Ольга Малашкина

Три смерти и Даша

Посвящается дяде Вите

Я внушаю людям только ужас. Так было всегда, сколько я себя помню.

Где бы я не появилась — все сторонятся меня, никто никогда не радуется моему приходу. Не удивительно, что меня редко куда‑нибудь приглашают, хотя случается и такое. Обычно меня игнорируют, старательно делают вид, что меня нет, а когда замечают, что я рядом — приходят в ужас.

Я всегда все делаю не так. Я всегда прихожу не вовремя: то — слишком рано, то — слишком поздно. И мало кто радуется тому, что я вообще пришла.

Никто меня не любит, никому я не нужна. Вернее, никто не осознает, насколько я все же нужна, несмотря ни на что.

Если не знать, кто я, то может показаться, что я непривлекательная, необщительная и ужасно закомплексованная. Но, это не так. На самом деле я весьма симпатичная — у меня темные глаза и волосы, правильные черты лица, я среднего роста и с хорошей фигурой. Я уверена в себе и очень общительна по роду деятельности. Просто я — смерть.

Да, не очень благозвучное имя, но уж какое дали. На разных языках этого мира мое имя звучит по — разному. Также разные народы не сходятся во мнении какого смерть пола. В одних языках это Она (в смысле — я), в других — Он, в третьих — Оно. Знали бы люди, что правы они все — нас действительно трое.

Людям сложно это понять, а мне сложно понять, как можно жить вдвоем. По крайней мере, когда вас трое, точно знаешь, где они, если они не с тобой. Хотя, в семье, где я родилась, Она (то есть — моя мать) была далека от понимания этих преимуществ. Она измучила Их ревностью. Она ненавидела Их, ненавидела меня, как Их ребенка, ненавидела весь мир. И на Земле лютовала тогда в основном Она. Эпидемии, свирепствовавшие на планете, уносили миллионы жизней.

Прожила Она по нашим меркам не долго. Она быстро утратила плоть, а скелет вскоре рассыпался в прах. Многие видели Ее в таком обличии, и от этого меня теперь представляют точно так же и бояться еще больше.

Они не намного Ее пережили. Оно и Он — мой братец отправились в другие миры в поисках лучшей доли, а я осталась здесь. И поклялась, что в моей все будет по — другому. Ах, да, совсем забыла сказать — у меня прекрасная семья.

В городе был химкомбинат. Почти ежедневно или, по крайней мере, не реже раза в неделю по улицам ползли ядовитые испарения. Жители города давно к этому привыкли. Они часто просыпались и ходили весь день с больной головой, часто кашляли, не простыв, и не придавали этому особого значения.

Город был маленький и ужасно пыльный. Весной листва немногочисленных деревьев быстро превращалась из зеленой в серо — зеленую. А зимой город был окрашен в три цвета: белый, серый и голубовато — серый. Никаких архитектурных излишеств в городе не было. Местное образование было представлено несколькими училищами; одним престижным колледжем, готовящим более или менее квалифицированных рабочих для химкомбината; и единственным, имеющимся почти во всех городах, педагогическим институтом, с единственным же престижным факультетом (естественно — химфаком).

Естественно, почти вся деловая, общественная и культурная жизнь вращалась вокруг химкомбината, а тем, кто не мог или не хотел в ней участвовать, словно бы и не было места в этом городе.

Несмотря на общую внешнюю неприглядность города, этот район сильно и невыгодно выделялся на фоне других.

Он состоял из старых двухэтажных домов, не ремонтировавшихся, наверное, со дня основания огорода. Летом в этих домах всегда было прохладно, а зимой — холодно. Детские площадки находились в таком состоянии, что дети предпочитали им все, что угодно: лестницы, чердаки, подвалы, небольшие рощицы и сады частных домов. Населяла этот район, в основном, местная «интеллектуальная элита: выпускники училищ, рабочие, немного интеллигенции и много потерявших себя алкоголиков и наркоманов.

В тот день вдоль неширокой дороги шла молодая женщина. Ее звали Лиля, и выглядела она так, что если вы хоть раз ее видели, то вряд ли когда‑нибудь забудете. Она не была похожа на блеклых, обезличенных женщин родного города и совсем не походила на девочек с окраин — хорошеньких, но грубоватых, с ярко раскрашенными дерзкими личиками. Фигура у нее была превосходная, черты лица правильные. Глаза у нее были карие, очень выразительные, а волосы длинные, светлые. Сейчас она была абсолютно безмятежна и спокойна. Волноваться ей было нельзя: она ждала ребенка.

Навстречу ей шла другая молодая женщина. Ее звали Роза. Ей было, как и Лиле, восемнадцать лет. И она тоже была беременна и тоже на пятом месяце. Маленького роста, хрупкая, с длинными русыми волосами и большими голубыми глазами она производила впечатление беременного ребенка. Хотя, если судить по уровню развития, в сущности, так оно и было.

Девушки встретились, улыбнулись друг другу и познакомились. С тех пор они часто гуляли вместе, часами болтали и вскоре узнали почти все друг о друге.

Лиля жила с отцом, который в ней души не чаял. Девятнадцать лет назад, когда ему было сорок, его отцовство началось с уверенного заявления, что ребенок не его. О том, где сейчас ее мать, Лиля имела весьма смутное представление и не хотела знать больше.

Как и все девушки ее возраста, Лиля искала любви и понимания. И если это можно так назвать, то нашла. На свою голову.

Что до ребенка, то она рассудила, что его незапланированное появление не повод для того, чтобы в восемнадцать лет становиться убийцей и оставила.

Роза жила с отцом своего ребенка. Скоро должна была состояться их свадьба. Роза не задумывалась, любит ли она своего будущего мужа, да и вообще редко задумывалась. Быть может, в глубине души она осознавала, что все происходящее — не предел ее мечтаний, но была слишком слабовольна для каких‑либо свершений. Главным для нее всегда была привычка, а ко всему происходящему она давно привыкла и не желала ничего менять. А если и находили на нее время от времени, приступы дикой тоски, так что ж с того.

Лиля училась на филологическом факультете местного педа. Она поступила туда потому, что ей было все равно, а ее отец преподавал там.

Склад ума у Лили был гуманитарный, и учеба давалась ей легко. Учиться ей не нравилось. И не столько учиться, сколько — посещать занятия, где по группе гуляли грязные сплетни; где строгие преподавательницы завидовали ее красоте и беременности, а манерные ломали руки и принимали картинные позы: „Ах, посмотрите, какая я утонченная и умная, не то, что вы!“ И где она прекрасно понимала, что, несмотря на ее широкий кругозор, негде не нужны филологи в это суетное время перемен. Ну, разве что, в школе, но она лучше пойдет мыть полы…

Роза училась в ПТУ, неподалеку от дома на маляра — штукатура. Появлялась она там крайне редко, в основном для того, чтобы получить стипендию. И, вряд ли, это сильно влияло на ее профпригодность — красила, штукатурила и клеила обои она и без того хорошо.

В общем, их обеих ждала непрестижная, неинтересная и низкооплачиваемая работа.

Правда, в жизни Розы теперь было одно светлое пятно — ее будущий ребенок. Его появление Роза восприняла также спокойно, как и все в своей жизни. Но теперь ее жизнь приобрела смысл, а ей с детства твердили, что смысл жизни нужен, правда, никто не уточнял — зачем.

Роза хотела мальчика, а ждала девочку. Лиля же хотела девочку, девочку и ждала.

Девушки часто ходили друг к другу в гости, но чаще бывали у Лили — у Розы дома полным ходом шел ремонт.

Так однажды они сидели в Лилиной комнате. Сгущались сумерки, но свет они не включали. В комнату проникал красноватый свет уличных фонарей, и мебель отбрасывала причудливые тени. Слышно было каждую проезжающую машину.

— Лилька, ты такая умная! — вдруг после долгого молчания сказала Роза.

— Почему ты так решила?

— Ну…Ты знаешь много. Интересно рассказываешь.

— И что с того? В жизни это мало помогает.

— Почему?

— Потому, что никому это не нужно.

Лиля встала и включила музыку: в шкафу на полке был спрятан от греха подальше магнитофон. Почти половину шкафа занимали магнитофонные записи.

— Лиль, а что это за группа? — спросила Роза.

— „Ария“. Моя любимая.

— Так это же. „металл“. — с ужасом в глазах проговорила Роза.

— Ну и что, — спокойно ответила Лиля, — Я люблю „металл“.

— Ты что? Во всех журналах пишут, что такая музыка это тлетворное влияние запада. Она пропагандирует культ насилия. Как ты можешь такое слушать? — Роза не скрывала своего возмущения.

— Спокойно. И, как видишь, до сих пор ни кого не изнасиловала.

— А еще я читала, что „металл“ плохо влияет на мозги. Что люди от него быстро тупеют.

— Кто‑то только что говорил, что я слишком умная…

— Ну, вот, и не боишься за свой ум?! Еще я читала.

— Что‑то ты слишком много читаешь. Не к добру это. Лучше бы Пушкина почитала. Или — Набокова. У меня есть. Хочешь, дам почитать?

— Не — ет, — протянула Роза, — Это все так скучно. И вообще — я не люблю читать, ты же знаешь.

— И не читай. Тебе это противопоказано.

— А не боишься, что на ребенка плохо повлияет?

— Что? — не поняла Лиля.

— Ну, музыка.

— Конечно — нет. Все эмоции я делю с ним, а мне нравится. Да и как я без рока?

— А откуда у тебя магнитофон? На какие шиши? Я же знаю, что вы живете небогато, — неожиданно сменила тему Роза.

— Это подарок…вернее — взятка. Отцу за экзамен.

— Ты же говорила, что он у тебя строгий, принципиальный и не берет..?

— Вообще — да. Но, тут уж очень удачно предложили. Он же знал, что я давно хочу, а денег нет, и не предвидится.

— Да — а. Лиль. А как там твой Фарит?

— Да, лучше бы он был не мой. Готовится стать отцом.

— И как?

— Ничего. Мальчика хочет. Уговаривает свою мать с ребенком сидеть, пока я в институте.

— И как?

— Вроде — согласилась. Не очень то я хочу ее так часто видеть, а что делать.

— Что, не любит тебя?

— Да не то, чтобы — очень. Но считает, что красота до добра не доведет. Видимо, по собственному опыту судит, я видела ее фотографии в молодости.

— Красивая?

— Не то слово. Жаль, сынок не в нее. А Вася твой как?

— Хорошо. В эту субботу наша свадьба. Ты придешь?

— Странный вопрос.

— Приходи обязательно. Если ты придешь — все надолго запомнят нашу свадьбу. Вообще, завидую я тебе, Лилька. И умная и красивая. Чего еще надо?

— А я всегда мечтала быть как ты.

— Да, ну..?

— Ты так легко относишься к жизни. Мне бы так. А мне вечно чего‑то надо, чего‑то не хватает, чего нет и не будет.

— Да, ладно.

— Только не знаю, что вам на свадьбу подарить. Да и денег нет.

— И зачем ты пошла в этот институт? Все равно после него никуда не устроишься. Пошла бы в училище — давно бы уже работала.

— Нет, я хочу высшее.

— Ну, зачем?!

— Пригодится. А если и не пригодится — хотя бы для себя.

— И куда ты с ним устроишься? Училкой?

— Типун тебе на язык! Может, я вообще отсюда уеду. Надоело мне здесь.

— Ну, куда ты отсюда уедешь? Кто тебя ждет?

— Никто. Но, это же хорошо. Если бы ждали — подготовились бы: возвели бы крепостную стену, запаслись бы продуктами и не пускали бы меня.

— Да, ладно тебе. Не расстраивайся.

— Даже не собиралась. И все равно я уеду!..

Да, у меня прекрасная семья. По началу я неплохо справлялась сама: людей на земле было не так уж много. Я наслаждалась покоем.

А потом, люди начали воевать. То есть, воевали они и до этого, но не в таких масштабах. И мне стало трудно. А что бывает, когда я не справляюсь? Правильно, — появляются легенды о вампирах, зомби, призраках, имеющие в основе реальные факты. А потом люди сами отмахиваются от них: мол, все это выдумки. Им и в голову не приходит, что я могу не справляться.

А вот к появлению чудовищ я не имею никакого отношения. Это все либо людская фантазия, либо необразованность. Например — дядя Витя — чудовище с лицом и телосложением старика, безопасное, но постоянно пристающее ко всем с просьбами. Ко мне его появление не имеет никакого отношения — я проверяла — он жив, и никто из нас не знает даты его смерти. Наверное, он откуда‑то вылез после долгой спячки потому, что раньше я его не видела. Наверное, во времена молодости моих родителей таких было много.

Так, вот: шли войны, и я не справлялась. И однажды на поле боя я встретила Его. Он, как мой брат недавно покинул другой мир и пришел сюда, почувствовав, что нужен. Я сильно растерялась, когда его увидела и выронила воина, которого собиралась забрать. Он выжил после страшной раны и всем рассказал обо мне. Позже так родились легенды о валькириях. Только не верьте им — я не толстая.

Конечно же, мы с Ним полюбили друг друга. Честно говоря, я не ожидала от себя такой влюбчивости. С улыбкой вспоминаю то время. Тогда мы много гуляли по древним городам, люди шарахались и разбегались от нас, а города менялись на глазах — людское время быстрее нашего, иначе как бы мы все успевали?

Оно я встретила, когда однажды пошла, прогуляться по космосу. Оно обитало на планете, лишенной жизни и находилось в очень подавленном состоянии. Это было не первое Оно, которое я встретила, но я не сомневалась. Я взяла его за руку и отвела к нам домой. И мы наконец‑то зажили, как и полагается, втроем, в любви и согласии. Оно полюбило нас и море, к которому часто ходило.

Мы — очень красивая молодая семья. О себе я уже говорила. Он высокий, бледный, с темными волосами, черными глазами и мужественными, чуть грубоватыми чертами лица. Оно внешне похоже на то, что люди называют ангелом (да от Него, собственно говоря и пошли эти легенды): светлые, блестящие кудри, нежные черты лица, большие синие глаза с длинными загнутыми ресницами.

Когда нас стало трое мы, наконец‑то, разделили обязанности, как положено. Он — насильственная смерть. Его встречают в бою, в драке, в темных подворотнях и на освещенных улицах и дорогах, в камерах пыток, от рук палачей с тупыми, бессмысленными лицами, в море и на небе и в миллионах других мест.

Я — смерть ненасильственная, но мучительная. Меня можно встретить в больнице, при родах, у себя дома, в гостях, на улице и в еще большем количестве месте, чем его. Еще я прихожу за самоубийцами.

Оно — смерть тихая, безмятежная и безболезненная. Оно часто приходит к старикам и иногда к детям. Но, смерть без боли и мучений такая редкость, что Оно занято меньше, чем мы. Гораздо меньше, но Оно не сидит без дела. Ведь Оно обладает феноменальной памятью. Оно помнить всех, кого мы забрали. Помнит, кто, когда и кого должен забрать. Поэтому вампиризм и прочее надолго стал только легендой. Вот только дядя Витя по — прежнему донимает всех нас, но чудовища — не в нашей компетенции.

Прошло пятнадцать лет. Дома в уже знакомом нам районе из старых превратились в аварийные. По городу ползли ядовитые испарения. Было серое утро пыльной весны.

По темному двору шла девушка. То была Даша — дочь Розы. По нездоровым канонам времени она считалась красивой, ведь была очень худенькой. Впрочем, этот город рождал таких тысячами. Независимо от моды на фигуру. Мать давно недоумевала, в кого девочка пошла — она мало походила на нее и отца. У Даши были светлые, почти совсем белые волосы, шоколадного цвета глаза и белая кожа, она была очень яркая в своей бесцветности.

Что до Розы, то она родила после Даши двух мальчиков и быстро превратилась в нервную, скандальную, вечно скучающую домохозяйку. Она ходила по дому и двору в старом халате, очень редко уходила дальше двора и была в целом вполне довольна жизнью. К тому же была она жуткой сплетницей. А еще она очень хотела, чтобы Даша после девятого класса (который оканчивала этой весной) пошла учиться на повара.

Даша подошла к неосвещенному окну на первом этаже и громко постучала в стекло. Через минуту из подъезда вышла ее лучшая подруга Лейла — дочь Лили. Девочки с детства были очень дружны. Когда‑то их даже в шутку называли сестренками.

Лили давно здесь нет. Восемь лет назад она во второй раз вышла замуж и уехала из ненавистного города, чтобы никогда больше сюда не возвращаться.

Муж Лили — человек сказочно богатый — давно искал себе жену столь же сказочно красивую, как полагалось ему по статусу. Но он обладал чувством прекрасного, что крайне редко встречается среди богатых людей. Он прекрасно понимал, что красота и топ — модели — это вещи прямо противоположные друг другу. Только где искать красавицу он себе плохо представлял.

Однажды он приехал по делам в этот город и случайно встретил Лилю. И недолго думая, увез ее к себе в столицу. Если бы он подумал подольше, то наверняка женился бы на женщине, пусть менее красивой, зато гораздо менее умной. Но ему и в голову не пришло, что к такой красоте могут прилагаться еще и мозги. Да и силу характера Лили он здорово недооценил. Конечно же первое время она делала все, как скажет он. А когда ей надоело, то с легкостью подчинила его себе, о чем он до сих пор даже не догадывается. К тому же через год после свадьбы к нему пришла любовь сильная и страстная, первая в его жизни. Он до сих пор любит Лилю. А Лиля относилась и относится к нему как к мебели. Никогда она не простит ему отношения к себе как к красивой кукле, да и уровень интеллекта у него сильно подкачал, говорить с ним ей было не о чем.

Лиля блистала и сражала всех наповал везде, где бы ни появлялась. Первое время муж даже не пускал ее никуда без телохранителя, пока ей это окончательно не надоело. О ней заговорили. Женщины завидовали ей, мужчины завидовали ему и восхищались ею: многие — красотой, некоторые — умом, большинство — и тем и другим одновременно.

Первое время она отчаянно скучала, ее не радовали ни тряпки, ни дорогая косметика (впрочем, совершенно при ее внешности не нужная).

Потом она стала много гулять по городу, который внешне оказался немного повеселее, чем ее родной. От скуки снова занялась филологией, защитила диссертацию и хочет и дальше заниматься наукой.

Сейчас она преподает в университете, пишет профессорскую диссертацию, много путешествует (мечта детства и юности) и более или менее примирилась с жизнью.

Лейлу она видит редко. Девушка, в чем‑то такая же прагматичная, как и мать, понимает ее, полностью оправдывает и не держит на нее зла. Поначалу, муж устраивал Лиле сцены, говорил, что не собирается воспитывать чужого ребенка; а теперь часто спрашивает, где Лиля планирует обучать Лейлу, и не лучше ли ей перебраться сюда и подготовиться к поступлению. Быть может, он предлагает это потому, что готов на все, чтобы Лиля не грустила (а грустит она часто), а может потому, что у них с Лилей нет детей и неизвестно, будут ли вообще.

Чувствует ли Лиля какую‑то особую любовь к дочери или нет, но она прекрасно понимает, что уж если препроводила ее в наш несовершенный мир, то должна как‑то помочь ей утвердится в нем. Она регулярно посылает дочери деньги, они с дедом тратят мало, зато не боятся, что денег не хватит. Она покупает дочери наряды (правда, не всегда угадывает с размером из‑за редких встреч, поэтому Даша тоже хорошо одета). Лейла же одевается просто, правда частенько укорачивает юбки и сарафаны. А еще Лиля постоянно уговаривает дочь перебраться к ней — в Москву, но Лейла всегда находит отговорки: то она деда не может оставить, то — Дашу. Не то, что бы она сильно любила родной город, но некоторые его обитатели ей дороги. А Лиля постоянно ищет новые аргументы в пользу переезда.

В отличие от Даши Лейла очень похожа на своих родителей. Она такая же высокая, смуглая, черноглазая и черноволосая, как отец. А фигура и правильные черты лица у нее от матери, и волосы тоже вьются.

Девочки шли в школу, вдыхая зловонные испарения.

— Такой родной мерзкий запах, — сказала Даша.

— Скорее бы листья появились, что ли, а то пыльно, дышать нечем, — отозвалась Лейла и добавила: Даш, а может, прогуляем сегодня, а?

— Лейла, не соблазняй меня! И так давно там не были.

— Ну, ладно.

Школа, где они учились, не выделялась на фоне района ни в лучшую, ни в худшую сторону. Уровень преподавания там был низкий, а тяга к знаниям и того ниже. Своими серыми стенами школа наводила тоску и у многих, независимо друг от друга, почему‑то ассоциировалась с многоместным крематорием.

Первым уроком была литература. Даша, как назло, сегодня не взяла с собой ничего почитать и теперь с интересом смотрела в окно. За окном тоже было мало приятного, но все же гораздо больше, чем в классе. Лейла не выспалась и тупо смотрела прямо перед собой полусонными глазами. Учительница накануне проверила сочинения, которые девятый „В“ написал месяц назад, и теперь громко делилась своими соображениями на этот счет: „Написали, в целом, неплохо, кроме…впрочем, как обычно…Арсланова. Арсланова, я к тебе обращаюсь!“

Лейла попыталась сфокусировать взгляд на учительнице: „Да?“

— Что — „да“?! Ты учебник вообще открывала? Ну, что ты опять написала?! Разве в учебнике так сказано?

— Но, Мариванна, я написала то, что думаю. У меня и учебника‑то нет, — шепнула Лейла Даше.

— У меня тоже, — ответила она.

— Арсланова, надо не думать, а писать, как положено! Что, по — твоему, учебник дураки писали?

— Не знаю, я не знакома с его авторами. Но, это мое личное мнение.

— Ах, личное!? Твоего мнения здесь никто не спрашивает! На этот счет в литературе есть правильная точка зрения. Да и кого здесь интересует твое мнение?! Есть такие? Поднимите руки! Ну, вот, что и тре.

— Меня, — высоко подняла руку Даша, — меня интересует ее мнение.

— Ах, еще одна умная выискалась! — возмутилась явно такого не ожидавшая учительница.

— Да, теперь нас здесь двое.

— Что — о?! Да как ты..?! Кстати, Шеметова, почему я не видела твоей работы?

— Я не сдавала.

— Ну, вот, а еще умничаешь!

— Маривана, а если я учебник отксерокопирую, подойдет?

— Нет, нужно от руки. Что — о-о?! Вон из класса! Немедленно!

Даша спокойно положила тетрадь и ручку в сумку и вышла. Лейла подумала несколько секунд и поступила так же.

— Арсланова, а ты куда собралась? — в очередной раз возмутилась Мариванна.

— Пойду, учебник почитаю, — не растерялась Лейла.

Она быстро догнала Дашу в коридоре и обняла за плечи. За спиной в классе Мариванна орала, что‑то громко, но не долго.

— Даш, что это на тебя нашло? — спросила Лейла.

— Не знаю. Прорвало, наверное. Интересно. А Мариванна умеет думать самостоятельно, без учебника?

— Вряд ли. Поэтому она — злейший враг собственного мнения.

— Да, ну ее! Не обращай внимания. Слушай, а может, — пойдем отсюда? А?

— Кто‑то еще недавно говорил, что нужно сделать усилие. Мы и в правду давно здесь не показывались. Пришли, так пришли. Может, пойдем — покурим?

— Нет, я бросила. А ты что — начала?

— Нет, думала — ты хочешь.

Девочки сели на подоконник в коридоре и проболтали до конца первого урока.

Следующим уроком была история.

— Убираем учебники и тетради с парт, — объявил учитель.

— И кладем на колени, — добавила Даша.

К сожалению, учитель это услышал, взбесился и заставил всех положить учебники и тетради к нему на стол.

Пришлось положить и Даше. Лейла же свой забыла дома.

„Сегодня — не наш день“, — резюмировала она, глядя на подругу.

Лейла любила историю вообще и ненавидела этот школьный предмет, она всегда недоумевала, зачем нужно знать столько дат. А у Даши просто не ладилось с историей. Обе честно прочитали вопросы на доске. Где‑то они уже это слышали…

Лейла качнулась на стуле назад: „Са — ань“.

Позади них сидел отличник, гордость класса и будущий известный химик Саня Васин. С тех пор, как девочки облюбовали предпоследнюю парту у окна, Саня оккупировал последнюю, и никакие усилия классного руководителя и других учителей не могли его оттуда выгнать.

— Сань, ты не знаешь ответ на первый вопрос?

— Да, а на все остальные ты сама знаешь?

— Нет.

— И молчишь. На, — (он вложил в руку Лейлы четыре ювелирной работы, выполненных каллиграфическим почерком шпаргалки).

— А мне? — спросила Даша.

— У нас же один вариант. Подожди. Спишу и отдам.

— Эх, ты, а еще — отличник.

На следующей перемене Саня ехидно сообщил девочкам: „А по алгебре сегодня тоже контрольная. Надеюсь — вы готовились“.

Лейла испепелила его взглядом, а Даша спокойно спросила: „Сань?“

— Что?

— Ты меня любишь?

— Ну, — обалдело ответил он.

— Я так и думала, что ты решишь за меня. Ну, хотя бы несколько заданий. Мне больше „тройки“ не нужно. А?

— Ладно.

— А мне? — спросила Лейла.

— Обнаглела, тебе в прошлый раз решал. Сегодня моя очередь, — возмутилась Даша.

Саня лукаво прищурил глаза и улыбнулся улыбкой ловеласа: „Девочки, не ссорьтесь из‑за меня! Меня на всех хватит!“

— А выдержишь? — с сомнением покосилась на него Лейла.

— Выдержу. Не бойтесь. И тебе решу, и тебе решу. И себе.

Небольшого роста, худенький и страшненький, Саня совсем не походил на юношу чьей‑нибудь мечты. Зато у него были очень красивые сине — зеленые глаза и добрая улыбка. А еще он знал множество пошлых анекдотов и из‑за этого Дашу — трижды, а Лейлу — дважды выгоняли из класса за смех на уроке. А однажды выгнали и всех троих.

Алгебра проходила в ужасно скучном беленом кабинете со старой доской и без единого цветочка. По замыслу учителя в нем ничто не должно было отвлекать от математики. А на деле ничто к ней не привлекало.

Алгебру вела престарелая, временами впадающая в маразм Александра Сергеевна. Она же с незапамятных времен возглавляла школу и ненавидела еще родителей ее нынешних учеников. Выглядела она просто ужасно, хотя за последние десять лет совсем не изменилась. Она имела круглые, совиные, безобразно подведенные глаза; нелепую прическу, напоминающую сахарную вату; бесформенное туловище и очень кривые ноги (в школьном коридоре на третьем этаже висели рисунки учеников; ухват на рисунке „Деревенская изба“ школьники давно прозвали между собой скелетом Александры Сергеевны).

С юных лет влюбленная в точную науку, она ненавидела учеников с гуманитарным складом ума, творчески мыслящих и вообще — любых, кто хоть что‑то собой представлял как личность. С юных же лет она пыталась с упорством достойным лучшего применения увлечь всех поголовно математикой. Обычно, по прошествии стольких лет, даже самые талантливые и самые тупые учителя понимают, что абсолютно всех своим предметом не увлечешь, как не пытайся, но в ее случае… блажен, кто верует.

Еще Александра Сергеевна имела постоянные конфликты с учительницей химии. Та была единственной учительницей в школе, чьему предмету всегда было гарантировано внимание лучшей части класса. Химичка хорошо одевалась, вела себя со школьным руководством нагло и часто, не во что, не ставя школьные правила, устанавливала свои порядки. Но уволить ее директор не могла — химики в их окраинную школу не шли, и учительница химии прекрасно это знала.

Сейчас взгляд совиных глаз Александры Сергеевны неспешно скользил по классу, пока не остановился на предпоследней парте у окна. Арсланова и Шеметова — альфа и омега журнала 9–го „В“ (список начинался фамилией Лейлы и заканчивался Дашиной) — давно были предметом пристального внимания и неугасающей ненависти учительницы математики, и было на то две причины. Во — первых, обе игнорировали ее предмет, проявляли преступную невнимательность на уроках, к тому же — каким‑то непостижимым образом время от времени умудрялись писать контрольные на „тройки“, и выставить им по „двойке“ за четверть не получалось ни разу. Вторая причина ненависти плавно вытекала из первой: Александра Сергеевна могла понять, хоть и не могла простить, не любовь к математике, но презрение девушек к оценкам, не понимала никогда. Все школьники, независимо от успеваемости, дорожат оценками, бегают их исправлять, выпрашивают их с родителями и унижаются из‑за них. Но только не эти две. Такого поведения учительница математики не понимала, а при ее складе ума, все, чего она не понимала, тут же вызывало ее ненависть.

Она, прищурившись, смотрела на девушек, раздумывая, какую гадость она может им сделать. Ее размышления прервал звонок с урока.

— Сдаем тетради! Оценки за предыдущую контрольную можно исправить сегодня после шестого урока, — сказала она.

— Спасибо большое, Вась, — почти хором сказали Даша и Лейла.

Естественно, после шестого урока исправлять оценки они не пошли и преспокойно направились к выходу. Но спокойно уйти им не дали.

— Арсланова, Шеметова, куда это вы собрались? — донесся им вдогонку вопрос.

— Домой, — ответила Лейла.

— Не понимаю, почему тебя это заинтересовало? — ответила Даша.

Вопрошающей оказалась Марина Лётова — отличница и не меньшая гордость класса, чем Саня Васин, но не обладающая, в отличие от него, чувством юмора.

— А оценки вы когда думаете исправлять? — не унималась она.

— У нас есть дела поинтереснее, правда, Лейла? Тебе надо — ты и исправляй.

— Мне нечего исправлять, — возмущенно произнесла Марина.

— Ну, за нас исправь, тебе же не трудно.

— Вот, еще, — за таких бездельниц! О чем вы думаете? Какие у вас будут аттестаты?

— „Тройкой“ больше, „тройкой " меньше — подумаешь! Ты бы лучше за собой следила, — продолжать бессмысленный спор Даше не хотелось, но и оставить последнее слово за Мариной она не могла.

— Я всегда за собой слежу, — ответила Марина, уверенная в собственной правоте.

— Вот и молодец. Только заучилась ты совсем. Так и молодость пройдет, — назидательно произнесла Даша, — Есть в жизни вещи поважнее учебы.

— Важнее учебы? Я тебя не понимаю! Образование — это же — путевка в жизнь. От него все зависит! Пока мы учимся — нет ничего, главнее учебы!

— Да ты что?..

Лейла не участвовала в перепалке. При последних словах губы ее задрожали, и по щеке покатилась слеза.

Увидев брезгливое недоумение на лице Марины Даша повернулась к подруге. Лейла рыдала. На лице Даши отразилось еще большее недоумение.

— Лейла, ты чего?

— Да, Маринку жалко стало. Бе — едная… Учеба — главное в жизни… Какой у — ужас!..

Марина пожала плечами и подумала: "Себя пожалей, двоечница", — и удалилась. Даша растеряно улыбнулась, взяла Лейлу за руку и увела.

Была поздняя ночь. Или — раннее утро. По тропинке среди кустов вдоль высокого забора из железных прутьев шла молодая женщина. Она шла, опасливо озираясь (было видно, что она сильно нервничает), вздрагивая от каждого шороха и пугаясь каждой тени, которые в изобилии отбрасывали высокие кусты под светом фонаря. Легкий ветерок лохматил ее густые светлые волосы. Пухлые губы были приоткрыты. Большие зеленоватые глаза всегда были широко раскрыты, как будто от испуга.

Хрустнула ветка. Женщина вздрогнула и схватилась за сердце. Из кустов вышел какой‑то мужчина. Он был на вид чуть старше ее (года двадцать два), среднего роста со смуглой кожей и волнистыми темно — русыми волосами. Глаза женщины расширились от ужаса, рот открылся в беззвучном крике и она, приподняв руки, стала отступать назад.

Незнакомец встревожено посмотрел на нее.

— Простите, я вас напугал? — спросил он.

— Не то слово. Я думала…вы…

— Маньяк?

— Маньяк? Ну…да.

— А что вы здесь делаете так поздно?

— Я? А вы?

— Да, стою тут, жертву поджидаю, смотрю — вы идете.

— Правда?

— Нет, что вы, я пошутил. И, знаете, я все‑таки — мужчина. Вряд ли какой‑нибудь маньяк на меня позарится. Хотя. маньяки бывают разные. Господи, да вы вся дрожите. Ну, не бойтесь вы меня — я вас не обижу. Давайте знакомиться. Меня зовут Антон.

— А я. Я не люблю свое имя. Зовите меня Лика.

— Лика? Ну, ладно.

В длинном двухэтажном здании за забором тускло горели два окна. Вдруг, одно за другим зажглись сразу несколько. В здании чувствовалось какое‑то движение.

— Что там? — спросил Антон.

— Психушка, — ответила Лика, — Что‑то они там забегали. Побег, наверное. Пойдем отсюда — мне страшно.

— Ну, еще бы не страшно — гулять ночью возле психушки. Пойдем. Ты так и не ответила, что ты здесь делаешь.

— Понимаешь, я родилась не здесь. В этом городе я долго пыталась найти себя, но не получилось. И однажды я поняла, что очень скучаю по своему родному городу. Здесь меня ничто не держит, и я решила вернуться туда.

— В пять утра? — удивился Антон.

— А что? Зачем ждать.

— А из какого ты города?

— Вряд ли ты о нем слышал. Там большой химкомбинат. Все дети там учат химию, все местные писатели прославляют ее, а все местные жители задыхаются от выбросов.

— И ты туда так рвешься?

— Там — моя родина. Да и здесь ничуть не лучше, только другое градообразующее предприятие.

Они, спотыкаясь, шли по немощенной дороге. Психиатрическая больница находилась в большом поселке с одноэтажными домами, невысокими заборами и садами со старыми деревьями. Поселок пережитком прошлого торчал посреди большого современного города. Видимо, место расположения больницы определял ее будущий пациент потому, что лучшие условия для побега предусмотреть было трудно. Сейчас поселок окутывали предрассветные сумерки. Было тихо, даже собаки не лаяли.

— Лик, а на чем ты поедешь домой? На поезде или автобусе? Это вообще — далеко?

— Нет, недалеко. Но у меня нет денег. Я поеду автостопом.

— Не боишься, — удивился Антон.

— Не боюсь. Я не раз это делала. К тому же — есть определенные правила.

— Какие? — заинтересовался Антон.

— Они совсем не сложные, — ответили Лика, — Одежда (особенно — для девушек) лучше всего свободная, мешковатая. Никаких коротких юбок, ничего облегающего, никакой косметики. Волосы лучше всего убрать под кепку или бандану. Голосуя нужно стоять лицом к движению. Не садиться в машину, где больше двух человек. Не садиться в машину, которая останавливается сама. Вообще

— лучше не путешествовать одному. Безопаснее всего — вдвоем. В идеале — парень и девушка.

— Интересно. Слушай, Лик, я тут подумал…Я здесь тоже совершенно один. Меня никто не любит и не ждет. В общем — можно — я поеду с тобой?

— Со мной? — Лика ничуть не удивилась, — Не боишься?

— Нет.

— Знаешь, никому другому я бы не разрешила, но к тебе я как‑то сразу прониклась доверием. Поехали. У меня там квартира. Первое время можешь пожить у меня.

Вскоре они вышли на освещенную рассветным солнцем трассу, быстро поймали машину и вечером уже были в родном городе Лики.

Мы уже долго живем вместе. Как и почти каждая молодая семья мы планируем завести детей.

Нам предстоит решить много важных вопросов. Например: ребенок какого пола будет старшим. Не удивляйтесь — в отличие от людей мы — смерти всегда точно знаем, какого пола будет еще не родившийся ребенок. Все просто — от союза двоих рождается ребенок третьего пола. Всего детей должно быть трое — по одному каждого пола.

Нам и плоть, собственно говоря, дается только для того, чтобы продлить наш род. Мы не едим, нам не нужен воздух и сон. Нам нужна только любовь. Постепенно мы стареем и плоть начинает сходить с нас. Остается только скелет и живет еще долго, пока не рассыплется в прах. Именно по этому у людей есть представление обо мне и как о прекрасном ангеле смерти и как о скелете в черном балахоне и с острой косой.

Положено, чтобы детей было трое. Положено. В этом то и вся проблема. Дело в том, что наше Оно бесплодно. То есть — не совсем бесплодно: я и Оно можем породить мальчика, но Оно не может родить девочку от союза с Ним. Но детей должно быть трое. Иначе — нельзя.

Оно осталось бесплодным очень нелепо. Просто, однажды отправилось забирать старика, прожившего безмятежную жизнь и ожидавшего безмятежной смерти. Ничего не предвещало беды. Но дух старика неожиданно разбушевался. То ли захотелось под конец сделать что‑то плохое, то ли просто накопилась не растраченная за жизнь энергия разрушения. В маленькой квартирке лопались и салютом летели на улицу стекла, мебель летала и билась о стены. Отлетело и ударилось о стену и Оно. Усмиряя старика, Оно и получило травму. Тем более, что до этого Оно не имело подобного опыта, а звать нас на помощь не стало и совершенно зря.

Но, девочка, тем не менее нам нужна. Я долго думала над этим и решила — а не сделать ли нам как люди? Люди в таких случаях берут приемных детей. Я не слышала о подобных случаях среди смертей, но это значит только то, что мы будем первыми. Почему бы и нет? Я, вообще, почти не отличаюсь от обычной женщины, ну, разве что, гораздо большим, чем у людей зарядом жизненной энергии которая не оставит меня даже тогда, когда я утрачу плоть.

Да, с девочкой нужно что‑то решать и чем быстрее, тем лучше — Оно беспокоится. Боится, что мы найдем себе другое Оно. Боится, впрочем, совершенно зря. Во — первых, мы любим наше Оно и ни на кого не променяем, а во — вторых, к счастью или к сожалению — наши браки нерасторжимы.

И девочка на примете у меня уже есть. Тем более, что все равно ее скоро заберет Он. Один раз она уже глупо и нелепо избежала Его (насильственной смерти), но во второй раз это вряд ли получится. Вот, только как ее уговорить? Ведь она может не согласиться стать смертью, а просто уйти туда, куда уходят все люди, встретившиеся с нами. Но, я попытаюсь.

А познакомились мы с ней так. Однажды я шла по маленькому, некрасивому скверу в столь же некрасивом районе столь же некрасивого города (я, конечно, понимаю, что архитектура недолговечна, но неужели людям не противно жить в таком месте?). Я должна была забрать какого‑то старика. Я не спешила. Вдруг (это при том, что неожиданность для меня почти исключена) кто‑то сзади схватил меня и приставил нож к горлу. Я очень удивилась. Люди не видят меня, если я сама того не хочу (надо ли говорить, что я не хочу), живые люди разумеется. Это позже я узнала, что люди с нарушенной психикой, особенно убийцы — могут видеть нас независимо от нашего желания. Но это я узнала позже, а сейчас я одной рукой захватила руку с ножом у своей шеи и потянула ее вниз, а другой толкнула вверх локоть и сняла захват (надо ли говорить, что я сильнее самого сильного из людей). Еще я, не целясь, пнула ногой позади себя и, видимо, попала.

Я быстро обернулась. На меня смотрел совершенно обалдевший, с позволения сказать, мужчина. С ножом. Он некоторое время недоуменно смотрел на меня, потом занес нож и шагнул вперед. Ярость захлестнула меня, и я бросилась не него. Потом я услышала: "Так, я не понял, что здесь происходит?" — и увидела знакомую руку на плече моего противника. Это был Он.

Он еще несколько раз ударил этого ненормального, а потом забрал его (не оставляют жить с такими повреждениями).

— Что это было? — удивленно спросил дух ненормального.

— Отстать, не до тебя сейчас, — ответила я.

— Милый, ты за ним пришел или почувствовал, что у меня проблемы?

— Вообще‑то я пришел за девочкой, убитой его руками. Вот, только девочка не убита. Повезло ей.

— Слушай, это не про него ты мне столько рассказывал? Он — маньяк?

— Маньяк, еще какой. Давно я с ним знаком. Кстати, Оно мне только сегодня говорило, что ему суждена нелепая смерть. Честно говоря, давно мечтал это сделать. Нет, ну это надо додуматься — на тебя напасть!

— Да — а…

— Тебя проводить?

— Не надо. Я надеюсь — он такой один. Лучше уведи его.

— Ладно.

На выходе из парка я встретила маленькую девочку, хорошенькую — со светлыми волосами и карими глазами — в розовой курточке. Я сделала так, чтобы она меня увидела.

— Что ты стоишь здесь? Уже поздно.

— Я боюсь. Говорят, что в парке маньяк.

— Глупости говорят. Никого там нет. Но, если хочешь — пойдем вместе. И, вообще тебе нужно ходить другой дорогой. Все‑таки мало ли…

Я провела ее через парк так, чтобы она не увидела лежащего там трупа.

И вот скоро ей снова предстоит встретиться с безумцем. И на этот раз Он заберет ее. А перед этим ее предаст та, кому она доверяла. Врагу не пожелаешь так умереть.

Жаль ее. Обычно я не чувствую жалости, но обычно я не встречаю человека больше одного раза. А, если встречаешься чаще — сама собой возникает симпатия.

Она не проживет даже короткой человеческой жизни, а с нами сможет дожить то, что не дожила. Сможет, но захочет ли? Я не знаю.

Было очередное серое утро. Марина, не торопясь, шла в школу. Выходила она всегда задолго до звонка, поэтому опоздать не боялась. Мимо проносились машины (она шла вдоль дороги). Девушка была настолько погружена в свои мысли, что не замечала ничего вокруг.

Непонятная истерика Лейлы поразила ее гораздо больше, чем она хотела то показать. Обычно она не обращала внимания на этих двух подружек, искренне не понимая их беспечности по поводу будущего. Ну, куда они поступят с такими оценками? Но сейчас ее рациональный ум отказывался понимать непонятную жалость Лейлы к ней и ее странные приоритеты. Что сейчас может быть важнее учебы? Сейчас нужно учиться, получать образование, делать карьеру.

Все эти мудрые мысли ей с детства внушали родители и добились своего, вскоре девочка стала думать также.

Мать Марины работала учителем физики в вечерней школе. Сама она окончила школу с медалью, а институт — с красным дипломом. Отец всю жизнь проработал бухгалтером. И у него имелась медаль и красный дипломом. И они оба в один голос твердили дочери: "Учись на "отлично", доченька. С медалью в любой ВУЗ поступишь. Окончишь с красным дипломом, на работу будет легко устроиться. Будешь хорошо работать — тебя заметят и повысят — карьеру сделаешь".

Родителям Марина верила и делала все, как они говорили. Несоответствие между словами родителей и их успехами в карьерном росте девочка почему‑то упорно не замечала.

Столь же упорно мать внушала ей, что нужно быть скромной и аккуратной, ведь одежда и внешность — не главное. Главное — ум. И Марина одевалась скромно и аккуратно: однотонные водолазки, строгие пиджаки, длинные юбки (самая короткая чуть ниже колена), простая обувь — все темных, сдержанных тонов. Волосы собраны в пучок, ни какой косметики, маникюра и украшений.

В школе она не была одинока, у нее было несколько приятельниц (все‑таки характер — такой силы подавления притягивает). Подруг у нее не было, но она в них и не нуждалась. Приходя после школы домой, сразу делала уроки (уроки она делала тщательно и быстро. Многолетняя практика.) и читала что‑нибудь полезное.

Вот только русский язык! Сколько она не зубрила правила, но всегда была патологически безграмотна. От "троек" по русскому за четверть спасали только хорошие устные ответы. Однажды, написав четвертной диктант, оценка, за который на многое влияла, Марина чуть не расплакалась. Тогда сердобольная Лейла предложила проверить Маринин диктант. Нет, это была не злая шутка. Лейла, не знавшая ни одного правила, писала без единой орфографической или пунктуационной ошибки. Даже в начальной школе, при всей детской невнимательности Лейла делала на удивление мало ошибок, с класса с пятого перестала делать совсем. Тогда Марина с возмущением отказалась от предложения — она все привыкла делать сама…

Ее размышления прервали визг тормозов и грохот. Она вздрогнула, очнулась от раздумий и увидела в паре метров от себя мотоцикл, врезавшийся в столб, и парня в черной кожаной куртке на земле. Лицо его и нога в светлых джинсах были в крови. Он тяжело дышал, глаза были полуприкрыты.

Что делать? Вызвать "скорую"? Но, у этого района есть одна неприятная особенность, телефонов там нет — не проложен кабель. И Марина побежала по безлюдным улицам в поисках человека с "мобильным". Вскоре она нашла его и вызвала "скорую".

Быстро вернулась к месту аварии — парень не перестал дышать, и это радовало. "Скорая" долго не приезжала. Обычно в таких случаях милиция оказывается на месте гораздо быстрее "скорой", но сегодня милицию никто не вызвал.

Наконец красно — белая машина подъехала к месту происшествия.

Парня подняли и положили на носилки. Видимо их слишком резко тряхнули, когда заносили в машину, потому что парень вдруг открыл глаза. Он посмотрел на Марину и улыбнулся.

— Подождите, — сказала девушка, — я поеду с вами.

— А в чем дело? — спросил полноватый веселый доктор. — Жених твой, что ли?

— Э — э-э… Да.

Марина провела в больнице несколько часов. Она сидела у дверей хирургического отделения, пока проходившая мимо медсестра не сказала: "Шла бы ты домой, деточка. Не волнуйся ты так — будет жить твой красавчик. Приходи завтра навещать".

Тогда Марина поднялась и побрела домой. В школу в тот день она не пошла. Впервые за все школьные годы. Учителя в тот день, один за другим с удивлением отметили отсутствие Лётовой, одноклассники же значения не придали, только заметили, что чего‑то не хватает. Даша в тот день пребывала в премерзком настроении. Лейла сначала решила ее не трогать, но потом подумала, что спросить все же не помешает — хотя бы из элементарной вежливости.

— Даш, ты сегодня какая‑то странная.

— Странная? Может быть.

— Что‑то случилось?

— Да, нет… Просто, настроение плохое. Сон приснился.

— Расскажи, может, скажу, что он значит.

— Такое не растолкуешь — это воспоминание.

— Ну, расскажи воспоминание. Может, полегчает.

— Это случилось, когда мне было семь лет. Я засиделась в гостях у бабушки и, когда возвращалась домой, было довольно поздно. Самая короткая дорога — через сквер. Но, ночью она выглядела просто устрашающе. К тому же, поговаривали, что там хозяйничает маньяк. Помнишь?

— Еще бы.

— Однажды там уже нашли мертвую женщину. Я, конечно, могла пойти другой дорогой, другой дорогой было так же страшно. Я стояла, не решаясь войти в сквер.

Вдруг я увидела женщину. Красивую женщину, одетую в длинный черный плащ. Скорее даже не плащ, а балахон с накинутым капюшоном.

— Что ты стоишь здесь? Уже поздно, — спросила меня она.

— Я боюсь. Говорят, что в парке — маньяк.

— Глупости говорят. Никого там нет. Но, если хочешь — пойдем вместе. И, вообще тебе нужно ходить другой дорогой. Все‑таки — мало ли…

Мы пошли через сквер. Мне стало еще страшнее. Это был какой‑то дикий, непонятный и не поддающийся описанию страх. Никогда не забуду яркое сине — фиолетовое небо и черные ветки на его фоне.

Мы вышли из сквера, и я пошла домой. Я оглянулась. Навстречу женщине шел мужчина в таком же плаще — балахоне. Я поспешила уйти.

Утром в сквере нашли мертвого маньяка, сильно избитого. Мне почему‑то показалось, что, когда мы проходили через сквер — он был уже мертв. Странно, что я его не видела. До сих пор по возможности стараюсь не ходить через этот сквер.

И до сих пор не понимаю, чего я тогда так испугалась.

— Да, ладно, не переживай ты так. Наверное, это были какие‑нибудь сектанты в балахонах. А ты просто была очень маленькая, вот и испугалась. Не бери в голову.

— Постараюсь.

— Да, ну их всех! Давай лучше с двух последних уроков свалим

— Давай.

Водитель высадил их на окраине города.

"Пойдем, здесь недалеко", — сказала Лика.

Она просто светилась от счастья. Закатное солнце золотило серый асфальт и убогие двухэтажные дома. Антон с любопытством оглядывался вокруг. Лика улыбалась ему, а потом, раскинув руки и подняв лицо к небу, закружилась: "Я дома! Дома! Дома!"

Ветер нес по улицам пыль. Снег уже растаял, а листьев еще не было. Да, и деревьев было мало. Закат, конечно, несколько сглаживал убогость, если это можно так назвать, — архитектуры; но Антон почувствовал себя неуютно. "Наверное, здесь живут агрессивные люди, — подумал он. — В такой обстановке быстро станешь агрессивным".

"Нам сюда", — сказала Лика.

Они свернули во двор, вошли в одни из темных, одинаковых подъездов и поднялись на второй этаж. Лика пошвырялась в большой щели в стене прутиком, поднятым еще на улице, и вытащила оттуда ключ. Потом открыла дверь, бросила ключ обратно в щель и захлопнула дверь, когда они вошли в квартиру.

Первым впечатлением Антона от нового места стал запах.

— Ни, хрена себе! Лика, что это за запах?

— Запах? Какой запах? А, этот. У меня шесть кошек.

— И они ждали тебя здесь все это время? Без еды, я так понимаю.

— Ну, что ты говоришь. Мама уже больше года как уехала в деревню и увезла их всех с собой.

— Жаль, запах нельзя увести.

— Ну, что ты придираешься.

— И, действительно, что это я?

Лика была такт счастлива, что Антону стало стыдно за свои комментарии. Мало ли, кто как привык. Широко открытые глаза Лики светились радостью.

Квартира была трехкомнатная. Прямо напротив входной двери находилась небольшая кухня, по дороге в кухню — ванная. В коридоре было темно — двери в комнаты были закрыты. Направо по коридору находилась небольшая комната с кроватью и письменным столом. От пола до полтолка весели кривые полки с книгами и разным хламом между ними, на полу были кипы старых газет и тоже хлам. Постель была незаправленна и смята, словно хозяйка только что встала, но покрыта толстым слоем пыли.

Во второй — большой — комнате (прямо по коридору, который тоже был сильно захламлен); были два старых шкафа (вся мебель в квартире была старой), стол и диван. Под столом была подстилка из одеяла, вонючая, видимо — для кошек, и две грязных, заплесневелых миски. А на полу все такой же хлам. Третья, маленькая, комната, смежная со второй была так заставлена, что зайти туда было не возможно.

Антон вздохнул и пошел на кухню. На столе стояла заплесневелая тарелка с чем‑то недоеденным, кружка с чайным осадком на стенках, в раковине гора заплесневелой посуды.

В кухню вошла Лика.

— Лик, ты, наверное, очень торопилась, когда уезжала?

— Ну… да. А как ты узнал?

— Да, постель не заправлена, посуда не убрана.

— Антон, ты только пришел, а уже все критикуешь!

— Я не критикую. Я вижу — ты всегда такая стремительная.

— В смысле?

— В смысле — все стремительно решаешь и делаешь. Как сегодня утром.

— Ну, да.

Общими усилиями они вымыли посуду и немного прибрались на кухне. Потом Лика поставила чайник и долго объясняла Антону, где находится магазин, и Антон туда быстро сбегал.

На обратной дороге он встретил маленького, сухонького старика с выцветшими синими глазами и головой, неровно поросшей бородой и волосами.

— Эй, парень, у тебя сигаретки не будет?

— Нет, я не курю. Уже давно.

— А спичек?

— Спички есть — возьмите.

— А хлебушек есть?

— Есть, — Антон отломил старику хлеба.

— Вотспасибочки, парень.

Лика открыла Антону дверь и взяла у него покупки: хлеб, сахар, чай в пакетиках, бублики и спички.

— Я смотрю, ты проголодался — полбуханки отъел.

— Это не я. Старика встретил, он попросил.

— Старика?! Так он еще жив! Это дядя Витя — он всегда чего‑нибудь просит.

Они открыли окно, сняв с подоконника горшки с засохшими цветами, заварили чай и уселись пить его на подоконник. На небе зажигались звезды, силуэты домов чернели в голубом сумеречном воздухе, из двора неслись пьяные песни и крики.

— Лик, а почему ты уехала отсюда?

— Антон, тебе не кажется, что ты задаешь слишком много вопросов? Все спрашиваешь, спрашиваешь…

— Нет, не кажется. Мы же так мало знакомы. Я хочу узнать о тебе больше.

— А, мне кажется, что мы знакомы целую вечность.

— Да, пожалуй. Ну, так все‑таки — почему?

— Я не люблю об этом говорить. Несчастная любовь. Предательство друзей. А виновата во всем одна моя, так называемая, подруга, которой я верила как себе.

— Ладно, закроем тему. Извини, я тебя расстроил. Ну, не переживай ты так — почти у каждого была несчастная любовь. И у меня была девушка. Я ее так любил, а она. Вспоминать не хочется.

— Да, ладно тебе. Не так уж все плохо.

— Если мы встретились, то наверное — да.

Они разговаривали до полуночи, а потом уснули в обнимку на разобранной пыльной кровати.

На следующее утро Лика слышала сквозь сон шум шагов на кухне, в коридоре, на лестнице, но долго не хотела просыпаться.

Когда она, наконец, встала, то увидела, что Антон хозяйничает на кухне. Он выдернул засохшие цветы из горшков и взрыхлил в них землю. В один из горшков он посадил одуванчик, выкопанный на улице. Он вымыл окно, стены и мебель на кухне, снял грязную занавеску, вытряхнул из холодильника, провалявшиеся там с отъезда Лики, испорченные продукты и выкинул их, а по всему холодильнику (тоже тщательно вымытому изнутри и снаружи) разложил кусочки черного хлеба, чтобы убрать неприятный запах. Сейчас Антон развел стиральный порошок в ведре и собирался мыть пол в остатках облупившейся коричневой краски. Увидев Лику, он улыбнулся ей.

— Доброе утро.

— Доброе. А ты, как я вижу — хозяйственный.

— Еще какой! А‑то скажешь, что от меня никакой пользы, да выгонишь.

— Зачем ты так плохо обо мне думаешь? Не выгоню.

— Нет? Ой, спасибо. Присоединяйся.

В тот день они вымыли пол на кухне, привели в порядок ванную и вымыли коридор. Еще Антон укрепил кривые книжные полки в Ликиной комнате, и там они вымыли пол и немного прибрались. Правда, Лика наотрез отказалась разобрать коридор и убрать старые газеты с пола.

Лика вставала поздно, Антон же, независимо от того, во сколько лег, вставал ровно в шесть утра. Пока Лика спала, он сдал в пункты приема банки, которых, почему‑то было много в коридоре, и старые газеты, а остальной хлам просто выкинул. Так за несколько дней он полностью очистил всю квартиру. Лика ничего не заметила, только удивлялась, что стало как‑то просторнее.

За те же несколько дней они помыли полы и окна во всей квартире, постирали занавески и пыльные Ликины вещи. Все три комнаты теперь обрели более или менее жилой вид. В доме стало светло и уютно. Вот, только запах несказанно бесил Антона и привыкнуть к нему он никак не мог. Но и эту проблему он решил.

Однажды он взял у соседа топор и мешок и автостопом, как учила Лика, поехал в еловый лес неподалеку от города и нарубил там полный мешок еловых лап.

Возвращаясь домой, он встретил дядю Витю.

— Сынок, а что у тебя там? — спросил старик.

— Еловые ветки.

— Дай одну.

— Возьмете, мне не жалко. Это — фитонцидное растение. Оно дезинфицирует помещение и оздоравливает воздух. (Да, я бы и тебя всего с удовольствием продезинфицировал, — подумал Антон.).

— Ой, спасибо. А сигареты у тебя есть?

— Я же говорил, что не курю.

— А спички?

— Ешь ты их, что ли, дядя Витя? На.

Антон разложил еловые ветки по всей квартире: на полу, на мебели, в шкафах и на шкафах, между оконными рамами. В квартире долго и сильно пахло новым годом, потом еловый запах несколько ослабел, но за это время запах кошек, не выдержав конкуренции, навсегда улетучился.

Денег и у Лики, и у Антона было очень мало, и они быстро кончились. Приведя квартиру в порядок они устроились на работу: Антон — грузчиком, Лика — техничкой. А по вечерам они гуляли, держась за руки.

После первой же зарплаты Антон отвел дядю Витю в парикмахерскую и купил новые рубашки себе и ему — неопрятный внешний вид старика оскорблял его.

Даша положила книги в большой пакет и уже потянулась к дверному замку, как ее окликнула мать.

— Даш, ты куда?

— К Лейле.

— К Лейле? А что в пакете? Опять книг у нее набрала!? Смотри, дочитаешься — будешь как ее мамаша — шибко умная. Только куда с этим умом потом устроишься? Не нужны никому умные‑то!

— С высшим везде возьмут.

— С высшим? Даже не думай! На повара пойдешь учиться! И специальность быстро получишь, и повара везде нужны. А с высшим — и учиться долго, и не устроишься потом никуда.

— Однако тетя Лиля устроилась получше тебя, — сказала Даша и захлопнула дверь.

Никто из Дашиных учителей и одноклассников и не подозревал об ее тяге к знаниям. Учителя и одноклассники считали ее двоечницей, которой ничего не надо было в жизни. Исчерпывающая характеристика, особенно, учитывая то, что мало кому из них было от жизни что‑нибудь нужно и еще меньшему количеству нужно что‑то действительно важное. Самое интересное, что и одноклассники, и учителя знали о ее привычке читать на уроках, последние не раз ее за это выгоняли. Но, что она читает, никому не было интересно, но все были твердо уверены, что ерунду.

Даша давно находилась в тяжелой депрессии. Безысходность существования угнетала ее. Ну, закончит девять классов; ну, пойдет учиться на повара и проработает всю жизнь в какой‑нибудь столовой. И всю жизнь она проведет в этом сером смердящем городе, и всегда ее будут окружать то, что надоело с рождения. Девушка понимала, что так нельзя, что она должна быть сильной. Должна? Нет, она никому ничего не должна.

Даша часто представляла себе, как приходить ночью на единственный в городе мост, становиться на перила и падает спиной вперед, раскинув руки. Представляла, как ее принимает черная тяжелая вода, как смыкается над ней, а она погружается все глубже и глубже в замедленном падении…

Красиво. Но, Даша твердо знала, что никогда этого не сделает. Ведь, пока она жива — всегда можно что‑то сделать, а после смерти делать будет уже поздно. Впрочем, Даша не считала смерть худшим исходом, но проверять свои догадки раньше времени не хотела.

Тем не менее, безысходность давила камнем на сердце, и Даше часто казалось, что она уже погружается, раскинув руки в черную тяжелую воду. Погружается уже давно. Это видение временами пугало ее, а временами — успокаивало.

Девушка медленно шла среди знакомых с детства домов. Обшарпанные, без малейшего намека на архитектурные излишества. И еще недавно ее подруга так же смотрела на эти стены, и они смотрели на нее, подавляя ее личность, уродуя душу и ломая волю.

Лейла пришла домой из школы и раздраженно бросила сумку на пол.

Дедушка что‑то делал на кухне, Лейла пошла к нему.

— Привет, дедуль. Что у нас на обед?

— Да, могла бы и сама приготовить! Я не обязан!

— С тобой все ясно. Так, не готовил бы.

— Ну, как же не приготовить для внучки. Суп с фрикадельками и компот. Все как любишь.

— Спасибо. Какой смешной фартук. Откуда он у тебя?

— Это бабушкин.

— Ясно.

В дверь постучали. Лейла открыла. На пороге стоял немощного вида старик.

— Привет, дядь Вить.

— Э — э-э…

— Лейла.

— Лейла, у тебя сигарет не будет.

— Я уже говорила, что не курю, сто раз уже.

— Ну, ты же курила.

— Курила не я, а Даша, да и она уже бросила.

— А…

— Дедушка дома. Де — ед! Иди — покорми дядю Витю.

— А покурить?

— Покурите после обеда. На улице.

Дедушка с дядей Витей гремели посудой на кухне. Лейла унесла тарелку и кружку с компотом к себе в комнату. Потом открыла доску и расставила шахматы на столе в комнате деда. После перекура старики всегда садились играть в шахматы.

Дедушке Лейлы было семьдесят четыре года. Когда‑то профессор филологических наук и гроза студентов, он сильно сдал после смерти бабушки и теперь имел мягкий, неуравновешенный характер и во всем слушался Лейлу.

Девушка принимала все важные и неважные решения, вела хозяйство и семейный бюджет. А дедушка время от времени ходил на родительские собрания, где равнодушно выслушивал все, что учителя думают о его внучке, и грозно сверкал глазами на учительниц, когда‑то бывших его студентками.

Учителя и большинство одноклассников считали Лейлу добродушной и туповатой. Такая всю жизнь проработает на заводе, ничего не добьется, но будет счастлива. Еще одна исчерпывающая характеристика.

Лейла действительно была добродушной. Не альтруистка, но всегда готовая помочь. А вот тупой она не была никогда. Воспитанная в интеллигентной семье и с детства привыкшая к хорошим книгам, она была начитанной и эрудированной. Здесь и крылся секрет ее безупречной грамотности. Вот, только обнаруживать свои знания в школе Лейла не спешила и правильно делала. Там ценились только подробные пересказы учебника. И, вообще, в школе девушка обычно была погружена в себя или в болтовню с Дашей, за это и прослыла тупой.

Лейла включила музыку — в шкафу на полке- от греха подальше (первый этаж все‑таки, обворуют еще) был спрятан дорогой музыкальный центр — подарок матери. Там же, как когда‑то у Лили, половину шкафа занимали кассеты и диски с музыкой. Мать и дочь были во многом похожи. И слушала Лейла рок, как и Лиля. Только вкусы были несколько другие. Она любила "Наутилус", "Калинов мост", "Черный кофе", "Ночных снайперов" и "Ногу свело". Даша (здесь было несколько ее дисков) слушала "Агату Кристи", "Кино", "Удо" и "Арию". Обе они любили "Рамштайн", благо немецкого они не знали и не понимали о чем песни.

Сейчас играли "Снайперы". Рок, в сознании Лейлы всегда ассоциировался со свободой, а конкретно "Снайперы" словно бы звали в путь. Лейла давно мечтала уехать куда‑нибудь подальше отсюда, но перспектива переезда к матери пугала — она действительно не хотела и не могла бросить деда и Дашу.

В дверь постучали. Лейла пошла открывать. На пороге стояла Даша с большим пакетом.

— Что, уже все прочитала? Быстро ты.

— Старалась.

— Да, ладно, могла бы и не торопиться.

— А я и не торопилась. Дашь еще чего‑нибудь почитать?

— Ну, нет, не дам. Бери, конечно.

— Я вижу — у вас гости.

— Да — дядя Витя. Он часто приходит, пора бы уже привыкнуть.

— Даша, у тебя сигаретки не будет? — высунулся из дедушкиной комнаты дядя Витя: Лейла сказала, что ты куришь.

— Я сказала, что она бросила. А ты, я так понимаю, еще не накурился.

— Нет.

— Вот, куряка. Кури дедушкины.

Когда девочки зашли в комнату Лейлы, Даша спросила: "Слушай, а сколько ему лет?"

— Кому? — не поняла Лейла.

— Дяде Вите.

— Не знаю.

— И я не знаю. Сколько себя помню — он был таким.

— Вот, и я о том же.

— Но, ведь стариком можно быть долго.

— Можно, но неохота. Лучше уж молодым побыть подольше.

— Да, ну. Ничем не лучше. Все учишься и учишься ничему, да тоскуешь от безысходности. А старикам не так уж плохо — они безмятежны, они уже отмучились.

— Да, ладно, все не так уж плохо. А, вообще, — у тебя все в порядке? Ничего не случилось? Что‑то ты грустная сегодня.

— Да, просто Вальку вспомнила и подумала, что она, наверное, сошла с ума потому, что жила здесь, тут кто угодно сойдет.

— Сколько она уже в психушке?

— Уже год.

— А ты все вспоминаешь. Ты же не виновата, что с ней такое случилось.

— Вроде — нет, но я не уверена. Мне все кажется, что я могла что‑то сделать. И сама понимаю, что вряд ли. Она сама придумала себе мир и ушла в него отсюда.

— Ну, и что? Многие так делают.

— Да, но не многие считают, что все в этом мире из‑за них и ради них.

— Ну, конечно! И так многие думают.

— Да, но не всем мерещатся заговоры против них. И голоса не все слышат.

— Что поделаешь, такова шизофрения. И не сама она это выбрала. Насколько мне известно — болезнь врожденная.

— Да, но от этого не легче ни ей, ни окружающим ее. Я случайно проходила мимо, когда ее забирали. Она увидела меня и так зло посмотрела, что до сих пор непосебе. Я больше чем уверена, что она думает, что ее забрали из‑за меня.

— Да, не переживай ты так. Она же сейчас в другом городе.

— Ну, да. Отсюда ее перевели — слишком часто сбегала. И с чего Валька вдруг мне так вспомнилась, сама не знаю. Наверное, мне просто грустно.

— Это точно.

— Надоело мне все. И впереди тоже ничего хорошего.

— Даш, но ты хоть в любовь еще веришь. Тебе есть чего ждать.

Как и все красивые девочки Лейла рано поняла, что любви нет, а если и есть, то не для нее. Кого при такой внешности заинтересует, что ты читала в переводе, а что — в оригинале.

— Уже не верю.

— Уже? Быстро ты.

— Да. Не то, чтобы очень. И смерти я давно уже не боюсь. Думаю, что это не худшее из всего, что может произойти. Иногда даже думаю — скорее бы.

— Не надо! Не говори так. А я все равно боюсь. Несмотря ни на что хочу жить.

— Счастливая…

Даша ушла поздно. Лейла с дедушкой предложили проводить ее, но она не боялась.

Лейла легла спать и заснула быстро. Спала в ту ночь она тревожно. Сквозь сон она чувствовала запах дыма. Еще ей казалось, что кто‑то зовет ее, и она металась во сне. Проснулась девушка оттого, что кто‑то громко и без звательной интонации произнес: "Лейла."

Лейла открыла глаза. По стенам комнаты метались красноватые блики. Явственно чувствовался запах дыма. За окном кто‑то монотонно бормотал на непонятном языке, время от времени повторяя ее имя. Девушка встала с постели и выглянула в окно.

Под окном на земле горело пять небольших костров. Если приглядеться, то можно было заметить, что они образуют перевернутую пятиконечную звезду. В центре ее на земле сидел кто‑то в черном с длинными темными волосами. Голова его была склонена, и он что‑то монотонно, речитативом говорил.

Лейла открыла окно и выпрыгнула во двор. Таинственный некто, видимо был так сосредоточен, что не заметил этого. Девушка подошла к нему сзади и положила руку на плечо. Он вздрогнул всем телом, замолчал и обернулся. Лейла тут же его узнала. Это был семнадцатилетний Пашка — сатанист.

Пашка был сыном живущего неподалеку священника. Всего у него было четыре сына: один — молодой батюшка, недавно закончивший семинарию, и три — сатаниста. И все четверо — по — ангельски красивые.

Впрочем, Пашка напоминал ангела скорее падшего. У него были длинные черные волосы, бледное лицо, бархатные, чуть застенчивые карие глаза и красивые тонкие губы. Взгляд у него был слегка фанатичный. Он нравился многим девушкам, но почему‑то только тем, кто не задумывался о его вероисповедании.

Увидев Лейлу, Паша широко и глупо улыбнулся.

— Ты меня звал? — осведомилась она.

— Э — э-э… Нет.

— Но ты повторял мое имя. Насколько я знаю — после смерти бабушки я тут единственная Лейла.

— Ну, да. Так надо.

— Надо? Это уже интересно. Зачем?

— Это приворотный ритуал. Я проведу его, и ты будешь меня любить.

— Правда?! — Лейла просияла так неподдельно, что Паша смутился, — Ты можешь сделать так, чтобы я полюбила?

— Могу, — неуверенно ответил он.

— Правда, можешь?! А‑то я не верю в любовь.

— Ты? — удивился Пашка.

— Да, уже давно. А ведь я так хочу любить. И не могу. Это в моем‑то возрасте! Но, ты же мне поможешь? Да? — Лейла откровенно издевалась над ним, но в каждой шутке только доля шутки.

— Паш, а что это за странный язык? — спросила Лейла.

— Это православные молитвы, прочитанные наоборот.

— Почему именно православные?

— Я их очень много знаю.

— А — а-а, понятно.

— Ой, Лейла, на тебя, наверное, православные молитвы не подействуют! Ты же мусульманка.

— Я атеистка.

— Да, а почему тогда — Лейла?

— Наверное, потому, что Фаритовна, не иначе. А вообще, это дедушка настоял, чтобы меня назвали в честь бабушки. Они так любили друг друга.

— Наверное, всю жизнь прожили вместе?

— Нет, познакомились на свадьбе у моих родителей. Дедушка — мамин отец и бабушка — папина мама. Они десять лет прожили вместе, пока она не умерла. Дедушка ей стихи читал почти каждый день.

— Ну, вот видишь — любовь есть.

— Конечно — есть, только не для меня.

— А твои родители — атеисты?

— Нет, они в свое время не поделили мое вероисповедание. Долго спорили из‑за него.

— Неужели дали тебе возможность выбрать? — с недоверием спросил Пашка.

— Нет, просто спор выиграл дедушка. Ну, так, что? Ты сделаешь так, чтобы я полюбила?

— Конечно. Все во власти.

— И не говори. Вообще‑то я замерзла. Все‑таки не май месяц, а только начало апреля. Пойдем?

— Куда?

— Ко мне в гости.

— П — пойдем.

Лейла с легкостью запрыгнула на подоконник и скрылась в темной комнате. Паша, немного помедлив, последовал за ней. Он влез в комнату и не увидел там девушки.

— Лейла? — негромко позвал он.

— Я здесь, — ответила она откуда‑то из коридора. В следующую секунду ее силуэт показался в светлеющем дверном проеме. Паша зачарованно смотрел, как она плавно, по — кошачьи двигается. Ему было не по себе, руки его дрожали. Колени подгибались. Лейла вошла в комнату и притворила за собой дверь.

— Паш, закрой окно. Дует и воняет костром…

Рано утром в предрассветной мгле Паша вылез из окна, и Лейла закрыла его. На земле дымились остатки пяти костров. Парень шел на автопилоте, не обращая внимания на дорогу. Глаза его горели. На лице было удивленно — просветленное выражение, в уме он прикидывал, чем дома можно отравиться.

В последнее время я стала часто бывать в этом районе. Время от времени я заглядываю в больницу

— забираю тех, кто меня ждет, а иногда и тех, кто не ждет. Я часто навещала одного парня — мотоциклиста. Он слишком долго был на грани между жизнью и мной, но, побывав у него в последний раз, я поняла, что мы еще долго не увидимся. Так лучше. Не люблю забирать молодых — человеческая жизнь и так слишком коротка. Пусть лучше дружит с девушкой, которая часто навещает его.

После больницы решила навестить ту девочку — мою старую знакомую. Вчера она сказала что‑то такое, что, я думаю, поможет нашему разговору.

Она шла по безлюдному переулку. Обычно, Он бывает в таких местах гораздо чаще, чем я. Я стала видимой для нее. Сама она меня не увидела бы. Меня видят только люди с нарушенной психикой и некоторые убийцы. Я подошла к ней: "Здравствуй, Даша".

Девушка вздрогнула, услышав мой голос. Увидев меня, она в бессильном ужасе вжалась в стену ближайшего дома, глаза ее расширились от страха. Но ни уйти, ни убежать она естественно не могла.

— В чем дело? Ты же не боишься меня? Ты еще вчера говорила.

— А вообще — глупости все это — меня все боятся, независимо от того, кто и что говорит. Но ты не бойся. Я пришла не за тобой. За тобой придет Он, а не я.

— А зачем тогда?

Даше стало немного легче. Как и полагается, она с первой же секунды поняла, кто перед ней. Вот, только, почему лицо кажется таким знакомым?

— Поговорить.

— Поговорить???

— Да, понимаешь, (я даже не знаю, с чего начать) я не хочу, чтобы ты умирала.

— Мы все умрем.

— Конечно, и даже я, но послушай меня. Нашей семье нужна девочка.

— Семье?

— Да, у меня прекрасная семья: я, Он и Оно. И мы не можем родить девочку. А детей должно быть трое.

— Оно? Это как? А причем здесь я?

— Мы хотим тебя удочерить.

— Спасибо, у меня есть родители. А я всегда думала, что ты похожа на скелет.

— Я еще молодая. А скелетом стану лишь в глубокой старости.

— И косы у тебя нет.

— Да, просто мне с распущенными волосами больше нравится.

— Я не это имела в виду.

— А, это. Глупости какие. Зачем? Она мне не нужна. Ну, так, что? Ты не ответила на мой вопрос.

— Я ответила — нет.

— Может, подумаешь?

— Я уже подумала.

— Но, ты же умрешь!

— Все мы умрем.

— Но ты умрешь скоро. Очень скоро, — я не хотела ей этого говорить, не хотела расстраивать, но вырвалось.

— Туда мне и дорога. До свидания.

— До встречи.

Я снова стала невидимой для живых и отправилась дальше по своим делам. Я задумалась: как же ее уговорить? Или, может — взять другую? Но, я уже привыкла к ней, да и жить ей осталось совсем недолго.

Я глубоко задумалась, запнулась обо что‑то и растянулась на земле. Что ни говори, но смотреть под ноги, хотя бы время от времени нужно даже мне.

— Девушка, вы не ушиблись?

— Нет.

Молодой человек, смуглый, с карими глазами и русыми волосами помог мне подняться и участливо улыбнулся.

— Будьте аккуратнее.

— Спасибо, буду обязательно.

— Антон, ты идешь? — светловолосая девушка с большими, словно испуганными глазами ревниво посмотрела на меня.

— Иду.

Когда он подошел к ней, девушка шепотом сказала ему: "Ну и плащ у нее. Просто балахон какой‑то". "Да, ладно тебе, о вкусах не спорят", — отозвался он.

Я запаниковала. Неужели я забыла стать невидимой? Вроде — нет. Странно… Наверное, сегодня — не мой день. Потому, что для полного счастья мне сегодня не хватало только встречи с чудовищем. А навстречу мне, улыбаясь, двигался дядя Витя.

— Ой, доченька, часто тебя вижу, но постоянно забываю, как зовут. У тебя сигаретки не будет?

— Куренье — медленная смерть, а я и так с трудом справляюсь.

— А вот я никуда не тороплюсь. Я бы покурил.

— Извини.

Шел урок математики. Александра Сергеевна одного за другим вызывала учеников 9 "в" к доске, в тщетной надежде, что хоть кто‑то что‑то помнит. Но никто ничего не помнил. Последней вызвали Шеметову, так та даже выходить к доске отказалась, сказала, что бесполезно, она все равно ничего не знает. Совсем обнаглела. Александра Сергеевна поняла, что у нее только одни выход: "Лётова. К доске".

Марина не слушала ответы одноклассников. Тему она знала, как всегда, отлично. Ее вызывали редко. Сейчас она обхватила руками голову и думала о Леше (так звали мотоциклиста): как он там, полегчало ли ему, пришел ли в сознание (до сих пор не приходил). Сегодня она пойдет навещать его и все узнает.

— Лётова, ты меня слышишь.

— Что?

— К доске! Ты, в последнее время, стала какая‑то рассеянная. Смотри, если дальше так пойдет — могут пострадать твои оценки.

Марина ничего не ответила. Она спокойно вышла к доске ("Маринина юбка развевается как Ее балахон", — подумала Даша) и сделала то, что никому до нее не удавалось; рассказала, наконец, заданную тему. Пока рассказывала — смотрела на класс. Большинство скучали, на последней парте играли в карты. Вдруг Маринин взгляд буквально запнулся о Дашин. Шеметова смотрела прямо перед собой стеклянными от страха глазами. Арсланова ничего не замечала — она явно была на что‑то или кого‑то зла.

"У нее, наверное, что‑то случилось, — подумала Марина, — надо будет подойти спросить, не нужно ли ей помочь. Может быть, ей что‑нибудь объяснить". До сегодняшнего дня Марина интересовалась исключительно своими делами и учебой.

Рассказав теорему, она обернулась к доске и начала записывать по ней задачу.

После урока подошла к Даше.

— У тебя, наверное, что‑то случилось?

— Не твое дело, — механически отозвалась Даша, — Марина? Откуда такая участливость? Ты не заболела?

— Нет. Может тебе чем‑нибудь помочь? Объяснить что‑нибудь?

— Не надо. Мне проще у Сани списать. Но, все равно спасибо.

— Лётова, зачем ты отбиваешь у меня клиентов? — вмешался Саня Васин.

— Клиентов? Они, что, платят тебе?

— Вы сами то поняли, что сказали? Отличники, блин, — вступила в разговор Лейла.

— Не нужно понимать все так буквально, — умиротворяющее улыбнулся Саня.

После уроков Марина направилась в районную больницу. К Леше. По дороге купила апельсинов — вдруг он уже очнулся или очнется сегодня.

Возле больницы встретила немощного вида старика.

— Дочка, у тебя курить есть?

— Я не курю.

— А спички?

— Нет.

— Ой, как жалко.

— Возьмите апельсин. Курить вредно.

— Вот, спасибочки.

Марина вошла в сырой больничный подвал, где была раздевалка. Она переобулась и подошла сдать вещи.

— Вы к нему? — спросила гардеробщица. Марина ответила.

— К нему уже пришли. Я не могу выдать халат. Для посетителей к одному больному выдается только один.

— Я подожду.

В подвал спустилась женщина в халате. На лице ее сияла улыбка.

— Очнулся мой Лешенька! Наконец‑то, очнулся! — сказала она гардеробщице.

— Можете взять халат, — сказал гардеробщица Марине, — А почему ты не здороваешься? Это мама твоего парня, между прочим.

— Так ты Лешина девушка?

— Э — э-э… Да.

— Ой, какая ты аккуратная! Сразу видно, что девушка хорошая. Может, хоть ты уговоришь его бросить все эти мотоциклы? Он ведь убьется когда‑нибудь!

— Я постараюсь.

Марина накинула халат и влетела на четвертый этаж. Она быстро нашла палату, робко приоткрыла дверь, вошла и резко остановилась на пороге, вдруг подумав, нужна ли она здесь.

Леша действительно очнулся и не спал. Только сейчас Марина поняла, что он симпатичный, несмотря на то, что ей такие не нравятся. У него — длинные светлые кудри, добрые голубые глаза с пушистыми ресницами и добрая улыбка. Про улыбку девушка поняла только сейчас — Леша улыбался ей: "Хорошо, что ты пришла. А то я уже испугался, что ты мне приснилась".

Девочки, не торопясь, шли из школы. Обе были погружены в себя и думали о своем. Молчание нарушила Лейла.

— А, действительно, Даша, что у тебя случилось? Ты сегодня какая‑то напуганная. И подавленная очень…

— У меня? Ни — че — го. А у тебя что случилось? Ты злая, притом — уже не первый день.

— И у меня — ничего. Так, может, все‑таки расскажешь?

— О таком не рассказывают. Наверно, я схожу с ума.

— С чего ты взяла?

— Я видела смерть.

— Все мы хоть раз в жизни видим смерть.

— Не как явление, а как личность.

— Личность, говоришь? Может, это какой‑нибудь дистрофик из больницы сбежал, а тебе показалось

— скелет.

— Она не скелет.

— Не скелет? И какая она из себя?

— Среднего роста, с хорошей фигурой. Глаза и волосы темные. Очень красивая.

— Красивая? Даша, ты меня пугаешь. А как ты поняла, что это смерть.

— Я ни минуты не сомневалась — сразу ее узнала. А еще мы разговаривали.

— О чем?

— Она говорила, что хочет меня удочерить.

— Удочерить?

— Ну, да. Их Оно не может родить девочку.

— Оно? Это уже интересно. Родить говоришь? Так они еще и размножаются? Какой ужас!

— И я никогда бы не подумала.

— Знаешь, что — зря ты так испугалась. Валька, конечно, далеко, но здесь остались ее друзья. Один Бог знает, кем они себя воображают. Вот и ходят — пугают народ.

— Но это была она — та женщина, которую я встретила в парке, когда мне было семь лет. И в таком же балахоне. Она совсем не изменилась.

— Слушай, а Вальке ты рассказывала про этот случай?

— Да.

— Ну, тогда это точно кто‑то из ее знакомых. Наверно, напугать тебе решила. Или и в правду вообразила себя смертью.

— Но это была та же женщина, что и семь лет назад.

— Тебе показалось.

— Она сказала, что я скоро умру. Сказала за мной придет Он.

— Слушай, это уже не смешно! Теперь я за тебя боюсь. Постарайся не бывать в безлюдных местах и одна не ходить. А‑то кто их знает, придурков. И в школу я сама за тобой зайду.

— Но, не по дороге же.

— Какая разница!

— Ладно, пойду я. Пока. Спасибо.

— Пока. И не переживай. Никто тебя не тронет.

— Хорошо, не буду.

Лейла медленно шла домой. Да — а… Дашке бы ее заботы… Еще одна сумасшедшая на Дашкину голову. Притягивает она их, что ли? Медом она, что ли намазана, или психотропным чем, что они там любят? Только от Вальки хоть немного отошла и на тебе. Опять.

"Лейла, здравствуй".

Лейла вздрогнула. Перед ней стоял Паша и улыбался совершенно идиотской улыбкой. "Кстати, о психах", — подумала она.

— Можно тебя проводить?

— Нет, не нужно.

— Я соскучился.

— А я — нет.

— А какие цветы ты любишь?

— Похоронные венки.

— Да? я тоже.

— Я пошутила. Отстань! Что ты привязался ко мне.

— Я люблю тебя.

— Я за тебя рада. Свободен.

— Но, Лейла. Заклинание.

— Не подействовало. Видимо не все в его власти. По крайней мере — не я. Эх, ты! А обещал, что я смогу полюбить! Уйди, я не хочу тебя видеть! И не подходи ко мне больше.

Обычно Лейла не была жестока со своими многочисленными воздыхателями. Помня о том, что красота — сильно укоренившийся в сознание стереотип, поклонников отшивала вежливо. Но Паша пришел очень не вовремя. Девушка вошла в подъезд и сильно хлопнула дверью. Растерянный Паша постоял немного и ушел.

Старик в смешном переднике хлопотал на кухне, время от времени поглядывая в окно: шел второй час дня, внучка вот — вот должна была прийти из школы. Вдруг он схватился за сердце и застонал от боли. Потом он упал на пол. Он тяжело дышал и судорожно шарил рукой на буфете, где всегда под рукой лежали таблетки. Вот, только найти их он никак не мог.

"Ну, что, на этот раз — пойдем?" — спросила его я.

Дед посмотрел на меня и улыбнулся стиснутыми от боли зубами.

— Не — а.

— Ну, почему? Тебе ведь давно уже пора.

Старик тяжело приподнялся на руках и сел. Потом трясущейся рукой нашарил на буфете таблетки

и положил одну в рот. Он сразу вздохнул глубже и спокойнее — плацебо, что поделаешь.

— Потому, что я еще нужен здесь. Нужен Лейле.

— У нее есть родители.

— Есть, но пока я жив, она может жить независимо от них так, как она хочет. Поверь, для нее это лучший вариант. А я еще поживу — за нее порадуюсь.

— И долго мне еще за тобой приходить?

— Долго. Она же несовершеннолетняя. Да и нужно проследить, чтобы учиться пошла в институт. Никаких колледжей — зря я что ли с ней занимался?

— Надоело мне к тебе приходить.

— А ты не приходи.

— А ты укрепляй сердце: больше движения, контрастный душ, шиповник пей, что ли. А‑то с таким слабым сердцем и хочешь, чтобы я не приходила.

— Ладно.

— Ты мне в который раз уже обещаешь.

— Я все сделаю.

— Не сомневаюсь. И все же, нехорошо пользоваться тем, что я невольно проникаюсь симпатией к тем, кого вижу два и более раз. А с тобой мы уже сколько раз виделись?

— У — у-у… Много.

— Вот, именно. Ладно, пойду я. А сердцем все‑таки занимайся. Иначе однажды не сможешь остаться здесь. Заберу я тебя и все.

— Рано или поздно так обязательно и будет.

— Но, ты же не хочешь рано?

— Не хочу.

— До свидания.

— До свидания.

Выходя из подъезда я налетела на дядю Витю. До чего же неприятное чудовище. Обычно они ко мне не пристают, а этот еще ни разу спокойно не пропустил.

— Ой, дочка, у тебя сигаретки не будет?

— Я не курю!

— А хлебушка?

— И не ем!

— Ну, надо же.

Дядя Витя вошел в подъезд, поднялся на четыре ступеньки и постучался в знакомую дверь.

"Иду", — сдавленным голосом, по возможности громко произнес дед, сидевший в это время на табуретке, уперев руки в колени и глубоко дышавший, и пошел открывать.

— А женщина в черном приходила случайно не к тебе? — вместо приветствия поинтересовался дядя

Витя, — Красавица.

— Ты что — видел ее??? — обалдело спросил дед.

— Да, а почему тебя это так пугает? Ах, ты старый развратник…

В дверь опять постучали — вернулась из школы Лейла.

Лика и Антон взявшись за руки шли по парку. Весенний воздух был на удивление прозрачен (уже три дня не было выбросов). Ступать по влажной земле, покрытой толстым слоем прелых листьев, было мягко. Деревья уже проснулись, на тонких ветках набухли почки. Небо было синее — синее, без облаков.

— Антошка.

— Что?

— Хорошо‑то как!

— Да? Да, действительно. Ты любишь весну?

— Еще как. А ты?

— Я — не очень. Слишком грязно.

— Грязный здесь только воздух. А я люблю весну, не смотря ни на что.

Лика закружилась, раскинув руки и смотря в небо. Она блаженно улыбалась. Антон догнал ее, поднял на руки и закружил. Потом они обнялись и некоторое время стояли молча.

— Лик.

— Что?

— А ты больше любишь меня или весну?

— Что за глупый вопрос — и тебя и весну я люблю одинаково. А ты меня любишь?

— Люблю. Ради тебя я готов полюбить даже весну.

— Ты это, наверное, всем говоришь.

— Нет, только тебе.

— Да, да, да. И девушек у тебя до меня не было.

— Почему? Была. Одна.

— А она красивее меня?

— Нет.

— Хуже?

— Ну. я бы так не сказал. Такая же.

— Да, конечно, я — страшная!

— Ну, почему. Ты очень красивая.

— А я не люблю, когда меня сравнивают с другими!

— Но, ты же сама спросила.

— Лучше бы я не спрашивала. А ты ее очень любил?

— Очень.

— И, наверное, скучаешь?

— Нет, только жалею, что все так получилось…

— Вы, что — расстались?

— Расстались? А…ну, да…Я не люблю об этом говорить.

— Не любишь? Значит — все еще скучаешь по ней. Может, тебе к ней вернуться?

— Это невозможно.

— Нет ничего невозможного!

— Но, люблю‑то я тебя! И, вообще — меня расспрашиваешь, а о себе рассказываешь очень мало. У тебя, наверное, до меня парней было штук десять, если не больше.

— Нет, только один. Да, ты и не спрашивал.

— И не подумал бы, если бы ты меня не надоумила. Ну, давай, — рассказывай о нем.

— Не злись. Я расскажу. Мне нечего скрывать. Нас познакомила моя подруга, теперь уже бывшая. Мы сразу понравились друг другу. Нам всегда было хорошо вместе. Но, нам не суждено было быть вместе. То есть, наоборот, было суждено, но не получилось.

— Бывает.

— Я до сих пор не могу его забыть Я — однолюб. Тогда я думала, что никогда больше не смогу никого полюбить.

— И меня, выходит, не любишь?

— Тебя? Люблю. Прости. Мне нужно время.

— Время? Да, забудь его! Забудем все! Какое это имеет значение, если мы теперь вместе!

— Ты прав.

Теперь Антон и Лика шли по парку притихшие. Ни ему, ни ей воспоминания о былой любви не принесли радости.

Марина, опершись рукой на кафельную стену в ванной, смотрелась в зеркало. На свободу отчаянно рвались все те слова, которыми в изобилии были исписаны все местные заборы и даже несколько позаковыристее (производные). За всю свою жизнь девушка не произнесла ни одного подобного слова, брезгуя ими, но сегодня у нее появился серьезный повод: Марина впервые поняла, что совсем не красива.

До настоящего момента внешность ее совсем не волновала. Тем более, что мама с детства старательно внушала ей: уделять внимание одежде — плохо. Так же плохо, как следить за волосами, краситься и отращивать ногти. И нравится мальчикам тоже очень плохо. Ни под каким видом нельзя привлекать к себе их внимание, а если привлекла, то уйти от него любым способом. И, вообще, об учебе надо думать, а не о тряпках и мальчишках.

Конечно, заветы матери были вдолблены намертво, но столь суровое воспитание сделало Марину всегда уверенной в своей правоте. Училась она теперь на автопилоте. Качество учебы от этого не ухудшилось, но сильно пострадала тяга к знаниям. Зато, она впервые задумалась о своей внешности и о том, насколько сильно она нравится конкретному мальчику.

А в настоящий момент девушка была в ужасе. Она никогда не думала о внешности и уродиной себя не считала. Да и никто, собственно, ее таковой не считал, настолько хорошо ее внешность гармонировала с характером. Да и не была она, строго говоря, уродиной, просто была некрасива, но это — разные вещи.

Марина смотрелась в зеркало. Она была очень худа. Черты лица были резкие, заостренные: широкие скулы, острый подбородок, довольно большой нос с горбинкой, тонкие губы, карие глаза, высокий лоб, русые волосы, уложенные в тяжелый узел на затылке. А еще она была смуглой, независимо от времени года.

Марина тяжело вздохнула. Потом еще раз, прищурившись оглядела себя. Девушка всегда хорошо решала задачи по биологии, в которых требовалось узнать, какое потомство получится от скрещивания особей с данными признаками. И она с удивлением поняла, что при всем желании не могла получиться такая у своих блеклых, светловолосых и синеглазых родителей. "Интересно, в кого я такая", — подумала она. Ее мать, конечно, точно знала ответ на заданный вопрос, но просвещать на этот счет мужа и дочь не торопилась; только втайне надеялась, что дочь унаследует острый, рациональный, граничащий с гениальностью ум отца и будет в жизни успешнее матери. А вот Маринин брат был похож на обоих родителей. "Странно", — подумала девушка, — "Наверное, я похожа на прадеда".

Марина еще раз тяжело вздохнула:

— Нет, я похожа на смерть.

Марина и вправду фигурой сильно походила на смерть, в общенародном представлении. Она была высокая, худая с выпирающими ключицами и длинными, костлявыми руками. Такую смерть часто изображают на балахонах металлистов, едущей на мотоцикле или выносящей судьбоносное решение. Такая смерть величественна в движениях, несмотря на отсутствие мышц.

Несмотря на худобу, Марина действительно хорошо владела своим телом и была стремительна в движениях.

Девушка в третий раз тяжело вздохнула. И улыбнулась. По крайней мере, Леша не жаловался. Он уже встает. Когда она приходит, они вместе гуляют по больничному двору. Парень с нетерпением ждет, когда его выпишут. Обещает показать Марине свой гараж. А Маринин брат спрашивает, куда она так часто ходит, и почему стала меньше времени уделять урокам.

Женщина в черном больше не приходила к Даше, и девушка немного успокоилась. Их район, и вправду, наверное, освоил конвейерное производство психов.

— Ну, что, Даш, — та женщина к тебе больше не приходила? — спросила как‑то Лейла.

— Нет. И не горю желанием встретиться.

— Еще бы ты горела. Все‑таки она считает себя смертью. Мне дядя Витя рассказал, будто видел, как красивая женщина в черном балахоне выходила от нас. Наверное, моего деда пугала.

— Да, ладно, может, — бывшая студентка.

— Еще лучше… А дядя Витя теперь называет деда не иначе, как старым развратником. Еще растреплет всем, и будут языками чесать.

— Ну и ладно. Мало ли, что говорят. Если еще на все внимание обращать, то просто с ума можно сойти. Слышала, что о тебе говорят?

— Нет.

— Будто бы видели, как Пашка — сатанист из твоего окна вылезал, а перед этим вы вместе колдовали, жгли костры на земле. Ну, скажи — не чушь?

— Это правда.

— Лейла?

— Только, колдовал он сам. Я не сильна в этих делах.

— И зачем он колдовал?

— Чтобы я его полюбила. Я так надеялась, что поможет…

— Ну, и.?

— Не помогло. Жаль. Я так хочу любить.

— И кто тебе мешает?

— Не "кто", а то, что любви нет.

— Нет, говоришь? Вон, Пашка как старается, а ты говоришь — нет.

— А, что, есть, что ли? Будет, как обычно "Лейла, ты такая красивая…Лейла, ты — самая лучшая." Наверное, если бы у меня не было мозгов — ни один ухажер бы не заметил.

— Почему, еще как заметил бы. Ты бы стала такая покладистая.

— Ага, щас.

— А что вы с Пашкой делали у тебя в комнате?

— Догадайся.

— Лейла. Ну, ты даешь!

— Вот именно.

— Да, он же — последний человек.

— Последний? Это здесь‑то? Здесь это трудно. Здесь все последние.

— Что это ты его защищаешь? Любишь его, что ли?

— Нет, видеть его не могу.

Паша и вправду измучил девушку своими ухаживаниями. Он подкарауливал ее в подъезде и во дворе, все время искал встречи с ней, когда встречал — истерично клялся в вечной любви, звал куда‑то, пытался что‑то дарить, писал письма с такими глупыми орфографическими ошибками, что Лейла только смеялась, не вникая в содержание. Однажды Лейле это надоело, и она дала ему отповедь жестко и жестоко, как больше никогда не делала ни до, ни после. Пашка чуть ни разрыдался, но сдержался.

— Лейла, а правда, что сатанисты проводят свои ритуалы на голой бабе, вместо алтаря? — спросила Даша.

— Не знаю, а что?

— Просто, из тебя бы получился хороший алтарь.

— Сейчас по башке получишь за такие слова.

— А что тебе не нравится?

— Не вижу ничего смешного. Хотя, думаю, что из тебя алтарь получился бы лучше — ты плоская, на тебя ставить удобно.

— Ну, спасибо.

— Да, ладно, не обижайся.

Женщина с брезгливым выражением неприятного лица в очках смотрела на девочек из окна второго этажа. "Вот, пошли две шалавы", — сказала она. Позади нее раздался тихий стон. "Заткнись!" — окрысилась женщина.

На грязной кровати в грязной комнате лежал старик. Он медленно умирал уже несколько месяцев. У него была гангрена, и в последнее время он не вставал. Он был одинок, и неприятная женщина оформила над ним опеку за право наследования трехкомнатной квартиры и делала все, чтобы скорее вступить в эти права. Старик слабел с каждым днем и не имел сил противиться.

Женщина взяла сумку и, не прощаясь, ушла, раздраженно хлопнув дверью.

Во дворе она встретила дядю Витю.

— Здравствуй, дочка.

— Какая я тебе дочка, старый хрен?!

— Нехорошо так разговаривать. А хлебушка у тебя не будет?

— Пошел к черту!

— А сигаретки?

— Я, что — неясно сказала?

— А спичек?

— Пшел вон!

— Ну, что, еще не уморила старика? — вдруг отошел от привычных тем дядя Витя.

— Отстань! Я оформила над ним опеку!

— Чтобы получить его квартиру, — развил мысль дядя Витя, — А давай лучше я над тобой опеку оформлю? — неожиданно предложил он, — А? Ведь тебе эта квартира не понадобится…

— Уйди с дороги!

Вне себя от злости женщина ушла к себе домой. Дядя Витя проводил ее полным злобы взглядом своих бесцветных глаз.

Паша лежал на диване, смотрел прямо перед собой и вспоминал последний разговор с Лейлой. Он еще пытался в чем‑то ее убедить: "Лейла, после того, что было." А она резко оборвала его: "Ничего не было. Отстань". Она еще много ему сказала, и он понял, что надеяться ему не на что.

На полу возле дивана валялось несколько пустых упаковок от таблеток, которые он только что съел.

Сейчас он уйдет туда, где его уже ждут. Ему было все равно. Было светло (три часа дня), но в углах комнаты постепенно стало темно. Там появились какие‑то неясные тени. Тени двигались, шептались мерзкими, хриплыми голосами и медленно ползли к нему. Потом от теней в углу отделился черный силуэт в свободном одеянии и стал приближаться к Паше плавной женской походкой. "Совсем, как Лейла", — подумал Паша. Женщина подошла к нему, присела рядом на диван и откинула капюшон с лица.

— Здравствуй, — сказала она.

— Здравствуй. А кто ты?

— Я — смерть.

— Почему‑то я такой тебя и представлял.

— Ты звал меня?

— Звал.

— Не люблю, когда меня зовут. Обычно, я прихожу неожиданно.

— Извини. Так получилось… А куда я сейчас отправлюсь? Я уйду к сатане?

— Очень ты ему нужен, придурок.

— Но, я так старался.

— Кому что. Большинство боится к нему попасть. А я даже не уверенна, есть ли он. Думаю, что — нет. А, вот, что ада нет — я знаю точно.

— А Бог есть?

— Не знаю, я никогда его не встречала. А, вообще — ты первый, кто меня об этом спрашивает. Обычно меня просто пугаются. А ты беседы ведешь. Ну, ладно, зачем ты звал меня? Нет, подожди, я сама угадаю. У тебя несчастная любовь?

— Да.

— И ты решил, что она стоит твоей непрожитой жизни?

— Да.

— И кто же она, можно узнать?

— Это Лейла.

— Лейла? Ах, да! Знаю ее дедушку и ее несколько раз видела. Очень умная девушка и очень красивая, почти не уступает мне. Ради нее нужно мир перевернуть, а не травиться.

— Она — красивая? — удивился Паша.

— А ты, что — не знал?

— Нет. У меня зрение — минус девять — я почти не различаю черты лица.

— Ничего себе!.. И ты хочешь сказать, что полюбил ее не за красоту?

— Нет. Просто, мне казалось, что только она сможет меня понять. А что?

— Ничего. Просто, очень редкий случай в моей практике. Понимания, конечно, ищут многие, но, чтобы — не зная о красоте. Да — а… Очень редкий случай. О такой любви многие мечтают.

Женщина взяла Пашу за руку.

— Слушай, а почему ты решил именно отравиться?

— Да, просто хотел заснуть, чтобы больше не просыпаться.

— Все, кто травится, так думают. Только они не знают, что в таких случаях умирают не от отравления, а оттого, что захлебываются собственной рвотой. Ну, что, пойдем? Разболталась я что‑то с тобой.

— Пойдем. Но, меня же не…

И тут Пашу начало рвать. Он наблюдал за этим как бы со стороны, а сам лежал на спине, раскинув руки, и ничего не мог сделать. А ему очень хотелось подняться и что‑нибудь сделать, ведь жить сейчас он хотел, как никогда. "Если я выживу." — подумал он и начал захлебываться.

Тут в комнату вошла Пашина мать — матушка Людмила. Сегодня она вернулась домой раньше, чем планировала. Увидев на полу пустые пачки, она сразу все поняла, испугалась, но не растерялась, а схватила сына за шиворот своими могучими руками (матушка была высокой и полной) и потащила в ванную. Она наклонила его над ванной и стала вызывать "скорую". Когда его увозили, он шептал: "Лейла…Лейла. Лейла!" — а мать сжала кулаки от злости. Потом он слезно умолял реаниматоров откачать его.

Когда "скорая" уехала, матушка постояла немного, собираясь с мыслями, потом захлопнула дверь в квартиру и решительным шагом направилась через двор — к Лейле.

Девушка оказалась дома и, когда открыла дверь, и матушка, уже набравшая в грудь воздуха, чтобы разразиться гневной речью, не смогла ничего сказать, залюбовавшись ею. Девушка была в коротком халатике, не скрывавшем фигуры. Она кротко улыбалась, а глаза ее светились участием. Впрочем, когда она увидела состояние матушки, это выражение лица быстро сменилось тревогой.

— Что‑то случилось, тетя Люда? — спросила она.

— Для тебя — матушка Людмила. Что ты сделала с моим сыном, ты — блудница, дочь блудницы?!

— Я? — опешила девушка.

— Он все время тебя звал, когда его увозили в больницу. Как будто ты не знаешь! Отравился он.

— Теперь — знаю.

Тут матушка, собравшаяся было сказать еще что‑то гневное, вдруг замолчала, смотря куда‑то позади Лейлы, словно бы там появилось что‑то очень страшное.

"Это кого ты назвала блудницей? — раздался дедушкин голос, — Ишь, ты, какое умное слово выучила! А у меня на семинарах двух слов связать не могла! Да, и кто бы говорил про блудницу‑то! Ты сама‑то как себя вела в молодости? А как тебя на факультете звали, помнишь? Да, ты и не обижалась, если мне не изменяет память. Ты по себе‑то людей не суди. Потому ты сейчас и такая праведная, что грешить надоело. Помнишь, что ты мне предложила за экзамен? Мне до сих пор вспоминать стыдно! И… уйди из моего дома, не приставай к моей внучке!"

Матушка и без того перенервничала, а тут ей стало совсем плохо. Все сказанное стариком было правдой. А она старалась пореже вспоминать свое прошлое. Забыв приличия, она крикнула: "Да, пошел ты, старый пень! В гробу я тебя видела!"

"Учил я тебя два семестра!" — отозвался дедушка.

Матушка быстрым шагом шла через двор. Сегодня у нее было слишком много впечатлений. Даже дядя Витя, собравшийся было что‑то у нее попросить, посмотрел на нее и решил, что не стоит.

Тем временем дедушка подошел к Лейле и обнял ее.

— Эх, внученька, вот так всегда: красивая — значит — шалава. А ведь тебе всего пятнадцать. Что же потом‑то будет? Э — хе — хе — е… Ты не слушай никого — это они от зависти. Палкой мне что ли отгонять твоих поклонников? А?

— Дед, а она тоже что ли на филфаке училась?

— Кто?

— Ну, тетя Люда.

— А, эта. Нет. Она с дошфака.

— И откуда ты тогда ее знаешь?

— Да, русский у них вел. Двух слов связать не могла. И слава о ней шла дурная. И не зря — убедился на собственном опыте.

— Ты, что, с ней…?

— Нет, что ты, но она предлагала. А я заставил ее выучить.

— Да — а… Жестоко.

— Не то слово. Я так обрадовался, когда она Димку встретила.

— Димку?

— Ну — отца Дмитрия. Он ее из такой ямы вытащил. Если бы не он — страшно подумать, что бы с ней стало. Вот, теперь и праведная такая, что надоело все. Вот, и осуждает всех.

— Можно подумать, ты ее не осуждаешь?

— Нет, не осуждаю. Никогда не осуждал, всегда жалел. Да и вообще — она — такая страстная мне нравиться гораздо больше, чем все эти амебные верующие девочки. А она теперь имеет моральное право быть праведной. А вообще, внученька, ты на нее не обижайся — ее можно понять: чуть сына не потеряла. Ты, наверное, не помнишь — у них с Димой еще дочка была, только умерла совсем маленькой. Жалко так. Хорошая была девочка. Такая резвушка.

— Дед, ведь он и в правду из‑за меня отравился.

— Ты его что ли отравой накормила? Никто его не заставлял. Сам виноват, что такой дурак.

— Ой, дедуль, ты бы знал, как мне все это надоело.

… Паша лежал в районной больнице. Отец использовал свои связи, и в психушку его не забрали. Мать, отец и братья часто навещали его. Старший брат (священник, как и отец) даже приехал из соседнего города. Он и родители пытались уговорить Пашу обратиться к Богу, но потом сказали, что любят его таким какой он есть, пусть только не оставляет их больше. Паша не обратился, но пообещал больше не травиться.

Лика быстрым, то есть своим обычным шагом, шла домой с работы. Вдруг кто‑то преградил ей путь.

— Лика! Как давно я тебя не видел, — перед ней стоял Саша — ее старый знакомый.

— Как дела? — спросила Лика.

— Хорошо. Мы выпустили новый журнал. Скоро из непризнанного писателя я стану признанным.

— Какой это номер по счету?

— Уже десятый.

— Ну, тогда — конечно. Ты скоро станешь известным.

Саша давно писал довольно посредственные, зато с высокой идеей, рассказы. Он занимался в литературном объединении под руководством недалекого ума и неблестящего таланта мужчины, постоянно делавшего замечания не по существу. Они издавали свой журнал, имевший мизерный тираж и среди них же расходившийся. И Саша ждал, что станет известным.

— Конечно, ты будешь известным. Ведь у тебя даже инициалы как у Пушкина — Александр Сергеевич Пышкин.

— Спасибо. Ты всегда меня поддерживала. Ты совсем не изменилась.

— Ты — тоже.

Саша и в правду мало изменился. Все такой же круглолицый, светленький, лысеющий, с доброй, глуповатой улыбкой. И так же ждущий славы.

— Знаешь, я женился.

— Правда?! Я так за тебя рада! Ты же так этого хотел!

— Хотел… А помнишь, как предлагал тебе выйти за меня замуж, я ты отказалась? А я ведь так мечтал, как мы.

— Помню, — прервала его Лика, — Расскажи лучше, как это случилось. Кто она?

— Она из той же церкви, что и я.

— Церкви? Ах, да. (Саша принадлежал к малоизвестной секте "Церковь десяти отступников")

— Так вот, однажды идем мы с ней по улице, а навстречу нам — наш духовный наставник!

— Ну, и что?

— Разве ты забыла? Наша церковь запрещает парням и девушкам встречаться без свидетелей.

— Почему?

— Ты и в правду все забыла! Мы убеждены, что влюбленные наедине не могут удержаться и обязательно должны согрешить. Чтобы не допустить этого, им нельзя видеться без свидетелей.

— Ах, да. Ну, и что вы сделали.

— Наставник вздохнул, посмотрел на нас взглядом полным укора и молча ушел.

— А вы — что?

— А мы пошли ко мне домой и согрешили, — Саша не смог скрыть довольной улыбки, — до сих пор приятно вспомнить. Ой. извини! Как я могу рассказывать такое девушке! На следующий день мы покаялись наставнику, и он сочетал нас браком. Сейчас она ждет ребенка. Если будет девочка, мы назовем ее Лика.

— Спасибо.

Саша нежно посмотрел на Лику, широко улыбаясь. Вдруг между ними неожиданно возник Антон. Он свирепо посмотрел на Сашу.

— Мужик, у тебя проблемы?

— Нет, что вы.

— Щас будут!

— Не понимаю, о чем вы?

— Ты чего пристаешь к моей девушке?

— Я. Я не пристаю — мы разговаривали.

— Ты сам уйдешь или тебе помочь?

— С — сам…

Саша поспешил удалиться. Антон свирепо зыркнул ему вслед. Потом шагнул к Лике.

— Что это?

— Да, так — старый знакомый.

— Знакомый? Я видел, как он на тебя смотрел! Просто знакомые так не смотрят!

— Ну, понимаешь — он когда‑то был влюблен в меня.

— Да, по — моему и сейчас.

— Нет, что ты — он женат.

— А — а-а… Ну, тогда ладно. Наверное, и тебя замуж звал?

— Звал.

— А ты?

— Я не пошла. Никогда не смогла бы с ним жить. Он хотел, чтобы я изменилась, бросила все и занималась только им, а еще вступила в его дебильную секту. Да, и не любила я его никогда — думала — мы — просто друзья.

— Да, тяжелый случай.

— А ты, оказывается, такой ревнивый.

— Да, а ты как хотела? Смотри — я тебя никому не отдам.

— Спасибо.

Антон обнял Лику. Девушка склонила голову к нему на плечо. Она кротко улыбалась и с нежностью думала о своей первой любви. Они не спеша шли домой. Но, спокойно дойти до дома сегодня, им было не суждено. Навстречу им шла высокая, костлявая (самый распространенный местный типаж) молодая женщина. Ее короткие волосы стояли дыбом, большие кошачьи глаза смотрели зло и презрительно. Лика отвела взгляд, но ее заметили.

— Лика! Тебя, что уже выпус… ты уже вернулась?!

— Вернулась.

— Как хорошо, что ты снова здесь.

— А‑то грызы нас совсем затерроризировали. Нужна твоя помощь. Ты придешь?

— Приду.

— Кто это? — спросил Антон после того, как девушка ушла.

— Это Дина.

— Да, я и сам понял, что не Петя. Кто такие грызы?

— Лучше тебе не знать.

— Это еще почему?

— Потому, что это — ужасные существа. Выглядят как сгусток тьмы с зубами и когтями. Издали напоминают человеческий силуэт. Нападают обычно ночью. Пугают, забирают воздух у спящих. Могут до смерти затерроризировать.

— Что были случаи?

— Пока — нет. Мы сражаемся с ними. Как видишь, пока меня здесь не было — с ними ничего не могли сделать. Это моя вина. Я не должна была уезжать отсюда.

— И что — их очень много?

— В этом районе просто кишмя кишат. Если бы не я — давно бы вырезали весь район.

— А как с ними бороться?

— Ты хочешь быть с нами?

— Конечно, хочу.

— Странно, обычно никто мне не верит, кроме тех, кто мне помогает.

— Если я не буду верить тебе, то кому я смогу верить?

— Да, конечно. Но подумай хорошо. Все, кто со мной общаются — многим рискуют. Я приношу несчастья.

— Я не верю.

— Увидишь.

— Ну, когда увижу, тогда и буду беспокоиться.

Марина шла по больничной лестнице в отделении, где лежал Леша. Его скоро должны были выписать, и она хотела узнать когда. Она привыкла и почти не ощущала тяжелых больничных запахов, витавших в воздухе. Пахло лекарствами, едой и какой‑то органической гнилью одновременно. Девушку привычно мутило, и она продолжала свой путь.

У большого окна на лестничной площадке стоял какой‑то парень. Марина прошла мимо него, не замечая, но он окликнул ее: "Лётова, привет!" Марина оглянулась и увидела Пашку — сатаниста из одиннадцатого "А".

— Привет. А ты что здесь делаешь?

— Лечусь.

— А что случилось?

— Отравился я, разве не знаешь?

— Нет. А почему?

— Несчастная любовь. А я думал, все об этом судачат.

— Может и все, но я не собираю сплетни.

Марина чуть наклонила голову и улыбалась сжатыми губами, старательно сдерживая смех, так не шла к Пашиной ангельской внешности дурацкая больничная пижамка с шариками и слониками.

— Что ты смеешься? — спросил Паша, — А — а это. Я сам мимо отражающих поверхностей стараюсь не ходить: не могу удержаться от смеха.

— Зато лежать весело.

— Не то слово. Правда, не столько весело, сколько — познавательно. Отец уже давно рассказывал, что отделение реанимации не полагается освящать — нельзя возвращать душу, которую забрал Бог. И поэтому в реанимации какое‑то постоянное фоновое напряжение. И место там нехорошее: постоянно раздаются какие‑то стоны ниоткуда, двери хлопают и там постоянно кого‑то видят.

— Ну, еще бы — врачи, пациенты…

— Нет, я не об этом. Хотя, в чем‑то ты права: действительно — пациенты. Только бывшие.

— Благодарные?

— Нет, умершие там.

— Брось, я в это не верю.

— Я раньше тоже не верил. Думал — отец меня обращает. Но здесь я сам многое видел и слышал. Здесь так интересно! Я еще в морг собираюсь сходить.

— Ну, вот видишь — жизнь прекрасна, а ты хотел отравиться!

— И вправду, что это я? А хочешь — пойдем со мной? Я тебе кое‑что покажу — сразу поверишь.

— Во что?

— Во все…

— Нет, мне нужно идти.

— А — а-а, испугалась!

— Нет, меня ждут. До свидания. Ой, совсем забыла — в морг иди сам, не позволяй себя везти.

— Спасибо — учту.

Марина повернулась к Паше спиной, собираясь уйти. Формально Паша уже вышел из детского возраста, но фактически этот процесс был еще не завершен. А Маринины волосы были уложены в такой соблазнительный тяжелый узел и заколоты такой соблазнительной большой шпилькой. Паша привстал на цыпочки и быстро вынул шпильку двумя пальцами.

— Лётова, а я не знал, что у тебя есть волосы, — сказал он, оценив увиденное.

— Что ж я по — твоему — лысая? Вот, дурак, что ты наделал! Я же не успею сходить домой, причесаться до закрытия отделения.

— И не надо. Так всегда и ходи. У тебя очень красивые волосы.

— Спасибо.

К Леше девушка пришла расстроенной. Она каждый день так тщательно причесывалась, а тут предстанет перед ним растрепанной и неаккуратной.

Первое, что Леша ей сказал, было: "Ты прекрасно выглядишь. Почему ты раньше не распускала волосы? Так всегда и ходи. Я вижу — ты чем‑то расстроена. Что‑то случилось?"

— Нет, все в порядке.

— А меня завтра выпишут.

— Ну, наконец‑то.

— Мотоцикл соберу.

— А ты, разве, его не разбил?

— Один разбил — три осталось.

— Ты, что, — богатый — столько мотоциклов?

— Нет, я их из старых собираю.

— Понятно. А меня покатаешь?

— Конечно.

Они разговаривали еще долго. Выходя из отделения, Марина увидела на стене зеркало и посмотрелась в него. Зря она так расстроилась — ее длинные волосы красиво лежали и смягчали резкие черты лица. И зачем она все это время носила этот дурацкий пучок?

Проходя по больничному двору, девушка подняла голову: Леша махал ей из окна своей палаты.

Домой Марина не шла, а словно бы летела над землей. Она счастливо улыбалась. Рядом с ней летели старые пакеты, грязные бумажки и сухие листья — дул весенний ветер, и светило ласковое, неяркое солнце.

Старик, находящийся под опекой неприятной женщины, умирал медленно, даже слишком медленно на ее взгляд, и она делала все, чтобы процесс пошел быстрее. Она недокармливала его (назвать супом воду с изредка встречающейся там лапшой язык не поворачивается), а, если это можно так назвать, еду приносила раз в полторы — две недели. Пока старик мог ходить, он попрошайничал по соседям, но вскоре сильно ослабел, слег и больше не вставал. Ходил он под себя, опекунша и не думала за ним убирать. В грязной комнате стоял невыносимый запах. Старик уже давно плохо ориентировался в происходящем и доживал где‑то между сном и явью. И однажды он тихо умер. Никто не знал об этом, ведь никто не приходил к нему, кроме опекунши, которая собиралась зайти через неделю.

В тот же день, минут через пять после смерти старика, Лейла услышала откуда‑то сверху звон стекла. Движимая любопытством она выбежала на улицу. Все, кто в это время был во дворе, смотрели на окна стариковской квартиры. На лицах их было удивление. Кто‑то сказал Лейле, что окно было разбито изнутри. Под неярким солнцем сверкали осколки стекла, разлетевшиеся по всему двору. Среди собравшихся любопытных Лейла увидела Дашу, которая как раз шла к ней, но задержалась. Она подошла к подруге, и они уже собрались было уйти, а другие любопытные — разойтись, но тут лопнуло (именно — лопнуло, надувшись изнутри) второе окно. Мелкие стеклышки фейерверком разлетелись по всему двору. Люди стояли, удивленно тараща глаза и не думая, что летящие с такой скоростью осколки могут сильно поранить. Но, осколки не ранили, они огибали людей. Никто не пострадал. Любопытствующих прибавилось. Те, кто не решались выйти, прилипли к окнам.

Тут со звоном лопнуло третье окно. Закачалась и вырвалась из стены прочная деревянная рама. В воздухе она с треском разломилась пополам и осталась висеть. Те, кто стояли поближе, почувствовали невыносимый запах (комнаты не проветривались с тех пор, когда старик еще мог ходить).

И тут в оконном проеме появился труп старика. Он висел в воздухе, словно бы кто‑то держал его за шиворот. Потом он упал на половину рамы и полетел на ней, закладывая крутые виражи. Люди инстинктивно пригнулись, закрыв головы руками, а труп на раме с грохотом влетел прямо в окно квартиры своей опекунши. И попал в окно именно той комнаты, где она находилась.

Она громко закричала, когда оконная рама с грохотом и треском упала внутрь квартиры, и что‑то быстро туда влетело, вслед за рамой. И закричала еще громче, когда поняла, кто к ней пожаловал.

Но, она быстро взяла себя в руки и выбежала на улицу, громко, скрипучим голосом крича: "Что происходит?! Вызовите милицию!" За ней тут же увязался дядя Витя, крича: "Получила, крыса! Получила! Полу — чила!" Она не обращала на него внимания. Ее интересовало только, кто хулиганит в ее новой квартире.

И тут лопнуло четвертое, последнее окно. Лопнуло так же громко, как и три предыдущих. Так же быстро разлетелись осколки, никого не поранив, кроме идущей быстрым шагом опекунши. Она не заметила, что по ней течет кровь и одежда порвана в нескольких местах.

Все таким же быстрым шагом она вошла в подъезд и взбежала на второй этаж. Трясущимися руками открыла дверь. И как только она это сделала, дверь с силой распахнулась, припечатав ее к стене. Любую другую такой удар убил бы, но не ее. Когда на карту было поставлено ее имущество, она была готова на все.

На полусогнутых ногах она вошла в зловонную квартиру. И вдруг увидела, что навстречу ей ползет что‑то черное, бесформенное. Она широко открыла рот и несколько раз судорожно вздохнула, но закричать уже не смогла. Черное приближалось к ней, подобно животному, передвигающемуся на четвереньках. Женщина разглядела у него красивые, изящные руки. И тут черное подняло голову. У него было лицо хорошенькой молодой женщины. Оно улыбнулось и залихватски подмигнуло опекунше. Это было уже слишком, и та, обалдело посмотрев на черное, упала в обморок. Ее бездвижное тело какая‑то неведомая сила несколько раз ударила об стену.

Из квартиры доносились звуки падающих вещей, но никто и не думал бросаться на помощь. И вдруг все стихло.

Через минуту Даша нервно хлопнула Лейлу по плечу: "С — с-смотри", и указала на двери подъезда. Лейла ничего не увидела. И вдруг перед ними материализовалась ниоткуда красивая молодая женщина в длинном черном балахоне. Она широко улыбнулась: "Здравствуй, Дашенька. Видишь, и в моей работе бывают непредвиденные ситуации. Но, ты не волнуйся — в основном все спокойно. А сегодня даже сама не смогла справиться — пришлось подмогу вызывать". Она махнула рукой в сторону подъезда, и девочки на секунду увидели там мужчину и ангелоподобное существо неопределенного пола в черных балахонах. "Ну, увидимся еще", сказала женщина и исчезла.

— Кто это был??? — удивленно спросила Лейла.

— Смерть, — ответила Даша: А ты еще не хотела мне верить.

— Так, она и вправду смерть. И что теперь делать?

— Я не знаю.

Тем временем, к дому подъехали две милицейские машины. Милиционеры удивленно огляделись и выхватив пистолеты вбежали на второй этаж. Они же вызвали скорую для опекунши. Она не давалась врачам, кричала, что с ней все впорядке и постоянно спрашивала, куда делась черная женщина.

Старик в последний раз глубоко вздохнул, потом поднялся и сел на кровати. Впервые за долгое время у него ничего не болело, и движения давались ему легко, без усилий. Он улыбнулся, не понимая, что случилось.

— Здравствуй, — сказала ему я.

— Ах, вот в чем дело, — понял он, — А почему ты так долго ко мне не приходила? Я давно тебя жду.

— Прости. Все должно идти своим чередом. Я не могу прийти ни раньше, ни позже — только вовремя. Ну, что, пойдем?

— Пойдем? Пойдем?!!! Я никуда не пойду!!!

— А что тебе остается?

— Я никуда не пойду, пока не разберусь с ней! Пока не отомщу за все! Потому, что это несправедливо! Несправедливо!

— Тогда я уведу тебя.

— Не — ет, не уведешь.

Я крепко взяла его за руку и потянула за собой, но старик раздраженно, с неожиданной силой отбросил меня от себя. Я отлетела и уже хотела было принять вертикальное положение, но за взмахом стариковской руки последовала мощная волна энергии, которая просто смела меня и с огромной силой ударила о стену у окна. Окно с громким звоном разбилось, и мелкие стекла брызнули во двор.

Я сидела, прислонившись к стене, и медленно приходила в себя. Боль от удара об стену разлилась по всему телу и голове. И почему я во плоти? Если бы я была скелетом, то, наверняка даже не почувствовала бы. Но это — если бы, а так я сидела у стены, собираясь с мыслями и силами, а дух старика летал по квартире, невыносимо громко хохотал и кричал что‑то про красную армию.

Превозмогая боль, я встала и приказала настолько властно, насколько позволяло мое состояние: "Пойдем! Ты все равно ничего не сможешь сделать. А за ней скоро придет Он — насильственная смерть. Пойдем".

— Сказал же — не пойду, — ответил старик, — Будет ей насильственная смерть от моих рук! Скоро! Ха — ха — ха!

— Нет, не от твоих. Пойдем, — я снова попыталась взять его за руку и увести.

— Не пойду! — меня отбросило к другому окну с еще большей силой. Лопнуло второе окно, и осколки стекла полетели во двор. Я лежала на полу и медленно соображала. Как же я забыла, что души людей, долго копящих злобу, могут выйти из‑под контроля. Ведь злоба и жажда мести преобразуются после моего прихода в разрушительную силу. Такой вот закон сохранения энергии. Как я могла об этом забыть! Я должна была помнить! Как я могла?! А ведь Оно стало бесплодным при похожих обстоятельствах… А если и я…Что же тогда будет? Мы же останемся бездетными. Да — а, не надо было старика лишний раз злить. Но, что я могу поделать? Я обязана его остановить. Ведь он может причинить много вреда.

Я медленно поднялась по стенке и осталась стоять, собираясь с силами. Тем временем старик громко бормотал: "Это несправедливо. Все она ко мне приходила. Надо и мне к ней наведаться. Надо непременно".

Он уже ставшим привычным движением руки выбил третье окно. Потом расшатал и разломил пополам раму. Я пыталась понять, что он делает. Тут он поднял за шиворот свой труп и бросил на половину рамы. Я хотела было подойти к нему и помешать, но он сильной волной энергии запустил свое тело на раме в окно. Заодно отбросило и меня. Я услышала где‑то звук бьющегося стекла, видимо, он достиг своей цели. Я поняла, что одна не справлюсь. То есть, поняла я это давно, но на помощь позвать догадалась только сейчас. "Помогите. Мне нужна помощь", — прошептала я. Вряд ли меня услышат. Чтобы Они меня услышали, нужно сказать громче, а еще лучше — закричать. Но, может, они почувствуют, что мне плохо. Может. Я надеюсь. Но, боюсь, что — нет.

Я, качаясь, встала. Похоже — старик забыл про меня. Нужно уйти отсюда. Нужно позвать Их на помощь. Нужно. и тут я упала на пол, сметенная новой волной. Старик разбил последнее окно. Интересно, почему ему так нравится бить окна? Наверное, это из детства.

И я стала уходить, вернее — отползать. Правда, несколько раз я пыталась принять вертикальное положение, но снова падала. Когда надо мною пронеслась очередная волна энергии, я только упала на пол, а потом сразу встала (на четвереньки) и продолжила свой путь.

Вдруг я услышала впереди себя какое‑то движение. Я подняла голову и увидела неприятную женщину — опекуншу старика. Так вот из‑за кого все это! Я глупо широко улыбнулась ей и подмигнула. Похоже — ей сегодня и без меня хватило впечатлений, судя по длинным царапинам, покрывавшим тело и порванной одежде. Она посмотрела на меня и упала в обморок.

Дух старика тут же подлетел к ней и начал сильно со злостью пинать ее почти бездыханное тело: "Получи, тварь. Получи". Я сидела на полу, не в силах вмешаться. А вмешаться требовалось. И тогда я в полный голос позвала: "Помогите!"

Они почти сразу же материализовались в дверном проеме. Оно сперва отшатнулось, увидя буйствующего духа (неприятные воспоминания, что поделаешь). Но Он тут же кинулся к старику, Оно последовало за Ним, и вскоре буйный дух был обезврежен, и только тихо повторял: "Это несправедливо. Несправедливо. Несправедливо".

— Успокойся, — сказал ему Он, — И на нее найдется справедливость. Я скоро приду за ней.

— А почему не сегодня? — спросил старик.

— Время не пришло.

Пока Он держал старика, Оно подошло ко мне и помогло подняться.

— Ты впорядке? — спросило Оно.

— Да, — ответила я.

Оно порывисто обняло меня.

Мы спокойно вышли во двор. Там я увидела Дашу с подругой. Видимо, они давно наблюдали за происходящим. Я подошла к ним и сделалась видимой. Я поздоровалась с ней и объяснила ситуацию. Даже Их ей показала и ушла. Позже я поняла, что ее подруга тоже видела и меня, и Их.

Пашу выписали из больницы. Он шел домой. Ветер гнал пыль и мусор. Листья в этом году появляться не торопились. Размытые очертания предметов, которые Паша видел, покрывала голубовато — белая дымка. Сначала он удивился — несмотря на плохое зрение, цвета он видел гораздо ярче, а потом понял по запаху, что это выбросы завода. И тут же зашелся кашлем.

Когда Паша пришел домой, матушка Людмила перебирала луковицы тюльпанов, которые собиралась сегодня посадить.

— Здравствуй, сынок. Наконец‑то ты вернулся. Без тебя здесь так скучно. Не знаю, что буду делать, когда ты станешь жить отдельно?

— К тому времени Димка тебе внуков наделает.

— Паша, ну зачем так грубо. Да и Дима в другом городе. Придется им с Катей самим справляться. А здесь, если только Фима женится, или Миша. Тебе‑то еще рано. Они там не собираются, ты не знаешь?

— Да, вроде — нет. А тебе что, так сильно внуков захотелось?

— Да, не то, чтобы очень. Просто, я вдруг поняла, как буду скучать, когда и ты уйдешь.

— Но, я же буду приходить.

— Ну — ну… Как твои братья — раз в сто лет.

— Нет, постараюсь по чаще. Хотя бы — раз в пятьдесят. Мам, а внуков ты хочешь воспитать праведными?

— Конечно.

— Какой ужас. Мишка и Фимка тебе своих детей не доверят.

— Почему? Ах, да… Что же делать?

— Это ты о чем?

— Да, так.

Паша повертел в руках большую луковицу, потом снял с нее маленькие и положил на стол.

— Когда собираешься сажать? — спросил он.

— Сегодня. Осенью не высадила, так хоть сегодня посажу. Ты мне поможешь?

— Помогу.

— Вот, только маленькие луковицы куда девать, я не знаю. Что‑то их много наросло в прошлом году. Под окном высадить и этих хватит. А маленькие надо бросить где‑нибудь в землю, может вырастут.

Паша собрал маленькие луковицы в пакет и положил в карман — пригодятся. Потом они с матерью вышли во двор и наделали лунок в газоне под окном. Они посадили тюльпаны и полили их.

Двор, в котором стоял их дом, выглядел, мягко говоря — неухоженным: чахлая трава, уродливо обрезанные деревья, ветхий и опасный детский городок. На клумбе перед их окном взгляд отдыхал.

Посадив цветы, Паша, как всегда — не предупредив, куда‑то ушел. То есть — куда‑то — для матушки Людмилы, а для себя он вполне определился с направлением. Он пошел к Лейле. Ему нужно было многое ей сказать.

Под окном Лейлы тоже была клумба. Маленькая — размером с канализационный люк. На ней уже много лет росли ирисы. Их не трогали даже самые циничные хулиганы — во дворе действительно было не на чем отдохнуть взгляду.

Паша робко постучал в дверь. Лейла открыла ему, и тут же выражение ее лица стало растеряннонедоуменным, но по слабости зрения Паша этого не увидел.

— Лейла, здравствуй, — сказал он, глядя на нее влюбленными глазами, и улыбаясь так глупо, что девушка тоже улыбнулась, с трудом сдерживая смех. Потом она глубоко вздохнула, сделала над собой усилие и не рассмеялась.

— Проходи. Сюда. Ты же был здесь.

— С этой стороны — нет.

Паша зашел в комнату.

— Здравствуй, Даша, — сказал он.

— Здравствуй, — отозвалась Даша, сидящая в кресле с чашкой чая.

Тем временем с кухни пришла Лейла с еще одной чашкой, которую дала Паше. "Садись куда‑нибудь. Что ты стоишь"? — сказала она.

Парень робко присел на диван. Лейла старалась быть спокойной. Она была сильно растеряна: как вести себя с неудавшимся самоубийцей, она не знала. Девушки скованно молчали — продолжать при нем начатый разговор они не хотели. А Паша стеснялся.

Он поставил чашку на пол, достал из кармана очки и надел их. Девочки хихикнули — так не шли к тонким чертам его лица и длинным волосам эти небольшие очки в тонкой оправе с прямоугольными стеклами. Надев очки, Паша долго и внимательно смотрел на Лейлу. "А ты и вправду очень красивая", — резюмировал он.

Лейла поперхнулась чаем и закашлялась. Даша постучала ее по спине. Паша снял очки и положил их обратно в карман.

— А я не знала, что ты плохо видишь, — сказала Даша.

— Я тоже, — добавила Лейла.

— У меня — минус девять. Я практически не различаю черты лица.

Вдруг Даша рассмеялась.

— Ты чего, — спросила Лейла.

— Ну, вот, а ты переживала, что тебя любят только за красоту!

— М — да — а, — протянула Лейла. она не знала, смеяться ей или плакать.

— Ну, я пошел, — сказал Паша.

Уже в дверях он спохватился: "Ах, да, совсем забыл — Лейла, прости меня, пожалуйста".

— За что? — не поняла девушка.

— За самоубийство. Наверное, с тобой такое впервые.

— Да.

Лейла посмотрела на Пашу тяжелым взглядом, потом вдруг размахнулась и ударила его кулаком по лицу: "Никогда больше так не делай, понял?!"

Паша вытер кровь, текущую из разбитой губы. Он не переставал смотреть на девушку влюбленными глазами: "Не буду. И не собирался. Все‑таки Она правильно сказала — ради тебя нужно перевернуть мир, а не травиться".

— Она — это кто? — уточнила Лейла.

— Смерть. Я ее видел.

Когда Лейла вернулась в комнату, ее трясло.

— Ты чего? — спросила ее Даша.

— Он тоже Ее видел.

— Кого — ее? А — а-а — Ее. А насчет Пашки ты все‑таки подумай. Вот она — любовь твоей жизни!

— Типун тебе на язык. Любовь! А со смертью что будем делать?

— Я не знаю.

— Я — тоже.

Стемнело. Во дворе, исключая пьяные песни и тупое ржание в беседке, было тихо. Потом стихло и это. И только Пашка — сатанист ползал по земле под окном Лейлы около ее клумбы и, шепотом матерясь, сажал тюльпаны.

Катя — заведующая женским отделением психиатрической больницы — сидела в своем кабинете, листая одну из многочисленных историй болезни. За дверью кабинета было тихо — больные умудрялись ходить бесшумно даже по старым, скрипучим полам отделения. Изредка доносились тяжелые шаги и неприятный, протяжный скрип половиц, когда мимо проходил кто‑нибудь из санитаров, или дружный топот, сдержанное хихиканье, когда проходили студенты — практиканты. Еще тишину время от времени нарушали резкие вскрики, ссоры или продолжительные истерики больных, но, в общем, было тихо.

Больница была та самая, возле забора которой встретились Лика и Антон.

За дверью послышались шаги. Катя не придала этому значение. Вдруг дверь резко без стука распахнулась. Катя привычно насторожилась и приготовилась звать санитара и привычно же не подала виду. Но когда она увидела вошедшего, то с облегчением вздохнула. Это был Рома — зав. мужским отделением.

Несмотря на должность, в общении они оба успешно обходились без отчества. Все в больнице — от медперсонала до практикантов и пациентов звали их просто Катя и Рома. Виной тому была их молодость. Кате было двадцать восемь, а Роме — двадцать семь.

Весьма юный возраст для заведующих отделениями. Но, что делать, если высшее медицинское образование было в больнице не у многих, и количество пациентов, имеющих его, значительно превышало количество дипломированных врачей. Вот, Рома с Катей и возглавляли отделения исключительно благодаря дипломам. Правда, надо сказать — возглавляли.

Виною в отсутствии квалифицированных психиатров была отчасти городская политика в отношении душевнобольных. Больница почти не финансировалась. Официально считалось, что в таком благополучном городе, как этот не сходят с ума. На самом же деле ужасная экология и равнодушно — потребительское отношение властей к простым гражданам плодило множество сумасшедших.

Местные, учащиеся на врачей, в психиатрию не шли, помня об ужасных условиях работы и максимально низкой зарплате, а если и шли, то не в родном городе. Катя и Рома тоже прекрасно об этом знали, но Рома был альтруистом и хотел помочь больным именно в своем городе. Катя же считала, что не сможет внести существенного вклада в науку. Иллюзий на свой счет она не питала, поэтому решила не искать лучшей доли и остаться в родном городе.

Катя встала навстречу Роме. Спрашивать первой она не хотела так, как была уверенна — ничего хорошего Рома ей не скажет. Так они и стояли некоторое время молча друг напротив друга. Катя была высокой и худой, глаза у нее были темные и устало — печальные. Кто бы мог подумать, что можно так стильно выглядеть в брючном медицинском костюме и длинном расстегнутом халате, но Катя выглядела именно так. И стрижка у нее была короткая и очень стильная. На шее у нее розовел длинный тонкий шрам.

Рома выглядел далеко не так хорошо, да он к этому и не стремился. Был он тоже высок и худ. Он слегка сутулился, кисти рук имел непропорционально большие. Его голубые глаза смотрели на все и всех с любовью и нежностью, и он часто и солнечно улыбался.

Наконец Рома нарушил молчание: "Ну, что, ты не слышала ничего о сбежавших?"

— Нет, а ты?

— И я — нет. А ведь один из них очень опасен.

— Да? Ах, да, точно. Напомни, что он там натворил.

— Девушку свою зарезал. Был уверен, что она хочет его бросить. Неделя оставалась до их свадьбы. Катя потерла шрам: "Что — бред ревности?"

— Ну, да. Еще и малопрогредиентная шизофрения*. Он даже под лекарствами здесь все мыл и стирал. Все боялся каких‑то инфекций. Придурок.

— Все они тут такие, не слышал?

— Что, серьезно? Да, неужели? А я не знал, — засмеялся Рома.

— Знаешь, я только сейчас вспомнила: где‑то за неделю до их побега ко мне приставала одна пациентка. Все говорила, что они хотят сбежать. Сейчас думаю: почему, дура, ее не послушала. И не волновались бы сейчас. Все‑таки, насколько мы привыкли их игнорировать.

— Я завтра к маме поеду, — резко сменил тему разговора Рома, — А то что‑то давненько она мне не говорила: "Сынок, когда же ты, наконец, женишься?"

— А ты?

— А что — я?

— Когда ты женишься?

— Не знаю, — честно ответил Рома.

— Ну, ты давай, не тяни, не расстраивай маму, — засмеялась Катя, — К твоим услугам все женское отделение — выбирай любую.

— Любую? Ой, даже не знаю…

— Могу посоветовать. На Лизке женись — она нимфоманка. Или на Инке — у нее любовный бред. Раньше президент ее любил, а теперь — ты. Так, что — подумай хорошо.

— Да? А я и не знал. Какой я, оказывается популярный. Надо подумать.

— Ой, как же я забыла про Катю! Как я могла. Она же у нас будущее предсказывает. Все наперед будешь знать.

— Какой ценный навык. Вот, на Кате и женюсь. Если согласиться, конечно.

— Да, как же она не согласится — ты жених видный.

— Да? Спасибо.

Катя и Рома стояли и смеялись, когда тишину, как всегда здесь бывает, неожиданно нарушил громкий протяжный плач: "А! А — а-а — а-а — а!"

— Кстати, о Кате, — сказала завотделением, — Ну, ладно, ты иди, а я пойду, посмотрю, что там. Пока.

— Счастливо.

И Катя пошла на плач. На полу возле процедурной извивалась и билась маленькая хрупкая женщина со спутанными светлыми волосами. Она горько и громко плакала: "А — а-а — а-а! Он убьет ее! Ее и девочку Дашу! А — а-а!"

— Кто — он? — уточнила врач.

— Тот, кто сбежа — ал!

Катя попыталась успокоить тезку: "Не плачь, никто никого не убьет — мы об этом позаботимся. Где ты ходишь?! — обрушилась она на подоспевшего санитара, — Она тут уже давно орет!"

— Что делать? — спросил санитар.

— А ты как будто — не знаешь!? Сделай так, чтобы она заткнулась! Быстрее!

Санитар явно не ожидал от всегда спокойной Кати такого всплеска эмоций. Даже пациентка на полу притихла от удивления. Правда, тут же закричала с новой силой.

— Может, в смирительную рубашку? — робко предложил санитар.

— А тебя — в смирительные штаны! Ты, что — тупой? Извини, я совсем забыла, что ты новенький. Дай что‑нибудь успокоительное. Не видишь — человеку плохо.

Санитар легко поднял с пола бьющуюся женщину и унес. Тут Катя заметила, что послушать пророчества пациентки собралось пол — отделения. "А ну‑ка — разошлись!" — рявкнула она.

"И чего это я так разнервничалась, — подумала она, уходя, — Надо следить за нервами, а то, как бы самой не пришлось лечиться".

По дороге в кабинет она обратила внимание на группу студентов, собравшихся около пациентки, в руках у которой был большой пакет. "Чего это они?" — подумала Катя и вспомнила, — "Сегодня же приносят передачи".

"Ух, ты, какая у тебя шоколадка!" — сказал один из практикантов, — "А с нами поделишься? Делиться надо".

"Я тебе поделюсь!" — вмешалась Катя, — "Как вам не стыдно! Не смейте у них ничего выпрашивать! Тоже мне — будущие врачи!"

Студенты смущенно притихли. Пациентка же широко улыбнулась: "Ой, Катя, какая ты добрая, какая хорошая. На".

И протянула ей ту самую шоколадку.

— Нет, спасибо, я не хочу, — подала пример практикантам Катя.

— Возьми, съешь, когда захочешь, — настойчиво предлагала пациентка.

— Я на диете, — соврала Катя.

— Ну, зачем тебе диета, ты и так просто красавица. Возьми.

— Нет, спасибо, кушай сама.

— Ладно.

Несколько пациенток, увидев Катю, устремились к ней. Среди них она всегда была всеобщей любимицей.

— У тебя на шее, Катя, шрам не зажил от ножа…

— Ну, вот, еще одна умная. Нет, чтобы какие‑нибудь добрые стихи почитать, — ответила Катя. Все мало — мальски интеллигентные больные цитировали ей эту строчку из "Двенадцати". Хорошо хоть, что только эту.

— Кать, а когда меня выпишут?

— Когда вылечишься.

— Значит — скоро.

— Кать, я беременна.

— Поздравляю. И кто отец?

— Это секрет.

— Кать, а на Ромку даже не заглядывайся — он мой.

— Катя, а скажи им, чтобы давали мне розовые таблетки. Я хочу розовые, а не белые.

— Кать, а я хочу убить наших санитаров, медсестер и тебя тоже.

— Кать, будь осторожна. ОНИ хотят тебя завербовать. Не верь им!

Катя тяжело вздохнула и закатила глаза к потолку и протянула: "Дурдом". Практиканты захихикали.

Вдруг все окружающие Катю больные как по команде повернули головы справа налево, словно бы следя за кем‑то или чем‑то взглядом. Катя повернулась в ту сторону, но никого и ничего не увидела.

— Ой, девочки видели? К нам смерть пришла, — сказала одна из пациенток.

— Не к нам, а к Аграфене, — возразила другая.

— Давно пора, — вмешалась третья.

— За Грушкой баба пришла, а за мной придет мужик! — уверенно заявила четвертая.

— Что за ерунду вы говорите? — вмешалась наконец Катя. И тут в соседней палате послышался звук падающего тела. Все как по команде — Катя, практиканты и санитар бросились туда. Больным было все равно. Они и так все знали.

Пожилая Аграфена лежала на полу. Она уже была мертва. Как потом выяснилось — инфаркт. Аграфену унесли. Идя в кабинет, Катя поймала в коридоре за рукав санитарку Зину.

— Зин, тут Лисина заявляет, что беременна. Сделай ей тест, на всякий случай.

— Да врет она все, зачем?

— Сделай. Кто ее знает — она у нас недавно. Да и после Катькиных предсказаний я решила проверить их слова. Хотя бы некоторые. Сделаешь?

— Ладно. И в правду кто ее знает.

Из своего кабинета Катя позвонила в детское отделение: "Алло, Вик. Привет. Слушай, у вас случайно нет девочки по имени Даша? Да, не, ничего. Просто тут заявили, что сбежавший хочет убить какую‑то Дашу. Надо как‑то перестраховаться…"

Минут через двадцать зазвонил телефон: в детском отделении не было ни одной Даши и, притом, довольно давно.

Около одиннадцати вечера Лика возвращалась домой от Дины. Теперь она часто там бывает — город нужно защищать. Лика удивляется, как грызы не заполонил город, пока она отсутствовала. Город был совсем беззащитным, и надо же — выстоял. Наверное, кто посылает грыз, хотят сразиться лично с ней. Да, наверное, так оно и есть. Кто еще может быть нужен им в этом городе — только она. Они ведь уже пытались убить ее. Даже подослали эту девочку, которую она считала своей подругой. Даже вспоминать не хочется, а помнить надо. Нужно всегда быть бдительной, иначе. Иначе ее быстро уберут.

Антон вроде бы относился с пониманием, но все равно сильно ревновал. Ревновал к Дине, к долгим отлучкам, к делу, которое никто кроме нее не мог делать. Он, конечно, хотел бы, чтобы она всегда была только с ним, но Лика не такая. Он должен ее понять. Такова ее судьба — жертвовать всем ради жизни и спокойствия других. Может ей бы и хотелось все бросить, но нельзя, никак нельзя. Но Антон ее совсем не понимает.

Темнело. В сумерках все отбрасывало длинные тени. Тени вытягивались, скользили, прижимались к земле, выползали из грязных, смрадных подвалов. Они подползали все ближе к девушке. Когда Лика это заметила, то уже была окружена тенями.

Тени застыли неподвижно. Лика поняла, что сейчас они сделают рывок и затянут ее туда, откуда не возвращаются. Но получить ее не так‑то просто: девушка резко сорвалась с места и быстро побежала. Тени естественно были гораздо медленнее, чем она, что они не смогли за ней угнаться. Но Лика все равно бежала. Она несколько раз спотыкалась и падала (от асфальта во многих местах здесь остались только воспоминания, зато ржавая арматура все еще торчала), но вставала и продолжала бежать, очень уж хотелось жить. Глаза ее были расширены страхом. Редкие и, в основном, сильно пьяные прохожие с удивлением провожали глазами бегущую девушку.

Лика быстро взбежала по ступенькам и забарабанила в дверь. Антон открыл быстро, и сердитое выражение его лица тут же сменилось на встревоженное. Он зарыл за тяжело дышащей девушкой дверь и участливо посмотрел на нее.

— Лика, что случилось?

— Тени, — задыхаясь ответила девушка, — они пытались утянуть меня туда. К себе.

— Тени, говоришь? — Антон снисходительно улыбнулся.

— Я так испугалась.

— Бедная. Иди ко мне, — Антон порывисто обнял лику и прижал к себе, — Не бойся, я тебя никому не отдам. Ой, какие у нас грязные джинсы, — заметил он, — и на коленке кровь. А руки! Вымой их скорее, я не хочу, чтобы ты заболела. И раны надо продезинфицировать, чтобы не подхватить инфекции.

Лика вымыла руки, и Антон помог ей смазать их и колено йодом.

За ужином Антон долго молчал, но потом все‑таки спросил: "Где ты была сегодня?"

— У Дины, — ответила Лика.

— Опять у Дины. Что вы там делаете?

— Я же тебе говорила, что грызы активизировались. Нужно спасать город.

— Ах, грызы, — Антон снисходительно улыбнулся. Не очень то он во все верить, — я до того, как познакомился с тобой, ничего о них не слышал.

— Не удивительно — они хорошо маскируются. Не все, далеко не все могут их видеть. У нас в городе только я и еще несколько человек.

— Ну, и кому они мешают, если их никто не видит?

— Зря ты так. Они очень опасны. Невидимость помогает им творить зло. Но мы этого так не оставим!

— Конечно. Лик, с тобой так интересно. Только ты бы не ходила так часто к Дине. Хоть иногда побудь со мной.

— Ты не понимаешь, там без меня не справятся.

— Не справятся, говоришь? А я? Я тебя вообще почти не вижу.

— Да, ты, никак, ревнуешь.

— Ревную. Я тебя люблю и хочу быть с тобой.

— Эгоист.

Лика улыбнулась: Антон не понимает, что у нее миссия, но он так ее любит.

Маленькую кухню уютно освещала желтая лампочка. В кружках дымился горячий чай. Пьяные песни под окнами были незаметны, как любой привычный фон. В открытое окно легкий ветерок доносил запах цветущей яблони и выбросов химзавода. Все вокруг располагало к покою и умиротворенности.

И тут откуда‑то донесся громкий жуткий вой. Определение "леденящий душу" было для него явно слабовато. Любой, услышавший его, словно бы разом вспоминал и осознавал все свои страхи. Даже Антону стало не по себе. Он поднялся было, чтобы закрыть окно, но ему стало неудобно перед Ликой, и он этого не сделал. Он овладел с собой — все‑таки он — мужчина, — хотя волосы у него на голове шевелились, а колени подгибались от страха. С напускной веселостью он спросил: "Слушай, Лик, это часом не твои грызы воют? Или может этот, как его — оборотень".

— Да, ты что, — спокойно улыбнулась Лика, — Нет, конечно. Наверное, это бродячие собаки — их здесь много.

Даша и Лейла шли по двору, разговаривали о всякой чепухе. О смерти ни та, ни другая заговорить не решались, но поминутно ждали этого друг от друга.

Солнце заходило за ржавые крыши домов. Под его лучами поблескивали осколки разбитых недавно стекол. Темные окна квартиры умершего деда смотрели зловеще. Но дворовая молодежь, выпивающая в беседке, ничего этого не замечала.

— Даш, ты пойдешь завтра на осмотр? — спросила Лейла.

— Куда? — не поняла Даша.

— Ты разве забыла — всех девчонок из девятых завтра ведут к гинекологу.

— А — а-а, понятно. Нет, не пойду, делать мне больше нечего, что ли? Или может сходим? А‑то неинтересно же будет, если все три класса окажутся девственницами. Слишком хорошие показатели.

— Ты думаешь — все? Вряд ли. А при чем тут показатели?

— А ты не знаешь? Мне Люська из десятого "а" рассказывала, что после таких осмотров в школу отправляются сведения — сколько в классе "девочек", сколько уже нет. Говорить, Александра Сергеевна им целую неделю проповеди читала.

— Ужас. И какое учителям дело до нашей сексуальной жизни?

— Так, своей то нет и не было, вот и интересуются, что да как.

— Точно.

В это время Паша сидел на подоконнике открытого окна и играл на гитаре. Одет он был как всегда во все черное. Его тонкие, длинные пальцы ловко перебирали струны. Длинные черные волосы спадали на склоненное бледное лицо, оттеняя его и делая еще более бледным.

Даша посмотрела на Пашу и залюбовалась: "И, ведь такой хорошенький, прямо лапочка, особенно, если его не знать", — подумала она. Лейла не слышала ее мыслей, но у нее было свое мнение на этот счет.

— Господи, как он меня бесит, — раздраженно произнесла она, — Романтический герой демонического типа, блин.

Тут Паша посмотрел на девушек и спросил: "И чем же я тебя бешу, Лейла, я что‑то не расслышал?"

Девушки недоуменно переглянулись и подошли к нему.

— Как ты это услышал, мы же были так далеко? — спросила Даша.

— Я все слышу. Я вас слышал с того момента, как вы вошли во двор.

— Ничего себе, — удивилась Даша.

— Вы на учителей не обижайтесь. Должны же она знать, откуда берутся дети, которых они учат.

— Так ты и это слышал, — изумилась Даша. Лейла же по — прежнему была невозмутима.

Видел Паша неважно, зато слышал действительно хорошо, даже слишком хорошо. Он слышал, как в соседней комнате падала иголка или как падал лист с дерева. Если бы юноша чаще прислушивался, то секретов для него не существовало бы, но он был слишком погружен в себя, да и не интересовали его ничьи секреты.

— Присаживайтесь, что вы стоите? — Паша подвинулся на подоконнике. Лейла запрыгнула на подоконник легко, Даше парень протянул руку и помог.

— Лейла, ты мне не ответила: чем я тебя бешу? — возобновил разговор Паша.

— Всем, — ответила Лейла, — Ты как романтический литературный персонаж, тебя просто не бывает.

— Скажи, это моей маме, вот она обрадуется. Или — не обрадуется — не знаю. Вот и проверим.

— Что‑то ты сегодня разговорился. Лучше бы сыграл что‑нибудь.

— Хорошо. Ты же любишь "Калинов мост"? — и Паша заиграл.

— Моя любимая, — удивилась Лейла, — как ты узнал?

— В одном дворе живем, как никак.

И они запели. У Паши был приятный, хорошо поставленный (сказывалось пение в церковном хоре) голос и безупречный музыкальный слух. У Лейлы голос был грудной, низкий и мягкий. У Даши — средний по высоте, резкий в головном регистре.

Пока они пели откуда‑то, бесшумно материализовался дядя Витя. На плече у него сидел голубь, четыре голубя гуляли у его ног, голубиная стая вилась в небе почти точно над ним. Пока молодые люди пели, он с умилением смотрел на них и улыбался, а, когда допели, решительно двинулся к ним.

— Ой, ребятки, а сигаретки у вас не будет? Я точно помню, что кто‑то из вас курит.

— Я бросила, — отозвалась Даша.

— Да, действительно. А хлеба?

— Сейчас.

Паша спрыгнул в подоконника в свою комнату и отправился на кухню за хлебом. Из квартиры донесся голос матушки Людмилы: "Кому ты опять хлеб понес? Опять этому алкашу?"

— Мам, он не алкаш. Да не оскудеет рука дающего.

Паша вынес хлеб, отдал его дяде Вите и снова устроился на подоконнике.

По двору, испепеляя все и вся презрительным взглядом, шла бывшая опекунша и нынешняя наследница опустевшей квартиры. Девочки проводили ее долгим, неприязненным взглядом. Такого неуважения к своей особе она стерпеть не смогла и окрысилась на них: "Что уставились, шалавы?"

— От шалавы слышу, — первая сориентировалась Даша.

— А — ну, не обижай девочек, греховодница старая, — громко отозвалась из глубины квартиры матушка.

Один дядя Витя лучезарно улыбнулся неприятной женщине и изрек: "О! Вот и наш местный черный риэлтор!"

Ее возмущенные возгласы были перекрыты взрывом хохота. Смеялись даже подвыпившие в беседке.

— Он у нас такой. Дядя Витя — остряк, — резюмировала Лейла…

Опекунша удалилась возмущенная. Дядя Витя пошел в беседку, собирать сигареты у восторженно аплодирующей ему молодежи, набрал полные карманы и ушел.

Девочки тоже пошли домой. Когда они проходили беседки, то один из сидевших в ней обритый наголо парень с тупым лицом спросил: "Кто это?"

— Кто? А, эти. Это Дашка и Лейла — девчонки как девчонки.

— Лейла, говоришь? Красивая баба, жаль, что чурка. Ей здесь не место.

— Почему?

— Да, понаехали тут. Надо с ней поговорить.

— Да, брось ты. Когда еще в нашем дворе поселится такая телка.

И они продолжали пить. На полу в беседке росла гора пустых бутылок.

Было около двенадцати. Ночью Лейла обычно долго читала или слушала музыку, но сегодня решила лечь пораньше. Она всегда спала на свежем (если это можно так назвать, конечно) воздухе и всегда открывала форточку. И только девушка открыла форточку, как сразу услышала вой. Лейла машинально закрыла форточку и задернула шторы, которые не закрывала никогда. Ей стало страшно, сонливость улетучилась. Она инстинктивно напряглась и обняла себя руками, пытаясь унять дрожь. Свет выключать она боялась.

Из своей комнаты прибежал заспанный перепуганный дедушка. "Лейла, что это было?" — держась за сердце спросил он. "Не бойся. Наверное, это бродячая собака", успокоила его девушка.

Тем временем, в беседке во дворе все протрезвели в одну секунду.

В гараже пахло бензином, машинным маслом и теплой пылью. Тускло горела лампочка, через маленькое окошко на потолке падал длинный солнечный луч. В нем медленно кружились пылинки. В слабом свете поблескивали мотоциклы, детали и инструменты. Марина с любопытством рассматривала все вокруг и одновременно мучительно контролировала себя, чтобы на что‑нибудь не опереться, боясь запачкаться.

Леша молча наблюдал за произведенным впечатлением, потом спросил: "Ну, как тебе?"

— Интересно. Это ты все сам сделал?

— Нет, это моя бабушка, — улыбнулся Леша, — Конечно — я, кто же еще.

— Ты, наверное, прочитал много книг по механике.

— Нет, я вообще не помню, когда в последний раз читал.

— Но, как? Как же ты тогда научился?

— Батя научил, да пацаны со двора — у нас каких только механиков не живет.

— И что — тебе показали, и ты научился? — с недоверием в голосе спросила Марина.

— Да, а что?

— И ты, правда, ничего не читал?

— Правда.

— Ну, и как ты научился?

Леша хлопнул себя по лбу и рассмеялся: "Понимаешь, одно дело — читать, другое — делать".

— Да? — Марина по — прежнему смотрела на Лешу с недоверием.

— Да, — подвел итог Леша, — Марин, ты такая странная. Слушай, а как ты учишься? Просто интересно.

— Я — отличница. А что?

— Да, нет — ничего. Просто, в первый раз общаюсь с отличницей. Раньше только со стороны наблюдал.

— Ну, вот и запомни, как следует! — всегда спокойная девушка перешла на крик, — Чтобы было, что сопоставить с последующим опытом! Потому, что больше в твоей жизни такого не повториться! — Марина резко развернулась, собираясь уходить.

Леша догнал ее и поймал за руку: "Ну, Марин…"

Марина отдернула руку — сработала многолетняя привычка быть примерной девушкой. Леша примиряющее улыбнулся: "Ну, вот я и говорю, что странная. Ну, Марин", — он проникновенно посмотрел на нее, — "Ну, не обижайся, пожалуйста. С тобой так интересно. Не уходи".

Марина испытующе посмотрела на него.

— Ты считаешь, что быть отличницей плохо?

— Нет. То есть, не знаю, не пробовал. Тебе виднее. И, вообще, куда ты собралась? Я хотел покатать тебя на мотоцикле.

Марина с детства привыкла сдерживать свои чувства, но на этот раз ей это плохо удалось.

— На м — мотоцикле..? Я? А ты не боишься после того, что с тобой случилось?

— Я? Нет.

— А я боюсь. Я никогда.

— Ну, надо же когда‑то начинать, — перебил ее Леша, — Выбирай.

— Что? — не поняла девушка.

— Мотоцикл. Их тут целых три. Какой тебе больше нравиться?

— Никакой. Можно, я просто постою?

— Нельзя. Ну, смелее!

— И, правда. Давай поедем на этом, — Марина указала на мотоцикл, который показался ей наиболее надежным.

— Как скажешь.

Леша распахнул двери гаража, и Марина зажмурилась от яркого света. Леша завел мотоцикл,

Марина стояла в нерешительности. "Ну, поехали?" — спросил Леша и подмигнул. Марина глубоко вдохнула и села позади него. Сначала она ухватилась за сидение, но когда мотоцикл тронулся с места, она, наплевав на все свои правила, обняла Лешу сзади, потому, что очень боялась упасть.

Они выехали со двора и поехали по дороге, вдоль которой стояли знакомые с детства "аварийные" дома. Потом их сменил частный сектор, тоже не в лучшем состоянии, зато куда более разнообразный. Но Марина мало что видела. Она с трудом переводила дыхание от страха. Сердце ее билось громко и часто, руки крепко сжимали Лешину футболку, которая полоскалась на бьющем навстречу ветре. Длинная черная юбка Марины облепила ее ноги и пиратским флагом развевалась сзади. Летели по ветру и ее длинные волосы — девушка больше не укладывала их в сложные строгие прически, а к огромному неудовольствию родителей, носила распущенными.

Немного осмелев, девушка прижалась к Лешиной спине. Теперь она слышала не только свое учащенное сердцебиение, но и его — спокойное и ровное. И Марина расслабилась и перестала бояться.

Они выехали из города. Вокруг них была степь в легких сумерках, а над ними горели и переливались закатные небеса. Дорога была пуста.

— Похоже на роман — странствие, — сказала Марина.

— Что? — не понял Леша.

— Следи за дорогой. Я говорю, мы как в романе — странствии, где главный герой не важен. Он просто движущаяся в пространстве точка, являющаяся связующим звеном романа. А сам роман призван показать многообразие окружающего мира.

— Прости, я не расслышал. Ладно, потом скажешь…

Они въехали в еловый лес, тот самый, куда Антон ездил за еловыми ветками. В бледно — синих небесах еще только появлялись первые звезды, а в ельнике было темно и жутко. Марина лишь крепче прижалась к Леше и улыбнулась.

Леша довез ее до подъезда. Они еще немного поговорили, стоя в темноте. Марина даже объяснила Леше, что такое роман — странствие. А Леша спросил у Марины, почему она одевается как монашка, когда такая красивая девчонка. Девушка не поверила последнему утверждению, но задумалась.

Когда она уходила, то Леша протянул было к ней руки, но тут же опустил их и тяжело вздохнул.

К себе на второй этаж Марина не поднялась, а взлетела. Она не помнила, чтобы хоть когда‑нибудь переживала столь же сильные эмоции. Она не понимала, как она жила до этого. Сейчас ей казалось, что не жила вовсе.

Дверь ей открыла мама.

— Марина, где ты была? — спросила она.

— Гуляла, — Марине не хотелось разговаривать.

— А уроки ты сделала?

— Конечно, — девушка соврала едва ли не впервые в жизни.

Умылась и переоделась она моментально, не думая о том, что делает. Потом она легла в постель. Спать не хотелось. Девушка смотрела на колышущиеся тени веток на стене, которые отбрасывало дерево за окном. Марина счастливо улыбалась.

И тут она услышала вой. Всегда трезвый рассудок в одну секунду ей отказал. Девушка напряглась и села на кровати, обхватив колени руками. Брат и родители уже давно мирно спали. Марина не видела, как они испуганно заметались во сне.

Девушка так и не смогла понять, что ее так напугало, но этой ночью она так и не заснула. И всю ночь страх не отпускал ее.

Когда девочки ушили, Паша спрыгнул с подоконника в квартиру и убрал гитару в чехол. На этой же гитаре — с черной готической надписью "Ave Satanas" отец Димитрий играл духовные романсы и подпевал себе сильным, хорошо поставленным голосом.

— Слушай, Паша, — спросила матушка Людмила, — а чего это старая карга на девочек напала? А?

— Не знаю. Да, она вечно всеми недовольна.

— Конечно. Одна она непогрешима.

— Люда, не осуждай ее. Не надо никого осуждать, — вмешался отец Димитрий.

— Осуждала, осуждаю и буду осуждать. Зачем она девочек обижает. Сама небось… Хотя, нет по ней же видно, что у нее мужик в последний раз был где то в середине прошлого века (после этих слов батюшка почему‑то поперхнулся и долго не мог прокашляться). А ты, Паша, ее не слушай. Мало ли, кто что говорит. Они хорошие девочки, я больше, чем уверена. Что до Лейлы, так это ее крест на всю жизнь. Про нее всегда будут слухи распускать только потому, что она красивая даже слишком. Ну, это неудивительно. У нее и мать была такая красивая, что птицы на деревьях замолкали.

— Была? — удивленно переспросил Паша.

— Нет, она и сейчас есть, но уже не здесь. Эх. А про девочек ты не слушай. Даша из приличной семьи, да и Лейла тоже из куда какой приличной. Да и религия ей запрещает — она же мусульманка? Хотя, что‑то я не видела мусульманок в таких коротких юбках.

— Она — атеистка.

— Какой ужас. Ты бы ее в свою веру обратил, что ли. Все же это лучше, чем атеизм.

— Люда, не шути так! — вмешался отец Димитрий.

Паша ушел к себе в комнату. Родители что‑то бурно обсуждали за стеной. Парень мечтательно улыбнулся. Он подумал о Лейле. Лейла. Знала бы мама. Улыбка на Пашином лице стала еще более блаженной: он вспомнил ту ночь, старый диван в комнате девушки, огненные блики на стенах, запах сырости и духов, ее совершенное тело и запах костра. Паша продолжал улыбаться: все‑таки — какая девушка! Смелая. Странная. Или, может, на нее заклинание так подействовало? Теперь уже не проверишь. Да — а. Странно все, очень странно. Бывает, конечно, чтобы отношения этим заканчивались, но чтобы начинались и заканчивались сразу — такие примеры ему не известны. И это только лишний раз доказывает, что Лейла — самая необыкновенная девушка из всех, кого он знает. И самая лучшая, конечно же.

Лицо Паши омрачилось. Только, почему она его отвергает? Чем он хуже других? Он ведь на все ради нее готов! И почему он решил, что она его поймет? Он и сам не знает. Хотя, может, она слишком хорошо его понимает и не хочет с ним быть? Или просто он ей не нравится. Сердцу не прикажешь, что поделаешь. Но, все равно он любит ее и будет любить, несмотря ни на что.

А родители, тем временем, окончили свое очередное бурное обсуждение, и теперь отец что‑то читал в большой комнате, а матушка мыла посуду на кухне. В последнее время они стали ссориться все чаще, и матушка с ужасом думала о том времени, когда Паша решит от них уйти, как это сделали его старшие братья. Тогда они с мужем останутся в пустой холодной квартире, наедине друг с другом и непрощенными обидами юности. Матушка всегда гнала от себя эти мысли. Жизнерадостный с мягким характером и солнечной улыбкой Паша с самого своего рождения примирял их с жизнью и друг с другом.

А как хорошо было, когда мальчики втроем спали в комнате за стеной, Лизонька — в своей маленькой кроватке на кухне. Смерть Лизы они все переживали очень тяжело и переживали бы, наверное, еще больше, если бы не Пашка. Он появился на свет неожиданно для всех и, главным образом, для матушки, которая считала, что не сможет больше иметь детей. В заботах о Пашке боль потери отошла на второй план и со временем сгладилась. Маленький Пашка так же, как его старшие братья и сестренка, которую он никогда не видел, ползал по холодным полам (старшие прозвали его Черепашкой), сначала простужаясь, потом закаляясь. Уже тогда он умел улыбаться так же солнечно как сейчас. И зачем ему уходить? Разве ему здесь плохо? Разве она его в чем‑то ограничивает? Даже не запрещает его ночные походы неизвестно, это Паша наивный мальчик думает, что она не знает, куда. Другая бы на ее месте запретила, а она даже хотела разрешить ему, но потом вовремя поняла, что испортит ему половину удовольствия, и не стала.

А отец Димитрий тем временем перелистывал страницу за страницей книги духовного содержания, но мысли его были при этом далеко.

Эх, пережал он в свое время с семинарией. Слишком уж он хотел, чтобы его сыновья стали священниками. Он же хотел как лучше! Хотел, чтобы они несли людям добро и учили их жить по христиански.

Теперь то он понимал, что, если бы он не настаивал на семинарии, то его сыновья, быть может, не стали бы священниками, но и сатанистами не стали бы. Может быть. А с Пашей так вообще он повторил ошибку. Он хорошо помнит, как спросил его, когда пришло время отправлять его в семинарию: "Ну, в ты, Павел, я надеюсь не хочешь меня огорчить?"

— Не хочу, — ответил Павел, — не хочу, но придется.

Оказалось, что Павел скрывал, что он сатанист.

Отец Димитрий многое понял, благодаря своим сыновьям. Другие священники сильно осуждали его за то, что он помирился с сыновьями и больше не пытался вернуть их на путь истинный.

Вскоре, атакуемые каждый своими тяжелыми мыслями они улеглись спать. Отец Димитрий и матушка Людмила, повинуясь многолетней привычке, быстро заснули сном праведников. Пашка же еще долго лежал, заложив руки за голову, и погрузившись в тяжелые мысли и окрыляющие мечты.

И тут раздался вой. Родители как по команде проснулись, резко сели на постели и синхронно перекрестились. Матушка тут же почувствовала себя очень беззащитной.

— Дима, что это? — с придыханием спросила она.

— Не бойся, — ответил ей отец Димитрий, положив руку на ее обширное плечо.

И тут Пашка, резко отворив дверь и прервав интимный момент, ворвался в комнату. Глаза его горели, и он улыбался странной, как у сумасшедшего улыбкой.

— Вы слышали? — спросил он. — Это воет адова гончая. Значит, он есть!

— Иди спать, бесстыдник! — прикрикнул на него отец Димитрий, — и вообще в православном фольклоре нет никаких адовых гончих. Это католическая мифология!

— А разве бывают православные сатанисты? — саркастически заметил Паша, — Ладно ухожу.

И теперь Пашка заснул сном праведника. А отец и мать долго не могли заснуть, но потом заснули и они.

В тот же вечер Дашины родители и братья проводили время как всегда. Отец и мать смотрели ток — шоу, братья играли в солдатиков. Отец после трудового дня потягивал пиво из бутылки.

Жили они по понятиям того района очень хорошо, да и по городским меркам неплохо. Квартира была будто только что после ремонта (Роза никогда не работала по специальности, но не забыла, чему ее учили в училище). Все было подклеено и подкрашено идеально. И мебель в квартире был довольно новая, тусклых цветов, которые нравятся большинству, в большой комнате возвышался сервант с новой посудой, которой никогда не пользовались — в общем — все было подчинено вкусу вернее — его отсутствию. Этажерка с Дашиными книгами не вписывалась в интерьер и смотрелась неуместно.

Когда Даша вернулась домой, не ее приход никто никак не прореагировал. Девушка с грустью посмотрела на мать в грязном старом халате и отца с пивом, вздохнула и взяла с этажерки книгу. Потом села у окна и стала читать.

Во время рекламы Роза кое‑как оторвалась от телевизора и сердито посмотрела на дочь. И зачем она столько читает? Что ей это дает в жизни. Вот ее братья за всю жизнь не одной книжки по своей воле не открыли, а эта — какая‑то странная, просто выродок какой‑то! Роза переживала за дочь — как она будет жить — все время витает в облаках.

Наконец Роза не выдержала (да и никогда она особенно не сдерживалась), и к тому же ей хотелось поговорить, ведь муж с ней почти на разговаривал, а с пацанами говорить было не о чем, ну разве что о школьных делах; и она напустилась на дочь с упреками.

— Дашка, и когда ты бросишь свои книжки? До добра они тебя не доведут! Ты меня слышишь!? Я тобой разговариваю.

Даша действительно не сразу заметила, что ее ругают, и не сразу оторвалась от книги.

— Да?

— Что — "да"? — не унималась Роза, — Что — "да"? и в кого ты такая? Далось тебе это чтение? И главное зачем? Какая от него выгода?

Даша не стала говорить, что она становится более эрудированной. Да и не знала ее мать таких сложных слов.

— Да, потому что это интересно.

— Интересно? Да, что там интересного? Неужели читать тебе интереснее, чем жизнь.

— Если это ты называешь жизнью, то — да.

— Что‑то ты слишком умная, — по мнению Розы ум являл собой воплощение зла, — тебе будет очень тяжело в жизни. Ни в училище твой ум поступить не поможет. Да и кто тебя замуж возьмет такую.

— Не пойду я в твое училище, сколько раз уже говорить! — вспылила Даша.

— А куда пойдешь? В институт? Пять лет учиться, чтобы получать нищенскую зарплату. Ну, уж нет! Пойдешь на повара учиться как миленькая!

— Не пойду!

— Ничего, скоро выбросишь эту дурь из головы. Выйдешь замуж — будешь дома сидеть.

— Как будто замужем не живут по — человечески!

— Место женщины — дома, — вмешался отец.

— Место мужчины — возле параши! — ругнулась в ответ Даша, захлопнула книгу и вышла в другую комнату. На самом деле она так не считала, но родители по другому не понимали, поэтому дома у нее плохо получалось быть интеллигентной. И она искренне надеялась, что где‑то есть другие мужчины, не похожие на отца.

Отец так обалдел от такой наглости, что не нашелся, что ответить дочери.

Мать мыла посуду на кухне и чуть не плакала. Ну что будет с ее дочерью? Как она будет жить? А все это дружба с Лейлой и ее шибко умным дедушкой. А когда девочки были маленькие, казалось так мило, что они дружат. Эх, знать бы — на километр бы друг другу не подпустила. Но, ей всегда казалось, что, если матери были подругами, то и дочери должны дружить. Вот и подружились, и ничего хорошего из этого не вышло. А пока девочки были маленькими, она все умилялась, они были так неразлучны, что их даже называли сестренками. А сейчас уже поговаривают, что они — лесбиянки…

Свою единственную дочь Роза очень любила и всегда желала ей добра, потому что очень за нее переживала. Девочка явно двигалась куда‑то не туда по жизни.

В другой комнате Даша снова села с книжкой у окна. Она посмотрела в окно. В темноте не было видно, что дома старые, крыши — ржавые. Над крышами сверкали звезды.

Даша вздрогнула: и зачем она спорила с матерью — все равно ей ничего не докажешь. И все равно девушка сделает все по — своему: и в выборе профессии, и в выборе будущего избранника.

И тут ей стало тяжело на душе — она вспомнила, что замуж точно не выйдет — ведь она скоро умрет. А жаль, хотя Даша и не верила в любовь (она уже не в том возрасте, чтобы верить — в пятнадцать лет пора уже перестать быть наивной), но против семьи ничего не имела. Конечно, если ее семья не будет похожа на ту, в которой она родилась. Ну, и ладно. Чем меньше проживет, тем меньше разочаруется. Она и так уже разочаровалась лет на сто двадцать вперед.

Даша опять вздохнула. Бывать дома она не любила и уходила оттуда при первой удобной возможности, благо мать, помня себя в ее возрасте, разрешала ей гулять допоздна. А сама девушка предпочитала жить в книгах. Там действительно было интереснее.

Углубившись в чтение, Даша не сразу услышала жуткий протяжный вой. Девушка испугалась так, будто встретила монстра из своих самых кошмарных снов.

— Валь, что это? — спросила в соседней комнате мать.

— Наверное, бродячая собака. Сейчас полнолуние вот и воют на луну.

— Так страшно.

— Вот, дура, чего бояться, — сказал отец, успокаивая прежде всего самого себя, — мы же, к счастью в городе, а не в лесу. Здесь волков нет.

Даша подумала: "Наверное, это воет собака смерти. По крайней мере, если бы у нее была собака, то выла бы именно так". И ей опять стало невыносимо тоскливо и опять показалось, что она падает спиной вперед, раскинув руки в черную воду местной реки, и погружается все глубже и глубже.

Рома, как всегда вошел к Кате без предупреждения и стука.

— Ну, что, у тебя есть новости? — вместо приветствия спросил он.

— Ром, так, как ты ко мне заходят только больные. Ты хоть предупреждай меня, когда хочешь прийти, а то я пугаюсь, — не ответив на его вопрос, сказала Катя.

— Как — так? — не понял Рома.

— Без стука и предупреждения, — ответила Катя.

— Ну, а все‑таки — какие новости?

— Ты о чем?

— Да, все о том же — о твоей пациентке. Не нашли ее?

— Нет. А твоего?

— И моего не нашли. Ты в милицию звонила?

— Конечно.

— И что?

— Да, ничего. Как испарились.

— Может, федеральный розыск объявить?

— Да, надо бы.

— Слушай, а твоя, что — тоже опасна?

— Моя? Да, нет, не опасна. Хотя, смотря, что ты понимаешь под опасностью. У нее такой дар убеждения, дай Бог каждому. Все мир от кого‑то спасала. У нее и здесь много последовательниц. Честно говоря, я даже не знала, что с ней делать, чтобы народ в отделении не пугала. То война у нее грядет, после которой от планеты останется только пепел, то за окнами ночью она кого‑то видит, ну и естественно — я с ними заодно.

— С кем?

— Ну, с НИМИ, ты разве не понимаешь?

— А — а-а, с НИМИ. Тогда понятно.

— Да, все бы ничего, только ведь она все отделение переполошила. Народ беспокоился, а как я беспокоилась, это просто не передать. Ты представляешь, что это такое, когда почти все отделение ждет чего‑то страшного и неминуемого?

— Представляю, и, к сожалению, даже слишком хорошо — в деталях и красках.

— Я пробовала с ней разговаривать, просила, чтобы людей не тревожила, но ты же знаешь, что их почти невозможно переубедить. Она смотрела на меня и улыбалась улыбкой мудрого Будды. Конечно, я же специально ее здесь держу, чтобы помешать ей.

— Понятно. А диагноз?

— Параноидная шизофрения*.

— Я мог бы и не спрашивать. И так ясно.

— Наверное, скоро ее найдут и она вернется. А ведь только отделение успокоилось. Но и ее так оставлять нельзя. Я же клятву давала. Да и жалко ее.

Вдруг из коридора донеслось дружное: "У — у-у!"

— Что это? — не понял Рома.

— Что? А — а-а, это. Так полнолуние же. У меня ликантропия* обострилась.

— У тебя? И давно это с тобой?

— Со мной? Ром, ты чего? В отделении, естественно. У меня этих волчиц целых пять.

В коридоре завыли с новой силой. Там чувствовалось какое‑то движение.

— Да, что это такое, — не выдержала Катя, открыла дверь и выглянула в коридор, — Девочки, что вы делаете?

— Воем, — невозмутимо ответили ей.

— А зачем?

— Мы — волки, мы не можем не выть.

— Но, вы же всех пугаете.

— Так и нужно.

— Нужно, говорите? — не теряя терпения, спросила Катя. — Вам нужно пугать своих товарищей? Да, как вам не стыдно? Не ты ли, — обратилась Катя к одной из них, — еще недавно говорила, что всех нас любишь? А теперь хотите нас напугать.

— И что же нам делать, — растерялись пациентки. — Мы же волки, мы не можем не выть.

— Войте шепотом, — стараясь не улыбаться, посоветовала им Катя.

— Ладно, — просияли пациентки.

Когда Катя закрыла дверь в кабинет, ее оглушил такой громкий смех, что она вздрогнула от неожиданности. Это смеялся Рома.

— Молодец! Вот бы мне со своими так же. К сожалению, мои гораздо агрессивнее. А волки — особенно. Ты в курсе, что они с твоими бабами пытались встретиться сегодня ночью?

— Конечно, дежурные всю ночь не спали — их гоняли.

— А одна тут недавно стриптиз устроила.

— Стриптиз?

— Ну, не стриптиз, просто переодевалась прямо перед окном.

— Странно, кто бы это мог быть? А какое окно?

— Угловое, а что?

— Да, нет, ничего. Слушай, да это же мой кабинет!

— Вот, и я смотрю, что‑то она мне показалась знакомой.

— Вот, поросенок, — Катя попыталась рассердиться, но только устало улыбнулась. — Надо привыкать шторы задергивать, что ли. Надо, но никак не привыкну. Слушай, — Катя встревожено посмотрела на коллегу, — а того мужика ты видел?

— Какого мужика?

— Да, вчера приходил, когда стемнело. Я вчера заработалась. А он пришел и завыл так, что все проснулись. Звал всех на свободу, а мои волчицы прилипли к окнам, оперлись на них руками, распластались и тоскливо выли. Да и в твоем отделении, я слышала, что тоже выли.

— Да, мне рассказывали, что они беспокоились. А мужика ты хорошо запомнила?

— Еще бы — он мне всю ночь в кошмарах снился. А что?

— Да, это же наш пациент. Вернее, не наш, а мой.

— Нет, вряд ли.

— Я не понимаю твоих сомнений, Катя.

— Ты просто его не видел. Он не болен. Он на самом деле такой.

— Какой?

— Страшный.

— Ну, если бы это было критерием…

— Не перебивай меня. Он был весь в серой шерсти, здоровенные клыки во рту не помещались, и глаза в темноте горели. Я, ведь сегодня здесь и ночевала, выходить я боялась, — Катя положила ладонь на шею и потерла шрам.

— Интересно- интересно, — задумался Рома.

— Только, это между нами, ладно. А то, если кто узнает, я тут надолго поселюсь.

— И где они возьмут другого врача с таки же образованием, как у тебя? Не волнуйся. Я тоже знаю много такого, за что меня могли бы упечь сюда. К сожалению или к счастью, все совсем не так просто, как нас учили. Я тебе тоже как‑нибудь расскажу о некоторых случаях в из моей практики. А когда мы поссоримся, ты сможешь сдать меня нашему главврачу.

Я лежала на теплом белом песке и смотрела на волны, разбивающиеся о берег. Это место показал мне Он. Это маленький остров, не нанесенный ни на одну карту, но очень опасный для моряков. Подводные скалы у берега загубили немало кораблей. Неудивительно, что Он здесь частый гость. Правда, по мере совершенствования техники, Он бывает здесь все реже и реже. Да, Он и не любит море, слишком уж часто Он там случается — надоело. Я бываю здесь гораздо чаще — в море я случаюсь довольно редко.

Море помогает успокоиться а мне сейчас это особенно необходимо. Мне нужно прийти в себя после случившегося. Надеюсь, что этот бешеный старик не травмировал меня. А вдруг я тоже стала бесплодной, как Оно? Ведь Оно получило травму при похожих обстоятельствах. Нет, лучше об этом даже не думать.

А все‑таки, какими злыми могут быть люди. Прерывают чужие, и без того короткие жизни, а потом кто‑нибудь точно так же прервет и их жизнь. А как выпускает свою злобу на волю те, кто долго терпел! Это действительно страшно.

И что мне теперь делать с Дашей? После того, что она увидела, вряд ли ей захочется попробовать что‑нибудь подобное. Она и так — то не торопится соглашаться, а теперь тем более. Даже не знаю, как ее уговорить. Хуже всего, что мое предложение беспрецедентно. Если бы подобное уже когда‑нибудь случалось, ей было бы легче принять решение. Недавно она говорила, что хотела бы путешествовать, но не имеет возможности. Не понимает, что никто не путешествует столько, сколько я. Надо будет ей сказать.

Как всегда бесшумно и мягко подошло Оно, опустилось на песок около меня и нежно меня обняло. Оно очень любит море, особенно после своей пустой планеты. Есть в море что‑то такое, от чего Оно впадает в транс. Оно может подолгу сидеть у моря и смотреть вдаль. Благо, занятость позволяет.

Оно нежно гладит меня своими красивыми тонкими пальцами. Оно всегда просто лучится нежностью, не исключение и данный момент.

— Ты в порядке? — спрашивает меня Оно. Голос как всегда нежный и мелодичный.

— Вроде — да.

— Я надеюсь.

— Не понимаю, чего ты боишься, меня невозможно убить.

— Я не о том. Давай заведем ребенка, — без всякого перехода предложило Оно: Мальчика. Мне так одиноко. Вас постоянно нет дома. А ребенка я буду любить, буду нянчиться с ним.

— А нас ты уже не любишь?

— Почему, люблю.

— Но, меньше, чем обычно.

— Нет, что ты. Просто, мне вас так не хватает. У меня столько нерастраченной нежности.

— А почему именно мальчика? Ребенка своего пола ты любить не будешь?

— Почему же? Конечно — буду. Только, я вам не нужно, чтобы завести его…

— Прости, я еще не решила, ребенок какого пола у меня появится первым.

— Ладно, решай.

И зачем я спросила? Оно по — прежнему боится, что не нужно нам из‑за своего частичного бесплодия. А как же любовь? Разве можно бросить того, кого полюбили. Тем более, что Оно — настоящий ангел сглаживает острые углы между мною и Ним. Правда, недавно я заметила, что Оно все чаше стало нас стравливать. Оно боится.

— Какой — то сегодня странный прибой. Интересно, почему? — спросило Оно.

— Так ведь полнолуние, — ответила я. — Луна влияет на приливы и отливы, тянет к себе воду. И на прибой влияет, только не так заметно. Еще полнолуние влияет на некоторых странных индивидов. Поэтому люди считают, что в это время свирепствуют силы зла. Хотя, по моему, люди сами и есть своя главная сила зла.

Мы обнялись еще крепче и слушали шум моря.

"Павел, проснись", — разбудил сына ранним воскресным утром отец Димитрий. Паша не сразу понял, почему человек его вероисповедания должен так рано вставать в воскресенье, но потом вспомнил, что вчера пообещал помочь отцу, и нехотя поднялся.

Отец попросил его помочь донести до церкви узлы с вещами, собранными для детей из малоимущих семей. Узлы получились увесистые, одежда в них была в основном поношенная, некоторая, даже слишком. Но, что поделаешь, если люди более или менее хорошо обеспеченные помогали неохотно, полагая, что каждый должен заботиться о себе сам. В этом, конечно была своя доля истины, но все‑таки не каждый наделен деловой хваткой. А вот небогатые жители их района всегда были готовы помочь. Так менее бедные помогали более бедным.

Отец, мать и сын шли молча: отец Димитрий всегда был сосредоточен перед службой, матушка Людмила еще толком не проснулась, а у Пашки не было настроения разговаривать, да и он, честно говоря тоже еще не проснулся. В прохладном утреннем воздухе витал смрадный дым. По выходным, когда все руководство заблаговременно, чтобы не дышать вредными веществами, уезжало за город, завод всегда выбрасывал в атмосферу много разной дряни.

Вскоре они пришли в церковь. Она была небольшая, скромная и не очень красивая, построенная наспех когда‑то в поздние советские времена, когда никто уже толком не помнил, как это правильно делается. Зато в ней царил образцовый порядок, поддерживаемый педантичным отцом Димитрием и энергичной матушкой Людмилой. А еще в ней была какая‑то особая энергетика, дарящая душевное просветление всем прихожанам. Наверное, именно это и называется присутствием духа Божьего.

Пашка печально оглядел знакомые с детства стены. Он хорошо помнил, как пел здесь в хоре каждое воскресенье. Он был одет в белый стихарь, знаменующий чистоту души, а из узких окон под потолком падали длинные солнечные лучи, совсем как сейчас.

И хор сейчас распевался совсем как тогда, только благочестивые девочки, поющие в нем, подросли. Они все были в длинных юбках и кофтах с длинным рукавом, платки скрывали их волосы и обрамляли ненакрашенные лица с безмятежным выражением у всех, как у одной. Паша улыбнулся им и кивнул, здороваясь. Девочки осуждающе на него посмотрели и не ответили ему, хотя в мечтах все, кроме двух, возвращали его на путь истинный, а после жили с ним в освященном церковью браке. И сейчас почти все они украдкой посмотрели на его ангельское лицо, вздохнули и отвернулись. Им запрещено было мечтать и делиться своими мечтами.

Тем временем отец Димитрий услышал, как бабули из числа самых ревностных прихожанок благочестиво беседуют о предстоящей посадке свеклы. "Я слышала, что когда садишь свеклу, надо говорить: "Не будь голенаста, будь пузаста, не будь красна, будь вкусна", — поделилась ценным советом одна из них. Отец Димитрий хотел было сделать им замечание, ведь церковь запрещала любые заговоры — пережиток языческих времен, который никак не хотел оставаться в прошлом; но вовремя вспомнил, что подслушивать, даже невольно, тоже нехорошо и не стал.

Когда Пашка вошел в храм, по нему прокатилась волна осуждающего шепота. Некоторые прихожане даже строили предположения, не поразит ли отступника громом прямо здесь. И как бы отец Димитрий ни хотел вернуть сына на путь истинный, но этот шепот не мог его не раздражать. Ему показалось, что он произнес: "Не судите, да не судимы будете", — тихо, но его хорошо поставленный голос разнесся по всему храму и прихожане примолкли.

Прихожане обожали своего страстного и искреннего батюшку. Если бы он родился в средние века, то смог бы стать известным проповедником, да и в наше время он мог бы сделать карьеру. Но в молодости его продвижению помешала женитьба на недостойной с точки зрения других священников женщине, а потом — отступничество детей. Все это как‑то не вязалось с имиджем образцового священнослужителя. Может, отец Димитрий и жалел о несостоявшейся карьере, но если бы он мог вернуть прошлое, то ничего бы не изменил. Он нисколько не жалел ни о жене, которую вовсе не считал недостойной, и которая напоминала ему Марию Магдалину, ни о детях, какими бы они ни были.

— Паша, ты не хочешь остаться? — спросила его матушка.

— Нет, пойду заниматься своими сатанинскими делами! — нарочно громко ответил он.

На самом же деле никакими сатанинскими делами заниматься он не пошел, а просто поехал к однокласснику. В трамвае к нему привязался какой‑то дедок из церкви десяти отступников. Дедок раздавал всем бумажки с текстом молитвы и адресом их церкви. Паша бумажку не взял.

— Возьмите, я сатанист, мне нельзя, — Паша и сам толком не понял, что ему нельзя.

— Правда? А ты не боишься?

— Нет.

— И, что — вам нельзя молиться?

— Нельзя.

— Ну, надо же — в первый раз такое встречаю, — удивился дедок и отошел от Паши.

Почти весь день Паша провел у одноклассника, переписал у него несколько дисков, дал переписать три своих и до смерти напугал его маму, которой Пашкин одноклассник сообщил, что тот — сатанист. Потом Паша навестил своего брата Серафима и домой возвращался поздно.

Неподалеку от своего двора он увидел идущую впереди Лейлу. Он, так же как и днем узнал ее по силуэту и неподражаемой походке (впрочем, по походке он узнавал всех своих знакомых). Сердце Паши учащенно забилось, и он поспешил догнать девушку.

Он поравнялся с ней, и она его увидела, но поздороваться они не успели. Паша увидел вдалеке силуэт бесшумно приближающейся к ним огромной собаки. Когда животное подошло к ним вплотную, Лейла увидела, что это не собака, а огромный волк. И парень, и девушка почувствовали исходящую от него угрозу и не двигались с места, не зная, что делать. Волк тоже замер в напряженной позе и как‑то не по — животному внимательно смотрел на Лейлу. Глаза у волка были небесно — голубые и светились в темноте, шерсть была светло — серая, почти белая.

Лейла слабо приподняла руки, защищаясь. Паша же, как настоящий мужчина вышел вперед. Он понял, что это за странный волк. Это никто иной, как адова гончая. Парень инстинктивно ухватился за перевернутый крест, висящий у него на цепочке поверх одежды, и показал его волку. На волка это не произвело никакого впечатления. Тогда Паша понял, что адский волк, как посланник злых сил, должен испугаться скорее креста в его оригинальном исполнении. И парень перевернул перевернутый крест и показал его волку. Лейла, у которой уже дрожали руки от страха и нервного напряжения, разразилась совершенно не подходящим ситуации громким смехом. Волк недоуменно посмотрел на Пашку и убежал.

На кухне у Лики тускло горела лампочка. Там было почти образцово чисто, что сильно раздражало Лику, и витал сигаретный дым, что несказанно раздражало Антона. Был у Антона и другой повод для раздражения — у них были гости, а гостей он не любил. На плите готовилось что‑то неаппетитно пахнущее (по — другому готовить Лика не умела).

За столом вместе с ними сидела Дина. Она курила вонючие сигареты одну за другой, стараясь делать это как можно эротичнее и соблазнительнее, демонстрируя свои руки и губы. Но эротичность получалась у нее плохо: слишком ломкая у нее была пластика, да и руки и губы были не такие уж красивые. Выпуская дым девушка щурила глаза и томным взглядом смотрела на Антона.

Парень игнорировал эти взгляды без каких либо видимых усилий с его стороны. Дина совсем ему не нравилась. Ему стоило большого труда это скрывать или, по крайней мере не показывать слишком явно. Он ревновал Лику ко всем и вся. Он предпочел бы, чтобы у них дома вовсе не появлялся никто посторонний, а только он и Лика. Зато, когда Лика приглашала подруг к себе домой, он мог не беспокоиться о том, с кем она сейчас, и ревновать гораздо меньше.

А вот Дине Антон очень нравился. Симпатичный, атлетически сложенный и заботливый, он нравился многим девушкам. Его безграничная преданность Лике вызывала белую и черную зависть. И не одна Дина мечтала о том, как он расстанется с Ликой и будет так же предан ей.

Неприязнь Антона она заметила, но истолковала по — своему. Сама она всегда была нарочито груба с теми, кто ей нравился. Поэтому она флиртовала с парнем как умела и питала самые радужные надежды на его счет.

— Я — волчица, — произнесла она, выпустив облако дыма и глядя на полную луну. — В полнолуние я так странно себя чувствую. Появляются необычные мысли и…желания, — Дина сделала ударение на последнем слове и томно посмотрела на Антона.

— Волчица? — переспросил он. — Ты, что — веришь в оборотней?

— Не верю, а знаю, что они есть. Я — одна из них. А ты разве не чувствуешь в себе зверя в такое время?

— Нет, не чувствую. И вообще, как ты можешь верить в такую чушь?

— Это не чушь, это — правда!

— Правда, говоришь? А в медицине это по — другому называется. Лик, как называется болезнь, когда человек считает себя волком?

— Ликантропия, а что?

— Да, ничего, у тебя ликантропия, Дин. Она в полнолуние всегда обостряется.

— Заткнись! — разъярилась Дина.

Она так разозлилась, что была готова броситься на Антона с кулаками. Антон насмешливо на нее смотрел и приподнял руку, защищаясь.

— Смотрите, — шепотом, с придыханием произнесла Лика. Глаза ее были открыты еще шире, чем обычно. Она сжалась от испуга и смотрела в окно. Дина и Антон посмотрели туда же, но ничего не увидели.

— Вы видели? — спросила Лика.

— Нет, а что случилось? — поинтересовался в свою очередь Антон.

— Видели — за окном промелькнула тень? Вернее даже не тень, а сгусток тьмы.

— Нет, а что? — не понял Антон.

— Тень, говоришь? — насторожилась Дина.

— Это была грыза. Они за нами шпионят.

— Да, брось ты, — попытался успокоить подругу Антон. — Ночь на дворе. Что теперь — каждой тени пугаться?

— Да, что ты понимаешь в этом! — почти хором напустились на него девушки. — Ты не понимаешь, какая опасность нам всем угрожает!

Антон примолк, не зная даже, что им ответить. Парень ни одному слову не поверил. Но он старался принимать свою возлюбленную такой, какая она есть. Ему было даже интересно с ней. Она была очень необычной, но это его мало волновало. С обычными девушками у него почему‑то никогда не складывались отношения.

— Что‑то они разлетались в последнее время, — сказала Дина, закуривая новую сигарету.

— После тебя придется долго проветривать, — с невинной улыбкой произнес Антон.

— Ты сегодня заткнешься или нет! — рассвирепела в очередной раз девушка.

— Нет, — улыбнулся Антон. Ему нравилось ее злить.

Дина глубоко и шумно вздохнула и зло посмотрела на него. Теперь она точно знала, что нравится ему.

— Не ругайтесь, — вступила в разговор Лика. — Не понимаю, почему вы постоянно ссоритесь? Что до грыз, так я даже не знаю, что с ними делать. Их поведение меня пугает. Похоже, они нам угрожают.

— Действительно, похоже на то, — ответила Дина. — А как она выглядела?

— Да, как обычно: сгусток тьмы пролетел мимо нашего окна, ненадолго завис и полетел дальше. Видно, подслушивала. Хорошо, что мы не говорили ни о чем важном.

— А если бы говорили? Надо с ними что‑то делать, иначе житья от них не будет. Может, проведем ритуал изгнания?

— Можно. Я только подготовлюсь и обязательно проведем. Это нельзя так оставлять. На следующих же выходных пойдем в развалины.

Дина помрачнела: "Лик, я не сказала тебе — нас теперь не пускают в развалины. Там обосновалась секта."

— Какая секта? — не поняла Лика.

— Сатанисты.

— Сатанисты? — переспросил Антон: Я смотрю — у вас тут интересно.

— Не смешно! — огрызнулась Дина.

— Действительно — ничего смешного, — поддержала ее Лика: Они выгнали нас из места силы.

— Из какого места? — не понял Антон.

— Там — природный источник энергии, — ответила Лика.

— Так, они же нюхом чуют, что место хорошее. Их Кристина — очень сильный маг.

— Кто такая Кристина? — Антон пока мало кого знал в этом городе.

— Она возглавляет секту. С ней не договоришься — она думает только о себе и своих приспешниках.

— Как ты думаешь, не она ли помогла Лейле продать душу? — спросила Дина.

— А кто такая Лейла? И разве такое бывает? — Антон сегодня мало что понимал из разговора.

— Да, есть тут одна. Живет, кстати, недалеко. Безумно красивая и неадекватно самовлюбленная. А душу она продала не свою, а нерожденной сестренки. За такую красоту надо платить. И ее мать в свое время сделала то же самое, и, говорят, бабушка тоже.

— А, может, они просто красивые от природы? — не хотел верить услышанному Антон.

— Нет, это исключено, — Лика пристально на него посмотрела: К тому же — ты ее не знаешь…Если бы знал — поверил бы сразу.

— Да и Кристина никому не отказывает в такого рода помощи, — вмешалась Дина: А колдует она хорошо. Вон как Серафима к себе приворожила. Ни за что не поверю, что он ее любит. А что до Лейлы — тварь она последняя. Всегда нам мешала. И подругу свою против нас настроила.

— Не говори о ней, — глухим голосом произнесла Лика.

— Она отбила у меня парня, — ответила девушка на непонимающий взгляд Антона: И вообще — они друг друга стоят. Что она, что подружка ее. А еще я подозреваю, что это из‑за нее мне пришлось уехать. Я, конечно, никогда не опущусь до мести, но ее поступку нет прощения. Наверное, она боялась, что он ко мне вернется, вот и решила меня убрать с дороги. Хотя, я подозреваю, что у нее могли быть и другие мотивы…

После этих слов Дина отвела взгляд и заторопилась домой. Лика предложила проводить ее, но Дина, видя, что Антон не проявляет особого энтузиазма, отказалась.

Когда они выключили свет и легли спать, Лика снова увидела за окном сгусток тьмы. Антону она не сказала — побоялась, что он и на этот раз ее не поймет. Она успокоила сильно бьющееся от страха сердце, представила, что с ней сейчас не Антон, а ее возлюбленный и закрыла глаза. Антон почувствовал, что она всем телом вздрогнула, и обнял ее еще крепче.

Рома снова сидел в кабинете у Кати. Утро было наредкость спокойное и тихое (больных укололи совсем недавно), яркие солнечные лучи врывались через окна, лежали на полу и стенах.

— Что‑то ты ко мне зачастил. Мог бы и позвонить, — сказала Катя.

— А, может мне захотелось тебя увидеть, — ответил Рома и, заметив, как сразу после этих слов отдвинулась от него Катя, добавил: Хоть для разнообразия поговорить с нормальным человеком. Я просто хотел спросить — ты подала в розыск?

— Подала. С трудом взяли — видите ли, она не опасна. Для жизни‑то может и нет, а для рассудка…С ее‑то даром убеждения…Ленин чертов.

— Это она что ли — Ленин?

— Ну, не ты же и не я. Я же тебе рассказывала, как она тут все отделение баламутила.

— Рассказывала. Зато — она никого не убьет. А вот мой…С его бредом ревности — найдет себе бабу и…Бедная женщина.

— Да, бред ревности это страшно. У моего был тот же диагноз, — Катя вздохнула и потерла шрам.

— У твоего? А — а-а…Извини — сразу не понял.

— Ничего. А мою, наверное, трудно будет найти.

— Почему?

— Потому, что сразу не понятно, что она — наш клиент. Первое время она производит впечатление вполне нормальной. По ней и не скажешь, пока поближе не узнаешь.

— А так всегда и бывает. Слишком много людей с отклонениями в психике. Помнишь, что на этот счет говорил наш Сысойка?

— Сысойка?

— Ну, Сысоев — основы психиатрии у нас вел.

— Точно. А я совсем забыла. Старею, наверное.

— Так, вот, — он говорил.

— Помню — помню: одна из главных проблем психиатрии в том, что невозможно всех госпитализировать.

— Ты смотри — и правда помнишь. Мы еще в группе шутили, что если сделать, как он хочет, то придется создать специальную резервацию. Совсем небольшую. И поселить туда всех нормальных людей. Ведь их не так много, как считается официально.

— Что верно, то верно…А ты сам в каком бы лагере предпочел бы оказаться?

— Странный вопрос. Катюш, я же врач, я клятву давал. Конечно же — с ними, с моими. Кто же их будет успокаивать, как не я?

— Да, веселый бы вышел мир. Тут бы хоть с этими справиться. Знаешь, я так скучаю по Аграфене.

— По Аграфене?

— Ну, которая умерла недавно. Она была тут самая старшая, и ее почему‑то все слушались. Даже эту беглянку могла успокоить. А какие сказки рассказывала! Все отделение, причем — не только больные, сбегалось послушать. Я их все записала на диктофон и в книгу.

— В какую книгу?

— "Творчество душевнобольных". Ты разве такую не ведешь?

— Веду, — Рома застенчиво улыбнулся: Некоторые их работы граничат с гениальностью.

— Нет, это гениальность с ними граничит. Как бы гении от этого не открещивались, тут нет ничего стыдного, даже — наоборот.

— А что было у этой твоей…Пелагеи?

— Аграфены. Она из деревни. Да, галлюцинации начались на старости лет, да еще такие жуткие. Вот, родственники ее сюда и привезли. Она, кстати, с самого начала знала, что не выйдет от сюда. Была уверенна, что это бес ее морочит. Сколько я ее не пыталась убедить, что не все так страшно, и что с бесами ее галлюцинации не имеют ничего общего — все впустую. Зато, какой порядок был в отделении. Она была женщиной строгих правил и того же требовала от других. Ума не приложу, как ей это удавалось.

Тут их беседу прервал громкий крик и бессвязный лепет в ответ. Катя сначала вздрогнула, потом глубоко вздохнула и расправила плечи. Она встала: "Ладно, я побегу". "Счастливо", — ответил ей Рома.

Он проводил ее взглядом и улыбнулся. Сколько бы Катя не изображала из себя суперженщину, она была ранима и многого боялась. И Рому вдруг захлестнуло желание защитить ее. Защитить не только от чего‑то конкретного, но и от страхов и воспоминаний, мучавших ее и не отпускавших.

Он смутился этого вдруг возникшего желания, но подумал и понял, что смущаться нечего. Вполне естественное желание для молодого мужчины. Это он знал точно — слишком уж много доведенных до абсурда естественных и совершенно противоестественных желаний у молодых и не очень мужчин видел он сам.

Рома плохо помнил Катю в студенческие годы. Конечно, он обращал внимание на красивую и яркую девушку, но не придавал этому никакого значения. Точно так же он заглядывался на красивых женщин на улице. Она была на факультете настоящей звездой и имела множество поклонников. Рома был непохож на других и подобные девушки ему никогда не нравились. Да и пересекались они почему‑то редко, хотя жили в одном общежитии и училась она всего на курс старше.

Рома и сам не понимал, почему так расстроился, когда узнал, что Катя выходит замуж. Она вышла за перспективного и красивого, под стать ей одногруппника. Так ей с ее внешностью и репутацией и полагалось. Окончив университет, они уехали в родной город, и Рома больше года ничего о них не слышал и даже не заметил этого.

А когда он через год вернулся в родной город, Катя была уже другой — со шрамом на шее и потухшим взглядом. Ее мужа тогда уже не было в живых. У него оказалась сильнейшая аллергия на один из препаратов, о которой, разумеется, никто не знал, а когда узнали — было уже поздно. С тех пор Катя избегает

мужчин.

А Катя тем временем успокаивала разбушевавшуюся пациентку. Та утверждала, что ей не кажется, что она слышит голоса — она их слышит на самом деле. На том и порешили.

Потом Катя спросила у практикантки: "А с чего это она?"

— Да, я заполняла на нее карточку и спросила, когда ей начало казаться, что она слышит голоса? Тут она и завелась.

— Ничего страшного. Ты еще научишься задавать вопросы более корректно.

— А что я такого сказала?

— Понимаешь, это мы знаем, что ей кажется, а она эти голоса так или иначе слышит. Пусть даже внутри своей головы. Своим вопросом ты показала, что не веришь ей.

— Надо же, как все сложно.

— Ничего. Ты еще научишься правильно формулировать вопросы.

"Слушай, что вчера было", — сказала Лейла Даше, как только учительница литературы Мариванна начала объяснять очередной образ кого‑то там где‑то там.

— Слушаю, — Даше стало интересно. Они с подругой расставались так редко, что почти никакое событие не могло стать для них новостью.

— В общем, возвращаюсь я вчера домой. Вдруг слышу сзади шаги. Смотрю — это Пашка.

— Что он опять натворил? — перебила подругу Даша.

— Он? Да, ничего.

— Странно…И совсем на него не похоже.

— Слушай дальше. Вдруг откуда‑то появляется огромная собака. Хотя, я не уверена.

— В чем?

— В том, что это — собака. Если бы я не видела волка только на картинках, я бы сказала, что это — волк. По крайней мере — очень похожа на волка.

— На волка? Откуда ему здесь взяться? А какой он из себя?

— Большой, серый, почти белый. Клыки очень длинные, я даже испугалась.

— Я бы его и без клыков испугалась.

— А глаза голубые — голубые и в темноте светятся, как у кошки, нет, даже ярче. И смотрит на меня пристально, как человек.

— И что вы?

— Мы? Я даже не знала, что делать. А Пашка не растерялся.

— Не растерялся, говоришь? Ну, и как — он еще жив?

— Жив. Только, с чего он взял, что собаку напугает его перевернутый крест? Ах, да, — он же мне потом всю дорогу втирал, что это была адова гончая. Не думала, что в наше время кто‑то этим интересуется.

— Адова гончая, говоришь? Начитанный мальчик…А собака вас не тронула, я надеюсь?

— Нет. Посмотрел и убежал. Только мне все‑таки кажется, что это был волк.

— Слушай, а может и вправду — волк? Наверное, это он воет по ночам так страшно. Интересно, откуда он здесь взялся?

— Ну, откуда я знаю. Но, я так испугалась.

— Ну, еще бы.

— А ты что такая грустная?

— Я? Да, родители все прессуют, чтобы я на повара учиться пошла. Я и готовить не люблю.

— И достойна большего, — поддержала подругу Лейла.

— Спасибо, — улыбнулась Даша.

А на последней парте Саня Васин давно уже зевал, слушая об очередном великом произведении. Ему, как будущему химику, это было не нужно. Да и читал он совсем другое — такие классические произведения не входили в школьную программу. Поэтому, заслышав за стоящей впереди партой интересный разговор он поторопился вмешаться: "Милые дамы, не посвятите ли вы меня в суть своей беседы?" — спросил он.

— Мир не ограничивается нашим городом, — сказала Даша.

— Я знаю, — подтвердил Саня: А куда вы собираетесь идти после девятого класса?

— В десятый, — ответила за обеих Лейла.

— А ты? — спросила Саню Даша.

— Я пока не знаю — то ли здесь остаться, то ли в лицей пойти. Не решил еще. А вы уверены, что вас возьмут в десятый?

— Спасибо, утешил, — ответила Даша: Не уверены, а что нам остается. Не возьмут здесь — пойдем в другую.

— Вы ничего не потеряете, а вот школа и класс…Для полной гармонии все же нужны люди, думающие свои мозгами. Хотя бы для примера, — философски заметил Саня.

Я ждала Дашу возле школы. Школьная стена была явно очень давно не крашена. На ней черной краской было написано: "Это место проклято". Для меня это не было новостью. Кому, как ни мне знать, насколько часто проклинают подобные учебные заведения. Многие ученики из‑за проблем в школе даже зовут меня. И часто им никто не успевает помочь, и я их забираю. Такова жизнь и, такова я.

— Здравствуй, Даша, — поприветствовала я ее.

Девушка вздрогнула. "Я не соскучилась", — ответила она.

— Знаешь, я тут подумала. — Даша не дала мне закончить.

— У тебя как будто нет других дел.

— Есть, но ты среди них не на последнем месте.

— Какой ужас. И что же на этот раз? Я ведь уже говорила, что не согласна. Тебе нужно, чтобы я еще раз повторила или что?

— Нет, просто ты часто говоришь о дальних странах, которые хотела бы повидать. А ведь я видела абсолютно весь мир. И ты тоже сможешь, если согласишься.

— А что мне помешает сделать то же самой, при жизни?

— Ты не успеешь. Я точно это знаю.

— Я, что — умру так скоро?

— Мне трудно судить — для меня любая человеческая жизнь коротка. Так, что не расстраивайся раньше времени. Да и если даже ты успеешь немного попутешествовать — все равно ты никогда не увидишь столько, сколько видела я.

— Ну и что? Быть может — мне и этого хватит.

— Вряд ли. А ты вообще хоть раз была где‑нибудь дальше родного города?

— Нет, не доводилось.

— Тогда — пойдем. Только, не бери меня за руку, а то умрешь прямо сейчас.

— Почему?

— Потому, что это — символический жест. Так я всегда увожу души умерших. Лучше возьми меня под руку — так будет проще и тебе и мне.

— А куда мы пойдем? А то уведешь еще и не вернешь обратно, — в голосе девушки слышалось плохо скрываемое любопытство.

— Что, заинтересовалась? Не бойся, я никого не увожу раньше срока (тут я вспомнила маньяка из парка, но я промолчала). А куда пойдем — увидишь сама. Если не испугаешься, конечно.

— Судя по твоим словам — пугаться мне уже нечего. Пойдем.

Даша взяла меня под руку и мы пошли. Через некоторое время мы оказались на большой ярко освещенной телевышке. На вершине ее горел прожектор. Он вращался, отбрасывая длинный луч, подобно маяку. Мы стояли у перил, снабженных заостренными стальными зубьями (для предостережения тех, кто захочет позвать меня отсюда; к сожалению, они не всегда помогают). А внизу лежал большой город, горящий в ночи яркими огнями.

— Где мы? — спросила Даша.

— А ты не догадываешься?

— Нет, хотя я определенно где‑то это видела.

— Это Париж.

— Правда?! — просияла девушка: Расскажи кому — никто не поверит.

— А ты никому и не рассказывай. Боюсь, не поймут.

— Лейла поймет. Только она меня понимает.

— Лейла, говоришь? Да, Лейла действительно поймет. Пойдем дальше?

— Пойдем.

— Ну, это ты должна узнать, — сказала я ей, когда мы пришли.

Мы стояли около высокой красной стены. Стену украшали башни со звездами. Мимо нас, чеканя шаг прошли высокие парни в военной форме.

— Это Кремль? — с недоверием спросила Даша.

— А разве можно перепутать? — не поняла ее я.

— Нет, нельзя, — Даша улыбнулась.

— Куда теперь? — спросила она.

Мы шли по красивому парку. Высокие деревья тянулись к небу, трава была ярко — зеленая и удивительно (для Даши) ровно растущая. Выйдя из парка мы попали на узкую улочку, застроенную старинными двухэтажными особняками.

— Как красиво, — сказала Даша: Где мы сейчас?

— Мы в Киеве.

— А сейчас где мы? — спросила девушка, увидев море и пальмы. Под ногами был белый песок.

— Это просто остров, — ответила я: Безымянный остров в Атлантическом океане. Я часто прихожу сюда, чтобы побыть одной.

— Неужели, здесь тоже умирают?

— Умирают. Правда, в основном — не здесь, а в море. Возле острова большие подводные скалы.

— И везде, где ты бываешь — умирают?

— Везде. Но, не забывай, что умирают и везде, где бываешь ты. На планете не осталось ни одного сантиметра, где бы ни разу никто не умер.

— Ясно. А приходить куда‑нибудь ты можешь только тогда, когда там кто‑то умрет?

— Ты задаешь много вопросов. Значит — заинтересовалась. Нет, не обязательно, я могу прийти куда захочу и когда захочу. Если я не занята, разумеется.

Серафим — старший брат Пашки, проснулся от противного звонка будильника. Кристина — его девушка, еще спала. Она всегда вставала позже, поэтому он поднялся осторожно, чтобы ее не разбудить, и поплелся в ванную. Милицейская форма ждала его в шкафу.

Он и Пашка были во многом похожи внешне: Серафим был выше брата, такой же худой, с такими же ангельскими чертами лица и черными волосами, только коротко остриженными по требованию профессии.

Серафим был романтиком. Он и в армии отслужил только потому, что считал косить ниже своего достоинства. Он бы и не выжил там, если бы не одно счастливое обстоятельство: все парни из его района очень хорошо дрались. Не был исключением и он. И в милицию он пошел работать только потому, что хотел помогать людям. Серьезно. Романтики, которой он так жаждал, не было и там, но он ее там и не искал. К безобразным сценам и разборкам он привык с детства в своем дворе, и они его почти не волновали. Зато он, как мог помогал людям. Бывало, конечно, что ему хотелось чего‑то большего. Он не был глуп и вполне мог бы получить образование (он закончил только школу) и устроиться получше. Только он считал, что мужчина должен действовать, а не просиживать штаны в кабинете. Поэтому он справедливо полагал, что именно там, где он работает, он на своем месте.

Умывшись и поставив чай он разбудил Кристину. "Вставай, опоздаешь", — он тронул ее за плечо.

— Я не хочу вставать, — сонно ответила ему девушка.

— А придется, — вздохнул он.

Кристина была намного ниже его ростом, хрупкая и бледная. Темно — русые волосы только подчеркивали ее бледность, а карие глаза ярко горели — дух в хрупком теле жил далеко не слабый. У девушки было пониженное давление и вставала она почти всегда тяжело.

Кристина работала бухгалтером. Выросшая в небогатой семье, она была уверена, что профессию нужно получать такую, чтобы потом всегда иметь возможность найти работу. А бухгалтеры востребованы всегда. И зарабатывала она действительно по городским меркам довольно неплохо. И все бы было хорошо, если бы не одно "но": Кристина ненавидела свою работу. К тому же, из‑за постоянного напряжения внимания у нее часто болела голова. Боли выматывали ее, но менять профессию она не собиралась.

Познакомились они у разудалого старика Мефисто.

Кристина пришла со старшим братом Серафима Михаилом. Она тогда еще не была сатанисткой, но, вскоре, ей стала.

Ее отношения с Михаилом естественным образом не пошли дальше дружеских. А между ней и Серафимом сразу возникла неприязнь. Он считал, что она — случайный человек, пришедший к ним из праздного любопытства. Она случайным человеком его не считала, но отвечала ему полной взаимностью. Когда они наконец поняли, что любят друг друга, им стало намного легче.

Кристина пила кофе из большой кружки, Серафим пил чай. Каждое утро девушке требовалась ударная доза кофе, чтобы проснуться. У нее опять болела голова. Серафим видел ее мучения и в очередной раз предложил: "Тин, ты бы бросила эту работу. Посидела бы с месяц дома, подыскала бы что‑нибудь получше. А?"

— Ну, да, и во всем от тебя зависеть. Это не для меня.

— Ну, почему сразу — зависеть?

— Потому, что своих денег мне на месяц не хватит.

— Ну, и что? Ничего с тобой не случиться. Разве что отдохнешь немного. Я же вижу, как ты мучаешься.

— Но, я не позволю тебе содержать меня. Я бы и сама с радостью отдохнула, да денег нет. Да, и куда я устроюсь с дипломом бухгалтера? Только бухгалтером, — Кристина вздохнула.

— Кристин, твоя независимость меня порой раздражает. А когда поженимся — тоже будем вести бюджет порознь?

— Поженимся? Типун тебе на язык.

— Спасибо. А вчера в розыск подали двух новых. Мужика и бабу. Говорят — оба из психушки сбежали. Да, еще и не в нашем городе. Говорят — мужик опасен. А бабу такое ощущение, что я где‑то видел. Она — местная.

— Ну, значит, здесь и видел. Странные все‑таки у тебя ассоциации…

— Ты о чем?

— Да, сначала говорил о свадьбе, потом сразу о психах.

— Не придирайся к словам. Просто вспомнил и сказал. И вообще, я сегодня туго соображаю — вчера вернулся поздно, а тут еще ты… Надо было лечь тихо, чтобы тебя не разбудить…

Кристина рассмеялась. Серафим собрался уходить. Девушка крикнула ему вслед: "Постарайся не задерживаться — сегодня вечером собираемся!"

— Постараюсь. Только не от меня это зависит, — ответил ей Серафим. И будто спохватившись, добавил: А ты тоже не забудь.

— Про что?

— Про то, что дебет — слева, кредит — справа (действительно, бывали случаи, когда Кристина путала).

— Слушай, у вас в милиции все такие умные? — улыбнулась она.

— Нет, я один такой. До вечера.

Вечером собрались небольшой группкой на их квартире и пошли на место.

Они шли практически в узком семейном кругу: Кристина, Серафим, Пашка, Михаил и Мария — его девушка.

Их целью были развалины на огромном пустыре неподалеку от школы. Когда‑то в этих развалинах собирались наркоманы, потом там орудовал маньяк и вырезал их всех. Потом маньяка поймали, и там стали тренироваться скинхеды. Потом на скинхедов обратила внимание милиция, и они перебрались в другое место. Тогда там стали проводить ритуалы изгнания Лика и ее товарищи. Потом на место с действительно сильной энергетикой, обратила внимание Кристина. Она была опытным магом и такого места пропустить не могла. Почему‑то именно там все заклинания обретали невиданную силу. Быть может, тому была виной энергетика места, а может — мрачная атмосфера, дарящая всем мистическое настроение.

Примерно в это же время Мария — талантливая художница, решила послужить своим талантом народу и расписала стены развалин изнутри светящимися в темноте красками. На полу появился необходимый в ритуалах магический круг, на стенах — пентаграммы и изображения демонов. После этого развалины вдруг неожиданно начали пользоваться дурной славой среди местных жителей. С тех пор сатанистов начали бояться, тем более, что никто не знал, как выглядит сатанист, и чем он отличается от любого другого человека. А приезжающие в их город иногородние сатанисты развалинами восхищались — им всегда их демонстрировали, как предмет особой гордости.

По темному пустырю они шли молча, тишину нарушал только Пашка, время от времени спотыкавшийся и падающий.

— Паш, для чего мы купили тебе очки? — не выдержал наконец Серафим.

— Я не люблю их носить, — отозвался Паша: Тогда я замечаю, насколько плохо я вижу.

— Паш, дай мне руку, — пожалела его Кристина: Кстати, постоянно забываю спросить — как мое приворотное заклинание? Подействовало?

— Нет, — вздохнул Паша.

— Жаль. Хотя, я с самого начала была против. Любовь должна быть свободной и естественной. Она сама должна прийти.

Тут Пашка снова упал, утянув Кристину за собой. "Слезь с моего брата", — ощенил ситуацию Серафим. Кристина лукаво улыбнулась ему: "Что — ревнуешь?" "Еще как!" — отозвался он. Михаил и Мария молча шли позади, держась за руки.

— Что‑то давненько мы не собирались, — сказал Пашка, отряхиваясь.

— Да, ты прав, я совсем забросила культмассовый сектор. Надо провести какое‑нибудь мероприятие. Может, устроим оргию? Только, чур, я с Пашкой, — сказала Кристина.

— Да, что с тобой сегодня? — удивился Серафим.

— Это полная луна на меня так влияет. Хотя, вообще‑то, самая лучшая для магии фаза луны — три четверти, зато полная эффектнее.

— Тише, — произнес Пашка: Вы слышали?

— Что? — не понял Серафим.

— В развалинах кто‑то есть, — ответил Пашка.

— Странно, — удивилась Кристина: С тех пор, как Маша их расписала, срать там боятся. Паш, а может

— тебе показалось? Я ничего не слышала.

— Нет, не показалось. Я слышу очень хорошо и далеко.

В доказательство Пашиных слов в одном из окон развалин промелькнула какая‑то тень.

— Может, это наши? — с сомнением в голосе спросил Серафим.

Тем временем, Лика, Дина и еще несколько сочувствующих (в основном — девушки) проводили в развалинах ритуал изгнания грыз. Антон с интересом наблюдал за ними. Несколько раз ему показалось, что он слышал голоса. Его это встревожило, но он не показал вида. Девушки были так увлечены ритуалом, что не сразу заметили, как подошли сатанисты.

Сатанисты были одеты во все черное, поэтому проводящим ритуал показалось, что они бесшумно появились прямо из ночной тьмы. Некоторое время все молча рассматривали друг друга. Кристина сразу обратила внимание на Антона. "Симпатичный", — подумала она: "Только, взгляд как у маньяка". Серафим тоже обратил внимание на Антона. У него было смутное ощущение, что он его где‑то видел. "Ave satanas"! — поприветствовал их Пашка. Его голос гулко и жутко разнесся по развалинам, отразившись от стен слабым эхом.

— Шли бы вы отсюда, — зло посмотрев на сатанистов сказала Дина.

— У меня встречное предложение: шли бы ВЫ отсюда, — ответила Кристина.

— А ты не изменилась. Все такая же злобная, — сказала Кристине Лика.

— А ты, что уже…вернулась, — затруднилась с выбором слова Кристина: Вообще‑то — это наше место.

— Да, вы его осквернили, — глаза Лики горели праведным гневом: После вас здесь ничего не получается!

— Главное, чтобы у нас получалось, — отозвалась Кристина.

— Ты всегда думала только о себе! — с патетической интонацией произнесла Лика.

— В этом вся философия сатанизма, — спокойно отозвался Серафим.

— А в морду ты не хочешь, раз хамишь моей девушке! — вспылил Антон.

— А милиция тебя случайно не разыскивает? — брякнул первое, что пришло в голову, Серафим.

После этих слов Антон сразу же замолчал и как‑то насторожился. Возникла пауза. Кристина думала, что делать. Она не любила скандалить, в отличии от Лики, Дины и их товарищей. Но и уходить тоже не собиралась. А Лика тем временем не унималась: "Вы, что — другого места не нашли для своих черных дел? Это из‑за вас на город напали грызы! Сколько невинных жертв вы здесь уже принесли?"

— А нам надоели невинные. Теперь мы приносим в жертву только людей с богатым и разнообразным сексуальным опытом. Так, что на этих стенах кровь опытных жертв, — как всегда не сдержался, чтобы не встрять в разговор Пашка.

— Только, сейчас нам нужна девственница. Если не уйдешь — возьмем тебя, — с трудом сдерживая смех проговорила Кристина.

— Не возьмешь! — возмущенно проговорила Лика.

— Что, уже не подходишь? Жаль.

— Дело не в этом! — возмутилась Лика.

— А что, Лейла с вами не ходит? — вдруг ни к селу, ни к городу вступила Дина.

— Нет, а что? — насторожился Пашка.

— Что, душу продала и больше не общается с вами? — ехидно продолжила девушка.

— Душу? — не понял Пашка.

— Ну, да. Нерожденной сестренки. А ты думаешь — она просто так красивая? — тоном всезнающего человека добавила Дина.

— Ерунду не говори, — спокойно посоветовал Паша.

— Я? Я говорю ерунду!? — Дине достаточно было малейшего повода, чтобы разозлиться.

— А давайте устроим драку, — предложила Кристина: Глюколовы против сатанистов. Или — нет, лучше давайте устроим оргию. А? С вами девочек и мальчиков стало примерно поровну.

Кристина пошутила, но ее шутку приняли всерьез. Лика и ее друзья сочли за лучшее уйти от греха подальше, ворча что‑то о несправедливости.

"Ну, вот и чудненько", — сказала Кристина: "Свечи взяли? Зажигайте. Паш, начинай".

Марина вдруг начала задумываться о том, как она одета. Перемены в ней заметили почти все. Она обрезала свои длинные юбки, а те, что были до колена обрезала еще короче. Ноги у нее были не то, чтобы очень красивые, но стройные. Она стала пользоваться косметикой. Это не делало ее красивее (она сама по себе была не красивой, но яркой), но странно шло ей.

Однажды на уроке она получила записку: "Марин, длинную прямую юбку не обрезай, лучше сделай разрезы по бокам". Это написала Лейла. Идея Марине понравилась, тем более, что она пока не очень доверяла своему чувству стиля.

На уроках девушка все чаще задумывалась о вещах, не имеющих к нему никакого отношения. Учителя стали замечать ее мечтательность и забеспокоились. Они довольно грубо пытались выяснить, что с ней происходит, но естественно, Марина с ними не поделилась. Тогда они вынесли безапелляционный вердикт: "Влюбилась". И стали готовиться морально поставить на ней крест, как на ученице и человеке.

Наверное, они бы очень удивились, если бы узнали, что дело тут не только и не столько в Леше. Он ей, конечно, очень нравился, но дело было не в этом.

А ещё Марина научилась водить мотоцикл. Скорость она развивала такую, что Леша за нее боялся (он сам ездил гораздо быстрее, но она‑то только начинала). За рулем она испытывала как раз те ощущения, которых ей так нехватало в жизни до этого.

Марина посмотрела в окно, хотя сидела на среднем ряду и ничего не увидела. Леша должен был заехать за ней после уроков. И он заехал. Они разговаривали, стоя около его мотоцикла, Маринины одноклассники проходили мимо и смотрели на них удивленными глазами.

Когда мимо проходили Даша и Лейла, Леша явно сильно смутился. Лейла подавила смешок, а Даша окинула его оценивающим взглядом. Марина обратила на это внимание. Когда девочки отошли за пределы слышимости, она спросила у него: "Леш, они как‑то странно на тебя посмотрели. Ты с ними знаком?"

— Да, — ответил он.

— А почему ты так смутился? Между вами произошло что‑то неприятное?

— Можно сказать и так…

— Ты, наверное, с Лейлой встречался?

— Нет, с Дашей. Все‑таки, меня поражает твоя прямолинейность.

— Это хорошо или плохо?

— Если бы все было так просто. Я это еще для себя не решил, — Леша приобнял Марину за плечи и улыбнулся: Поехали?

— Поехали, — ответила она.

Сказанное Лешей прибавило ей уверенности. Обычно, она была уверенна в себе только тогда, когда досконально знала предмет. Любовь же для нее была областью неизведанной. Пока. Марина подумала: "Похоже, ему нравятся некрасивые девочки". И эта мысль ее успокоила.

Марина села позади Леши и обняла его. Ездить в школу на своем мотоцикле, подаренном, естественно, Лешей, она боялась — это грозило потерей мотоцикла. Слишком уж у них был криминогенный район. Да и водила она пока не настолько хорошо, ведь она только училась.

Они уехали, провожаемые удивленными взглядами Марининых одноклассников.

— Надо же — у Лётовой — парень, — изрек кто‑то.

— И на нее ведь кто‑то позарился.

— Наверное, она ему контрольные решает.

— Точно, я была у нее дома, видела институтские учебники, — сказала девочка, которую Марина наивно считала своей хорошей приятельницей.

— А может, ему нравятся умные? — предположил кто‑то и все засмеялись.

— Ну, уж если она кого‑то нашла, то я заведу себе целую футбольную команду.

— Точно. Ты бы сократила количество твоих хахалей хотя бы до футбольной команды. А то слишком много ты шляешься.

— Да, пошел ты!

— Слушайте, так ведь с ней был Леха. Он же у нас учился, а в прошлом году ушел в техникум.

— Да? А ведь точно. А я его сразу и не узнала. И не предполагала, что он оказывается такой странный.

— Да, наверное, ему нормальные девки надоели, вот и решился на экстрим.

А из окна своего кабинета за торжественным отбытием Марины наблюдала Александра Сергеевна. Она прекрасно помнила Лешу. То есть — на ее взгляд — прекрасно. Он остался в ее памяти равнодушным к оценкам хулиганом (хулиган — потому, что ездил на мотоцикле; он ни разу не совершил ничего особенно ужасного). А еще она однажды видела его с гитарой, а на гитаре играют только уголовники (в том числе и будущие). Она, конечно, пыталась его исправить, но это было бесполезно. Чего она только ни пробовала. Родителей она вызывала неоднократно, но они так и не поняли, в чем проблемы у их сына. Ничего, когда‑нибудь потом они ее еще вспомнят, но будет поздно.

А теперь Александра Сергеевна ни на шутку испугалась. Ведь он мог сбить с пути Марину. Она — хорошая девочка, очень внимательная к своим оценкам. Что же с ней будет, если она перестанет учиться? Как сложиться ее жизнь?

Честно говоря, последний вопрос очень мало волновал учительницу математики. Но, Марина была единственной круглой отличницей. Из четырех девятых классов она одна шла на медаль. А если она станет хуже учиться? Престиж их школы, и без того невысокий, сильно упадет.

Александра Сергеевна поняла — нужно принимать решительные меры для спасения девочки и ее аттестата.

Лейла возвращалась домой. Было уже довольно темно, и другая бы на ее месте очень боялась, но девушка так привыкла к своему месту жительства, что была совершенно спокойна.

Когда она услышала за своей спиной дружный громкий топот, то совершено не обратила на него внимания. И когда ее окликнули, оскорбительно упомянув при этом национальность, она не отнесла это на свой счет, тем более, что с национальностью не угадали. Но инстинкт самосохранения заставил девушку повернуться.

Позади нее стояло четыре бритоголовых парня. И как бы не были похожи все бритоголовые на свете, одного из них мы уже однажды встречали. Он приходил пить пиво в беседку во дворе, где жила девушка. В их маленьких глазах под низкими лбами светилось злое самодовольство.

— Ну, что — попалась, — изрек один из них после паузы.

— А по — моему, я от вас и не убегала, — спокойно ответила Лейла. Сердце ее учащенно билось, но главным в их районе было не показывать страха. Если хочешь жить, конечно.

— Смотрите, она еще разговаривает! Понаехали тут всякие из (тут была названа одна из бывших союзных республик).

"И вовсе моя бабушка не от туда, а папа родился здесь", — подумала Лейла и ответила: "А в чем дело? Я вам мешаю?"

— Мешаешь, — ответил один. Для более остроумного ответа мозгов в его голове явно не хватало.

— И чем же конкретно я вам мешаю? — уточнила девушка. Она прекрасно понимала, что конструктивный диалог с ними невозможен, но ей нужно было выиграть время. Она быстрыми взглядами окидывала местность, ища, куда можно скрыться и не находила.

— Ехала бы ты в свою (бывшую союзную республику), — после продолжительной паузы предложил один: А‑то вырежем всю вашу семью.

"А потом приедет мама со своим вторым мужем… Они, хоть и русские, но вырежут вас с удовольствием. И ничего им за это не будет", — подумала Лейла. как всегда в самый неподходящий момент голову посещали неуместно остроумные мысли. Но, молчанье, как известно, знак согласия, поэтому она ответила: "Так, тут большого ума не надо. А кстати, почему вы вчетвером? Или боитесь со мной не справиться? Правильно боитесь — я очень злая."

Лейла действительно знала несколько несложных, но действенных приемов. Им научил ее сосед — уголовник. И если она хотела жить, то пора было уже что‑то делать.

— Да, что мы ее слушаем, бей ее! — после продолжительной паузы прокричал один из них.

Но девушка не растерялась. Она пнула одного лысого в пах, другого ударила в нос и разбила его. И побежала, пока двое стояли согнувшись, а двое других обалдело смотрели ей вслед. Бегала она красиво, как и все, что делала в жизни. Бритоголовые, забыв о цели своего разговора залюбовались ей.

Через некоторое время одного из них осенило: "Бежим за ней! Быстро!"

И они побежали, тяжело и громко топоча. Лейла не бежала, а летела, и шансов догнать ее у них практически не было. Ну, разве что, если бы они вздумали посоревноваться с ней в выносливости. И тут из‑за какого‑то угла к ним навстречу вылетел Пашка, и вылетел так неожиданно, что они резко остановились. То ли у него был талант оказываться рядом со своим любимым существом в нужный момент, то ли они просто очень близко жили.

Пашка мгновенно оценил ситуацию. Он разозлился. "Да, как вы можете!" — прокричал он.

— Можем. Будешь возникать — и тебя не пожалеем.

Лейла остановилась на безопасном расстоянии. Бросить Пашку в такой ситуации она не могла. Конечно, он мог за себя постоять, но кто знает, вдруг понадобиться вызвать милицию. Но и девушка, и бритоголовые недооценили нестандартность Пашкиного мышления. Он сделал указывающий жест в сторону противников и произнес какое‑то заклинание на непонятном языке. "Я натравил на вас адову гончую", — пояснил он. "Чего?" — его явно не поняли.

И вдруг откуда‑то неожиданно появился уже знакомый Паше и Лейле огромный волк. Если бы все не были так увлечены, то возможно, его появление не стало бы такой неожиданностью, ведь он не возник из темноты, а бесшумно прибежал. И не успел никто из бритых подумать (да, у них вообще всегда было туго с этим процессом), как волк набросился на одного из них. Волк был настолько силен и быстр, что сопротивляться ему они не могли. Голубые глаза волка горели человеческой яростью.

Пашка как завороженный наблюдал за этой сценой. Лейла подошла к нему: "Слушай, пойдем от греха по дальше". "Пойдем, Лейла," — ответил он.

Потом они сидели в своем дворе на лавочке и приходили в себя. Лейлу трясло, что поделаешь — страх перед злыми, безмозглыми людьми практически непреодолим.

— Лейла, а почему ты не приходишь к нам? Тебе бы понравилось, — вдруг произнес Пашка.

— К вам? Домой, что ли? — переспросила Лейла.

— Нет, к сатанистам, — ответил Пашка.

— А что я у вас забыла?

— Не знаю. Просто, Бог тебя не защитил в трудную минуту. Как он мог, ведь ты — его творение! А нас ты не бойся — человеческий жир мы для свечей не используем и душами нерожденных сестренок с дьяволом не расплачиваемся, — Пашка смотрел своими широко открытыми фанатичными глазами в небо и свой страстный монолог он обратил туда же.

— Нет, спасибо, мне атеисткой как‑то привычнее. А что это ты сказал про душу нерожденной сестренки? Где ты это слышал? — насторожилась вдруг Лейла.

— Да, от одной не очень умной девушки.

— Эх, ты! Семнадцать лет, а повторяешь всякие глупости. А что до Бога — разве он не защитил меня сегодня?

Паша лукаво улыбнулся: "Не — ет. Это не он. Он не посылает адовых гончих".

Самое интересное в этой истории, что после Пашкиных слов к Лейле больше никогда за всю ее долгую, насыщенную событиями жизнь не было претензий по поводу ее национальности.

Около половины двенадцатого ночи Рома вышел прогуляться. Сегодня ему не спалось, не работалось и вообще ничего не делалось. Не спалось ему вполне привычно — обычно он ложился поздно. Работать ночью ему уже надоело — он и так перевыполнил все планы на полгода вперед. А сегодня он заскучал, ему стало как‑то неуютно в своей маленькой квартирке, захотелось общества нормальных хотя бы условно людей. А еще его с утра мучило тягостное предчувствие. В предчувствия он не верил, считая, что это для женщин, но мучило оно его от этого не меньше.

Весной ночной город окутывала голубоватая дымка. Роме всегда было интересно, что такое производят на заводе именно весной, из‑за чего появляются такие красивые, но от этого не менее вредные и дурно пахнущие выбросы? А дымка была всего- навсего выбросами в атмосферу. Вот, так поэтическим явлениям нашей действительности находится вполне прозаическое объяснение.

Рома брел по ярко освещенному скверу (новые фонари еще пока не разбили). Почти на каждой скамейке большими кампаниями сидели пьяные. Создавалось ощущение, что пили все, и что будоражащей воображение весенней ночью выйти и дома можно только для того, чтобы выпить. Крепко выпить.

"А в полнолуние они все воют", — услышал вдруг Рома. Он вздрогнул от неожиданности — пьяный женский голос, произнесший это показался ему знакомым.

"А ты правда психиатр?" — раздался в ответ такой же пьяный голос, но уже мужской.

Рома повернулся в сторону голосов. То, что он увидел было для него большой неожиданностью. На спинке скамейки с видом королевы сидела Катя. Она была сильно пьяна, глаза ее были полуприкрыты, движения замедленны и плавны. Короткий сарафан открывал длинные ноги и подчеркивал многочисленные достоинства фигуры. Около нее полукругом расселись четыре пьяных мужика. Они восхищенно смотрели на нее и ловили каждое ее слово. Все держали в руках по бутылке. Батарея бутылок около скамейки красноречиво говорила о количестве выпитого.

Рома загляделся на Катю — такой он ее давно не видел. Потом он удивился: Катя не пила даже в студенческие годы. Возникшая сейчас ситуация ему совсем не понравилась, но вправе ли он вмешиваться в чужую жизнь?

Пока Рома раздумывал, он заметил, что к разговору прислушивается не он один. Странной мягкой, бесшумной поступью к скамейке приближался какой‑то мужчина. Его желтые глаза светились в темноте, лицо было покрыто серой щетиной, как и волосатые руки. Когда он открыл рот, Рома издалека заметил огромные клыки. При виде этого мужчины Рома почувствовал опасность.

"Здравствуй", сказал незнакомец Кате: "Значит, ты — психиатр?"

"Да", — ответила Катя и улыбнулась ему.

Рома понял, что если сейчас чего‑нибудь не предпримет, то Катю он больше не увидит. И он решительно двинулся к злополучной скамейке. "Ромочка!" — обрадовалась ему Катя. Рома взял ее за руку: "Пойдем от сюда." Мужики на скамейке слабо воспротивились этому: "Эй, мужик, куда ты ее повел?"

"Моя жена — куда хочу, туда и веду", — ответил он. "А — а-а…Понятно," — отозвались они. Незнакомец со светящимися глазами хотел было помешать ему, но подумал и не стал.

И Рома повел ее по темным улицам. Катю качало из стороны в сторону, она смеялась и спрашивала: "Рома, куда ты меня ведешь?"

— Домой, — отвечал он.

— Ко мне? Ты разве знаешь, где я живу?

— Нет, к себе. Понятия не имею, где ты живешь.

Неподалеку от дома Катя уснула прямо на ходу. Рома взял ее на руки и понес. Дома он уложил ее на свой единственный диван.

Рома увидел ее левой ладони татуировку: изящно выполненная черная бабочка — махаон с порванными крыльями. "Странно, как я раньше ее не заметил," — удивился Рома. "И в таком необычном месте. Надо будет спросить, что она означает."

От Кати приятно пахло духами. Сарафан не скрывал ее фигуры. Она лежала раскинувшись и зовуще улыбалась во сне. Рома заворожено посмотрел на нее. "Размечтался", — подумал он и пошел спать на кухню.

Только но улегся, как раздался телефонный звонок. Звонила мама. Она прекрасно знала, что сын ложиться поздно, поэтому часто звонила ему ночью. Собственно говоря, она и сама не любила ложиться рано.

Мама как всегда расспрашивала Рому о делах и личной жизни, которой не было. Она искренне не понимала, почему ее Ромочка до сих пор один. Она так же, не понимала, как молодой здоровый мужчина может жить в одиночестве. Поэтому она постоянно донимала сына вопросами из цикла: "Когда ж ты женишься?" Своего единственного сына она обожала (впрочем, не больше, чем свою единственную дочь, но ему хватало) и желала ему счастья.

Рома был рад маминому звонку. Ему часто бывало скучно одному, а мама была оптимисткой и заряжала своим оптимизмом его.

Ромина младшая сестра недавно родила второго ребенка. Мама звала проведать ее и заодно выясняла, когда Рома соберется завести своих детей. Тут проснулась Катя и громко спросила: "Где я?"

"Рома, так ты не один! Что ж ты сразу не сказал?" — обрадовалась мама и тут же с ним попрощалась.

Как только Рома положил трубку, Кате, по видимому, стало все равно, где она находится, и она заснула сном праведницы.

Рома уже очень хотел спать. Он лег на пол, завернулся в одеяло и тут же крепко уснул. Ему показалось, что он проспал совсем недолго, когда Катя разбудила его. Она в очередной раз очнулась и стала бродить по квартире. Она по прежнему не понимала, где находиться, но ее это больше не смущало. Она натыкалась на все углы, хваталась за все, что попадалось под руку, чтобы сохранить равновесие, падала и протяжно ругалась. Запнулась она и об Рому, который всегда спал крепко. Она растянулась на полу и длинно выругалась…

Рома проснулся от того, что Катя ползала по нему, пытаясь встать. Он сел. Катя, увидев его лицо, очень обрадовалась и полезла обниматься: "Ромочка, как я рада тебя видеть! Дай, я тебя поцелую. Ты — самый — самый лучший…" Катя поцеловала его. Потом — еще. Руки у нее были горячие, дыханье

— тоже. Роме пришлось сделать над собой усилие. "Ведите себя прилично, коллега," — сказал он. Взяв Катю на руки, он понес ее на диван. При этом у него было такое ощущение, что он несет большого осьминога: Катины конечности беспорядочно торчали в разные стороны, и ему стоило большого труда собрать их.

Наконец он уложил Катю, лег сам и тут же заснул. Но и в этот раз он проспал недолго: Кате видимо стало скучно, и она запела. Пела она долго. Голос у нее был, конечно, не оперный, но и не режущий слух. И репертуар был богатый: от русских народных песен до русского рока и стихов из книги "Творчество душевнобольных". Под Катино пение Рома и уснул.

На этот раз ему удалось поспать по дольше. Он проснулся от того, что Катя тронула его за плечо. Она сидела перед ним на коленях и пристально смотрела на него. "Ром", — сказала она: "Знаешь, я так его любила. Он был для меня самым лучшим. У нас все было так хорошо, я даже не думала, что так бывает. Только он всегда меня ревновал. Я думала — потому, что любит. А когда мы сюда переехали…Каждый день — общение с психами…Тут он и сам с катушек съехал. В нем изначально что‑то такое было. Я заметила это при первом знакомстве. Он мне еще тогда жутко не понравился. Но, кому, как не мне знать, что абсолютно нормальных людей не бывает. Этим я себя и успокаивала. А он ревновал все сильнее и сильнее. Причем — на пустом месте. Надо было госпитализировать его раньше. Только, я не хотела. Знаю же, что это — клеймо на всю жизнь. И однажды он набросился на меня с ножом", — Катя потерла шрам: "Кстати, это не единственный мой шрам. Хочешь, покажу другие? Не хочешь? Ну, дело твое. После этого его отвезли по месту работы. История облетела весь город. Даже в газете об этом писали. Чертовы журналисты! Весь город смеялся. Как же: психиатр попал к себе на работу. В качестве пациента. Только в больнице никто, кроме практикантов, не смеялся. Все, слава Богу, понимали, насколько это страшно. А он умер через несколько дней. Аллергия на лекарство. Кто же знал…? С тех пор я кричу по ночам. Кричу так, что просыпаюсь. Если бы кто‑то меня будил до того, как я начну кричать, мне было бы легче."

Катя плакала. Рома взял ее за руки и посмотрел ей в глаза. "Успокойся, Кать, не надо плакать. Я все знаю. Все уже давно позади. Ну, не плачь." Он действительно хорошо знал эту историю. Вся больница знала, что Катин муж сошел с ума и умер там. И ничего смешного. Безумный психиатр — это страшно. И, каким бы противоестественным это ни казалось — никто из них от этого не застрахован.

Если бы это было в его силах — Рома бы защитил Катю ото всего и, прежде всего, от самой себя. А еще — от жутких воспоминаний и снов. Он обнял ее, прижал к себе и стал укачивать: "Не плачь. Все будет хорошо."

"Обещаешь?" — Катя умиротворенно улыбнулась сквозь слезы.

На этот раз они оба проспали до позднего утра (эта богатая событиями ночь была с пятницы на субботу). И снова утром Катя разбудила Рому. Она в очередной раз забыла, где она, а когда вспомнила, то безуспешно попыталась привести в порядок свой измятый наряд и незаметно уйти.

"Кать, утюг и гладильная доска в шкафу. Пойдем завтракать", — сказал ей Рома.

За завтраком Катя задавала много вопросов. Вчерашнего дебоша она явно не стеснялась.

— Ром, а как я к тебе попала? Я ничего не помню?

— Да, встретил тебя на улице в таком состоянии, что побоялся там оставить без присмотра. И давно у тебя начались такие проблемы?

— Проблемы? Какие проблемы?

— С алкоголем.

— Проблемы начались вчера. Только, я не помню, какие конкретно. Я ничего не помню. Но я не алкоголичка.

— Кать, все так говорят. Это один из первых признаков. Ты меня пугаешь.

— А тебе не все ли равно? Я, вроде — совершеннолетняя.

— Нет, не все равно! Мне не безразлично!

— Ой, Ром, не кричи так громко — у меня голова болит. У тебя есть какие‑нибудь таблетки?

— Есть.

— Давай. Так, говоришь, я тебе не безразлична? — Катя кокетливо улыбнулась. Рома давно не видел ее такой.

— Не безразлична. А что все‑таки случилось?

— Ничего. Вернее, случилось, но давно. Годовщина смерти моего. Странно, вроде — давно отболело, а успокоиться вчера я никак не могла. Ходила из угла в угол. Хотела выпить успокоительного посильнее или антидепрессантов, но вспомнила подругу, которая умерла от передозы психотропными, и не стала. До сих пор не знают, это была случайность или самоубийство. Настроение у меня упало еще сильнее, и я пошла за выпивкой. Одну бутылку я выпила прямо возле магазина. А дальше я ничего не помню. Странно. С чего бы я отключилась, да еще так быстро? Хотя, по моему, я все‑таки пила какие‑то таблетки. Поэтому и не помню, что было дальше.

Катя тяжело вздохнула. Рома почувствовал себя моральным уродом. Зачем он спрашивал? Она же вчера рассказывала что то такое.

— А дальше ты сидела на скамейке с какими‑то мужиками и рассказывала им про ликантропиков.

— Правда? О, Гос — споди…Весело.

— Кать, извини. Ты же вчера рассказывала. Я мог бы и догадаться.

— Ничего страшного, ты не обязан угадывать чужие мысли, даже мои. Мне все равно нужно было выговориться. Вот, и выговорилась, даже — два раза. Или — три, если считать тех мужиков. Кстати, я совсем не помню, что я тебе рассказывала. Помню только, что мы обнимались. А дальше опять не помню. Мы только обнимались?

— Нет.

— Нет?!

— Еще ты меня поцеловала.

— И все? Так, что — ничего не было?

— Нет.

— Нет?!

— А в чем дело? Ты чем то недовольна.

— Нет, я всем довольна. Особенно — твоей порядочностью, — Катя лукаво посмотрела на Рому.

— А ты хотела бы, чтобы было по другому?

— Не знаю. Все равно бы я ничего не вспомнила.

— Хорошо, в следующий раз учту все твои пожелания и замечания.

Рома, мягко говоря, очень удивился. Обычно Катя не проявляла ни к кому интереса сама, ни с кем не заигрывала даже в шутку. От любых же проявлений интереса к ней (надо ли говорить, что весьма многочисленных) тут же закрывалась. Со всеми, кроме больных, она держала дистанцию, даже подсесть к себе поближе не позволяла. Надо ли говорить, что Рому это очень огорчало.

После того, как он увидел в ней человека, она стал интересна ему. А еще ему однажды показалось, что только она сможет его понять. И этого ему хватило…

Он давно понял природу многих душевных недугов, но женщин в свои двадцать семь лет толком понимать так и не научился. Ему сильно мешало то, что многие заболевания он мог определить на ранней стадии. Последней своей возлюбленной он однажды в пылу ссоры выставил диагноз. Полностью. Только она, к счастью, ничего не поняла, а ушла от него потому, что он был слишком странный на ее вкус.

— Кать, ты бы лучше мне позвонила. Неужели я бы тебя не выслушал?

Роме до сих пор было не по себе, когда он думал, что мог бы не пойти вчера гулять. Ведь в эту ночь Кате было все равно — он или мужик со светящимися глазами. А если бы незнакомец успел раньше него? Рома не признавал ни интуиции, ни других иррациональных чувств, но сейчас они все дружно говорили ему, что Катю он мог больше никогда не увидеть.

— Спасибо, Ром. Зачем тебе мои проблемы? Но, идея хорошая. В следующий раз я позвоню главврачу. Пусть положит меня к нам — лечиться от депрессии. Пусть пичкает меня химией и бьет током по мозгам. Хотя, нет — ничего у него не получиться: наш аппарат сломан, и я не спешу его чинить.

— Почему?

— Потому, что я сама его сломала (можешь настучать главврачу, если хочешь). У меня свои взгляды на ЭСТ. Эпилепсия — дурная штука и, по моему, глупо лечить ею от депрессии.

— А как ты его сломала?

— Я отключила его от рубильника и выдернула пару кнопок. Теперь его бояться включать.

— Кать, давай лучше я к приду, отсоединю один проводок, и он больше не заработает. Я у себя так и сделал.

— Рома?! — лицо Кати озарилось улыбкой, и она удивленно посмотрела на коллегу.

— Да, мы с тобой во многом похожи, — ответил тот на ее вопросительный взгляд: Я тоже считаю, что нечего бить людей током по мозгам.

— А я недавно прочитала в газете статью про депрессию. Ее автор искренне не понимал, почему люди не обращаются для ее лечения к нам, ведь мы лучше всего умеем это делать. Интересно, он хоть сам то понял, что сказал?

— Думаю — нет. Если бы люди знали, как у нас ее лечат — они предпочли бы депрессию такому лечению. Все таки — ЭСТ не выход, да и антидепрессантами лучше не увлекаться. Я их очень аккуратно назначаю.

— А что означает твоя татуировка? — Рома решил сменить тему, да и просто было любопытно.

— Татуировка? Какая?

— А у тебя их несколько?

— Да, а что?

— Ничего. Меня интересует бабочка на ладони. И как я ее раньше не заметил?

— Не знаю вроде, я ее не прятала. Бабочка — метафора души. Еще древние греки считали, что душа покидает тело в виде бабочки.

— А почему именно черный махаон?

— Потому, что он красивый. Это сложная душа с богатым внутренним миром. А черный потому, что в печали.

— А рваные крылья?

— Я думала, ты сам догадаешься. Как у нас по — гречески душа?

— Психея, а что?

— А то, что это символ верности профессии. Я сделала эту татуировку, когда поняла, что мое сердце навсегда отдано только психам. Тут изображена больная душа, черная от печали и раненая — с порванными крыльями. И, конечно же — с богатым внутренним миром. Она очень хрупкая — сожмешь руку и убьешь ее. А еще ее можно отпустить.

Катя подняла руку в сторону окна и разжала ее. Роме на мгновенье показалось, что изящная черная бабочка сейчас взлетит с Катиной ладони.

"А ты — молодец", — сказал он ей: "Как все подобрала. Только, грустно очень."

"Как и вся моя жизнь", — ответила Катя.

Вскоре она ушла. Рома предложил проводить ее, но она отказалась. И как только Катя ушла, зазвонил телефон. Это была мама.

— Ромочка, расскажи мне, кто она? Откуда? — прозвучало в телефонной трубке вместо приветствия. Мамин голос звучал взволнованно.

— Это Катя из женского отделения.

— Из женского отделения? Опять? Надеюсь, у нее не страшный диагноз? А когда ты познакомишь меня с ней?

— Не знаю, — растерялся Рома.

— Приводи скорее, я буду ждать.

Чем дольше Антон жил в этом городе, тем больше его угнетали дома. Дома были настолько близки к аварийному состоянию, так некрасивы и ненадежны на вид. Деревьев в этом городе было мало, ничего не смягчало окружающей прямоты. Город был уродлив и страшно давил этим на Антона. В городском пейзаже не было ничего живописного, взгляду совсем не на чем было отдохнуть.

Антон точно знал, что именно такая обстановка будит в людях агрессию, которая спит в них до поры, до времени и просыпается всегда неожиданно. И всегда с непредсказуемыми последствиями для себя и окружающих.

А еще эта ревность! Антон много слышал о том, что каждая женщина хочет встретить своего единственного и прожить с ним всю жизнь. И он искренне не понимал, чего же хочет Лика. Чего она еще хочет? Он любит ее и хочет быть с ней всегда. А она слишком увлечена своей борьбой. Он, правда, так и не понял, с кем она борется. Но, хотя он точно знал, что эта борьба важна и нужна, но все таки…

Ревность, ревность, проклятая ревность…Антон пытался бороться с ней, но безуспешно.

Правда, его несколько развлек дядя Витя. Однажды Антон увидел, что старик лезет на чердак у них в подъезде. Позже Антон неоднократно заставал его за этим. Ему стало любопытно, и он спросил Лику: "Слушай, а почему дяде Вите так нравится на чердаке? Что он там делает?"

— Он там живет, — ответила она.

— Живет? А своей квартиры у него что — нет?

— Видимо — нет.

— Получается, что он бомжует?

— Нет, — Лика сама толком не могла объяснить, почему — нет. Дядя Витя вполне подходил под определение.

— И давно он так? — Антон всерьез заинтересовался судьбой старика.

— Сколько я себя помню. Хотя, мама говорит, что он пришел когда она ходила в детский сад. Я не понимаю, почему он так тебя заинтересовал? Он — обыкновенный старик. Таких миллионы. А у нас столько проблем. Сатанисты отобрали наше место силы. Они осквернили его. Мы вряд ли сможем что‑нибудь сделать. Или это будет очень трудно. А ведь это они напустили в город грыз. Помнишь, когда мы их встретили, темнота вокруг них была такая густая. Это была не тьма, это были грызы. Они всегда эскортом летят возле каждого из них. И при случае они натравливают их на тех, кто им неприятен. В общем — надо что‑то делать! Я позвоню Дине.

Антон обнял ее: "Не уходи. Побудь сегодня со мною. Только ты и я. А?"

Но Лика отстранила его. С непроницаемым лицом она сказала: "Сейчас не время."

Однажды, когда Антон в очередной раз встретил дядю Витю, тот неожиданно пригласил его к себе.

— Здравствуй, сынок, — как обычно обратился к нему он: У тебя сигаретки не будет?

— Нет, я же говорил, что не курю.

— А хлебушка?

— Подождите, сейчас вынесу.

— Выноси. Только, после вынесешь. Ты, я вижу, давно за мной наблюдаешь. Не люблю, конечно, когда за мной следят. Но, ты мне нравишься. Я чувствую, что мы с тобой во многом похожи. Скольких ты убил?

— Я??? — Антон, мягко говоря, растерялся. Таких длинных монологов от дяди Вити он не слышал ни разу. Да и вопрос был несколько неожиданный.

— Ладно, можешь не говорить. А я убил многих.

— Вы? Ах, да, конечно. Война…Ветеран…

— Ветеран, говоришь, — хихикнул дядя Витя: Ну, ладно. Хочешь посмотреть, как я живу?

— Хочу, — Антону этот вопрос давно не давал покоя.

— Тогда — залезай, — предложил дядя Витя и полез по лестнице.

Чердак поразил Антона. Он был достаточно благоустроен для такого жилища, но все равно было хорошо видно, что его хозяину наплевать на все и на самого себя тоже. Щели в крыше и стенах были заткнуты тряпьем и заклеены скотчем. Имелось какое‑то подобие кровати, непонятно из чего сделанное и застеленное какими‑то разноцветными тряпками. Под кроватью Антон заметил большой, кованый сундук, покрытый старинным орнаментом. Стола не было. Никакой другой мебели не было вообще. Не было и посуды. На гвоздях, торчащих из стены, висело несколько ветхих рубашек. Новая рубашка и спортивные штаны — подарок Антона были сейчас на старике.

А еще на чердаке вместе с дядей Витей жила туча голубей. Они запросто садились к нему на плечи и на руки. Он не обращал на них никакого внимания. Но, что странно (Антон, как человек брезгливый сразу это заметил), голуби словно бы не летали ни над постелью, ни над дядей Витей. По крайней мере — и он и постель были абсолютно чистыми.

Собравшись с мыслями Антон начал задавать вопросы.

— А почему у вас нет ни стола ни посуды?

— Потому, что я не готовлю. Ем то, что люди дадут. Ты же меня знаешь.

— А вам зимой тут не холодно?

— Было холодно, вот я щели и заклеил. Выпросил у кого‑то скотч и заклеил.

— А бреетесь где?

— У профессора бреюсь (старик имел в виду дедушку Лейлы, с которым они были большими друзьями). У него я, кажется, скотч и выпросил.

— А голуби не мешают?

— Не — ет. Наоборот, мне с ними веселей. Я с ними разговариваю, а они меня слушают и слушаются.

— А постель, наверное, часто обметаете?

— Нет, они просто туда не гадят. И на меня не гадят. Голубь — птица добрая.

— А какой у вас красивый сундук.

— Даже не думай. Я его тебе не отдам, не продам и ни на что не поменяю. И украсть его у меня тебе не удастся. И отобрать тоже.

— Да, вы что? Да, разве я мог? Да, я… — Антон действительно похвалил сундук без всякой задней мысли.

— Ну, ладно, верю. Это я так, на всякий случай, успокоился дядя Витя.

— А давно вы здесь? как вы остались без жилья? — Антон не мог не затронуть этот вопрос.

— Я здесь давно. Даже очень. А как я остался без жилья — это история долгая. У меня его никогда толком и не было, жилья‑то. А ты странный. До тебя мало кто меня об этом спрашивал. А тебе не все равно. Я таких как ты сразу вижу. Ты, наверное, и Её видишь?

— Её? — насторожился Антон.

— Женщину в черном. Странная женщина. Где бы я ни был (а был много где), везде я ее встречаю. И ни по одному разу, а каждый день по несколько. Интересно, сколько ей лет. Ты же не местный?

— Да.

— И там, где ты раньше жил, ты ее видел?

— Да.

— И здесь?

— Да.

— Ты видишь только ее?

— Нет.

— И я — нет. Я вижу ее, мужчину и ангела. А ты?

— И я.

С тех пор дядя Витя стал перебрасываться с Антоном несколькими фразами, кроме своих дежурных. А парень, в свою очередь, стал чаще и разнообразнее подкармливать старика. Он даже несколько раз попытался благоустроить чердак, но безуспешно — дядю Витю все вполне устраивало и так. Однажды Лика застала Антона за тем, что он стирал дядю Витю в ванной.

Для старика такая дружба была нетипична — просил он у многих, но общался с немногими.

Марина стояла в кабинете директора, прямо перед столом Александры Сергеевны. Никаких особенных чувств она по этому поводу не испытывала, а о приличествующих данной ситуации даже не вспомнила.

Директриса взирала на нее с видом строгого, но справедливого старшего друга. Она была готова к доверительной беседе, желательно, со слезами. И обязательно — с раскаянием. Девочку нужно было вернуть на путь истинный, пока не поздно. А кто же это сделает, как ни она? Сесть Марине она не предложила.

Марина смотрела на свою учительницу математики сверху вниз и ждала, когда та первая начнет разговор. Сама она со свойственной ей прямолинейностью о причине такого внимания к собственной персоне даже не догадывалась.

Наконец Александре Сергеевне надоело держать паузу. Такое явное невнимание девочки к собственной судьбе несказанно возмутило ее, но вида она не показала. Улыбнувшись слащавой улыбкой директриса начала:

— Мариночка, ты, конечно же, догадываешься, почему я тебя сюда позвала.

— Нет, — ответила девушка. Но, сразу спохватилась:

— А — а, вы об этом. В олимпиаде по русскому я участвовать не буду. Пусть Арсланова идет — она пишет совсем без ошибок. Ну, или — Шеметова, она тоже грамотнее многих.

— Шеметова? Арсланова? Да, ты знаешь, какие у ни оценки? — возмутилась директриса.

— Так, дело же не в оценках. У меня с русским неважно.

— Ну и что? Разве я могу послать на олимпиаду двоечниц?

Александра Сергеевна отметила про себя то, что Марина сказала о неважности оценок. Похоже, ее парень уже начал на нее дурно влиять. А вслух она продолжила:

— Нет, Мариночка, ты не угадала. Я тебя вызвала совсем не по этому. Сначала я хотела пригласить твоих родителей, но потом подумала, что ты девочка умная и все поймешь сама. Я понимаю, что в твоем возрасте девочки начинают интересоваться мальчиками и совсем забывают об учебе. А потом спохватываются, да уже поздно. Ты понимаешь, к чему я это?

Директриса вкрадчиво улыбнулась. Про себя она уже рвала и метала. Лицо Марины оставалось все таким же непроницаемым. Александра Сергеевна сделала для себя вывод, что девочка уже научилась притворяться. А разве это можно делать с учителями, которые желают ей только добра? Вдобавок, это сильно затрудняет им работу.

— Нет, — ответила Марина.

— Мариночка, не пытайся меня обмануть, у тебя ничего не получиться. Я знаю, что ты все прекрасно понимаешь. У тебя ведь есть мальчик. Верно?

— Да. И что? — девушка действительно искренне не понимала, чего от нее хотят.

Литературы по психологии она не читала. С детства родители старались как можно плотнее набить нужными с их точки зрения ее знаниями. Увы, знание жизни в их список не входило. И они не понимали, что растят ущербное дитя. Напротив — они считали, что именно такой человек — вооруженный знаниями множества фактов и даже не задумывающийся о нюансах человеческих отношений, и есть венец творения, обладающий всеми возможными добродетелями.

А плод такого воспитания — Марина продолжала стоять возле директорского стола и недоумевать.

Директор в очередной раз ласково улыбнулась, хотя от таких улыбок у нее уже сводило скулы, и продолжила:

— Ну, как же — "что", девочка моя. Это сейчас тебе кажется, что мальчики важнее, чем учеба, а потом ведь ты будешь жалеть…О хорошем аттестате нужно думать вовремя. Без него ведь никуда. Ну, куда ты поступишь с плохими оценками?

Марина усмехнулась про себя. Она была далеко не так прямодушна, как того хотелось бы родителям. Обладая развитым аналитическим умом до многих знаний о жизни она дошла сама. А то, о чем говорила ей директриса, она явно уже где‑то слышала, и не раз. Впрочем, известно, где — от родителей. И она ответила:

— А в чем дело? Разве я стал хуже учиться?

— Нет, но ведь это только пока. Сейчас тебе нельзя отвлекаться — ты оканчиваешь девятый класс. Что будет с твоими оценками, если ты сейчас забросишь учебу?

— Но, я не забросила учебу и не собираюсь.

— Это тебе кажется, что не забросила, а многие учителя уже заметили, что ты изменилась. Ты стала часто отвлекаться на уроках. Если и дальше так пойдет, что с тобой будет? — с надрывом в голосе произнесла Александра Сергеевна.

— Но, моя успеваемость от этого не страдает, — тщетно пыталась воззвать к разуму учительницы Марина.

— Да, ладно бы — оценки, — сильно покривила душой директриса. Оценки всегда были для нее мерой всего:

— Ладно бы оценки, но ты хоть знаешь, с кем ты связалась? К сожалению, он здесь учился, и я знаю его хорошо, даже слишком. Он — хулиган. Он же на мотоцикле ездит, как настоящий бандит.

"Что‑то не встречала я бандитов на мотоциклах. Особенно — на собственноручно собранных", — подумала Марина и улыбнулась. Про себя. Не хотелось портить такой страстный монолог.

— Так он еще и на гитаре играет! Это верная примета будущего уголовника. Сколько я его знаю, он всегда был равнодушен к учебе.

Я пыталась на него повлиять, но бесполезно. Сколько не вызывала его родителей в школу — все впустую. Я уверена, что он закончит жизнь в тюрьме. Он ведь и тебя до добра не доведет. Остановись, пока не поздно. Я должна тебя предостеречь!

Марина слушала молча. Она даже не знала, что ответить на этот бред. Леша рассказывал ей обо всем, что поведала ей Александра Сергеевна. Он говорил, что его родители так и не поняли, в чем у него проблема, и что они должны сделать. Запретить ему играть на гитаре и собирать мотоциклы?

А еще девушка вспомнила песню, полную нежности, которую Леша пел ей вчера под гитару.

А разговор с директрисой уже давно начал выводить девушку из себя. Она очень не любила, когда вмешивались в ее дела.

— Александра Сергеевна, позвольте мне самой выбирать, с кем мне общаться, — спокойно ответила она.

— Ах, ты еще дерзишь! — для директрисы такой поворот разговора был весьма неожиданным. Даже закоренелые хулиганы не все решались резко ей ответить, а тут — отличница, гордость школы. И тут терпение ей изменило, и она начала орать:

— Да, как ты смеешь так со мною разговаривать! Если немедленно не исправишься — не видать тебе медали за отличную учебу!

— Ах, вот зачем вы меня вызвали, — поняла, наконец, Марина: Что, боитесь остаться без медалистки?

И действительно, из четырех девятых классов, которые через некоторое время должны были трансформироваться в два десятых, на медаль не шел никто.

— Вон отсюда! Я в тебе разочаровалась!

Александра Сергеевна рвала и метала. Над ней действительно повисла угроза остаться в этом выпуске без медалистки. И она решила сделать то, что обычно делала в таких случаях. Она вызвала к себе Маринину мать.

Она поведала ей то же, что и дочери, но на этот раз эффект был достигнут. Женщина не на шутку испугалась. Неужели все ее старания пойдут прахом? А ведь она так старалась воспитывать дочь правильно. И что получилось? В ее возрасте еще рано думать о мальчиках. Да, у нее всегда на первом месте должны стоять учеба и карьера!

Мать поняла, что она что‑то упустила в воспитании дочери и решила с ней поговорить. Придя домой она без всяких предисловий начала разговор.

— Марин, ты знаешь, что меня сегодня вызывали к директору?

— Да? Ну теперь знаю.

— А зачем — знаешь?

— Догадываюсь.

— Марина, я от тебя такого не ожидала! — попыталась воззвать к дремлющей совести дочери мать.

Но, Марина перебила ее:

— Мам, а тебе не кажется, что все от меня слишком многого ожидают?

— Ну, это как раз неудивительно. Ты ведь очень умная девочка. Но, Марина нельзя же все так бросать. Тебе надо учиться, карьеру делать. Я хочу, что бы ты многого добилась в этой жизни.

— А кто тебе сказал, что я забросила учебу?

— Александра Сергеевна сказала, что ты стала отвлекаться на уроках.

— Как будто я раньше никогда не отвлекалась. Может, мне еще в две смены начать учиться?

— Все великие люди много работали. Только мне очень обидно, что ты так легко забыла все, чему я тебя учила. Тебе рано еще даже думать о мальчиках.

— Ты знаешь даже о чем мне надо думать? Интересно — интересно…

— Марина, не язви. В твоей жизни сейчас самое главное это учеба. И ты сама прекрасно это знаешь.

— Мам, нельзя же так легко поддаваться чужому влиянию. Я понимаю, что директрисе нужна моя медаль, но это не стоит твоих нервов.

Марина явно не была настроена продолжать разговор, а мать на знала, что ей еще сказать.

Девушка явно куда‑то собиралась. Она красила губы и глаза перед зеркалом. Тут мать впервые заметила, что дочь пользуется косметикой. Еще она вдруг поняла, что девушка стала следить за тем, во что она одета. Матери оставалось только пожалеть, как быстро дочь забыла все, чему она ее учила.

— Марина, ты куда, — не удержалась мать от вопроса.

— На свидание. Не теряйте меня.

— Марина, никуда ты не пойдешь. Тебе надо делать уроки.

— Сделаю. Но, не сейчас. Ладно, я пошла.

Мать вздохнула. Девочка обладала самым сильным и твердым в семье характером. Поэтому, если она чего‑то хотела, то воспрепятствовать ей было некому. Теперь мать часто жалела, что дочь выросла именно такой. Если бы она была более послушной, с ней сейчас было бы намного легче.

Мать увидела из окна, как дочь птицей выпорхнула из подъезда, и снова вздохнула. Все‑таки, слишком уж Мариночка своенравная. Жаль, что она не понимает, что внешность — далеко не главное. И без этого она обязательно встретила бы человека, для которого ее внешность не имела бы никакого значения. А сейчас нужно получать знания. Но, как ей теперь это докажешь. Тут мать была бессильна.

Женщина в очередной раз вздохнула. Она вспомнила молодость. Вот, для ее мужа внешность никогда не играла особой роли. Ни ее внешность, ни, увы, своя.

У них с мужем в свое время все получилось очень естественно. Никто не предполагал, что между двумя зубрилами может вспыхнуть такая страсть. Да, никто об этом особенно и не думал — настолько естественным всем казался их союз. Они оба часто и подолгу сидели в читальном зале, а когда засиживались — часто оставались там вдвоем. И однажды он решился с ней заговорить. Потом стал провожать ее до дома. И вскоре они поженились. Это получилось у них очень естественно — других перспектив в отношениях с противоположным полом ни он ни она не видели. К тому же — оба пребывали в эйфории от того, что нашли, наконец, родственную душу.

Вот, только Марина… Она стояла перед глазами матери живым укором. Ведь с ее рождением была связана тайна, совсем как в любимых матерью бразильских сериалах. Только теперь смотреть их ей стало гораздо сложнее — трудно, почти невозможно было заставить дочь переключить с канала "Культура".

Укор укором, но что поделаешь, если она думала, что ее муж бесплоден. Выйдя замуж она прочитала много тематической литературы и твердо знала, что родить первого ребенка лучше всего до двадцати пяти лет. Она успокаивала свою совесть тем, что при такой наследственности дочь будет очень умной и многого добьется в жизни. Отец девочки тогда был перспективным аспирантом, а вскоре стал известным ученым. И такая своенравная девочка в него. А что муж вовсе не бесплоден, она поняла, когда во второй раз забеременела.

Чем старше становилась дочь, тем больше ее мать ждала роковой развязки, забывая, что здесь не Бразилия.

А Марина тем временем встретилась с Лешей. Она бросилась обнимать его, как только увидела. Леша поразился такой резкой перемене — обычно девушка не давала лишний раз до себя дотронуться, но возражать не стал.

Даже нам надо где‑то жить. Место жительства мы меняем время от времени. Все‑таки, веками запугивать людей нехорошо. Ведь, люди инстинктивно начинают бояться того места, где мы живем.

Сейчас мы живем в очень красивом месте. Здесь есть мрачный дубовый лес и много низких гор, покрытых высокой зеленой травой. Мы обитаем как раз на такой горе. Тут мы общаемся и отдыхаем от дел. А когда появляется свободное время, мы гуляем по лесу и горам. Иногда мы встречаем местных жителей.

Мы поселились тут недавно, но место уже начало пользоваться дурной славой. Ну, еще бы, ведь здесь часто видят женщину в черном саване, мужчину в такой же одежде и золотоволосого ангела. Подумайте только, какой ужас!

Нас здесь считают предвестниками скорой смерти. Оригинально, ничего не скажешь. И с названием в этот раз не угадали. Нашу гору назвали Вершиной духов. Странно, обычно люди бывают ближе к истине и называют наше жилье как‑нибудь вроде Долины Смерти. Но, в этот раз мы только предвестники, что делать…

Хотя мы переехали совсем недавно, но похоже скоро придется переезжать снова. И как бы нам не нравилась здешняя природа, но слишком уж часто мы видимся с местными жителями. Все бы ничего, но большинство из них видят нас. Не знаю точно, имеются ли у жителей этой маленькой деревни проблемы с психическим здоровьем и какие; и совершали ли они убийства, но многие уже до того обнаглели, что начали здороваться.

К Нему, конечно, приставать боятся. Все‑таки физически сильный мужчина с мрачным лицом, пусть даже очень красивым, мало кому внушает доверие. От меня не шарахаются, как обычно, но и в знакомые ко мне не набиваются. А, вот Оно пользуется большим успехом, причем, как у мужского, так и у женского пола.

Местные жители никак не могут определиться, мальчик это или девочка и надоедают нашему третьему полу почти всей деревней.

Я стояла, прислонившись спиной к дереву, растущему на вершине нашей горы. Я любовалась закатом. Вокруг были только черные леса. Солнце уходило за невысокие горы. Вдали уже зажглись голубоватым светом фонари у дороги. Из леса тянуло сыростью. Там было уже темно. А небо еще было ярко — оранжевым.

Его я увидела издалека. Скорее даже не увидела, а почувствовала — черный балахон был почти незаметен среди темных деревьев. Он шел по извилистой тропинке. Я соскучилась по Нему. В последнее время мы почему‑то стали видеться очень редко.

Я спустилась вниз по тропинке навстречу Ему, а когда мы встретились, крепко обняла Его.

— Здравствуй.

— Здравствуй.

— Я так скучала.

— И я. В последнее время мы стали слишком редко видеться.

— Ты тоже это заметил. А я думала, что мне показалось.

Я взяла Его под руку и положила голову на Его плечо. Мы шли медленно — торопиться, пока, было некуда. Когда мы поднялись на вершину, закат уже отгорел. На бледно — голубом небе стал зажигаться неяркие звезды. Извилистая линия фонарей у дороги ярко выделилась среди черного леса.

— Красиво здесь, — сказал Он: Мне здесь нравится гораздо больше, чем в долине твоего имени.

— А почему ты так уверен, что не твоего?

— Потому, что в их языке смерть — женского рода. То есть — ты.

— Какая прелесть… Мне тоже тут нравится, но все равно придется переехать.

— Почему?

— Потому, что слишком многие местные нас видят. Нужно уходить, пока сюда экскурсии водить не начали. С них станется. В конец уже обнаглели! Хоть бы вид делали, что нас не видят! Интересно, кстати, что у них такое у всех сразу с психикой? Сомневаюсь, что они все- убийцы.

— Но, тем не менее, так оно и есть, — сказал Он.

— Как — так? Давненько не слышала, чтобы убивали всей деревней, — удивилась я.

— Нет, это и сейчас случается довольно часто. Правда, не так часто, как раньше.

— А эти кого убили? Вроде, у них сейчас не война? — спросила я.

— Да, мужика одного. Правда, он был уже не вполне человеческим существом.

— Что — чудовище? — уточнила я.

— Ну, можно и так сказать.

— А что он делал, что восстановил против себя всю деревню?

— Да, лазил тут по лесу, людей пугал, нападал на них. Их спасало только то, что с ружьями здесь расстаются редко. Но, одного он все‑таки съел. А второго местные дожидаться не стали. Устроили на него облаву. Почти каждый в него выстрелил и попал, но тот не желал умирать. Тогда они окружил его и забили прикладами. Ну, ты знаешь, что бывает в таких случаях: ни одной целой кости, острые осколки черепа в мозгу…До сих пор удивляюсь, как они попали в мозг. Там мозгов то почти не было. Ну, а после таких травм обычно прихожу я. Так он даже мне пытался сопротивляться. Представляешь?

— К сожалению — представляю. Я только одного не понимаю — почему местные его так долго терпели.

— Ну, ты же знаешь эту страну. Жалели его. Говорили — дурачок он. А к дуракам здесь всегда относились терпимо.

— А ты знаешь, что местные женщины говорят, что Оно это призрак грешного монаха, сбежавшего из монастыря?

— А почему именно монаха?

— Потому, что ходит в черном балахоне.

— Ну, ведь так и мы ходим.

— Да, но так как Оно нравится и мужчинам и женщинам, то говорят о Нем больше, чем о нас с тобой. Да, и видят Оно здесь чаще. Ведь Оно занято гораздо меньше, чем мы.

Мы сидели на поваленном бурей дереве плечом к плечу и смотрели прямо перед собою в ночь. Мы молчали. От Него исходил холод. Он всегда был холоднее, чем я, и я придвинулась к Нему поближе, чтобы чувствовать Его холод. Он обнял меня.

Я улыбнулась и покрепче прижалась к Нему. Все‑таки нам лучше, чем людям потому, что нам плоть нужна только для создания новой смерти. Поэтому, пока плоть у нас есть, мы можем любить друг друга, не отвлекаясь на поддержание жизни в теле. Впрочем, жизнь не оставит наши тела даже без плоти. До тех пор, пока новое Оно не заберет всех нас, и наши скелеты не рассыплются в прах. Таков обычай.

Словно подтверждая мои мысли Он поцеловал меня. Потом — еще. Мы целовались долго. Его холод обволакивал меня. Вскоре мы стали одной температуры.

Все‑таки, что мне особенно нравится в этом месте, так это высокая мягкая трава. На ней так приятно лежать. Я бы, конечно, никогда не узнала этого, если бы у меня не было любимых, ведь в сне я не нуждаюсь. А сейчас мы лежали на остывающей с приходом ночи земле и смотрели на звезды в темно — синем небе. От нас исходил холод и передавался от Него ко мне и от меня к нему. Вставать не хотелось, да мы и не торопились.

Оно я тоже почувствовала издалека. Судя по походке, Оно было явно чем‑то взвинчено. Наткнувшись на нас, окинуло нас злым взглядом, полным ревности. В последнее время Оно стало слишком ревнивым. Обидно чувствовать себя никому не нужным. Особенно, когда это чувство не обоснованно ничем, кроме домыслов, внушенных ревностью. Мне сразу же захотелось утешить.

— Иди к нам, — позвала я.

— Не хочу я к вам. Как будто меня подождать не могли. Я смотрю — вам быть вдвоем нравится гораздо больше, чем втроем. Как будто меня вообще нет.

Я быстро встала. Он тоже нехотя поднялся.

— Ангел мой, не сердись, — сказала я.

— Я не сержусь. Просто, констатирую факт.

— Но, пойми — когда любишь — трудно все рассчитать. Да, и не нужно. Пусть считают люди, а мы и так все точно знаем. Не сердись.

Я обняла Оно. Он — то же. Пока я говорила, Он не сказал ни слова. Он не любил истерик. Сам он чаще всего был предельно спокоен, но уж если Его прорывало, то успокоить было очень трудно. Постепенно Оно успокоилось.

— А вы знаете, ко мне сегодня пристал мужик из этой деревни. Все спрашивал: "Девушка, а можно я вас провожу? Девушка, а почему вы всегда ходите в черном? Вы металлистка? Или — гот?"

Мы рассмеялись. Я загрустила. Снова это недоверие друг к другу, совсем как в семье, где я родилась. Неужели все повториться? Надо немедленно что‑то делать. Ведь я поклялась, что в моей семье так не будет.

На чердаке, как всегда летала туча голубей. Дядя Витя сидел на полу. Его кованный сундук был открыт, и старик рылся в вещах, лежащих там. Он что‑то искал.

Дядя Витя достал из сундука два старинных пистолета. Они были пороховые, с расширяющимися дулами, украшенные затейливой резьбой. С такими пистолетами обычно рисуют разбойников в детских книжках и мультфильмах.

"Ну, кто бы мог подумать?" — произнес старик, доставая из сундука пистолет "Вальтер" сорок третьего года выпуска. Он положил его рядом с двумя другими, сравнил их и покачал головой.

"Нет", — сказал он.

Потом он извлек из недр сундука большой штык — нож с изображением угловатого орла, сидящего на свастике. Этим ножом дядю Витю однажды пытались убить году этак тридцать седьмом. Но, это оказалось не так просто. А нож старик взял себя на память, уж больно тот ему понравился.

"И этот — нет", — сказал он.

Он заглянул в сундук, улыбнулся, запустил туда руку и достал овальную миниатюру на эмали. Это был портрет хрупкой блондинки с распущенными волосами и злыми глазами. На нем была надпись: "Katrine". Старик не переставал улыбаться.

"Да, не зря я тогда столько заплатил художнику и так долго держал его у себя. Получилась совсем как живая", — подумал он.

Потом дядя Витя достал из сундука золотой перстень — печатку с огромным рубином. Он надел перстень на указательный палец, вытянул руку, полюбовался им. Когда старик опустил руку, перстень соскользнул с пальца и запрыгал по полу. Пальцы у него были настолько худы, что перстень не держался даже на мощных костяшках.

В дальнем углу сундука лежала пригоршня золотых монет с портретом Людовика Четырнадцатого. Дядя Витя пересыпал их из ладони в ладонь и сделал вывод: "Деньги — тлен. Не то, что хлебушек."

Наконец старик извлек из сундука два ножа с лезвиями устрашающей длинны. Ножи явно были сделаны не один век назад, но лезвия были все такие же острые. Они блеснули в слабом свете чердачного окошка. Рукояти были покрыты затейливой резьбой.

Дядя Витя произнес: "Эти, пожалуй, подойдут." Он отложил ножи в сторону и стал складывать содержимое сундука обратно.

Ночью дяде Вите приснилась Катрин. Она держала в зубах кинжал. Такой она ему обычно и снилась, поэтому он проснулся в хорошем настроении.

Этим утром он придирчиво выбирал одежду. На голое тело он надел расшитый пояс из своего сундука и повесил на него те самые ножи с длинными лезвиями в ножнах. Поверх он надел спортивные брюки и рубашку по шире. Ножей никто не заметил бы, даже если бы приглядывался.

Старик спокойно вышел из дома, когда голуби на его чердаке еще спали. Выражение лица он имел безмятежное, как никогда. На него, как обычно, никто не обращал внимания.

По дороге дядя Витя встретил мужчину в черном балахоне.

— Ты куда? Ни в тот ли подъезд? — спросил его мужчина.

— Зачем спрашиваешь, если знаешь? — ответил старик.

— Тогда пойдем вместе?

— Пойдем. А сигаретки у тебя не будет?

— Нет.

— А хлебушка?

— И хлебушка нет.

— Жаль.

Неприятная женщина с крысиным лицом обычно выходила из дома именно в это время. Дядя Витя этого не знал, но каким‑то, сидевшим в нем с давних времен звериным чутьем понял и пришел в нужное время.

Когда старик зашел в подъезд, она спускалась по лестнице. Он преградил ей дорогу. " Ну, здравствуй, черный риэлтор", — сказал он.

Женщина несколько оторопела от такой наглости. Она хотела было отодвинуть нахального старика с пути, но побрезговала к нему прикасаться. "Пошел вон с дороги", — сказала она.

— И в этот раз ты мне хлебушка не дашь? — спросил дядя Витя, смотря на нее жалобным, просящим взглядом.

— Нет! Уйди прочь!

— И сигаретки у тебя не будет? — совсем без надежды в голосе спросил старик.

— Для тебя у меня ничего нет! Убирайся!

— А покупателя для квартиры ты уже нашла? — сладко улыбаясь и смотря на нее с нежностью, поинтересовался дядя Витя.

— Нашла, — неожиданно для самой себя ответила она: Убирайся прочь!

Но дядя Витя не двинулся с места. Женщина хотела было уже пойти на таран, несмотря на чувство брезгливости к старику, но тот вдруг посмотрел на нее таким тяжелым и полным злобы взглядом, что она против воли осталась на месте. Старик словно бы загипнотизировал ее.

— Постой, — сказал он: Мы, ведь еще не договорили. Знаешь, возможно, то, что я скажу, покажется тебе глупым. Я ведь, как и ты, всегда убивал только ради выгоды. Бывало, конечно, что и для самозащиты, но тебе вряд ли это знакомо.

Тебе, наверное, покажется странным, но ты меня очень разозлила. Я не имею привычки никого осуждать, но до убийства бедных стариков даже я никогда не опускался. С теми, кого убивал я, мы были на равных, как дикие звери. А тот старик никогда не смог бы от тебя защититься.

Знаешь, обычно мне наплевать на себя и других, но на этот раз ты меня сильно разозлила. Я не вершитель правосудия. Наоборот, я всегда их ненавидел и всегда буду ненавидеть. Я и сам не знаю, зачем мне тебя убивать. Наверное, просто с годами становишься сентиментальным.

Все время пока старик говорил, он оживленно жестикулировал. Неприятная женщина отметила про себя, что дядя Витя двигается не через усилие, как все старики. Наоборот, он двигался легко, как молодой, физически развитый парень. Она удивилась этому со спокойствием, обычно предшествующем смерти.

Окончив говорить старик сунул руки под рубашку и красивым картинным жестом, как это обычно делают герои японских или исторических боевиков, вытащил уже знакомые нам ножи.

Неприятная женщина заворожено посмотрела на блеск ласкового утреннего солнца на длинных лезвиях и на узорные рукоятки. "Они, наверное, стоят немалых денег", — было ее последней мыслью.

Она попыталась было слабо воспротивиться, но увидела за спиной у старика высокого мужчину в черном и поняла, что это бесполезно.

Дядя Витя дважды взмахнул ножами, скрестив и разведя руки. И этот жест был эффектен и отработан до автоматизма. Двумя движениями он перерезал неприятной женщине вены на шее и руках. По рукам потекла кровь, а из вен на шее полилась фонтаном, забрызгав стены и лестницу. Женщина некоторое время постояла, недоуменно глядя прямо перед собой, потом, ослабев, села на ступеньки, потом — легла. Кровь из вен на шее выливалась толчками, в такт угасающему ритму сердца. Неприятная женщина почувствовала страшную слабость и закрыла глаза, уснув в последний раз в жизни. Перед тем, как закрыть глаза, она увидела мужчину в черном, наклонившегося к ней. А еще она увидела, как дядя Витя вытер ножи об ее чистую юбку.

Старик спокойно вышел из подъезда. Никто не видел ни как он туда заходил, ни как выходил оттуда.

Вообще‑то Даша была не склонна к истерическим воплям. Но, когда она, открыв дверь, увидела соседку, островом лежавшую посреди целого озера крови, то именно такой вопль у нее и вырвался. Прибежавшая на вопль Роза закричала автоматически, раньше, чем успела подумать. Роза кричала долго и громко, на одной ноте. В конце концов, на вопли двух любимых женщин нехотя приковылял Валентин. Он брезгливо посмотрел на кровь и мертвую соседку и, громко матерясь, пошел вызывать милицию.

Это убийство было первым за день. Толком не выспавшаяся опергруппа приехала довольно быстро. И осмотрели место преступления они оперативно. Только, никто из них не предполагал, что в ходе осмотра возникнут сложности.

А возникли такие сложности, о которых не слышали даже опытные следователи. Во первых: на месте преступления были обнаружены отпечатки пальцев, принадлежавшие, по — видимому, убийце. Но, отпечатки были какие‑то странные. Причем, странные настолько, что для того, чтобы найти преступника, пришлось бы дактилоскопировать весь город.

Во — вторых: собака не смогла взять след. Тогда решили послать за кинологом Ивановым. У его Джульбарса, несмотря на возраст, таких проблем никогда не возникало.

В это время Серафим опрашивал жильцов. От двух понятых — Розы и Валентина — он так и не смог добиться ничего более или менее вразумительного. Брать показания у Даши он не имел права — ей еще не исполнилось шестнадцати. А Роза поведала ему мало.

"Значит, мы с Валей завтракали. А Дашка уже поела и пошла в школу. Вдруг слышу — кричит. Ну, я и побежала, узнать, что случилось. А как увидела, то сама как заору. Соседка, значит, лежит вся в крови и уже мертвая. Ну, и все, наверное.

Нет, я ничего не слышала. Хотя, подождите. Слышала, как она из дому вышла, дверью‑то хлопнула. Она всегда ею хлопала. Как по лестнице спускалась, слышала. Туфли‑то у нее с набойками, так ее за километр слышно, как она топает. Вернее, топала. Потом слышу — остановилась.

Да, вроде, с кем‑то разговаривала. Орала на кого‑то. Она злющая была — постоянно на всех орала. Ладно, я знаю, как ей хайло заткнуть, а‑то некоторые ее боялись, слова поперек ей не смели сказать. Что? С кем разговаривала, спрашиваете. А я откуда знаю. Я и второго голоса не слышала. Еще подумала: сама с собой, что ли, эта дура треплется. Какого звука? А, падающего тела. Нет, не слышала. И как дверь хлопнула, не слышала. Я еще подумала: она там что — заснула. Нет, и шагов не слышала. И не видела никого. Да, говорю же — не видела. Что я, дура что ли — в такую рань из дома выходить. Если бы не Дашка, так я бы и не вышла.

Про нее? Про Дашку, что ли? А зачем вам моя Дашка? А — а-а, про убитую. Да, что я могу про нее рассказать? Ну, жила одна. Лет пять, как переехала сюда. Родственники? Не знаю. Нет, не ходил к ней никто. Враги? Да, наверное, были. У нее здесь пол двора врагов. Еще б им у нее не быть, у такой крысы. А после того, как старика уморила, наверное, еще прибавилось. Что? Да, над стариком опеку оформила, не ухаживала за ним толком, вот он и помер. Он, ведь до нее бодренький был, только одинокий очень. Жалко его. А эту крысу правильно зарезали. Так ей, сволочи, и надо".

Серафим привычно переводил этот эмоциональный монолог на сухой язык протокола. От Валентина он добился еще меньше. Тот ничего не слышал и про соседку ничего не знал.

Тем временем прибыл кинолог Иванов с собакой. Роза выглянула из за квартирной двери и стала разглядывать кинолога так же, как во время опроса разглядывала Серафима. Конечно, она была женщиной семейной, но случая поглазеть на симпатичных мальчиков и возможности поболтать с ними она никогда не упускала.

На Иванова Роза загляделась. Она отметила про себя, что он широкоплечий и мускулистый. У него были светлые волосы и добрые голубые глаза с длинными ресницами, но больше всего ей понравились его по — детски пухлые губы.

"Вот бы Дашке такого", — подумала Роза, глядя на Иванова. "Или — такого", — подумала она, глядя на Серафима. Он, с его тонкими чертами лица, понравился ей гораздо меньше, но тоже понравился. "Надо посмотреть, может, она еще не ушла, да познакомить ее с ними. Глядишь, восемнадцать исполнится — замуж выйдет. Или, может, даже раньше. Я разрешение подпишу. Или, может, оно и не понадобиться", — подумала Роза.

Иванов вдруг покачнулся, едва не упав.

— Ты чего, Колян? — спросили его.

— Здесь так пахнет кровью, — глухим голосом ответил он.

— Ну и что?

— Да, не позавтракал, так меня чуть не вырвало.

— Врешь, — сказал кто‑то из прокуратуры: С тобой всегда так бывает. Просто ты боишься крови.

— Не боюсь.

— Ну, да. А при виде крови тебе каждый раз плохеет.

— Да, нет, не каждый раз.

— Да, ладно, Колян, не стесняйся — тут все свои. А ты не стой тут, не нюхай кровь, а делом занимайся. След взять сможешь?

— Я попробую. Джульбарс, след.

Джульбарс честно попробовал взять след, а когда ему это не удалось, на его морде отразилось такое искреннее недоумение, что все засмеялись.

"Ну, уж если у Джульбарса не получилось, то я не знаю", — сказал кто‑то: "Говорил же, что след такой же дурацкий, как отпечатки."

Оперативники были сильно удивлены. Кто угодно, только не Джульбарс. Он был гордостью кинологического центра. За всю свою долгую жизнь (пес был очень стар, о чем красноречиво говорила его старомодная кличка, так сейчас собак не называют, да столько собаки и не живут) он занял не одно первое место на выставках. Милиционеры — кинологи, участвовавшие вместе с ним в профессиональных соревнованиях, побеждали всегда. Правда, в последнее время пес стал сдавать, и его отдали молодому кинологу Иванову, в надежде на то, что тот скоро спишет ветерана служебно — розыскной работы. Отправить на усыпление такую собаку, пусть даже уже почти профнепригодную, ни у кого из старослужащих не поднималась рука. А Иванов — человек новый. Ему будет легче это сделать, думали все.

Но, ко всеобщему удивлению, работая с Ивановым, Джульбарс словно бы обрел вторую молодость. Снова он с легкостью брал любой след, и снова ему не было равных.

А сейчас Иванов присел рядом со своей собакой и потянул носом воздух. Была у него такая странная привычка. "Ну, что, Джульбарс, давай попробуем еще раз", — сказал он. Пес еще раз понюхал пол. "Вроде — взял", — прокомментировал его действия Иванов: "Пойдем, Джульбарс".

Кинолог и собака вышли из подъезда. Они медленно пошли по странному следу. Потом — побежали. Старый Джульбарс не успевал за своим молодым хозяином.

Зыбкий, слабый, едва уловимый след лежал на асфальте и земле тонкой пунктирной линией. Временами он пропадал, временами — слегка усиливался. Запах был очень странный и откуда‑то знакомый и псу, и кинологу. Когда человек стареет, он постепенно начинает приобретать похожий запах, но насколько старым должен быть человек, пахнущий так, как этот? Ему должно быть не одна сотня лет. Да, столько просто не живут. А еще от убийцы пахло голубями и железом.

Иванов бежал быстро. Он всегда бегал так или чуть быстрее. Джульбарс начал задыхаться — в его возрасте уже было тяжело так бегать. Увлекшись, кинолог налетел на прохожего и чуть не сбил его с ног. "Куда прешь, оборотень в погонах!" — крикнул тот. Иванов вздрогнул при слове "оборотень", ненадолго остановился и побежал дальше. Прохожего но просто не заметил. Видел он неважно.

Вдруг след прервался. Вернее, импровизированная стоянка между домами была так забрызгана бензином и мазутом, что могла перебить нюх даже служебно — розыскной собаке. От нее в разные стороны расходилось множество почти одинаковых пахнущих бензином следов. Нужный след ни кинолог, ни собака так и нашли.

Даша была очень взволнована, когда пришла, вернее — прибежала к Лейле в то утро. Но, как не разволноваться, когда находишь на лестнице труп соседки? А сколько было крови! Даша не могла сказать, чтобы ожидала этого события, поэтому впечатлений получила массу.

— Ты представляешь — выхожу я, смотрю — она лежит. А вокруг нее — кровищи! Целое озеро.

— А она еще там?

— Нет, увезли уже.

— Вот, блин…

— А ты что, посмотреть хотела?

— Да, не то, чтобы очень. Но, все равно интересно. Такое не каждый день увидишь.

— Ну, вот, я как разорусь, потом мама прибежала — тоже заорала. Потом отец милицию вызвал. Знаешь, кто приехал? Серафим.

— А он, что — мент?

— А ты разве не знала?

— Нет. С тех пор, как он из армии вернулся, я его редко вижу. Он же куда‑то переехал.

— Переехал, только недалеко.

— Ну, и как он? Симпатичный?

— Симпатичный, еще какой. Они все четверо один другого лучше.

— Да, жаль, что Пашка не в тебя влюбился.

— А мне — ничуть. Он, конечно хороший, но…Не знаю.

Так за обменом впечатлениями в школу они опоздали, о чем не сильно жалели. Через некоторое время Даша куда‑то убежала по делам. Несмотря на то, что их уже давно воспринимали как коллективную личность и слабо представляли себе одну девушку без другой, но они не всегда и не везде ходили вместе. Мотором в их паре была Даша. Это она чаще всего тащила подругу куда‑нибудь, не давая ни ей, ни себе сидеть на месте. Лейла же была от природы более спокойной и на месте ей отлично сиделось, если предоставлялась такая возможность. Поэтому, сегодня она предпочла остаться дома.

Девушка удобно устроилась на подоконнике открытого окна и стал наблюдать за суетящимися в Дашином подъезде милиционерами. Она увидела, как оттуда быстро выбежал кинолог с собакой. "Ничего себе, — подумала Лейла: Он же бежит быстрее собаки. Интересно, откуда он знает, куда бежать?"

Вскоре кинолог и собака вернулись. Пес имел такой выразительный понурый вид, что девушка рассмеялась. Кинолог повернулся на звук и встретился с Лейлой глазами. Она пригляделась — и голубые глаза, и взгляд показались ей знакомыми. Но, наверное, только показались — этого парня она не помнила.

— Солнышко, ты не нальешь мне попить, — неожиданно спросил ее он: А‑то мы с Джульбарсом сейчас так пробежались. Зверь, а не собака.

— А преступника поймали? — спросила Лейла.

— Оперативная тайна, — улыбнулся Иванов.

— Понятно. Значит — нет, — сказала Лейла и отправилась на кухню, по дороге думая, во что бы налить холодной воды.

Иванов проследил, как она грациозно спрыгнула с подоконника, и обратил внимание на ее плавную походку. Лица он не разглядел. При его зрении ему нужно было бы подойти к девушке вплотную, чтобы это сделать. Поднявшись девушка всколыхнула в воздухе волну приятного запаха — ее и дорогих духов.

Вскоре девушка вернулась с пластиковой бутылкой холодной воды.

— Спасибо, Лейла, — сказал кинолог.

— Ты так хорошо пахнешь, — хотел было сказать он, но сказал только: У тебя хорошие духи.

— Да, не за что, — ответила Лейла.

"Откуда он знает, как меня зовут? Может, мы все‑таки знакомы?" — подумала она.

Девушка проводила кинолога взглядом и собралась было что‑нибудь почитать, но вспомнила, что нужно помыть полы. А еще дедушка заявил, что если она не пошла в школу, то обед пусть готовит сама. Не то, чтобы Лейлу отличало особое рвение, но дедушка и так ей во многом помогал. Ей очень не хотелось, но было надо. Если не она, то кто?

Девушка принесла ведро с водой, опустила туда тряпку и отжала ее. "Лейла, привет. Ты видела, что во дворе твориться?" — услышала она знакомый голос.

Она подняла голову: конечно же это был Пашка. Он заглядывал в окно с улицы и улыбался. А Лейла вдруг поняла, что очень рада его видеть. В ее мозгу тут же мелькнула дьявольская мысль. Впрочем, может и не такая уж дьявольская, но и не бескорыстная тоже. Паша разглядел ее широкую улыбку, движения же мысли на лице из‑за плохого зрения не заметил.

— Привет, — ответила девушка: Конечно — видела, все утро наблюдаю. Заходи, вернее — залезай. Разувайся, я отнесу ботинки к двери. И почему ты через дверь никогда не заходишь?

— А нечего жить на первом этаже, — ответил Пашка.

— А что делать, — вздохнула Лейла: Я тут пол собралась мыть. А так не охота.

— Так, давай я помою, — предложил Пашка, обрадованный тем, что может помочь любимой девушке.

— Спасибо, Паш, — не стала изображать вежливый отказ Лейла: А я пока пойду — обед приготовлю.

Дедушку ни сколько не удивил ползающий по квартире парень с тряпкой. Ухажеров внучки он всегда воспринимал как нечто само собой разумеющееся. Пашку ни сколько не удивил холод, исходящий от пола, несмотря на теплое время года — у него дома было точно так же. Где‑то во второй комнате до него наконец дошло, почему Лейла была так рада ему сегодня. "Вот, засранка, так легко меня развела. А я, дурак, обрадовался. Ну, да ладно, впрочем я же и ее порадовал. Это уже неплохо," — подумал Пашка и улыбнулся. Из кухни вкусно пахло жареным мясом.

— Дедуль, пойдем есть, — позвала из кухни Лейла.

Дедушка пришел из своей комнаты, не отрываясь от толстой книги, положил себе котлет и горчицы и унес тарелку к себе в комнату. "Внученька, завари, пожалуйста, шиповникового чаю! И принеси мне сюда!" — прокричал он из своей комнаты. "Дедуль, ты наглеешь с каждым днем!" — ответила ему она и, поставив на огонь кастрюлю с водой бросила туда ягоды и сахар.

Тем временем Пашка вымыл полы и спросил, куда поставить ведро.

— Сюда поставь, — указала ему Лейла: Пойдем есть.

— Пахнет вкусно, — ответил он: сто лет не ел мяса — у родителей пост.

— Что, и тебя заставляют? — удивилась девушка.

— Нет, просто дома нет никакой другой еды.

— Сочувствую, — улыбнулась Лейла.

Пашка вытащил из кармана очки, надел их, несколько секунд изучающе посмотрел на Лейлу и убрал их обратно в карман.

"Я начал забывать твое лицо", — ответил он на сдавленный смешок девушки.

Сначала ели молча, только Лейла отметила про себя: "У романтического героя хороший аппетит". Потом говорили ни о чем. Девушка долго не могла решиться задать Пашке давно мучавший ее вопрос. Она давно хотела поговорить с ним об этом, но как‑то не предоставлялось случая. Наконец она решилась.

— Паш, — начала она, сделала большую паузу и проникновенно на него посмотрела.

— Ты, что — беременна? — не дав ей договорить предположил чувствительный к интонациям Пашка.

— Я?? Да, типун тебе на язык! Нет. Вроде бы…Да, точно — нет.

— Ну, вот, а я только хотел спросить, как мы назовем ребенка.

— Какого ребенка? С чего ты это вообще взял. Нет, к счастью, — обошлось. И чем мы тогда думали..?

— А ведь у нас мог бы быть красивый ребенок. И умный.

— Ну, весь в меня. Нет, я просто хотела спросить.

— Но, с такой интонацией.

— Что, — испугался?

— Нет, — ответил Пашка, и Лейла с удивлением поняла, что он не врет.

— Знаешь, все гораздо проще. Я хотела спросить, от кого ты слышал про душу нерожденной сестренки.

— Да, от одной местной глюколовки. А ты больше обращай внимание на всяких дур.

— От глюколовки, говоришь? Это из тех, кто лазает по параллельным мирам?

— Да.

— Не знала, что их так называют. Да, я вижу — дело Лики процветает и приобретает массовый характер. А кто обо мне так лестно отозвался?

— Да, Динка Рубенс. Знаешь такую?

— Как не знать. А Лики случайно с ними не было?

— Это, которая в психушке лежала? Была. Наверное, уже выпустили. Теперь до следующего раза.

— Вот, блин…

Пашка всерьез заинтересовался. Он не ожидал, что всегда спокойная Лейла так расстроится из‑за дурацкой фразы и возвращения домой больной девушки, пусть даже и очень неприятной.

— Слушай, Лейла, а тебе не все ли равно? Ну, сказала и сказала, ну, приехала и приехала. Ты, как будто, чего‑то боишься.

— Боюсь. Еще как боюсь. Дашка же у них новый отрицательный герой.

Заинтересовавшись, Пашка поближе придвинулся к Лейле и испытующе на нее посмотрел.

Лейла улыбнулась. Она знала, что Пашке можно доверять. А еще ей давно хотелось поделиться с кем‑нибудь этой историей, но кроме Даши близких подруг у нее не было, а Даша не любила об этом вспоминать.

"С Ликой Дашка познакомилась, когда ей было тринадцать лет. То есть — Даше — тринадцать, а Лике — семнадцать. Но, разница в возрасте им никогда не мешала, да ее в сущности, как будто и не было — Дашка много читала и много знала, а Лика практически не менялась с возрастом.

Познакомились они в библиотеке, где взяли одинаковые книги. Разговорились. Оказалось, что у них много общего. А мы с Дашей тогда как раз отдалились друг от друга. Наверное, просто устали — все вместе, да вместе.

Даше Лика очень понравилась. Они стали много времени проводить вместе. Она была в восторге от своей новой подруги. Только и слышала от нее: "Лика — то…Лика — это…Лика такая…" А мы с ней совсем перестали общаться: виделись только на уроках, если обе не прогуливали, перебрасывались ничего не значащими фразами, перестали ходить друг к другу в гости. И, главное, что я это даже не сразу заметила — все произошло постепенно.

Потом я заметила, что Дашка стала какая‑то странная, совсем ушла в себя. Книги на уроках она стала читать совсем другие: в основном — отпечатанные на принтере с виньетками на полях. И ничего мне не рассказывала. Я знала, что они встречаются каждый вечер — гуляют или зависают на квартире у Лики или у ее знакомых.

Я спрашивала у Даши, что она читает, пыталась выяснить, чем увлекается Лика. Но, в ответ получала: "Ты все равно не поймешь," — или что‑то в этом же роде. И тогда мне стало просто интересно, что же там такое твориться, чего я не пойму. Да и просто обидно стало — всю жизнь были как сестры, никто не знает ее лучше, чем я, и я вдруг не смогу ее понять.

Тогда я попросила ее познакомить меня с Ликой. Ревновала жутко, и было интересно, чем же она лучше меня. Даша просияла: "Как я сама об этом не подумала! Это нужно было сделать уже давно!" И в тот же вечер мы отправились в гости к Лике. Всю дорогу Дашка говорила о какой‑то особой атмосфере, царящей дома у ее новой подруги, о том, что там мне обязательно понравится и о чем‑то еще в этом же роде.

Как оказалось, насчет атмосферы Даша не соврала. Она была действительно особой. Это я поняла как только Лика открыла нам дверь. Запах в квартире стоял непереносимый. Словами его изобразить трудно, поэтому я, к счастью, ничего не сказала на этот счет. Как выяснилось позже, у хозяйки квартиры было шесть кошек. И они гадили везде, но, в основном, под дверью. Второе, что поразило меня сразу после запаха — это жуткая захламленность квартиры. Полы там явно не мылись месяцами, если мылись вообще, и красились ровно один раз за все время их существования. И везде, куда не глянешь — хлам. Убирались там явно еще реже, чем мыли полы, а возможно, что даже реже, чем красили. Одна комната была завалена настолько, что зайти туда было невозможно.

Лика, открывшая нам дверь просто сияла: "Лейла, верно? Я сразу тебя узнала, Даша много о тебе рассказывала. Я рада, что наконец‑то с тобой познакомилась." И мы пошли на кухню пить чай. Чувство брезгливости, не покидавшее меня с порога, не отступило и на кухне. И там царила полнейшая антисанитария. Чай я пить не стала, только сделала вид. И все думала, что уж насколько я ленивая, но до такого у меня никогда не доходило и не дойдет. "

Пашка согласно кивнул: дома у Лейлы было чисто и уютно. Женская рука чувствовалась сразу. Было видно, что в доме живут, и что живущие в нем люди не безразличны сами себе и друг другу.

Лейла продолжила: "Эта квартира выглядела, как жилище сумасшедшего. Но больше всего меня поразило то, что Даша чувствовала себя там вполне нормально. Ей даже нравилось там.

Лика говорила много. Много ерунды. В основном что‑то о путешествиях между параллельными мирами. Даша слушала, изредка вставляя замечания по делу. А я сидела и гадала, какую книгу они так увлеченно обсуждают. Потом я поняла, что это не выдумка, а суровая реальность, по крайней мере для Лики точно. Позже я очень удивилась, узнав, что она не единственная, кто в это действительно верит. Когда они начали обсуждать свои прошлые жизни, я поняла — дело плохо. Удивляться я к тому времени уже устала. Я просто молча сидела, слушала и безуспешно пыталась понять две вещи. Первое: что за бред тут несут. И второе: где моя Даша? Куда она пропала? Где ее критичность и злой язык? Кто ее подменил, как и когда?

Действительно было ощущение, что мою подругу именно подменили. До этого я никогда не видела ее такой: мечтательный взор, устремленный куда‑то в даль, лихорадочный блеск в глазах, нежная улыбка на просветленном лице. И полное отсутствие критического взгляда на вещи.

Знал бы ты, Паш, как я растерялась тогда. Я не знала, что делать. "

"И ты, конечно же, сразу открыла ей глаза," — предположил Пашка.

"Конечно же — нет. Тогда я бы сразу и потеряла ее. Я сделала вид, что меня это все очень заинтересовало, и стала расспрашивать Дашу. Она поведала мне много интересного об удивительных людях, живущих в нашем городе, помнящих свои прошлые жизни и борющихся с невидимым злом."

"Они, что, чертей на себе гоняли, как алкоголики?" — спросил Пашка.

"Практически. Все им мерещились ночью за окном какие‑то злобные сгустки тьмы. И еще они спасали мир от неведомой никому угрозы. И, конечно же, главным "спасателем" была Лика. Потому, что, строго говоря, все беды в мире происходили именно из‑за нее. И все беды с ее друзьями — тоже. Ведь, это за ней охотятся таинственные ОНИ, чтобы помешать ей в ее славных делах и уничтожить все, что ей дорого."

"Бред какой‑то," — прокомментировал услышанное Пашка.

"Ты совершенно прав. Самый, что ни на есть шизоидный бред. Прочитав учебник по психиатрии, я узнала ее поведение и речи в описании одного из видов шизофрении.

Но, Дашка сомневалась хотя бы некоторое время, в отличие от остальных. А потом Лика убедила и ее. В своем бреду она верила сама себе. Это и помогало ей убеждать.

Не буду долго рассказывать о том, как мы вместе ходили по тусовкам этих "спасателей мира", и как я старалась обратить Дашкино внимание на бессмысленность их речей и бедность репертуара: одно и то же они повторяли по многу раз. А Лика так вообще могла повторить любой свой рассказ слово в слово и с одними и теми же интонациями."

"А когда будет про нерожденную сестренку?" — не выдержал наконец Пашка.

"Скоро. Я даже благодарна этой сестренке — она сделала то, что я не смогла.

Хотя я и вращалась в том же обществе, что и Даша, мы с ней были уже не так близки, как раньше — она все больше общалась с Ликой. Закончилась же эта "великая космическая дружба" донельзя банально, так же, как частенько заканчивается и дружба самая обычная. Знаешь Лешку — байкера? "

— Нет, что‑то не припоминаю.

— Ну, светленький такой, постоянно возиться в гараже со своими мотоциклами.

— А, этот. В лицо знаю, но мы не знакомы.

"Ну, вот, а Дашка познакомилась с ним на сейшене. Они стали встречаться. Естественно, что к Лике с тех пор она стала ходить все реже и реже. Лика ревновала — какая может быть любовь, когда мир под угрозой? И однажды Даша имела глупость пригласить в гости и Лику и Лешу. Я там тоже была и заметила, как сразу просветлело лицо главной "спасательницы".

Естественно, Лешу она одобрила. И стала сама часто наведываться в его гараж и напрашиваться третьей на свидание. А на все Дашкины возражения отвечала что‑нибудь вроде: "Даша, не обижайся на меня, мы же подруги. И на Лешу я не претендую."

Даша к тому времени сильно подустала от спасения мира, но Лику принимала такой, какая она есть, несмотря ни на что. Ну, подумаешь, — человек со странностями. У кого их нет? И она не насторожилась, а даже обрадовалась, когда Лика заявила, что вспомнила Лешу: они были знакомы в прошлой жизни. Кажется, они любили друг друга… И тут же вслед за этим она поведала, что знала в прошлой жизни и меня. И я тогда была человекоподобным роботом, которого создали ОНИ. Да, и в этой жизни я не вполне человеческое существо, специально приставленное к Даше, чтобы уничтожить все, что дорого Лике. И если она не прекратит со мной общаться, то случиться что‑то ужасное. Я продам и ее душу, так же, как душу своей нерожденной сестренки"

"Так, с этого момента по подробнее," — попросил Пашка.

"Боюсь, что Лика, на момент произнесения сама не понимала, что говорит, и есть ли в этом хоть какой‑то смысл. Похоже, что эту душещипательную историю она допридумывала потом.

Даша возмутилась. Не дослушав Лику она встала и ушла. И хлопнула дверью. И заявила, что они больше не подруги. В общем — все, как полагается. Да — а, сколько интересного я потом услышала от нее с постоянным припевом: "И как я раньше ничего не замечала…"

Свое логическое завершение эта история получила через пару месяцев. Даша была дома одна: отец еще не вернулся с работы, мама с братьями ушла в гости к бабушке и дедушке. С ночевкой.

Даша сразу открыла дверь на знакомый стук. Она думала, что пришел с работы отец. Но, на пороге стояла Лика. И прямо с порога она стала убеждать Дашу, что та должна отказаться от Леши. Потому, что у них все равно не настоящая любовь, да и не любовь вообще, строго говоря. Потому, что любовь не бывает без препятствий, а они просто стали встречаться и все. И, вообще, это ОНИ заставили Дашу и Лешу познакомиться, только для того, чтобы он не встретился с Ликой.

Короче, Даша должна немедленно пойти к Леше и сказать ему, что их встреча была ошибкой, и что он должен вспомнить Лику: как они любили друг друга в прошлой жизни, когда были эльфами. И тогда он все поймет и вернется к ней.

И, вообще, для Даши он ничего не значит, Лика же знает. А для нее — Лики — он — единственная любовь на всю жизнь. Потому, что она — однолюб, в отличии от Даши.

И, в конце концов, Даша должна уступить Лике потому, что ничего из себя не представляет в этой жизни, а Лика — спасительница мира. Не надо отнимать у нее единственную любовь."

"И что — Даша спокойно выслушала всю эту ахинею?" — не удержался от вопроса Пашка.

"В том то и дело, что — нет. Она пыталась сначала выпроводить, а потом — вытолкать непрошенную гостью из квартиры. Но, Лика стояла как скала. Да, она еще и тяжелее Дашки почти в два раза. В общем, ты понимаешь, что это было бесполезно.

А когда Лика поняла, что ничего у нее тут не выгорит, то набросилась на Дашку. И ломала все, что попадется под руку. Как она тогда ее не покалечила, не знаю. И орала, что это я на нее так дурно влияю, что я за свою красоту продала дьяволу душу моей нерожденной сестренки, точно так же, как моя мать и бабушка. И что Лика лучше убьет Дашу, но спасет от меня ее и ее душу.

Дядя Валентин подоспел вовремя. Он с большим трудом вытолкал разбушевавшуюся Лику из квартиры. А потом отпаивал перепуганную дочь пивом, которое купил себе, возвращаясь с работы. Даша утверждает, что они с отцом тогда беседовали всю ночь. Правда, я, зная дядю Валентина, это слабо себе представляю, да и она сама до сих пор удивляется. Выпила она столько, что утром не смогла встать, и отцу пришлось бежать в ларек за пивом для нее. До этого она никогда не пила, а после той ночи на пиво даже смотреть не может.

Лика после этого оставила Дашу в покое. Правда, наговорила про нее гадостей всем их общим знакомым, и перессорила ее почти со всеми. А потом ее и вовсе забрали в психушку.

Тебе налить еще чаю? "

"Что?" — не сразу понял Пашка.

"Чай, говорю, будешь? Знаешь, ты первый, кому я об этом рассказываю. До этого только с Дашкой обсуждали. И еще: у меня нет никакой нерожденной сестренки. У мамы отрицательный резус. Она очень хотела второго ребенка, но видимо я у нее и первый и последний."

"Неужели ты думала, что я поверю в такую чушь?" — возмутился Пашка.

"Нет, что ты. Ну, а все‑таки — ты чай будешь или нет?"

В тот день, вернувшись с работы Антон застал Лику практически в трансе. Она сидела на полу в кухне, подтянув колени к груди и обняв себя руками. Ее трясло. Лицо имело отрешенное выражение, взгляд, полный скорби был устремлен куда‑то вдаль. На появление Антона она никак не отреагировала.

Не разуваясь, чего за ним никогда не водилось, Антон подскочил к ней. Он опустился на колени на полу, схватил девушку за плечи и, глядя в ее бездумные глаза спросил, срываясь на крик: "Лика, что случилось? Лика? Лика!"

Какое‑то время девушка не отвечала ему, потом заговорила слабым голосом, не фокусируя на Антоне скорбного, устремленного вдаль взора и делая паузу после каждого предложения: "Ты слышал, что произошло в соседнем дворе? "

"Нет," — удивился Антон.

"Там произошло убийство. Убита женщина. Мне страшно."

"Не бойся. Хочешь я буду встречать и провожать тебя?" — у Антона отлегло от сердца. С Ликой ничего не случилось, зато теперь у него появился повод чаще ее видеть. Если бы все было так просто…

"Я знаю — это Даша развлекается," — подытожила свои слова Лика и сделала драматическую паузу. "Какая Даша?" — спросил Антон.

"Ты ее не знаешь. Тем лучше для тебя. Видишь, она уже пробует силы. Ведь убийство произошло во дворе, где она живет. Она даже поленилась поискать другое место для своих опытов. Говорят, эту женщину зарезали аккуратно: без криков и шума. И не взяли ничего ценного. Я сразу поняла, что это сделала она — Лейла так развлекаться не будет. Лейла вообще предпочитает ничего не делать сама — боится запачкать свои идеальные ручки.

А Даша…Это только начало. Она убьет еще многих. Но, все это будет только подготовкой. Ведь все это делается для того, чтобы убить меня. Она ведь давно хочет меня убить. "

Наконец, Антон не выдержал. У него накопилось много вопросов, и он решил их задать.

"Так, давай по порядку. Лейлу я уже знаю. А кто такая Даша? И почему ты решила, что она хочет тебя убить?"

"А ты уверен, что хочешь это узнать? Ведь, если узнаешь это, то уже никогда больше не будешь в безопасности," — проникновенно посмотрела на Антона Лика.

"Больше, чем уверен," — ответил он.

"Должен же я знать, какая опасность угрожает моей девушке."

"Ну, тогда — слушай," — без особых возражений согласилась Лика.

"С Дашей мы познакомились два года назад. Я сразу обратила внимание на ее грустные, ищущие глаза. Тогда я подумала: "Вот человек, который сразу поймет меня и поверит мне." И я не ошиблась: она почти сразу мне поверила. Мы много времени проводили вместе. Я рассказывала ей о своих прошлых жизнях, о том, почему мы здесь, зачем и что должны делать, чтобы планета не погибла. Ведь за нами охотятся такие сущности, которые не пощадят планеты, лишь бы уничтожить нас. Правда, охотятся они, в основном, за мной. Ну, и за теми, кто со мною общается.

Даша тогда как раз отдалилась от Лейлы — своей подруги детства. Видимо, почувствовала ее истинную сущность. Лейла, ведь в прошлой жизни была биороботом. Биороботом с совершенным телом и лицом, но без души и сердца. Она тогда сгубила немало наших. Особенно — парней. Вам ведь только дай фигурку постройнее, да личико посмазливее…

За заслуги ей разрешили прийти в эту жизнь человеком. У нее было задание — шпионить за мной. Но, она не сильно изменилась. Осталась такой же самовлюбленной, лишенной человеческих чувств. А еще она привыкла быть идеально красивой. Но, люди, в отличие от биороботов, не могут выбирать внешность. Но, и обычной она тоже не могла быть. И тогда она продала дьяволу душу своей нерожденной сестренки. "

"А откуда ты это знаешь?" — удивился Антон.

"Таких я вижу сразу. Во — первых — они безупречно красивые, без единого изъяна. Во- вторых — на них есть особое клеймо. Тем более, что ей повезло с семьей, в которой она родилась. Там ее научили, что делать, ведь она была не первой в роду, кто это сделал. Ее мать и бабка в свое время сделали то же самое.

Кстати, она быстро просекла, чем грозит ей Дашино общение со мной. Она стала часто приходить ко мне домой. И не только ко мне. Она не отходила от Даши ни на шаг. А сама все шпионила за нами. К сожалению, я не сразу вспомнила ее. Если бы я с самого начала знала, кем она была в прошлой жизни — все было бы совсем по — другому.

А потом я встретила Лешу. Нас познакомила Даша. Мы сразу понравились друг другу. Я в первую же секунду, как его увидела, вспомнила, что в прошлой жизни мы с ним были знакомы. Более того — он был моим возлюбленным. Я была счастлива, что нашла его. Я под любым предлогом стремилась его увидеть. Только никак не могла выбрать удобный момент, чтобы рассказать ему о нашем прошлом. И опоздала. Может, это Лейла подсказала Даше разлучить нас, а может даже ОНИ…

Даша и Леша стали встречаться. А со мной она совсем перестала общаться. И не давала мне общаться с ним. Я так страдала. Я же видела, что для нее он ничего не значит. А, что для меня он — любовь всей жизни, ей было наплевать. Я пыталась намекнуть ей на это. Но, ей было все равно. Тогда я решила открыть ей глаза на все, что вокруг нее твориться. Но, видимо, и здесь было уже слишком поздно. Она не поверила ни одному моему слову, ни про Лешу, ни про ее, так называемую, подругу. Она предпочла этого биоробота мне (ну, конечно, куда же мне до Лейлы с ее богатенькой мамашей и дедушкой профессором). И ушла, хлопнув дверью. Так в один вечер я потеряла и подругу и возлюбленного.

Знал бы ты, сколько магических советов мы провели тогда. Все думали, как спасти их. Но, ничего не решили. И однажды мне стало совсем тоскливо. Я поняла, что без Леши мне не жить, но и Дашу просто так бросить я не могу. И я пришла к ней домой, чтобы поговорить. Я просто попросила ее отказаться от Леши. Ведь, он — не ее судьба.

Только ОНИ не дремали. Кто‑то из НИХ вселился в мое тело, и я перестала себя контролировать. Кончилось тем, что ее отец выкинул меня из их квартиры. После этого сильно активизировались грызы. И тени снова попытались утянуть меня к себе, туда, откуда не возвращаются. И однажды у них почти получилось. Я отбилась, но окружающие меня не поняли. И кто‑то вызвал психушку. Впрочем, я даже знаю, кто. Даша стояла и смотрела, как меня увозят. Она уже была в ИХ власти. А ОНИ пойдут на все, лишь бы меня нейтрализовать. Только, не на ту напали. Из местной психушки я часто убегала. И тогда меня решили отправить в другой город. В тот самый, где мы с тобой встретились. Мол, там порядки пожестче и охрана получше. Но, я и оттуда убежала. В ту ночь, когда мы с тобой встретились."

"Так, ты сбежала из психушки???" — Антон, мягко говоря, очень удивился.

"Да, а что? Это что‑то меняет?"

"Нет, абсолютно ничего."

В дверь постучали. Антон не хотел открывать, но Лика настояла. Вдруг у кого‑нибудь важное дело. И Антон нехотя пошел открывать.

Лика оказалась совершенно права: на пороге стоял дядя Витя.

— Здравствуй. У тебя сигаретки не будет? — задал он сакраментальный вопрос.

— Я же не курю, сто раз уже говорил.

— А хлебушка?

— Подождите, сейчас принесу.

— А почему твоя девушка плачет?

— Да, боится, что убийца серийный.

— Скажи ей — пусть не боится. Ей бояться нечего.

Каждый раз по окончании рабочего дня на душе у Кристины становилось легко. Она закрывала все свои расчеты и представляла, что на этот раз она оставляет их навсегда и больше никогда к ним не вернется. Никогда — никогда. Но, бросить ненавистную работу у нее по прежнему не хватало духу.

Кристина вышла на улицу и улыбнулась: весна все‑таки. Из под пыльного слоя прошлогодних листьев пробивалась яркая зеленая трава, солнце светило ласково (выбросов сегодня не было и его было видно), ветер гнал по асфальту и воздуху блеклый, полинявший после зимы мусор.

По дороге с работы Кристина встретила Пашку.

— Привет, Кристин, — сказал он.

— Ты слышала, что сегодня утром случилось у нас во дворе?

— Нет, — ответила она.

— Ну, тогда придешь — Серафим тебе расскажет.

— Ладно, — ответила Кристина, совсем не заинтригованная. Она думала о чем‑то своем и смотрела на Пашку, словно впервые его видела.

— Если у меня будет сын, наверное, он будет похож на тебя, — отвечая каким‑то своим мыслям сказала она.

— Вполне возможно, Кристин, только, боюсь, что Серафим нам с тобой этого никогда не простит.

Кристина улыбнулась: чувство юмора у Пашки всегда было в порядке. Не успела она пройти и десяти шагов, как встретила дядю Витю.

— Здравствуй, дочка. У тебя сигаретки не будет?

— Я не курю.

— Да, что это такое. В здоровый образ жизни все ударились, что ли? А хлебушка?

— С собой — нет. Впрочем — на, — Кристина порылась в кошельке и протянула дяде Вите деньги: Купи себе сигарет и хлебушка.

— Нет, деньги мне не нужны. Деньги — тлен. А кошелек ты зря держишь так близко и показываешь на улице, ведь украсть могут.

— Спасибо за совет. Подожди меня здесь.

Кристина зашла в ближайший магазин и купила старику хлеб, сигареты и спички.

— Вот, возьми.

— Спасибо, дочка, — обрадовался дядя Витя. Обращаться с деньгами он разучился очень давно.

Старый дом блекло — красного цвета, где жила Кристина по какому‑то непонятному замыслу архитектора, располагался чуть позади двух домов, между которых стоял. Благодаря этому в квартире всегда было темно. Зато перед домом была небольшая лужайка. Осенью там на фоне красных стен цвели желтые цветы на высоких стеблях.

"И этой осенью здесь будут цветы", — подумала Кристина и улыбнулась.

Серафим был уже дома.

— Привет. Ты, вроде как обещал мне что‑то рассказать.

— Обещал? Кому? — не понял он.

— Пашке обещал. А если обещал, значит надо рассказывать. Я слушаю.

— Что ж я там наобещал? — пытался припомнить Серафим.

Кристина тем временем переоделась в домашнее: розовый халатик, дурацкий, но очень теплый, и шерстяные носки. Дом, как впрочем и почти все типовые дома этого района, был очень сырым и холодным. Девушка постоянно мерзла. Зато, благодаря этому, они никогда не ссорились из‑за старого кресла, которое оба любили. Не ссорились потому, что Кристина предпочитала сидеть на коленях у Серафима: так было теплее. Она не изменила своей привычке и на этот раз.

— Ну, что, рассказывать будем или нет? А‑то заинтриговал меня, а теперь вспомнить не можешь. Что же произошло сегодня утром у вас во дворе?

— А — а-а, во дворе. Так бы сразу и говорила. Убийство там произошло.

— Как будто я про убийства не слышала. Тем более — от тебя. Что‑то я сильно сомневаюсь, что это убийство чем‑то отличается от остальных.

— В том‑то и дело, что да.

— Да, ну?

— Я вообще не знаю, как его будут расследовать. Если и раскроют, то только случайно.

— Почему? — теперь Кристина заинтересовалась всерьез.

— Потому, что его как будто не человек совершил. Или, наоборот, — сверхчеловек.

— Так — так, это уже интересно. И почему ты так решил?

— Во — первых — собака не смогла взять след. Тогда послали за Ивановым с Джульбарсом.

— Иванов — это который крови боится?

— Он самый. Интересно, почему? Может, что‑то случилось? Он ничего не рассказывал. Странно, вроде — нормальный парень, а как увидит кровь, так ему сразу и плохеет.

— Мало ли кто чего боится. Ты, давай, не отвлекайся.

— Да, я его и не осуждаю. Он — мужик хороший — веселый, не злой. И к собакам подход умеет находить. Джульбарс с ним словно помолодел, а ведь его уже собирались списывать. Так, вот: послали за ними. Джульбарс вроде взял след, но вскоре потерял. А Иванов сказал, что след был слишком слабый — собаке было тяжело идти. А потом еще преступник прошел через стоянку, след и потерялся.

— Слушай, а откуда он узнал, что след был слабый? И чем ему помешала стоянка?

— По поведению собаки, конечно, как бы он еще узнал. А на стоянке воняло бензином и перебило собаке нюх.

А когда мы отпечатки сняли, так вообще чуть ни упали.

— Что, настолько нечеткие? И что в этом удивительного?

— Нет, вполне себе четкие, только пустые.

— В смысле — пустые?

— В смысле — без рисунка.

— Разве так бывает?

— Я тоже раньше думал, что не бывает. А теперь знаю, что бывают и такие. В базе данных таких отпечатков, естественно, не оказалось. И как его теперь искать — у всего города пальчики снять, что ли?

— Да — а, мало того, что преступник, так еще и мутант какой‑то.

— Видимо — да. Это же со стороны незаметно. Пустые пальчики не третья нога. Хотя, Милка говорит, что эти отпечатки выглядят так, как будто стерлись от частого употребления.

— Милка, это которая из лаборатории?

— Ну, да, а ты что — ревнуешь?

— Это к Милке‑то? Делать мне больше нечего.

— Подожди, я еще не все рассказал. Ведь и убили ее…

— Кого — ее?

— Да, бабу одну с нашего двора. Главное, зачем убили — непонятно. И не взяли ничего. И никаких следов борьбы. Как будто она просто спокойно стояла, когда ее убивали. И на пол вроде как не упала, а легла. И характер ран…

— Вздорный и тяжелый. Ты, давай без терминологии, а по делу.

— А ты больше перебивай меня. Так, вот: и раны у нее какие‑то странные: косые, резаные, явно очень острым оружием. Ровные. И выглядят так, как будто преступник всю жизнь в боевиках снимался и решил применить ценные знания на практике.

— Это как?

— Ну, как бы тебе объяснить…

— Ну, объясни уж как‑нибудь для тупых…

— Ну, почему сразу — для тупых? Просто я сам в жизни такое в первый раз вижу. Раньше видел, но только в кино. Представь, как в японском боевике герой с двумя мечами в руках: развел руки, скрестил, развел. И разрубил противника. И здесь было так же. Лезвия едва коснулись убитой, но перерезали ей вены на шее и руках.

— Слушай, наверное это был ниндзя.

— Похоже на то. Так, он еще и вытер свое оружие об ее юбку.

— А почему ты так уверен, что именно — он, а не она?

— Я процентов на девяносто восемь уверен, что это — мужик. Потому, что бабы редко так фанатеют от оружия. Обычно, они убивают подручными предметами. А этот, судя по необычности и состоянию оружия, явно фанат. Если это и женщина, то только профи.

— В смысле?

— В смысле — киллер.

— Тебе бы следаком работать с такой логикой.

— В гробу я видел и расследования и следаков…

— За что ты их так?

— Да, надоело мне все. Пошел в милицию, чтобы помогать людям, а разнимаю пьяные драки.

— Это все потому, что ты очень наивный. За это и люблю. И как я тебя нашла такого романтичного, ума не приложу?

— Я наивный, а ты упертая. Все не хочешь найти работу, от которой у тебя голова не болела бы.

— Так, куда меня еще возьмут с дипломом бухгалтера? Давай не будем начинать.

— Давай.

— Серафим.

— Что?

— Да, ничего — имя у тебя прикольное. И в честь кого только тебя так обозвали?

— А тебя что‑то не устраивает?

— Меня‑то все устраивает, только мент и Серафим плохо сочетается.

— Вот, привязалась, блин. А что делать… вообще‑то это ангел, олицетворяющий божественную любовь, — улыбнулся он.

— Вот как… — Кристина улыбнулась в ответ и лукаво посмотрела на Серафима.

— Так, что я — твоя божественная любовь, даром, что мы оба сатанисты.

— Ну, и слава тому, благодаря кому мы встретились. Вот, если бы еще по улицам не разгуливал какой‑то балдеющий от острых ножей фанатик, все бы было совсем хорошо.

— А может, ты даже встретила его по дороге с работы…

— По дороге с работы я встретила Пашку и дядю Витю. Кто из них?

— Ну, Пашка никогда бы не смог совершить убийства. Остается только дядя Витя.

— И правда, — кому больше, кроме него? Наверное, она ему хлебушка не дала.

Было жарко, поэтому я была рада вернуться в холодный и сырой дубовый лес. Его прохлада без следа впитала солнечный жар. Оно сидело под деревом на сырой земле и смотрело в небо. Я села рядом.

— Мечтаешь?

— Весна, — ответило Оно и предложило без всяких предисловий: Давай заведем мальчика.

— Мальчика? — не сразу поняла я.

— Да. Я буду за ним присматривать. А‑то мне так одиноко. Вы то все в делах, то вдвоем. Вы совсем меня не любите.

— Почему ты так думаешь? — спросила я, хотя прекрасно знала ответ.

— Потому, что я вижу — вам вдвоем интереснее, чем втроем. А ребенка я буду любить. Надо же мне куда‑то девать мою нерастраченную любовь.

— Да, мне бы для начала с девочкой разобраться.

— Да, конечно, заведете девочку, и решите, что без меня прекрасно можно обойтись! Найдете себе новое Оно. Знаешь, сколько нас на мертвых планетах?

В последнее время Оно стало очень ревнивым. А когда не ревновало и не злилось, то стравливало нас с Ним между собой. Постоянный страх, который испытывает Оно сильно портит наши отношения. Вместе с Ним боюсь и я. Я‑то не понаслышке знаю, как это бывает. Так же, как в моей семье. Постоянная ревность отравляет даже вечную любовь. Сначала — отравляет, потом — убивает. Тем более, что наши страхи могут стать действительно вечными и мучить нас до тех пор, пока новое Оно не придет за нами. Очень долго.

— Меня не интересует никто из живущих на подчиненных нам планетах. Люблю то я только тебя. И Он — тоже. Нам было очень сложно вдвоем. Представь два неуравновешенных характера, которые некому уравновесить. Ты — наше равновесие. И равновесие в мире. Без тебя нас боялись бы еще сильнее, чем сейчас. Без тебя мир потонул бы в насилии и боли.

— Почему?

— Потому, что все бы умирали либо насильственной смертью, либо от болезней и боли. Только на тебя надеется большинство. Только тебя ждут. Меня, правда, тоже ждут, но только самоубийцы. Вернее — не ждут, а зовут. А я не люблю, когда меня зовут. Кто они такие, чтобы меня звать? Я одна знаю, когда мне приходить и прихожу только вовремя. Они, в конце концов мешают мне работать.

Оно улыбнулось. Этой ангельской улыбкой нельзя было не залюбоваться. "И только благодаря тебе люди верят в ангелов," — подытожила я.

Он подошел совершенно бесшумно, что было Ему не свойственно: это моя прерогатива. Да и приходить тихо было не Его правилах. Он явно был чем‑то сильно удивлен.

— Здравствуй. Ты, кажется, удивлен? Я думала, что нас нельзя ничем удивить.

— Я тоже так думал до сегодняшнего дня, — ответил Он.

— Да, ладно, даже меня однажды удивили, — флегматично заметило Оно.

— Ну, что случилось то? Кто так удивительно умер на этот раз? — не выдержала я.

— Умерла одна женщина. Но, дело не в ней, а в том, кто ее убил.

— Неужто — Джек Потрошитель? — спросило Оно.

— Да, ну его, придурка, нечего даже вспоминать.

— Дядя Витя? — предположила я.

— Да.

— Да? — хором удивились мы.

— А я всегда считала его безобидным чудовищем.

— Безобидных чудовищ не бывает, — ответил Он.

— А причина? Она ему хлебушка не дала? — спросило Оно.

— Знаешь, я так толком и не понял, но, может и поэтому. Невыполнение просьбы — страшная вещь для чудовища.

— А я почему‑то думала, что он не будет убивать. Он ведь очень нетипичный. Я бы даже не подумала, что он — чудовище, если бы не знала его так долго.

— И что теперь будет? — спросило Оно: Что люди обычно делают в таких случаях?

— Обычно самый отважный рыцарь идет сражаться с чудовищем. Но то ж — обычно, — с видом знатока произнес Он.

— Сражаться с дядей Витей? Шансы не равны. Он ведь будет давить на жалость, — засмеялась я.

— Да и какие нынче рыцари, — вздохнуло Оно.

— Такие же, как и чудовища, — ответила я.

Ближе к вечеру Рому стало точить какое‑то тяжелое предчувствие. И, несмотря на то, что он в них не верил, решил все же не дразнить судьбу. Он снял трубку и позвонил Кате.

— Привет.

— Привет, Ром.

— Ну, что? Как там твоя беглянка?

— Кто, Валька что ли? Не знаю. Похоже, ее не ищут.

— А у тебя есть и другие сбежавшие?

— Типун тебе на язык. Нет, конечно.

— А я и не знал, что ее зовут Валя. Я думал, что у нее какое‑то редкое имя. Не помню, какое, раньше помнил, а теперь — нет.

— Да, совершенно верно, она называла себя Ликой. Не любила свое настоящее имя.

— Она ведь нездешняя, верно?

— Верно.

— А в ее родной город ты не звонила?

— Звонила. И домой к ней, и в тамошнюю милицию, а толку никакого. Дома никого не оказалось, а в милиции сказали, что примут меры. А твой как? Ищут?

— Да, только с тем же успехом.

— Понятно. Ну, ладно, до завтра.

Рома уже хотел попрощаться, но вовремя вспомнил, почему он позвонил, и выдержав неловкую паузу, предложил: "Кать, а давай сегодня пойдем домой вместе."

— Ну, давай. А в чем дело? Ты хочешь о чем‑то поговорить?

— Э — э-э, да.

— Ну, так говори сейчас, зачем откладывать?

Рома растерялся и сказал первое, что пришло в голову: "А ты знаешь, что недавно здесь появился маньяк?"

— А откуда ты знаешь?

— В новостях передавали.

— Странно, я ничего такого не слышала. Значит, твой будущий пациент бегает тут без присмотра.

— Да, и я боюсь отпускать тебя одну. Маньяк такую красивую женщину точно не пропустит.

— Ром, а этот маньяк случайно не ты? — засмеялась Катя.

— А как ты догадалась? Выходи скорее, мне уже не терпится, — улыбнулся Рома.

— Уже выхожу. Встретимся на улице.

Рома не знал, насколько хорошо подействовал его экспромт. Катя никому не рассказывала, что после случившегося с мужем очень боится душевнобольных мужчин. Естественно, страха она не показывала, но в мужское отделение старалась лишний раз не заходить, и с его пациентами не встречаться. Неудивительно, что упоминание о неведомом маньяке ее насторожило. Теперь она действительно боялась идти одна. К тому же, нехорошее предчувствие мучило с утра и ее.

Катя вышла из больницы и стала ждать Рому у ворот. Он все не выходил. Вдруг она вздрогнула, увидев что‑то странное боковым зрением. А когда повернулась в сторону увиденного, то по — настоящему испугалась. Под старым раскидистым деревом стоял мужчина. В густой тени ярко светились его желтые глаза. Лицо и руки были покрыты густой серой щетиной. Катя узнала его. Он уже приходил сюда в полнолуние и взбаламутил всех "волчиц" и "волков".

Увидев Катю, он быстрым шагом направился к ней.

— Здравствуйте. Катя, верно? — спросил незнакомец. У него во рту влажно блеснули длинные клыки.

— Для вас — Екатерина Анатольевна, — ответила она.

— Можно и так. Вы — психиатр?

— А что — очень заметно?

— И вы держите в неволе волков?

— Волков не держу, а людей, больных ликантропией — приходиться, — сказала Катя и метнула быстрый взгляд в сторону ворот. Рома не появлялся.

— Почему?

— Они очень опасны. Особенно в полнолуние. А вы, я так понимаю, пришли обсудить со мной проблемы современной психиатрии.

— Нет. Просто, понимаете, я такой же, как они.

Повинуясь многолетней профессиональной привычке, Катя ничем не выдала своего страха. Она сразу поняла, что незнакомец вовсе не болен ликантропией. Что делать, она тоже не знала. Бежать к больнице? Но, погоня может разбудить инстинкт преследователя, а в таких людях нельзя будить зверя. И оставаться с ним один на один тоже нельзя. Почему никто не выходит из больницы? Куда запропастился Рома?

— Во — первых, вы обратились не по адресу. Я работаю в женском отделении. Во — вторых, вы лучше меня знаете, что в больницу вам не нужно. У вас не ликантропия, вы на самом деле такой. И исправить ничего нельзя…

Пока она говорила, незнакомец неотрывно смотрел на нее своими желтыми глазами. Катя замолчала. Молчал и он. Наконец, после долгой паузы он произнес хриплым голосом: "Ты отлично скрываешь страх. Только, меня не обманешь. Я чувствую адреналин в твоей крови".

— Кать, ты идешь?

Услышав голос Ромы, Катя вздрогнула от неожиданности.

— Иду — иду. Где ты был так долго.

— В отделении, где же еще. Там больной разбушевался.

— Понятно, что не санитар.

— А что это за мужик был с тобой?

— Был? — Катя оглянулась, незнакомец и вправду уже ушел.

— Ну, да. Был, да сплыл.

— Это был волк.

— Волк?

Рома вдруг вспомнил, что уже видел этого мужчину. Вспомнил — где и когда. И понял, что он сегодня предчувствовал.

Обычно Лика возвращалась домой с работы другой дорогой, но не сегодня. Ей не хотелось встретиться с Антоном, который хорошо знал все ее основные маршруты. Зато, ей очень хотелось увидеть Лешу. Поэтому ее путь лежал мимо его гаража. Сердце Лики учащенно билось, она улыбалась и смотрела по сторонам, ища глазами любовь своей прошлой и этой жизней.

Лика рассчитала все правильно — если Лешу и можно было почти гарантированно где‑то застать, так это в гараже. И сейчас он выходил именно оттуда.

Девушка обрадовалась: наконец‑то она увидела его, после такой долгой разлуки, наконец‑то они смогут по — настоящему поговорить, быть может, он даже вспомнил, что любил ее в прошлой жизни! К сожалению, Леша не мог сказать того же самого о себе, он только жалел, что не успел никуда незаметно свернуть.

— Леша, здравствуй, — Лика улыбалась и испытующе на него смотрела.

— Здравствуй. Что, уже…вернулась.

— Да.

— Э — э-э, как дела?

Леша не знал, о чем с ней говорить, но так сразу развернуться и уйти посчитал неудобным. А уйти ему очень хотелось. "Господи, неужели опять начнется," — подумал он, глядя в Ликины влюбленные глаза.

— Все нормально, — тяжело вздохнув с тоской в голосе произнесла она.

— А ты как?

— Хорошо, — ответил он.

— А с Дашей еще встречаешься?

— Нет.

— Ну, вот видишь, что я тебе говорила, — с плохо скрываемым торжеством в голосе произнесла Лика.

— Я сразу поняла, что это ненадолго.

— А я на вечную любовь и не претендовал, — начал раздражаться Леша.

— Извини, мне пора.

— Я зайду к тебе, ладно? — спросила на прощанье Лика.

Леша спешил и вопроса не услышал. А Лика была совсем не против еще с ним поговорить, но увидев невдалеке Антона, решила Лешу не удерживать.

— Кто это был? — вместо приветствия спросил Антон.

— Это Леша, — простодушно ответила Лика.

— Я же тебе про него рассказывала.

— Рассказывала, — буркнул Антон.

— Только не начинай! — жестко произнесла Лика.

А Леша тем временем спешил на свидание с Мариной и вспоминал, как Лика постоянно оказывалась в качестве третьей лишней на их с Дашей встречах. Вспоминал, как она приходила к нему в гараж, рассказывала какие‑то длинные, путанные и совершенно невразумительные легенды, и, почему то испытующе на него смотрела. А однажды пришла ее подруга и сказала ему, что в прошлой жизни он и Лика знали и любили друг друга, а она была их сыном. Леша посмеялся. Не то, чтобы он совсем не верил в прошлые жизни, но не в таком исполнении.

По пути домой Лика и Антон увидели издалека Лешу и Марину. У Антона отлегло от сердца, ведь если у Леши есть девушка, то он не будет претендовать на Лику. Впрочем, Антон мог быть спокоен, на его девушку Леша не стал бы претендовать в любом случае. Лика же отреагировала совершенно неожиданно: глаза ее расширились от ужаса. "Смотри", — произнесла она указав на парочку.

— Что? — не понял Антон. Ничего ужасного он не увидел.

— Ты разве не видишь, с кем он? — с выражением праведного негодования в голосе произнесла она.

— Вижу. С девушкой.

— Нет, ты ничего не понимаешь. Это, — Лика сделала драматическую паузу: сама смерть.

Марину, спешащую на свидание, Пашка узнал по походке, но узнал не сразу. Имея плохое зрение по походке и силуэту он узнавал всех своих знакомых без исключения, но в этот раз засомневался. Походка у девушки ничуть не изменилась, зато изменился привычный Пашке силуэт. Все свои длинные юбки, кроме одной, она давно обрезала. И волосы перестала убирать в пучок. Но, дело было не только и не столько в этом.

Раньше Марина несказанно раздражала Пашку (и не одного его) тем, что чуть ли не единственная из всей школы отвечала представлениям большинства родителей об идеальном ребенке и большинства учителей об идеальном ученике. Правда, у него она ассоциировалась скорее с монстром, кем‑то вроде голема, безукоризненно выполняющего все, что ему прикажут и не имеющего ни собственной воли, ни мыслей, ни желаний. Правда, жесткий взгляд не давал впечатлению сложиться до конца. У существ, лишенных воли, не бывает такого взгляда.

Правда, Пашкиному зрению взгляды были недоступны, поэтому впечатление сложилось почти полностью. "Почти" — потому, что он по природной доброте считал, что у каждого есть шанс свернуть с пути истинного. Главное — не пропустить его, когда он выпадет.

И теперь Марина, так резко свернувшая с давно намеченного ей всеми, кроме самой себя, пути, возбуждала живейшее Пашкино участие. Поэтому, просто дать ей пройти мимо он не мог.

— Лётова, здравствуй. А у тебя, оказывается, есть ноги! — почти искренне удивился он.

— Что же я, по — твоему, — без ног, что ли? — раздраженно ответила она.

— Ну, нет, наверное, но я раньше не знал, что они у тебя есть.

Марина посмотрела на Пашку и рассмеялась. Теперь он удивился по — настоящему.

— Однажды ты уже удивился, что у меня есть волосы. Хорошо я, должно быть, выгляжу в твоем представлении.

— Лучше не бывает. Ты — супер: без ног, без волос и со стремительной походкой.

— Походка‑то хоть нормальная? — спросила Марина через душивший ее смех.

— Не — а, — вынес вердикт Пашка.

— Походка ужасная. Нет в ней плавности, Лётова. А должна бы быть. Ты же девочка. Вроде как. По паспорту. Наверное.

— Ну вот, теперь я еще и мальчик.

— Почему.

— Ты же сам только что сказал.

— Ничего я такого не говорил. Вопрос о твоем поле для меня до недавнего времени был открыт.

— Ну, теперь‑то хоть определился?

— Да. Наверное, ты все‑таки девочка.

— И на том спасибо.

— А над походкой ты все‑таки работай. Танцами займись, что ли.

— Да, занимайся, не занимайся, все равно я на смерть похожа, — огрызнулась Марина.

— Не — ет, на смерть ты нисколько не похожа. У нее походка как раз очень плавная. Совсем, как у Лейлы.

— А ты откуда знаешь, какая походка у смерти?

— Я ее видел.

— Когда? — Марине стало интересно.

— Лётова, какая ты все‑таки грубая, какая нетактичная. Говорят же, что с пытавшимся повеситься нельзя говорить о веревке и мыле. А ты…

— А ты разве вешался? Ты же, вроде, вены вскрывал.

— Я травился.

— И видел смерть? Это же процесс. Ты чувствовал, как умираешь?

— Нет, я видел Ее. Это очень красивая женщина.

— Не может быть, тебе показалось.

— Какая же ты бестактная. Давай сменим тему, что ли? Марин, ты веришь в Бога? — спросил Пашка, проникновенно глядя на нее.

— Нет, а что? — удивилась неожиданному вопросу Марина.

— Жаль, а‑то, если бы верила, то тебе можно было бы стать сатанисткой для полноты картины.

— Какой картины? — не поняла она.

— Картины твоего резкого поворота с пути истинного.

Марина с сомнением посмотрела на Пашку: "Знаешь, что‑то подобное мне уже говорила Александра Сергеевна."

— Ну, а как же. Будет тебе Александра Сергеевна молчать, когда ты забросила учебу и стала встречаться с таким подозрительным типом, как Лешка.

— Самое веселое, что учебу я не забросила. Все уроки делаю как и раньше. Вот, только "пятерки" мне уже не ставят, отношение другое. Отличница должна интересоваться только учебой.

Пашкино лицо озарилось одной из его самых лучезарных улыбок: "А тебя, оказывается не интересует ничье мнение вообще."

— Да, — спокойно согласилась Марина.

— А все‑таки жаль, что ты в Бога не веришь. Из тебя вышла бы хорошая сатанистка. Я бы тебя помог тебе определиться с вероисповеданием.

— А что тебе сейчас мешает это сделать? Хотя, все равно бесполезно, можешь не пытаться.

— Нет, сейчас никак нельзя.

— Почему?

— Потому, что сначала тебе нужно поверить в Бога.

— Да?

— Да, наверное. Слушай, а Леха тебя не заждался?

— Ой, точно. А откуда ты знаешь, куда я иду?

— А куда еще тебе так спешить?

Со дня убийства кинологу не давал покоя странный след, обнаруженный на месте преступления. Этот след мерещился ему везде. След возникал ниоткуда и резко прерывался, словно его обладатель умел летать и взлетал резко прямо с места. А еще от него по — прежнему пахло голубями и старым человеком, прожившим не одну сотню лет. Железом уже не пахло.

Судя по запаху его обладатель выглядел примерно так: крылатый или летающий под воздействием какой‑то таинственной силы старик (возможно — с голубиными крыльями), нескольких сотен лет от роду, иногда вооруженный и очень опасный. Но, так выглядеть в действительности он не мог, иначе его бы заметили задолго до прихода на место преступления и, скорее всего, задолго до самого преступления. Иванову очень хотелось бы увидеть этого загадочного старика.

В этом городе он жил недолго. Друзей, кроме Джульбарса, у него пока не было, девушки тоже. И никто из его многочисленной родни здесь не жил. Поэтому ничто не отвлекало его от мыслей о работе. Служа на границе он ловил ее нарушителей, а здесь помогал ловить нарушителей закона.

В этом городе он случайно оказался после армии, осмотрелся и решил остаться. Город совсем ему не нравился, но родной был нисколько не лучше, а возвращаться туда ему совсем не хотелось.

Маленький городок со смешным названием, где он родился, располагался возле железной дороги. Проезжающие мимо него видели убогие обшарпанные дома и синюю табличку с названием станции. А жители города видели проносившиеся мимо поезда.

Дом, в котором он жил был виден из окон всех проезжающих поездов. В однокомнатной квартире жили впятером: родители, брат с сестрой и он. Отец работал стрелочником на железной дороге и много пил в свободное от работы время. Мать мыла посуду в кафе возле станции. Пила она значительно реже, чем отец. И пьяные и трезвые они постоянно скандалили и дрались. Мать была женщиной высокой и дородной, к тому же она была не из тех, кому нравиться быть жертвой, поэтому вполне могла дать сдачи своему супругу, так, что с синяками ходили оба. Эта супружеская чета ничем не выделялась из общей массы — пили и скандалили все, правда, далеко не все могли дать мужу сдачи, а‑то и защитить соседку от разбушевавшегося благоверного. Этим мать Николая выгодно отличалась от местных женщин.

В пылу семейных разборок постоянно доставалось и детям. Нервными росли все трое, но брат и сестра воспринимали происходящее вокруг как данность, Николая же все страшно злило. От природы он был добродушен, к тому же, не хотел со временем стать похожим на отца, поэтому подавлял в себе все недобрые чувства. И драться он не любил, хотя часто приходилось. Спасибо жившему с ними на одной лестничной площадке деду Десантнику. Все звали его так, собственное имя он помнил далеко не каждый день, зато навыки, приобретенные в армии мог продемонстрировать даже внезапно проснувшись среди ночи. Он то и учил соседских мальчишек приемам. И не было мальчишки, которому не пригодились бы полученные знания.

Чем старше становился Николай, тем труднее ему было себя сдерживать. Тем более, что с со вступлением в подростковый возраст он почувствовал в себе что‑то странное. Нет, не признаки созревания, в них как раз ничего удивительного не было. Просто вместе с взрослением в нем поселилась какая‑то неконтролируемая, словно бы существовавшая отдельно от него ярость.

Первым в драку он не лез никогда, только вступался когда обижали слабых или защищался, если избежать драки было нельзя. Но, уж если ему приходилось драться… Он плохо помнил эти моменты своей жизни, зато его противники старались с ним больше не ссориться. Одно только выражение ярости на его лице отбивало всякое желание драться. А необыкновенная сила (однажды его подкараулили вдесятером, с целью раз и навсегда объяснить ему, кто здесь главный, но по итогам этой встречи главным оказался он) довершала впечатление. А драться он умел, еще раз спасибо деду Десантнику.

За манеру драться он получил прозвище Колька — Зверь.

Тогда же его стала тревожить полная луна. Она будила в нем странные желания, например — пойти в лес. Прямо ночью. Но, к сожалению, леса не было: городок был степной. А вот ходить ночью он все‑таки начал.

Однажды он вышел из дома около полуночи и куда‑то пошел. Мать долго бежала за ним с криками: "Коля, ты куда?!" Догнав она взяла его за руку и отвела домой. На вопросы он не отвечал, и у матери возникло ощущение, что сын спит с открытыми глазами.

Когда ему исполнилось восемнадцать, он сразу же ушел в армию. Повестки он ждал с нетерпением. Не то, чтобы он рвался служить, но ярость переполняла его и вырывалась наружу. И он надеялся на то, что придется защищаться. Быть может, тогда ярость уйдет.

Ему повезло: служить он попал на границу. Там был лес, в который его так тянуло. Сослуживцы поражались тому, как хорошо он ладил со служебными собаками, словно бы говорил с ними на одном языке. Он и сам удивлялся этому. Ярость почти утихла. Только луна тревожила его по — прежнему. А еще на границе он впервые услышал вой волков, который поразил его. Не напугал, а взволновал, так же, как луна.

Волки заходили и в их часть. Так однажды при полной луне он слышал сквозь сон, как бегают по двору, слышал голоса и команды. Да, вроде он и сам был во дворе, но точно не помнит — проснуться толком он так и не успел. А потом ему приснился страшный сон, как будто парни из его части стреляли в него.

На следующее утро Саня из Кургана, спавший на соседней койке, спросил: "Колян, а ты видел волка?"

— Конечно, видел, их же здесь много.

— Нет, не вообще, а этой ночью.

— Этой ночью — нет. А что?

— Жалко, что ты его не видел. Такой странный волчара: светлый, почти белый, а глаза голубые, совсем как у человека. Ну, вот как у тебя, к примеру. И, главное, собаки не встревожились, наоборот, вроде как были ему рады.

— Рады? Странно. Может, это была волчица?

— Нет, волк. Слушай, Колян, а ты где был? Главное, вещи твои все были здесь, а тебя не было.

— Не помню. В туалете, наверное, где же еще? Что я по — твоему в трусах в самоволку ходил?

— Нет, жаль все‑таки, что тебя не было. Я такого странного волка никогда в жизни не видел. Он так смотрел на нас, будто удивлялся, почему он здесь. А глаза прямо как у человека. Да, и убегать он не спешил. Мы подумали, что он, наверное, бешеный. Ты же знаешь, что бешеные животные всегда к человеку ласкаются, чтобы потом укусить. Ну, мы стали в него стрелять.

— Попали?

— Нет, ушел. Он еще оглядывался и смотрел на нас так укоризненно, прямо, как человек. Жаль, ты не видел.

— Жа — аль, — зевнул Николай.

— Ты чего зеваешь, Колян?

— Да, не выспался, — Николай чувствовал себя разбитым.

— Еще бы ты выспался.

Отслужил Николай без проблем, если, конечно, не считать проблемой то, что он наконец понял причину своей неконтролируемой ярости. Правда, радости это открытие ему не доставило. Возвращаясь из армии он проездом оказался в этом городе и решил остаться. Не долго думая, он устроился кинологом.

Навестить родных он все же съездил. Родители по — прежнему часто ругались, восемнадцатилетняя сестра недавно родила второго ребенка и вышла замуж, а брат работал на железной дороге стрелочником.

"Что‑то мальчики к нам давно не заходили", — подумала вслух матушка Людмила, убирая со стола после ужина.

— Паш, ты же с ними видишься? Да? — спросила она у сына.

— Ну, вижусь.

— Часто?

— Да, достаточно.

— Увидишь, передай, чтобы зашли. Что это такое — совсем не навещают родителей. Безобразие! А может мне самой к ним зайти? Где они сейчас живут?

— Фима тут неподалеку, Мишка дом снимает.

— Дом? А это не дорого?

— Дешевле, чем квартиру.

"Паш", — после продолжительной паузы вернулась к теме матушка: "А почему они вместе не живут? Так же дешевле, да и не чужие они друг другу в конце концов."

— Ну, не вчетвером же им жить?

— А почему — вчетвером? Ах, да, конечно. Они живут с девочками.

— Нет, с мальчиками, — как бы между прочим заметил Пашка.

— Что — о?! Правда? Какой кошмар!

— Люда, ну что ты так шумишь? — поинтересовался из соседней комнаты отец Димитрий.

— Паша сказал, что Миша и Фима живут с мальчиками!

— Что?

— Да, пошутил я, пошутил. С девочками. Насчет Мишки, правда, точно не знаю, а Серафим со своею живет.

— Ну, прямо отлегло. Паш, ты больше так не шути, — облегченно вздохнула матушка.

— Как будто невенчанным браком жить лучше!? — возмутился отец Димитрий.

— Лучше, не лучше, но как‑то…естественнее что ли, — спокойно возразила матушка.

— А венчаться им вера не позволяет, — язвительно заметил Пашка.

— А какие у них девочки? Хорошие? — поинтересовалась матушка.

— Ну, как тебе сказать…Все так относительно. По — моему — хорошие. На мой вкус, конечно. Не знаю, как на ваш.

Пашка задумался и произнес в пространство, ни к кому не обращаясь: "Кристина, похоже, ребенка ждет"…

— Кристина? Какая Кристина? — оживилась матушка.

— Девушка Серафима, — не выходя из задумчивости ответил Пашка.

— А откуда ты знаешь?

— Она сказала, что ее сын будет похож на меня.

Пашка вышел из комнаты, матушка последовала за ним. Оставить такой вопрос открытым она не могла.

— Паш, а она как — собирается оставить ребенка? Или — нет?

— Что? Кто? — не понял вопроса наконец очнувшийся Пашка.

— Ну, Кристина — девушка Серафима.

— Кристина? А ты откуда знаешь, как зовут его девушку?

— Так, ты же сам сказал.

— Я? Я ничего такого не говорил, — Пашка пожал плечами и куда‑то ушел.

"Надо будет поговорить с ней. Она же сатанистка, для нее понятия "грех" не существует", — подумала матушка: "а‑то, если она сейчас сделает аборт, потом может вообще не родить. И с Фимой тоже надо будет поговорить"…

Неожиданная новость навела матушку Людмилу на воспоминания. Первый и единственный в своей жизни аборт она сделала в пятнадцать лет. Врач сразу сказал ей, что детей у нее не будет никогда. Ей и до этого было на себя наплевать, а после отношение к себе и миру изменилось далеко не в лучшую сторону. Она сказала всем подругам и, так называемому, возлюбленному, что так даже лучше, она даже рада. Да, вообще‑то она никогда и не хотела детей. Зачем, тем более в таком мире? И долгое время она сама почти искренне в это верила.

Мир вокруг нее действительно приветливостью не отличался: "аварийный" район, почти такой же ветхий, как сейчас, пьющие родители друзья и соседи. И, как непременный атрибут такой жизни, тоска, давящая, беспросветная тоска.

С этой тоской все боролись совершенно одинаково. Не отличалась оригинальностью и она. И развлекалась, как могла. Пила она много, правда, не больше, чем все. И курила так же, как пила. И кавалеров меняла как перчатки. И в последнем быстро превзошла всех подруг и знакомых девчонок.

Дурная (впрочем — для кого как) слава о ней разнеслась быстро. С шестнадцати до восемнадцати лет (пока не поняла, что замуж дочь уже и так никто не возьмет) мать каждый день говорила ей, что если она и дальше будет себя так вести, то никто на ней не жениться. Подруги и знакомые злословили и жалели ее. А она не останавливалась.

В институт поступила назло родителям по протекции очередного "возлюбленного" (все равно на дошфаке в том году был недобор). С поступлением ее жизнь совсем не изменилась. Правда, она стала гораздо чаще сдавать кровь в вендиспансере. Ей, не смотря ни на что, не хотелось умирать, и медленно гнить заживо — тоже. "Людка, ты, когда‑нибудь доиграешься. Хоть бы предохранялась, что ли", — говорил ей знакомый венеролог. Но, она не видела в этом смысла. А еще она втайне, в том числе и от себя самой, надеялась случайно забеременеть.

Так она и жила. Работала в садике неподалеку от дома и плевала на всех и прежде всего — на себя.

Отец Димитрий, тогда еще — новоиспеченный, должен был жениться. Призвания к монашеской жизни он не чувствовал, а неженатый священник, если он не монах, служить не имеет права.

Конечно, родители, оба — ярые коммунисты, с ним ко многому привыкли, но такого даже они не ожидали. А он полюбил. Полюбил, как и все в жизни делал — страстно. Тоска, застывшая в ее глазах, и не уходящая даже когда она смеялась однажды тронула его, а потом запала в душу. Частенько она смеялась и над ним: среди них, и вдруг — священник…

Чувством, которое он и не думал скрывать, были шокированы все. Отговорить его не пытался только ленивый. А она — удивленная человеческим отношением к себе — полюбила его всей душой. Они обвенчались в маленькой церкви, затерявшейся между "аварийных" домов. Отец Димитрий незадолго перед свадьбой залез в долги, зато купил ей красивое подвенечное платье. Она, конечно, говорила, что не надо ей платья, но рада была безумно — все равно хотелось же.

На свадьбе они впервые поцеловались. По — другому он не хотел. Она сначала смеялась, а потом махнула рукой: "Ладно, в другой раз тебя научу". Она сразу решила, что если он хоть раз упрекнет ее за прошлое, то это будет последнее, что он ей скажет. "Ты прекрасно знал, на ком женишься", — сказала она. И про свое бесплодие рассказала задолго до свадьбы, на что он ответил: "На все воля Божья". И действительно — рождение Димочки через десять месяцев после свадьбы, объяснить чем‑то, кроме божьей воли, было трудно.

— Люд, куда опять Пашка делся? — прервал ее размышления отец Димитрий.

— А Бог его знает, — ответила она.

— Опять, небось, к своим пошел. Надо запретить ему, что ли.

— Только попробуй.

Отец Димитрий удивился ее резкому тону, но возражать не стал — надоело. В последнее время они и так слишком часто ссорились. Он совсем перестал понимать жену. Впрочем, ему и раньше только казалось, что он ее понимает.

Матушка вздохнула. Она решительно настроилась на разговор с Кристиной и Серафимом.

Я поднималась на гору. Темнело. В лесу уже наступила ночь, а закатное небо еще горело. Из окон в домике лесника шел желтый свет. Его лошадь паслась неподалеку. Увидев меня она шарахнулась в сторону и громко заржала. На шум вышел лесник. Он приветственно помахал мне рукой: "Здравствуй, дочка. Что ж ты ходишь по лесу в такую темень. Мало ли кто тебе может встретиться. Вон и Зорька тебя испугалась. Хотя, она вообще людей боится. Редко они у нас тут бывают".

Судя по тому, что он меня видел, лесник не понаслышке знал, кого здесь можно встретить. Того мужика, например, который был не вполне человеческим существом, и которого они убили всей деревней. Нет, его здесь уже не повстречаешь. Жаль, старик не знал, что встретить меня гораздо страшнее.

Я шла дальше. Я слышала тихие, осторожные шаги множества лап по прелой прошлогодней листве. У этих шагов был свой, совершенно особый ритм. Говорят, что маньяк вычисляет свои жертвы — те, что не будут ему сопротивляться — по ритму шагов. А я просто помню ритм волчьего аллюра. У волков особый шаг.

Стая волков вышла мне навстречу. В темноте слабо поблескивали их глаза. Шерсть серебрилась в свете месяца. Мы на несколько секунд застыли друг напротив друга. Волки обступили меня. Дальше мы пошли уже вместе. Странно, они ведь только что пришли оттуда, куда иду я.

Когда мы почти пришли, волки куда‑то свернули. Вожак оглянулся, зовя меня с собой, но я не пошла с ними.

На поваленном дереве сидел Он и смотрел прямо перед собой на бело — голубую нить фонарей среди черного леса.

— А меня волки провожали, — сказала я.

— Волки, говоришь? Что‑то они сегодня странные. И не полнолуние сейчас. Хорошо, что не полнолуние. Надоело забирать жертв оборотней.

— Оборотней? А люди в них по — прежнему не верят?

— Да. Жертвы каждый раз так удивляются. Странные все‑таки люди — верят в то, что никогда не видели, а очевидное считают выдумкой.

— Да. Точно.

Я посмотрела на темнеющий лес.

— Что‑то я дядю Витю давно не видела, — подумала вслух я.

— Как он там — никого сегодня не убил?

— Сегодня — никого, — ответил Он.

— А вообще?

— Знаешь, я его вспомнил. Мы с ним встречались не один раз. И вроде бы я даже молодым его видел.

— И когда же он был молодым?

— Не помню. Оно бы вспомнило, а я и без того очень занят. Да и откуда мне было знать, что это когда‑нибудь пригодиться.

— А что ты вспомнил? — я всерьез заинтересовалась.

— Да, ничего особенного. Мы несколько раз встречались во время войны.

— Какой?

— Ну, этой, после которой ты говорила, что ненавидишь человечество.

— А — а, этой. И что — он убивал.

— Иначе мы бы не встретились.

— А человечество я готова ненавидеть во время каждой войны. Я вообще их не понимаю — так нас бояться и воюют. Совершили бы лучше сразу групповое самоубийство — меньше времени бы заняло. А после войны?

— После войны он никого не убивал до недавнего времени.

— А чем он мотивировал свои убийства.

— Если бы все их мотивировали…

— Я имею в виду — он убивал как чудовище?

— Нет, только при самозащите.

— Такая уж на войне самозащита… Ты говорил, что помнишь его молодым?

— Смутно.

— И где он тогда жил? Что делал?

— Не помню, но убивал часто.

— Знаешь, мне сейчас даже жаль, что мы не такие, какими нас представляют люди.

— Ты о чем?

— О том, что у нас нет ни книги, для учета умерших, ни песочных часов, отмеряющих каждую жизнь, ни комнаты с горящими свечами. Только собственная память, а она, какой бы хорошей ни была, тоже подводит.

— Вообще‑то Оно должно все помнить.

— Так Оно и помнит. Помнит всех, кого мы забрали. А черед дяди Вити, по всей видимости, еще не пришел.

— У чудовищ долгая жизнь. Только как‑то странно он убивает. Может, у него есть какой‑то жизненный цикл?

Катю трясла нервная дрожь.

— Кать, может — вернемся? Посидишь, успокоишься, — предложил Рома.

— Нет, пойдем отсюда. Пойдем отсюда быстрее.

Катя взяла Рому за руку и бессильно на ней повисла — ее ноги до сих пор подгибались от страха. Рома обнял ее одной рукой и прижал к себе. Он телом ощутил ее дрожь и безуспешно попытался отогнать неуместные в такой ситуации мысли и желания. "Катя, успокойся", — сказал он. "Успокойся, все нормально".

Его голос звучал спокойно и уверенно. И сам он излучал уверенность, несмотря на то, что совершенно ее не чувствовал. Этому он научился за годы работы. Даже самые агрессивные пациенты успокаивались, слыша его голос — звучащая в нем уверенность гипнотизировала любого. Постепенно, не разглядев в его поведении профессионального приема, успокоилась и Катя. А вот Рома растерялся сразу. Что случилось? Может, они слишком увлеклись, и не стоило далеко отходить от рационального взгляда на мир. Конечно, работая в психиатрии поверишь и не в такое… Нужно было постоянно напоминать себе о том, что все это — иллюзии, бред воспаленного сознания, а мир, на самом деле, простой и понятный. Но не мог же волк привидеться им двоим, да еще и в разное время.

Спотыкаясь они шли по неровной, не асфальтированной дороге между частных домов. Рома долго молчал, но профессиональное любопытство взяло верх. "Кать", — спросил он: "А что ты знаешь про волков"?

— Я? На самом деле — не так уж много. А ты?

— А я — почти ничего. Признаться, я предполагал, что подобное существует, но до недавнего времени не сталкивался. Помнишь, в инсте нам рассказывали, что оборотень — это архетип маньяка. Никто не знает об его истиной сущности. На вид он вполне добропорядочный гражданин. Только время от времени превращается в убийцу. Помнишь?

— Помню, как не помнить.

— До недавнего времени я так и думал. Но, я вижу, ты знаешь больше меня.

— Да. Только я недолго так считала. Ровно до того момента, когда одна пациентка превратилась на моих глазах.

— Когда это случилось?

— Незадолго после окончания института. На ночном дежурстве я услышала шум. Эта пациентка с самого начала не отличалась примерным поведением. Но, чтобы ночью после таблеток…Да еще так, что стекла дребезжали…А когда я увидела, что железная дверь одиночной палаты выгнулась наружу и вся во вмятинах… Вот, молодость — я же еще и не побоялась ее открыть!

— Молодость, говоришь? Ты, вроде и сейчас еще не старая.

— Это только внешне, Ром, а в душе я давно уже старуха, — тяжело вздохнула Катя.

— Ну, так — что? — поскорее сменил тему Рома.

— Она сидела на полу, вся растрепанная и в рваной пижаме. И вдруг начала превращаться. Я наблюдала как загипнотизированная. А волчица сбила меня с ног и убежала. До сих пор не понимаю, почему она меня не тронула. А весь персонал потом недоумевал, как в отделение забежала собака.

— И что потом?

— Потом ее нашли. Дома. Она сказала, что ничего не помнит. И потом говорила то же самое. Хотя, я подозреваю, что она все прекрасно помнила. Она — баба умная и без отклонений в психике. И прекрасно понимала, что значит заявить, что она — волчица.

— Постой, а диагноз какой поставили?

— Эпилепсия. Сумеречные состояния. Я ее сразу предупредила, чтобы не увлекалась противосудорожными, которые ей выписали. Хотя, сомневаюсь, чтобы она их хоть раз приняла.

— А она убивала?

— Не знаю, вроде — нет.

— А еще случаи были?

— Ну, как сказать. В моем отделении — нет.

— А вообще? — уточнил Рома.

— Вообще — был. Один. Помнишь, я недавно ездила в командировку?

— Помню.

— Так, вот: в поезде я познакомилась с мальчиком.

— Сколько лет?

— Двадцать. Из армии возвращался.

— Большой мальчик, — усмехнулся Рома.

— Мы разговорились, — продолжала Катя.

— Он мне все рассказал, когда узнал, что я — психиатр. Он как раз обдумывал, как ему жить дальше с тем, что он о себе узнал. Рассказывал, про неконтролируемую ярость, про свой город, про службу на границе, про то, как при луне бегал по лесу.

— Да, он, наверное, просто лунатик, — улыбнулся Рома.

— Лунатики в волков не превращаются.

— А ты — что?

— А что — я? Сказала, чтобы писал, если что.

— И адрес дала? Ну, ты даешь! А если он прийти к тебе захочет? Заглянуть на огонек в полнолуние?

— обеспокоено спросил Рома.

— Ты что — нет, конечно. Электронный дала. Хотя, думаю, и это не помешает ему меня найти — психушка‑то у нас в городе одна. Вон, один уже нашел.

— Теперь тебе нельзя ходить одной. Особенно — здесь.

— И что ты предлагаешь?

Рома пожал плечами и улыбнулся: "Провожать тебя буду. Что тут еще сделаешь"?

— Оригинально, Ром. Вот она — профессиональная деформация личности, — засмеялась Катя.

— Ты это о чем? — насторожился Рома.

— Я о том, что обычно просто предлагают проводить. А ты это так хорошо обосновал наличием маньяков. Молодец.

Лукавая улыбка не сходила с лица Кати. Рома смутился и замолчал. Действительно, мог бы и просто предложить проводить. Только, тогда Катя вряд ли согласилась бы. И, кто знает, что могло бы произойти. Эту мысль он и озвучил.

— Предложишь тебе, как же.

— А что — нельзя?

— Да, ты же все равно всех отшиваешь. И меня бы отшила.

Рома сказал это, не подумав, и мысленно обругал себя за это. Ну, что он все‑таки за придурок? Ведь прекрасно же знает, почему Катя избегает мужчин. Психиатр хренов.

Как ни странно — Катя нисколько не обиделась. "А ведь правда", — удивленно протянула она. Только сейчас она поняла, что действительно избегает противоположного пола. Раньше она думала, что ей просто нужно время. Время для того, чтобы пережить. А потом вошло в привычку.

— А может тебя бы не отшила. Откуда ты знаешь? Мы ведь и целовались уже. Прогресс на лицо, — улыбнулась она.

— А твои поклонники меня не растерзают?

— Блин, вот урод, я только успокоилась, а ты…

— Извини, я не то имел в виду.

— Что, боишься?

— Нет. Так, что ты говорила про волков?

— Не знаю. Вроде все рассказала.

— А отчего у них это начинается? Каковы симптомы на ранней стадии?

— Точно не скажу, конечно. Это только мои наблюдения. Понимаешь, зверь спит в каждом из нас. Впрочем, тебе ли не знать.

Если сосуществовать с ним мирно — он скорее всего не проснется. Все‑таки агрессия должна находить выход. А вот если годами подавлять свой гнев, считая, что хорошие люди не злятся, тогда…

— Что? — не выдержал Рома.

— Если не принимать зверя и не считать его частью себя, он начинает свою, отдельную, жизнь. И начинает борьбу за власть. И со временем побеждает. И время от времени берет человека под контроль.

— Кать, но ты же про маньяков рассказываешь. Я не вижу разницы, — удивился Рома.

— Нет, маньяки, это другое. В них зверь никогда не засыпает. Они же не подавляют агрессивность и признают зверя в себе. То есть — сосуществуют с ним мирно. А оборотни с ним в состоянии войны.

— А они действительно превращаются в полнолуние?

— Да, действительно.

— Интересно, почему?

— Не знаю. Но в фольклоре это сохранилось. Видимо, когда‑то люди знали, почему все именно так.

Раньше люди вообще были намного мудрее. Особенно в том, во что сейчас не принято верить. И можешь положить меня по месту работы, если не веришь.

— Кать, ну что ты заладила: по месту работы, да по месту работы. Как будто мест других нет.

Катя улыбнулась. За разговором они не заметили, как подошли к остановке. Нужный Кате трамвай пришел быстро.

— Ну, пока. Спасибо, что проводил, — сказала она.

— И ты думаешь, что я отпущу тебя одну — улыбнулся Рома.

Субботним утром матушка Людмила отправилась с визитом к Серафиму с Кристиной. Теперь она знала, где они живут. Узнав о предполагаемой беременности Кристины матушка сразу же решила поговорить с ней и не стала затягивать с исполнением своего намерения. Утро было солнечным, на деревьях уже пробивались листья, и только выбросы с химзавода немного портили общую картину. Матушка шла быстро. Выражение ее лица было решительным.

По дороге она встретила дядю Витю.

— Здравствуй, дочка у тебя сигаретки не будет, — спросил он.

— Какая я тебе дочка? Не курящая я, — улыбнулась матушка.

— А хлебушка?

— И хлебушка с собой нет. Сам же видишь — не из магазина иду. Может, тебе денег дать?

— Нет, денег не надо, лучше хлебушка.

Матушка развела руками: "Ну, нету у меня с собой, нету. Если хочешь, приходи к нам домой попозже, я тебе вынесу."

— Ладно, — согласился дядя Витя.

Тем временем Кристина и Серафим спокойно спали, обнявшись. В этот день они не собирались рано вставать, впрочем, как и во все другие выходные. Кристину вообще всегда было сложно разбудить. Но от резкого и неожиданного звонка в дверь проснулась почему‑то только она. Серафим, услышав его сквозь сон, подумал, что это ему сниться и продолжил спать.

"И кого только принесло в такую рань?" — ругалась девушка, надевая халат.

Звонок раздался снова, более длинный и настойчивый. "Да, иду я, иду", — проворчала Кристина и поплелась открывать. Несмотря на криминогенную обстановку в районе, она не посмотрела в глазок и не спросила, кто там. Увидев на пороге матушку Людмилу в длинной юбке и платке, девушка поначалу приняла ее за сектантку. Не раз бывали случаи, когда "благую весть" приносили им прямо на дом. В основном старалась находящаяся неподалеку "Церковь десяти отступников". Разумеется, они оба не стесняясь сообщали "вестникам" о своем вероисповедании. Это удивляло и пугало проповедников, но не останавливало. Иметь в своем активе обращенных сатанистов хотелось каждому. Но, мало ли, кому чего хотелось…

— Кристина, верно? — прервала возникшую паузу матушка.

— Ну, да. А что? — удивилась девушка.

— Здравствуйте. Я — матушка Людмила. Мама Серафима.

"А я‑то думаю, кого она мне напоминает", — подумала Кристина: "И вроде бы такие разные, а в то же время так похожи".

— Да, конечно. Он про вас много рассказывал. Проходите, — Кристина показала рукой в сторону кухни.

Решительное выражение лица гостьи ее смутило. Да и не каждый день знакомишься с родителями любимого человека, пусть и при таких странных обстоятельствах. Чайник девушка поставила автоматически. Она еще толком не проснулась и для этого ей нужна была ударная доза чего‑нибудь бодрящего. В последнее время она перешла с кофе на женьшеневый чай. Пока грелся чайник, девушка убрала с обеденного стола карты Таро и свечи, на которые с опаской косилась матушка.

"Пятница — удачный день для гаданий", — пояснила девушка.

Матушка Людмила ошалело кивнула. Она подумала, что это какой‑то зловещий ритуал, а это всего — навсего гаданье.

— Какая она худенькая. Нелегко ей будет ребеночка выносить, — подумала матушка, глядя на Кристину.

— Интересно, какой у нее размер груди — пятый или шестой? — подумала Кристина, глядя на матушку.

— Такие хрупкие беременность всегда тяжело переносят, — продолжала мысленно рассуждать матушка.

— Вот бы мне такую грудь, — подумала Кристина.

— Впрочем — неважно. Все рожают и она родит, — заключила матушка.

— Нет, я такую носить не смогу — перевесит — падать буду, — заключила Кристина.

— Если родит, конечно. Надо поговорить с ней в конце концов.

— Ну, если только спину штангой подкачать…Когда же чай закипит? Я скоро снова засну.

Вода закипела. Кристина заварила чай и разлила его по чашкам.

— Интересно, а она всегда так рано в гости приходит? — подумала девушка.

— Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро… — подумала матушка, глядя на сонную Кристину.

— Хороший, кстати, мультик, — продолжила мысль матушка: Надо будет обязательно купить диск для ребеночка…если он будет…Гос — споди, как же начать? Что сказать?

И без всякого вступления спросила: "Что собираешься делать с ребеночком, Кристина. Оставишь, или как?"

От удивления Кристина сразу проснулась.

— С ребеночком? А откуда вы знаете?

— Паша сказал.

— Паша?

Кристина подошла к телефону и набрала матушкин домашний.

— Алло… — сонно произнес в трубку Пашка.

— Пашка, ты — не мужик, — резюмировал она и дала отбой.

— А? Что? Почему? — не понял Пашка.

— Потому, что тайны хранить не умеешь, — ответила девушка, уже положив трубку. И запоздало удивилась: "Кстати, а он‑то откуда знает?"

— Не знаю, — ответила матушка.

— Ну, так что, Кристиночка, что ты решила? С Серафимом говорила?

— Нет.

— Поговори обязательно. Ты не бойся, он у меня — парень порядочный. Да, пусть только попробует…В общем — оставляйте — и точка! Если аборт сделаешь, потом можешь вообще больше не родить, а ребенок…Он будет улыбаться… Если что — я всегда помогу. Буду нянчиться. Научу всему, что сама знаю. Ты не пожалеешь о своем решении.

Матушка выложила свои доводы быстро, задыхаясь от волнения и перебивая сама себя. Кристина слушала с ошалевшим видом.

— Да, я и не собиралась делать аборт, — сказала она, когда запас аргументов у матушки иссяк.

— Да? — просияла матушка.

— Ну, вот и умница. Ты, главное, не бойся. По началу все боятся, но все будет хорошо.

— Да, я и не боюсь, — пожала плечами Кристина. Разговор начал ее утомлять.

Тем временем мимо них в трусах прошествовал Серафим.

— Здравствуй, Фима!

— Мама? — удивился он.

— Пойду, оденусь, что ли.

— Да, ладно, как будто я твоих трусов ни разу не видела. Хотя, нет, этих еще не видела…

— Мам, ну ты, как всегда, в своем репертуаре.

— Нет, в форме тебе, конечно, лучше, но для меня и так сойдет. Кстати, тебе очень идет форма. Как называется твоя должность.

— Милиционер — боец, мам.

— Звучит устрашающе. Кстати, поздравляю тебя.

— С чем?

— Ты скоро станешь папой.

— Э — э-э…да?

— И кто ее за язык тянул, — выругалась про себя Кристина: Это я должна была сказать. И не такой пошлой фразой.

А вслух сказала только: "Да".

— Понятно.

— Фима, ты только не волнуйся. По началу все боятся… — вступила матушка.

— Тин, а почему ты мне раньше не сказала? — спросил Серафим, когда матушка ушла.

— Я и сама не так давно это поняла.

— Но, ты же оставишь его, да?

Едва ли не впервые Кристина услышала в голосе всегда покладистого Серафима властные нотки. Она улыбнулась.

— Здесь без вариантов. Я считаю, что не каждому выпадает такое счастье — родить от любимого. Именно от любимого.

— Да уж, не каждому…Это ты точно подметила. Точнее и не скажешь.

— В смысле — не каждой… Серафим, блин, весь пафос ситуации испортил! Как ты мог!

Оба засмеялись.

— Интересно, откуда все‑таки Пашка узнал?

— А что, ты ему не говорила?

— Нет.

— Странно…Хотя, Пашка — это Пашка. С него станется.

— Не знаю, зачем твоя мать из этого такую трагедию раздула? Мне же не пятнадцать лет, в конце концов. Вполне себе взрослая и самостоятельная. Кстати, уверяла меня в твоей порядочности…

— Да, разумеется. Пойдем, заявление подадим.

— Заявление? А — а, — заявление. Нет, этого как раз не надо. Я не хочу.

— Как хочешь, конечно. Если передумаешь — скажешь. Слушай, а у нас есть свадебный обряд? Кристина иронически улыбнулась: "Только этого нам не хватало. Как ты себе это представляешь?"

— Ну, не знаю, ты же у нас спец в этом деле.

— Честно говоря, я тоже не знаю. Боюсь представить, как это может выглядеть. Хотя, скорее всего, до ужаса банально.

— Как назовем? Ты еще не думала?

Кристина села на колени к Серафиму (он уже сидел в их любимом кресле) и обняла его.

— Пока нет. Так, что будем думать

Наглый рыжий котенок, гордость и радость приколдовывающей бабушки, живущей на первом этаже, носился по двору. Котенка бабушка любила лишь немногим меньше своего внука — металлиста. Чувствуя, что его любят, котенок рос и наглел не по дням, а по часам. "Какая прелесть", — умилялись прохожие а котенок пытался схватить их за ноги и укусить.

Вдруг его внимание привлек жирный голубь, склевывающий что‑то с асфальта. Котенок напрягся и затаился, золотые глазки из честных — пречестных стали недобрыми. Голубь подошел ближе. Котенок прыгнул. Но жирный голубь оказался сильнее. Взмахнув крыльями он сбросил с себя маленького хищника и улетел. Котенок долго смотрел ему вслед.

На шее и боку голубя остались глубокие следы когтей. Кровь текла из ран по переливающимся перьям и капала вниз. Голубь не заметил стекла открытого окна на втором этаже, изо всей силы ударился об него и, уже мертвый, сполз на подоконник, оставляя на стекле кровавый след.

Лика, стоявшая спиной к окну, вздрогнула от неожиданности и обернулась на звук. Потом ахнула от испуга и подошла к окну поближе, посмотрела на голубя, перевернула его, брезгливо взяв за крыло; рассмотрела получше и вслух сделала вывод: "Это дело рук Даши". Потом она нашла на кухне полиэтиленовый пакет, положила в него мертвого голубя и убрала в морозилку — показать Антону. Смывать кровь со стекла она не стала.

Весь день Лика думала об утреннем происшествии. Разумеется, это сделала Даша. Кому больше? Видимо, решила, напугать ее, но не на ту напала. Трудно поверить, что Лика когда‑то с ней дружила. Не сработало в тот раз ее предвиденье. Обычно же она с полувзгляда определяет таких, как Даша, а с ней почему‑то не получилось. Наверное, это ОНИ ей помогли втереться к Лике в доверие. Похоже, Даша все больше наглеет: сначала — убитая женщина, потом — голубь прямо на Ликин подоконник. Тренируется, видимо, чтобы потом убить саму Лику. Наверное, до сих пор не простил ей Лешу. Если бы Лика не напомнила ему об их давней любви, он бы до сих пор был с Дашей. Жаль только, что не все сложилось хорошо: Леша только начал вспоминать Лику, но вспомнить до конца так и не смог. И обстоятельства сложились не в ее пользу: опять эта Даша! Все, что могла сделала, чтобы максимально отдалить Лику от возлюбленного, в том числе и физически. Это из‑за нее Лику перевели в другой город. Под внимательный Катин присмотр. Они, видимо, связались телепатически. Катя ведь тоже с НИМИ заодно — слишком уж она красивая. Видимо, Катю и Лейлу тоже что‑то роднит… А ведь Лика с Лешей сейчас могли бы быть вместе: если бы она была в родном городе, то после расставания с Дашей Леша понял бы, кто его настоящая любовь, и стал бы встречаться с ней. Им могло быть так хорошо вместе… Жаль, что он так до конца и не вспомнил, как они любили друг друга в прошлой жизни.

Лика мечтательно улыбнулась. Как было бы хорошо жить сейчас с Лешей, а не с Антоном. Нет, Антон, конечно, хороший, он так ее любит, но с ним у нее никогда не будет так, как могло бы быть с Лешей. С Лешей они могли бы стать Странником. Это когда тела два, а душа одна на двоих. С Антоном у них, конечно же, никогда так не будет, да и быть не могло: он совсем ее не понимает, ревнует к друзьям и подругам. А она, может, и рада была бы дома засесть, но не время сейчас — мир в опасности. Вот потом, когда все успокоится, может быть тогда… Хотя, вряд ли здесь будет спокойно, пока она на этой планете. Ни в этой, ни в следующих жизнях ей не будет покоя. Жаль, что Антон, по — видимому, лучшее, что будет у нее в этой жизни. Ну, что поделаешь, уж если не суждено ей быть счастливой в этой жизни, она примет это стойко…

"Вот! Посмотри, что она вытворяет!" — истерично прокричала Лика, тыча Антону в лицо мертвым голубем. Пришедший с работы парень такой встречи явно не ожидал. При виде мертвой, окровавленной птицы его чуть не вырвало, и он резко отклонился назад, чтобы голубь не угодил ему в лицо.

— Лика. Лика! Прекрати немедленно. Дай сюда!

— Нет, ты посмотри, посмотри, что она сделала!

— Кто? Что сделала? Да не тычь ты им мне в лицо, умоляю.

— Это Даша! Это все она!

— Это она что ли убила голубя? Да, убери ты его, в конце концов!

— А кто же еще? Она, конечно! Это она послала его в наше окно!

— Она? — Антон брезгливо осмотрел голубя.

— А может это кошка?

— При чем тут кошка? Это все она! Даша! Она хочет меня убить! Это она так предупреждает!

— Убить? Ты уверена?

— Более чем. Но я не могу позволить себе умереть. У меня еще слишком много дел на этой планете. Поэтому, умереть должна она.

В тонком солнечном луче, падающем из окошка на потолке гаража, кружились пылинки. Марина смотрела на них, приходя в себя после случившегося. Она лежала на старом диване, о котором боялась спрашивать у Леши, откуда он его приволок (хотя привез он диван из дома). Леша лежал рядом с ней и обнимал ее одной рукой.

Когда‑то Марина считала, что "это" бывает только после свадьбы. По крайней мере — у порядочных девушек. Потом рациональный ум как всегда победил, девушка поняла, что сексуальная жизнь — не показатель порядочности и других личностных качеств. Правда, она думала, что с ней это произойдет гораздо позже. После окончания института, или, по крайней мере, после восемнадцати. И, конечно, все будет спланировано и подготовлено. И она никогда бы не подумала, что все будет именно так. Она и первого поцелуя‑то не ожидала. А запах бензина, машинного масла и теплой пыли еще долго будет преследовать ее в эротических снах.

Марина продолжала смотреть на танцующие пылинки. Видимо, она еще плохо себя знала. По крайней мере — не знала, что она такая. С другой стороны — какая "такая"? Ничего ужасного, в конце концов не произошло. Знала бы мама, интересно, что бы она сказала. Впрочем, проверять она не будет. Интересно, а что сказал бы Александра Сергеевна? Марина с трудом подавила смешок: вечно дурацкие мысли лезут в голову в самый неподходящий момент.

"Интересно, почему все воспринимают это как потрясение? По крайней мере, я читала… А я ничего подобного не чувствую," — подумала Марина. Сама она уже долго не могла прийти в себя. Всегда тактичный Леша даже растерялся.

"Марин? Ты как?" — наконец спросил он.

— Я? Нормально.

— Ты…Ты не жалеешь?

Марина засмеялась.

— Нашел время спрашивать.

— Извини.

— Замолчи. Было бы о чем жалеть.

Кинолог Иванов помешал чай, налитый в большую кружку. Он наконец‑то научился довольно неплохо его заваривать. Почти, как мама. Хотя, так, как у мамы у него все равно не получалось. Николай вздохнул: все‑таки он скучал по родным. Тем более, что на расстоянии обычно вспоминается только хорошее. "Съездить что ли домой на пару дней?" — подумал он. Такая поездка надолго излечит его от тоски по дому, особенно, когда он вспомнит, почему оттуда уехал. В последнее время он стал гораздо спокойнее и жизнерадостнее, главным образом потому, что не был ни свидетелем, ни участником родительских семейных разборок. А здесь ему было спокойно. Спокойно, но так скучно.

В первое время ему не хватало проносящихся за окном поездов. Он даже пробовал снимать квартиру возле вокзала, но после нескольких приступов дикой ностальгии отказался от этой идеи и поселился неподалеку от места работы. Впрочем, обе съемные квартиры были одинаково неуютные. А Николай, как и большинство мужчин, уют в доме создавать не умел. Он вздохнул и отхлебнул из кружки. Эх. Вот, была бы здесь женщина, вернее — девушка, с приятным запахом, мелодичным голосом и мягкими движениями…

— Точно, Колян, бабу тебе надо, — Джульбарс лукаво посмотрел на него со своей подстилки.

Собаку Николай все‑таки списал. Джульбарс был уже слишком стар для работы: бегать ему было тяжело, он давно уже не успевал за кинологом; да и обоняние у него сильно ухудшилось, а работать одному Иванову уже надоело. Все ждали, что он отправит Джульбарса на усыпление, а он забрал его к себе, справедливо рассудив, что пес заслужил спокойную старость, большая часть которой у него и так прошла на работе.

— А ты‑то откуда знаешь? — удивился Николай.

— Заметно, — ответил Джульбарс.

— Да, было бы замечательно. Мы бы с ней разговаривали…И гулять бы ходили.

— Угу, разговаривали бы они…Но, ты не стесняйся, я на кухню спать уйду.

Николай засмеялся: "Ну, Джульбарс! В обед сто лет, а все туда же!"

— Не сто, а шестнадцать, — обиделся пес.

— Впрочем, если переводить на человеческий, мне лет сто и есть. В ментовке уже ставки делают, когда же я наконец сдохну. Хотя, ты и сам, наверное, слышал.

— Слышал, конечно. Только, ты еще не скоро умрешь. По крайней мере — не в ближайшее время. От тебя не пахнет смертью.

— Слышь, Колян, ты это. Когда почуешь, что я умираю. Не предупреждай меня, ладно? Неожиданно хочу умереть.

— Ладно.

— А бабу ты все‑таки найди.

— Угу, если найдется та, что меня не испугается.

— С чего она тебя испугается? У тебя же на лбу не написано, что ты оборотень. Хотя, скорее всего это не будет для нее секретом: вас ментов сейчас все оборотнями называют.

— Но, это же в переносном смысле.

— Я в курсе. Если бы в прямом — и другие кинологи меня бы понимали. Это ведь и не скроешь никак. Хотя. С твоей профессией можно прикрываться ночными дежурствами.

— Можно, но мне бы не хотелось. Все‑таки доверие быть должно.

— Все‑таки ты максималист, Колян, самый настоящий максималист. А ведь баба та тебе понравилась. Да?

— Лейла? Да, очень. Только. Ей и шестнадцати по — моему нет.

— Ничего, подождешь, пока вырастет. Такую бабу упускать нельзя.

— Джульбарс, ну что ты все "баба", да "баба"? Зачем же так грубо?

— А я простой, ты же меня знаешь. Может, и расскажешь ей когда‑нибудь, как ты в армии превращаться начал. У тебя же в армии это началось?

— Началось не в армии, но впервые превратился действительно там. Ты бы видел, какой там лес…Красота. Сосны качаются и луна…Эх. Правда, сослуживцы меня как‑то раз чуть не пристрелили.

— Да, сослуживцы — они такие, — резюмировал Джульбарс.

— Меня тоже несколько раз чуть ни пристрелили на задании. А с собаками ты тоже тогда стал разговаривать, или раньше?

— Разговаривал я с вами и раньше, но только там понял, что собаки меня понимают. Парни из части еще так этому удивлялись.

— Я смотрю, от тебя, Колян сплошная польза…

— Угу, я же еще по следу идти умею. Вот, нарушителей границы и ловил.

— А меня почему списал? Одному работать надоело?

— Нет, просто, понимаешь…

— Да, ладно. Я не обиделся.

— Найти бы еще этого странного старика.

— Да, судя по запаху, зажился этот дедок, еще больше, чем я, пожалуй.

Стояла поздняя весна, почти лето. Молодая листва еще не запылилась, вечера вновь стали долгими и золотыми. Даже жаль было тех, кто умирал такой весной. Впрочем, многим из них себя было ничуть не жаль.

— А ниче так весна, да? — прервал мои размышления дядя Витя.

— Да. Красивая, — ответила я.

Старик был как‑то не по — хорошему весел и доволен. Он шел радом со мной, улыбался и смотрел на меня озорным взглядом. И даже не просил хлебушка, что было для него совсем уж не характерно.

— Дядь Вить, а почему ты такой довольный, если не секрет? Еще кого‑нибудь убил, или только собираешься?

— Я? Нет, вряд ли. Я же не ты, все‑таки.

— А ты, выходит, знаешь, кто я?

— Да, за столько времени можно было догадаться, наверное.

— А вот я не знаю, кто ты. Так, кто же ты? Ты — чудовище?

— Я? Не знаю. Наверное, да. Особенно — в молодости.

— А что ты делал в молодости?

— Чего я только в молодости не делал.

— А твои родители? Они были чудовищами?

— Вот, мои родители точно были настоящими чудовищами. Отец бил меня постоянно, да и мать не отставала. Они трактир держали.

— А откуда ты?

Я решила все‑таки докопаться до правды, насколько это возможно. Вот, ведь, стало любопытно, называется. И почему я раньше не спросила?

— Откуда я? Постой, я же раньше помнил. Я еще у профессора соус такой ел, который якобы там сделан. Говно, кстати, редкостное. Но, я съел. Я все ем. Как бы мне говно не начать есть при таком подходе. Хотя, нет, не начну, наверное. Я же не слепой.

— Ну, а соус‑то как назывался?

— Майонез.

— Так, ты из Майона?

— Нет, из Прованса. Хотя, какая теперь разница.

— А..?

— Нет, теперь я буду спрашивать. Когда ты за мной придешь?

— Мне это неведом конец твоего срока. Думаю, как любое чудовище, ты проживешь долго.

— И за что мне это?

— Не знаю. Честное слово, не знаю.

— Эх… — погрустнел дядя Витя.

— А хлебушка у тебя, как всегда нет?

— Как всегда.

Он ушел, а я отправилась дальше по своим делам. Нет, все‑таки, какая весна! Даже не знаю, говорить ли Даше, что уже скоро, скоро, скоро.

С каждым днем Лика становилась все беспокойнее. Она часто оглядывалась на улице; проверяла, нет ли кого‑нибудь в подъезде, прежде, чем выйти из дома и с подозрением вглядывалась в лица прохожих. Она знала: скоро ее придут убить. Именно об этом говорило Дашино предупреждение в виде мертвого голубя. Только она не сдастся просто так. Она даст убийцам отпор. Или, в самом худшем случае, произнесет эффектную и запоминающуюся фразу перед смертью.

Лика думала, что ее волнение совсем незаметно со стороны, поэтому никто не сможет оценить, как мужественно она переносит удары судьбы, даже такие тяжелые. Антон думал иначе. Не заметить Ликин страх было просто невозможно. Он знал, чего, вернее — кого она боится. И не знал, чем ей помочь. Вернее, как помочь наверняка он знал, но надеялся, то до этого не дойдет.

Антон прекрасно понимал всю беспочвенность Ликиных страхов: ну, зачем какой‑то девочке — подростку ее убивать, даже если их отношения нельзя назвать дружескими? Да и как она это сделает, даже если вдруг на такое решится? Да и предупреждение, в виде мертвого голубя (б — р-р, гадость, на нем, наверняка, куча разных паразитов), честно говоря, показалось ему несколько надуманным.

Чтобы лишний раз удостовериться в том, что Лике ничего не угрожает, он стал наблюдать за Дашей и Лейлой. В лицо он их знал (однажды, во время прогулки, они увидели девочек издалека и Лика их ему "представила"). Но вывод, благодаря частым наблюдениям он сделал тот же самый: Лике ничего не угрожает. По крайней мере — со стороны этих девочек.

Вообще, Антон давно понял, что в психушке Лика оказалась не по ошибке. Большинство Ликиных страхов не только не имели под собой реальной почвы, но и были, мягко говоря, несколько странными для психически нормального человека. Да и эти вечные "грызы", с которыми она постоянно "боролась". И ее шумные друзья, вечно ведущие какие‑то "магические войны".И странные ритуалы, которые они пытались провести. И страх перед тенями и сгустками тьмы (кто бы знал, что это за сгустки).

Но, несмотря на все это, Антон ее любил.

В женском отделении царило какое‑то странное оживление. Большинство пациенток прилипли к окнам и, подобно спортивным болельщицам, выкрикивали: "Катя, мужик! Катя, мужик!"

"Катя — мужик?" — удивился было Рома, шедший к ней под каким‑то предлогом. Но, увидев пациенток, облепивших окна и оживленно наблюдающих за чем‑то на улице, сорвался и побежал. На улицу. К Кате.

— За мной тоже придет Он — с гордостью заявила одна из пациенток, указывая на стоящего за спиной у Кати мужчину в черном. Другие пациентки согласно кивнули.

"Иногда даже жаль, что я не курю," — подумала Катя, глядя в окно.

"А‑то бы вышла. На улице‑то как хорошо! Впрочем, что мне мешает?"

Катя улыбнулась а направилась к выходу. Улыбнулся и мужчина с желтыми глазами, ждавший ее возле больничных ворот. Не улыбался только Он (насильственная смерть), шедший ей навстречу.

Улыбаться Катя не переставала. Какая весна! Как давно она не испытывала этого чувства. Чувства весны. Она подставила лицо солнечным лучам, расслабилась и ни о чем не думала. В сторону больницы она не смотрела и не видела пациенток, отчаянно стучащих в окна и кричащих. Не видел она и оборотня, подкрадывающегося к ней. А, поскольку у нее не было проблем с психикой, то и Смерть не видела.

Оборотень был рад: у него получилось. Раз уж ему не удалось в ту дымчатую ночь — удастся сейчас. Тогда ему помешал тот странный парень — Рома. Якобы муж, которого у нее нет. А сейчас ему не помешает никто. Даже Рома, хоть он и недалеко.

Зачем Катя ему нужна, оборотень и сам толком не понимал. Наверное, как всегда, чисто из спортивного интереса. Адреналина на ночной охоте ему давно уже не хватало, вот и решил днем попробовать. Да и баба красивая. Что еще надо?

В это время Катя повернулась к нему и застыла в изумлении, иронически улыбаясь. В этом состоянии ей все казалось очень забавным. Она смотрела на него, он — на нее. Оборотень не торопился. Пациентки заволновались возле окон. Они видели, что вместе с оборотнем к Кате все ближе подходил мужчина в черном.

Это видели не только пациентки женского отделения почти в полном составе, но и один пациент мужского. И он не смог этого так оставить потому, что во — первых был благороден от природы и воспитания, во — вторых — потому, что был давно влюблен в Катю. Однажды он даже поцеловал ей руку и прочитал стихотворение Бориса Поплавского, после чего Катя старалась как можно реже бывать в мужском отделении.

Он не понял, почему она его испугалась: телосложение он имел хлипкое, носил очки и обладал внешностью типичного интеллигента, да, собственно, им и являлся.

А сейчас он распахнул раму, рывком вынул решетку и поставил ее на пол, прислонив к стене. Открывать вторую раму ему было лень, поэтому он просто разбежался и выпрыгнул в закрытое окно.

Катя и оборотень обернулись на звон стекла. Пациент легко приземлился (прыгал он со второго этажа) и, отряхнув с себя осколки, направился к ним.

— Вы…Вы… Что вы себе позволяете? — крикнул он оборотню, энергично жестикулируя.

Оборотень посмотрел ему в глаза.

— Оставьте даму в покое! Немедленно! И…Вон от сюда! Вон!

Катя обернулась к оборотню. Его уже не было. Он решил, что связываться с этим сумасшедшим — себе дороже.

А пациент взял за руку все еще улыбающуюся Катю: "Пойдем."

Их, идущих, взявшись за руки и увидел Рома, когда выбежал на крыльцо.

Рома стоял на крыльце и тяжело дышал. Пациент с гордым видом вел свою даму. Катя улыбалась. Мужчина в черном ушел очень удивленным. Пациентки махали ему вслед из окон.

— Ты представляешь? — сказал Он.

— Представляешь — я сегодня пришел и не понадобился! Какой‑то псих все сорвал в последний момент! Представляешь! Разве так бывает?

— Бывает иногда, — ответила я.

— Вспомни хотя бы Дашу. Она ведь должна была умереть уже давно. Но, не умерла.

— Да, ее судьба — умереть насильственной смертью. Я помню, что должен за ней прийти.

— А ведь скоро уже.

— Да. Совсем скоро.

— Жалко ее.

— Жалко. Интересно, в этот раз не сорвется?

— Думаю — нет. А ты считаешь — может?

— Ну, мало ли… В тот раз сорвалось же. И вообще, меня в последнее время почему‑то не оставляет чувство, что я что‑то забыл…Точнее — про кого‑то забыл. А вот когда — не помню.

Дина пришла к Лике и Антону без предупреждения и застала хозяйку очень подавленной. В последнее время ей становилось все хуже и хуже. Она была уверена, что скоро умрет и понимала, что бессильна что‑либо сделать. Взгляд ее потух, прежняя активность сменилась полнейшим равнодушием ко всему. Лика сидела в кресле и тусклым взглядом смотрела прямо перед собой.

— Что с ней? — шепотом спросила Дина у Антона.

— Не твое дело, — так же шепотом ответил Антон.

Дина села перед Ликой на пол, взяла ее за руки и посмотрела в глаза.

— Ну, давай, рассказывай, что случилось, — потребовала она.

— Ничего, — слабым голосом ответила Лика.

— Со мной все в порядке.

— Да? — усомнилась Дина.

Не то, чтобы Дина была большим знатоком человеческих душ, напротив — ее представления о людях отличались редкостным своеобразием. А еще обычно она верила тому, что ей говорят. Но тут даже она заметила расхождение между словом и делом.

Так, — резюмировала Дина.

— Вставай. Сейчас мы пойдем на кухню, я заварю чаю, и ты мне все расскажешь.

Дина обняла Лику за плечи, с усилием подняла с кресла и повела на кухню. Антон молча последовал за ними. Несмотря на всю свою нелюбовь к Дине, он надеялся, что хотя бы она поможет Лике. Сам он уже все перепробовал и не знал, чем ей помочь и ругал себя за свою беспомощность.

Дина пожарила Лике яичницу, заварила чай и сделала несколько бутербродов.

— Ешь, — приказала она.

— Я не могу, — слабо воспротивилась Лика.

— Можешь, — возразила Дина.

— Ешь.

Лика довольно быстро съела все. Она действительно очень проголодалась. Дина налила ей еще чаю и потребовала: "Теперь — рассказывай."

— Я скоро умру, — слабым голосом произнесла Лика и замолчала.

— И…почему ты так решила? — удивилась Дина.

— Даша, — продолжала Лика.

— Это всё она. Она уже давно тут развлекалась.

— Как? — спросила Дина.

— Недавно в подъезде убили женщину. Убийцу до сих пор ищут. Говорят, отпечатки его пальцев — пустые. И следы от ран очень странные. Как будто это сделал по меньшей мере чемпион по боевым искусствам. Это была она. Кому больше?

— А откуда ты знаешь? Ну, про следы, про отпечатки.

— Да, весь город об этом жужжит, — раздраженно бросил Антон.

— Она совсем обнаглела, — продолжила Лика.

— Убила женщину прямо в своем подъезде, возле своей квартиры. Она даже не считает нужным скрываться.

— А почему ты решила, что это именно она?

— А кому больше? Это Лейла на нее так влияет.

— Ну, да, я знаю, а ты‑то тут при чем?

— Она предупредила меня, что я — следующая. Послала в мое окно мертвого, окровавленного голубя. Ты представляешь?! Представляешь!

— Да уж.

— Почему, ну, почему она меня так ненавидит? Что я ей сделала?

— Да уж, действительно, — ответила Дина, прекрасно знавшая, чем закончилась дружба Лики и Даши.

— Хотя, я, кажется, догадываюсь, — продолжила Лика.

— Это из‑за Леши. Она так и не простила мне его. Он ведь от нее ушел вскоре после того, как я с ней поговорила. Правда, ему так и не удалось вспомнить меня до конца. Нам помешали. Я, конечно, и не ожидала, что будет легко. Мне ничего легко не дается. Счастье, вообще, не мой удел. Ни в этой жизни, ни в прошлых, ни в следующих. И второго шанса с Лешей у меня не будет. Не доживу я.

Все‑таки нельзя так — держать зло за то, что не имеет для тебя никакого значения. Леша для нее с самого начала значения не имел. Это же было не на всю жизнь, я сразу это поняла, а они мне не поверили. Все равно они вскоре расстались, потому, что не были предназначены друг другу. Если бы они мне поверили — все было бы по — другому. Хотя, какая теперь разница — я все равно скоро умру…

Дина выходила от Лики довольная. Она всегда ей завидовала: сначала — популярности в их тусовке, а потом еще и Антон появился. И почему у этой умалишенной всегда было то, чего больше всего хотелось Дине. Правда, однажды ей уже удалось надолго устранить конкурентку (спецбригаду во время Ликиного приступа тогда вызвала именно Дина, но Лика об этом не знала). Дина улыбнулась: до нового отбытия Лики на лечение оставалось недолго.

Этим вечером дедушка Лейлы и дядя Витя играли в шахматы. Вечер был просто чудесный, поэтому они распахнули окно, впустив в квартиру более или менее свежий воздух. В окно же они и курили.

Матушка Людмила вытащила батюшку Димитрия на прогулку. Домой они вернулись, когда уже начало темнеть.

Серафим и Кристина тоже пошли гулять. В такую погоду невозможно было сидеть дома. Весь вечер они пытались выбрать имя будущему ребенку, но ни на каком так и не остановились. Серафим даже предложил в святцы заглянуть.

Пашка остался дома, читал что‑то фэнтезийное и мечтал.

Лике немного полегчало. На кухне у Дины они планировали новые магические войны и точно знали

— все получится. кно мукно муртвого, ня, что я — следующая.__

Николай долго гулял с Джульбарсом. Пес быстро выдохся, но Николай домой не спешил. Он даже прошел мимо дома Лейлы, надеясь на встречу.

Марина и Леша укатили за город и любовались закатом с высокой горы.

Я, Он и Оно как всегда были при деле.

Даша и Лейла тоже не усидели дома в этот вечер. Они долго гуляли, болтая и смеясь, и ничто не омрачало их настроения. Когда они попрощались и разошлись каждая в свою сторону — уже стемнело.

Лейла вернулась домой в прекрасном настроении, вытряхнула пепельницы, щедро наполненные окурками, и легла спать.

Как только Даша свернула за угол, в глазах у нее потемнело, ноги подкосились, но упасть она не успела — Антон тут же подхватил ее на руки. Кусок арматуры он бросил на землю и спокойно двинулся в сторону своего дома.

В три часа ночи в квартире Лейлы раздался звонок. Девушка вскочила с постели и бросилась к телефону. Звонила Роза, мать Даши.

— Лейла, алло. Даша у тебя?

— Нет. Она же домой пошла…

— Во сколько? Может, придет еще? — с надеждой в голосе спросила Роза.

— Мы до пол одиннадцатого гуляли.

Роза на другом конце трубки заплакала. Лейлу затрясло.

— Теть Роз, а на сотовый вы ей звонили?

— Звонила, — всхлипнула Роза.

— И что?

— Абонент временно недоступен. Слушай, а позвони ты. Может, дозвонишься.

Лейла набрала Дашин номер. Абонент временно недоступен.

— Что же делать‑то теперь, что делать? — плакала Роза.

— Всех подружек обзвонила, нету ее ни у кого. Слушай, а она точно домой собиралась?

— Точно.

— Валентин с мужиками пошел ее искать. Может, лежит сейчас где — нибу — удь…

За пять минут разговора Лейла уже представила себе все худшие из возможных и невозможных вариантов развития событий, но все равно попыталась успокоить Розу.

— Теть Роз, может, она в больнице. Ну, машина там сбила…

— Да, обзвонила, я, обзвонила! И больницы все и морги обзвонила! И в милицию звонила.

— Что сказали?

— Сказали — в розыск только через три дня. Вернется, говорят, ваша девочка, только утром и уже не девочкой.

— Вот, уроды!

— Слушай, а, может, правда? Может, она у своего парня? Я даже не знаю — он у нее вообще есть? Она же мне ничего не рассказывает.

Лейла вздохнула: "Нету у нее парня, теть Роз".

Ну, что же делать? Что же делать? — разрыдалась Роза.

В комнату вошел перепуганный дедушка.

— Внученька, что случилось?

— Даша пропала.

— Так, в милицию надо звонить.

— Звонили уже. В розыск только через три дня.

— Да, ее за эти три дня десять раз успеют…

На лице Лейлы отразился ужас: что же делать‑то? Что теперь делать?

Рано утром кто‑то постучал в Пашкино окно. Он выглянул. Это была Лейла. По выражению ее лица он понял, что ничего хорошего не произошло. Пашка открыл окно.

— Что случилось?

— Даша пропала.

— Когда? Только вчера вас видел…

— Вчера вечером и пропала. Пошла домой и не дошла.

— А милиция — что?

Лейла махнула рукой.

— Слушай, я к тебе как раз по поводу милиции. Ты в курсе — Серафим сегодня на работе?

— Да, вроде. Сейчас, позвоню, узнаю точно.

Пашка набрал номер.

— Привет. Ты сегодня дежуришь? Тут Лейла пришла, говорит, Даша пропала. Конечно, уже идем. Пашка дал отбой и сообщил: "Дежурит".

— Сейчас, оденусь и пойдем. Подожди минутку.

Через пятнадцать минут они уже были в милиции, еще через пять — нашли Серафима.

— Значит, так, — сказал он: Сейчас пробьем по базе, может, ее задержали где.

— За что? — удивилась Лейла.

— Да, мало ли. Неопознанные трупы я сам съезжу, посмотрю.

Лейла охнула и прислонилась к стенке.

— Вот — вот, — резюмировал Серафим: говорю же, сам съезжу. Кстати, тете Розе передайте, по закону заявление можно уже сейчас написать. Но такие заявления принимаются только от родственников. Так, что пусть сама приходит, или отца пришлет.

— Я позвоню ей, — Лейла достала сотовый.

— Пусть приходит немедленно. Выясним, где она пропала и поедем на место.

— Так, зачем выяснять? Я знаю, — сказала Лейла.

— Мы с ней попрощались и отправились по домам, я видела, как она до угла дошла.

— Бюрократия, блин. Без заявления группа туда не поедет. И еще скажи, пусть захватит какую‑нибудь ее вещь. Лучше всего — обувь ношенную или носок нестиранный.

— Зачем?

— Должна же собака взять след. Как она, иначе, узнает, какой из следов ее.

Через некоторое время опергруппа была уже на месте. Кинолог Иванов дал понюхать ботинок своему новому псу Грому, а потом поднес к лицу, и, вроде бы, сам понюхал. Это заметила только Лейла. "Странный он, — подумала она: фетишист что ли? Есть же такие, которые прутся от ношенной обуви."

Гром взял след сразу. Иванов — тоже. Но, дойдя до угла оба его потеряли. Иванов даже прошелся туда — сюда по следу, убеждаясь, что до угла след был. Но, Даша словно бы улетела. Правда, на месте ее предполагаемого взлета лежал ржавый железный прут. И прут этот хранил слабый запах ее волос. И еще — запах пота. Мужского. Мужчина волновался и рука, держащая прут сильно вспотела. Должно быть, он давно поджидал свою жертву, потому, что здесь было много его следов. Он явно топтался на месте. А потом, по всей видимости, взял ее на руки и понес. Вполне могло оказаться, что его никто не видел — Лейла сказала, что гуляли они до пол одиннадцатого, а весной в это время уже темнеет, да и улицы здесь безлюдные.

— Пойдем‑ка, Гром, — позвал Иванов.

— Колян, ты же говорил, что потерял след.

— Нашел, выходит.

Иванов с Громом пошли по следу. Гром недоумевал. Нужного ему следа не было, а кинолог вел себя так, как будто был. Когда они завернули за угол, и опергруппа их больше не видела, Иванов объяснил собаке, какой след нужно взять. Понятливый Гром взял его быстро и они побежали. Новый пес был молодым и сильным, поэтому то, что кинолог бежит быстрее собаки, не так бросалось в глаза.

Вскоре они вернулись.

— Ну, что, Колян? — спросили его.

— Долбанные стоянки, — выругался он.

В соседней комнате звучали два голоса: мужской и женский.

— Зачем ты приволок ее сюда?!

— Думаешь, на улице надо было убить?

— С чего ты взял, что ее вообще нужно убивать?

— Ну…Ты же ее так боишься.

— Конечно, боюсь, от нее всего можно ожидать! А теперь будет еще хуже: сюда нагрянут ее сообщники и перебьют нас!

— Ну, это вряд ли, конечно…

— Ты мне не веришь?

— Почему? Верю, конечно.

— Нет, не веришь! Ничего, увидишь еще, когда они придут.

Кто‑то заглянул в комнату, потом резко захлопнул дверь.

— Еще и к батарее ее привязал! Какая банальность!

— Нет, как будто у меня варианты были! Куда я ее должен был привязать по — твоему?

— Ну, я не знаю, но все‑таки.

Женский голос показался Даше знакомым. Девушка медленно открыла глаза. Деревянный пол в редких чешуйках краски. Старая железная кровать с панцирной сеткой. Книжные полки от пола до потолка.

С тех пор, когда она в последний раз здесь была, многое изменилось. стало чисто, перестало вонять, полки теперь висели аккуратно, но квартира была все равно Ликина. Вот тут Даша и испугалась по — настоящему.

Голова болела, ноги были связаны, а руки привязаны к батарее.

"А смерть ведь говорила, что мне недолго осталось," — подумала она.

"Вон, оно как вышло. Самое поганое, что никакой надежды нет. Что ж, не больно и хотелось. Хотя, умереть от руки сумасшедшего — не лучший вариант, конечно. От этих психов можно ждать всего."

Даша прислонилась головой к стене. Голова болела. Больше всего ей сейчас хотелось подушку. И лечь удобно. И, желательно, под одеялом и дома.

Девушка подтянула колени к груди. Дома она теперь точно никогда больше не побывает, даже мертвая. Закопают где‑нибудь под корнями высокой, старой ели.

Краем глаза Даша заметила какое‑то движение. Дверь бесшумно приоткрылась и так же бесшумно закрылась. Возле двери стояла Смерть. "Ну, вот и все," — подумала Даша.

— Что, уже все? — спросила она.

— Сильно больно будет?

Смерть подошла к ней и села рядом.

— Нет, ты умрешь не сейчас. За умирающими насильственной смертью приходит Он, а не я.

— А ты здесь зачем?

— Поддержать тебя.

— Спасибо. А больно‑то будет?

— Не сильно и не долго.

— И то хорошо.

— Боишься?

— Не особенно. Только жалко умирать. Я бы пожила еще.

— Но ты можешь прожить еще долго. С нами. Ты проживешь столько, сколько никогда бы не прожила здесь.

— Хорошо, конечно, только профессия мне не нравится.

— Подумай. Время еще есть.

Смерть вышла из комнаты. За стеной раздались голоса.

— Ты видел?!

— Что?

— Женщину. Только что вышла из комнаты и прошла по коридору.

— Нет.

— Я же говорила, что скоро явятся ее сообщники. Я слышала, как она с ней говорила!

— Ни с кем она не говорила.

— Нет, говорила, я слышала!

— Ну, хочешь, я пойду, посмотрю?

Дверь на несколько секунд открылась, Даша подняла глаза, но дверь уже захлопнулась.

— Я же говорил, нет там никого, кроме нее, — донеслось с кухни.

"Чего это они так переполошились?" — подумала Даша.

"Ах, да, точно. Смерть же видят только убийцы и душевнобольные, а Лика как раз из числа последних

Интересно, меня уже ищут? Глупый вопрос, конечно. Искать‑то ищут, а вот найдут ли?"

И тут Даша вспомнила — не найдут. Или найдут, когда будет уже поздно.

Я вышла из дома, где держали Дашу. Я думала, что жалость мне не свойственна, но Дашу я именно жалела. К тому, кого видишь больше одного раза, невольно проникаешься симпатией.

На душе было тяжело. С тех самых пор, как появился Он, я не посещала людей, которым предстоит насильственная смерть. Я уже успела забыть, насколько это страшно. Хотя, страшного и в моей практике хватало: больницы, самоубийства.

Но, все‑таки, какое зверство: привязать к батарее и заставлять в страхе ждать. Он что, не мог ее сразу убить?

Никогда не питала к людям особенной любви, но после таких случаев начинаю их просто ненавидеть. Хотя, мне ли удивляться? Я видела и не такое. Никогда не понимала — так боятся меня и Его и делать все, чтобы быстрее с нами встретиться.

Я остановилась. Дашу все‑таки было жалко. Может, помочь ей? Можно, в конце концов найти человека, который меня видит, благо, таких предостаточно. Или самой вывести ее оттуда, ведь для меня не существует закрытых дверей и нет людей, способных мне противится. Но, нельзя. Я всегда прихожу только вовремя.

— Здравствуй, доченька. А сигаретки у тебя не будет? — услышала я знакомый голос.

— Нет, ты же знаешь.

— А хлебушка?

— И хлебушка нет.

— Ты думаешь, я не знаю, кто ты? — без всяких предисловий спросил дядя Витя.

— Ну, и кто же?

— Ты — смерть. С тобой еще мужчина и ангел.

— А я знаю, почему ты нас видишь.

— А, кстати, почем? Я, вот, не знаю. Всегда удивлялся…

— Ты убивал людей?

— Да.

— А отклонения в психике есть?

— Не знаю.

— Значит, потому, что убивал. Все убийцы и сумасшедшие нас видят.

— Слушай, это же сколько людей, получается..?

— Нет так много, на самом деле.

— Но, все‑таки…

— Мы ходим быстро. Чтобы нас увидеть, нужно момент поймать. Да и беседовать снами мало кто догадывается. Хотя, все люди разные. На мне, однажды, даже напали.

— Вот, дурак. Или это баба была?

— Нет, именно дурак.

Дядя Витя схватил меня за руку: "Вот, ты все ходишь, ходишь, а за мной когда придешь?"

— Я не знаю, тебя пока нет в моих списках.

— Ну, когда же? Я так устал.

— Я знаю, но извини. Я могу прийти только вовремя, никак иначе.

Я ускорила шаг, но дядя Витя не отставал. Он повис на моем локте и вопил: "Забери! Забери! Забери меня, слышишь?!"

Лейла шла домой. Поиски ничего не дали. Никто не видел Дашу тем вечером, а если и видел, то только вместе с Лейлой.

Невдалеке она увидела дядю Витю. Он как‑то странно себя вел: как будто бы с кем‑то разговаривал, хотя был один. Потом закричал: "Забери! Забери! Забери меня, слышишь?!" После чего повернулся в другую сторону и куда‑то поплелся.

"Совсем дядя Витя с головой раздружился," — подумала Лейла.

При виде девушки старик оживился.

— Здравствуй, а хлебушка у тебя не будет?

— Нет. Хочешь, пойдем ко мне, покормлю.

— Можно. А сигаретки?

— Я не курю. Дома дам дедушкины.

— А почему ты такая грустная?

Лейла удивилась. Обычно, такая внимательность старику была не свойственна.

"Уж, кто бы говорил," — подумала она, потому, что на лице дяди Вити до сих пор отражалось страдание невероятной силы, но вслух сказала: "Даша пропала."

— Это подружка твоя что ли?

— Да.

— Так, которая курит?

— Она бросила.

"Только толку теперь от этого," — подумала Лейла.

— Слушай, дядь Вить, дедушка сейчас дома, иди один, а я еще пройдусь.

— Ладно, ответил дядя Витя, похлопал на прощание Лейлу по руке и ушел в направлении ее дома. Минут через пять с Лейлой поравнялся Пашка.

— Привет.

— Виделись.

— Отец сегодня отслужил молебен об отыскании рабы божьей Дарьи, — сказал Пашка и подумал: "И боится, что придется служить об отыскании погибших."

"Толку‑то от этого молебна, лучше бы помог ее искать", но вслух сказала: "Поблагодари его от меня." В конце концов человек старается, пусть даже так.

— А Кристина карты на Дашу раскладывала, сообщил Пашка.

— И как?

— Вышло, что проблема разрешится с помошью силы и смерти.

— Она умрет, выходит? — Лейла не верила ни в молитвы, ни в гадания, но встревожилась.

— Нет. То есть, не обязательно. Смерть в картах Таро обозначает конец и, одновременно, начало нового периода.

— Ну, вот, жизнь без Дашки и начнется, — упавшим голосом произнесла Лейла.

— Проводить тебя до дома? — предложил Пашка

— Не надо.

"Ну, вот. Хотел поддержать, а сам только расстроил," — подумал Пашка и ушел.

Лейла побрела по улице. Домой она не торопилась, словно бы на что‑то надеясь. Смеркалось.

"Пора бы домой уже," — подумала девушка.

"А‑то, кто знает, может, следующей я пропаду."

Вдруг из‑за соседнего дома вышел какой‑то мужчина. Шел он как‑то странно: то наклонялся, то присаживался на корточки, то вставал на четвереньки и нюхал, нюхал, нюхал.

Ноздри его постоянно двигались, а на лице читалась напряженная работа мысли.

"Что за псих?" — подумала Лейла.

"Каких только чудиков у нас тут ни водится. Может, и Дашку такой же… Стоп! Это, наверное, он и есть! От Дашкиного тела, наверное, уже избавился и теперь новую ищет!"

Сердце Лейлы часто забилось от страха. Она замерла, надеясь, что странный незнакомец пройдет мимо, но он тут же резко обернулся в ее сторону.

— Лейла, — улыбнулся он.

Это был кинолог, Колян, кажется.

Так, вот оно что! Вот, почему он не смог взять след. Вернее, его собака. Не сам же к себе он опергруппу должен был привести. А собаке, небось, потихоньку что‑нибудь скомандовал, чтобы не выдала его.

А еще в милиции работает и улыбка такая добрая, располагающая… Хотя, в милиции как раз проще всего спрятаться.

— Лейла, почему ты меня боишься?

Откуда он знает?

Лейла даже не подумала, что страх мог отразиться на ее лице. Впрочем, она давно привыкла сохранять невозмутимость в любой ситуации. Не подвела она ее и на этот раз.

— Подожди! — кинолог схватил ее за руку и понюхал, глубоко втянув воздух.

"Точно, извращенец," — подумала Лейла.

— Старик. С каким стариком ты недавно виделась? Он еще брал тебя за руку. Здесь, — кинолог сомкнул пальцы вокруг ее правого предплечья, как раз там, где ей на прощание пожал руку дядя Витя.

"Откуда он знает?"

— Откуда вы знаете? — надо было заболтать его, выиграть время.

— Я чувствую.

— А что вы здесь делали? Вроде как нюхали что‑то?

— Да, воняет тут чем‑то…

"И ради этого нужно было опускаться на четвереньки?" — подумала Лейла, но озвучивать свою мысль не стала.

— Ну, я пойду? — спросила она.

— Конечно. Разве я тебя держу? снова улыбнулся кинолог.

Лейла ушла, оглядываясь на него, готовая в любой момент сорваться и побежать. Иванов растерянно смотрел ей вслед. Он не сразу понял, почему она его так испугалась, а когда понял, в голове засела мысль: интересно, что она подумала?

Подом до него дошло, что про старика он так и не выяснил. Ничего, спросит потом, они же еще увидятся. А старик был тот самый, проживший сотни лет и пахнущий голубями. Он ни раз натыкался на его слабый, пунктирный запах этим вечером, но старался не отвлекаться. Лейла испугалась совершенно зря — он искал Дашу.

Утром в прокуратуру зашел старик, по виду — почти типичный алкаш.

Он почитал таблички на кабинетах, потом остановился возле стенда с информацией, прямо напротив образца заявления явки с повинной.

— Что, дедуль, с повинной решил явиться, — подколол его кто‑то из проходящих мимо.

— Ага, — рассеяно ответил старик, не отрываясь от образца заявления.

— Небось, выпил больше всех и решил признаться, — вступил очередной остряк.

— Я не пью! — воскликнул старик с таким комическим возмущением, что все вокруг рассмеялись.

— Папаш, может, вам помочь чем? — вышла из кабинета одна из инспекторов.

— Нет, не надо.

— Тогда идите домой, нечего вам тут делать.

— Хорошо.

Старик наклонился, шаря по столу, стоящему под стендом с информацией.

— Может, все‑таки помочь?

— Нет!

Старик вышел их прокуратуры, держа руку в кармане.

— Слушай, а он бланк стащил. И ручку.

— Какой бланк хоть?

— Явку с повинной.

— Ну, вот, пусть и повинится в краже казенной ручки, дурак старый.

— И зачем ему бланк понадобился, хотелось бы знать?

— Да, псих, наверное, что с него возьмешь…

"И как они вообще хоть что‑то раскрывают с таким отношением?" — думал у себя на чердаке дядя Витя, расправляя бланк явки с повинной.

— И куда ты собрался ее девать? — услышала Даша из соседней комнаты.

— Вынесу ночью потихоньку и закопаю в ельнике за городом.

"Он что, мысли мои прочитал?" — подумала Даша.

"Хотя, с другой стороны, а где еще? А про убийство он ничего не говорил. Он, что, живьем меня собрался закапывать?"

Дашу мгновенно охватил ужас. С мыслью о смерти она уже свыклась, но похороны заживо! Это уж слишком, пусть даже она будет лежать в лесу и ее труп потом оплетут корни старой ели. "Романтично‑то как," — подумала она: "Ельник, старые деревья… Наверняка потом про это сложат красивую городскую легенду, может быть даже не одну…В лес бы сейчас. Только без этих двух психов. И в живых бы остаться. Я бы каждому дню радовалась, никого не обижала бы, делала бы все, что захочу и все, что задумаю. Но, смерть, увы, не ошибается."

Даша вздохнула.

Из‑за стены вновь раздались голоса.

— Слушай, Лик, может, не надо? Может, отпустим ее?

— А зачем ты ее тогда сюда приволок?

— Я хотел… я хотел, чтобы ты была счастлива. Чтобы перестала бояться. Я на все для тебя готов. Я так тебя люблю.

— Я не перестану бояться, пока она жива. Да и без нее у меня полно врагов, готовых убить меня!

— Она всего — навсего девочка. Она не убьет тебя, даже если и хотела бы.

"Ты не поверишь, сейчас хотела бы, как никогда, лишь бы жить. Хотя, нет. Не смогла бы я человека убить. Даже если бы точно знала, что это признают допустимой самообороной."

Тем временем разговор за стеной продолжался.

— Девочка? Это только видимость. Ты прекрасно знаешь, кто она на самом деле, я же тебе рассказывала!

Антон, признаться, подзабыл и теперь лихорадочно пытался вспомнить.

— Кто бы она ни была — это не повод самим становиться убийцами.

— Но, тогда она убьет меня!

— Может, это твоя судьба?

— Ты так равнодушно об этом говоришь. Ты все врешь — ты совсем меня не любишь.

— Я люблю тебя. Мы можем уехать. Нас никто не найдет: ни твои враги, ни милиция, ни врачи. Уж если до сих пор не нашли, то и дальше точно не найдут. Тем более, что никто не догадался поискать тебя у тебя же дома, хотя, будь я на их месте — первым делом сюда бы заявился.

— А с чего ты взял, что меня ищут?

— Думаешь, не ищут?

— Ты прекрасно знаешь, что меня поместили туда по ошибке. Из‑за нее, кстати.

— По ошибке или не по ошибке, но тебя ищут. И как бы медленно у нас убийства не расследовали, рано или поздно кто‑нибудь вспомнит, что вы с Дашей общались. Та же Лейла. У них вряд ли были секреты друг от друга. И сюда придут.

Глаза Лики расширились еще сильнее.

— И что же делать? — спросила она.

— Я же говорю — давай ее отпустим и уедем отсюда. На нас не будет висеть убийство и никакие психиатры нас не найдут.

— Но, она все расскажет.

— Что она расскажет? Я завяжу ей глаза и отведу куда‑нибудь ночью. Она же нас даже не видела. И пути сюда она не знает. Что она следакам покажет?

"Еще как покажу," — подумала Даша.

"Только выведи меня отсюда, ну пожалуйста."

— Покажет, еще как. Она же здесь была, и ни раз, ты в курсе? И дорогу сюда знает. И мой голос, наверняка, узнала.

"Лик, а не такая уж ты и дура," — подумала Даша.

"Вы бы, кстати, еще погромче орали, я бы точно твой голос не узнала…"

— А ты в курсе, что то, что ты сделал, называется "покушение на убийство"? За него тебя и посадят, и меня заодно. Наверняка, еще и нераскрытые преступления на нас повесят, для отчетности!

— Что же делать? — растеряно спросил Антон.

— Убей ее, а ночью закопай в ельнике. Никто не узнает. Нет тела — нет дела. Ее признают умершей только через пять лет.

— Могут и через полгода, если посчитают, что пропала при обстоятельствах, угрожающих жизни.

— А ты‑то откуда знаешь?

— Знаю и все.

— Полгода — тоже не мало. Единственное — Лейла может на нас навести. Придется и ее убить.

— Да, наверное, — упавшим голосом произнес Антон.

— Не сейчас, конечно. Сначала от этой нужно избавиться.

Даша резко рванулась. Рывок отозвался болью в голове, но результатов не дал, так же, как и предыдущие. Теперь и Лейла в опасности. Как же предупредить ее? Никак. Одна надежда, что с ее исчезновением Лейла стала осторожнее. И то, только если заподозрили появление маньяка. Что же делать‑то? Что делать?

Антон громко рылся в ящиках на кухне. Даша надеялась, что он собирается готовить, а не ищет нож для того, чтобы убить ее. Она знала, что все равно умрет, но хоть немножко пожить еще, пусть, даже так. После долгой паузы Лика продолжила.

— Она больше не будет посылать мне в окно окровавленных голубей. Когда она умрет, ее чары спадут с Леши и он поймет, что мы с ним на самом деле предназначены друг другу. Ему, конечно, будет неприятно, что он так долго не понимал, что его околдовали, но что делать. Я расскажу ему, как обстоят дела на самом деле и мы с ним будем вместе всю жизнь. И следующую тоже. Лейлу, кстати, лучше не закапывать, а разобрать на детали и рассыпать где‑нибудь. Это даже не убийство, она же робот.

— Что ты сказала!?

— Робот она, говорю. Ты совсем меня не слушаешь.

— Но, как же..? Я же люблю тебя. Никто не будет любить тебя так, как я. И Леша твой… Вряд ли он тебя даже помнит и, уж точно, не любит.

— Заткнись! Не смей так говорить! Конечно, он не помнит меня, ему же стерли память. Но я верну ему ее и мы будем вместе!

— Нет!

— Да!

— Он бы не убил ради тебя!

— Это только лишний раз доказывает, что он лучше тебя.

— Лика…Ты совсем меня не любишь, получается?

— Не люблю и никогда не любила! Но, ты же должен понимать, что это не имеет никакого значения! Твоя жизнь для вселенной вообще никакого значения не имеет, в отличии от моей! Но, когда меня найдут мои соотечественники, тебя отблагодарят.

— Значит, ты никогда меня не любила?

— Нет. Иди, убей ее.

И тут что‑то со свистом рассекло воздух. Потом раздался какой‑то жуткий звук. Будто что‑то перерубили одним ударом. Потом — звук падающего тела и, чуть позже — еще чего‑то — небольшого, но тяжелого. Потом Даша услышала тяжелые шаги. Потом Антон громко заплакал и все никак не переставал. Лику Даша больше не слышала. Она не сразу поняла, что случилось, а когда поняла, стала ждать, что он вот — вот придет, чтобы убить ее. Но он не шел, а только плакал и плакал.

За Дашей мы отправились втроем, в надежде, что уговорить ее стать нашей дочерью все‑таки удастся. Услышав крики за дверью мы остановились. Он часто их слышит перед тем, как кого‑то забрать. В следующую секунду Он вошел в квартиру. За дверью раздался звук падающего тела. Сколько раз я его слышала.

Я и Оно вошли вслед за Ним. Под ноги нам покатилась голова, и остановилась, стоя на макушке и уставившись на нас зеленоватыми глазами. Вокруг головы облаком рассыпались длинные светлые волосы. Рот открылся в последнем то ли вздохе, то ли крике и тут же закрылся. Взгляд сфокусировался на нас и остановился, теперь уже навсегда. Рука лежащего на полу тела махнула перед собой, как бы защищаясь, потом упала на грудь. Из шеи текла кровь. Много крови. Перед телом на полу сидел парень и плакал, раскачиваясь взад — вперед. Когда мы вошли, он посмотрел на нас, потом отвернулся и зарыдал еще громче.

— Я что, умерла? — девушка стояла и смотрела на свой труп.

— Ой, я совсем забыл. Да, умерла.

— Так быстро. Так неожиданно. И что теперь? Я встречусь с моим народом? Я вернусь на мою планету?

— Вряд ли. Твоя планета существовала только в твоей голове. Ты же видела нас еще при жизни?

— Да.

— С какого возраста?

— С двенадцати лет.

— Ну, вот. А с тех пор твое заболевание только прогрессировало.

— Знаете, я только сейчас это поняла. Пока я была жива, все казалось таким реальным. И Дашу из‑за этого чуть не убили.

— А кто, собственно, должен убить Дашу, — спросила я.

— Он, — показало Оно на плачущего.

— То есть, он сейчас встанет? Время уже поджимает.

— Да, через три минуты должен, — ответил Он.

— Может, пойти, поддержать Дашу, спросило Оно.

— Нет, ответил Он.

— Лучше неожиданно, тогда не так страшно.

— Тебе лучше знать.

Прошло три минуты. Потом пять. Семь. Девять. Парень все так же сидел на полу и плакал, раскачиваясь.

— Все. Она сегодня не умрет. Я могу прийти только вовремя и время уже прошло.

— А когда она умрет? — спросила я.

— Неужели, скоро?

— Пока не знаю, значит — не в ближайшее время. И не сегодня точно.

— Тогда — пойдемте, — резюмировало Оно.

— А, может, Дашу развяжем? — предложила я.

— Мы не имеем права вмешиваться. К тому же, она не умрет, я же сказал.

Мы вышли на лестничную клетку. И тут в мою руку вцепились чьи‑то костлявые пальцы.

— Здравствуй, дочка. А у них сигаретки есть?

— Нет.

— А хлебушек?

— И хлебушка нет.

— А пришла ты не за мной?

— Нет.

— Да, когда же ты соберешься уже?

— Как всегда — вовремя.

— И когда? Когда наступит мое время?

Я и Он одновременно посмотрели на Оно.

— Я не знаю, — ответило Оно.

— Я не вижу настолько далеко.

— А вы разве не знаете заранее, — вступила в разговор Лика.

— Знаем, но незадолго. И все может измениться. Как сегодня, например. Ведь сегодня не ты должна была умереть.

— Надо же, как интересно, — ответила Лика.

— И часто такое случается?

— Нет, очень редко. В основном все смерти предсказуемы.

— Может, и мою предскажешь? — вступил дядя Витя.

— Я устал уже. Устал, понимаете? Уже сбился со счету, сколько живу. Полмира обошел, столько языков выучил, сам себя потерял, а ты все не приходишь!

— Послушай, но для чудовища большой срок жизни — это нормально.

— То, что я — не чудовище! Чудовище! Ну, надо же такое придумать!

— Так ты — не чудовище? — удивилась я.

— Да, и я тоже думал, что не похож — вступил Он.

— А кто же тогда? Люди столько не живут, — задалось вопросом Оно.

— А мы разве не должны идти? — вклинилась Лика.

— Подожди, мне уже самому интересно, — ответил Он.

— Тем более, тебе уже некуда торопиться.

— Слушай, а может, о себе расскажешь? — предложила я.

— Кто ты? Откуда. Когда впервые начал видеть нас и что этому сопутствовало.

— Меня зовут ВиктОр, — начал дядя Витя.

— Может, ВИктор? — вставила Лика.

— Нет — ВиктОр. Мои родители держали кабачок в Провансе. Если кто и был настоящими чудовищами, то это они. Лет в шестнадцать, кажется, я ушел из дома и стал разбойником. Как в той песне: "Сколько я зарезал, сколько перерезал…" Нашей банды все боялись. Кровавый ВиктОр — так меня звали. Однажды мы просто не рассчитали сил. Сам король в наших местах проезжал. Или

— не король. Не помню уже. Только охраны у него оказалось много. Всех моих ребят тогда убили. И меня.

Только, они умерли, а я — нет. Полежал — полежал, приставил голову на место — и приросла ведь, дней через десять, правда. Приходилось тряпкой приматывать, пока не прирастала.

С тех пор я много где побывал и много чего повидал, случалось и убивать, но, чтобы разбойничать — это никогда.

— И что же нам с тобой делать?

— Заберите меня уже!

— Хорошо, пойдем, — Оно протянуло дяде Вите руку.

— А можно я к себе поднимусь? Всегда мечтал умереть в собственной постели.

— Хорошо. Стариков из постели я чаще всего и забираю.

Дядя Витя, гремя лестницей, полез на чердак. Оно поднялось за ним. Вскоре они оба спустились обратно. И мы, наконец, ушли.

Вечером, выгуливая Джульбарса, кинолог Иванов встретил Серафима. В руках у Серафима был большой пакет со сладостями и соленьями.

— Привет. Из магазина?

— Угу, вот, Кристине купил, — Серафим приподнял пакет.

— Набрал, как для беременной. Моя сестра, когда была в первый раз беременна, объедалась конфетами и черемшой заедала… Стоп. Я что‑то пропустил?

— Колян, ты бы особо языком не трепал‑то. Мы пока никому не говорили.

— Ладно.

"Я бы все равно раньше всех узнал," — подумал Николай. Серафим не знал, что скрыть что‑то от кинолога практически невозможно.

— А ты чего? Собаку выгуливаешь?

Серафим погладил Джульбарса. Он почти не ошибся: может, псу и не требовались столь длительные прогулки, но Николай взял его с собой, чтобы было на кого свалить, если он вдруг что‑нибудь унюхает.

Серафиму нужно было домой, а Николаю было все равно, куда идти, поэтому они пошли вместе. Кинолог не переставал нюхать, надеясь, что нужный след встретится на их пути. И вдруг он почувствовал тот самый запах, словно бы споткнулся об него.

Серафим с удивлением посмотрел на внезапно остановившегося кинолога.

— Колян, ты чего? — спросил он.

— По — моему, Джульбарс что‑то почуял.

— Джульбарс? — усомнился Серафим.

— Неужели он еще хоть что‑то чует?

"Еще как чую. Понял, не дурак. Куда идти, Коль?" — сказал Джульбарс, но услышал его только кинолог.

— Кажется, где‑то здесь, — отозвался Николай.

— Коль, а что он, собственно, почуял‑то? — спросил Серафим.

— Следы, обнаруженные на месте исчезновения Даши.

— Откуда ты знаешь, что именно их?

— Ну… Я потом туда с ним возвращался… Думал — вдруг он почует чего.

Тем временем, Джульбарс, повинуясь еле заметным движениям руки кинолога повернул направо, старательно нюхая землю, потом вошел в подъезд. Потом они втроем вбежали на второй этаж.

"А ведь Колян бежит быстрее собаки", — заметил про себя Серафим, но не придал значения.

Они остановились возле двери. Джульбарс сел. Николай кивнул на дверь. Запах крови он почувствовал еще на первом этаже, но здесь он просто валил его с ног.

Серафим недоумевал: кинолог привел его к какой‑то двери, найденной списанным псом. Почему он так уверен? Тем временем Николай толкнул дверь. Дверь была не заперта. И тут же прислонился к косяку: на них уставилась застывшим взглядом голова Лики. Кровь заливала коридор до самого порога. Возле тела сидел Антон, плакал и раскачивался.

"Ни хрена себе… Блин, Колян же крови боится," — подумал Серафим.

Николаю, действительно было не по себе.

— Коль, ты выйди, наверное. С этим (он кивнул на Антона) я и без тебя справлюсь.

— Нет, я помогу. Мало ли…

Они осторожно подняли Антона, посадили возле батареи и пристегнули к ней наручниками, которые были у Николая.

"Как‑то странно Колян гуляет: с собакой, с наручниками"… — подумал Серафим.

Даша, услышав шаги, подумала, что это Антон и замерла в страхе. Но спрятаться от кинолога было невозможно. Обезвредив и без того уже безвредного Антона он сразу направился в ту комнату — к Даше. Пока он развязывал ее, в комнату вошел Серафим.

"Даша?" — удивился он.

Во второй раз Николай поднялся сюда уже с опергруппой, но в квартиру не пошел. Вместо этого он полез на чердак. То, что старик уже мертв, он знал задолго до того, как туда поднялся. Его встретило тяжелое хлопанье голубиных крыльев. Старик лежал на каком‑то странном подобии кровати, застеленном разноцветными тряпками. В руке у него были зажаты бумаги. Это были явка с повинной и завещание. В последней его строке значилось: "Медальон с портретом Катрин похороните вместе со мной, иначе из под земли достану."

В морге дядю Витю дактилоскопировали. Отпечатки были те самые — пустые, без рисунка, будто стершиеся. Удивил он патологоанатома не только этим. Судя по состоянию организма, ему была ни одна сотня лет.

Впрочем, удивил дядя Витя не только патологоанатома. В своем завещании он оставил старинный кованый сундук, вместе с содержимым Лейле и ее дедушке. В сундуке оказалось много оружия, украшений и монет разных эпох. А судя по количеству немецкого оружия сороковых годов выпуска, дядю Витю можно было считать ветераном войны. И дед и Лейла долго думали, как дядя Витя все это перетаскивал с места на место, но к однозначному выводу так и не пришли. Впрочем, как оказалось, покойный вообще был мужчиной крайне загадочным.

На дне сундука была нарисована потускневшая от времени карта. Ни Лейла, ни дед ее не заметили, зато через пятьдесят лет внуки Лейлы восстановят ее и найдут клад.

Серафим потом ни раз говорил, как им повезло, что сундук нашли именно они с Коляном. Если бы его нашли незнакомые милиционеры — не видать бы Лейле с дедушкой ни сундука, ни его содержимого. А так забрали только ножи, которыми дядя Витя убил неприятную женщину, в качестве вешьдока.

Хоронили дядю Витю опять же Лейла с дедушкой. Даша на похороны прийти не смогла. Она лежала в клинике неврозов, приходя в себя после случившегося.

А Серафим всерьез заподозрил кинолога Иванова в соучастии в похищении, уж слишком легко и странно тот нашел Дашу, да и списанный Джульбарс не мог бы так легко взять след, тем более, без соответствующей команды и с притупившимся нюхом. Правда, доказать ничего не смог: Даша сказала, что кроме Лики и Антона в квартире никого не было, а Джульбарс на следственном эксперименте нюх показал просто поразительный. Правда, работать соглашался только с Ивановым, но это списали на старческие причуды.

Кристина открыла собственную фирму. Бухучетом теперь занималась не она. Они с Серафимом жили долго и счастливо, правда, зарегистрировать брак так и не сподобились.

Антона отвезли в ту самую психиатрическую больницу по месту жительства, из которой они с Ликой сбежали. Правда, потом должны были перевести в отделение для душевнобольных преступников, но не перевели. В себя Антон так и не пришел и до конца жизни не произнес ни слова.

— Здравствуй, Антон, — поприветствовал его Рома. Он был здесь, чтобы помогать, а не судить.

Антон ничего не ответил и даже не посмотрел на врача. Он больше ни на кого не смотрел. В его взгляде, направленном в себя навечно застыла невыносимая боль.

Рома посмотрел в невидящие глаза Антона и его снесло и захватило волной этой боли, словно бы он подключился к пациенту и почувствовал то же, что и он. Через несколько секунд он немного отошел от шока.

"Вот она — любовь и ее последствия", подумал он и отправился в женское отделение. К Кате. Он без стука открыл дверь и с порога заявил: "Кать, я тебя люблю. Давно."

"Я знаю," — обалдело отозвалась Катя.

Через три месяца они поженились. Через полгода после свадьбы родился их первый ребенок.

Мать Лики срочно вызвали из деревни — на опознание. Она поселилась у родственников — ночевать в квартире с огромным кровавым пятном на полу она не могла. Кровь въелась в некрашенные доски пола и пятно оставалось там еще много лет — сначала — почти в первозданном виде, потом, когда кто‑то из родственников решит сдать квартиру — под слоем краски. А когда квартиру продали — новые хозяева сменили полы.

Марина и Леша разработали и запустили в производство мотоцикл, который сразу же оценили и полюбили байкеры всего мира. Несмотря на мировую известность в школе, где они учились, их портреты не повесили на стенд "Наши знаменитые выпускники". Мотоциклы — это же несерьезно.

Со своим биологическим отцом Марина познакомилась, правда, случайно. Жизнь — не сериал, и тайну своего рождения она, к счастью, так и не узнала. А ее отец — ученый с мировым именем — долго смотрел на нее, как в зеркало, но так и не понял, кого она ему напоминает.

Отец Димитрий и матушка Людмила продали квартиру, купили дом в частном секторе в том же районе и организовали семейный детский дом.

Для Лейлы произошедшее с Дашей стало судьбоносным — именно тогда она решила стать психиатром.

Кинолог Иванов пытался, но так и не смог ее забыть. И нашел ее. По запаху.

Сначала Лейла испугалась (она его тоже не забыла), но, когда он рассказал о себе всю правду — поняла и даже не особенно удивилась.

Даша стала журналисткой. Ей было предначертано умереть насильственной смертью, но все никак не получалось. Она умерла в возрасте 103–х лет, в теплой постели, во сне.

А я… Однажды ночью я услышала плач ребенка.

— Слышишь, ребенок плачет? — спросила я у Него?

— Нет.

И ты не слышишь?

— Нет, — отозвалось Оно.

— Иди, видимо, это твой.

И я пошла.

Это была девочка. Родилась она совсем недавно, но уже умирала. Когда я взяла ее на руки, она успокоилась. Ее брат — близнец лежал тихо и я его не заметила и не забрала. Утром его нашли. Живого, разумеется.

В старой тряпке, в которую был завернута девочка, я увидела какую‑то бумажку. "Аполлинария", прочитала я.

Когда я вернулась домой, Аполлинария заснула на моих руках.

— Знакомьтесь, это наша дочь, — сказала я.

15.03.2012

Content

Ольга Малашкина
Три смерти и Даша