно, хулиганисто скрежещут всеми своими скворечными словцами, как маленькие летучие граммофончики. Черемуховый голубь, в ярко-карминных чистеньких черевичках и голубых панталонах, с грацией италийских фресок делает книксен, чтобы напиться, всплескивает ручками, и был таков.

— Ну и где здесь твоя синагога? — спрашиваю. — Никакой тут синагоги рядом с Кензингтонским дворцом не видно.

— Не видно, значит будет видно, — недовольно комментирует Шломо. — Что я, виноват что ли…

Рядом с дворцом какие-то строительные оранжевые выгородки, рабочие что-то копают.

— Наверняка здесь какой-нибудь луна-парк построят — вместо дворца, — ворчит Шломо. — Бедная Европа гибнет! Надо у кого-нибудь все-таки спросить…

Забравшись с ногами на лавочку, с торца дворца, пожилой бородатый бомж с достоинством делает себе педикюр.

— Дражайший! — вопит Шломо, подскакивая к нему. — Дражайший, вы не знаете ли где тут…?! Нет, вы, пожалуй, не знаете…

Я думаю про себя: а прилягу-ка я лучше вон под той цветущей вишней, которую приметила еще при входе в парк. Ни слова не говоря Шломе, чисто на правах сонной сомнамбулы, дрейфую к роскошному дереву — но Шломо почему-то все-таки тащится за мной: видимо, решив, что у меня есть идеи насчет маршрута.

— Какой я дурак! — разоряется Шломо, пронаблюдав, с завистью, как я, без единого звука, устроилась на траве, засыпанной сливочными крапинами вишневых лепестков. — Какой я дурак: надо было пальто взять — я бы на нем сейчас хотя бы присесть на траву смог, а то я в этом смокинге, в брюках этих…

Зеленые шилохвостые попугаи безмолвно и с наслаждением объедают цветы на верхушке огромной кроны вишни, вызывая новые припадки снегопада.

— Я бы на твоем месте, — говорит Шломо, — не рискнул лежать под вишней с открытыми глазами, когда на дереве резвятся попугаи: помнишь, что с Товитом произошло?

Я говорю:

— Мне очень понравилась там собака ангела — или чья там это была собака… — и глаза все-таки, под предлогом, что последовала совету Шломы, закрываю.

Сон настолько прозрачен, что, по сути, во сне я вижу всё то, что увидела бы, если б веки были прозрачны — но только гораздо четче, ярче: активный, довольно, лётный трафик над головой — невыспавшихся шмелей, похожих на летающих сенбернаров, идеально сконструированные глэйдеры Божиих коровок. Я могу ставить картинку на стоп-кадр — и рассматривать до бесконечности каждую пятипалую кружащуюся огромную снежинку, снежные хлопья вишенных соцветий. Дерево при малейшем движении ветерка чуть посмеивается шелестом кружев и гофрированных новеньких листьев, с таким звуком, как будто выдыхает смешок через ноздри, чуть сдерживая, приглушая смех.

Шломо говорит:

— Вставай, пошли, я всё узнал! А то мы опоздаем!

Я говорю:

— Мне иногда кажется, что в видимом земном мироздании, в смысле фауны, происходили какие-то метафизические шахматы: я представляю себе, как Бог говорил сатане: «Ах, ты, гад, тлю запустил, и всяких вредителей, чтобы поля Моих людей избранных погубить?! Ну, тогда Я запускаю Божию коровку — как управу на твою тлю!» И вот, среди визуальной мерзости вредителей насекомых и прочей гадости — появляется вдруг откровеннейшая Божия улыбка, смайлик с крылышками, маленький мобильный пылесосик для избавления от тли и клещей, летучая скорая помощь!

В воздухе сгущается сизоватая дымка — так что кажется даже, что это что-то со зрением: и я с изумлением вижу, что уже закат. Южные голуби, как закладки дня, выпадают то из-под одной, то из-под другой страницы деревьев, перелетая в то место, куда захотят. Абрис лип на светло-желтой подложке неба очерчен до ярости четко. Вырисован с мельчайшими подробностями; даже если сильно увеличить — крупы не будет.

Перед нами идет по тропинке молодая миловидная английская пара. За ними, со всех ног, спотыкаясь, кривобоко бежит, спеша поспеть, какая-то сумасшедшая утка. За уткой, догоняя ее, пугая и пытаясь стукнуть, привскоками-привзлетами гонится огромная ворона. Бац, бац клювом! Я бегу за ними следом и ору:

— Подождите! Подождите! Вы, что, не видите?! За вами утка какая-то увязалась! А на нее ворона охотится! — бегу, пытаюсь отогнать ворону, молодая пара идет довольно быстро, видимо не слышат меня, утка, испуганно, бочками переваливаясь, стараясь не оборачиваться на ворону и увиливать от ее омерзительного клюва, бежит за ними тоже. Я кричу: — Подождите! Подождите! За вами же утка бежит!

Запыхавшись, добегаю до молодой пары: очень похожие друг на друга молодой человек и молодая женщина с вытянутыми, продолговатыми, приятно-неземными чертами лица, наконец, слышат меня и останавливаются, оборачиваются.

— А это не утка, — спокойно говорит мне молодой человек. — Это гусь. Он просто маленький еще, поэтому похож на утку. Это наш гусенок.

Ворона, которую я таки изрядно шуганула, ускакала прочь.

Гусенок жмется к ногам молодой женщины и молодого человека.

— Мы его из яйца вывели! Сами! — довольно сообщает мне молодой человек. А на мои рассказы про мерзкую ворону, молодой человек, как само собой разумеющееся, комментирует: — Воро́ны — это сатана. Конечно. Ворона знает, что гусенок наш, ручной — поэтому она его ненавидит. Вы разве не знаете, вороны же воруют птенцов у всех птиц из гнезд и убивают их. Мы ходим весной по паркам, во всех странах, где путешествуем, и спасаем птенцов, подбираем их и выращиваем.

— Но этого вывели из специального яйца, — добавляет молодая женщина.

— Вы его не будете есть? — спрашиваю я с ужасом, чувствуя, что, еще не успев как следует проснуться, задала глупый, совершенно феноменально по-земному неуместный вопрос.

Но молодая женщина и молодой человек ничуть на меня не обижаются и радостно смеются:

— Нет, ну что вы. Вы можете быть за нас полностью спокойны, вы можете на нас полагаться.

И с улыбкой распростившись — так, как будто не прощаются, а здороваются, — уходят. Гусенок со всех ног бежит, не отставая ни на шаг, за ними.

Я оглядываюсь и уже не надеюсь почему-то даже увидеть Шлому рядом. Ан нет — смотрю, Шломо выбирается на дорожку и зовет меня. Совсем уже в сумерках идем по какому-то переулку. Я рассматриваю слева трехэтажные домишки, всё очарование которых состоит в брезжащем внутри дома просвете наружу, в задний двор с садиком. Чувствую: Шломо напрягся.

Я говорю:

— Шломо? Ты уверен, что мы туда идем, куда нужно?

Шломо молчит.

Я говорю:

— Шломо?!

Через секунду Шломо говорит мне страшным голосом:

— Возьми меня под руку, пожалуйста! Пошли скорее отсюда! Быстрее, быстрее!

Доходим, почти добегаем, из-за Шломиного вдруг убыстрившегося шага, до конца переулка, заворачиваем за угол.

— Страхолюдина! И злая! Сразу видно! — выдыхает с облегчением Шломо. — Я даже к ней и подходить-то знакомиться не хочу.

Я говорю:

— Где? Где?! — говорю. — Что же ты мне не показал?!

— Как же?! Разве ты не видела?! Там, на ступеньках синагоги?!

— Какой синагоги?! Где?!

— Ай, ну ты все пропустила… Да впрочем и не жалко… Она одна там на ступеньках стояла — тетки этой, знакомой маминой, там не было почему-то… Наверное, они меня уже очень давно ждали — и она ушла куда-нибудь…

Стемнело совсем. Выбираемся из переулков. Навстречу маленький арабский парень, поднимающий за подмышки еще более маленького своего брата и всовывающий его в мусорное ведро: тот только в последний момент исхитряется зацепиться кривыми ногами за края. Кислый запах кальяна. Шломо, растерянно, но счастливо, ведет меня в темноте каким-то одним ему ведомым курсом.

— Как я счастлив, что всё позади! — приговаривает он посекундно. — Как я счастлив, что весь этот кошмар позади! Я так боялся весь день, честно говоря! Ну теперь мы обязательно должны где-нибудь посидеть и это отпраздновать!

Но оказываемся мы очень скоро, благодаря его виражам, совсем не там, где можно «посидеть и отпраздновать», а в Гайд Парке, в темноте, у пруда, едва уворачиваясь от сонмищ прожорливых москитов, размером каждый с геликоптер, летающих многочисленными бандами из сорта как раз тех, что позволяют пираньям сожрать лошадь. Шваркают в темноте по кромке веток летучие мыши. Вдруг — вуф, вуф, вуф, — над самой головой — и гигантский живой летающий символ Swarovski, поправив мне прическу, приводняется в пруд, и еще долго бежит в темноте, с громким топотом, по глади, а затем включает тормозной ход, выставив вперед пятки водных лыж и натянув вожжи. В самом углу пруда ухоженная, изысканно одетая женщина, матерясь так, как я в жизни ни разу не слышала, жутко, до икоты, ругаясь, кормит целое стадо цаплей — сосисками, которые достает из огромной сумки. Цапли в пепельных лапсердаках с пейсами подлетают, как раскладушки — не укладывая в полете ноги, а глупейше выставляя их назад, — и давай долбать клювами по асфальту, с жутким стуком, в погоне за разрезанными на куски сосисками. Женщина ругается. Цапель уже вокруг нее человек пятьдесят.

В кромешной уже темноте, недоумевая, в честь чего фонари объявили выходной, выбравшись со Шломой из западней пруда, идем вдоль аллейки, по периметру парка.

Шломо говорит:

— Как хорошо! Смотри: светлячки!

В эту секунду один из светлячков, на бешеной скорости, клюет Шлому каской с фонариком в лоб и оказывается роллером. Шломо безропотно падает на газон, позабыв про смокинг, и я спешно отволакиваю его ноги с дорожки — чтобы по нему не прокатили еще и все остальные.

— Как хорошо! — говорит Шломо, едва придя в себя от удара. — Я готов гулять до рассвета!

— А вот я, — говорю, — не готова. У меня еще встреча сегодня, позже вечером. Пойдем-ка, — говорю, — я тебя отвезу на такси в твой отель, раненый.

— Я прекрасно могу идти! — возмущается Шломо. — Сейчас вот только полежу немножко… Я иду! Я могу идти! Как это у тебя встреча?! В кои-то веки я в гости приехал и ты не можешь со мной погулять еще немножко?!

Идем уже по Оксфорд стрит.

Мимо — даблдэккер с рекламой супернадутого бюстгальтера всего за 9.99 фунтов.

Шломо промолчал, но глазеет на рекламы магазинов — и, видать, уже окончательно оправился — потому что начинает опять брюзжать:

— Нет, ты взгляни! — говорит. — Я не понимаю, почему ты не смотришь на витрины! Взгляни на этих пятерых девочек-мальчиков на рекламе, которые все одинаково зазывно глядят на фотографа и не понятно кто кого какого пола соблазняет! Ты взгляни на это одинаковое развратное выражение лиц и у всех девушек и у юношей на рекламных постерах! У них же у всех, несмотря на несходство, как будто одно лицо! Европа гибнет! Вот она вавилонская блудница, вот ее лицо — на рекламах, проступает через все облики! Это же инкубы и суккубы на рекламах!

Я говорю:

— Шломо — вот тебе иллюстрация вреда образования. Нормальный человек, не обременённый образованием, как ты, пройдет мимо и просто и не взглянет даже на эти рекламные плакаты, как на безвкусицу.

— Нет, ты не отводи от этого позора глаза! — говорит Шломо. — Где же ваша хвалёная христианская цивилизация?!

Я говорю:

— А где ты видел здесь на Оксфорд стрит христианскую цивилизацию?

— Ну как же?! — разоряется Шломо. — Как же?! — оглядываясь куда бы пальцем ткнуть — и не находит. — В прошлый приезд я зашел в Сэлфриджес купить костюм — и увидел очередь примерно из пятидесяти дам в хиджабах к кассе Louis Vuitton, а в воскресенье на Оксфорд стрит население выглядело примерно как на улице Тегерана. Я вообще не удивлюсь, если европейскую цивилизацию завоюет скоро мусульманский мир — вы их впускаете сюда, их семьи размножаются в десять раз быстрее, и очень скоро вытеснят из Европы всех европейцев!

Я говорю:

— Шломо, мне все-таки кажется, что проблема существования «цивилизаций», как ты говоришь — это не проблема скорости размножения. Я допускаю, если христианская цивилизация действительно перестанет быть христианской, то Господь действительно может попустить чудовищные последствия. Знаешь, что меня удивляет: всего тридцать лет назад в Восточной Европе, в странах, оккупированных и колонизированных коммунистическим режимом, священники и простые христиане готовы были умереть за то, чтобы в школах в классах на стенах были кресты. И умирали таки за это! Всего тридцать лет назад в Польше местные гэбэшники зверски убили священника, который, в частности, в публичных проповедях протестовал против запрета крестов в школах! А теперь по всей Европе люди готовы отказаться от крестов в школах и публичных местах просто из безмозглого дешевого трусливого мещанского или корыстного конформизма! Просто из-за порочной бесовской модной общеевропейской концепции «толерантности ко злу», толерантности к дьяволу! Просто из-за дьявольской концепции, что зло и добро равны в правах! «Ах, дорогой антихрист, вам не нравятся наши кресты? Кресты вас раздражают? Только не волнуйтесь, пожалуйста, мы сейчас все кресты тогда снимем! Мы же современные люди, мы европейцы, мы за толерантность, мы за равенство всех в правах, мы уважаем каждого, особенно тех, кто вкладывает деньги в нашу экономику, мы уважаем ваши права и вкусы, дорогой антихрист, мы уважаем, и приветствуем вас, как приветствуем каждого богатого клиента! Добро пожаловать, дорогой антихрист!» Нет, добро и зло не равны в правах! Добро это добро, а зло это зло, и надо называть вещи своими именами. Как странно: ведь именно христианство дало европейской цивилизации все либеральные права, которые мы все так ценим: права человека, глубочайшее уважение к каждой человеческой личности, как к творению Божию, права женщин, права детей, свободу выбора, социальную заботу о бедных, неимущих, больных, калеках, и даже ту же самую «терпимость» к людям других взглядов — это же всё базируется на Евангелии и на лучших христианских мыслителях, это всё цивилизационные дары христианства, которых не было и нет ни в одной другой культуре мира. А теперь эти все дары не только извращаются дошедшей до критической точки развития европейской цивилизацией, но и с неблагодарностью обращаются против христианства. «Толерантность» становится индифферентностью ко злу и компромиссностью со злом, неразличением, где добро, а где зло, неспособностью отстаивать свои взгляды, да и, собственно, отсутствием этих взглядов, жвачным тупым физиологичным зоологическим существованием, духовной аморфностью, а то и вовсе прямой духовной диффузией со злом. Если из-за дошедшей до безобразной пародии европейской идеи «толерантности» ко всему, включая зло, грань между добром и злом у европейцев окончательно сотрется — не исключаю, что Господь действительно попустит тогда гибель европейской цивилизации. Если европейская цивилизация, христианская по своим корням и до недавних пор христианская по номиналу и по своей сути, со всеми скидками на несовершенство падшего мира и внешней истории — так вот если христианская европейская цивилизация перестанет быть христианской, и окончательно превратится в сообщество, где самым большим грехом считается поесть макарон на ночь — и грех этот легко замолить, сбегав утром в спортзал, — то скорее всего она тогда вскоре и вовсе действительно перестанет существовать. Но это не вопрос «размножения», Шломо!

— А я тебе о чем говорю! — орет Шломо. — Посмотри на эти рекламы и считай дни до поражения Содома и Гоморры!

— Ой, смотри — собака хозяина кормит! — показываю Шломе молчаливого носителя фиолетового языка чау-чау на противоположной стороне, собирающего в темноте милостыню на приют прикованному к ней на цепочке мужичку.

— Покайтесь! Покайтесь! — орет в мегафон неприятным довольно голосом городской сумасшедший на пересечении с моей Бонд стрит. — Готовьтесь к встрече с Богом! Маранафа! Господь грядет!

Навстречу — как специально — костлявая зомби с силиконовыми губами, в леггинсах с черепами, слушающая музыку в плэйере с ледяными пустыми глазами и как-то по особенному неудобно переставляющая ноги на каблуках, закидывая их с каким-то лишним сегментом виляния бедра, а потом ставящая одну перед другой, по ровной прямой линии, явно воображая, что идет по подиуму.

Шломо наблюдает с укоризной, но молча.

Цветной калека без ног в коляске играет на дуде на одной ноте так громко и жалобно, что все без исключения прохожие останавливаются, чтобы бросить монетку — потому что в такие секунды он хоть на миг прекращает невыносимый вой этой трубы — отстраняет дудку от губ и произносит: «Спасибо!»

На Нью Оксфорд стрит — элементарные пингвины — орда прыгающих, скачущих и вопящих бритых мужчин с испачканными лбами в марганцовочных сари, гипнотизирующих себя ритмичным звяканием бубенцов.

Мы оба, я и Шломо, синхронно затыкаем уши пальцами.

Я говорю (когда орда уже миновала):

— А ты-то чего уши затыкаешь?! Ты же в Бога не веришь?

— А мне Моисей всякое такое не велел слушать! — довольно смеется Шломо.

— А у меня просто аллергия, — говорю.

— Вот кого бы я запретил — это их! — говорит Шломо. — Как можно на улицах разрешать распевать людям, которые своим богом считают кровожадного монстра: ты читала их главную книгу?! Ты знаешь этот кошмарный момент так называемого преображения возницы перед принцем Арджуной — когда этот возница оказывается их богом, показывает Арджуне свое истинное лицо — и лицо это — лицо зверя, пожирающего плоть, с клыками, с которых стекает кровь! И этому дьяволу они поклоняются как богу! Ведь после этого позволять им распевать все эти их хари, хари — это же все равно как на улицах европейского города позволять распевать «Хайль Гитлер!»

Я говорю:

— Подозреваю, Шломо, что никто из них, в отличие от тебя, первоисточников не читает, и даже не догадывается об этом. Так что тебя опять подвело твое энциклопедичное образование.

— Нет, но как можно, — кричит Шломо, — разрешать на улицах распевать людям, пропагандирующим вот это кровавое кровожадное лицо с клыками и стекающей с них кровью в качестве бога?! А ты в курсе, что в некоторых направлениях индуизма вообще есть прямой культ смерти! И даже поклонение богиням и богам смерти! Если уж верить в существование демонов и сатаны — то вот они! Это же самое отвратительное, что в религиях вообще есть! Я не понимаю, куда смотрит европейская общественность!

Я говорю:

— А я, честно говоря, не понимаю, как христиане, являясь носителями единственной по-настоящему доброй и гуманной религии, умудрились по сути отдать вегетарианство вот таким вот лже-религиям. Парадокс! — говорю. — Христиане, которые знают, что Бог — это добро и любовь, и что в Боге нет никакой тьмы — тем не менее продолжают спокойнейше жесточайше уничтожать животных ради жратвы. А индуисты, у которых вместо бога кровожадный монстр, которые по сути воображают, что бог — это сатана, что бог — это князь мира сего, или, что бог — это жестокая кровожадная природа, — наоборот мяса не едят.

Шломо говорит:

— Вынужден тебя расстроить: язычник Гитлер тоже не ел мяса.

— Подозреваю все-таки, — говорю, — что Гитлер не ел мяса не из жалости к животным, не из жалости к живым существам, а наоборот, из брезгливости к мертвой плоти, которой он уже убил слишком много. Как, — говорю, — ты себя чувствуешь, Шломо? У тебя голова не кружится после этого поклёва роллера в парке?

— Я себя чувствую, как если бы мне было необходимо сейчас же срочно хоть что-нибудь поесть! — смеется Шломо. — Я знаю дивное место здесь неподалеку в Сохо… Может быть, ты составишь мне компанию? Ну буквально на полчасика, можешь ничего не есть, если не хочешь! А потом поедешь уже по своим делам!

— В Сохо?! — говорю. — Нет, ты что, с ума сошел, в Сохо я в такое время не пойду ни ногой, ни за что! Там и днем-то… С ума сошел?!

Шломо говорит:

— За кого ты меня принимаешь: я же знаю, о чем я говорю! Я Лондон лучше тебя знаю! Я знаю прекрасное, интеллигентное тихое место в Сохо, старый закрытый клуб с прекрасными традициями, книжная атмосфера, никогда никакой музыки… Пойдем, пожалуйста! На полчаса! Я в таком до сих пор постыдном нервном состоянии после этого чудовищного свидания с невестой — мне нужно успокоиться, поесть, — а то я даже и поговорить с тобой толком сегодня не успел ни о чем!

Я стою и думаю: как бы повежливее…

— Не бросай меня одного! — вдруг, считав мои намерения, совсем уже жалобно взмаливается Шломо. — А вдруг мне дурно действительно станет после этой атаки роллера в парке?!

Грязный шантаж. Но все равно чуть чище, чем улицы вечером в Сохо. Шломо знающим шагом сворачивает в сквер, затем в переулок, затем еще в какую-то подворотню, под ногами повсюду блестит то ли слюда, то ли слюна. Зеленые несчастные двухметровые межполые существа с пирсингом в щеках, бровях, губах, предлагают себя — абстрактно, травянисто колеблясь на ветру, не кому-то конкретно — а так, всем.

Я говорю:

— Шломо!

Шломо говорит:

— Ты что, не доверяешь моему знанию Лондона?! Я прекрасно знаю, куда я иду, я здесь же всю молодость… Я прекрасно помню: вот! Здесь!

Подгулявший голубь, часто моргающий от неестественного света фонарей, из-за прожорливости перепутавший день с ночью, боится взлетать, потому что от природы не умеет летать в темноте, и от природы не может в темноте видеть, — и увиливает из-под ног туристов на тротуаре.

— Малышка, какие планы на ночь? — говорит молодой человек с подведенными глазами, в обтягивающих джинсах, красном пиджаке и синей шляпе.

Я говорю:

— Шломо, немедленно пошли отсюда.

— Сейчас-сейчас! Я перепутал всего один переулок — я знаю где это, я прекрасно помню, здесь где-то была дверь… Это уже буквально где-то в минуте ходьбы, вот здесь где-то за углом!

Я уже потеряла направление, мне кажется, что Шломо идет теми же самыми переулками по третьему разу. Место в темноте действительно невозможно узнать: как будто к ночи здесь открываются все потайные лазы из преисподней, все исчадья торчат на каждом углу, щеголяя убийственной кичливой убогостью и болезненностью рвано-пестрых нарядов и измученностью продающихся лиц.

— Ах, вот она! — ухватывается Шломо за рукоятку маленькой ничем не приметной обычной двери, — и звонит в звонок. — Я же прекрасно помню! Дивное место, старые интеллигентные традиции — тебе очень понравится! Уф, прекрасно, я хоть немножко расслаблюсь после этого нервного дня с этим ужасным сватовством… Хоть посидим поговорим спокойно! Заходим, заходим — здесь только члены клуба, но я здесь знаю хозяина заведения, уж и не могу припомнить с какого года! Интеллигентное, прекрасно место!

Флегматичный юноша, открывший дверь, не задавая ни одного вопроса, проводит нас по лестнице на верхний этаж.

Шломо успевает шепнуть:

— Как странно: я как бы узнаю место, а как бы и не узнаю — здесь по-моему с тех пор всё немного пере…

Юноша распахивает другие, тяжелые глухие двери — ударяет визжащая музыка, шторы везде задернуты, темнота, тошное красное пульсирующее освещение, жуткая почти физически невыносимая техногенная музыка, как будто мы попали на завод, танцпол посреди зала, давка.

Шломо падает задом на стол, пересаживается на мягкую банкетку рядом, растерянно оказывается схвачен другим молодым человеком, требующим сделать заказ: от ужаса загипнотизированно заказывает чай — и ошалело, не говоря мне ни слова, таращится на танцпол.

Соло заметное сразу двигаться как в проекторе клеиться как в простуде круто пристраивать брутто сре́зать ботву перспективы вещиц с баррикады люстры дернуться как тату на ключице плющащей менуэты слева слямзить пилястры чужой бороды с сигареты паствы с интер-арктическим url и синяком от vertu двигаться как во сне про это а комнаты посредине мальчик с педерастичными стразами и глазками курвы крутится как после взрыва планеты бритолодыжечный карлик на льдине который сказал: «Проехали».

Высокая трансуха в людовиковском парике с кукольными неаккуратно наклеенными ресницами, ковыляя на столбах-каблуках, больше похожих на ходули, и с натугой качая бедрами, подходит и страшно, как какая-то умирающая огромная птица, играя по столу наклеенными трехсантиметровыми фиолетовыми акриловыми ногтями, спрашивает Шлому, не одиноко ли нам.

— Неудобно, мы же чай заказали, — бубнит, пробираясь вслед за мной к выходу неисправимый интеллигент Шломо. — Надо было извиниться перед официантом…

— Неудобно, — говорю, — это гелиевой ручкой писать на бумажной салфетке, как я только сейчас делала. Вот это, — говорю, — действительно не удобно: чернила, вон, смотри, расплываются. Что за сентименты идиотские?! Немедленно пойдем отсюда.

Шломо выглядит на улице просто убитым. Я даже не хочу слушать всех его объяснений, извинений и обвинений в интригах, сплетенных против него местом, временем, людьми, цивилизацией, памятью, жутким голодом.

От жалости говорю:

— Ладно, здесь вегетарианская забегаловка есть, круглосуточная — я только не уверена теперь, что найду… Надо выйти к другому краю…

Дошли кое-как до Maoz — захожу, смотрю — Brother Jimmy сидит!

Я тихо объясняю Шломе, что бедный мулат-афрокарибец Brother Jimmy уволился недавно с телеканала Би-Би-Си, после того, как его девушка изменила ему с его начальницей.

Brother Jimmy сидит один — и меня не замечает: увлеченно, глядя куда-то внутрь, жрет питу с фалафелем и хумусом, заправляя ее тхиной.

Справа от него, на дубовых тумбах сидит нетипичное для этой забегаловки бритое бычьё в кожанках.

— Когда ты последний раз видел Her Majesty? — интересуется один бык у другого.

— Давно уже не видал… — жуя, отвечает спокойно тот.

— Когда мы увидим Her Majesty? — так же спокойно, жуя, интересуется первый.

— Как ты думаешь, они действительно с королевой встречаются?! — негромко спрашивает меня Шломо.

Brother Jimmy поднимает глаза и замечает меня, неспешно, с философической растяжкой встает и здоровается со Шломой за руку, раньше, чем я их друг другу представила:

— У меня невероятные новости! — говорит тихо, но взбудораженно Brother Jimmy. — Фома Лондра вернулся!

Я оседаю на кубическую банкетку:

— Что ты имеешь в виду под «вернулся»? Он же мертв, пропал без вести много лет назад в Египте!

Brother Jimmy взбудораженно говорит:

— Я тебе говорю то, что слышал: Фома Лондра вернулся, его видели в Лондоне!

— Кто, — говорю, — Фому видел?! Ты сам ведь не видел?! Кто-то из твоих друзей?

— Знакомые друзей моих друзей! — авторитетно говорит Brother Jimmy. — С Фомой все в порядке, — он говорит… В смысле мне так мои друзья пересказали, что он говорит, что несколько лет просто скитался по Египту, по самым бедным районам, без мобильного, без какой либо связи, лечил людей, проповедовал, жил инкогнито в монастырях, останавливался у простых людей. Невообразимо! Его же фотографию никто никогда не видел! — восклицает Brother Jimmy. — Ты можешь себе это представить?! А потом он вернулся и узнал, что его канонизировали — и решил, что не будет появляться на публике, потому что не хочет создавать неловкое положение для людей, которые его канонизировали, думая, что эта канонизация посмертная. Мне сказали, что его видели в «222» у Бэна! Такого еще не было — прижизненный святой!

— Я ничего не понимаю, — блаженно говорит Шломо, — но кажется случилось что-то хорошее! Друзья, я должен в честь этого чего-нибудь немедленно съесть! Я готов даже на веганскую питу с фалафелем, я пойду себе закажу… Может быть, я съем даже две… Я ведь с утра ничего… Ты что-нибудь будешь? Ну почему?!

Я говорю:

— Шломо! Хочешь я сейчас в секунду докажу тебе на твоем собственном примере подлинность Евангелий?

Шломо хохочет:

— Боюсь, на моем примере ты ничего никому не докажешь!

Я говорю:

— Именно, — говорю, — на твоем примере и докажу! Именно на твоем голодном еврейском примере! Вспомни, в Евангелии, когда рассказывается, что к апостолам, после их призвания Христом, повалил народ исцеляться — там есть выражение, что народу приходило так много круглые сутки, что у них «времени не было даже поесть»! Это ведь мог написать или рассказать только подлинный аутентичный голодный еврей-апостол, который на себе это испытал!

Шломо, радуясь параллелям, делает шаг по направлению к прилавку с начинками для питы, — и тут звонит его мобильный:

— Да, мама, — говорит Шломо, чуть напряженно. — Нет, мама. Нет, мама. Как?! — кричит вдруг Шломо — и выскакивает с телефоном на улицу.

Я выношусь за ним. У Шломы такой вид, что он сейчас съест собственный смокинг, но не от голода, а от отчаяния. Через минуту бурного (с восклицаниями, ойойойканьями, расхаживаниями, жестикуляцией) разговора с матерью, в ходе которого Шломо переходит то на итальянский, то на йидиш, разговор (видимо по вине матери) обрывается.

Шломо, красный, с размягчившимся застенчиво-хохочущим взглядом, сообщает мне:

— Мать всё перепутала! Невеста со свахой ждали меня не у той синагоги, а в Сток-Ньюингтон. Они пять минут назад оттуда ушли и матери позвонили — они до сих пор там торчали меня ждали! Как я теперь этой материной подруге на глаза покажусь! Нет, питой тут дело уже не поправишь! Я должен немедленно как следует поужинать! Ох, у меня кружится голова… Кэб, мне надо поймать кэб! Я кажется падаю в обморок… — грузно опускается вдруг и вправду на асфальт Шломо, и так и сидит на корточках, арестовав лоб руками, пока я останавливаю кэб.

— Вы русская? — вызывающе и очень обиженно спрашивает водитель кэба, когда мы уселись уже в салон. — Меня сегодня один русский, которого я подвез до Харродза, оскорбил! Я ему показываю на счетчик — двенадцать фунтов двадцать пенсов, а он мне, вышел из кэба и сует вот сюда вот, в окно, пятидесятифунтовую бумажку и говорит: «сдачи не надо, у меня мелких просто нет». Я смотрю — а у него в бумажнике пачка этих новых пятидесятифунтовых. Я ему начинаю отсчитывать сдачу — а он и вправду уходит, не берет у меня сдачу. Я его догнал, сую эту пятидесятифунтовую бумажку ему обратно, говорю: «Вы что же это меня оскорбляете?!» А он отмахивается, говорит: «бери, бери, мне не жалко!» Хам какой, представляете! Я говорю ему: «Как вы смеете меня оскорблять, я честный человек, я зарабатываю своим трудом!» Я так разозлился, что ему эту бумажку пятидесятифунтовую его под ноги бросил! И уехал.

Я несколько внутренне сжимаюсь, не зная, что отвечать водителю.

— Извините, — говорю.

Водитель, вдруг смилостивившись, но всё еще на взводе, явно обиженно, говорит:

— Ничего, когда тридцать лет назад к нам в Лондон арабы начали переселяться жить, они тоже не знали, как себя вести. За тридцать лет мы их научили. И ваших невеж научим.

Шломо, держась за голову, стонет:

— Я, кажется… У меня, кажется, действительно сотрясение… Я не намерен отменять рейс завтра, как мать просит, из-за этих куриц! Я не намерен! Я взрослый человек, в конце-то концов! Меня ждут в Афинах!

Я говорю:

— Шломо, расслабься, и сиди молча. Доктор Цвиллингер говорит, что…

— Кто такой доктор Цвиллингер? — живо интересуется Шломо, вдруг даже отняв руку ото лба и взглянув здоровым вполне глазом.

Я говорю… Нет, я молчу… Я говорю:

— Не важно, Шломо. Расслабься. И помолчи секундочку.

— Нет-нет, Guoman Hotel, который у Тауэр-бридж! — говорит Шломо водителю. — А вы куда едете? А? Объезд? А сколько это будет стоить? Вон — рожковое дерево между прочим, — сообщает мне весело, позабыв про обморок, Шломо, когда доехали до Тауэра.

Я говорю:

— А откуда ты знаешь, как выглядит рожковое дерево?

— Мне ли, сыну ювелира, — говорит Шломо, — не знать, как выглядит рожковое дерево!

Я говорю:

— А при чем здесь…?

Шломо говорит:

— Ты, что, не знаешь про караты?! Слушай, дай мне, пожалуйста, десять фунтов, у меня не хватает наличных… А вы карту не принимаете? А еще это дерево называют Хлебом Иоанна, ты разве не знаешь?!

Я вытаскиваю из кармана десять фунтов, и говорю:

— Как?! Шломо! Так значит, Иоанн Креститель действительно плоды рожкового дерева ел, а никакие не акриды! Не насекомых, не саранчу?!

Шломо говорит:

— Конечно не саранчу! Он же все-таки еврей, а не вьетнамец!

Десять фунтов держу перед собой и машинально разглядываю портрет Дарвина, замещающий изображение кесаря, говорю:

— Знаешь, что я сейчас вот подумала, глядя на специфические черты лица Дарвина?

Шломо говорит:

— Знаю: что некоторым людям надо просто верить на слово, когда они уверяют, что лично они произошли от обезьяны. А знаешь, что у него и дед, и отец, и он сам — заикались?

— Нет, — говорю, — про запинание я не знала.

— Бог шельму метит, — говорит Шломо. — Кроме того у него были психиатрические припадки после общения с людьми, он не выносил общения, ты в курсе? Но там не только он, но и вся семейка, похоже, была не вполне психически здорова: его дед воровал с кладбищ трупы, выкапывая их из могил, а также заранее приглашал общественность на вскрытие трупа заключенного, которого собирались через несколько дней казнить. Этот некрофил дед, на самом-то деле, и являлся настоящим изобретателем идеи естественного отбора и постепенных превращений обезьян в Чарльза Дарвина.

Я говорю:

— Нет, Шломо, подумала я, глядя на его портрет, совсем не это. Я подумала: какой-то есть ужас в том, что он умудрился, заразив своими богоборческими бреднями весь мир, посмертно спрятаться в Вестминстерское аббатство, под пол, под плиты, хоронясь от Страшного Суда.

Шломо говорит:

— Дай мне, пожалуйста, десять фунтов.

Я говорю:

— Как страшно: я вот читала его дневники — жуткое чтиво! Страшно читать тот момент, как он описывает свой отход от веры в Бога — это же действительно была как сатанинская атака, как настоящая одержимость, так, как он это описывает. Страшно, просто страшно. И самое ужасное: ведь из дарвинистского именно гнезда выползли все гадюки двадцатого века — и Гитлер, и Ленин, и Сталин были самыми верными почитателями Дарвина, верили в обезьянью эволюцию и в необходимость уничтожать слабейших, и, собственно, именно Гитлер, Ленин и Сталин и были самыми последовательными в истории дарвинистами, на практике воплотившими идеи Дарвина в жизни, на практике реализовавшими его сатанинскую идейку «естественного отбора»: «выживает сильнейший»! Разница разве что только в том, что Гитлер дарвинистский «натуральный отбор» устраивал по расовому принципу, а Ленин со Сталиным — по классовому. Маркс, так тот вообще Дарвину не только в любви признавался, но и «Капитал» посвятил. Смотри: Ницше в философии, Фрейд в психологии, Маркс — в теории насильственного переворота и физического уничтожения противников, Ленин, Сталин и Гитлер — в практике сатанинского «отбора» и уничтожения «непригодных» и несогласных — все они выползли из одного и того же гадючьего гнезда Дарвина, все эти маньяки — горячие поклонники Дарвина! Невероятно, как сатана умудрился отравить жизни уже двух веков, и замахивается на новый — через одного шизика с бредовой обезьяньей звериной идейкой! Вот же он — настоящий апокалиптический «знак зверя», который многие люди приняли под разными личинами! И до сих пор ведь Дарвин смердеть там, из-под пола Вестминстерского аббатства, продолжает по полной! Все ведь эти новейшие модные замораживания и уничтожения «лишних» человеческих эмбрионов при искусственном экстракорпоральном оплодотворении — это ведь дарвинизм в действии тоже! Потому что раз человек не Божье творение, а зверь, обезьяна — то, как ласково убеждают общественность ученые-дарвинисты, почему бы и не убивать его эмбрионы? Почему бы не замораживать в пробирках уже зачатого человека? А потом и вовсе убивать за ненадобностью! Доктор Менгеле из концлагеря, где была твоя мать, Шломо, очень позавидовал бы такой невиданной свободе для фашистских садистских опытов над людьми и живыми человеческими эмбрионами, которая становится доступна теперь! И европейская модная завуалированная концепция о человеке, не как о создании Божием с вечной бессмертной душой, а как о высокоорганизованном животном, которому прежде всего нужно удовлетворить свои животные инстинкты — это ведь гадюка из того же Дарвиновского гнезда! Как страшно, — говорю, — что Дарвин до сих пор души этим ядом отравляет! Лежит, спрятался под пол Вестминстерского собора, и воняет до сих пор — почти как Ленин из Мавзолея! Не известно еще, кому сложнее — тем людям, которых прямые идеологические выкормышы Дарвина, маньяки-большевики атаковали в открытую, убивали в Советском Союзе — или тем людям, которым сегодня фанаты Дарвина сладко, мирно, бескровно, соблазнительно и гламурно внушают, что люди — это звери, что главное — это физиология и физиологические удовольствия. Как же люди не понимают, что человек, в настоящем, Богом задуманном смысле — это всё, что кроме животных инстинктов?! Как же можно не понимать, не чувствовать всем сердцем, что Божественное достоинство человеческой жизни и души важнее, чем сама даже человеческая жизнь? Что человек ценен только и исключительно в той степени, в которой он является усыновленным и искупленным дитём Божиим!

Шломо говорит:

— Дай мне немедленно десять фунтов, мы приехали уже, вот мой отель. Я сейчас умру с голоду. Ты зайдешь, со мной поужинать? Ну почему нет?!

— Встреча, Шломо, — говорю я очень уверенно. — У меня встреча. Я не могу, правда, мне пора.

Водитель отказывается везти меня в центр — говорит, что принял решение русских больше не возить.

Напротив рожкового дерева удается поймать другой кэб. У маленького старенького водителя руки перекручены артритом, так что не понятно даже, как он умудряется вести машину. Меня мучает ощущение, что я не просто неудачно соврала Шломе про встречу, а что я действительно куда-то опаздываю. Я сделала ошибку — как только кэб тронулся, я закрыла глаза, откинув голову — и от этого, в промежутках неудачных тысячнодольносекундных заездов попыток заснуть, мучительное неясное чувство опоздания еще больше усугубляется. У Сэйнт Пола, на ступеньках собора — шествие с факелом, готовящееся войти в раскрытые центральные двери внутрь собора. Я быстро открываю стекло кэба, чтобы вздохнуть воздуху и не заснуть, и слышу, что священники поют, хоральным распевом, джазовку: «Let my people go!»

Я задираю голову назад: как я люблю вот этот вот волшебный момент, когда Сэйнт Пол как будто бы исчезает, а потом, как только проедем следующую площадь — выпрыгивает опять — да во весь рост! Волшебство нагорного рельефа! И видное мне полукуполье Сэйнт Пола похоже сейчас на выгнутую спину лондонской серебряной белки!

— А я здесь и родился и вырос, возле Сэйнт Пола, между прочим, — говорит мне, включив громкую связь, но тихим, очень кротким доверчивым голосом, водитель кэба. — Здесь ведь, когда мы мальчишками после войны росли, домов половины не было: как зубы у старика — один есть, а следующего нету, потом еще два есть — а потом опять провал, домов нету. Чудо, что собор не разбомбили! Я был маленьким во время войны, но всё прекрасно помню. Знаете, как было страшно! Я помню, каждую ночь были бомбардировки, мы слушали с мамой радио би-би-си, и каждую ночь в трансляцию новостей би-би-си вламывался в эфире этот страшный оборотень, лорд Хо-Хо…

Я пытаюсь закрыть окно, потому что дико дует, и прошибает озноб, как бывает с бессонницы. Кажется, окно уже задвинуто, но ветер с моря все равно бешено звенит и свистит между раздвижными стеклами: здесь очень дует, в моем номере, когда ветер с моря. Красный оптический фонарик компьютерной мыши (чем-то напоминающей раскраской Божию Коровку, и подогнанной под ладонь почти так же удобно, как Иерусалимская наладонная масляная лампа) пробивает сквозь окно наружу и, дважды отразившись в двойном стекле, указывает на горящие пирамиды софитов на песке у кафе на самой кромке чуть волнующегося моря. Я так устала, что у меня уже даже не хватает сил, чтобы заснуть: как у компьютера, когда зарядка на нуле, уже не хватает сил выключиться с соблюдением приличий — он просто вырубается без всяких предупреждений. Я беру лэптоп и выхожу к морю. У дальнего кафе, где меня не видно с набережной, я беру из свального месива составленных на ночь пластиковых стульев один, сажусь в самом первом зрительном ряду перед надышанным сизовато-млечным экраном, и средиземное чудовище как ручное облизывает мне мыски.

Водитель говорит:

— Неужели вы не знаете, кто такой лорд Хо-Хо?! Это же переметнувшийся к гитлеровцам англичанин, который стал гитлеровским пропагандистом! Этот лорд Хо-Хо… Гитлеровцы как-то научились взламывать эфир би-би-си… Ужас, я до сих пор помню его страшный голос и смех! Лорд Хо-Хо каждый вечер взламывал эфир би-би-си, врывался в трансляцию новостей, и говорил: «Хо-хо-хо! Мы летим бомбить Сэйнт Пол!» Этими словами он начинал каждую свою пропагандистскую программу! Выла сирена, мы с мамой бежали в бомбоубежище — в метро. Прятались там, со всеми вместе, по многу часов, иногда и спали там! Я помню: мы сидим в темноте, люди вокруг нас сидят тоже все напуганные, а мама моя, чтобы мне не было страшно в темноте, поет мне песню — чтобы я все время слышал ее голос и не боялся в темноте: знаете, та-та-татам… Я до сих пор слышу мамин голос! Вот я сейчас говорю вам это — и слышу ее голос! Та-та-татам… Моя мама сейчас в раю меня слышит, я знаю, когда я пою! Та-та-татам! Знаете эту песню? Я не помню слов! Но мелодия такая: та-та-татам! Знаете? У меня не очень с голосом… Мама моя, конечно, куда лучше пела! Но я вот попытаюсь сейчас: та-та-татам! Знаете?

Я говорю:

— Ой, нет, не знаю, спойте еще раз, пожалуйста! Не стесняйтесь! У вас очень хорошо получается. Я хотела бы запомнить, чтобы потом у кого-нибудь спросить!

Водитель говорит:

— С поцелуем будет триста пятьдесят шекелей, а без поцелуя — четыреста, потому что сейчас шабат!

Я говорю:

— Не могли бы вы включить громкую связь, что-то я все время слышу как будто какие-то помехи в эфире, спойте еще раз, я не вполне могу разобрать, и шум, как будто море! Я не могу разобрать уже ваш мотив! Вот, кажется, сейчас тихо стало — вы не могли бы спеть еще раз?

Но какая-то стерва снова шумит и стучится ко мне в экран — я открываю глаза и вижу усталое, но живое лицо лэптопа. Мигающее, звенящее, пиликающее позывными скайпа. Как странно — иногда, когда разговариваешь по скайпу, не включая видео, в чате, кажется, что буковки на экране, вернее с той стороны экрана, появляются сами собой, что там, с другой стороны экрана, никого на самом деле нет — что это компьютер так сам как-то эти буковки случайно генерирует в ответ тебе — но тут же говоришь себе, что сомневаться в наличии собеседника по ту сторону экрана в скайпе, из-за удаленности, невидимости и неосязаемости этого собеседника — это не более умно и уместно, чем сомневаться в наличии вечной жизни и реальности бессмертия душ по ту сторону экрана. Но сейчас, когда все немножко перетасовывается с недосыпу, я все-таки предпочту, пожалуй, услышать живой голос собеседницы.

The Voice Document has been recorded

from 11:01 till 23:17 on 19th of April 2014.

LENA SWANN — MOBILE WISDOM — SKYPE voice chat session, started at 23:17 on 19th of April 2014.

MOBILE WISDOM: Подруга, ты просила позвонить тебя разбудить. А мобильный у тебя выключен. Ты где?

LENA SWANN: Это бессовестный, неправильный, провокационный вопрос, Анечка. Откуда я знаю. Здесь темно. И сыро.

MOBILE WISDOM: Включи видео тогда, я сама посмотрю, где ты.

LENA SWANN: Дудки. Я думаю, я ужасно выгляжу.

MOBILE WISDOM: А по сторонам оглядеться слабо́? Что ты видишь, например, перед собой?

LENA SWANN: Экран лэптопа, что же еще. Ох, Аня, я же опаздываю, действительно. Как хорошо, что ты позвонила. Ты получила от меня e-mail?

MOBILE WISDOM: Нет, а что, ты мне разве что-то посылала?

LENA SWANN: Да нет, ничего, не важно. Проверь все-таки e-mail на всякий случай, может быть, дошло. Который сейчас час, я не могу понять? У меня часы в компьютере, кажется, сошли с ума, причем не в лучшую сторону! Который час?

MOBILE WISDOM: Который теперь час — это зависит от того, в каком ты часовом поясе, ты не находишь, подруга? А если ты мне не говоришь, где ты, то я не могу тебе и сказать, который у тебя час.

LENA SWANN: Хватит умничать, стервозина.

MOBILE WISDOM: Подруга, будь любезна, оглядись все-таки по сторонам и скажи мне, что ты видишь?

LENA SWANN: Пирамиды. Неужели я уже опоздала? Что же делать?!

MOBILE WISDOM: Я тебе скажу, что тебе делать: берешь лэптоп под мышку — взяла? — выходишь на ближайшую проезжую часть и машешь ручкой. Удачи.

User MOBILE WISDOM went offline at 23:21 on 19th of April 2014.

Успеть уже нет, конечно же, никакой возможности, но я все-таки говорю водителю:

— Какой шабат?! Шабат закончился несколько часов назад!

Таксист говорит:

— А всё равно налог: за темное время суток. Платите четыреста шекелей или не поеду!

Я говорю:

— Я готова заплатить хоть пятьсот шекелей, если вы успеете за тридцать минут.

Водитель верещит, что невозможно, но набирает реактивную, авиационную скорость. Немного закладывает уши, когда начинаем подниматься в гору. Халва, криво взрезанная слоеная подсолнечная халва по обе стороны от дороги. От скорости уже забываю все тревоги: успеть, конечно же, невозможно — и именно от этой невозможности чувствую сердцем, что чем невозможнее, тем вероятнее. Вот уже и улитка, сверкающая в черной мягкой ночи огнями, закручивающаяся спиралью по разноуровневым холмам. Улитка на сизой запотевшей от ночного холодка масличной ветке. От вида которой захватывает дух. И вот уже, в темноте пережаренная маца камней городской стены с кивающими маками — и пролом узеньких Яффских ворот.

Минуты две-три все-таки осталось в запасе, я должна успеть. Бросаюсь к David Street — и в ужасе вижу запруду, устроенную полицией: какой-то светский клобук пожаловал, никого не пропускают! Бросаюсь направо, в армянский квартал, чтобы оббежать, в квадратурного круголя, тайными, партизанскими, давно родными (и, к счастью, давно известными наощупь до камушка — потому что иначе бы не нашла сейчас в темноте), лабиринтами-проулками. Бегом, вслепую, с городской стеной поводырем на правом плече. В пустынном очень узком, тесном каменном городе с некоторым изумлением и отстраненным гулким эхо слышу грохот своих же сандалей по отшлифованным камням. Налево, я прекрасно помню, что главное успеть с разбега нырнуть налево в Сэйнт-Джеймс к Арарату перед аркой, распихивая каменные стены ладонями — иначе никакого ковчега не будет, главное не пытаться разбирать семантически всех этих бессмысленно звучащих памятных фенечек, а доверить тактильной памяти. Зубы каменной городской стены в непонятной злобе вгрызаются в кобальтовый прозрачный янтарь, в который превратилось небо. Сколько осталось? Минута? Успею? Чувствую себя немножко как внутри какой-то компьютерной игры, стремительно приближающейся к завершению. На крупных камнях низеньких домов — ледяная изморось, камни дышат холодом, холодно, жутко холодно ночью в этом городе. Я только сейчас понимаю, что на самом-то деле побаиваюсь этого города, что он страшен, что вот сейчас, ночью, он показывает мне на секунду страшное свое лицо, в этом городе нельзя жить — здесь все наэлектризовано, здесь зашкаливает, как будто тебя включили в розетку, в какую-то неземную супернапряженную сеть, раз вкусив напряженья которой, ты больше никогда не можешь жить обычной земной жизнью, здесь нельзя просто жить мещанской жизнью, здесь вообще нельзя жить — сюда можно только прийти совсем ненадолго и умереть. Или воскреснуть. Но размышлять об этом сейчас уже поздно — потому что мне надо успеть, а поэтому надо бежать, а я как раз в той развилке самых узких проулков в мире, где я путаюсь иногда даже днем, а бежать все равно надо. Дальше — пинг-понгом эха от стен — главное чтобы меня не забило от скорости в одну из отверстых луз из дерева, в дверцу в камне, в пол-роста, для тайного выплеска полночных армянских помоев полов. Двойным отскоком от борта на повороте по центру — и дальше — уже легко — по центральному стоку, аки по суху, под критическим склоном скоком по валунам, следя уже только за тем, чтоб не смыло от скорости и скользкости камней кубарем через голову. Еврейский квартал. Еще поворот — рывок — в объятья к Давиду Бар Леваву, живому, мертвому, нет, все-таки живому — вот здесь, на углу, у Кардо, где была когда-то, земную вечность назад, его антикварная лавка — и дрожит, звенит на ветру чечетка подсохших пальцев пальм — у самого сердца! Теперь по прямой. Узкая, но все-таки забивающая собой весь переулок чистящая машина. Водитель тормозит и дает мне протиснуться с боку. Границу кварталов узнаю по запаху, по свирбенью в носу. Завороток пути. Базар Муристан. Мало, что есть страшнее на свете, чем пустынный базар Муристан ночью. Звон пяти осушенных бутылок, вздернутых, как поводырь для слепых, на леске смотровой крыши закрытого, запертого ресторана. Пасти лавок задвинуты ржавыми железными масками. Здесь главное не увязнуть в пейзаже. Здесь главное вовремя нащупать лаз в сужающейся бегом булыганной кладке низеньких домов — и вот уже я в защищенном высокими каменными стенами большом квадратном дворе Храма — проверяю, как всегда, идиотка, взглядом, не сдвинул ли никто недвижимость — двухсотлетнюю истлевшую кедровую пятиступенчатую лестницу снаружи от вылаза из узкого высокого стрельчатого окна на древнем втором этаже? Дрожа от холода и бега, бросаюсь к каменному крыльцу — и, странным образом, музыкальный строй звуков изнутри Храма говорит мне, что я не опоздала: этот особый лад рыдающе-ликующих греческих напевов — за которыми явственно чувствуется прямая эстафета от подслушанных греками у входа в пещеру воплей, песен, рыданий и ликований укрывшегося на островах от репрессий еврейского апостола. Я сажусь на каменный порожек у правой распахнутой створки двери: здесь удивительно хорошо, свет и тепло из Храма уже обнимают авансом; но странно — я так бежала — а теперь вот, поняв, что минутка еще есть, медлю, не решаюсь войти, борюсь с ощущением, что что-то еще должна доделать здесь снаружи… Чертог вижду украшенный, и одежды не имам да вниду в оный. Я выкладываю любимую красную беспроводную мышь от лэптопа на плиту порожка Храма, отшлифованную слезами и коленями молящихся, наколотую ударами посохов кавасов — и включаю лэптоп. Почему у меня смешное ощущение, что ты до сих пор всё еще меня слышишь? Где, где может быть жучок, прослушка? Я нахожу выключенный мобильный и на всякий случай еще и разламываю его, выдергиваю змеевик сим-карты: ну, и где твое жало? Все разговоры с тобой, встречи, разборки — всё это кажется сейчас уже почти не существующим — как великопостные сны, в которых всегда борьба, — и проснувшись после которых я всегда чувствую себя как будто вернулась с войны — и не могу надивиться, что ничего больше нет страшного. Лэптоп? Неужели же ты все-таки исхитрился внедрить жучок-маячок в мой новый компьютер? Знаешь, я, пожалуй, оставлю лэптоп здесь, на пороге, снаружи. Но перед этим надо успеть раздать все компьютерные долги: нажать в ICQ и скайпе «ignore user» напротив твоего секретного ника — раз уж произнесение мною в твой адрес «Abrenuntiо» покажется тебе чересчур старомодным, непонятным, и несоразмерным с твоими убористыми масштабцами.

Грозно-приветливый грек с двумя бумажными стаканчиками чая, завидев, что я сижу дрожу на порожке, присаживается рядом и протягивает мне горячий, горячейший чай:

— Я брату купил, — говорит грек на английском, — а не могу его найти нигде, договорились во дворе встретиться, а он в Храме наверное уже… — снимает с себя черную мягкую куртку и накрывает меня.

Чаю, чаю, безусловно чаю!

Я говорю:

— Который сейчас час? У меня странное чувство, что я должна была опоздать, но почему-то не опоздала, я ничего не могу понять, уже должно же, вроде, быть уже заполночь, почему еще не…

Грек хитро улыбается, как продавец минут на базаре, делающий щедрую скидку:

— Вы забыли?! Внутри Храма же — другое время действует! Внутри Храма — всегда на час меньше, чем здесь, снаружи, за порогом! Идеально для тех, кто опаздывает! — смеется, встает, забыв и свой чай тоже, и входит внутрь Храма, на порожке затормозив и взглянув на почивающую на каменной плите мою ярко-красную компьютерную мышку.

— Ladybug! — говорит грек, указав на нее пальцем.

Я смеюсь тоже — потому что это то самое сравнение, которые мне всегда приходит в голову, когда я на нее смотрю. Красная, с черными точками.

Я говорю:

— А как будет «Ladybug» на греческом?

Грек смеется еще более хитро — как будто я остроумно пошутила — хотя теперь я не могу понять, в чем цимес шутки.

Грек говорит:

— Заходите внутрь скорее, чего вы здесь на порожке медлите?

Я зайду, безусловно зайду, веселыми ногами, ровно через минуту. Чуть-чуть глотнуть чаю, после всех этих дней. Хотя, вероятно, выпить чаю нынче так и не получится… Да сколько его и осталось-то — сегодняшнего дня?! Всего ничего! Уже же почти завтра!

Ах, да — я забыла! Надо отправить по и-мэйлу еще один файл — адресат давно уже ждет! Сейчас, сейчас, быстро отправлю и зайду, бросив лэптоп — как отживший свое, упразднившийся, ненужный больше для коммуникаций, чересчур земной носитель информации, — снаружи на пороге.

Что я надеюсь услышать за этой открытой, лучащейся теплым светом, дверью, когда войду внутрь? На самом-то деле, надеюсь я услышать, на арамейском, с мягким галилейским акцентом, что-нибудь вроде:

The Voice Document has been recorded

from 23.23 till 23.59 on 19th of April 2014.

The e-mail has been sent from lenaswann@hotmail.com to gadi_zabari@hotmail.co.il at 00:00 am on 20th of April 2014.

Дорогой Гади,

извини, что так долго всё не могла расшифровать запись нашего с тобой разговора: всё это время он в прямом смысле болтался у меня на шее, в том смешном кругленьком мажентовом mp-3 плэйере, который тебе так понравился!

Гади Цабари: — Ты спрашивала про фотографии. Вон, посмотри, на стене висит — вся наша тогдашняя олимпийская команда… Сейчас покажу, кто из них… Вот — это Моше Вайнберг: мертв. Раз. Смотри: два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять… И этот. И вот он еще. Все мертвы. Одиннадцать. А это — я. Видишь? Как всегда меня самым последним ставят, запихивают в самый задний ряд.

Я: — Ты знал их всех лично?

Гади Цабари: — Конечно знал: мы все тренировались здесь, в Тель-Авиве, в одном и том же зале. Но что значит «знал»? Как я могу сказать, что я их «знал»? Мы ведь не были в прямом смысле командой. Мы были самостоятельные спортсмены. Каждый отдавал себе отчет, что судьба свела нас на несколько дней всего. На тех олимпийских играх. И что мы обязаны думать прежде всего о своем результате. И что как только мы уедем оттуда — мы снова станем такими же разными людьми, с разной судьбой. Которая другому не известна. Так что, что значит «знал»? Максимум, что я вообще могу — это назвать каждого из них по имени…

Я: — Ну попробуй найди еще фотографий!

Гади Цабари: — Видишь — у меня даже в доме ничего невозможно найти. У нас не принято развешивать, как у вас, в России, на видном месте свои вымпелы, награды и регалии. Израильский стиль — все это попрятать. Я даже не знаю, где мои медали — где-то в кладовках зарыто. У меня даже и этой-то фотографии не было. Они мне даже этой-то фотографии не дали! Пришлось выкрасть — в Институте спорта… Украл, украл, сам, собственноручно, не смейся… Под стекло — и повесил на стену. Сейчас, подожди, попробую выкопать для тебя старый альбом… Может, еще какие-то снимки… Ага! Вот он… Нашел… Видишь: отлично — альбом у меня оказался в тумбочке с засоленными оливами… Оливы я тоже сам делаю! Попробуй-ка вот из этой банки. Хоть это-то тебе есть можно? Хоть на это-то у тебя нет аллергии?! Да, видишь — тут еще у меня и стикеры, лэйблы для бутылок вина из моего виноградника в Ашдоде — Каберне Совиньон и Мерло — у меня же куча заказов, представляешь! Видишь, я отпечатал свой фирменный знак для винных лэйблов на заказ — и попросил на каждом, где год урожая, проставить внизу только цифру «2…» — в смысле: «Две тысячи такой-то год» — а дальше — сказал им оставить свободное место — чтоб самому год от руки вписывать…

Вот, вот, еще снимки, ты просила…

Видишь: это я стою со своими глухонемыми учениками… Смотри — я возле них каждую минуту, чтобы они не сделали неправильного движения, и не ранили один другого. Они ведь не слышат, если другому больно. Видишь, я физически им всю технику показываю, так как я не могу с ними разговаривать.

Я: — Слушай, Гади, а как тебя вообще угораздило начать заниматься с глухонемыми? Когда тебе в первый раз пришла в голову мысль учить их борьбе?

Гади Цабари: — После Мюнхена.

Я: — Из-за чего?

Гади Цабари: — Я встретил там, на олимпиаде, глухонемого спортсмена. Был канадец один, ему было 28 лет. Так вот он был не просто глухонемой, но еще и слепой. Представь себе: не слышит, не видит, и не говорит. И приехал на олимпиаду бороться.

Я: — Греко-римская борьба?

Гади Цабари: — Нет, фристайл.

Я: — И неужели ты сражался с ним?

Гади Цабари: — Нет, я с ним только познакомился.

Я: — Как же ты понимал его? Как ты говорил с ним?

Гади Цабари: — Он приехал туда с сестрой. Так вот эта сестра все время держала его руку в своей руке — она с ним говорила. Вот так — руками. И так я с ним через нее объяснялся, он всё понимал.

Я: — И что — ты хочешь сказать, что у него там состоялся бой с кем-то?!

Гади Цабари: — У него было пять соревнований, представь! Три он проиграл — но два он выиграл! А сначала его вообще не хотели принимать на олимпиаду. Ему не хотели давать возможность участвовать в соревнованиях. Но его семья подала апелляцию — и выиграла. И тогда организаторы сказали, что сделают особые законы для него. Специальные. Например, что когда судья держит его вот тут за плечо: значит, ему нужно остановиться. Он ведь не слышит, когда ему свистят.

Я: — Так ты знал эти его коды, азбуку?

Гади Цабари: — Никаких особенных кодов не было. Всё просто. Просто чтобы начать соревнование его противник должен был положить ему свою ладонь на ладонь — дать ему одну кисть в другую: вот так. Потому что, чтобы начать сражаться, он должен был как минимум схватить какой-нибудь палец противника. Потому что если тот отойдет — то он его — элементарно — не найдет. Поэтому он сразу должен был схватить того, против кого боролся, за руки. Иначе он ведь не может бороться, не глядя! Иначе ведь тот может сильно ранить его.

В Рамат-a-Шароне есть большой зал для легкой атлетики. Вернувшись, тогда, в 1972-м, с олимпиады, я открыл там группы. У меня там было тридцать ребят. С каждым я работал один на один. Я сам покупал им медали, дипломы — и тренировал, и судил, и награждал. Я свихнулся на этом! Каждый у меня был чемпион!

Кроме того — я увидел в газете объявление: ищут воспитателя, который будет заниматься со сложными, отсталыми детьми. Я подумал: «Как они могут решить про ребенка, которому пять лет, что из него ничего не выйдет в двадцать лет?» И я пошел в муниципалитет, и сказал: как вы можете говорить, что такие дети — ««отсталые»? Я могу их выучить! Мне сказали: у тебя ничего не получится. Поэтому я сам, на свои деньги, купил матрас, мат, громадный, и сказал: «Если будут дети, которые захотят заниматься — тогда вы заплатите мне за матрас — а не за работу. А если нет — тогда это мои личные расходы». И они сказали: детей не будет. Но дали объявление. И на завтра было так много детей, что они едва помещались на матрасе. Я решил не воспитывать детей, и не говорить детям, что им делать — потому что я ведь не педагог. Я просто позволил им играть на этом матрасе. Их было так много — но я не хотел сказать кому-то: уходи, ты не достаточно хорош для этого вида спорта. А ведь показатель элементарный: если ты слишком много лежишь на матрасе — значит ты слабый, значит, я должен тебя выгнать, это понятно. Но я не хотел так. Это бы было слишком просто. А я хотел быть с ними. Я сказал им: если ты больше десяти минут лежишь на матрасе — ты вылетаешь. Но в действительности — я скажу тебе, что я делал: я не смотрел! Как только я видел, что кто-то лежит на матрасе, я моментально отворачивался — чтобы не видеть этого, чтобы не сказать ему: «Уходи». Я решил, что, если это несколько раз случится с ним — то он сам должен решить, есть ли у него силы продолжать, или он сдается, решив, что совершенствоваться — это не для него. Что он и остается таким, как он есть.

Смотри, вот еще фотографию нашел: это я, на дискотеке. В 1969-м году. Или в 70-м… или в 71-м… Молодой, да? В двадцать четыре года у меня была куча денег от трех квартир, которые я сдавал. И я открыл дискотеки. Я пригласил туда всех самых лучших израильских певцов. У меня там был и Бени Амдурский (ты, конечно, не знаешь, он уже умер, но очень известный в свое время!), и Исраэль Гурион, и Яэль Кетэр. Я звал самых модных. Дискотеки были в японском стиле, более интимные, мягкие. Но — в Джесси Коэн: это был самый бандитский район, какой ты только можешь себе вообразить. Вокруг — тяжелые наркотики, ЛСД, рэкет, убийства. Всё как в боевике. Как раз в то время мафия сожгла в Тель-Авиве две дискотеки: Тиффани и Инн-бар. И меня они, разумеется, тоже пытались поставить под «крышу». И каждый день, каждую ночь, мне приходилось драться против них. Физически драться. Я должен был быть физически сильным, чтобы держать там дискотеку, чтобы спасти свой бизнес. Спал всего по три-четыре часа в день… Впрочем, честно говоря, спал я так всю жизнь…

А перед олимпиадой у меня был еще и свой бизнес в издательской области. Я был линотипистом. Для всех газет: Маарив, Аарец, и большинства остальных. Я сам себе был фирма. Я не хотел получать зарплату ни от кого, я не хотел принадлежать к какому-нибудь издательству, хотел оставаться свободным. Я работал по ночам, чтобы заниматься спортом днем. Я все делал на свои деньги, меня никто не поддерживал.

Пять лет у меня не было тренера, никто меня не готовил. Я сам тренировал себя, сам был себе тренером. Тренировался весь день, вставал в пять утра, плавал пятьдесят дорожек, бегал пятьдесят километров.

Я: — Тоже здесь, в Тель-Авиве?

Гади Цабари: — Да, я здесь всю жизнь. И вот, я сам тренировался, без чьей бы то помощи, пять лет, с 1967-го по 1972-й год. И работал по ночам, всю ночь…

Ты должна понять: мне пришлось воевать за то, чтобы поехать в 1972-м в Мюнхен на ту олимпиаду. В 1967-м я организовал клуб борьбы в «Маккаби» — это спортивный клуб, при партии «Ликуд». Но тогда «Ликуд» еще не была правящей партией, а правящей была, наоборот, «Маарах» — которой принадлежал спортклуб «А’поэль»…

Я: — Не-не, подожди-подожди, я ни слова не понимаю в ваших апоэлях. Давай все еще раз и по порядку.

Гади Цабари: — Да нет же — все просто! Смотри: сначала я был в «A’поэле», но ушел оттуда, потому что они не давали там мне создать секцию моей борьбы. Я просто хотел быть тренером, заниматься своим спортом. И я ушел. Но в «А’поэле» и «Маарах» так и не смогли простить мне этого: что я как будто бы перешел в другую партию. А я стал основателем клуба борьбы в «Маккаби». Поняла?

Я: — Более-менее.

Гади Цабари: — Смотри: В 1968-м я уже должен был ехать в Мексику, на олимпийские игры. Потому что я был лучшим. Но так как в 1967-м я перешел из «А’поэля» в «Маккаби» — существует правило, что если переходишь из одного клуба в другой, то год не должен иметь соревнований за границей. И поэтому я не поехал в Мексику — и должен был штурмовать следующую олимпиаду. Пять лет я готовился, пять лет каждый день, круглый день.

А в 72-м, когда надо было ехать в Мюнхен — они меня не вписали! Представляешь! Потому что составление списков было под контролем «А’поэль». А взяли новых русских приезжих, восемнадцати-девятнадцатилетних. Несмотря на то, что я уже десять лет был самым лучшим спортсменом в стране, в своем виде спорта. Человек, который занимался составлением списков — Моше Вайнберг — меня не хотел брать. Потому что он был тренер из «А’поэля», а я — уже из «Маккаби». И когда я зашел к нему — вот он, Моше Вайнберг, смотри, вот он на снимке, я же тебе показывал! — так вот, я зашел туда к нему в офис и сказал: «Если я не поеду в Мюнхен — то никто туда не поедет, и в том числе ты. Это я тебе обещаю. Потому что ты прекрасно знаешь, что я — лучший».

И с этими словами я пошел в спортивный комитет. Сказал им, что это — политические интриги. Они сказали: ладно, тогда езжай раньше на соревнования в Румынию, борись там против олимпийского чемпиона. Победишь — поедешь в Мюнхен. Я сказал: «Хорошо. Буду бороться с кем угодно. Но только с одним условием: Моше Вайнберга со мной не посылайте. Потому что я не понимаю, почему он не вписал меня в олимпийскую делегацию. Он руководствуется не спортивными принципами, а еще чем-то. Тут какая-то вторая игра идет. Поэтому — пусть едет кто угодно, но только не он». И еще я сказал: «Он мне не нужен на ринге — я могу и сам справиться. Пусть со мной едет кто угодно: судья, или даже журналист, если вы хотите — кто угодно — но кроме Вайнберга». Только пусть Вайнберг не едет. Я пытался доказать им, что в Мюнхен, на олимпиаду, не то что «без меня» — а и никто кроме меня ехать не должен.

И поэтому — знаешь, у меня все время было глупое чувство, что я не соревноваться с кем-то должен ехать в Мюнхен, а победить того, кто должен был меня туда посылать.

Так, перед Мюнхеном, я поехал в Румынию со спортивным судьей. Судьей, кстати, из «А’поэля». Были два боя. Против румынского олимпийского чемпиона. И оба я выиграл. Я вернулся в Израиль с документами, что я победил. Так даже после этого, увидев эти документы, черным по белому, они, в этом спортивном комитете, все равно оправдывали Вайнберга, потому что он — из их партии. И говорили: «Как так? Может быть, ты там что-то подделал, в этой Румынии? Ведь Вайнберг же, по каким-то причинам, не хотел тебя посылать?» И тогда Моше Вайнберга все равно отправили в Мюнхен. Вместе со мной.

Я: — Если они так не хотели тебя посылать — то что же им могло помешать опять тебя вычеркнуть из списка — объявить что ты сфальсифицировал бумаги и оттянуть время?

Гади Цабари: — Нет, ну, во-первых, я выполнил все их условия и действительно имел документы. Это же международный уровень. Во-вторых — пойми: я ехал в Мюнхен за свои деньги. А в-третьих — в 71-м году в Болгарии уже были европейские соревнования, где постановили, что если какой-то израильтянин займет одно из первых двенадцати мест, то он поедет в Мюнхен. Там были пятеро человек из Израиля. И только я — один-единственный из всех этих пяти — вошел в число двенадцати. Так что, в принципе, я уже и спрашивать-то никого не должен был. И имел право ехать. Но — видишь — они устроили всю эту борьбу и выкинули меня из списка.

Так что когда меня наконец-то записали в олимпийскую команду, у меня было чувство, что я уже выиграл соревнование, которое было самым главным на олимпиаде.

Я: — Ты помнишь, как вы приехали в Мюнхен? Что вы там делали? Кроме выступлений на соревнованиях.

Гади Цабари: — Ну, разумеется помню. Кто не видел олимпиаду — тот не жил. Это самый лучший в мире праздник, когда тебе каждую секунду есть что делать! Тебя просто разрывает — потому что тебе каждую секунду и везде интересно! В самом центре этой олимпийской деревни было такое большое помещение, где играли в шахматы. Фишер с кем-то русским… Каспаров? Нет? — играл в шахматы, и мы видели все ходы. Там их показывали на большой доске.

Я: — Каспарова в Мюнхене точно еще быть не могло. Он же еще маленький был. И к тому же — шахматы же вроде вообще не олимпийский вид спорта?

Гади Цабари: — Ну, видишь, а мне казалось, что там был Каспаров — я уже не помню точно всех имен. Да это и не важно. Но какой-то русский гроссмейстер там точно был… Ну вот, а кроме того — я ходил на дискотеку каждый вечер. Музыка, вкусная еда, выпивка. Мы же молодые были. Я отлично танцевал.

Я: — А под какую музыку — помнишь? На какой вы там были дискотеке, где она находилась?

Гади Цабари: — А почему ты спрашиваешь? Ты бывала в Мюнхене?

Я: — Ну да… Как-нибудь позже тебе расскажу.

Гади Цабари: — Ну, ту музыку, под которую мы танцевали, ты там в Мюнхене точно уже не застала! У нас был рок-н-ролл! А дискотека, куда мы ходили, была внутри олимпийской деревни. Здесь, в Тель-Авиве, я был лучший танцор рок-н-ролла! Когда я был мальчишкой — двенадцать-тринадцать лет, бар-мицва, — я учился танцевать, здесь, в танцевальной школе на Бен-Иехуде. Там был такой учитель Жак, его все здесь до сих пор помнят. Так вот я сначала учился там танцевать, а потом даже преподавал танцы другим. Хочешь, поедем завтра на Ям а’Мелах — я тебе там покажу, как я танцую, на танцплощадке?

Я: — Расскажи лучше, в какую секунду там, в Мюнхене, ты понял, что все началось?

Гади Цабари: — Да ничего я сначала не понял. Мы накануне ходили в театр, в центре Мюнхена. Нас всех организованно вывезли. Смотрели «Скрипач на крыше». Знаешь, знаменитый мюзикл. По Шолом-Алейхему. В общем, еврейская давка́. Но идет там, естественно, по-немецки. Вернулись в олимпийскую деревню, поздно. К часу ночи. Лег спать.

Я: — И кто тебя разбудил, как ты узнал, что все началось?

Гади Цабари: — Да подожди ты. Дай я тебе сначала все по порядку объясню. Для начала ты должна представить себе место, где мы находились. Дай мне бумажку — я тебе нарисую… А-а-а, вот, подожди, я нашел ту фотографию, которую хотел тебе показать… Это моя мать. А это мой отец — ра́бай.

Я: — А как называется эта штуковина над ними, я забыла?

Гади Цабари: — Хупа, хупа она называется. Только это не над ними — а над нами. Надо мной с женой. Это ведь моя свадьба. А не его. Смотри: он же ведь старый здесь уже совсем.

Так вот: мой отец был великим человеком. Вот сейчас я тебе расскажу что-то мистическое. Мой отец сделал очень большую синагогу, в которой двадцать четыре книги… Ну, знаешь, Торы такие? Написанные не на листах, а, знаешь, на таких… Свитках. Ну, понимаешь — Библий таких? Не знаю, как по-английски. В свитках.

Я: — Слушай, я хоть и гойка — но ведь не идиотка же. Знаю конечно.

Гади Цабари: — Так вот, каждая такая книга стоит сто тысяч долларов. Потому что пишется от руки. И когда пишешь, нельзя ошибиться ни в одной самой минимальной букве или значке — потому что если ты ошибся хоть в точке — все, переписывай весь текст заново.

А чтобы люди шли молиться утром, мой раввин-отец вставал в три часа ночи и шел орать по улицам, чтобы все вставали и молились. Но люди ленились, или не желали идти молиться. А просто закрывали окна, чтобы не слышать его воплей. Тогда отец придумал хитрость: чтобы привлечь их внимание, он вроде делал вид, что ругается со своей женой: «Оставь меня в покое!», — кричал — как будто он даже дерется со своей женой — чтобы люди проснулись и выглянули в окна — хотя бы из любопытства, и вышли молиться.

Там где он жил, его звали Шерифом. Район был бедный. Примерно как Гарлем в Нью-Йорке. Но если кто хотел жениться, а денег не было, так он шел за помощью к моему отцу-раввину, а мой отец-раввин шел к каждому, про кого он знал, что у того есть деньги, и говорил дать тысячу шекелей, чтобы нищие могли жениться и устроить себе дом. Никто не мог сказать ему «нет». Потому что он был «Шериф». На нем — три семьи, спасенные из Аушвица — мой отец дал им жилье, пищу. Поедем сейчас со мной — я тебе покажу синагогу. Это в районе Маккаби Ахадашэ — что значит Новые Маккавеи. Только сейчас поздно уже, темно, там закрыто все — но ты хотя бы через окно посмотришь на все эти свитки.

Так вот: почему я рассказываю тебе о своем раввине-отце? Когда в 72-м я вернулся из Мюнхена с той олимпиады, так все здесь сказали: «То, что ты спасся — это не ты заслужил — это с неба заслужил твой рабби-отец».

Ручка есть? Вот, смотри, рисую: это дом, где израильская команда жила в олимпийской деревне в Мюнхене. Это улица. Пешеходная улица над шоссе. Машины там не ездили, только для пешеходов. Мидрахоф. Оттуда можно было войти в наш дом.

А снизу, под мидрахофом — шоссе, тоннель, для машин. И из этого тоннеля тоже шли лестницы вверх, прямо к каждому дому.

Так вот: террористы пришли к нам снизу, из тоннеля, где ездят машины. Перелезли через ограду и пошли по шоссе. Шли внизу, чтобы добраться до нашего дома незамеченными. Потому что вверху, где пешеходная зона, там были сторожа — и если б они пришли оттуда, охрана бы их заметила. А снизу — они свободно поднялись прямо по ступенькам к нашему дому.

Я: — Значит они точно знали план?

Гади Цабари: — Слушай, это было не сложно. Они ведь не в первый день пришли — они же появились где-то через неделю после открытия игр. Успели высмотреть, где и как.

Мы ведь не прятались ни от кого. Мы были обычной спортивной делегацией, как и все остальные. Для каждой делегации, для каждой страны, был свой дом. И террористам не трудно было узнать, какой именно — наш. И каждый дом был устроен так же, как наш.

Кроме того, один из восьми террористов (их было восемь), явно работал в этом олимпийском центре как инженер.

Я: — Откуда ты знаешь?

Гади Цабари: — Об этом не говорили вслух. Но это логично. Во-первых, они точно, на сто процентов, знают, куда идут. Во-вторых, все они идут с незакрытыми лицами — потому что их все равно никто не узнает. И только он, один единственный, был с маской на лице. Значит, он был там кому-то известен.

Я: — Может быть он закрывал лицо потому, что был с ярко выраженными арабскими чертами?

Гади Цабари: — Там все они были с ярко выраженными арабскими чертами. Тогда почему только он? Он там точно работал, в олимпийском центре, и его знали. Но поскольку это было в Германии — никто потом не хотел об этом говорить и в этом сознаваться.

Так вот, смотри: в нашем доме есть несколько боксов. Как подъезды. И в каждом боксе — по четыре комнаты. Одна комната для одежды, и три другие — для жилья. В каждой из них — по два спортсмена.

То есть, в каждом таком боксе — по шесть людей.

Они зашли в бокс номер 1 — и там было шестеро людей. И в том числе — Моше Вайнберг. Трое террористов остались следить за другими пятью спортсменами, а другие террористы взяли Моше Вайнберга, чтобы он им показал, где находятся другие израильтяне. И Моше Вайнберг показал. Он их привел ко мне.

Так вот. Мы говорили с тобой до этого о Моше Вайнберге. Он был главным тренером по борьбе. Мы все время ругались с ним. Он не любил меня. Все время. Когда я поехал бороться в Румынию, я не хотел, чтобы он поехал со мной. Потому что он не любил меня.

Я: — Что ты мне сейчас про свои старые обиды?! Объясни лучше, почему он показал им путь?

Гади Цабари: — Потому что он ненавидел меня! Я же тебе говорю! Ты что — так и не поняла еще, что ли?

Я: — Ты это серьезно?

Гади Цабари: — Еще как! Я уверен на сто процентов! Он привел их ко мне именно из-за этого!

Я: — Не может быть.

Гади Цабари: — Ты не веришь? Вот я тебе сейчас докажу. Если он боялся террористов, которые его захватили, то он должен был сразу зайти в бокс номер 2, по порядку, а не в бокс номер 3 — где был я. Вот! Вот! Смотри: Вот — бокс номер 1, вот бокс номер 2, а вот — где мой бокс номер 3! Я рисую тебе всё как было, чтобы ты поняла! Поверь мне — для меня все это тоже было шоком, понять все это. Но я уверен: только из-за меня Вайнберг сразу привел террористов в третий бокс! Во втором боксе люди могли бы еще хоть как-то против них защищаться: там были спортсмены с оружием, люди, которые занимались фехтованием, у которых были рапиры. Кроме того, во втором боксе было трое людей, занимавшихся стрельбой — значит, у них были пистолеты. Почему Моше Вайнберг не пошел в бокс номер 2? А пошел в бокс номер 3? Почему он прошел мимо номера 2? Почему он пошел прямиком ко мне? Специально.

Я: — Что он сказал, когда пришел?

Гади Цабари: — Он был ранен. Когда он вошел, он сказал: в меня пулей стреляли. У него кровь была на лице, и он был завязан платком, вся голова была перевязана. Я не знаю, на самом ли деле это была пуля, или он просто получил сильный удар. Но это безразлично. Когда он вошел, он сказал: в меня стреляли. Это значит, как вроде, сказать: «Я пришел не потому, что у нас между собой вражда, а потому, что в меня стреляли». Значит, вроде как, он был вынужден. Мои друзья уговаривали меня потом, что, может быть, Вайнберг привел террористов к нам, подумав, что мы — такие сильные люди, что мы сможем защищаться. Но ведь это же нелогично! Какая бы сила ни была — но она не могла идти против оружия. А оружие было только во втором боксе. Только у них был шанс сражаться.

Я: — Слушай, ну и что они могли бы сделать своими крошечными пульками из спортивных пистолетов — против террористов с автоматами?

Гади Цабари: — А что мы могли сделать, безоружные? Что-то — это лучше, чем ничего.

Я: — А ты не считаешь, что психологически как раз логично, что Вайнберг от шока пришел за помощью именно к тебе, своему главному врагу? Именно потому, что ты для него был главным раздражителем, вызывал в нем наиболее живые эмоции? И — извини, но ты уверен вообще, что Вайнберг в тот момент мог быть адекватен? Довольно жутко себе представить: прийти в последние минуты своей жизни к своему врагу и сказать: «Прости, друг, что я привел к тебе смерть — в меня стреляли». А ты не думаешь, что он действительно мог привести террористов к тебе, потому что считал, что ты — борец, и поэтому ты сильнее.

Гади Цабари: — Я был самый маленький! Самый легкий! Пятьдесят два килограмма — я же тебе говорю! Ну посмотри же сама на фотографию: вот — большой, сильный человек. Мертв. Вот — тоже сильный человек. Тоже мертв. Реслинг, реслинг, этот огромный, этот тоже. Все мертвы. А это — опять Моше Вайнберг. Огромный. Взгляни — я самый крошечный среди этих огромных людей! Почему он не привел террористов к ним?

Я: — А о чем ты вообще подумал, когда увидел Вайнберга? И почему ты, собственно, вообще открыл среди ночи дверь кому-то? Именно из-за того, что услышал, что это Вайнберг?

Гади Цабари: — Открыл дверь не я. Дверь открыл Фридман. Постучали в дверь. Фридман встал и открыл. Все просто. Иосиф Романо — так быстро бы не встал. Потом объясню тебе почему. Я тебе уже сказал, что в каждом отсеке было по три жилых комнаты. Но я тебе еще не сказал главного: в отсеке было по два этажа. На первом этаже — одна жилая комната. И на втором — еще две. И чтобы подняться на второй этаж, нужно было пройти по винтовой лестнице. Так вот я был на втором этаже. Я спал в одной комнате с Бергером, который всего за два года до этого приехал жить в Израиль из Америки — вот он на фотографии, смотри — потому что он единственный, как и я, был из клуба «Маккаби». В другой спальне, рядом с нами, на втором этаже были Хальфин и Славин. А внизу были — Романо с Фридманом. Поэтому их поймали первыми.

Я: — А как пришли за тобой? Вот в первую секунду — что ты увидел, когда открыл глаза?

Гади Цабари: — Нет-нет. Я скажу тебе. Было так. В половину пятого я услышал, как стреляют. Был один выстрел. Я услышал его, потому что никогда не сплю крепко. Услышал, проснулся от этого, понял, что это выстрел. Но решил, что это празднуют — отмечают какую-то медаль.

Я: — Видимо, это когда в первый раз выстрелили в Вайнберга. Значит, он говорил тебе правду. По крайней мере в этом.

Гади Цабари: — Я не знаю, что это было. Возможно. Может быть — в него стреляли, может быть просто сильно ударили. Но это ничего не меняет.

Через двадцать минут после того как я услышал выстрел, пришли уже к нам. Когда стучали уже у нас, внизу, в нашу дверь, и Фридман открыл, я услышал даже не шум, а просто разговоры.

Я: — И что ты подумал в этот момент?

Гади Цабари: — Подумал… что пришли будить меня взвешиваться. На соревнованиях я ведь должен быть в точном весе. И нужно заранее знать вес: потому что если я вешу слишком много — тогда нужно срочно побегать или посидеть в сауне, чтобы сбросить вес. Или наоборот поесть срочно — если я вешу слишком мало. Так вот — я услышал разговоры без десяти пять, и подумал, что пришли меня разбудить. И — представь — сам вышел из комнаты.

Я: — У тебя были часы? Как ты узнал время?

Гади Цабари: — Разумеется — часы были все время на мне. Но плюс к этому я знал, что официальное взвешивание — между шестью и семью утра. И я решил, что просто пришли разбудить пораньше — чтобы, как я тебе уже сказал, успеть скорректировать вес.

И я вышел. И увидел, как открывают дверь у Славина и Хальфина.

И я увидел террориста. И он сразу повернулся ко мне с оружием. И я не смог ничего сделать. И мой друг, который спал со мной в одной комнате, точно так же попался: он не видел, что там вооруженные люди — просто тихие разговоры — и он тоже вышел за мной — вместо того, чтобы выпрыгнуть в окно. А выпрыгнуть было легко: там, с другой стороны, наш второй этаж был как первый. Но думаю, он выпрыгнул бы и с четвертого, если б знал, что с ним будет.

Смотри: я тебе здесь нарисую подробнее, вот здесь, отдельно. Смотри, смотри. Вот представь, что это наш бокс номер 3, изнутри. Вот здесь моя комната — потом винтовая лестница вниз, а вот здесь Хальфин и Славин. Когда террорист захватил меня, и повел по лестнице вниз, я увидел здесь еще террористов. А вот здесь я увидел Фридмана и Романо. И Моше Вайнберга. И тут террористы спросили: «Где все остальные израильтяне?»

Я: — На каком языке они спросили? На арабском? На иврите?

Гади Цабари: — На английском. И тут Давид Бергер (тот, единственный, который был со мной из «Маккаби») сказал на иврите: «Друзья, давайте нападем на них — нам нечего терять все равно!»

Я: — И террористы не поняли? Они не знали иврита?!

Гади Цабари: — Один из них, оказалось, знал иврит. Он моментально приставил мне Калаш вот так, к боку, и сказал: «Пошел вперед».

И меня первым вывели наружу. И все захваченные за мной. А потом — террористы. У Иосифа Романо — был порван мениск в колене — и поэтому он шел на костылях. И это мешало террористам двигаться быстро.

Я: — Господи… Он порвал мениск на этой олимпиаде? Во время соревнований, до теракта?

Гади Цабари: — Да, он был тяжелоатлет. Он поднимал тяжелый вес и порвал мениск. Но такая сила воли была, что он этот груз, несмотря на дикую боль, поднял! Он таки взял этот вес! Такой вес, какой он никогда в жизни до этого не поднимал! И из-за этого теперь мог передвигаться только на костылях.

И так я дошел до первого бокса. Террорист сказал мне: спускайся вниз. А там — мадригот, та самая лестница — в тоннель, по которому террористы туда пришли.

Думаю, у них был план: собрать всех пленных внизу на лестничной клетке, и что туда подъедет машина, чтобы забрать всех заложников.

И меня заставили спускаться — впереди всех пленных. А террористы оставались снаружи.

Я стал спускаться. И вдруг, там, внизу, я как раз и увидел этого самого террориста в маске. Этот террорист вообще не говорил. А общался со мной только с помощью оружия. Ткнул меня в живот автоматом.

Вот, смотри, рисую дальше: на этом шоссе, куда мы должны были спускаться, есть столбы, которые держат всю эту верхнюю конструкцию, всю эту пешеходную эстакаду.

Но они нас явно хотели всех собрать еще до выхода на шоссе, на лестничной клетке.

И когда я спустился до этого, в маске, внизу, и он приставил мне автомат, я просто оттолкнул от себя рукой ствол оружия и бросился бежать наружу, на улицу, по шоссе. Другие пленные шли за мной. Я был первым. И я отстранил от себя ствол оружия и вышел на улицу.

Я: — То есть, ты вышел ровно тем самым путем, которым вошли террористы?

Гади Цабари: — Абсолютно точно. Пойми, я не знал, есть ли там еще террористы снаружи на шоссе, ждет ли там кто-то у выхода. Это была лотерея. Это просто был мой шанс. Ты должна понять: я был без одежды, почти голый, я был в одних трусах — даже без туфель, без ничего, босой. Это было пять часов утра. И я побежал. Побежал зигзагами, между столбов, чтобы они меня не пристрелили. Потому что террористы открыли по мне огонь. Выпустили две или три автоматные очереди. А друзья мои уже не смогли выйти, потому что террорист, который стоял здесь, заблокировал собой выход, снаружи, и стрелял по мне.

Я: — Скажи мне, пока ты шел от третьего бокса к первому — ты уже понимал, что ты в смертельной опасности?

Гади Цабари: — Нет, совсем нет. Во-первых, террористов, которые меня захватили, я видел глаза в глаза. И это психологически сразу меняет ситуацию: если ты видишь человека глаза в глаза, ты не думаешь, что он в тебя будет сейчас стрелять. Пусть даже он и вооружен автоматом. И я только думал сам в себе одно: «Как я доехал на эту олимпиаду?! Как я боролся, чтобы попасть на эту олимпиаду! Этого просто не может быть, чтобы я попал сюда для того, чтобы меня захватили террористы!» Я был как во сне. Я не боялся ничего, у меня не было ощущения страха. Никакого такого ощущения. До той самой секунды, пока я не спустился по этой лестнице. И пока не увидел этого террориста с маской вместо лица. И тогда — я как будто получил удар в сердце. Физически. Я почувствовал себя очень плохо — физически — как будто мне — физически — воткнули нож в сердце. Видишь: было темно, этот проход, эта темная лестница. И до этого все террористы, там, наверху, были как будто бы нормальными людьми — с открытыми лицами, я видел их глаза. У тех, которых я видел до этого наверху, были лица. И вдруг я спустился — и он стоит в темноте в маске.

Я: — Ты в этот момент понял, что можешь погибнуть?

Гади Цабари: — Я проснулся! Ровно в этот момент я проснулся. Я его увидел — того, кто стоял внизу — в четырех ступеньках до конца лестницы. И эти четыре ступеньки я, как получил этот удар в сердце, я уже осознавал, где я нахожусь. И когда я спустился к нему — я ведь не планировал этого — я не знал заранее, кто там есть. Я не знал, кто снаружи есть. Но за эти четыре ступеньки, которые я должен был к нему пройти, я проснулся, я понял, что я должен что-то с собой сделать. И я даже не знал, что именно я должен сделать. И только когда я уже подошел вплотную к нему, я просто отстранил его оружие рукой. Отвел от себя. До этого момента — клянусь — я этого не планировал. И тут я почувствовал себя как взведенная пружина. И отвел оружие рукой. Я не думал, что я делаю. Чисто механически.

Я: — Ты понял, что если ты этого не сделаешь, то погибнешь?

Гади Цабари: — Ничего я не понял. Я делал это без плана. Без плана.

Я: — Где был Калашников? Куда он тебе его приставил?

Гади Цабари: — В живот. Вот сюда. Смотри! Вот так.

Я: — И ты мне хочешь сказать — что вообще не думал в этот момент, что он может тебе выстрелить в живот, как только ты дернешься?

Гади Цабари: — Говорю же тебе… Я не сильно верующий. Но я тебе точно говорю: я не делал этого спланированно. Я сделал это по наитию. Потому что нормальный человек на такое бы не решился. Потому что тут надо было брать шансы, решать: выходить — не выходить наружу. Вспомни: это еще почти ночь, раннее утро, я — почти еще сплю, совсем сонный. Я не силен против них, я не быстр, гол, бос — и безоружен. Но что-то в меня вдруг вошло! Говорю же тебе! За один миг как будто откуда-то извне — весь адреналин мира вошел в меня. И — если бы я начал думать, рассчитывать — я бы такого никогда не сделал. И я побежал.

Я: — Когда ты понял, что ты спасен?

Гади Цабари: — Метрах в семидесяти от выхода на шоссе оказался забор. И когда я до него добежал, петляя от пуль меж столбами, и перелез через него — я почувствовал, что я жив. Я перелез через забор, и через двадцать метров после этого забора оказался дом, и я туда зашел.

Я: — Что это за дом был?

Гади Цабари: — О! Это целая отдельная история — я тебе чуть позже расскажу. Для начала: меня там встретили люди, говорившие по-английски. Я сказал им: «Я — из Израиля. Я — борец. Я — с олимпиады. Меня — захватили палестинцы, и там, за забором, в плену остались мои друзья». Они не поверили мне. Они подумали я сумасшедший. В трусах прибежал к ним среди ночи. Они не хотели даже слушать меня! Потому что я был только что с постели, едва сам понимал, что произошло, и был очень возбужден, запыхался, говорил очень быстро. И по-английски я тогда говорил — честно говоря, не очень… Я и сейчас-то не очень… Секунд двадцать надо мной там все ржали. Потом я схватил одного человека, и сказал: пойдем со мной — я тебе покажу. И притащил его к забору и заорал на него: «Кен ю хир ми?!» Он сказал: «Да, да». Я спросил: «Ар ю щюр?!» Он еще раз ответил: «Слышу тебя». И тогда я начал еще раз говорить: «Я спортсмен, на олимпиаде, террористы-палестинцы ворвались ко мне в дом. У них в руках остались мои друзья!» А этот парень опять сказал: «Ладно, ладно, пойдем в дом». Они думали, что я ненормальный. Но все-таки вызвали полицию. На всякий случай. Чтобы хотя бы забрали этого сумасшедшего. В трусах.

Я: — Так что это все-таки был за дом?

Гади Цабари: — А это просто гениальная история! Оказывается, что там жила пресса, Си-Би-Эс. И они получили такой scoop, такой эксклюзив! Но не поняли, что у них в руках. Они вызвали полицию, но не поняли, что они могли бы получить информацию первыми. Через шестнадцать лет, когда какие-то журналисты брали у меня интервью, и спросили: «Ну, и куда ты побежал дальше, когда освободился и перемахнул через забор?» И я ответил: «В дом, где находилось «Эн-Би-Си». И тут они как на меня закричат: «Нет! Ты пришел в наш дом! Скажи «Си-Би-Эс», а не «Эн-Би-Си»! А для меня, как ты понимаешь, было абсолютно все равно: что «Эн-Би-Си», что «Си-Эн-Эн». Я их и сейчас-то путаю. И все эти годы я говорил то «Эн-Би-Си», то «Си-Эн-Эн» — как придется — потому что для меня было ну абсолютно безразлично, что за пресса там была. Они ведь все равно мне не поверили! А потом, через шестнадцать лет, когда я попал к тем же самым журналистам — они захотели рекламы! Это был их последний вопрос в интервью! Они специально его так подгадали, как эффектную концовку — потому что надеялись, что я им отличный пиар сделаю. А я сказал — «Эн-Би-Си» вместо «Си-Би-Эс». Все им испортил.

Я: — А когда ты привел этого парня журналиста к забору — неужели он не увидел или не услышал, что за забором стреляют?

Гади Цабари: — Забор был не на ровном месте. Его построили на маленькой горке. На возвышении. И если бы даже кто-то в этот момент еще раз выстрелил, то пули бы все равно попали в горку, журналист бы ничего не увидел.

Кроме того, там, в олимпийской деревне, каждый день кто-то праздновал спортивные победы. А когда празднуют олимпийские медали — ты представляешь же, какой гвалт. Выпивают, кричат, стреляют…

Когда те вызвали полицию, и полиция принесла мне одежду и стала меня допрашивать, я сразу объяснил, где есть террористы. Пять часов я был на допросе. Но в самый же первый момент, как только я сказал, где террористы, полиция тут же окружила этот дом, и террористы не смогли больше гулять в другие отсеки здания. Тех моих товарищей, которых они поймали, они держали, но больше они никого захватить не могли. Они были блокированы. В первом боксе. Так как я бежал снизу, и полиция появилась со всех сторон, то террористы побежали наверх. И всех пленных посадили в эти комнаты, в первый бокс, который наверху. А у входа, чтобы доказать полиции, что это не игра, они убили Вайнберга, и выбросили его труп сверху на пешеходную улицу. Не на нижнее шоссе. А на мидрахоф. А тот, который был на костылях, Иосиф Романо, его они застрелили в той же комнате, где были все пленные — видимо, именно потому, что он мешал им двигаться настолько быстро, насколько им хотелось, на своих костылях.

Ты, конечно, сейчас спросишь, откуда я знаю, что Романо был уже мертв — еще до того, что произошло с ними потом. Дело в том, что они, эти террористы, объявили, что хотят иметь дело только с министром иностранных дел Германии, и только с ним готовы вести переговоры. Только с самым высоким лицом. И вот Геншер, который тогда был министром иностранных дел, зашел туда к ним, в первый бокс, чтобы говорить с ними. И когда он вышел, он рассказал, что Романо уже лежит убит. Геншер как раз и зашел туда, к ним, потому что хотел убедиться, что есть еще живые люди, что есть еще о чем говорить вообще. Он хотел убедиться, что остается предмет для переговоров. Поэтому он потребовал, чтобы его впустили. И тогда он увидел, кто там жив, кто мертв.

Я: — Надо же, не побоялся зайти.

Гади Цабари: — Террористы требовали, чтобы геликоптер увез всех их вместе с заложниками сразу в аэропорт. А в аэропорту — чтобы им предоставили самолет до Египта. А потом, на самом аэродроме, уже на взлетном поле, рядом с вертолетами, в которых сидели заложники, началась стрельба. И тогда уже было… то, что было.

Я: — Где ты находился в этот момент?

Гади Цабари: — Я был пять часов в полиции. После чего меня отвезли обратно в олимпийский центр. Там было большое высотное здание. И там, возле этого здания, было место для вертолетов — внизу, в саду. В этом здании были все главы этого олимпийского центра. И всех израильтян, которые там остались — кроме тех, что были пленены — отвезли в это здание на девятый этаж. И меня после полиции привезли туда же. А так как были переговоры террористов с министром иностранных дел Германии, то это длилось с самого утра по двенадцать часов ночи. И поскольку я все это время сидел там, я видел, что в десять часов их посадили в вертолет. Я видел, как они подъехали к этому дому на минибусах.

Я: — А как же удалось спастись второму? Я слышала, что вас было двое — кто оказался руках террористов, но спасся.

Гади Цабари: — Он в первую же минуту выпрыгнул в окно. Когда террористы зашли в первый бокс — они явно знали, что там жило все руководство делегации. Он тоже жил там. И когда он их услышал, он сразу выпрыгнул в окно. И на ту сторону, там, куда он выпрыгнул, выходило здание канадцев, живших примерно в таком же помещении. Я не знаю, зашел ли он к ним в спальню, или зашел только в дом. Факт тот, что пока террористы двигались в соседние боксы, он оставался там, в доме канадцев. И не поднял тревогу. Почему я это знаю? Показатель такой: террористы ворвались вот сюда — смотри! — в бокс номер один, в полпятого утра. А ко мне, в бокс номер три, они пришли уже без десяти минут пять. Значит, двадцать минут разницы! За эти двадцать минут, если бы тот, выпрыгнувший, поднял тревогу, террористы бы даже не дошли до третьего бокса. Доказательство очень простое: когда я прибежал к дому «Эй-Би-Си», и они мне долго не верили, думали, что я сумасшедший, и я повел этого парня к забору — но вместе со всем этим, ровно за пять минут они позвали полицию, и здание израильской команды было моментально оцеплено. Я сразу попросил их дать мне позвонить — и они дали — и пытался найти по телефону Лялькина — из нашей делегации, потому что он вместе с нашим доктором жили в самом последнем боксе. То есть, до него террористы еще не успели дойти. Я хотел его предупредить. И это все заняло пять минут — от того момента, как я оказался на свободе и в безопасности — до того момента, как полиция оцепила здание.

Я: — То есть, ты был первым, от кого полиция узнала о террористах?

Гади Цабари: — Да, и террористы больше не попали ни в один бокс. И если бы тот, который тоже выжил, сделал бы то же самое, то террористы не зашли бы даже ко мне, даже в бокс номер три, где жил я, и где жили еще пять человек — которые погибли. Это заняло всего пять минут! Времени бы хватило. Так как после моего звонка полиция сразу дала знать остальным израильтянам, которые находились в других боксах и не были захвачены, как они могут выйти или через окно или через дверь, чтобы оказаться в безопасности.

Я: — Слушай, получается, ты так и не успел выступить на олимпиаде?

Гади Цабари: — Почему же! Выступил, еще как. Два состязания было. Но после того, как произошел теракт, всю нашу команду — тех, кто остался в живых, вернули в Израиль. Я закончил выступление в греко-римской борьбе. Но не успел выступить во втором виде борьбы: во фристайле. Так что медали не достал.

Я: — Что это за девушки с тобой тут на фотографии? Какие красавицы. Ты помнишь их фамилии?

Гади Цабари: — Еще бы! Конечно помню! Это — Пловчиха. А эта — Атлетика. Шахаморов. Тоже олимпийка. А это — опять я. Видишь, это не обычная фотография, вырезка из газеты. Опубликовано накануне Мюнхена. Тогда, перед отправкой в Мюнхен, в газетах публиковали фотографии и биографии всех спортсменов, которые поедут на олимпиаду. Вот видишь — в этой газете напечатаны две биографии и фотографии рядом: Я — и Хальфин. Элиэзер Хальфин. Мертв.

Когда мы приехали в Израиль, Голда Меир сказала, что организаторов теракта будут убивать не прекращая. Только через семь лет всех уничтожили.

Я: — То есть, ты с самого начала знал про моссадовские подразделения возмездия?

Гади Цабари: — Просто время от времени в газетах что-то проскальзывало, и я понимал, о чем идет речь.

Я: — Как ты думаешь, Штази и КГБ действительно принимали участие в организации теракта в Мюнхене? Или были в курсе его подготовки?

Гади Цабари: — Понятно, что этим террористам помогали спецслужбы. Чтобы добраться туда, террористы должны были пройти через ГДР. Все эти террористы приехали не организованно в одно место — чтобы их не поймали. Они приехали с разных сторон. И было несколько, которые приехали через ГДР, чтобы добраться до Мюнхена. И конечно были те, кто им в этом помогли. Это все организовано было задолго. И специалисты, которые тогда проводили расследование, сказали, что вполне возможно, что связь шла через ГДР.

А вообще — знаешь вот, что я сейчас подумал? Вот знаешь, что самое удивительное: за все десятилетия, которые прошли после теракта, ты — первый и единственный человек из России, который появился здесь в моем доме и задал мне все эти вопросы. Странно, правда?

Я: — Слушай, Гади, а ты мне говорил что-то про свою инвалидность. Но ты же не был ранен, когда тебя захватили в Мюнхене, насколько я поняла? Извини — но что ты имел тогда в виду под инвалидностью? Ты ведь, по-моему, здоров как бык?

Гади Цабари: — Ты не представляешь себе, что со мной творилось год после Мюнхена! Когда я вернулся оттуда, я вообще не мог спать. Я просто не мог спать. Я все время шел по этим лестницам. У меня в глазах все время стояли эти пролеты, я спускался по ступеням. И все время пытался оттуда убежать. И самый непереносимый кошмар — что я понимал, что Вайнберг специально пришел ко мне, пришел ко мне как предатель, предал меня, потому что не любил меня. Это еще мало сказано «не любил». И… Я понимаю, что тебе это, конечно, неприятно будет услышать — но я понял, что это не случайно, что он был убит первым… Но я сразу сообщил полиции, что он ранен. Потому что я его видел раненым еще до того, как его выбросили на улицу убитым.

Я: — Что ты имеешь в виду «не случайно был убит первым»?

Гади Цабари: — Это как будто сверху было.

Я: — Гади, давай не будем так говорить об этом. Он ведь мертв уже.

Гади Цабари: — Но я-то жив! Я-то живу с этим! Все эти годы! И, может быть, я бы был уже в Абарбанэль, в сумасшедшем доме, если бы я был недостаточно сильным человеком.

Я: — Ты когда-нибудь ездил в Мюнхен после этого?

Гади Цабари: — Да, но сейчас там все выглядит совсем по-другому. Эти наши общежития в олимпийской деревне сразу после теракта сдали студентам. А потом и вообще продали эти боксы частным лицам, и теперь там живут семьи. Я приехал туда через двадцать лет после теракта. И я узнал территорию только по этому месту — вот по этому, которое я тебе здесь нарисовал. Еле узнал. Во-первых, там больше нету вот этого забора. На горке. За которым я спасся. Я приехал туда с одним из сыновей — и хотел ребенку показать, куда я бежал, когда освободился. А это здание, где было Си-Би-Эс — его вообще нет, его снесли. А вместо этого теперь идет большое шоссе. А сами жилые боксы — поскольку теперь там живут семьи — вообще перестроили иначе. Всё очень тесно. Раньше там было открытое место. А теперь как сламз какие-то. Там, где были столбы внизу, между которыми я укрывался от пуль, зигзагами — теперь сделали склады. Для каждого такого домика, бокса, там сделали внизу отдельный склад. Там проходов больше нет. Так что даже если бы мы были с тобой сейчас там, в Мюнхене, я не смог бы тебе показать того места, где я спасся.

Content

Lena Swann
Распечатки прослушек интимных переговоров и перлюстрации личной переписки в двух томах. Том 2

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9