Анатолий Сергеевич Ромов

Совсем другая тень

Договор

Где-то внизу, прямо под моим ухом, мягко прожужжал телефон. В последнее время я слишком часто ночевал не дома – то на Сашкиной даче у Сенежского озера, то у Алены на Юго-Западе. Поэтому сейчас сквозь сон пытался понять, где же я. Нащупав на ковре у тахты свой телефонный аппарат, наконец сообразил: у себя дома.

– Алло? – сказал сонно в трубку.

– Серега, это я… – Голос Сашки Чиркова. Я окончательно пришел в себя и тут же вспомнил вчерашний вечер: мы с Аленой посидели в маленьком баре на Кропоткинской, потом поехали ко мне, но в середине ночи Алена вдруг попросила отвезти ее домой, и мне пришлось на своей шестерке проделать путь до проспекта Вернадского и обратно.

– Что у тебя с голосом? – спросил Сашка. – Неужели все еще спишь?

Мне показалось, что он звонит откуда-то издалека. Подняв на тахту телефон, ответил:

– Ну… допустим, я еще лежу.

– Понял. Ты не против позавтракать?

– Позавтракать?

– Да, вместе.

– Не против. Только что это ты вдруг?

– Есть дело.

– А… – Я помолчал. – Ты что, не в Москве? Что-то тебя плохо слышно.

– В Москве. Просто звоню из автомата. У меня сегодня выходной… – В трубке зашуршало. – Я заеду часа через полтора. И где-нибудь перекусим.

– Хорошо. А который час?

– Одиннадцать. В половине первого я у тебя. Договорились?

– Договорились…

Положив трубку, оглядел свое логово. Магнитофон, разбросанные по ковру кассеты, натянутый на подрамник холст. Квартира, как принято говорить, не прилизанная. Но она уютна для меня, моих друзей, Алены. Нас всех устраивает уют художественного беспорядка. Из-за прикрытых штор бьет солнце. Опять будет жарко. Впрочем, июльская московская духота ощущалась уже сейчас.

Встав и натянув плавки, наскоро сделал зарядку. После этого не удержался, подошел к зеркалу. Критически осмотрел собственную персону – для своих двадцати семи я не Геркулес. Но тут же успокоил себя: при общей худощавости и жилистости некоторые мои мышцы можно даже назвать рельефными. Вспомнил Алену, в которую, кажется, начал всерьез влюбляться, и отправился в ванную.

В начале первого я вышел на балкон. Моя светло-серая шестерка стояла на обычном месте – вторая справа в общем ряду машин. При взгляде на собственную машину поневоле вспомнил Чиркова. Ведь три года назад, когда я окончил Суриковку, у меня практически ничего не было. Мама умерла, когда был на втором курсе, отца в последний раз видел лет двадцать назад, перед тем, как он нас оставил. После смерти мамы мне пришлось перебраться в коммуналку. Я носил отрепья и не вылезал из долгов. Но к счастью, все это скоро кончилось – после того, как Чирков предложил мне помощь.

С Сашкой мы дружим с детства, с художественной школы. После школы он решил расстаться с искусством и поступил в медицинский, я же пошел в Суриковку. Конечно, мы продолжали встречаться. Три года назад Чирков сделал мне предложение. Предложение было простым как мычание. Я, лицо свободной профессии, располагаю своим временем, как хочу, но при этом бедствую. Сашка, наоборот, на заработки не жалуется, поскольку работает в институте хирургом-косметологом. Но он не прочь получать больше, а заодно и помочь мне. Если мы объединим усилия, сможем делать довольно приличные деньги. И главное, без всяких нарушений уголовного кодекса. Кроме того, Сашка обещал найти покупателей на мои картины.

Услуги, которые я после заключения нашего соглашения делал для Сашки, были самыми разными. Он мог попросить меня подписать какую-то ведомость, поехать куда-то «для представительства», отвезти в другой город кого-то из его друзей. Я отлично понимал, что, делая все это, могу находиться в миллиметре от нарушения уголовного кодекса. И вместе с тем мог поручиться за друга, как за самого себя. Подвести меня он не мог, это было просто исключено… К тому же я и сам не последний тюфяк. За эти три года, общаясь с Сашкой, многому научился.

Только я подумал об этом, как увидел затормозившую внизу Сашкину золотистую девятку. Махнув мне рукой, мой друг исчез в подъезде, а через минуту я впустил его в квартиру.

Сашка – голубоглазый брюнет. Как и я – среднего роста. Красивым его не назовешь, но он обаятелен. И самое главное, у него отлично подвешен язык.

– Ну что? – сказал Сашка. – Предлагаю «Якорь».

– Мне все равно.

– Значит, едем в «Якорь». Да, Вера интересовалась, не продашь ли ты ей картину?

– Вера Новлянская?

– Вера Новлянская. Обещала хорошо заплатить. Картина ей подойдет любая, лишь бы была твоя подпись. Уверен, меньше пяти штук она не даст.

Я выбрал одну из работ. Это был женский портрет, сделанный чуть ли не на третьем курсе. В картине было что-то типично мое. Как и всегда, жалко стало расставаться.

– Эта подойдет?

– Еще бы! Берем и спускаемся.

После того как мы доехали от Сокольников до Каланчевки, Сашка спросил:

– Как Алена?

– Все в порядке. Вчера виделись.

– Не упускай ее. Классная девочка.

– Постараюсь.

– Кто она? Я ведь видел ее только раз. Сколько лет? Учится, работает?

– Лет девятнадцать, учится в инязе на втором курсе. Насколько я понял, ее папа какая-то шишка в Госснабе. Все. Остальное ты видел сам.

– Еще как видел… Поинтересуйся, есть ли у нее подруги. Лучше, если поскорей, буду благодарен.

– Договорились.

– Почему ты не спрашиваешь, что от тебя нужно?

– Считай, что уже спросил. Что нужно?

– Подвезти двух человек. На твоей машине.

Различные Сашкины просьбы я выполнял много раз и понял: подвезти в данном случае значит не просто подвезти. Поэтому, выждав немного, начал уточнять.

– Подвезти куда?

– Не знаю. Они сами скажут. Но насколько я понял, это может быть далеко.

– Что, не в Москве?

– Может, и не в Москве. Не исключено, ехать придется весь день.

– А кто «они»?

– Двое ребят. Понимаешь… Я должен оказать им услугу. Сам я не могу из-за работы. Но ты не должен светиться. Поэтому на это время изменишь внешность. И поставишь другой номер. Не пугает?

Просьба была в Сашкином стиле, поэтому я ответил почти не задумываясь:

– Не пугает. И когда это нужно?

– Завтра. Рано утром. Готов?

– А внешность и номер? Когда все это?

– Внешностью займемся к ночи. Причем тебе придется пойти на некоторые жертвы. Уж извини.

– А именно?

– Придется постричься наголо. И обработать лицо и руки мазью. Не волнуйся, вполне безобидной. Состав я разработал сам.

– Но зачем мазь?

– Мазь изменит вид твоего кожного покрова. Он покраснеет, побуреет, съежится. На сутки ты станешь старше лет на двадцать.

– На сутки?

– Да. Через двадцать четыре часа твоя кожа начнет принимать нормальный вид. Гарантирую, потому что проверял на себе.

– А зачем наголо?

– Для парика.

Я обдумал все еще раз, пока на площади Белорусского вокзала мы разворачивались на улицу Горького. Конечно, развлечением такую поездку не назовешь. Весь день за рулем, к тому же обмазаться какой-то мазью, остричься наголо. Но если учесть предложенный гонорар, условия вполне приемлемые. Впрочем, при наших отношениях я согласился бы и без гонорара. Только чтобы выполнить его просьбу.

Затормозив у «Якоря», Сашка спросил:

– Что затих? Думаешь?

– Перестань. Отвезу я твоих ребят. В лучшем виде.

– Спасибо. Честно говоря, гора с плеч.

– Да ладно тебе. Пойдем?

– Пойдем.

В ресторане, заняв столик у окна, мы заказали крабов, паровую осетрину, кофе и отлично позавтракали.

Допив кофе, Сашка поинтересовался:

– Кстати, вечером твоя Алена свободна?

– Не знаю. А что?

– Вера устраивает банкет в «Континентале». Мы с тобой приглашены. Если Алена прихватит подругу, почему бы нам не пойти вчетвером?

– Позвонить Алене?

– Конечно, позвони. Глупо не воспользоваться случаем.

– Ладно, уговорил. Но я буду говорить долго.

– Ради бога. Я подожду в машине.

Хлопоты

Набрав в будке телефона-автомата номер Алены, я почти тут же услышал ее голос:

– Да? Слушаю? Кто это?

– Привет. Это я.

Довольно долго вслушивался в тишину. Наконец Алена ответила:

– Привет. Не мог позвонить еще позже?

– Ты ждала звонка?

– Час назад. Теперь уже не жду.

– Алена… Я только что проснулся.

– Не знаю. Еще минут десять, и я бы ушла.

– Но ты могла позвонить сама – если уходишь?

– Ты думаешь, я не звонила?

Я поневоле улыбнулся:

– Алена, не сердись. Пожалуйста!

Несколько секунд трубка опять молчала. Затем я услышал:

– Ладно, что с тебя взять. Ты… просто так?

– Да… Но тут такое дело… Мы с Сашей приглашены на банкет. Может, пойдешь с нами?

Снова секундная пауза. Затем вопрос:

– А что за банкет?

– Устраивает одна наша знакомая. Московская гранд-дама. Хорошо, если бы ты прихватила подругу. Не очень уродливую.

– Интересное требование. Для кого? Для твоего Саши?

– Для комплекта.

– Знаю я эти комплекты… Ладно. Мне как раз должна звонить одна подруга.

– Хорошенькая?

– Ты что, подбираешь кандидатуру на конкурс красоты?

– Да нет. Но все же мой друг…

– Успокойся. Думаю, у него глаза полезут на лоб.

– Ого!

– Вот тебе и «ого».

– Ну, если так… Попроси свою подругу приехать к тебе. А мы будем часов в семь. Устраивает?

– Устраивает. В семь мы выходим. А вы ждите нас у подъезда. Пока?

– Пока.

Повесив трубку, я пошел к машине.

Услышав, что вечером мы можем заехать за Аленой и ее подругой, Сашка повернул ключ зажигания, дал газ. Проехав немного, сказал:

– Отлично. Учти, до вечера у нас не так много времени. Сейчас едем к тебе.

Не доезжая до моего дома, свернул в переулок.

Я покосился:

– Ты что?

Сашка остановил машину:

– Слушай внимательно. И постарайся не задавать вопросов.

– Слушаю.

– Сейчас доберешься до своего дома. Пешком, на троллейбусе, неважно как. Войдешь в квартиру и соберешь то, в чем пойдешь вечером в «Континенталь» и в чем поедешь завтра.

– А в том, что на мне, нельзя?

– Нельзя. Не забудь, завтра ты должен выглядеть лет на двадцать старше.

– По-моему, лет на двадцать старше так и одеваются.

– Может быть. И все же… – Сашка постучал пальцами по баранке. Ладно. Кроссовки оставь. Но тенниска у тебя слишком молодежная. Прихвати обычную рубашку. Желательно с длинными рукавами. И возьми что-нибудь на случай, если будет холодно.

– Куртку?

– Лучше пиджак. У тебя есть пиджак? Просто пиджак?

– Просто нет. Но я могу взять от костюма.

– Возьми от костюма. Не забудь захватить права, техпаспорт и собственный паспорт. Вещи сложишь в сумку и возвратишься сюда. Но только опять пешком или на троллейбусе, на свою машину даже не смотри. Понял?

– Понял.

– Ключи от машины у тебя с собой?

– С собой. В общей связке.

– Отлично. Действуй. Я буду ждать здесь. И учти: домой ты сегодня уже не вернешься.

Я вышел из машины, проехал одну остановку на троллейбусе и поднялся к себе в квартиру. Всех тонкостей я еще не понимал, но смысл плана был ясен: никто не должен видеть, как я выезжаю со стоянки под собственным окном. В квартире уложил в спортивную сумку туфли, пиджак от обычного костюма, летний костюм для вечера и для вечера же рубашку, галстук и носки. Помедлив, добавил электробритву, одеколон, зубную щетку. Достал и бросил в сумку паспорт. Кажется, все. Если что забыл, возьму у Сашки. Застегнул молнию, взял сумку и спустился вниз. На скамеечке у моего подъезда никого не было. С безучастным видом пройдя мимо собственной машины, я свернул в арку. Сел на троллейбус и уже через минуту открывал дверь Сашкиных «Жигулей». С облегчением откинулся на сиденье – положив сумку под ноги.

– Порядок? – спросил Сашка. – Ничего не забыл?

– Ничего. Взял то, что ты сказал.

– Когда выходил из дома, кто-нибудь тебя видел?

– Повезло. Скамейка у подъезда была пуста.

– Это еще ничего не значит.

– Обычно там кто-нибудь да сидит.

– С таким же успехом кто-нибудь может сидеть у окна. Или на балконе. Документы взял?

– Взял.

– Где они?

– Права и техпаспорт в заднем кармане джинсов. Паспорт в сумке.

– Достань паспорт.

Я достал:

– Что дальше?

– Положи в карман джинсов.

– Но… ведь помнется?

– Не волнуйся, это ненадолго.

Я спрятал паспорт в джинсы:

– Что еще?

– Как у тебя с бензином? В твоей шестерке?

– Полный бак. И канистра в багажнике.

– Сейчас выходим и начинаем ловить такси.

– Зачем?

– Надо.

Я вылез из машины. Вместе с Сашкой вышли к улице, встали у обочины. Стояли довольно долго. Наконец, увидев вдали зеленый огонек, Сашка поднял руку. Притормозив, такси остановилось прямо перед нами. Сашка приоткрыл переднюю дверцу, вгляделся в парня нашего возраста:

– Шеф, извини. Допустим, нам нужно далеко? В область?

Парень свистнул:

– Ребята – только в пределах кольца. Уж извините. Нет.

– На нет и спросу нет. – Сашка захлопнул дверь. Парень дал газ, и «Волга» с шашечками уехала. Я с интересом посмотрел на друга. Тот усмехнулся:

– Не волнуйся, в область нам не нужно.

– А что нам нужно?

– Пожилой водитель.

Удовлетворила Сашку лишь третья остановленная им машина. За ее рулем сидел человек лет пятидесяти, с лысиной и небольшими усиками. Ничего не объясняя, мы забрались на заднее сиденье. Обернувшись, водитель некоторое время рассматривал нас. Наконец спросил:

– Куда, ребята?

– Да тут… – Сашка мотнул подбородком.

– Что «тут»?

– Такое дело… Так, между нами. Шеф, хочешь заработать?

Таксист неторопливо измерил нас взглядом.

– Заработать, как известно, хотят все. Вопрос как.

– Сейчас объясню, – сказал Сашка. – Знаешь, что такое ревнивая жена?

Водитель отвернулся. Хмыкнул:

– Примерно. Слышал от друзей.

– Серега, дай шефу документы… – Сашка легонько подтолкнул меня. Дай, дай. Паспорт, права, техпаспорт. Пусть посмотрит.

Я протянул несколько опешившему водителю документы. Взяв их, водитель краем глаза посмотрел на техпаспорт, и все вернул.

– Что дальше? Не пойму, ребята.

Сашка изобразил заминку:

– Понимаешь, шеф… Машина Сергея, моего друга, стоит во дворе. В конце этой улицы. А Серегу караулит жена. У окна. Может, на улице. Но уж точно караулит.

– А я здесь при чем?

– При том, что ты берешь ключи, входишь во двор, садишься в машину и выводишь ее сюда. Мы даем тебе за это четвертак, и распрощались.

Некоторое время водитель раздумывал. Крякнул:

– Ребята, не получается. Может, вы просто хотите эту машину увести?

– А документы?

– А что документы? Документы подделали, и все.

– Шеф, о чем ты? Поддельные сразу видно. Посмотри еще раз. – Сашка взял у меня документы. – Смотри – паспорт, техпаспорт, права.

Водитель осторожно почесал пальцем шею.

Сашка добавил:

– Потом, если бы мы хотели увести машину, зачем нам лишние свидетели? Мы бы сами ее увели.

– Н-ну… – Водитель явно колебался.

Сашка снова протянул документы. Таксист занялся изучением. Больше всего его интересовал паспорт. Он сверил взглядом фотографию, посмотрел прописку. Вернул:

– Ладно. Кто не рискует, тот не выигрывает. Где ваша машина?

Сашка распорядился:

– Проезжай чуть вперед. Метров пятьсот. Там будет булочная – останови около нее. Только сверни в переулок.

– Счетчик включать?

– На твое усмотрение.

Поколебавшись, водитель все же включил счетчик. Подъехал к булочной, свернул в переулок. Затормозил:

– Здесь?

– Здесь. Серега, отдай человеку ключи.

Я протянул ключи. Таксист, повертев их, спросил:

– Я правильно понял, светло-серая шестерка?

– Правильно, – ответил я. – Только вход во двор чуть подальше. Войдете вон в ту арку. Завернете налево и сразу увидите. Вторая с краю.

Вышедший было водитель пригнулся:

– Братва… насчет четвертака не обманете?

Сашка достал двадцатипятирублевку:

– Держи.

Посмотрев бумажку на свет, таксист спрятал ее в карман:

– Другой расклад. Ждите, я быстро.

Пройдя по улице, он исчез в арке, и примерно через две минуты оттуда выехала моя шестерка. Остановившись рядом, водитель вышел, сел на свое место в такси, отдал мне ключи. Кивнул:

– Ваша?

– Наша, – сказал Сашка. – Как там – тихо? Жены не видно?

– Никакой жены. Тишина.

– Ну, шеф, спасибо. Век не забудем.

– Да ладно… – Он выключил счетчик, на котором значилось восемьдесят копеек.

Мы вышли, и такси тут же уехало. Сашка поморщился, глянув вслед, сказал:

– Кажется, здесь чисто.

– Могло быть нечисто?

– Могло быть все. А теперь садись и гони машину ко мне. Встречаемся у моего гаража.

Во двор дома на Садовой-Сухаревской я подъехал раньше Сашки. Остановился перед окрашенным суриком ангарчиком – и почти тут же сзади затормозила девятка. Выйдя из машины, Сашка открыл двери гаража.

– Серега, скорей. Учти: зрителей хватает.

Завел машину в гараж. Здесь было полутемно, и все же я сразу заметил на верстаке две таблички с номером «я 26–14 МШ».

Сашка закрыл и запер изнутри дверь. Зажег стосвечовую лампу, скомандовал:

– Бери плоскогубцы. Чем скорее мы сменим номер, тем лучше. Остальное мелочи.

Таблички с другим номером поставили быстро. Вышли из гаража и, усевшись в девятку, подъехали к стоявшему рядом Сашкиному дому.

Примерка

Сашка, как и я, живет один в однокомнатной квартире. Обстановка у нас примерно одинаковая: стенка, тахта, два кресла, телевизор, мохнатый напольный ковер. Единственное: в отличие от моего жилища, забитого холстами на подрамниках, здесь всего одна картина, да и то мой подарок, и чуть больше порядка – каждую неделю Сашкину квартиру по очереди убирают то мать, то сестра.

Войдя, я поставил сумку в угол, посмотрел на часы на стене – показывают полпятого. Сашка поймал мой взгляд, спросил:

– Во сколько мы должны быть у твоей Алены?

– В семь.

– И сколько до нее отсюда?

– Если постараться, полчаса езды. Ее дом на Вернадского.

Кивнув, Сашка стал рыться в секретере. Достал две книжечки, протянул:

– Твои документы. Чистая книжка технического паспорта. И чьи-то старые права. Техпаспорт мы сейчас заполним. Посмотри права. Посмотри, посмотри… А я сварю кофе.

Усевшись в кресло, я принялся изучать затертую красную книжечку. Права были выписаны четырнадцать лет назад на имя некоего Семенова Игоря Кирилловича, жителя города Москвы. По дате рождения владельцу прав сейчас исполнилось сорок девять, на фотографии же он выглядел лет на тридцать пять.

Вышедший из кухни Сашка встал сзади – и некоторое время мы рассматривали документ вместе.

– С правами ясно, – наконец заметил он. – Завтра ты будешь выглядеть как раз лет на пятьдесят. Насчет же фотографии… Сам видишь, она сделана лет пятнадцать назад. Да и гаишники обычно на фото не смотрят.

– А техпаспорт?

– Техпаспорт, естественно, заполним на имя Семенова. С новым номером. Только номера шасси и кузова оставим твои, мало ли. Бывает, проверяют. Но вообще желательно, чтобы тебя не останавливали. Постараешься?

– Постараюсь.

– Давай техпаспорт. Заполним новый и полетим, как ветерок.

Взяв у меня техпаспорт, Сашка заполнил аккуратным ученическим почерком чистую книжечку. Номера шасси и кузова были оставлены прежними, номер же машины стал новым – «я 26–14 МШ». Владельцем Сашка записал Семенова Игоря Кирилловича. Закончив работу, потянулся:

– Все. Пьем кофе, моемся, бреемся и мчимся.

Сбросив кроссовки, стянув с себя носки, джинсы и рубашку, я уселся вместе с Сашкой на кухне. Выпил кофе, съел бутерброд и, достав из сумки электробритву, тщательно выскоблил подбородок. Спрятав бритву, остановился было перед зеркалом в прихожей, и в это время Сашка протянул нечто, напоминающее спасательный пояс:

– Держи… Вдень руки вот сюда. В ремни. Вдень, вдень…

– Что это?

– Накладной живот. Для завтрашней поездки.

– Накладной живот? – Я вдел руки в ременные лямки, Сашка застегнул сзади застежки – и под моей грудью вырос набитый чем-то мягким пологий холщовый пузырь. Сашка подал старую футболку. Когда я надел ее, посмотрел прищурившись:

– А что… Полная натуральность, – сказал он. – Конечно, будет жарковато. Ничего, потерпишь.

Я погладил себя по животу:

– Сань, а не слишком? Зачем все это?

– Затем, чтобы тебя не узнали.

– Ну, а джинсы? Как я их натяну? И рубашку?

– У меня все есть. Рубашка, брюки от пижамы «Адидас», с резинкой. Ладно, снимай и мыться. Я за тобой.

Я стянул футболку, осторожно снял накладной живот и пошел под душ. Вымывшись, взял в руки утюг.

В девятку мы сели в двадцать минут седьмого – переодетые, в галстуках и идеально отглаженных рубашках.

Банкет

Без десяти семь наша машина остановилась у подъезда Алены. Дом у Алены был добротным – трехподъездная кирпичная шестнадцатиэтажка.

Выключив мотор, Сашка спросил:

– Как думаешь, они сильно опоздают?

– Минут на десять. От силы на пятнадцать.

– Ты вообще продумал, что сказать Алене?

– Что я ей должен сказать?

– Тебя ведь день-два не будет в Москве.

– Я разве обязан отчитываться?

– Нет. И все же?

– Скажу… еду на халтуру. В другой город. Сойдет?

– Сойдет. И все, о делах больше ни слова! Алена говорила, что из себя представляет ее подруга? Наверное, страшнее атомной войны?

– Наоборот. Сказала, у тебя глаза на лоб полезут. От ее красоты.

– Будем надеяться, – скептически заметил Сашка.

– Будем.

– Хорошо бы она еще жила в этом доме.

– Почему?

– Все-таки первая категория. И жильцы соответствующие.

– Где живет, ничего не знаю.

Мы сидели, изредка перебрасываясь короткими замечаниями. Наконец Сашка не выдержал, возмутился:

– Мы ждем уже полчаса!

– А что делать?

– Действительно, нечего.

В конце концов я облегченно вздохнул: из подъезда вышли Алена и стройная светловолосая девушка. Сашка присвистнул:

– Неужели наши?

– Наши.

– Люблю, когда девушки знают, что у них хорошие фигуры, и не собираются это скрывать.

Алена меня не обманула. Ее подруга была очень мила. Впрочем, я смотрел лишь на Алену. На ее темно-каштановые волосы, нежное лицо с широко расставленными серыми глазами. Подумал: она действительно очень красива, и не только с точки зрения художника. Насчет же фигур Сашка сказал из-за коротких платьев, напоминающих не доходящие до колен облака. Платье Алены было дымчато-серым, подруги – бледно-бирюзовым.

– Со своей Аленой сядешь сзади, – распорядился Сашка. – Хорошо?

– Ладно. – Я вышел и открыл дверцу, усадил Алену на заднее сиденье, ее подругу на переднее.

Алена улыбнулась:

– Мы не очень опоздали? Сережа, Саша, это моя подруга Жанна.

У Жанны были столь редкие зеленые глаза, изящный вздернутый носик и пышные рыжеватые волосы.

– Очень приятно… – Сашка чопорно поклонился. – Вы вместе учитесь?

– Мы вместе живем, – сказала Алена. – В одном подъезде.

– Но учитесь отдельно?

– Жанна учится в школе-студии МХАТ. На актерском.

– О-о… Потрясающе!

Чуть помедлив, Жанна спросила:

– Почему?

– Потому что я бешеный поклонник искусств.

– Тогда кто вы? Чтобы я знала, кто мой бешеный поклонник? Художник?

Сашка включил магнитофон, притворно вздохнул:

– Увы, всего лишь хирург-косметолог. – Стал осторожно разворачиваться. – Как поедем? С ветерком или медленно? Жанночка, как вы любите?

– С ветерком. Только хотелось бы знать, куда мы едем?

– Жанночка, сейчас я вам все объясню. Все, все, все…

Выехав на трассу, Сашка прибавил скорость. Проскочив несколько светофоров, сказал:

– Мы едем в Совинцентр. В ресторан «Континенталь». На банкет. Не против?

– Кто же будет против «Континенталя»? Только что за банкет?

– Некая наша знакомая, которую, скажем так, знает пол-Москвы, собирает своих друзей. Посидеть, поболтать, потанцевать. Только и всего.

– А… как зовут вашу знакомую? Если ее знает пол-Москвы?

– Вера Новлянская. Слышали?

– Знаете, Саша, нет.

– Тогда… – Он что-то сказал Жанне на ухо. Она рассмеялась. Сашка же, выпрямившись, продолжил рассказ о Вере Новлянской. Поскольку меня больше занимало то, что рядом со мной сидит Алена, половины того, что он говорил, я уже не слышал. К тому же я точно знал: главного о Вере Новлянской Сашка все равно не расскажет. Вообще Вера считается одной из известных московских красавиц, хотя ей около пятидесяти. Последний ее муж, заместитель министра, умер два года назад – и по этому случаю Вера сделала у Сашки очередную пластическую операцию. Не знаю, насколько искусны были врачи, работавшие над ней раньше, но теперь Вера, конечно в гриме, выглядит тридцатилетней женщиной. Сашка, понятно, рассказывал совсем о другом – о широте Вериной натуры. А также о тонком вкусе, любви к искусству и поклонниках. Изредка он оборачивался в нашу сторону, понимая, что Алена тоже его слушает.

Наконец девятка остановилась у Совинцентра. Поскольку здесь все швейцары хорошо знали и меня, и Сашку, мы были пропущены без звука. В ресторане метрдотель сообщил: банкет дается во втором банкетном зале. Как только мы вошли в помещение, представляющее что-то среднее между маленьким залом и огромной комнатой, раздались оглушительные аплодисменты. Девушки смутились, но мы с Сашкой знали: на таких банкетах по привычке хлопают всем опоздавшим. Впрочем, может быть, сигнал к аплодисментам подала Вера, ослепительно царственная Вера, разместившаяся во главе П-образного стола. Мы посмотрели в ее сторону. Она тут же послала мне и Сашке воздушный поцелуй.

Администратор показал на свободные места, мы сели, и стоявший поблизости официант откупорил бутылку и разлил в бокалы шампанское. Сразу вслед за этим тамада провозгласил тост. Во время тоста оркестр из пяти человек несколько раз грянул «К нам приехал наш любимый».

Выпив и поставив бокал, я огляделся. Стол был богатым, публика же самой разношерстной, чего и следовало ожидать. Вера, как всегда, производила впечатление. Она почти не говорила, лишь выслушивала, улыбаясь, развлекавших ее наперебой гостей. Ее платье, безусловно, стоило огромных денег, но в то же время как будто ничем особенным не выделялось. То же можно было сказать о бриллиантовых серьгах и ожерелье, обращавших на себя внимание главным образом тонкой работой.

Банкет катился по накатанной колее. Вскоре тосты кончились, заиграла музыка, и мы вчетвером пошли танцевать. В том, что Алена прекрасно танцует, я мог убедиться раньше. Жанна ей не уступала, Сашка же был просто в ударе. За стол мы вернулись, когда оркестр ушел отдыхать. Настроение было отличным, мы смеялись и разговаривали, перебивая друг друга. Нам никто не мешал, остальные, как водится, тоже разбились на группы. Лишь однажды Вера, подойдя, сказала:

– Не обращайте внимания – я на секунду. Девушки, я рада, что вы пришли. Сергей, насчет вашей картины, она здесь?

– Здесь. В багажнике у Саши.

– Я завезу ее завтра? – сказал Сашка. – В середине дня?

– Хорошо. Больше не буду вас мучить. Девушки, запомните: вы здесь самые красивые. – Улыбнувшись, ушла.

– Милая женщина, – сказала Алена.

– Очень, – согласилась Жанна. – Саша, я ее представляла другой.

Сашка поднял обе ладони:

– Ради бога, Жанночка, лишь бы вам понравилось.

Вернулся оркестр, и мы снова пошли танцевать. В середине танца Сашка выразительно глянул на часы. Я посмотрел на свои: без пяти одиннадцать.

Алена подняла брови:

– Спешишь?

– Аленка, через час у меня поезд. Я уезжаю.

– Куда?

– На так называемую халтуру.

– Это нечестно. Мог бы сказать раньше.

– Зачем портить вечер? И потом, я ведь приеду через день-два.

– Откуда?

– Неважно. Из областного города со скучным названием.

Танец кончился. Я осторожно обнял Алену. Она прижалась губами к моему уху:

– Я буду скучать. Вспомнишь в своем скучном городе?

– Вспомню.

После того, как мы сели в машину, Алена уткнулась носом в мое плечо. Так мы просидели до самого ее дома. Выпрямилась она, когда Сашка, выключив мотор, повернулся к Жанне:

– Ну как? Есть претензии? Пожелания?

Жанна улыбнулась. Опустила ресницы:

– Саша, вы прелесть. Спасибо за чудесный вечер.

– Не стоит. Можем повторить. Жанночка, вы как насчет совместных встреч? Не против?

– Я, как Алена…

Сашка посмотрел на Алену, та вздохнула:

– Саша, естественно, я не против.

– Отлично. Проводить? Или дойдете сами?

– Сами. – Жанна выскользнула из машины.

Алена поцеловала меня, тихо сказала:

– Понимаю, у тебя не будет времени. Но если будет, позвони. Хорошо?

– Хорошо. – Я был почти уверен, что не позвоню, ведь я даже не представлял, куда поеду.

Кивнув Сашке, Алена вышла и догнала Жанну. Дождавшись, пока девушки скроются в подъезде, Сашка стал разворачиваться. Я же остро пожалел, что не могу остаться с Аленой.

Перевоплощение

Когда мы поднялись в квартиру, было пять минут первого. Себе Сашка постелил в комнате, мне на кухне. Подождал, пока я разденусь. Протянул небольшую баночку с бледно-желтой мазью:

– Обмажься. Причем хорошенько. Втирать надо до покраснения.

– Куда?

– Сначала обмажь руки до запястий. А я посмотрю. Давай.

Подцепив мазь пальцем, я начал обмазывать руки. Мазь втиралась хорошо, сразу же впитываясь в кожу. Минуты через три началось легкое жжение.

Сашка спросил:

– Чувствуешь что-нибудь?

– Чуть-чуть жжет.

– Так и должно быть. Притерпишься. Давай на лицо. По порядку: лоб, нос, щеки, уши, шея, грудь. Давай… Мази не жалей, пусть находит на волосы…

Тщательно втирая мазь во все эти места, я почувствовал: лицо, шею и грудь будто обложили перцовым пластырем.

– Терпимо? – поинтересовался Сашка.

– Терпимо. Может, хватит?

– Ладно, хватит. – Взял баночку, завинтил крышку. – Ложись. Встаем в полпятого. Я поставлю свои часы. Ты – свои. Будит тот, кто раньше проснется. Все, спокойной ночи.

– Спокойной ночи. – Я поставил часы на полпятого. Выключил свет. Натянул простыню, попробовал понять, мешает ли мне жжение… И почти тут же заснул.

Меня разбудили легкие толчки в плечо. Спать хотелось безнадежно. Но поскольку толчки продолжались, заставил себя приоткрыть глаза. Сашка… В неясном свете белело его лицо.

– М-мм, Сашка… Я сейчас, – промычал я.

– Серега, пора. Вставай.

– Ага… – Сделав усилие, я сел на кровати. Взялся ладонями за лицо. Что у меня с ним?.. Вспомнил: мазь. Интересно – подействовало? Посмотрел на Сашку. Он кивнул:

– Порядок. Посмотри в зеркало.

В ванной, еще не очухавшись от сна, я долго всматривался в себя. Точнее, в кирпично-бурую маску, которой стало теперь мое лицо. Эффект был потрясающим: я действительно стал старше лет на двадцать. Причем действие мази было неодинаковым – в одном месте кожа пошла пупырышками, в другом казалась обожженной, в третьем покрылась неровными, типично старческими пятнами. Изменились и некоторые черты лица. Нос от общей припухлости казался еще меньше, губы – толще. Плеснул в лицо водой и снова посмотрел в зеркало. Сейчас я похож на крепкого загорелого старика. Поднял руки – кожа до запястий тоже побурела, съежилась.

В ванную заглянул Сашка, спросил:

– Не очень испугался?

– Да нет. Это точно сойдет?

– Точно. Идем стричься. Давай-давай. Времени нет.

Я уселся на кухне. Сначала Сашка действовал ножницами. Потом, намылив голову, тщательно выбрил остатки моих волос безопасной бритвой. Смочил одеколоном. Протянул парик. Я повертел его – волосы были седыми и короткими.

– Надевай осторожней, – предупредил Сашка. – Виски и затылок на липучке. Вообще же это – вершина искусства. Можешь убедиться.

Натянул на голову легкую шапочку. Разгладил. Места у висков и затылка сразу же прилипли к коже. Подошел к зеркалу. Сашка прав, парик можно смело считать вершиной искусства. У меня на голове топорщился самый натуральный седой бобрик. Сколько я ни вглядывался, так и не мог понять, где кончается моя кожа и начинается парик.

Сашка подал накладной живот:

– Последнее усилие… И учти, из гаража нужно выехать в полшестого. Кивнул на сложенные вместе белую рубашку и синие с тройными лампасами брюки от пижамы «Адидас», сверху лежали очки в черепаховой оправе.

– Для солидности. Не бойся, они без диоптрий. Обычные стекла…

Накинув рубашку, я с сомнением взял брюки. На живот они налезли с трудом, резинка натянулась до предела. Мой собственный пиджак на животе, конечно, теперь не сходился.

Взглянул в зеркало. Оттуда на меня смотрел не имевший со мной ничего общего человек лет пятидесяти. Такой человек мог быть начальником отдела снабжения. Или, допустим, директором кинокартины. Впрочем, он мог быть кем угодно.

– Есть хочешь? – спросил Сашка.

– Поем в дороге.

– В машине. Кстати, я тебе заварил чай в термосе. Надень кроссовки. Когда я надел кроссовки, сказал: – И послушай. Из моей квартиры выйдешь один. Выведешь машину, гараж запри. Ключ от гаража останется у тебя. Когда их отвезешь, внешность не меняй. В Москву возвращайся в том же виде – в парике, с животом и в очках. Как только въедешь в Москву, позвони мне из первого же телефона-автомата. Я скажу, что дальше. Без моих указаний ничего не делай.

– Ясно. Деньги понадобятся?

– Возьми полсотни. На всякий пожарный. – Подождал, пока я положу в карман две двадцатипятирублевки. Протянул две уже знакомые мне книжечки. Это права и техпаспорт на Семенова. Свои документы оставь. Сейчас доедешь до Лесной. Там есть маленькая химчистка. Ближе к Новослободской. Встанешь возле. Ребята обещали подойти в шесть.

– Как я их узнаю?

– Я их не видел. Зовут Юра и Женя. Других данных у меня нет. Им известно, что тебя зовут Игорь Кириллович. И что у тебя светло-серая шестерка.

– Считаешь, этого достаточно?

– А что еще нужно? Назовутся, посадишь. И возьми поесть. Возьми, возьми. В дороге можешь не купить.

Вместе сделали бутерброды с сыром и колбасой, положили их в два полиэтиленовых пакета. Сунув по пакету в боковые карманы пиджака, я прихватил термос, кивнул на прощание и вышел из квартиры.

Спутники

Ровно без пяти шесть я остановил машину у химчистки на Лесной. Улица была пуста. Через минуту к остановке, находившейся впереди, подошел трамвай. Сошло три человека. Никто из сошедших в мою сторону даже не посмотрел. Решив не ломать голову, я позавтракал. Завтрак был простым – я налил в крышку от термоса чай и достал из пакета бутерброд с сыром. Подумал: Сашка явно перебрал с предосторожностями. Меня давно уже раздражала его слабость – он любил темнить. Впрочем, плевать, я готов к самому утомительному пути. Парик и пояс с накладным животом особых хлопот мне не доставляют, из окошка со спущенным стеклом тянет утренней свежестью, я молод. И даже если на горизонте появятся заботы, они будут вполне устранимы. Ко всему прочему у меня есть Алена, при одной мысли о которой все становится прекрасным и легко достижимым. Конечно, Сашка излишне затемнился, но знаю совершенно точно – он никогда не подставит меня под удар. А это главное. Снова придя в хорошее расположение духа, включил магнитофон. В этот момент из остановившегося впереди трамвая выпрыгнули два парня.

На вид им было под тридцать. Один, довольно высокий, выглядел мягко-упругим. В его лице, в коротких темных волосах, даже в походке было что-то кошачье. Второй, коренастый длинноволосый блондин, если чем и выделялся, то только ровным густым загаром. Подождав, пока трамвай уйдет к Белорусскому, – мне показалось, парни ждали слишком уж долго, – оба перекинули через плечо спортивные сумки и двинулись в мою сторону. На высоком были застиранные джинсы, черная футболка и обвязанный вокруг горла серый пуловер. На коренастом – бежевые вельветовые брюки и голубая нейлоновая куртка.

Подойдя к машине, высокий пригнулся:

– Простите, вы Игорь Кириллович?

– Игорь Кириллович.

– Доброе утро. Я Юра, это Женя. Можно к вам?

Других Юры и Жени, способных предположить, что я – Игорь Кириллович, в природе существовать не могло. Я кивнул:

– Садитесь.

Пока они по очереди влезали в машину, я изучал их в зеркале. Самые обычные парни. Забравшийся последним коренастый Женя хлопнул дверцей и посмотрел на соседа. Тот пожал плечами. Поставил сумку под ноги. Мы довольно долго молчали. Наконец я спросил:

– Куда едем?

– На Минское шоссе, – сказал Юра.

– Просто на Минское шоссе?

– Просто на Минское шоссе. Там мы скажем.

Сашка меня предупредил: хозяевами во время поездки будут они. Поэтому, включив без лишних слов мотор, я стал выбираться на Кутузовский. Ехать старался аккуратно, особенно вблизи возможных постов ГАИ. Музыку не выключил, впрочем, кассета скоро кончилась. С заднего сиденья не раздавалось ни слова. Я тоже молчал. Так, в молчании, мы проехали весь Кутузовский и Можайку.

На Минском, сразу после кольцевой дороги, Юра сказал:

– Скоро будет мотель. Остановите там ненадолго.

До мотеля было еще довольно далеко. Потянулась типичная пригородная местность – с заборами, пустырями, редкими строениями, полями… Дождавшись, пока слева покажется знакомое высотное здание, я занял правый ряд.

Юра склонился ко мне:

– Можно встать в кустах?

– Где именно?

– Вон там, – показал он. – Радиатором к трассе.

Я всмотрелся: впереди полоска кустов, несколько деревьев. Подъехав и развернувшись, подал машину задом, загнал в кусты.

– Постоим немного и поедем дальше. Ничего?

– Ничего.

Сменив два раза кассету, я сделал вывод: мотель моих спутников не интересует. Они следят за машинами, идущими из Москвы. Прошло, наверное, около часа, когда сидящий прямо за мной Женя кхекнул. Я посмотрел вперед: мимо плывет длинный трейлер. На серебристом кузове синеют большие, около метра высотой, стилизованные буквы: «Мосгортрансагентство». Ниже чуть мельче: «Междугородные перевозки». Ни номера, ни тех, кто сидит в кабине, я заметить не успел. Фура шла около ста двадцати в час. Вообще-то ничего особенного, трейлеры всегда идут на такой скорости.

Юра опять склонился ко мне:

– Игорь Кириллович, нам за этим трейлером.

Подгадав интервал, я резко выехал на шоссе.

Примерно через полкилометра Юра заметил:

– Желательно идти ровно. Не отставать, но и не приближаться.

Не так это просто, подумал я, идти ровно. Трейлер пока еще виден. Между нами не меньше десяти машин. Такие фуры, как правило, жмут по трассе, ничего не замечая. Им все нипочем. Но моя шестерка – не фура.

Обогнав несколько легковушек, я наконец поймал скорость, пристроившись в общий поток. Спросил:

– И долго мы будем так идти?

Мне показалось – они не сразу нашлись, что ответить. Около минуты в машине стояло молчание. Наконец Женя ответил:

– Примерно до Смоленска.

До Смоленска… Это три с половиной часа езды. В лучшем случае. Я слегка повернул голову к своим спутникам, сказал:

– Прилично.

– Ничего не поделаешь. Нам нужно пересесть на этот трейлер, – пояснил Юра.

– А до Смоленска пересесть нельзя?

– Сначала мы должны переговорить с водителем. Тут, на трассе, сами видите, не до переговоров. А за Смоленском у них стоянка.

– Он там два часа будет стоять, – добавил Женя. – Все спокойно решим.

Пожалуй, они правы, подумал я. Шоссе забито. К тому же я не представляю, что за переговоры они собираются вести, чтобы пересесть на трейлер. Ладно, это их заботы. Моя забота – держаться за трейлером до Смоленска. Пока я чувствую себя свежим. Но за баранкой я с половины шестого. Сейчас без двадцати восемь, скоро наверняка наступит жара. Три с половиной часа по жаре, да еще без остановок, не шутка. Впрочем, мне ведь приходилось делать и не такие перегоны. Потерпим. Если ехать без задержек, мы должны проскочить Смоленск в начале двенадцатого. Не самый худший вариант. Особенно, если они действительно отпустят меня на той стоянке.

Я мягко нажал на акселератор, обгоняя очередную машину. Трейлер впереди шел в левом ряду, не сбавляя скорости.

В начале десятого мы уже катили по Смоленской области, приближаясь к Вязьме. Он нее до Смоленска часа полтора хорошего хода. За все время пути я лишь раз остановил машину, чтобы долить в бак бензин. И заодно дать отдых спине. Дистанцию между нами и трейлером я теперь держал неплохо. Фура ни разу не скрылась из виду и не приблизилась больше, чем на шесть машин. Жара действительно наступила. Но из-за опущенного стекла я ее почти не ощущал, хотя на мне был пиджак да еще накладной живот.

После Вязьмы, последнего крупного населенного пункта перед Смоленском, на шоссе стало свободней. Временами между нами и трейлером вообще не было машин. В один из таких моментов я обернулся:

– Может, догоним? Шоссе пустое.

– Давайте уж до стоянки, – сказал Женя. – Раз решили. Здесь не тот участок.

Он оказался прав, через несколько минут я заметил метрах в трехстах впереди фигуру милиционера. Постовой стоял на пустынной правой обочине перед мотоциклом, похлопывая жезлом по голенищу. От самой Москвы я ехал без нарушений. Ни разу не превысил скорость, аккуратно притормаживал после знаков и у населенных пунктов. Но ведь постовой ГАИ может остановить машину просто так, для проверки.

Я следил за милиционером. Сейчас от него до трейлера было метров пятьдесят. Может, он обратит внимание на трейлер? Нет, фура прошла мимо без всяких препятствий. Поскольку других машин на шоссе не было, стало ясно постовой прицелился на мою шестерку. Так и оказалось. Когда между нами и мотоциклом осталось метров сто, рука с жезлом медленно поднялась. Подъехав ближе, я увидел лицо постового. Это был белесый худощавый лейтенант. Убедившись, что сигнал замечен, лейтенант опустил руку. Я затормозил.

Пригнувшись к окну со спущенным стеклом, лейтенант взял под козырек:

– Инспектор поста ГАИ Козлов. Разрешите документы?

Вообще в том, что он меня остановил, ничего страшного нет. И все же показалось – я слышу стук собственного сердца. Техпаспорт меня не беспокоил. Но вот права… Ведь там фотография другого человека. Впрочем, лейтенант как будто вполне безобидный. Светлые глаза под выгоревшими бровями рассматривают меня спокойно, без неприязни. Я достал права и техпаспорт. Стараясь не спешить, протянул:

– Пожалуйста.

Взяв документы, лейтенант начал перелистывать техпаспорт. Посмотрел все страницы. Закрыл. Сейчас начнет изучать права. Подумав об этом, я отвел глаза в сторону. Прислушался к стуку мотора. Чего я боюсь? Я ведь ничего не нарушаю. Ну парик, ну накладной живот. Пусть даже чужие права. И что? В любом случае уголовный кодекс я не нарушил.

Прошло несколько секунд, и лейтенант вернул документы. Спокойно сказал:

– Игорь Кириллович, будьте осторожны.

– А что? – Я нарочно задержал руку с документами в кармане, чтобы перевести дыхание.

– Впереди ремонт дороги. Скорость снижайте заранее.

– Простите. Это далеко?

– На четвертом километре отсюда. Желаю счастливого пути.

– Спасибо. – Отъезжая, увидел в зеркало: лейтенант снова встал у мотоцикла, хлопнул жезлом по голенищу. Все мои страхи впустую. Раз лейтенант отпустил, значит, номер, который раздобыл Сашка, абсолютно надежен. Через пару минут я тем более вздохнул с облегчением – впереди на шоссе стоял асфальтовый каток и знак, предупреждающий о дорожных работах. Выходит, лейтенант не обманул. Вползая на уцелевшую от ремонта узкую ленту дороги, посмотрел в зеркало. Юра и Женя сидят спокойно. Лишь метров через двести Женя произнес:

– Вообще-то желательно его догнать. До Смоленска.

– Догоним…

Сразу за развороченным участком, прикинув, что вряд ли после встречи с лейтенантом наткнусь на пост, нажал на акселератор. Через минуту стрелка спидометра подползла к отметке «150». Шоссе хорошо просматривалось, машин впереди почти не было. Временами к самой обочине подходил лес. В эти моменты нас броском накрывала тень. Держалась она недолго. Минут через пять деревья снова уступали место всхолмленным полям, заболоченным низинам, редким селениям. Так, не снижая скорости, мы шли примерно с полчаса, но трейлер впереди не показывался. Постепенно скорость пришлось сбавить – машин на шоссе становилось все больше. Пролетел указатель: «Смоленск – 20 км». Я уже начал беспокоиться, когда увидел далеко впереди на полого поднимающейся дороге серебристую фуру. Сделав несколько обгонов, легко восстановил привычный интервал. То, что трейлер тот же самый, определил по черному номеру на задних дверцах: 66–15 МШ.

– Все, Смоленск, – заметил Женя.

Я посмотрел на часы – десять минут двенадцатого. Нормально. Несмотря на две остановки, средний график выдержан. Основной поток транспорта сворачивал сейчас влево, к лежащему в стороне от трассы городу. Лишь единичные машины шли дальше, к Минску. Туда же, не снижая скорости, прошел трейлер.

Юра попросил:

– Сбавьте, Игорь Кириллович. Пусть спокойно уходит на стоянку.

Я начал отпускать акселератор. Вдруг понял: шесть часов за рулем что-нибудь да значат. Сейчас я думаю только об отдыхе и хочу только одного выпрямиться. И хоть немного полежать. Полежать, ни о чем не думая. На заднем сиденье у меня есть шкура. Вытащу ее и брошу на траву. Лягу и буду лежать. Кроме того, я голоден как волк. Конечно, полтермоса чая и несколько бутербродов меня не спасут. Но даже эта еда представляется сейчас несбыточной мечтой.

Проехав еще немного, спросил:

– Что, неужели приехали?

Женя посмотрел на Юру. Тот ответил:

– Пока рано говорить. Стоянка километров через пять. Там будет знак. Нам нужно встать в лесу метров за двести.

– Встать и все?

– Не все. Подождете нас, пока мы будем договариваться. Нам важно, чтобы на стоянке не было других машин.

– Понятно… – Я сбавил еще. Машина шла под восемьдесят, но казалось мы еле ползем. Посмотрел вперед, туда, где шоссе закрывал лес. Трейлер как раз подходит к этому месту. Вот скрылся за деревьями. Через пару минут мы тоже будем в лесу. Решено, как только они уйдут договариваться, я вытащу шкуру. И буду лежать. И пусть все остальное катится к черту.

Лес, в который мы въехали, был не очень густым. Темневшие вдоль дороги ели и сосны перемежались островками березняка. Изредка пространство между деревьями забивал плотный кустарник. Почти всюду росла черника. На шоссе впереди не было ни одной машины, лишь два раза нас обогнали на большой скорости легковушки. Значит, трейлер уже на месте. А вот и знак впереди: до стоянки двести метров.

Женя сказал:

– Свернуть нужно здесь, до знака. Въезжаем прямо в лес.

Я показал головой на просвет между деревьями:

– Здесь подойдет?

– Подойдет.

Крутанул баранку. Проезд был не идеальным. Машина переваливалась на кочках, под колесами то и дело трещал мелкий кустарник. Но выбирать не приходилось. Я протащил шестерку метров пятьдесят, тыкаясь в разные стороны, отъезжая и снова подавая вперед. Наконец заметил небольшую полянку. Свернул на нее, остановил машину, выключил мотор.

Несколько секунд мы сидели, не двигаясь.

– Ну как? – спросил я.

– Порядок. – Юра достал из-под ног сумку. Открыл дверцу, вышел. Коротко потянулся. Постоял, задрав голову.

Я осмотрелся. Кажется, полянка выбрана удачно. Вокруг растет орешник. Пространство под колесами сплошь заросло черникой. На какое-то время мне показалось, что мы окружены абсолютной тишиной. Лишь немного погодя услышал – вокруг шумит листва и кричат птицы. Других звуков не было, если не считать изредка возникавшего на шоссе шума машин.

Юра вздохнул:

– Есть хочется. Женя, есть будем?

– Нет. – Женя вышел из машины. – Пойдем.

Юра наклонился:

– Вы поесть взяли, Игорь Кириллович? У нас бутерброды и сок. Хотите?

– Спасибо. У меня тоже бутерброды. И чай.

– Тогда мы пойдем. Подождете нас?

– А сколько?

– Так… – Юра посмотрел на Женю. – Пожалуй, два часа. Сейчас двадцать минут двенадцатого. Если двадцать минут второго нас не будет, все в порядке – можете уезжать. Так, Женя?

Женя неопределенно повел плечом.

– А если вы вернетесь?

– Если вернемся, тоже вас долго не задержим. Еще часа два, не больше.

– Опять ехать?

– Н-ну… – Женя перекинул сумку через плечо. – Расклад простой: если сейчас на стоянке только наш трейлер, порядок. Если нет, будем ждать. Когда он останется один.

– А не дождемся, снова поедем за ним, – сказал Юра. – Попытаемся остановить где-нибудь на шоссе. Когда он свернет с магистрали.

Женя подошел к кустам. Отогнул ветку:

– Мы пойдем. Не уходите с этого места, хорошо?

– Хорошо.

Оба вошли в кусты и исчезли. Шума я почти не услышал, лишь раз треснула ветка. Посидел в тишине. Отстегнул ремень, открыл дверцу. Встал во весь рост, потянулся. Вдруг осознал – в мире есть немало прекрасных вещей, и одна из них – несколько секунд постоять вот так. Выпрямившись, даже выгнувшись, ощущая, как сладко ноет спина, отдыхающая после шести часов дороги. Воздух по-настоящему лесной. Густой, прохладный, полный запахов травы и хвои. Вдохнул его полной грудью. Впереди два часа отдыха! Я могу делать что угодно, забыв о дороге и потной баранке под ладонями. Прежде всего, конечно, поем. Потом, если удастся, посплю. Ну а потом, потом видно будет.

Стащив с заднего сиденья шкуру, я расстелил ее на траве. Достал термос, пакеты с бутербродами. Всего в двух пакетах оказалось два бутерброда с сыром и три с колбасой. После некоторого раздумья завернул в бумагу бутерброд с колбасой и сунул его в карман – мало ли что ждет впереди. Остальное разложил на другом пакете, отвинтил от термоса крышку и устроил пир. Бутерброды, запиваемые сладким чаем, показались королевской пищей. Ел не спеша, чай пил маленькими глоточками, но минут через десять от моих запасов ничего не осталось. Есть же хотелось по-прежнему… Я чуть было не достал спрятанный пятый бутерброд и все же, подумав, преодолел искушение.

Снял очки, лег, вытянувшись, на шкуру. Все, что происходило вокруг, стало восприниматься сквозь сонную пелену. Вот где-то рядом гудит шмель. Вот на шкуру перед моими глазами села желтая бабочка. Надо поспать, обязательно. Глаза слипаются, голова как чугунная… Немудрено, ведь встал в половине пятого. Попытался повернуться на живот, но почувствовал накладной пояс. Ничего, отлично высплюсь на боку, как раз до прихода моих спутников. Если же они не придут, еще лучше. Проснусь и сразу поеду в Москву. В мыслях замелькало: Юра и Женя очень хорошо знают трассу, похоже, сами раньше работали «дальнобойщиками». Зачем им нужно уехать на этом трейлере? Наверное, из-за груза. Хотят договориться с водителем, провернуть какую-то махинацию…

Засыпал я в тени, когда же проснулся, солнце светило прямо в глаза. Меня безжалостно кусали слепни. Отогнав их, сел одним рывком. Вокруг кусты. Гудят слепни, звенит мошкара… Рядом машина с раскрытыми дверцами. Подо мной шкура. На ней очки, термос, бумага, пустой пакет. Идиот! Пока я спал, машину вполне могли увести. Надо было хотя бы запереть двери. Посмотрел на часы – без пяти час. Выходит, прошло почти полтора часа. Вокруг все так же тихо. Интересно, договорились ли Юра и Женя? Хорошо, что поспал. Теперь снова можно ехать хоть на край света.

Окончательно придя в себя, собрал мусор, свернул в комок и вместе с термосом сунул под сиденье. Встряхнул шкуру, положил в машину на прежнее место. Захлопнул все двери, кроме одной, сел за руль. Есть хотелось еще сильнее, чем до сна. Остался бутерброд. Нет, съем, когда станет совсем невмоготу.

Только подумал, что не задержусь на этой полянке ни одной лишней минуты, как из-за кустов вышли мои парни. Вид хмурый.

Усевшись вслед за Женей сзади и захлопнув дверцу, Юра сказал:

– Игорь Кириллович, извините, придется догонять. Там полная стоянка. Вы как, готовы?

Я включил мотор, вырулил задом. Разворачиваясь к шоссе, спросил:

– Догонять в ту же сторону?

– В ту же. Он выехал минут десять назад.

Выехав на шоссе, я утопил акселератор. Догонять, так догонять… Довел стрелку спидометра до черты «140». Далеко уйти за эти десять минут трейлер не мог, сейчас между нами самое большое – километров двадцать. Состояние у меня было еще сонное, в затылке шумит. Но в общем я чувствовал себя отдохнувшим. Справа открылась и тут же исчезла стоянка с двумя трейлерами. Машин на шоссе почти нет, я обогнал лишь грузовик, а чуть погодя попытавшийся потягаться со мной «Москвич». Вот проплыл указатель: «Демидов 50 км». Я знал, что шоссе идет в сторону Витебска, но что из себя представляет Демидов, не имел понятия.

– Игорь Кириллович, сейчас поворот направо, – подсказал Юра.

Направо, так направо. Мне все равно. Главное, сейчас есть определенность: мы догоняем трейлер. Как только мы его догоним и мои спутники пересядут, я тут же разворачиваюсь. И еду в обратную сторону.

Впрочем, повернув направо, подумал: с возвращением в Москву спешить не стоит. Если верить Сашке, действие мази рассчитано на сутки. То есть, в лучшем случае, мое лицо начнет возвращаться к прежнему состоянию лишь к ночи. Вот и приеду в Москву к этому времени. Во всяком случае, спешить не буду. Надо где-то поесть. Залить бак тоже надо, бензина осталось километров на двести.

За поворотом шоссе по-прежнему окружал лес. Дорога стала совсем пустынной. Первое транспортное средство – трактор с сеном, встретилось лишь минут через десять. Почти сразу после этого открылся поселок – несколько домиков, почта, магазин. Мелькнул щит: «Верховье».

За поселком деревья снова подошли к обочине. Я прибавил скорость. Довольно долго мы мчались одни по пустому шоссе.

Вдруг Женя сказал:

– Он.

Вглядевшись, я увидел: на шоссе маячит пятно. Похоже, Женя прав, это трейлер. Проехав еще немного, разглядел четыре цифры: 66–15. Выходит, мы достали его меньше, чем за полчаса…

– Догоняем?

На заднем сиденье возникла какая-то заминка. Мне показалось, парни попытались обменяться знаками. Наконец Юра ответил:

– Догоняем. Но особенно не нажимайте. Сто тридцать хватит. Как поравняемся, обходите слева. И идите вровень с кабиной. Нам надо как-то его остановить.

– Крикни, что у него горят колеса, – сказал Женя. – Тут же остановится.

– Посмотрим… – Юра следил за трейлером в окно.

Задний борт прицепа с черными цифрами неуклонно приближался. В конце концов я начал обходить трейлер. Нижний край прицепа на какое-то время застыл вровень с правым окном, потом пополз назад.

Пригнувшись и пытаясь перекричать грохот, Женя заорал мне в ухо:

– Игорь Кириллович, если он остановится, вставайте впереди на обочину.

– Хорошо. – Я покосился, чтобы не отстать от трейлера. Грохот мотора плотно забивал уши.

– Если он встанет, мы пойдем договариваться! – продолжал Женя. – А вы следите в зеркало. Если я махну рукой, можете уезжать. Поняли?

– Сразу уезжать? Как махнете?

– Да! Махну – разворачивайтесь и тут же уезжайте.

– Понятно!

Мы поравнялись с кабиной. Я увидел ступеньку и низ двери. Чуть позже, отъехав, разглядел водителя. Самый обычный «дальнобойщик» – круглолицый, лет сорока, в белой парусиновой кепочке. Увидев, что мы идем рядом, водитель посмотрел на высунувшегося из окна Юру – что случилось? Юра показал на задние колеса, крикнул:

– Колеса! Сзади справа!

Водитель замотал головой – не слышу! Юра еще несколько раз крикнул: «Колеса справа!» Наконец водитель посмотрел в боковое зеркало. Повернулся к Юре:

– Что? Справа?

– Да! – орал Юра. – Справа!

Водитель начал тормозить.

– Игорь Кириллович, встаньте перед ним… – В низком голосе Жени мне послышалась хрипотца.

Вырвавшись вперед и услышав звук мощных тормозов, я свернул к обочине. Нажал на тормоз. Трейлер стоял за нами метрах в тридцати.

Юра вышел, крикнул спускавшемуся из кабины водителю:

– Помочь?

– Если не трудно! – Спрыгнув, водитель взял инструменты.

Юра двинулся к трейлеру. Обогнув радиатор, он вместе с водителем исчез за длинным корпусом и росшим у дороги кустарником. Женя, повернувшись, напряженно всматривался в ту сторону. Наконец, будто что-то решив, выставил обе сумки на обочину, кивнул в сторону трейлера:

– Пойду включусь. На сумки не обращайте внимания. Мы их заберем. Выйдя из машины, добавил: – Как махну рукой, езжайте. Хорошо?

– Хорошо.

– Ну все. Спасибо за подвоз.

– Не стоит.

Женя быстро зашагал к трейлеру.

Мимо на большой скорости прошла легковушка. Звук ее мотора вскоре стих. Именно в этот момент я понял – умираю с голода. Ясно, какую-нибудь забегаловку я в конце концов разыщу. Но прежде чем до нее добраться, я должен хоть что-то съесть. Достал из кармана припрятанный бутерброд с колбасой. Пока ел, по шоссе прошло два рейсовых автобуса – один в одну сторону, другой в другую. Проглотив последний кусок, на всякий случай пошарил в кармане – может, еще что найду. Нет, в кармане лежала лишь бумага, в которую был завернут бутерброд. Выкинув ее на обочину, подумал: сейчас бы бутылку сока… и хотя бы еще один бутерброд. Посмотрел на часы – тринадцать тридцать три, девятое июля, пятница. По времени магазин в Верховье должен работать. Лишь бы не затянулись переговоры. Откинулся на сиденье и в этот момент увидел вышедшего из-за трейлера Женю. Он поднял руку, помахал несколько раз. Можно ехать!

Я включил мотор. Развернулся и на малой скорости проехал мимо трейлера. Надо бы попрощаться с Юрой. Увы, мелькнули лишь ноги Жени, а Юры я вообще не увидел. Ничего, он простит. Что бы там ни было, Сашкину просьбу я выполнил. Нажал кнопку магнитофона. Дал газ, думая теперь лишь о том, чтобы успеть в магазин. Шоссе было пустым. Я прибавил и после короткой гонки затормозил перед магазином в Верховье.

Скитания

Магазин был типично сельским. Войдя в одноэтажную стекляшку, я сразу понял – выбор будет небогат. За прилавком скучала женщина в белом халате, на полках громоздились горы консервов. Оглядев витрины, я в конце концов нашел минимум, о котором мечтал: хлеб, плавленые сырки и персиковый сок. Взяв полбуханки хлеба, три сырка и бутылку сока, поинтересовался, где можно нормально поесть. Женщина довольно дружелюбно сообщила, что ближайшее работающее сейчас кафе находится в некоем Тишино, если же хочу найти ресторан, то, не считая самого Смоленска, придорожный ресторан есть на полпути к Вязьме, недалеко от Ярцево.

Вернувшись в машину, проехал с километр. Притормозил на обочине и за несколько минут съел все, что купил. Высосав до последней капли остатки сока, некоторое время сидел, разглядывая лес и пролетавшие мимо машины. Привычно ткнул пальцем кнопку магнитофона. При мысли, что не нужно никуда спешить, я испытывал почти блаженство. Собственно, мне осталось не спеша, именно не спеша, вернуться в Москву. И все. Это уже не работа, это отдых. А сейчас? Сейчас надо, во-первых, заправиться на ближайшей бензоколонке, во-вторых, поесть горячего, в том самом пригородном ресторане. Что еще… Алена! Я обещал ей позвонить. Вот и отлично, сделаю это по дороге. К тому же мне самому захотелось услышать ее голос.

Вырулив на шоссе, на средней скорости поехал в сторону Смоленска, к бензоколонке, которую запомнил раньше. Память меня не подвела – АЗС стояла на том же месте, у поворота к городу. Выстояв небольшую очередь, долил бак и заодно наполнил канистру. Поговорив с водителем задней машины, выяснил знак, предупреждающий о ресторане, стоит за поселком Мушковичи, километра за три до Ярцева. Ресторан небольшой, кормят там на обычном дорожном уровне.

Заправившись, двинулся дальше. Странно. Мои мысли все еще вертелись вокруг трейлера и его груза, Юры и Жени. Какое отношение ко всему этому имеет Сашка? Может, Сашка и сам как-то заинтересован в этом грузе? Нет, скорее, послав меня отвезти этих парней, он оказывал услугу нужным ему людям. Или нужным кому-то из его знакомых. Например, Вере… Правда, спустя некоторое время я бросил ломать голову над Сашкиными проблемами и целиком отдался размышлениям об Алене…

Вглядываясь в летящую навстречу асфальтовую ленту, я перебирал слова, которые скажу Алене, когда позвоню. Она сейчас наверняка сидит дома, ожидая моего звонка… Впрочем, ни мне, ни Алене в принципе неважно, что мы скажем друг другу… Главное, я ей позвоню, и позвоню очень скоро. В своем чувстве я еще не очень разобрался, возможно даже, что оно скоро пройдет. Но сейчас, глядя на летящий асфальт, мне приятно думать об Алене. К тому же я знаю абсолютно точно: это лучшая девушка из всех ранее встреченных мной.

Вскоре я начал вглядываться в щиты с названиями поселков. Все эти щиты я уже видел утром, теперь же они сменяли друг друга в обратной последовательности. Бережняны… Каменка… Шокино… Приселье… Наконец пролетел щит: «Мушковичи»… Сейчас должен быть ресторан. Я сбавил ход, и вовремя. Сначала справа возник указатель с ножом, вилкой и надписью: «2 км». Через минуту на этой же стороне открылось здание, стилизованное под харчевню. Свернув к нему и оставив машину на стоянке, я поднялся на крыльцо.

Бумажка на найденном в углу свободном столике предлагала харчо, эскалоп и кофе. Я заказал все три блюда и, как только харчо и эскалоп были поданы, съел их без остатка. Затем одним махом выпил напиток, напоминающий кофе. Чувство голода не прошло. Пришлось подозвать официанта и попросить принести еще один эскалоп, а заодно и кофе. Лишь после второго эскалопа и второго кофе ощутил блаженную сытость.

Расплатившись и дав официанту на чай, я попросил объяснить, откуда здесь звонят в Москву. Услышав, что в Москву ярцевские жители обычно звонят с городского почтамта, спустился вниз. Сел в машину и некоторое время бездумно слушал музыку. Я все еще не мог освоиться с мыслью, что сыт и никуда не спешу. Наконец посмотрел на часы – без десяти четыре. Самое время звонить Алене…

На городском почтамте в Ярцево с Москвой меня соединили минут через пятнадцать. Но, войдя в кабину и выслушав несколько гудков, убедился: дома Алены нет. Ничего страшного в этом не было, мало ли куда могла пойти Алена. Подумав об этом, начал считать гудки. Досчитал до тридцати и положил трубку.

На мой вопрос, реально ли дозвониться в Москву с дороги, дежурная объяснила: лучше подождать здесь, с сельской почты позвонить в Москву гораздо труднее. И все же я отменил заказ. Дежурная напоследок посоветовала запомнить два отделения связи – в Бараново и в Прудках.

На трассе мне стало казаться: с Аленой что-то не то. Может, она и не думала ждать звонка? Или не обрадуется, когда я до нее дозвонюсь? Или не узнает голоса? Пришлось убеждать себя, что если даже не дозвонюсь до Алены, ничего страшного не случится… Все должно быть в полном порядке. Ведь мы с Аленой так хорошо расстались…

Километров через сорок навстречу вылетел указатель: справа, в полутора километрах от основной трассы, находится некое Бараново. Вспомнив совет, полученный в Ярцево, свернул направо, и скоро моя шестерка вкатилась в Бараново, оказавшееся обычным большим селом. Покружив минут пять среди домиков с палисадниками, я в конце концов нашел одноэтажное здание с верандой, крыльцом и табличкой: «Отделение связи». Дверь была открыта. Войдя, увидел розовощекую девушку в сарафане. Девушка читала за конторкой газету. Объяснив, что очень спешу, попросил соединить меня с Москвой, по срочному тарифу.

Секунд десять дежурная бесстрастно разглядывала меня. Наконец покачала головой:

– Товарищ, какая Москва? Мы же через час закрываемся.

– Я по срочному…

– Ну и что по срочному? А если не успеем? Я ждать не буду. Мне домой надо.

– Девушка, очень нужно. С меня коробка конфет.

– Нужны мне ваши конфеты… – Вздохнув, она нехотя надела наушники. Сказала, вращая диск: – Знаете, как у нас дозвониться? Пока в Ярцево пробьешься… Потом надо в Смоленск… И только потом в Москву… Протянула бумажку. – Ладно… Вот бланк, напишите номер… И количество минут. И положите деньги. По срочному – девяносто копеек минута.

Написав номер Алены, я на всякий случай вписал в графу «количество минут» цифру «10». Положил перед дежурной заполненный бланк. И десятирублевую купюру. Продолжая крутить диск, она ухитрилась положить на конторку рубль сдачи. Наконец закричала кому-то: «Алло! Алло! Возьмите срочный!»

Около минуты девушка передавала заказ. Закончив сказала:

– Вам повезло. Но учтите, дадут не скоро. Хотите, подождите на улице. Там есть скамейка. И возьмите свой рубль.

– Пусть пока полежит. Может, я буду говорить больше.

Выйдя на улицу, я уселся на скамейку. Не знаю, как утром, но вечером местная почта спросом не пользовалась. Пока я ждал связи, по деревянному крыльцу поднялись и спустились лишь два человека. Постаравшись устроиться в тени, минут сорок разглядывал поставленную у пруда собственную машину, а также несколько деревьев и изредка подходивших к пруду кур и гусей. Примерно без четверти шесть из комнаты донесся резкий звонок. Поднявшись на крыльцо, я вошел в помещение. Несколько минут мне пришлось выслушивать, как розовощекая дежурная кричит: «Алло, шестая! Шестая, ответьте! Алло, шестая…» Наконец, услышав ответ, щелкнула переключателем:

– Все, дали Москву. Товарищ, возьмите трубку. Аппарат на веранде…

На веранде на крохотном деревянном столике стоял телефонный аппарат. Усевшись на единственный стул, я взял трубку. Довольно долго мембрана бессмысленно шумела, до меня доносились то обрывки голосов, то попискивание, то гудки. Наконец женский голос сказал:

– Бараново, Москву вызывали? Говорите…

Почти тут же я услышал голос Алены.

– Алло… Слушаю… Алло! Слушаю, говорите?

Честно говоря, я страшно обрадовался:

– Алена, привет. Это я. Узнала?

– Привет. Узнала. – Секунду трубка молчала. – Ты где?

– Все там же. В скучном городе. Я тебе звонил час назад. Ты выходила?

– Д-да… Была у Жанны.

– Понятно. Как Жанна?

– С ней все в порядке.

– Передай ей привет.

– Передам. Ты… хоть соскучился?

– Да. Я очень хочу тебя видеть.

– Так приезжай. Когда ты приедешь?

Услышав это, я вспомнил про мазь. Неизвестно, когда кончится ее действие. Поэтому сказал:

– Дня через два.

– Раньше нельзя?

– Нельзя. Но зато, как приеду, сразу пойдем куда-нибудь. Приглашаю тебя, Жанну, Сашку. И вообще, всех. Хорошо?

– Хорошо. Как халтура?

– Все в порядке. – Тут я понял, что разговор надо заканчивать. Выяснение обстоятельств совсем не входило в мои планы. Начал закругляться: Ладно, Ален, все. Целую. До встречи. Будь умницей, хорошо?

– Хорошо. И ты будь умником.

По ее голосу я догадался: она хотела бы поговорить еще. Черт, я тоже хотел бы еще поговорить… Помедлив, сказал:

– Я-то буду. Как только приеду в Москву, звоню. Все, до встречи.

– До встречи. Приезжай скорей.

Раздались частые гудки, тут же их перебил женский голос:

– Абонент, поговорили? – Добавил, пропуская мое «да»: – Говорили три минуты. Отключаю.

На этот голос наложился голос местной дежурной:

– Все, товарищ… Разговор окончен, положите трубку.

Положив трубку, я хотел уйти, но дежурная крикнула:

– Товарищ, куда же вы? Возьмите возврат! Вам шесть тридцать… С десяти минут… И еще рубль…

Пройдя к конторке, сказал, что я – суеверный, чтобы дежурная засчитала десятиминутный разговор. Но дежурная все-таки заставила взять деньги…

Возвращение

По шоссе, ведущему в Москву, я нарочно ехал медленно, не больше восьмидесяти в час. Довольно долго мои мысли занимал разговор с Аленой. Я перебирал каждое его слово… Въехав в Московскую область, поймал себя на том, что каждые двадцать минут смотрю – проходит ли действие мази. Увы, ничего хорошего зеркало мне пока не говорило. Давно уже приближалась Москва, остались позади Бородино, Можайск, Голицыно, но никаких изменений я не видел. Мое лицо по-прежнему выглядело чужим. Единственным утешением было то, что сейчас около девяти. Если я втер мазь в час ночи, действие должно прекратиться через сутки. То есть примерно через четыре часа. Значит, остается ждать ночи.

Как я ни тянул, в Москву все же въехал довольно рано, двадцать минут десятого. Проехав Триумфальную арку, свернул в первую же улочку, затормозил у телефона-автомата. Осмотрелся. В некоторых окнах уже горит свет, но вообще вокруг светло как днем. Прохожих мало. Посидев немного, вышел, набрал номер. Саша снял трубку почти сразу:

– Алло?

– Привет. Это я.

Сашка ответил после секундного молчания. Наверное, эта секунда ему потребовалась, чтобы попытаться понять, чем закончилась моя поездка:

– Привет. Ну как? Порядок?

– Порядок. – Другого слова я найти не мог. Ведь я сделал все, о чем просил Сашка. Отвез Юру и Женю туда, куда они просили. И вернулся.

Снова помедлив секунду, Сашка спросил:

– Ты где?

– На Кутузовском. Недалеко от Триумфальной арки.

– Ты… только приехал?

– Да.

– И ничего не менял?

Вопрос касался внешности.

– Ничего. Все, как было.

На этот раз Сашка молчал довольно долго. Наконец сказал:

– Езжай к кинотеатру «Форум». Там есть стоянка такси. Знаешь?

– Знаю.

– Я буду стоять чуть впереди стоянки. Встань за мной. Когда махну рукой, пересядешь ко мне.

– Договорились.

– Значит, у «Форума». Пока. – Сашка положил трубку. Повесив свою, я вернулся в машину, не спеша развернулся, выехал на Кутузовский.

Когда я подъехал к «Форуму», знакомая девятка уже стояла метрах в пятидесяти от стоянки такси. Я поставил свою машину сзади. Сашка сидел за рулем так, как будто меня и не было. Мне даже показалось, вообще меня не заметил. Впрочем, скоро я убедился, что он меня видит – Сашка поднял руку. После того как я пересел к нему, посмотрел в упор. Потом, качнувшись, легонько толкнул плечом:

– Привет.

– Привет.

– Ну что? Все в норме?

Вопрос показался мне легкомысленным. Ничего себе – все в норме. Почти сутки за баранкой.

– Не знаю. Если это норма. Во всяком случае, я их отвез.

– Их, то есть Юру и Женю?

– Угадал.

– Интересно, и куда ты их отвез?

– За Смоленск. Мы догоняли трейлер.

Некоторое время Сашка смотрел изучающе:

– Трейлер? А зачем им был нужен трейлер?

– Они хотели пересесть на него и ехать на нем дальше.

– И все? И только за Смоленском догнали?

– Нет, вскоре за Москвой. Но они должны были пересесть на трейлер так, чтобы никто их не видел.

– Значит, они пересели?

– Пересели.

– И уехали?

– Конечно.

– Ты видел, как они уехали?

– Вообще-то не видел. Я уехал раньше.

– Черт… – Сашка долго молчал. – Значит, им был нужен трейлер. Серега, перескажи-ка коротко, как все было. С момента, как ты их встретил.

Я рассказал, стараясь ничего не упустить. Начал со встречи на Лесной. Затем более-менее подробно описал погоню. Упомянул, как белобрысый лейтенант проверил мои документы. Закончил же тем, как Женя махнул мне рукой. И как, увидев это, я уехал.

– Все ясно. – Сашка погладил баранку. – Теперь послушай меня. Как бы тебе сказать, Серый… Уже год меня пытается прихватить один человек.

– Прихватить?

– Да. Взять с меня калым. Снять стружку. Ну и так далее. Человек он, если честно, довольно страшноватый. Понимаешь, что это такое?

То, что на Сашкином, а значит, и на моем пути могут встретиться «страшноватые» люди, я прекрасно понимал. Поэтому ответил:

– Более-менее… Я его не знаю?

– Не знаешь. Могу сказать его имя – Вадим Павлович. Не слышал?

– Вадим Павлович? Нет, не слышал.

– Имя, сам понимаешь, ничего не дает. Да и уверен – это имя не настоящее. С этим Вадимом Павловичем я имел дело всего один раз. Имел и до сих пор жалею.

– И что дальше?

– Неделю назад Вадим Павлович позвонил. И сказал, что я должен оказать ему одну услугу. Если я эту услугу окажу, он от меня отвяжется. Навсегда.

– И какую же услугу?

– Неужели не понял, что Вадиму Павловичу нужно было, чтобы кто-то подвез Юру и Женю?

– Ну так я ведь их подвез. Теперь все в порядке.

– В порядке. Поэтому за мной должок… – Сашка подставил ладонь. Я ударил по ней кончиками пальцев. Тут же подставил свою.

Обменявшись ритуальным жестом, мы помолчали, вглядываясь в проезжавшие мимо машины. После этого Сашка сказал:

– Серый, ты знаешь, быть в долгу не люблю. Короче: Вера точно купит твою картину. Только надо чуть подождать. Скажем, дня два. Потерпишь?

– О чем ты. Конечно, потерплю.

– Спасибо. Ну, а пока… Ты должен сделать кое-что еще.

– Что?

– Хочу попросить тебя переночевать на улице.

– Забавно.

– Не волнуйся, это будет не в Москве. За городом, около моей дачи. Причем обещаю полный комфорт. В багажнике у меня лежат надувной матрас и два пледа. Еда, питье. Даже этюдник с красками. Обещаю – мучиться на пленэре будешь только ночь. Я тебе оставлю ключи от моей дачи. Завтра днем пойдешь туда. И поживешь дня два-три.

– А ты?

– Я эти два-три дня должен все время быть в Москве. Для алиби.

– Моя ночевка тоже для алиби?

– Естественно. Раз уж я согласился помочь Вадиму Павловичу. Юра и Женя – его люди. Зачем им был нужен этот трейлер, я не знаю. И знать не хочу. Но мало ли что. Я не хочу подставлять тебя.

– Спасибо.

– Не за что. Я не хочу подставлять и себя. Поэтому эти два дня побуду в Москве. Ты же… Вообще-то с тобой все чисто. Если не считать одного маленького нюанса. Совсем маленького. Ты говоришь, этот гаишник ничего не записал?

– При мне нет.

– Может, он и без тебя ничего не записывал. Но номера шасси и кузова подлинные. Гаишник мог их просто запомнить. Скорее всего с этим трейлером ничего не произойдет. Тогда все отлично. Но если произойдет… и эти парни загремят – милиция рано или поздно выйдет на твою машину. Неизбежно. Выход только один: изобразить, что твою тачку угнали.

Кажется, теперь я полностью понял план Сашки. За исключением некоторых деталей.

– Если мою тачку угнали, почему я об этом не заявил?

– Не заявил, потому что не знал. Ты уехал за город. На этюды. А машину оставил. Вернувшись, обнаружил ее на прежнем месте. Вот и все. Сейчас мы поставим прежние номера. Ты отгонишь машину под свои окна и уйдешь. Тебя наверняка кто-то заметит. Только не тебя, а поставившего машину седого человека лет пятидесяти. Наверняка кто-то заметил и таксиста, пригнавшего нам вчера машину. Тебя же самого жители твоего дома все эти дни не видели. Именно эти факты и узнает милиция, если начнет наводить справки. Но милиция обязательно поинтересуется у тебя самого, где ты был все эти дни. Причем не только поинтересуется, но и проверит. Мало того, еще поищет свидетелей. Поэтому, чтобы все было чисто, ты сегодня переночуешь на воздухе.

Сашка все просчитал идеально!

– Ну что, меняем номера? – спросил я. – К тебе поедем?

– Тут есть одна стоянка. Моего приятеля. Все сделаем на ней.

Но меня интересовало кое-что еще, и я не спешил выходить из машины.

Сашка опять обернулся ко мне:

– Что-нибудь не так?

– Извини. Когда я приму нормальный вид? Мазь точно действует сутки?

– Серега, да ты что? Я же сказал: через сутки все придет в норму. Клянусь, завтра будешь как огурчик. Чудило, ведь завтра тебя должны увидеть свидетели. В том месте, где ты будешь ночевать. Для них ты должен быть самим собой – Сергеем Лотаревым. Соображаешь?

– Ладно, поехали… Далеко твоя стоянка?

– Рядом. За Самотекой.

Минуты через три, попетляв по переулкам, мы с Сашкой остановили машины перед решетчатыми воротами. Уже стемнело. Ворота были слабо освещены светом уличного фонаря. Сашка открыл своим ключом замок. Мы загнали машины в неосвещенный угол стоянки, быстро заменили номера. Сашка спросил, положив липовые номера в багажник:

– Вещи, которые могут понадобиться, у тебя в машине есть?

– Нет. Все мои вещи у тебя.

– Значит, так. Езжай к себе. Ставь машину на место. А я буду ждать, пожалуй, там, где вчера ждали таксиста. Все, давай!

Я выполнил все в точности. Подогнал машину к своему дому. Въехал во двор. Мое законное место, второе справа в общем ряду машин, было свободно. Не спеша завел туда шестерку. Выключил мотор, огляделся. В общем-то двор пуст. Выйдя и заперев дверь, заметил – в дальнем углу двора кто-то прогуливается. Наверняка мой будущий свидетель. Впрочем, кроме него, меня могут увидеть и другие – с балконов, из окон. Пусть видят.

Выйдя на улицу, я остановился. Все спокойно, улица пуста. Никто мной не интересуется. И все же к условленному месту пошел пешком. Правда, эта предосторожность оказалась излишней – ничего подозрительного по дороге не было.

На пленэре

Сашкина девятка стояла около булочной. Я сел в машину. Сашка поинтересовался:

– Все без шума?

– Полная тишина.

Осмотрел меня:

– Вообще-то надо бы переодеться.

– Давай переоденусь.

– Ладно, поехали. Переоденешься на месте.

Полчаса ушло на то, чтобы выбраться из Москвы. За Химками Сашка резко прибавил – минут двадцать мы мчались в сторону Солнечногорска со скоростью сто сорок.

Свою дачу Сашка купил два года назад и тут же переоборудовал так, что она стала выглядеть как игрушка. Дача стоит в лесу, в километре от Сенежского озера, несколько на отшибе от других строений, хотя и входит в дачный кооператив. Известно: места для отдыха на Сенежском озере отличные. С одной стороны, множество лодочных станций, домиков рыбака, пансионатов, на которых есть все – от прогулочных катеров до баров и дискотек. С другой полно глухих участков, где тебя никто не увидит.

Перед Солнечногорском мы свернули направо и сбавили ход. Путь, по которому Сашка вел сейчас девятку, был для меня новым. Впрочем, приглядевшись, я эти места узнал. Вот вырубка. Вот светятся окна в крохотных домиках садового кооператива. Вот потянуло в окно свежестью – озеро. На секунду Сашка включил дальние фары. Потом довольно долго мы ехали на малой скорости, Сашка напряженно вглядывался вперед. Наконец он остановил машину, заглушил мотор:

– Все. Приехали.

Я огляделся. Место знакомое. Слева – отсвечивающаяся под лунным светом стена камышей, чуть впереди – свободная вода, излом берега. Примерно в километре отсюда начинается Сашкин дачный кооператив. Поблизости должна быть база отдыха. Три летних домика за забором, причал с моторкой и несколькими лодками. Еще там есть собака, большая мохнатая собака. За этими камышами песчаная полоска берега, я там не раз купался.

– Здесь рядом какая-то база отдыха, да? – спросил я.

– Точно. Ведомственная база Госстроя СССР, называется «Рыболов Сенежья». Там собака, но ночью она на привязи. Да и без привязи можно не бояться, отдыхающих она не трогает. Вылезай, переоденешься.

Выйдя из машины, я потянулся, разминая затекшие ноги, поясницу и плечи. Достав из багажника сумку, Сашка дернул молнию:

– Раздевайся! Быстро. Парик снимай.

Я разделся до плавок. Сложил на заднее сиденье пиджак, брюки, рубашку, кроссовки, очки, накладной живот, парик. Переложил из кармана пиджака в джинсы деньги, заметив, что после поездки у меня осталось что-то около двадцати рублей. Поежившись, натянул джинсы, тенниску и пуловер, надел Сашкины кроссовки.

Сашка заметил:

– Если тебя здесь увидят лысым, нехорошо. Поищи – в сумке должна быть джинсовая кепочка. Надень ее. И пока не снимай. Даже на ночь. Уж пожалуйста.

Найдя в сумке джинсовую кепочку, я натянул ее на свой лысый череп. Потрогал щеки, они все еще были шершавыми.

Сашка протянул тюбик:

– Не трогай лицо, к утру все пройдет. Вот детский крем, намажься на ночь.

– Точно пройдет?

– Ну, может остаться легкое покраснение. Как от загара.

– И надолго?

– Дня на три. Так ты ведь и так будешь эти три дня загорать. Думаю, переживешь.

– Переживу. Что делаем дальше?

– Ты готов?

– Готов.

– Садись в машину. Я объясню, что к чему.

Когда я сел рядом, Сашка включил мотор:

– Серега, в моем багажнике есть все, чтобы ночью и утром ты чувствовал себя спокойно. Пледы, надувной матрас, термос с чаем, бутерброды, этюдник, набор кистей и красок. Вообще ты как, есть хочешь?

– Слегка. Я обедал в четыре.

– Отъешься на даче. Там полный холодильник. Держи ключи… – Подождал, пока я спрячу ключи. – Учти – тебя должен запомнить сторож. Сейчас мы подъедем к другому краю базы. Накачаем матрас. Ты перелезешь через забор. Ляжешь на матрас, укроешься пледами. И все. Можешь спать. Но утром тебя должен увидеть сторож. Обязательно.

– А он увидит?

– Надеюсь. Территория тут небольшая. Увидев тебя, сторож, по идее, начнет тебя гнать. Попробуй с ним поговорить, и главное, дай понять, что ты ночуешь на базе уже вторую ночь.

– Алиби?

– Оно самое. Скажешь – за забором надежнее, поэтому и спишь здесь. Вообще, поплачься в жилетку – молодой художник, приехал на этюды, и так далее. Выгнать он тебя все равно выгонит, но запомнит. Ну, а потом иди на дачу. И жди моего приезда.

– А если не выгонит?

– Вряд ли. Думаю, выгонит. Тогда попроси пустить тебя на базу днем. Скажи – хочешь порисовать лодки, удильщиков. Если откажет, все равно приди завтра к базе и поторчи у него на глазах с этюдником. Неплохо то же самое сделать и послезавтра, для полной гарантии.

– Понял.

– И не забудь про кепку. Не снимай ее на ночь. Хорошо?

– Хорошо.

– Ну тогда поехали. Там, у забора, желательно не говорить, объясняемся жестами.

По-прежнему не зажигая огней, Сашка тронул машину. Девятка поползла вдоль стены камышей. Метров через двести начался забор. Машина остановилась у дальнего его края. Вышли, молча достали из багажника надувной матрас. Так же молча его накачали. Через забор я перелез довольно легко, с помощью Сашки. Спрыгнул на мягкую землю, и тут же с другого конца базы раздался собачий лай. Я застыл, повернувшись в ту сторону.

Сашка тихо сказал:

– Сейчас она замолчит…

Точно. Тявкнув еще пару раз, собака замолчала. Я принял через забор надувной матрас, затем набитый вещами рюкзак и сумку.

Хлопнула дверь, заработал мотор, машина уехала.

Усевшись на матрас, я развязал рюкзак. Пошарив внутри, быстро нашел термос, пакет с бутербродами. Мысленно поблагодарив Сашку, отпил прямо из горлышка горячего сладкого чая, уничтожил несколько бутербродов. Теперь самое главное: обмазаться детским кремом. Достал из кармана тюбик, долго втирал крем в лицо и руки.

Уже вытянувшись под пледами на матрасе, предался самым приятным теперь для себя размышлениям. Действие мази должно пройти к утру… Если оно пройдет… Что же будет, если оно пройдет? Что же будет? Алена… Наверное, это будет то, что принято называть счастьем… Именно счастьем… Скоро ее увижу… Единственное, о чем я сейчас мечтаю, – чтобы скорей прошло действие мази… А остальное все так хорошо… С этой мыслью я заснул.

Проснулся я, когда сверху вовсю светило солнце. Посмотрел на часы – уже одиннадцать. Крепко же я спал! Не разбудили ни палящее солнце, ни доносящиеся громкие голоса. Прислушался: звякнула цепь, заскрипели уключины. Кто-то сел в лодку. Осторожно потрогал щеки – как будто гладкие. Лоб, подбородок, шея – тоже. Только отросла щетина и с лица осыпается какая-то шелуха. Неужели все прошло? Жаль, нет зеркала, посмотреть. Потрогал голову. Кепка. Джинсовая… Снял было ее, но тут же вспомнил – снимать нельзя. Натянул снова. И, откинув прогретые солнцем пледы, сел на матрасе.

Минут десять сидел, подставив лицо солнцу. Утро прекрасное, и главное, никуда не нужно спешить. Из блаженного состояния вывел голод. Я натянул кроссовки, встал, сделал зарядку, позавтракал. Потом поставил этюдник, закрепил на нем лист ватмана, достал из рюкзака кисти, краски, набор фломастеров, карандаши. Что рисовать? Ладно, какая разница…

Довольно долго я добросовестно штриховал карандашом бумагу, буквально вымучивая каждую нанесенную на ватман черточку, но потом ушел в себя и заработал по-настоящему. От эскиза меня оторвали лишь необычные звуки. Вдруг понял: рядом стоит собака. Посмотрел. Вот она. Та самая, большая, мохнатая, с загнутым вверх хвостом. Стоит рядом, громко дыша. Поглядывает то на меня, то на эскиз.

Собак я не боюсь, к тому же Сашка предупредил, что отдыхающих этот пес не трогает, поэтому сказал: «Ух ты, псина… Привет», – и продолжил работу. Но почти тут же из кустов вышел невысокий крепкий старик, судя по всему, сторож. На старике была бейсбольная шапочка, когда-то красная, сейчас же выгоревшая почти добела, линялая майка-безрукавка и ношеные-переношеные джинсы.

– Доброе утро, – сказал старик.

– Доброе утро.

– Я здешний сторож, зовут меня Николай Иванович. А вы наш? Что-то я вас не припомню.

– Нет. – Я отложил карандаш.

– Понятно. А откуда вы?

– Ниоткуда. Я сам по себе.

Присев на корточки, Николай Иванович цокнул, подзывая собаку. Взял подошедшего пса за загривок.

– Значит, сами по себе. А как вы сюда попали? – Скомандовал: – Дик, место! – и пес исчез.

Сторож склонил голову набок:

– Парень, изложи, откуда ты здесь возник?

– Извините, но пришлось перелезть через забор.

Сторож подошел к этюднику, посмотрел на эскиз. Повернулся:

– Что, серьезно?

– Серьезно. Приехал порисовать. Вторую ночь здесь ночую. У вас.

Сторож перевел взгляд на матрас, примятую вокруг траву.

– Силен. «У вас». Что, места вокруг мало?

– Видите ли, тут как-то спокойней. За забором. И потом я давно уже облюбовал вашу базу.

– Это почему же?

– Колорит. Лодки, причал. Рыбаки. – Полез в карман, достал десятку: Вот, возьмите.

Сторож посмотрел на десятку, на меня. Почесал в затылке, не спеша поправил шапочку:

– Д-да. Вот что, парень, десятку свою спрячь. Пригодится. Ты вообще знаешь, где находишься?

– Знаю. База «Рыболов Сенежья».

– Что, живешь рядом?

– Да нет. Просто часто приезжаю.

– Приезжаешь и приезжай. Но отсюда уходи. У меня тут сейчас начальство. От него десяткой не отделаешься. Понял, парень? Забирай причиндалы и сваливай. Без обиды. Хорошо?

– Хорошо. Но все же возьмите! Я хочу еще прийти порисовать. А?

– Да спрячь ты свою десятку. Осенью, когда никого нет, – пожалуйста. А сейчас давай. Через двадцать минут приду, проверю – чтоб тебя уже не было. Заведующий у меня в отпуске, я один. Так что давай. Не до тебя сейчас. Все, сматывайся. – Повернувшись, Николай Иванович исчез в кустах.

Выпустив из матраса воздух, я сложил вещи в рюкзак и сумку. Вышел из ворот базы и двинулся к Сашкиной даче. Пройдя минут двадцать по лесу, увидел за деревьями знакомый высокий забор. Над забором торчала скошенная в одну сторону черепичная крыша, был виден солярий, часть мансарды. До боли знакомая Сашкина дача.

Открыв ключом калитку, я по выложенной из плит дорожке подошел к полутораэтажному коттеджу.

В доме первым делом прошел в ванную. Не без некоторого замирания остановился перед большим зеркалом. Перевел дух: черт, все в порядке! Я прежний: обычный, двадцатисемилетний. Правда, на шее, подбородке и щеках остались еще легкие покраснения. Но ясно, что они скоро пройдут, как и обещал Сашка.

К месту назначения

Мощный двигатель работал без перебоев. Трейлер шел ровно. Шитик покосился направо, на невысокого белобрысого Клюя. Тот никак не мог справиться со сном: то закидывал голову на спинку сиденья, то вздрагивал и бессмысленно смотрел вперед. За окном со стороны Клюя вот уже шесть часов подряд тянулось море, от самого Туапсе. Шитик подумал: «КамАЗ – это машина». Двигатель практически крутится без остановок с утра, от самого Белгорода. И ни одного сбоя.

Через полчаса, когда трейлер проскочил Гудауту, Клюй размяк еще больше. Шитик посмотрел на часы – пятнадцать ноль семь по московскому, или шестнадцать ноль семь по местному. Сейчас будет Новый Афон, потом перевал, и все. Конец пути – Сухуми. На условленном месте в Сухуми, на углу улицы Чачкалия и Бзыбского шоссе они должны встать и ждать, когда подойдет невысокий человек в синей футболке. Человек должен назваться Ашотом и знать их туфтовые[1] имена – Юра и Женя. Подойти к трейлеру Ашот должен сегодня, от восемнадцати до двадцати по местному времени. Если же Ашот до двадцати не появится, они должны отъехать. И, убедившись, что все спокойно, встать в тихом месте. В десять утра вернуться на ту же точку. И снова ждать Ашота. Когда он придет… Шитик усмехнулся. Когда он придет, они получат навар. Навар настолько крутой, что, получив его, каждый из них сможет делать все, что захочет. Надолго забыв о своих бедах.

Еще минут через сорок, уже на перевале, Шитик решил: перед Сухуми, сразу за виадуком, надо дать Клюю кофе. Иначе до встречи с Ашотом он так и не очухается. Кофе в стоящем под сиденьем термосе был для них драгоценностью, они берегли каждую каплю. В термосе оставалось не больше чашки, но теперь уже беречь кофе не нужно. Клюя можно понять – он вел машину с утра. А перед этим спал часа два, не больше. Шитик вспомнил: когда он показал Клюя Крыжу, тот сразу одобрил выбор. В чем, в чем, а в людях Крыж разбирается. Клюй, хоть никогда не нюхал зоны и не водился с ельней[2], показал себя молодцом. И в дороге, и там, под Смоленском. Крыж наверняка похвалил бы их. Похвалил бы… Черт… Шитик выругался. Единственный человек, которого Шитик боится, – Крыж. Ведь то, что Крыж стал Вадимом Павловичем, из всей ельни знает только он один. Только он, Шитик. И все.

За виадуком Шитик трясанул Клюя за плечо:

– Клюй! Эй, Клю-у-уй! Очнись! Подъезжаем!

Клюй не реагировал. Лишь после того, как Шитик тряхнул изо всех сил, ошарашенно выпрямился:

– А? Что? Что случилось?

– Ничего. Просто подъезжаем. Кончай кемарить.

– А-а… – Помедлив, Клюй с силой потер ладонями лицо. – Что, Сухуми?

– Сухуми. Возьми термос, допей кофе. Возьми, возьми. Иначе не очухаешься.

Встряхнув головой, Клюй взял термос. Посмотрел на Шитика:

– Сам-то будешь?

– Зачем, я свежий. Пей все.

– Угу… – Клюй отвинтил крышку, вылил в нее остатки кофе. Чуть притронулся к теплой жиже губами, смакуя. – Место не пролетим?

– Не пролетим. Нам нужно к морю, на Бзыбское шоссе. А там, считай, мы на месте. По уговору должны встать точно перед поворотом на улицу Чачкалия.

Они уже въехали в город. По обеим сторонам дороги потянулись дома частного сектора, с балюстрадами и хорошо обихоженными дворами. Место, где они должны были остановиться, оба знали лишь по карте. Как раз допив кофе, Клюй кивнул:

– Указатель «Бзыбское шоссе».

– Вижу… – Шитик повернул на Бзыбское шоссе, сбавил скорость. Они поехали совсем медленно, около пятидесяти в час. Клюй завинтил крышку, поставил термос под сиденье. Пригнулся к ветровому стеклу:

– Шитик… Впереди справа какой-то указатель. Кажись, стоянка такси. Может, это то место?

– Может. – Шитик сбавил еще. Трейлер теперь еле полз. – Смотри внимательней. Встать надо точно. Справа на углу – белый дом.

– Смотрю. – Клюй застыл, вглядываясь. – Справа белый дом! Видишь?

– Вижу. И указатель вижу. Тормозим. Вон улица, слева магазин «Продукты».

Свернув к тротуару, трейлер прошел по инерции несколько метров и застыл перед поворотом направо на неширокую улочку у ограды небольшого белого дома. Вглядевшись в табличку на угловом доме с противоположной стороны улочки, Шитик выключил мотор. Среди надписей на трех языках он разобрал русскую, которая извещала, что это и есть «ул. Чачкалия». Они остановились точно на условленном месте.

Теперь надо ждать, не выходя из кабины, – таким был уговор. Ждать человека в синей майке, который назовется Ашотом.

Проверка

Азизов и Вадим Павлович сидели в условленной по предварительному договору квартире, уединившись в небольшой комнате. На столе перед ними стояло блюдо с только что испеченным и уже разрезанным хачапури, кофейник и две крохотные чашки.

Вадима Павловича Азизов видел третий раз в жизни. Впервые они встретились два месяца назад, дважды: сначала для общего знакомства, потом для точного уговора. Кроме того, несколько раз переговорили по телефону, в том числе вчера и позавчера. Вчера, при их последнем телефонном разговоре, Вадим Павлович, уточнив детали, пообещал приехать в Сухуми сегодня днем, чтобы вместе с Азизовым встретить «товар». Первую часть обещания Вадим Павлович выполнил, явившись сюда около двух часов назад. Теперь они вместе ждали «товар», приканчивая третий кофейник.

От еды Вадим Павлович отказался. Что касается Азизова, он страдал тяжелой формой сахарного диабета, поэтому ел много и часто. Азизову только что исполнилось пятьдесят пять. Он был толстеньким коротышкой, круглоголовым, с полуседой шевелюрой и иссиня-черными восточными глазами навыкате. В жизни Азизова давно уже интересовало только «дело». Да еще, пожалуй, еда. Поскольку умение разбираться в людях тоже входило в «дело», сейчас, при третьей встрече, Азизов перебирал все, что помогло бы выявить истинную суть Вадима Павловича. Да, постепенно он приходил к выводу: похоже, это блатняк[3]. И совсем не исключено, что не просто блатняк, а вор в законе. Хотя и выглядит мирнее мирного: лет под шестьдесят, лысоватый, обрюзгший, с постоянно опущенными подслеповатыми глазами. Впрочем, внешность Вадима Павловича Азизова особенно не интересовала. После первой встречи с этим человеком Азизов убедился: ему можно доверять. Вадим Павлович знал тех, с кем он имел дело раньше. При этом знал многое о нем самом. Но главное, «дело», которое они с Вадимом Павловичем обговорили, его вполне устраивало. И сейчас это дело должно подойти к концу. Должно, подумал Азизов. Это еще не значит, что оно на самом деле подойдет к концу.

Посмотрел на гостя:

– Может, все же кусочек хачапури?

Вадим Павлович покачал головой:

– Не хочу. Вы ешьте.

– Ну, смотрите, – Азизов взял кусок хачапури, теплого, истекающего маслом. Помешал ложечкой кофе, сделал глоток, и в это время зазвонил телефон. Азизов сделал еще один глоток, снял трубку:

– Слушаю?

– Роберт Арутюнович, это я… Ашот.

Азизов хорошо знал голос говорившего, это был один из самых верных его подручных. Отлично понял Азизов и причину заминки, настоящее имя Ашота было Дереник. Но для Вадима Павловича и его людей Дереник должен был стать Ашотом.

Азизов положил хачапури. Сказал:

– Да, Ашот, слушаю. Что там?

– Вроде, они приехали. Стоят там, где договорились.

– Точно они?

– Вроде. Стоят на условленном месте. Ну, а там… Я ведь не знаю, какой должен быть номер.

– А у этих какой?

– Московский. Шестьдесят шесть пятнадцать.

– Подожди, не вешай трубку… – Посмотрел на Вадима Павловича: – Какой у них номер?

Вадим Павлович усмехнулся:

– Что, приехали?

– Кажется, да.

– Номер прицепной фуры шестьдесят шесть пятнадцать. Эм-ша. Спросите, сколько там человек. И как выглядят.

– Сейчас… Ашотик, сколько людей в кабине?

– Двое. Обоим лет под тридцать, один блондин, волосы длинные, второй потемней, лысоват.

– Понятно. – Азизов опять посмотрел на Вадима Павловича: – Номер, какой вы сказали. В кабине сидят двое. Обоим лет под тридцать, один блондин, второй потемней. Лысоватый. Они?

Вадим Павлович помолчал, изучая пол. Шевельнулся:

– Они. Но сделаем, как договаривались. Не будем спешить. Надо на них посмотреть.

– Понял. – Бросил в трубку: – Ашотик, приезжай за нами. Хорошо?

– Хорошо. Буду через пять минут.

Вместе с Вадимом Павловичем Азизов вышел на улицу. Через пять минут они сели в затормозившую у тротуара белую девятку. За рулем сидел смуглый крепыш, мускулистый торс обтягивала синяя футболка.

Крепыш обернулся к Вадиму Павловичу:

– Здравствуйте. Меня зовут Ашот.

Глаз Вадим Павлович так и не поднял, только что-то буркнул. Азизов, поймав быстрый взгляд Ашота, тихо, как в пустоту, сказал:

– Ашот, ты Гизо звонил?

– Он ждет. Едем туда?

– Едем.

Ашот мягко тронул ручку скорости. Через несколько минут белая девятка въехала на улицу Чачкалия со стороны моря. Остановилась у углового дома, того самого, с другой стороны которого стоял трейлер.

Азизов кивнул:

– Приехали. Нам сюда.

Азизов вышел из машины первым, за ним Вадим Павлович и последним Ашот. Тройка двинулась к калитке, оказавшейся открытой. За ней стоял хозяин, человек лет сорока.

– Здравствуйте, гости дорогие, здравствуйте. Роберт Арутюнович, вы знаете, куда. Проходите.

Все трое поднялись по узорной деревянной лестнице, вошли в дом, прошли коридором мимо нескольких комнат и остановились наконец в небольшом помещении. Из-за зашторенных окон в помещении было темно, но, судя по всему, это была спальня.

Азизов посмотрел на Вадима Павловича, предупредил:

– Учтите, окно прямо перед машиной.

Вадим Павлович осторожно отогнул край шторы. Кабина стоящего у тротуара трейлера оказалась совсем близко. Вгляделся – оба водителя сидят, закинув головы на спинку сиденья. Лица выражают примерно одно и то же: бесстрастное ожидание с легкой примесью настороженности.

– Они? – спросил Азизов.

– Они. – Вадим Павлович прикрыл штору. – Действуем, как договорились. Условия помните?

– Разумеется. Они не узнают, что вы здесь. Мы поедем сейчас к Ашоту. А Ашот подвезет их минут через десять к своему гаражу. У него гараж рядом с домом. Из окна виден. В общем все, как и договаривались. Устроит?

– Устроит.

– Ашот, из кабины пусть не выходят. Понял?

– Поезжайте, Роберт Арутюнович. Я их привезу.

Сдача товара

Шитик посмотрел на часы. Пока все нормально, они ждут не больше получаса. Хотя, конечно, лучше если бы Ашот пришел как можно скорее. Если до восьми вечера он не появится, придется искать стоянку. Это не так просто в незнакомом городе. Разумеется, вдвоем они не пропадут. Клюй парень ушлый. Он же, Шитик, готов ждать хоть несколько дней, лишь бы все кончилось по уговору. «Готов ждать, – повторил Шитик про себя. – Готов ждать». Полез в карман за «Столичными» и увидел идущего к трейлеру человека в синей футболке. Откуда он появился, Шитик не заметил. Клюй напрягся, переглянувшись с Шитиком.

Подойдя к трейлеру, человек встал на ступеньку. Сказал в окно:

– Ребята, здравствуйте. Меня зовут Ашот. Вы случаем не Юра и Женя?

Шитик просчитал все еще раз. Смуглое лицо было таким, каким и должно быть лицо Ашота. Оно приветливо улыбалось, но глаза были стальными. Синяя майка. Ашот. Знает их имена. Совпадает все до точки. Процедил:

– Допустим. Что дальше?

– Дальше? Можно в кабину? Я покажу дорогу.

Клюй посмотрел на Шитика и молча открыл дверцу. Наверняка он тоже просчитал все до конца. Подвинулся, уступая место Ашоту.

Ашот, усевшись, хлопнул дверцей. Скомандовал:

– Ребятки, вперед. Пока прямо. Там я покажу.

Тронув ручку скорости, Шитик засомневался. Может, это никакой не Ашот, а самый настоящий полуцвет[4]? И они едут сейчас прямиком в контору[5]? Покосился. Нет, вроде непохоже. Да и потом за ним и Клюем стоит Крыж. А это значит, что все должно быть в полном порядке. И вообще – свое дело они сделали. Взяли груз. И довезли. Об остальном пусть думают другие.

– Стоп, – скомандовал вдруг Ашот.

Нажав на тормоз, Шитик вопросительно посмотрел на него.

– Ребятки, вам придется постоять здесь, пока стемнеет, – объяснил Ашот.

– Постоять, так постоять, – сказал Шитик. – Только покажи, где поблизости туалет. Мы еле терпим. И хорошо бы пожрать чего-нибудь. И попить.

Спрыгнув, Ашот кивнул:

– Идемте.

Проводив их в туалет на ближайшем участке, Ашот подождал их возвращения, а затем куда-то исчез. Скоро вернулся с графином, наполненным желтоватой жидкостью, лавашом и кругом сулугуни:

– Сок, хлеб и сыр. Хватит до вечера?

– Хватит.

Пришел Ашот, как только начало темнеть. Сев в кабину, сказал:

– Теперь, братки, только вперед. Теперь уж точно с концами.

По указанию Ашота Шитик повернул сначала налево, потом направо, потом снова налево. Ни названий улиц, ни примет пути нарочно не запоминал – в любом случае ни к чему. Если их замели, ничего, кроме зоны, их уже не ждет. Если же все в порядке, они с Клюем найдут потом сто проводников. Да и вообще, передвигаться будут только на тачках.

Повинуясь коротким указаниям, Шитик продолжал крутить баранку. Наконец Ашот сказал:

– Стоп, приехали. – Подождал, пока Шитик затормозит. – Подать назад сможете? К этому гаражу?

На небольшом пустыре, со всех сторон окруженном домами, стоял гаражный блок. Освещенные переносной лампой ворота крайнего гаража были открыты, гараж был пуст. Ясно, для товара. Шитик прикинул: подогнать машину к гаражу будет не просто, места для разворота такой махины маловато.

– Проедете? – спросил Ашот.

– Постараюсь.

– Постарайтесь. – Ашот спрыгнул на землю. – Давайте помаленьку. Я посигналю. И уговор: пока не разгрузим, из кабины не выходить. Хорошо?

– Нам выходить и не нужно. – Шитик начал маневры. Поглядывая то в боковое зеркало, то на Ашота, довольно скоро придвинул заднюю стенку точно к гаражу. Вот Ашот махнул руками: стоп! Дернув ручку тормоза, Шитик увидел двое, выйдя из гаража, начали открывать задние двери. Откинулся на сиденье. Подумал: «Все. Выгрузка скоро закончится. И наступит расчет». На секунду шевельнулось: «Наступит ли?» Успокоил себя: «Наступит». Товар сдан, от расчета не отвертеться. Покосился на Клюя. Тот спросил:

– Не кинут[6]?

– Смеешься. Как они нас кинут?

– Скажем, завалят[7]?

– Пусть попробуют.

Клюй почесал в затылке, согласился:

– Д-да. Завалить нас не просто. Ладно, подождем.

Довольно долго оба сидели молча, прислушиваясь к звукам разгрузки. Наконец в кабину заглянул Ашот:

– Как, ребятки? Можно к вам?

Клюй пожал плечами. Шитик кивнул:

– Почему нельзя. Залезайте.

Усевшись на сиденье, Ашот тронул Клюя за плечо:

– Молодцы. Товар – высший класс. – Убрал руку. – Слушайте, может, заодно сдадите и бандуру?

– Какую еще бандуру? – спросил Шитик.

– Трейлер? Вам он ни к чему, а нам пригодится. За ценой не постоим.

Шитик поймал настороженный взгляд Клюя. Покачал головой, ответил:

– Не пойдет.

– Почему?

– Потому что товар ваш. А трейлер… С трейлером мы сами знаем, что делать.

– Зря.

– Может, и зря.

– Смотрите, мое дело предложить.

– Смотрим, – сказал Шитик. – Как там, долго еще?

– Да нет. С полчасика и закончим. Лады?

– Лады. Давайте скорей.

Ашот кивнул и спрыгнул на землю.

Завершение сделки

Теперь Азизов и Вадим Павлович сидели в одной из комнат дома Ашота. Свет не горел, и оба видели только силуэты друг друга. На столе стоял неизменный кофейник с кофе и две чашки. Лишь на блюде вместо хачапури лежало теперь домашнее печенье. Из окна комнаты были хорошо видны освещенные ворота гаража, куда выгружался товар, и задняя часть трейлера. Споро мелькали фигуры людей, освобождавших прицеп от груза.

Наконец Азизов встал, задернул шторы, включил настольную лампу, сказал:

– Закончили.

– Как будто, – согласился Вадим Павлович.

– Подождем, сейчас придет Ашот.

Они ждали около минуты. Вошел Ашот, доложил:

– Роберт Арутюнович, принято.

– Проверил?

– Проверил. Как договаривались, пятьсот тысяч. Товар в порядке. Вот только… – Цокнул языком. – Я все насчет трейлера. Зачем добру пропадать? Сдайте его нам, заплатим, сколько скажете. И клянусь, не засветим.

Вадим Павлович поднял глаза:

– Засветите, не засветите, не разговор. Тачка должна исчезнуть. Все. Вопросов нет.

Азизов взял чашечку, посмотрел в пространство. Поставил чашечку на место.

– Исчезнуть, так исчезнуть. Понял, Ашот?

– Понял.

– Чемодан здесь?

– Здесь.

– Давай.

Ашот подошел к стоящему в углу дивану, приподнял сиденье, ловким движением достал и поставил на стол средних размеров чемодан.

Чемодан был обычным: из черной искусственной кожи, с двумя ремнями-застежками. Вздохнув, Ашот посмотрел на Азизова. Тот сделал знак подождать. Спросил, обращаясь к Вадиму Павловичу:

– Договор прежний? Полтора рубля за пачку? Все правильно?

Каждый в комнате, в том числе и Вадим Павлович, прекрасно знал: даже если Азизов будет продавать пачки по госцене, то есть по два пятьдесят, навар все равно будет большим. Но лицо Вадима Павловича по-прежнему ничего не выражало. Он даже как-то скучно сказал:

– Правильно.

– Значит, мы даем вам семьсот пятьдесят штук[8]. За пятьсот упаковок.

– Точно.

– Ашотик, открой.

Ашот отстегнул ремни. Откинул крышку. Чемодан был доверху набит банкнотами в банковской оклейке. Но нет, на Вадима Павловича банковские наклейки никакого впечатления не произвели. Он потер шею:

– Я посчитаю. Подождете?

– Конечно.

Деньги Вадим Павлович считал аккуратно и буднично, шевеля губами и поплевывая на пальцы. Изредка он делал пометки на оклейках старенькой шариковой ручкой. Закончив, отделил ровно пятьдесят тысяч. Остальные семьсот снова уложил в чемодан, пачка к пачке. Закрыл крышку, затянул ремни. Тихо сказал:

– Все правильно. Семьсот пятьдесят штук. Поезд во сколько отходит? На Москву?

Ашот достал из бумажника два билета:

– Вот ваши два билета. СВ, как просили. Поезд – в двадцать двадцать пять. Два на утренний для ваших ребят тоже есть. Я им сейчас отдам. Двойной номер для них в гостинице я сделал. До шести утра.

– Понятно. – Вадим Павлович пожевал губами. – Я должен что-нибудь за услуги? И за чемодан?

Азизов покачал головой:

– Чемодан и услуги входят в расчет. Сейчас Ашот рассчитается с водителями. И отвезет вас к поезду.

Вадим Павлович полез во внутренний карман пиджака. Достал сторублевую бумажку, протянул Ашоту:

– Все же в должниках ходить не люблю. Возьмите. За услуги.

Ашот посмотрел на Азизова. Тот отвел глаза:

– Ашот, я бы взял. Отказываться неудобно.

– Конечно. – Ашот взял сотенную, сложил в несколько раз. Спрятал в карман. – Спасибо. Я рассчитаюсь с ребятами и мигом.

Взял с дивана пустую спортивную сумку, сгреб в нее пятьдесят тысяч и вышел.

Расчет

Ашот появился из темноты неожиданно. Открыл дверцу, рывком поднялся в кабину, сел. Положил на колени спортивную сумку, спросил:

– Место, куда бабки складывать, есть? А ребята?

Шитик и Клюй переглянулись.

– Найдем. – Шитик достал свою сумку, открыл. Клюй достал свою, тоже открыл.

Ашот дернул молнию:

– Считаем. Кто первый?

Шитик усмехнулся:

– Насчет этого все равно. Кореш ближе, давай с него.

Ашот начал передавать пачки Клюю из рук в руки. Клюй не спешил, внимательно перелистывая каждую пачку. С кидалами[9] он был знаком, что такое кукла[10], тоже знал.

Передав последнюю пачку, Ашот сказал:

– Все точно? Двадцать пять?

– Точно. – Клюй закрыл сумку. Ашот так же, не спеша, рассчитался с Шитиком. Первые пачки Шитик просматривал, но уже с пятой начал складывать в сумку, не проверяя. По всему было ясно: фармазонства[11] не будет. Не те дела, товар попал клиенту в жилу. Впрочем, с Кряжем так и должно было быть. Он слышал от всех, кто имел дело с Кряжем: он не залетает.

Передав все деньги, Ашот достал бумажник, протянул два билета:

– Два СВ, на утренний поезд. Для вас оставлен двойной номер в гостинице «Тбилиси». Подойдете к дежурной, ее зовут Клара, скажете: от Ашота. Она все сделает. Потом… я слышал, вам нужны шабашники?

– Нужны, – ответил Шитик.

– Сейчас. – Ашот высунулся из кабины, негромко позвал: – Володя, подойди. – Кивнул на подошедшего худощавого человека. – Это Володя, он все знает и все сделает. Володя, по-моему, эта шабашня тоже в «Тбилиси»? А?

Володя кивнул. Ашот спрыгнул на землю, уступая ему место. Поднял руку:

– Все, ребята. Мы в расчете, я вас не видел, вы меня не знаете. Адью.

Володя, усевшись рядом с Клюем, хлопнул дверцей. Сказал:

– Если в гостиницу «Тбилиси», нам прямо.

Шитик убрал тормоз, включил мотор. Осторожно поехал вперед, выбираясь из узкого переулка.

Отъезд

Остановив белую девятку перед железнодорожным вокзалом, Ашот посмотрел на Вадима Павловича:

– Посадка уже началась. Вещи у вас еще есть? Или только чемодан?

– Только чемодан. Пойду. Счастливо оставаться.

– Проводить?

– Не нужно. Доберусь сам. – Взяв с заднего сиденья чемодан, Вадим Павлович вышел. Ашот дождался, когда он скроется в вокзальных дверях, и уехал, резко развернув машину.

На перроне, подойдя к вагону СВ, Вадим Павлович остановился около проводника, протянул два билета. Подождал, пока тот их посмотрит, и добавил бумажку в десять рублей. Сказал внушительно:

– Я старый человек и люблю покой. Поэтому купил два билета. Постарайтесь, чтобы ко мне не стучали. Хорошо?

Тертый с виду проводник улыбнулся:

– Какой разговор. – Вложил билеты в «гнезда» своей папки. Спрятал десятку. – Чай после отхода подать?

– Если крепкий, выпью.

– Крепкий, а как же. Специально заварю. Заходите, устраивайтесь. Отправимся, я сделаю чай и постучу.

Войдя в купе, Вадим Павлович закрыл за собой дверь, спрятал чемодан под сиденье. Посидев немного, протянул руку и выдвинул дверной стопор.

Через десять минут поезд «Сухуми – Москва» отошел от перрона.

Договор с шабашниками

Шитик нарочно поставил трейлер перед самым входом в гостиницу «Тбилиси».

Володя посмотрел на часы:

– Наверное, уже у себя. Десять. Вы оформляйтесь, я поищу бригадира.

– Что они вообще делают? – спросил Шитик.

– Точно не знаю. Кажется, мастерят сауны.

– Откуда приехали?

– Из России. Или из Прибалтики, точно не знаю. Но сами русские. Через неделю уезжают. Что, искать?

– Ищите. Найдете – спускайтесь прямо сюда. И ждите. Когда подойду и начну договариваться, уходите. Вот четвертак, за беспокойство.

Спрятав двадцатипятирублевку, Володя ушел в гостиницу. Шитик и Клюй взяли сумки и пошли туда же.

В гостиницу устроились без труда. Дежурная и глазом не повела на липовые паспорта.

В номере Шитик сказал:

– Если хотим, чтоб было чисто, шабашникам придется дать штуку. Так что скидываемся по пятихатке[12].

Взял у Клюя пятьсот рублей, добавил свои. Бросил:

– Смотри, чтоб не кемарить… Все же сумки. Понял?

– Будь спок, не засну.

– Посиди, я быстро…

Володя уже стоял около трейлера. Рядом, докуривая сигарету, переминался с ноги на ногу невысокий белобрысый человек. Увидев Шитика, бросил окурок. Настороженно оглядел подошедшего.

Володя тут же сказал:

– Бригадир. Договаривайтесь, я отойду. – Отошел в сторону.

Шитик спросил:

– Много вас здесь?

– Допустим, пятеро. Со мной. А что?

– Видишь этот рыдван?

Бригадир мельком взглянул на трейлер:

– Вижу, и что дальше? Разгружать?

– Он пустой. Нужно его разобрать на мелкие части. И оставить на свалке.

Бригадир посмотрел на Шитика, моргнул:

– В каком смысле разобрать?

– В простом. Размонтировать.

– Шутишь? Он же почти новый?

– Никаких шуток. За работу плачу штуку. Аванс – пятихатка. Остальное после выполнения. Причем сделать нужно сегодня. До ночи.

– До ночи?

– Да, чтобы мы могли проверить.

С минуту бригадир рассматривал землю. Поднял голову:

– А… как насчет инструмента?

– Инструмент есть.

– Д-да… штука… Вообще-то работа этого стоит. Минуты три подождать можете? Посоветуюсь с ребятами.

– Только быстро.

– Ясное дело. – Бригадир исчез. Когда же минут через десять вернулся, с ним уже была вся бригада. Отвел Шитика в сторону, предупредил: – Учтите, с работой справимся часа через четыре. Не раньше. Устроит?

– Устроит. Наш номер двести пятнадцать. Второй этаж. Как закончите, постучите. – Отсчитал пятьсот рублей. – Аванс. Остальное после проверки. Номера снимите и разбейте. Бортовой замажьте. Ясно?

– Ясно. А ключи?

– Ключи, инструмент, все в машине.

– Мелочь от машины можно взять? Колеса, приборы?

– Берите.

– Понял. – Бригадир пошел к своим. Остальное Шитика не интересовало.

Поднявшись в номер и бросив Клюю: «Кемарим, у нас часа четыре…» – он запер дверь и рухнул на кровать.

Разбудил Шитика осторожный стук в дверь. Проснувшись, он подтянул к глазам светящийся циферблат – половина третьего. Пересилив себя, встал. Подошел к двери, спросил тихо:

– Кто?

– Я… Бригадир… Проверять будете?

– А-а… Да-да… Сейчас. Подождите. – Растолкал Клюя: – Запрись. Я скоро.

Руки стоящего в коридоре бригадира были выпачканы мазутом. Увидев Шитика, бригадир кивнул:

– Такси внизу.

У вынесенной в предгорье промышленной свалки такси остановилось. Вместе с Шитиком бригадир подошел к краю полого спадающего вниз отвала. В лунном свете с трудом, но можно было разглядеть кузова разбитых машин, прутья металлоконструкций, горы мусора.

– Видите? – показал бригадир. – Вон он, прицеп. В самом центре.

Вглядевшись, Шитик увидел серебристый кузов без колес, судя по всему, сброшенный с откоса. Чуть поодаль виднелась кабина. Вернее, то, что от нее осталось.

– Вижу. Номера сняли?

– Сняли. Бортовой закрасили, как вы сказали. Спустимся? Тут легко, я покажу.

– Не надо. Вижу, наш. Где колеса? Взяли себе?

– Себе. Приборы тоже. Ну и кое-что еще. Не возражаете?

– Да нет. Ладно, везите назад.

Вернувшись вместе с бригадиром в гостиницу, Шитик передал ему еще пятьсот рублей.

Утром Шитик и Клюй без особых хлопот добрались до вокзала и сели в шестичасовой скорый. Как только поезд отошел от перрона, облегченно вздохнули: впервые за двое суток они могли отоспаться по-настоящему.

Возвращение с Сенежа

Два дня на Сашкиной даче пролетели незаметно. Стояла отличная погода. Каждое утро я брал этюдник и уходил к «Рыболову Сенежья». Устраивался нарочно с той стороны, где глухой забор заменяла стальная сетка, – чтобы видели отдыхающие и сторож. Видела меня и собака, не раз заинтересованно смотревшая из-за сетки в мою сторону.

Стоя перед этюдником в одних плавках, я писал примерно до полудня, не спеша работая акварелью. Когда жара становилась невыносимой, откладывал кисть и нырял в озеро. Плавал до изнеможения, заплывая чуть ли не до середины, вода была мягкой и теплой. Возвращаясь на берег, бросался на покрывало, обсыхал и снова брался за кисть.

Завтракал я плотно, но часам к трем меня все равно охватывал безумный голод. При первых же его признаках уходил на дачу и начинал готовить обед. Точнее, жарить картошку с ветчиной, а также мыть помидоры и огурцы и резать хлеб. Затем устраивался на веранде за столом и уничтожал все в считанные минуты.

Надо сказать, эту вынужденную скуку я переносил довольно легко. Конечно, я жалел, что не могу хотя бы позвонить Алене, но в то же время понимал – короткая разлука будет полезной. Во-первых, хоть чуть-чуть отрастут волосы, во-вторых, окончательно пройдут красные пятна, все еще украшавшие мою шею.

Сашка привез меня на Сенеж с пятницы на субботу. Обещал приехать через два дня, то есть в воскресенье вечером. Но в воскресенье он не появился, так что вечер у телевизора мне пришлось коротать одному.

В понедельник я встал рано. Пробежав несколько кругов вокруг дачи, принял душ, затем, растираясь после душа, взглянул по привычке в зеркало и облегченно вздохнул. Наконец-то… Сашка не обманул: кожа на моем лице снова была девственно чиста. Все до одного покраснения бесследно исчезли.

В связи с этим я позавтракал в особо повышенном настроении, а после отправился на обычное место, захватив этюдник и сумку с покрывалом и полотенцем. У озера, расстелив покрывало и установив этюдник, посмотрел на часы. Оказалось, что я пришел раньше обычного, в половине восьмого. Что ж, подумал я, больше сделаю.

Начав работу, довольно скоро заметил: в связи с понедельником на территории «Рыболова Сенежья» наблюдается оживление. Отдыхающие спешили на работу, из ворот то и дело выезжали машины.

Вскоре база опустела, осталась лишь бесстрастно сидящая на причале собака. Сторож, тщательно заперев лодки, а также двери домиков и ворота, уехал с последней машиной.

Часа два после этого я работал в полном одиночестве, пока не услышал чуть поодаль шум мотора. Оглянулся. Золотистая девятка, выкатив из-за камышей, резко затормозила около меня.

Сашка, выключив мотор, подмигнул:

– Привет. Как ты здесь?

– Нормально. – Я и в самом деле чувствовал себя нормально.

– Не скучаешь?

– Да нет. Видишь, тружусь.

– Что-то тихо. – Сашка оглянулся. – Где весь народ.

– Уехал. Понедельник же.

– Отдыхающие понятно, а персонал?

– Сторож тоже свалил с отдыхающими.

– И заведующий?

– Заведующий в отпуске.

– Вижу, ты в курсе всех дел.

– Стараюсь.

– Как вообще с той ночевкой?

– Нормально.

– А подробней?

– Спал, как суслик. Утром повыяснял отношения со сторожем. Попытался всучить десятку, он отказался. После этого собрал манатки и ушел.

– Собака не обижала?

– Да нет. Ты прав, собака здесь вполне мирная.

– Тогда собирайся. Времени в обрез, я ведь с работы. Прихватим то, что осталось на даче, и в Москву.

Сзади раздалось угрожающее рычание. Я оглянулся. По другую сторону от ограды, заливаясь лаем, прямо на меня со всей силы бросилась уже знакомая мне собака. Отброшенный назад стальной сеткой, пес снова кинулся в мою сторону. Интересно, подумал я, что это с ним? Ведь я всего-навсего хочу убрать этюдник, свой собственный этюдник. Присев на передние лапы и подняв шерсть на загривке, пес продолжал рычать. Вот снова бросился на сетку.

Я стал уговаривать:

– Дик, ты что? Это же мой этюдник! Ну? Тебя же никто не трогает. Да перестань ты. Дик! Ну?

Уговоры не действовали, Дик продолжал злобно рычать и бросаться на сеть.

Я посмотрел на Сашку:

– Что с ним?

Он пожал плечами:

– Не обращай внимания. Не хватало нам еще псом заниматься. Забрасывай все в тачку и поехали.

Сложив вещи на заднее сиденье, я сел вперед. Под непрекращающийся злобный лай захлопнул дверцу. Сашка дал задний ход, развернулся. Через три минуты он затормозил у ворот своей дачи.

– Переодевайся, не забудь захватить шмотки. И назад. Давай, я выходить не буду.

На даче я надел свою рубашку, джинсы, кроссовки. Проверил: в сумке ли бритва, зубная щетка, документы. Вернулся в машину.

– Ничего не забыл? – Сашка включил мотор. – Документы, ключи от дома?

– Все взял.

– Ключи от машины?

– Со мной, не волнуйся. Поехали.

Сашка не спеша выехал на ведущую к Ленинградскому шоссе грунтовую дорогу. Минут через десять, попетляв среди дач и пригородов, мы выехали на магистраль. Доведя скорость до ста двадцати, Сашка сказал:

– Я отсидел свое в Москве, ты на даче. А это значит – все, конец эпопеи. Даже если что-то случится и в дело вступит милиция, придраться к нам будет невозможно. У нас абсолютное алиби. Для всех. Понимаешь?

– Мне что, кричать «ура»?

– В принципе, можешь и крикнуть. Кстати, я только что звонил Вере – она купила картину. Просила сразу же заехать за деньгами.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас. Причем дала очень неплохо, я даже сам не ожидал. Пятнадцать штук.

– Пятнадцать штук за мою картину? Пятнадцать тысяч?

– Именно.

– Шутка?

Сашка потрепал меня по плечу.

– Серега, разве такими вещами шутят? Вера предложила за твою картину пятнадцать тысяч. И попросилa поскорей заехать за деньгами, она уезжает. Что молчишь?

– Я в жизни не видел таких денег. Сразу.

– Теперь увидишь. Собственно, что тебя удивляет? Она ведь уже платила пятнадцать тысяч.

– Не она, а ее любовник. Причем платила за троих. И за три картины.

– А теперь столько же за одну. Но ты же знаешь: со временем цены на произведения искусства поднимаются. Это ведь закон.

– Кончай издеваться.

– Я не издеваюсь. Да и вообще, разговор окончен. Все – сделка состоялась.

Вглядываясь вперед, я обдумывал услышанное. Честно говоря, я не был готов к такой сумме.

– Что, я в самом деле могу сегодня же взять эти деньги?

– Не можешь, а должен. Вечером она уезжает.

– Как же это сделать?

– Очень просто. Я отвезу тебя домой. Оттуда на своей машине поедешь к Вере. Запомни адрес: Комсомольский проспект, шестьдесят четыре, квартира сто двенадцать. Шестой этаж, кода нет. Зайдешь, и она без звука отдаст бабки. Адрес запомнил? Или ты и раньше его знал?

– Нет, раньше не знал. Комсомольский, шестьдесят четыре, сто двенадцать?

– Правильно. Только перед тем, как подняться, позвони из автомата. Она ведь ночная птица. Мало ли, поднимешься, а она вдруг не одета.

– Ладно.

– Серега, если без меня не было бы продажи, без тебя не было бы нашей общей свободы.

– Какой еще свободы?

– Простой. От Вадима Павловича.

Я попытался вспомнить, кто же такой Вадим Павлович. Наконец выплыло: человек, пытавшийся «взять калым». Выдавил:

– А-а… от Вадима Павловича. Понял. Что, он теперь отпал?

– Пока не знаю. Во всяком случае, его просьбу мы выполнили. Ну, а там… Поживем – увидим.

Сашка замолчал, я тоже не лез в разговор. Мне нужно было для себя соединить никак пока несоединяемое. Допустим, я сегодня действительно получу эти пятнадцать тысяч. Получу за что? За картину? Или за услугу, которую оказал Вадиму Павловичу по Сашкиной просьбе? Бездарностью себя я не считаю. Но не считаю себя и гением. Обычный крепкий художник, только и всего. И знаю – тот портрет пятнадцать тысяч не стоит. Но я знаю и другое – ни у одного произведения искусства нет реальной рыночной цены. За картину платят столько, сколько хотят платить. Со мною же вообще особый случай: я умею рисовать, но профан во всем, что касается сбыта собственных произведений. Без Сашки я сейчас наверняка умирал бы с голода. И уж во всяком случае не имел бы того, что имею. Конечно, приятней было бы получить эти пятнадцать тысяч именно за картину. А не за услугу. Но если я получил их за услугу, пусть так и будет. Придумывать себе иллюзии я не собираюсь.

При въезде в Москву Сашка сбавил скорость:

– Серый, ты что? Есть проблемы?

– Да нет… Какие могут быть проблемы при таком гонораре.

– Браво. Ответ на пять с плюсом. Но запомни: если будут проблемы, я всегда выручу. Всегда, понял?

– Понял.

– Пустых слов у меня не было. В том числе и насчет неоплатного долга. Усмехнулся: – Ладно, закончили с комплиментами. Музыку включить? Новая кассета.

– Включи.

Сашка тронул кнопку, и оставшуюся часть пути я не без удовольствия слушал его новые записи.

Затормозил Сашка прямо у моей арки:

– Смотри, ничего не забудь. Созваниваемся?

– Созваниваемся. – Выйдя, я пригнулся: – Сань, спасибо.

– Перестань. Спасибо тебе. До звонка.

– До звонка.

Посмотрев вслед девятке, я прошел во двор. Здесь все выглядело неизменным. Моя шестерка стояла там же, где я ее оставил. Подумал: стоит ли заходить домой? Собственно, зачем? Писем я не жду, включенных электроприборов не оставлял. Глянул на свой балкон, сел в машину, бросил на заднее сиденье сумку. Повернул ключ, посмотрел на щиток – порядок: масло есть, бензина километров на сто. Но пока мне надо только на Комсомольский проспект.

От Сокольников до Комсомольского добирался ровно полчаса. Верин дом оказался одним из многих кирпичных гигантов, вытянувшихся вдоль Комсомольского проспекта. Остановив машину, посмотрел на часы – половина первого. Может, для Веры это и рано, но меня ее расписание не касается. Позвоню, а там видно будет.

Выйдя из машины, вошел в арку. Не без труда отыскал нужный подъезд, потом пришлось долго искать будку телефона-автомата. Наконец, набрав номер, услышал тихий женский голос:

– Слушаю.

– Вера, добрый день. Это Сергей Лотарев. Я не рано?

– А, Сережа! Доброе утро. Ничего. Вы где?

– Стою у вашего подъезда.

– По-моему, вы у меня не были?

– Не доводилось.

– Понятно. Подождите, сейчас соображу. – Судя по всему, Вера или еще в постели, или надевает халат. – Ладно, поднимайтесь. Квартиру вы знаете?

– Сто двенадцать? Шестой этаж?

– Правильно. Сереженька, долго принимать вас не смогу. У меня бедлам, я сегодня уезжаю. Вам откроет домработница, а я… Я выйду на минуту. Уж простите, ради бога. Хорошо?

– Вера, о чем вы. Саша меня предупредил. Я поднимусь и уйду.

– Спасибо. Поднимайтесь, жду.

На шестом этаже я позвонил в квартиру с табличкой «112». Дверь тут же открылась. Домработница – полная женщина в рабочем халате – улыбнулась:

– Да, да, Вера Николаевна предупредила. Вас как зовут-то?

– Сергей.

– Проходите, Сергей. Вон туда, в дальнюю комнату. Вера Николаевна ждет.

Вошел в квартиру. Обилием картин и старинных безделушек прихожая напоминала антикварную лавку. Мало чем отличалась от прихожей и дальняя комната. Я на секунду замер, заметив среди висящих на стенах картин свой натюрморт. Вставленный в дорогую раму натюрморт выглядел вполне прилично среди множества других самых что ни на есть разностильных работ. Тут же услышал Верин голос:

– Сережа, вы пришли? Подождите минутку.

Вышла Вера в красном роскошном халате, с лицом, намазанным кремом.

– Сереженька, простите, но мы свои люди. Вы ведь поймете?

– Вера, конечно.

– Саша говорил, что я взяла вашу роботу?

– Говорил.

– Узнали свой натюрморт?

– Конечно.

– Ладно, не буду дурить вам голову. Где же у меня деньги… А, вот здесь. – Подойдя к ореховому секретеру, Вера открыла ящичек. В нем были аккуратно уложены деньги – сотенные, полусотенные, двадцатипятирублевки. Не люблю эти счеты, но придется считать. У вас есть куда положить?

Я раскрыл сумку:

– Наверное, сюда?

– Давайте, мне все равно. – Морщась, Вера отсчитала пятнадцать тысяч. Подождала, пока я задерну молнию. Улыбнулась: – Мне так неудобно. Может, хотите кофе?

– Спасибо, Вера, все прекрасно. Пойду.

– Хорошо. Антонина вас выпустит. – Потрогала щеки. – Счастливо. Саше привет. Приеду, увидимся. До свидания?

– До свидания.

Спустившись и выйдя на улицу, я пошел не к машине, а снова к телефону-автомату. Опустил две копейки, набрал номер. После двух гудков трубку сняли, и я услышал настороженный голос Алены:

– Алло?

– Алена, привет. Это я. Я в Москве и недалеко от тебя. Выйдешь через пять минут?

– Конечно, – прозвучал ответ после некоторого молчания. – Через пять минут я выхожу.

Подъехал я минут через десять. Алена в открытом белом сарафане, который ей очень шел, уже стояла на краю тротуара. Усевшись со мной рядом, она хлопнула дверцей, сказала, не глядя:

– Знаешь, произошла странная вещь. Кажется, я впервые соскучилась. Причем соскучилась по-настоящему.

Я же подумал, что, может, и не соскучился по-настоящему, но страшно рад, что вижу Алену. Она подставила губы, и я осторожно поцеловал ее.

Зацепка

Рахманов посмотрел в окно. Подумал – уже двенадцать дня. Рейс на Сухуми в два тридцать. Значит, через час он должен быть в Домодедово. Саенко и Жильцов давно в Сухуми, они вылетели рано утром. Может, что-то и зацепят. А может, и нет. Только что прошел дождь, внизу виднеются лужи, асфальт закрывают желтые листья. Все, лето кончилось. Сегодня двадцатое сентября ровно месяц, как он принял дело. Они уже вылетали по подобным сигналам всей следственной группой, два раза, в Самарканд и Даугавпилс. И оба раза зря, потому что предположение ГУБХСС, что через торговую сеть идут те самые лезвия «Шик», оба раза оказывалось ложным. Так что гарантий, что именно сейчас, в Сухуми, они нападут на пропавшую партию «Шика», у следственной группы нет. И все же лететь в Сухуми надо.

Вообще же дело, которое он принял двадцатого августа, было возбуждено Смоленской райпрокуратурой Смоленской области намного раньше четырнадцатого июля. Ну а потом обычная история. Как только выясняется, что маломощной райпрокуратуре расследование не по зубам, дело тут же передают сюда, в республиканскую прокуратуру.

С момента убийства Дегтярева и угона трейлера прошло больше двух месяцев. И никаких серьезных результатов. Правда, у них есть два подозреваемых, Клюев и Шитиков. Но толку от обоих пока мало – оба, как скала, стоят на своей версии. О причастности к угону трейлера не хотят даже говорить, и не будут, пока прокуратура не припрет их к стенке уликами. Но какие могут быть улики, если за два месяца он, Рахманов, так и не нашел ответа на главный вопрос: куда исчез трейлер? Тот самый КамАЗ с прицепом № 66–15 МШ, выехавший утром девятого июля из Москвы с грузом – пятьюстами тысячами голландских бритвенных лезвий «Шик» – и бесследно пропавший?

На второй день после пропажи трейлера Краснопресненским РУВД Москвы был объявлен розыск, во все подразделения ГАИ Союза были разосланы подробные приметы трейлера, от номеров шасси и кузова до царапин на борту, и все тщетно. Не дает пока результатов и работа по выявлению левой продажи лезвий «Шик», ведущаяся силами ГУБХСС. А ведь общая стоимость груза, не считая стоимости трейлера, составляет миллион двести пятьдесят тысяч рублей. Вот и сейчас у них есть сведения ГУБХСС о лезвиях «Шик», до вчерашнего дня продававшихся через сухумскую торговую сеть. Но, во-первых, где гарантия, что сухумские лезвия – те самые, во-вторых, при предыдущих проверках они уже убедились – все импортные бритвенные лезвия «Шик» одинаковы. Экспертиза здесь бессильна, и, если к сегодняшнему дню все лезвия будут проданы, прокуратура уже ничего не докажет. Особенно при умело оформленных накладных.

Ладно, подумал Рахманов, что бы там ни было, пора вызывать машину и мчаться в аэропорт. Взялся было за трубку, и в этот момент в кабинет вошел Инчутин. Спросил нерешительно:

– Вы заняты?

– Сейчас выезжаю. А что там у тебя?

В отличие от второго участника следственной группы, рослого и жизнерадостного Саенко, Инчутин был невысоким и тихим, к тому же со скрюченной левой рукой, следствием подростковой травмы. Но этот физический дефект нисколько не мешал Инчутину отлично владеть профессией. Следователь протянул несколько фотоотпечатков.

– Да вот эта бумажка. «Шесть, семь, восемь». Помните?

Рахманов взял верхний снимок. Изображенный на нем сильно увеличенный квадратик плотной бумаги размером шестьдесят пять на шестьдесят восемь миллиметров был ему хорошо знаком. Этот клочок бумаги наряду с другими предметами – бумажками, окурками, полиэтиленовыми пакетами и прочим мелким мусором – нашла при осмотре места происшествия четырнадцатого июля СОГ[13] Смоленской райпрокуратуры. По предположению эксперта, бумажка пролежала в траве на обочине шоссе Ольша – Велиж от пяти до семи дней. То есть ее вполне могли оставить у дороги девятого июля, в день убийства Дегтярева и угона трейлера. В верхней части квадратика было написано «6–7, 8», внизу «18/V», здесь же стояла неразборчивая подпись. Анализы показали – запись произведена шариковой ручкой, заправленной импортной пастой высокого качества. Нижние три цифры наверняка означали дату заполнения бумажки, но три верхних до сегодняшнего дня были тайной для всех, в том числе и для Рахманова. Несмотря на множество предположений, расшифровать, что означают эти «6–7, 8», так и не удалось. На последнем обсуждении была высказана догадка, что квадратик служил указанием некоей торговой точке или базе об отпуске определенного количества товаров, от шести до восьми. Но она была отвергнута, как натянутая.

Бегло просмотрев отпечаток, Рахманов положил его и ответил на вопрос Инчутина:

– Помню. Неужели удалось выяснить, что это за бумажка?

– Удалось.

– Интересно. И что же это?

– Контрамарка.

– Серьезно? Театральная контрамарка?

– Серьезно. В Московский театр имени Ленинского комсомола.

– Ну и ну… Как же ты это выяснил?

– А вы посмотрите вот тут внизу. Фрагмент печати. В ЦНИЛСЭ[14] эту бумажку вторично просветили ультрафиолетом. Ну и нашли этот фрагмент.

Взяв отпечаток снова, Рахманов наконец увидел на бумажке то, чего там не было видно раньше: восстановленный фрагмент круглой печати. Печать, очевидно, была слабой и сошла. Естественно, ведь бумажка пролежала на обочине несколько дней в пыли, под солнцем, а возможно, и дождем. Вглядевшись, Рахманов различил обрывки двух слов, следующих одно за другим: «…нинского ко…» Варианты восстановления: «Ленинского коммунистического» или «Ленинского комсомола». Так что при определенных усилиях можно догадаться, что это контрамарка. Шестой ряд, седьмое и восьмое места. Остается выяснить, как эта контрамарка оказалась на обочине шоссе Ольша Велиж девятого июля. И только.

– Театры имени Ленинского комсомола есть во многих городах, – сказал Инчутин. – Я заказывал разговоры с Ленинградом, Смоленском и Псковом. Но все решилось после звонка в наш Ленком. Восемнадцатого мая у них шел «Гамлет». Я пошел туда, администратор меня ждал. То что контрамарку выписывал именно он, администратор признал сразу. Кстати, ручка у него действительно импортная, «Паркер». Подняли записи. На спектакль от восемнадцатого мая выписано сорок три контрамарки. Желающих получить контрамарку в театре хватает, так что списки сохраняются. Места тоже фиксируются, чтобы никому не было обидно. В той записи отмечено – восемнадцатого мая седьмое и восьмое места в шестом ряду получил некто Лотарев. Кто этот Лотарев, я еще не выяснил. Но будем искать.

– В чем трудности?

– В том, что многих в театре еще нет. Сезон еще не начался, труппа только собирается. Надо найти человека, заказывавшего контрамарку на ту фамилию. И все. Думаю, рано или поздно мы его найдем. Кто-то в театре наверняка знает этого Лотарева.

– Понятно. Ладно, Леша, ты уж постарайся. И вообще учти – в Москве пока остаешься один. За всех нас.

– Учту. Насчет Лотарева постараюсь выяснить к вашему приезду. Счастливо, Андрей Викторович!

– Счастливо! – Взяв заранее приготовленную сумку с вещами, Рахманов вместе с Инчутиным вышел из кабинета.

Машина ждала внизу. Через сорок минут Рахманов уже был в Домодедово, еще через сорок занял свое место в самолете.

Сухумские новости

Через пятнадцать минут после взлета, покрутившись, Рахманов кое-как разместил в кресле грузное тело. Потрогал натянутые, как струна, привязные ремни, отрегулировать их он так и не смог. Подумал привычно, что для своих сорока пяти он излишне полноват. Хорошо хоть, рост выше среднего.

Рассматривая светящееся табло и прислушиваясь к гулу двигателей, попытался прикинуть, что ожидает его в Сухуми. Вариантов с левыми лезвиями «Шик» может быть множество. Множество, но пока он не приземлится думать о всех этих вариантах бессмысленно. Лучше уж употребить два с половиной часа полета на что-то другое. Только на что? На что?.. Ну, хотя бы попытаться понять, кем может оказаться этот Лотарев, оставивший на шоссе Ольша – Велиж старую контрамарку. Лотарев… Почему оказался в Смоленском районе Смоленской области? Впрочем, опять гадание на кофейной гуще. Во-первых, он отлично знает, что даже в глухой тайге на обочинах дорог неизбежно скапливается множество самых различных предметов: бумажек, пуговиц, окурков, использованных автобусных билетов… Так что рассчитывать, что хоть что-то из найденного у дороги имеет отношение к убийству Дегтярева, по меньшей мере наивно. Во-вторых, за месяц бесплодных поисков он мог убедиться – люди, угнавшие трейлер, из тех, что улик не оставляют. Никаких. И особенно улик, подобных этой. Ничего себе, визитная карточка убийцы: контрамарка. Причем не просто контрамарка, а контрамарка в модный московский театр на модный спектакль. Вообще-то поговорить с этим Лотаревым он бы не отказался. Но лишь поговорить, не питая никаких особенных иллюзий.

Заметив, что табло погасло, Рахманов с наслаждением расстегнул ремни, вытянул ноги.

Хорошо, предположений делать он не будет. Лишь прикинет, как могли себя вести Клюев и Шитиков, находящиеся пока на свободе. Заодно восстановит в памяти, как все началось…

Началось все с того, что четырнадцатого июля пастух, пасший колхозное стадо в малонаселенной лесной местности недалеко от шоссе Ольша – Велиж, обнаружил в кустах чуть присыпанный землей труп. Покойник – мужчина лет сорока со следами крови на голове и двумя ножевыми ранениями на теле – был в одежде, но без документов и вообще без предметов, которые помогли бы установить личность. По заключению прибывшего со следственно-оперативной группой Смоленской райпрокуратуры судмедэксперта мужчина был лишен жизни насильственно и умер от ножевых ран или ударов тяжелым предметом в затылочную часть головы, нанесенных почти одновременно. Произошло это за пять-шесть суток до момента обнаружения трупа.

Участники СОГ тщательно прочесали полоску леса, ведущую к шоссе. Здесь они ничего не нашли, зато на песчаном суглинке обочины среди прочих следов обнаружили отпечатки протекторов тяжелой машины. Состояние отпечатков наводило на мысль: несколько дней назад на этом месте простоял не менее часа тяжелый многоколесный грузовик, скорее всего трейлер. Проведенный в дальнейшем опрос водителей рейсовых автобусов подтвердил: пять дней назад, а именно девятого июля, на этом месте стоял трейлер марки КамАЗ. Причем один из водителей утверждал: перед трейлером на обочине стояла еще и легковая автомашина «Жигули» с московским номером, светло-серого цвета. Кабина трейлера была пуста, сколько людей было в «Жигулях», водитель сказать не смог – видел лишь человека за рулем. В дальнейшем его показания были подтверждены еще одним водителем автобуса с этой линии. Оба водителя склонялись к мнению, что номер трейлера тоже был московским, как и номер «Жигулей». После этого по инициативе СОГ были тщательно опрошены все работники ГАИ, дежурившие на трассе Москва – Смоленск – Минск – Витебск днем девятого июля. Вопрос ставился так: не замечали ли посты в этот день на шоссе связи любого рода между трейлером КамАЗ с московским номером и легковым автомобилем «Жигули» светло-серого цвета, также с московским номером. Упорный поиск в конце концов вывел СОГ на инспектора Сафоновского районного ОГАИ Смоленской области Козлова. По утверждению Козлова, днем девятого июля, во время несения дежурства на участке Вышегор – Анохово шоссе Москва – Минск, им были остановлены для проверки «Жигули» шестой модели светло-серого цвета с московским номером. Проверка проводилась в связи с подозрением на угон машины по приметам, сообщенным Козлову утром на разводе. Когда он заглянул в машину, там играл стереомагнитофон. Изучив документы водителя и заметив, что машина отличается от угнанной серией выпуска, Козлов «Жигули» отпустил. В момент остановки в машине находилось три человека: немолодой водитель и двое молодых людей в возрасте около тридцати лет на заднем сиденье. С точностью описать внешность водителя и пассажиров Козлов не брался. Как ему показалось, один из них был блондином с длинными волосами, у второго волосы были темней и короче. Водитель был седым и, как показалось инспектору, с не совсем здоровой кожей. Впрочем, Козлов обещал: если ему покажут всех троих, он их узнает. По словам Козлова, предъявленные водителем документы никаких подозрений не вызывали. Данные, указанные в документах, а также номер «Жигулей» шестой модели Козлов помнил лишь частично. Лучше всего в памяти инспектора сохранились имя и отчество водителя – Игорь (или Илья) Кириллович. Фамилию Козлов восстановить не смог, но запомнил, что была она русской, обычной, начинавшейся на «С». Номер машины московский, первая, маленькая буква «я». В номере как будто есть цифры «2», «4» и «6», но это Козлов показал с некоторой натяжкой. Важно, что Козлов совершенно точно вспомнил многоосный междугородный трейлер марки КамАЗ, прошедший по трассе незадолго перед тем, как он остановил «Жигули». На номер трейлера Козлов особого внимания не обратил, но заметил надпись на борту: «Мострансагентство».

На высланный вскоре запрос смолян ГИЦ[15] сообщил: среди пропавших без вести по Союзу с подобными или очень схожими приметами значится водитель «Мострансагентства» Дегтярев Геннадий Олегович – тридцати девяти лет, житель Москвы. Он был шофером первого класса, опытным водителем, проработавшим на междугородных линиях более 15 лет. Девятого июля он выехал из Москвы с грузом на трейлере КамАЗ с прицепом № 66–15 МШ и до сих пор не вернулся. Ответ ГИЦ смоляне получили седьмого августа; в тот же день ими в Москву был откомандирован снабженный фотографиями и подробным описанием внешности убитого оперуполномоченный Смоленского РОВД Жуков. Уже девятого августа Жуков установил: внешность, особые приметы и одежда человека, найденного убитым около шоссе Ольша – Велиж, до мельчайших деталей совпадают с внешностью, особыми приметами и одеждой пропавшего без вести Дегтярева. Шоссе Ольша – Велиж входило составной частью в маршрут, по которому должен был проследовать трейлер Дегтярева.

Его трейлер выехал из автобазы «Мострансагентства» в шесть тридцать утра девятого июля, точно по графику, с пятьюстами тысячами пачек голландских бритвенных лезвий «Шик». Свой груз Дегтярев должен был сдать вечером этого же дня псковской областной базе «Росгалантерея», затем вернуться с обратным грузом в Москву, вечером десятого. Десятого июля трейлер в Москву не прибыл, поэтому одиннадцатого утром диспетчерская «Мострансагентства» связалась по телефону с базой-получателем. Никаких сведений о трейлере и его грузе у базы не было. Подождав еще немного и не получив никаких известий ни от Дегтярева, ни от псковской базы «Росгалантерея», администрация «Мострансагентства» сообщила о пропаже трейлера в милицию.

Заметив идущую по проходу стюардессу с подносом, Рахманов снова переместил тяжесть тела. Взял протянутый стаканчик с минералкой, отхлебнул. Ясно, танцевать надо от светло-серых «Жигулей». Именно люди, ехавшие в светло-серых «Жигулях», выследили трейлер Дегтярева еще в Москве. Поехали за ним. Остановили в безлюдном месте. Убили водителя… Затем… Затем… Затем, если следовать логике, экипаж «Жигулей» должен был разделиться. Кто-то сел в кабину трейлера и увел его в неизвестном направлении. Опять же следуя логике, это скорей всего были два молодых пассажира с заднего сиденья. Пожилой же водитель с именем-отчеством Игорь или Илья Кириллович и фамилией, начинающейся на «С», вернулся в Москву. Возможно, организатором всей операции был именно этот пожилой водитель. А молодые люди исполнителями.

Сейчас, в самолете, он может еще утешиться воспоминанием о том, как вышел на одного из этих «молодых людей» – на Клюева. Вышел же на Клюева лишь потому, что предположил: выследить машину, заставить водителя остановить ее и, главное, незаметно для ГАИ перегнать трейлер мог только профессионал. Такой же, как и Дегтярев, водитель-дальнобойщик. Знающий все тонкости работы на междугородных линиях. Так возник список, в который попали водители-дальнобойщики «Мострансагентства», отсутствовавшие в Москве девятого июля по любым причинам или уволившиеся из «Мострансагентства» незадолго до этого срока. Первоначально в список вошло около ста фамилий. Затем перечень подозреваемых сузился до тридцати. Наконец, проведя проверочные допросы, Рахманов выделил восемь водителей примерно тридцатилетнего возраста, в показаниях которых и в последующей их проверке усматривался хоть какой-то изъян. В Москву был вызван инспектор Сафоновского районного ОГАИ Козлов, которому предложили заняться нелегкой работой поэтапным опознанием каждого из восьмерки. Первые четыре опознания результата не дали. Но на пятом, увидев двадцатидевятилетнего водителя пятого таксомоторного парка Москвы Клюева, ранее работавшего в «Мострансагентстве», Козлов без тени сомнения заявил: именно этот человек сидел на заднем сиденье остановленных им девятого июля светло-серых «Жигулей». Поскольку ранее Клюев показал, что с девятого по тринадцатое июля находился на больничном и из Москвы не выезжал, теперь, после опознания и очной ставки с Козловым, ему нужно было как-то объяснить встречу с инспектором ГАИ девятого июля на перегоне Вышегор – Анохово. И Клюев «вспомнил». Девятого июля он, Клюев, решил съездить на толкучку в Смоленск. Для поездки воспользовался остановленной им утром на Можайском шоссе машиной – светло-серыми «Жигулями» шестой модели. Водителя не знает, но может описать: пожилой человек, примерно лет пятидесяти, седой, загорелый. Водитель после коротких переговоров согласился подвезти Клюева до Смоленска за пятьдесят рублей. Номера машины Клюев не запомнил. В Смоленске, расплатившись с водителем, он вышел и больше никогда этого человека не видел. В Москву вернулся на следующий день, на поезде, сразу после толкучки. На вопрос, кто еще был в светло-серых «Жигулях», кроме него и водителя, Клюев сначала ответил: никого. Потом, после сделанных на очной ставке показаний Козлова, опять «вспомнил». На полпути, мол, к ним подсел случайный попутчик. Вышел попутчик перед самым Смоленском, кто он, Клюев не знает. И лишь потом, когда был «вычислен», вызван в прокуратуру и там опознан Козловым один из близких знакомых Клюева, ранее судимый Шитиков, показания снова изменились. Шитиков сначала тоже утверждал, что, взяв с девятого по тринадцатое июля отгул на работе в фирме «Заря», никуда из Москвы не отлучался. Но после очной ставки с Козловым, явно по предварительному сговору с Клюевым, заявил: девятого июля он ездил на субботнюю толкучку в Смоленск вместе со своим приятелем Клюевым. В Москву вернулся с ним же сразу после толкучки, десятого июля, на поезде. Пожилого водителя, подвезшего их в Смоленск на светло-серых «Жигулях», видел в первый раз. Клюев полностью подтвердил показания Шитикова. Сбить с этих показаний ни того, ни другого Рахманов уже не мог, как ни старался. Даже после опознания Козловым оба категорически отрицают, что могли каким-то образом оказаться девятого июля в Смоленском районе Смоленской области на перегоне Ольша – Велиж, утверждают, что доехали всего лишь до Смоленска. И хотя ясно, что новые показания Клюева и Шитикова, как и прежние, выдуманы от начала до конца, у Рахманова нет улик, могущих их опровергнуть. Да, инспектор ГАИ Козлов опознал и Клюева, и Шитикова. Но Козлов мог лишь подтвердить, что видел Клюева и Шитикова в светло-серых «Жигулях» шестой модели, остановленных между Вязьмой и Смоленском, и только. Ясно, этого мало, чтобы Рахманов мог добиваться санкции на арест. Или хотя бы на задержание.

Единственная мера пресечения, к которой он может прибегнуть, взять с каждого подписку о невыезде. Что он, конечно, давно сделал.

Подлетая к Сухуми, Рахманов решил забыть на время о Клюеве и Шишкове, вернувшись к размышлениям о пожилом водителе, владельце светло-серых «Жигулей» с номером, начинающимся на «я». Наверняка этот водитель мог бы многое рассказать. Но поиски, предпринятые ГАИ, никаких результатов пока не давали. Загадочный Игорь-Илья Кириллович бесследно исчез вместе со своей шестеркой. Как и бесследно растворившиеся трейлер КамАЗ и пятьсот тысяч пачек лезвий «Шик»…

В Сухуми, выйдя на трап, Рахманов увидел недалеко от самолета черную «Волгу». Рядом стояли старший следователь прокуратуры РСФСР Саенко – третий, после Рахманова и Инчутина, участник следственной группы – и майор милиции Жильцов, старший оперуполномоченный ГУУР[16], приданный группе месяц назад для оказания посильной оперативной помощи. Подойдя к «Волге», Рахманов пожал руку Саенко и Жильцову. Саенко представил Рахманову сидевшего за рулем плотного черноусого здоровяка:

– Андрей Викторович, полковник Габелая. Начальник республиканского угрозыска. Заурбек Владимирович очень нам помог.

Пожав протянутую в окошко руку, Рахманов изучающе посмотрел на Саенко:

– «Очень помог» – значит, у вас что-то есть?

– Есть. Только, Андрей Викторович, может, сначала сядете в машину? И я все расскажу по дороге в гостиницу?

– Хорошо. – Усевшись рядом с Габелая, Рахманов подождал, пока «Волга» выедет на трассу. Обернулся: – Так, Слава, что у вас нового?

– Ну, во-первых, в трех сухумских магазинах накрыто около семи тысяч нераспроданных пачек «Шика». Объяснить толком, откуда получены лезвия, и подтвердить получение товара документами ни один из заведующих магазином не смог.

– Интересно. Обыски проведены?

– Проведены. У всех троих обнаружены большие суммы денег. Одновременно по наметкам республиканского ОБХСС и угрозыска проведено еще несколько обысков. В результате задержан некто Азизов, товаровед оптово-галантерейной базы. И экспедитор этой же базы Аракелян. Эти люди должны вас заинтересовать особо.

– Почему?

– В гараже Аракеляна обнаружено триста восемьдесят нераспечатанных упаковок лезвий «Шик», по тысяче пачек в каждой упаковке. В доме Азизова крупные суммы денег, причем большая часть денег как бы расфасована по порциям. От одной до пяти тысяч рублей. Каждая «порция» завернута в бумагу, на бумаге – подпись. Среди этих подписей есть подписи заведующих магазинами, продававших неучтенный «Шик». Похоже, Азизов у них главный.

– Посмотрим. С новостями все?

– Ну, есть еще показания двух соседей Аракеляна, видевших, как в июле возле его гаража довольно долго стоял междугородный трейлер. Тоже ведь интересно?

– Интересно. Получается, материала, чтобы здесь задержаться, достаточно?

– Да, Андрей Викторович. Более чем достаточно.

Аракелян

Рахманов внимательно оглядел сидящего перед ним Аракеляна – маленького, плотного, с постоянно опущенным взглядом. Поскольку за три дня, проведенных в Сухуми, он уже дважды успел допросить всех задержанных заведующих магазинами – Лакербая, Придонишвили и Асланиди, – а также Аракеляна и Азизова, примерная «раскладка сил» среди них была ему ясна.

Во главе всей операции с бритвенными лезвиями, без всякого сомнения, стоял Азизов. Тем не менее всю вину, явно по предварительному сговору, брал на себя самый молодой из пятерки, экспедитор оптово-галантерейной базы Дереник Аракелян. В сговор наверняка были вовлечены и продавцы – по их словам, весь «левый» товар они получили от Аракеляна. Любую связь Азизова с лезвиями «Шик» продавцы отрицали. Наличие же в доме Азизова пакетов с деньгами с их подписями продавцы объяснили просто: они всего лишь вернули Азизову долг. Сам же Аракелян утверждал: столь крупную партию лезвий «Шик» он приобрел по случаю, у водителей трейлера. Ранее этих водителей он не знал. Трейлер был московским, с надписью на борту «Мострансагентство». Марки трейлера и номера не помнит. По словам Аракеляна, вечером в начале июля, числа примерно десятого-одиннадцатого, он шел по Бзыбскому шоссе, когда около него затормозил междугородный трейлер. Водители предложили ему купить около четырехсот тысяч пачек лезвий «Шик», по рублю за пачку. По словам Аракеляна, он никогда подобными делами не занимался, но на этот раз решился, уж очень низкой была цена. Собрав по знакомым около четырехсот тысяч рублей, он отдал деньги водителям, товар же сгрузил в свой гараж. Затем начал реализовывать его через знакомых продавцов.

Показания Аракеляна явно больше чем наполовину были выдуманы, и все же в них было много ценного. И прежде всего упоминание о трейлере и двух водителях. Внешность водителей Аракелян, конечно же не без умысла, описал расплывчато; все приметы, которые он указал, были далеки от примет Клюева и Шитикова. И все же Аракелян явно не учел одну тонкость: по путевому листу трейлер должен был вести, как это и принято при внутрисоюзных перевозках, один водитель. Поскольку же, по словам Аракеляна, переговоры о продаже лезвий он вел с двумя людьми, этими людьми, по логике, могли быть только преступники, убившие Дегтярева и перегнавшие трейлер в Сухуми. То есть косвенно Аракелян подтвердил свой контакт с конкретными преступниками, которыми были – Рахманов теперь окончательно в этом уверился – Клюев и Шитиков.

Впрочем, за эти три дня Рахманов понял: Аракелян в самом деле может не знать об убийстве Дегтярева и угоне трейлера. Именно этим объясняется упорство, с которым он берет на себя вину за хранение похищенных лезвий. И их незаконную продажу.

И вот теперь Рахманов подумал: сейчас самое время проверить – знает ли Аракелян о случившемся на шоссе Ольша – Велиж. Если не знает, он, Рахманов, просто обязан обратить внимание подследственного на легкомысленность его позиции. Сделав вид, что занят оформлением протокола, не поднимая глаз, сказал:

– Дереник Абелевич, насколько я понял, принимая на себя вину и выгораживая Азизова, вы рассчитываете, что на суде вам будет вменена статья за спекуляцию? Так?

– Гражданин следователь, о чем вы? Я никого не выгораживаю. Сам виноват, сам и отвечаю.

– Допустим. И все же, вы считаете, что подпадете под действие статьи «Спекуляция»? С наказанием от двух до семи? Так ведь?

– Ну… вам лучше знать. Сколько за это дают. Вы же специалист.

– Точно, специалист. Поэтому объясняю: деяние, вину за которое вы так настойчиво берете на себя, вовсе не спекуляция.

– Вам лучше знать.

– Лучше. Да и подлежит это деяние рассмотрению совсем по другим статьям.

– Даже «статьям»?

– Статьям. Потому что это две разные статьи. Объяснить, какие?

Аракелян посмотрел в окно за спиной Рахманова. Сказал бесстрастно:

– Ну, объясните.

– Первая – умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. Вторая разбойное нападение, совершенное по предварительному сговору группой лиц. Наказание по первой – от восьми до пятнадцати. В сочетании же со второй возможна исключительная мера. Увы.

Аракелян усмехнулся:

– Гражданин следователь… По-моему, вы решили меня запугать. А?

– Ничуть. Наоборот, пытаюсь предостеречь от опрометчивых действий.

– Предостеречь от чего? Я ведь честно все рассказал.

– Что именно?

– Что было. Мне предложили лезвия, я их купил. При чем здесь убийство? И разбойное нападение?

– При том, что они были совершены при угоне этого трейлера. Сообщаю об этом вполне официально.

– Мало ли где что было. Я к этому отношения не имею.

– Как сказать… С этим трейлером, КамАЗ с прицепом № 66–15 МШ, вы прочно связали себя собственными показаниями. Кроме того, теми же показаниями вы связали себя и с двумя водителями. Именно с двумя, а не с одним. Улавливаете разницу?

– По мне, сколько их не будь. Хоть два, хоть один. Разницы нет.

– Есть. Она в том, что трейлер, о котором вы сообщили на допросах, сначала вел один водитель. Потом водителя убили. И в трейлер сели двое, перегнавшие машину сюда, в Сухуми. Как видите, это отнюдь не одно и то же.

– Может быть. Но не я же его перегонял?

– Не вы. Но лезвия у этих водителей купили вы. По вашим же показаниям.

– Ну и что? Я же сказал: это вышло случайно.

– Якобы случайно. Дереник Абелевич, боюсь, в эту версию не поверит ни один здравомыслящий человек. К сожалению.

– Почему это «не поверит»?

– Потому что есть неоспоримые доказательства: совершенное преступление было тщательно продумано. По деталям. Случайностей здесь быть не могло. Факты вещь упрямая.

– Какие еще факты?

– Простые. Говорящие о том, что вы соучастник убийства. И разбойного нападения на трейлер.

– Гражданин следователь… О чем таком вы говорите?

– О фактах. Все, Дереник Абелевич, допрос окончен.

– Почему? Давайте все выясним!

– Выясним, но не сегодня. Подумайте. У вас есть время подумать. И рассказать следствию правду, пока не поздно.

Не дав Аракеляну ответить, Рахманов нажал кнопку. Дождался, пока конвоир уведет подследственного, и попросил пригласить на допрос Азизова.

Азизов

Конечно, этот подследственный был совсем другим, чем Аракелян. Более умным, более расчетливым, более тонким в уловках. Рахманов не сомневался: инициатором и мозговым центром всей операции здесь, в Сухуми, был именно Азизов. Но, кажется, только здесь, в Сухуми. Сейчас, при третьем допросе, Рахманов все больше и больше склонялся к выводу: Азизову не было никакого смысла связываться с убийцами Дегтярева. «Амплуа» людей типа Азизова, как правило, совсем другое. Азизов может быть связан со спекуляцией в крупных размерах. С присвоением материальных ценностей. Наконец, с организацией подпольного производства. Но только не с убийцами. Тем не менее вину на себя Азизов брать не хочет…

Но если этот пожилой, больной сахарным диабетом человек не хочет брать на себя собственную вину, вряд ли, узнав о том, что стоит за похищением лезвий «Шик», он захочет брать чужую… Что ж, в любом случае пора словесных дуэлей с Азизовым прошла. Подумав об этом, Рахманов сказал:

– Роберт Арутюнович, у меня есть предложение. Давайте раскроем наконец карты. И покажем друг другу козыри. Вы свои, я свои.

Азизов поднял глаза. В те редкие мгновения, когда Рахманов видел эти большие темные глаза, ему казалось: он видит всю скорбь мира. Голос Азизова был под стать глазам: тихим, скрипучим, глубоко несчастным:

– Гражданин следователь, какие карты? Нет у меня никаких карт. И козырей нет. К сожалению…

– Ну уж, не надо так прибедняться… Ладно, раз карт у вас нет, раскрою свои. Единственная просьба: какое-то время меня не перебивать. Хорошо?

– Хорошо… Я ведь вас никогда и не перебивал…

– Верно, не перебивали. Только запомним: я изложу сейчас не то, что мне удалось или удастся доказать, а то, что я думаю. Так сказать, без всяких доказательств. Вы же молча меня выслушаете. Согласны?

– Как я могу не согласиться… Конечно, согласен…

– Отлично. Итак, произошло следующее: какое-то время тому назад, кем-то, не знаю точно кем, но думаю, все же не вами, была создана преступная группа. Не вами, но вы об этой группе знали.

– Гражданин следователь, о чем я знал? Какая еще группа?

– Роберт Арутюнович, вы же обещали не перебивать. Был такой уговор?

– Был… Но это же нечестно… Ни о какой преступной группе я не знал. Клянусь.

– Хорошо. Допустим, не знали. Но вот сейчас я говорю себе: то, что лезвия «Шик» шли в сухумскую торговую сеть через Азизова, ясно. Но был ли Азизов связан с убийством Дегтярева? Я, например, в этом не уверен. А вы?

– С каким убийством Дегтярева? О чем вы?

– Роберт Арутюнович, трейлер, который вышел из Москвы с лезвиями «Шик», вел водитель Дегтярев. В пути он был убит. Те, кто его убили, перегнали трейлер сюда, в Сухуми.

– Ну и что? Я-то здесь при чем?

– При том, что сбыт этих лезвий шел через вас.

– Напраслина… Ничего об этих лезвиях я не знаю.

– Отлично знаете. В вашем доме найдены крупные суммы денег, переданные вам теми, кто продавал лезвия через свои магазины. Лакербая, Придонишвили, Асланиди. На бумаге, в которую завернуты деньги, стоят подписи этих людей.

– Я ведь уже говорил: эти люди отдали мне долг.

– Роберт Арутюнович, вы же умный человек. Поймите, убеждать следствие, что это долг, по меньшей мере наивно. Как показала экспертиза, купюры, которыми отдан «долг», совсем недавно были в обращении. Деньги, как говорится, свежие, живые. И служат неоспоримым доказательством, что, продавая через торговую сеть лезвия, Лакербая, Придонишвили и Асланиди работали на вас. Так что о лезвиях «Шик» вы знаете. Знаете вы и другое: вину за хранение и продажу лезвий по вашему наущению взял на себя ваш подручный Дереник Аракелян.

– Опять вы… Не было никакого наущения.

– Было. Но подумайте, Роберт Арутюнович: вы уверены, что Аракелян будет твердо держаться своих показаний?

Азизов вздохнул и отвернулся.

Выждав, Рахманов сказал:

– Я, например, в этом не уверен. Рано или поздно Аракелян поймет: вы, его шеф, уговорив в случае «завала» взять вину на себя, просто-напросто подвели своего подручного под сто вторую статью – убийство при отягчающих обстоятельствах.

– Никого ни под какую статью я не подводил…

– Подводили, подводили… Может быть, сами не зная, но подводили. Хорошо, допустим, Аракелян своих показаний не изменит. Даже под страхом исключительной меры наказания. Но ведь есть еще заведующие магазинами Лакербая, Придонишвили, Асланиди. Над ними ведь тоже висит сто вторая. Подумайте: не слишком ли хрупка эта конструкция? Роберт Арутюнович! Уверен, ни один из тройки не захочет брать на себя так много… Зачем отвечать за то, что не совершал? Так что рано или поздно продавцы покажут то, что было на самом деле. А именно: лезвия «Шик» они получали от вас. И, сбыв через свои магазины, выручку отдавали вам же. Оставляя себе определенный процент. Вот только интересно, что скажете тогда вы?

Азизов провел ладонью по щеке. Рахманов добавил:

– Роберт Арутюнович, вы ведь знаете: к оценке вины и следствие, и суд подходят, исходя из поведения подследственного. Знаете?

Азизов не спеша потрогал щеточку усов. По очереди пригладил виски. Цокнул языком:

– Знаю, гражданин следователь. Очень хорошо знаю. Только можно немного подумать?

– Пожалуйста. Но не очень долго, хорошо?

– Вот насчет этого не знаю. Я хочу подумать в камере.

Рахманов внимательно посмотрел на Азизова. Просьба прервать допрос могла быть хорошо рассчитанной уловкой. Азизов вполне мог надеяться, что ему удастся связаться с Аракеляном. Но с другой стороны, Азизов действительно должен о многом подумать. Так что можно подождать, лишь бы была надежда узнать что-то новое.

– Пожалуйста. В камере, так в камере. И все же, когда вы решитесь говорить откровенно? Хотя бы примерно?

Азизов усмехнулся:

– Подумать ведь никогда не вредно. Так, гражданин следователь? Насчет же того, когда решусь… Как только решусь, вам передадут.

Признание

Вызвать себя на допрос Азизов попросил довольно скоро, на следующее утро.

Войдя, Азизов сел на стул. Начал вдруг почесывать брови, лицо. Видимо, давал себя знать сахарный диабет. Наконец шумно вздохнул:

– Гражданин следователь, прошу учесть: я иду на полную откровенность. На полную.

– Прекрасно, Роберт Арутюнович. Говорите, я весь внимание.

– С чего же начать… Может быть, с Вадима Павловича?

Имя-отчество «Вадим Павлович» и на допросах Азизова, и вообще в деле возникало впервые. Постаравшись скрыть естественный интерес, Рахманов сказал:

– Начинайте с чего хотите. Можно и с Вадима Павловича. Вы как, давно его знаете? Вадима Павловича?

Азизов поднял глаза к потолку, будто что-то прикидывая. Облизал губы:

– С мая. Вадим Павлович и начал всю эту историю.

– С чего же он ее начал?

– Он мне предложил большое количество лезвий. На выгодных условиях.

– Как понять – на выгодных?

– Себе он брал полтора рубля за пачку. Ну а остальное… рубль, отдавал мне.

– Действительно, условия выгодные. И сколько всего он предлагал пачек?

– Сначала нисколько.

– А потом?

– Потом… – Сказав это, Азизов устремил взгляд в окно. Усмехнулся: Пятьсот тысяч. Как видите, гражданин следователь, я абсолютно откровенен.

– Вижу. Иными словами, около ста тысяч пачек вы уже реализовали?

– Реализовал.

– Вадим Павлович объяснил, откуда он возьмет лезвия?

– Нет. В таких делах это не главное.

– Ясно. А откуда он, Вадим Павлович? Где живет, работает?

– Не знаю. Своих данных он мне не оставлял.

– Но ведь хоть что-то вы знаете. Женат он или холост? Да мало ли еще что?

– Женат он или холост, честное слово, не знаю. Вообще-то он в возрасте, ему лет шестьдесят. Внешность могу описать, если это нужно. Но кто он, откуда – для меня полная тайна. Клянусь.

– Но если, как вы говорите, не имели с этим человеком ничего общего раньше и вообще практически ничего о нем не знали, как вы могли иметь с ним дело? Что-то здесь не складывается. Роберт Арутюнович?

Около минуты Азизов разглядывал стену:

– Почему не складывается… Прежде чем говорить о деле, Вадим Павлович… как бы это сказать, отрекомендовался что ли. Назвал общих знакомых. С которыми и он, и я имели дело.

– Вы можете назвать этих знакомых?

Не дождавшись ответа, Рахманов добавил:

– Сколько их было, знакомых, на которых сослался Вадим Павлович?

– Одна.

– Одна?

– Да, одна… – Азизов потер подбородок. – Ладно, сама виновата. Практически это она… втянула меня во всю эту историю.

– В какую историю?

– С лезвиями. Навела на меня Вадима Павловича.

– Насколько я понял, вы имеете в виду какую-то женщину?

– Да. Есть такая Вера Новлянская. Слышали?

Рахманов попытался вспомнить, слышал ли он что-нибудь о Вере Новлянской. Нет… Во всяком случае, среди дел, проходивших через его руки, такая фамилия не встречалась.

– Не слышал. Кто эта Вера Новлянская?

– Известная московская женщина. Деловая. Крутая. Красивая. Как говорится, все при ней. Правда, я давно ее не видел. Года два. Но думаю, она не изменилась.

– У вас… были какие-то отношения?

– Если вы имеете в виду любовные отношения, увы. Женщинами я перестал интересоваться лет десять назад. Не то здоровье. Вот деловые отношения с ней были. Не скрою.

– Деловые отношения? Какие?

– Она доставала мне дефицит. Так сказать, острый дефицит.

– У нее есть доступ к дефициту?

– Раньше был. Одно время она была женой замминистра. Ну и сама временами работала. То в министерстве, то в главке.

В главке… Интересно, имела ли эта Новлянская отношение к «Росгалантерее»? Подумав об этом, Рахманов спросил:

– Вы могли бы назвать места ее работы!

– Все нет. Знаю, она работала в министерстве легкой промышленности. И в минторге.

– Она имела отношение к главку «Росгалантерея»?

– Конечно. Там она тоже работала. Одно время.

– Где эта Вера Новлянская работает сейчас, знаете?

– Понятия не имею. Вообще-то ей работать не нужно. Она не нуждается.

– Сколько ей лет?

– Этого я сказать не могу. Возраста Веры никто не знает.

– Так-таки и не знает?

– Ну, может, кто-то и знает, но это секрет. Когда я видел Веру года два назад, она выглядела лет на тридцать.

– Дети у нее есть?

– По-моему, нет.

– Значит, Вадим Павлович представился вам, как знакомый Веры Новлянской?

– Да. Причем не просто знакомый, а очень хороший знакомый.

– Вы хотите сказать, близкий человек?

– Этого я не исключаю. Он знает детали, в которые обычных знакомых не посвящают.

– Понятно. Адрес Новлянской у вас есть?

– Адреса нет. Знаю телефон, старый.

Записав телефон, Рахманов продолжил:

– Роберт Арутюнович, может, расскажете, как этот Вадим Павлович появился? С чего начал? Что сказал?

Некоторое время Азизов что-то сосредоточенно вспоминал, потом заговорил:

– Я сидел дома, вечером было дело, седьмого мая. Ну и по телефону меня спрашивает мужской голос. «Роберт Арутюнович?» – «Роберт Арутюнович». – «Я к вам с приветом от Веры Новлянской». Потом предложил встретиться. Я подумал: почему бы не встретиться. Тем более человек знает Веру Новлянскую. Пожалуйста, отвечаю, я готов. Человек говорит: как вы насчет завтра в час дня в ресторане «Тбилиси»? Я согласился. Ну, описали друг друга, он представился, сказал, что зовут Вадимом Павловичем. Так мы и встретились. В час дня, в ресторане «Тбилиси».

– Вы пошли один?

– Конечно. Почему я должен был пойти не один? Здесь, в Сухуми, я никого не боюсь. Да и в «Тбилиси» меня все знают. От мэтра до последнего официанта.

– Вы встретились, и что дальше?

– Дальше я постарался приглядеться к этому Вадиму Павловичу. Кто он, чем дышит, что из себя представляет. Какое производит впечатление.

– И какое он произвел впечатление на вас.

– Серьезное впечатление. Даже внешне. Я только посмотрел на него, и все стало ясно.

– Что?

Азизов отвел взгляд:

– Вы следователь, должны понять…

– Считаете, Вадим Павлович был судим?

– Не знаю, был ли он судим. Но что связан с зоной, это точно.

– Это разве можно определить по внешности?

– Думаете, нельзя? Я один взгляд его увидел и все понял.

Если Вадим Павлович был судим, это упростит розыск. Подумав об этом, Рахманов сказал:

– Вы обещали описать его. Какой у него рост? Комплекция? Черты лица?

– Н-ну… На первый взгляд самый обычный. Полноватый такой. Чуть выше среднего. Волос на голове мало… На лысину сбоку волосы зачесывает. Нос… Нос русский. Глаза, вроде, светлые, какие не помню.

– Особые приметы есть? Родинки, родимые пятна? Шрамы?

– Родинки… Нет, родинок нет. Вот насчет шрамов… Есть небольшой рубец. Вот здесь… – Азизов провел большим пальцем по правой стороне шеи под подбородком. – Еле заметный.

– Как он был одет? Как он одевается?

– Да так… С виду скромно. Вообще, всегда куртка, рубашка, брюки. Все самое простое.

– Как он был одет в последний раз, помните?

– Синяя куртка, с металлическими пуговицами. Рубашка такая серенькая, в мелкую клетку. Брюки серые. Но все такое… уже поношенное.

– Понятно… Что, Вадим Павлович сразу заговорил о лезвиях?

– Не сразу. В первый день он вообще ничего о лезвиях не говорил. Просто сказал, что есть крупное дело. «Пощупали» друг друга. Я его, он меня. Тут я и понял, что он очень хорошо знает Веру. Он был посвящен… во все наши бывшие дела. Ну и понял: слов на ветер этот человек не бросает, можно верить. Договорились встретиться дней через десять для конкретного разговора. Через неделю узнал: Вадим Павлович сам меня проверял.

– Вас? Каким образом?

– Простым. Есть у нас в Сухуми такой Люка… Ларион Рогава. Недавно вышел. За что он сидел последний раз, не знаю. Кажется, что-то связанное с машинами. Вадим Павлович приходил к Люке, интересовался, кто я такой, насколько кредитоспособен, можно ли мне доверять.

– Люка сам вам об этом сказал?

– Сам. Хотя сначала… наложил полные штаны. Испугался Вадима Павловича. Но и со мной не хотел портить отношения. Короче, связался с Дереником. В смысле, с Аракеляном. А Дереник уже рассказал мне.

– Люка знает Вадима Павловича? Если так испугался?

– Люка объяснил, что не знает. Но по разговору Вадим Павлович – деловой из деловых. Во всяком случае, перечислил всех Люкиных дружков. И в зоне, и на свободе.

– Что же Люка сказал Вадиму Павловичу о вас?

– Сказал, кто я есть. Другого он сказать и не мог…

– Информация Вадима Павловича удовлетворила?

– Наверное. Потому что через десять дней мы снова встретились. Там же, в ресторане «Тбилиси». Ну и договорились конкретно. О лезвиях.

– В чем состоял договор?

– В том, что через какое-то время его люди привезут мне лезвия. Через какое, он уточнит по телефону. По телефону же скажет и количество товара. Чтобы я знал, сколько готовить денег.

– И все?

– Мы обговорили некоторые детали…

– Какие?

– Место встречи. Как мои ребята узнают его ребят. Как будет производиться расчет.

– Как же все должно было делаться?

– После звонка Вадима Павловича я должен был ждать его по условленному адресу. Если вас интересует – Батумская, восемнадцать. Фамилия хозяина Самвелян. После появления Вадима Павловича мы, уже вместе, должны были ждать, когда подъедет машина с лезвиями. По уговору эта машина должна была встать на Бзыбском шоссе перед поворотом на улицу Чачкалия.

– Почему именно там?

– Это рядом с домом еще одного моего знакомого. Вы его знаете, это заведующий магазином Придонишвили. Мы с Вадимом Павловичем должны были войти в дом Придонишвили, посмотреть в окно и проверить: все ли в порядке с этой машиной.

– В каком это смысле?

– Тот ли номер, те ли водители, нет ли какой-нибудь ловушки… Если все окажется в порядке, ехать домой к Деренику Аракеляну. Сам же Дереник должен был подойти к машине, назваться Ашотом и спросить, как зовут тех, кто сидит в машине. Если они назовут имена правильно, сесть к ним в кабину и показать дорогу к своему гаражу. После того как лезвия будут выгружены, отдать деньги.

– Вадиму Павловичу?

– Нет. По уговору рассчитываться надо было отдельно. Водителям, в любом случае, надо было заплатить пятьдесят тысяч. По двадцать пять на брата. Остальное, в зависимости от количества товара, отдать Вадиму Павловичу.

– Он сам поставил такое условие?

– Да. Кроме того, я должен был заранее приготовить два билета СВ на поезд до Москвы для Вадима Павловича, чтобы он мог уехать в этот же вечер. И еще два билета СВ до Москвы на утренний поезд для водителей. И обеспечить их гостиницей до утра.

– Ну и как выполнение условий? С вашей и его стороны?

– Все было сделано, как договорились.

– Расскажите поподробнее.

– Дня за три Вадим Павлович позвонил по междугородному и сказал, что лезвия прибудут в Сухуми числа десятого. Спросил, готов ли я? Я и мои люди были готовы. Вадим Павлович сообщил, когда приедет, сказал, что тогда и назовет имена водителей и номер машины. Десятого днем Вадим Павлович приехал на Батумскую. Сказал, что машина, если ничего не случится в пути, подъедет вечером. Водителей зовут Юра и Женя. Мы стали ждать. Около семи позвонил Дереник, рассказал о трейлере с московским номером и водителях.

– А что он рассказал о водителях?

– Вадима Павловича интересовала их внешность.

– Он сам разговаривал с Аракеляном?

– Нет, я.

– Вы пересказывали вопросы и ответы?

– Да.

– Тогда вы должны знать о внешности водителей. Кто был в машине?

– Довольно молодые. Один блондин с длинными волосами, второй темный и лысоватый.

Интересно, отметил Рахманов. По описанию это Клюев и Шитиков. Но Клюева зовут Виктор, а Шитикова – Николай. Ясно, для подстраховки были названы вымышленные имена.

– Что еще спрашивал Вадим Павлович?

– Номер машины. Дереник назвал. Все сошлось.

– Сами-то вы помните этот номер?

– Нет. Но это был трейлер КамАЗ с прицепом.

– Что было дальше?

– Поехали к Придонишвили, посмотрели из окна.

– Вы тоже смотрели на водителей из окна?

– Конечно.

– Как они выглядели?

– Обычные ребята. Лет по тридцать. Все, как сказал Дереник.

– Во что они были одеты?

– На светленьком была такая курточка. Модная. Голубого цвета. И белая майка. На втором черная футболка. С буквами на груди. Под фирму.

«Все сходится», – подумал Рахманов. По описанию, сделанному Козловым, так были одеты те двое на заднем сиденье светло-серых «Жигулей».

– Если вам снова покажут этих водителей, вы их узнаете?

– Узнаю.

– Лезвия вы сразу сложили в гараж Аракеляна?

– Сразу.

– Все пятьсот тысяч пачек?

– Да.

– А дальше?

– Дереник отнес водителям пятьдесят тысяч и билеты на поезд.

– Они уехали?

– Уехали.

– А трейлер?

– Трейлер… – Азизов усмехнулся: – Трейлер разобрали и выбросили на свалку.

– На свалку?

– Да. Есть тут у нас под городом… свалка металлолома.

– И откуда вы про это знаете?

– Дереник предлагал водителям продать трейлер, чтобы не пропадало добро. Они отказались. Да и Вадим Павлович с самого начала меня предупредил: трейлер должен исчезнуть. Когда Дереник отдал водителям деньги, они попросили помочь найти шабашников. Он нашел им людей. Эти шабашники и разобрали трейлер на свалке. Правда, сам я этого не видел. За что взял, за то и продаю…

– Аракелян знает этих шабашников?

– Это была приезжая бригада. Где они сейчас, неизвестно. Приезжали откуда-то из Прибалтики.

– Не знаете случайно, трейлер и сейчас лежит на свалке?

– Кто его знает. Остатки, наверное, лежат.

– Если я попрошу вас поехать на эту свалку, покажете?

– Только я своими глазами трейлер на свалке не видел.

– Ну, может, узнаете. И еще. Роберт Арутюнович, кроме пятидесяти тысяч водителям, вы отдали деньги Вадиму Павловичу?

– Отдал.

– Сколько денег всего вы ему отдали?

– Считайте… Всего я должен был за лезвия семьсот пятьдесят тысяч. Пятьдесят отдал водителям. Остальное – Вадиму Павловичу.

– То есть семьсот тысяч рублей?

– Да. Семьсот тысяч рублей.

– Вадим Павлович куда-то положил эти деньги? В чемодан, в сумку?

– Деньги уже лежали в чемодане. В моем. Вадим Павлович забрал их вместе с чемоданом. По взаимной договоренности.

– Опишите, пожалуйста, чемодан.

– Черный. Из искусственной кожи. С двумя ремнями. Такие чемоданы есть сейчас в продаже. Польского производства.

– Значит, чемодан был новый?

– Да, новый.

– Вы передали Вадиму Павловичу два билета СВ на вечерний поезд. До Москвы?

– Верно.

– Почему два? Он что, уехал в Москву не один?

– Вот уж не знаю. Дереник проводил его только до вокзала. Хотел проводить до вагона, но Вадим Павлович сказал, что дойдет сам.

– Что еще было у Вадима Павловича из багажа? Кроме вашего чемодана?

– Ничего. Только этот чемодан.

– После этого вы видели Вадима Павловича? Хоть раз?

– Не видел.

– О дальнейших встречах договаривались?

– Нет. Вадим Павлович сказал: если что-то подвернется, он даст знать. Но пока от него ничего нет. Думаю, и не будет.

– Я правильно понял: Вадим Павлович уехал, не повидавшись с водителями?

– Правильно.

– Что-нибудь еще знаете об этих водителях? Откуда они? Имена, фамилии? Где работают?

– Я все сказал. Больше ничего не знаю.

«Допрос можно заканчивать», – подумал Рахманов. Все показания Азизова еще предстоит проверить. Но похоже, подследственному не имело смысла что-то скрывать. Просмотрев протокол допроса и подождав, пока Азизов поставит подпись, кивнул:

– Роберт Арутюнович, вы обещали показать, где находится свалка. Готовы поехать прямо сейчас?

– Пожалуйста. Готов.

– Отлично. Тогда выезжаем через десять минут.

Вызвав конвоира, Рахманов попросил его подождать вместе с Азизовым в коридоре. Набрал по коду Москву, услышав отзыв Инчутина, сказал:

– Леша, привет. Это Рахманов. У меня мало времени, поэтому давай коротко. Как дела? Что-нибудь новое есть?

– По мелочам есть кое-что. Но если вы насчет «Росгалантереи», там все глухо. По-прежнему.

– Ясно. Возьми ручку, карандаш и записывай. Записываешь?

– Записываю…

– Новлянская Вера… Была женой замминистра… Работала в министерстве легкой промышленности и в минторге. В частности, в «Росгалантерее». Богатая и известная в Москве женщина. Возраст неопределенный. Как говорится, средних лет. Запиши телефон… – Продиктовал. – Записал?

– Записал.

– Отлично. Определись с этой Новлянской. Выясни: кто такая, где живет, кем работает. Естественно, где находится в настоящее время. И вот что: отправь сейчас с нарочным вызовы на завтра Клюеву и Шитикову. Клюеву на четырнадцать ноль-ноль, Шитикову на шестнадцать. Если ничего не случится, мы утром прилетим. Причем с конвоем. Так что подготовь встречу. Все понял?

– Все. Не волнуйтесь, Андрей Викторович, все выполню. До встречи.

– До встречи. К концу дня я еще позвоню с уточнением. – Рахманов положил трубку и спустился вниз.

На свалке

«Газик» городского УВД, в котором, кроме водителя, сидели Рахманов, Саенко, Жильцов и Азизов, проехал минут пятнадцать по загородному шоссе и затормозил у городской промышленной свалки. Едущий следом служебный «рафик» с понятыми, представителем ГАИ и экспертом-криминалистом встал рядом. Сидящий впереди Рахманов обернулся. Посмотрел на Азизова:

– Роберт Арутюнович, здесь?

Зажатый между Саенко и Жильцовым Азизов цокнул языком:

– Гражданин следователь, я ведь не проверял. Я только слышал. Мне сказали: дело было на этой свалке. Ищите сами.

Выйдя из машины, Рахманов сразу увидел внизу, под откосом, перевернутый серебристый прицеп. Колес на нем не было. С одного бока прицеп был завален проржавевшими металлическими конструкциями. Метрах в тридцати лежала кабина, тоже перевернутая и тоже без колес. Вдоль борта тянулась надпись: «Мострансагентство». Остановившийся рядом Жильцов сказал:

– Похоже, оно самое.

– В любом случае спускаться придется, – добавил Саенко. – Так ведь, Андрей Викторович?

– Придется… – согласился Рахманов. – Понятые пока не нужны. Ну, а остальные… Давайте как-то пробираться.

Путь до прицепа занял примерно столько же, сколько проезд от города до свалки. И все же пятерка добралась до перевернутого кузова, как-то ухитрившись при этом сохранить костюмы в целости.

Остановившись, Рахманов увидел: место на задней стенке, где обычно пишется номер, тщательно замазано белой нитрокраской. Саенко постучал по белой поверхности:

– Нитрокраска… Если скрести, работы часа на два.

– Нитрокраску можно снять растворителем, – заметил Жильцов. – Шестьсот сорок шестым или шестьсот сорок седьмым. В крайнем случае, ацетоном.

Инспектор ГАИ, обернувшись, крикнул водителю «рафика»:

– Сандро! У тебя есть растворитель? Или ацетон?

– Есть ацетон! – крикнул водитель. – Нести?

– Неси! И прихвати какой-нибудь инструмент! Молоток, отвертку! Если есть стамеска, стамеску! И веди понятых!

Пока водитель добирался с ацетоном и инструментом, эксперт сделал несколько снимков задней стенки. Пришли водитель и понятые. С помощью ацетона Жильцов и инспектор ГАИ начали постепенно снимать нитрокраску. Первая открывшаяся цифра оказалась шестеркой. Вторая тоже шестеркой. После того как открылся весь номер, стало ясно: трейлер тот самый. И все же для верности Рахманов попросил проверить номера шасси и двигателя. Сошлись и они. Теперь сомнений не было никаких. Именно этот трейлер преступники девятого и десятого июля перегнали из Смоленской области сюда, в Сухуми. Предварительно убив водителя…

Весь процесс осмотра и опознания трейлера от начала до конца был сфотографирован, занесен в протокол и заверен подписями понятых.

Выбравшись наверх, Рахманов подумал: если Клюев и Шитиков будут опознаны Аракеляном и Азизовым, выявление исполнителей можно считать делом решенным. Но до определения личности Вадима Павловича, судя по всему, главного организатора преступления, еще весьма далеко.

По дороге в город Рахманов попросил завезти его в республиканское МВД. Ему нужно было срочно поговорить с важными свидетелями: Люкой, к которому Вадим Павлович приходил за информацией об Азизове, и двумя проводниками вагона СВ поезда «Сухуми – Москва», на который сел или мог сесть вечером десятого июля Вадим Павлович.

Свидетели

Габелая, в кабинете которого сидел сейчас Рахманов, тяжело вздохнул:

– Люка… Он же Ларион Рогава. Что вам сказать… Кидала[17]. Балуется машинами. В ноябре прошлого года освобожден по амнистии – отсидел два года по сто пятьдесят третьей[18]. Сейчас как будто поутих. Но вообще парнишка приблатненный. Как говорят, набушмаченный.

– Какие у вас с ним отношения?

– Люку я хорошо знаю. Он меня тоже. Вызывать его повесткой бессмысленно – не придет. Или вообще уедет из Сухуми. Ищи потом его, свищи… Приводом тоже нежелательно. Люка на привод обидится. А если обидится, ничего не скажет.

– Что же остается?

– Звонить. Звонить по всем возможным телефонам. Если застану, постараюсь уговорить. Важно, чтобы он не очень испугался…

Габелая снял трубку городского телефона. Начал методично набирать номера. Видно, полковник хорошо знал места, где можно найти Рогаву. После нескольких безуспешных попыток выяснить, где сейчас «Люка», «товарищ Рогава», «Ларион» или «Ларион Гизоевич», Габелая, услышав очередной отзыв, вдруг сказал заговорщицки:

– Люка, никак ты? Угадай, генацвале… – Несколько секунд прислушивался. – Голос знакомый? Знакомый, знакомый… Габелая беспокоит. Помнишь такого?.. Точно, Заурбек Владимирович… Бандер, бандер[19], все правильно… Да нет, батоно Ларион, ничего не случилось… Послушай, какая «академия»[20]? Сейчас объясню, зачем звоню. Надо встретиться. Для короткого разговора. Совсем короткого… Объяснить не могу. Даже приблизительно. Разговор не телефонный… Знаю, не привык к нам приходить. Если хочешь, можем встретиться где-нибудь в городе. Но пойми сам: еще неизвестно, где мы спокойней поговорим, в городе или у меня. В городе нас тоже могут увидеть… Нужно. Причем прямо сейчас… Нет, на завтра нельзя… Только учти, Люка, об этом тебя прошу я – Заурбек Габелая… Это хорошо, что всегда готов. И никто на тебя не гонит шары[21]. Честное слово. Максимум минут на двадцать… Все правильно. Второй этаж, седьмая комната. Скажешь, ко мне, тебя пропустят… Минут через сорок? Хорошо, договорились. Жду.

Габелая положил трубку:

– Слышали разговор? Думаю, придет. Ссориться со мной ему невыгодно. Услышав гудок селектора, нажал кнопку: – Да?

Голос секретарши сказал:

– Заурбек Владимирович, Тариэл здесь.

– Пусть заходит. Мы ждем.

Почти тут же дверь открылась; вошел коренастый старший лейтенант.

– Товарищ полковник, три проводника сейчас в рейсе. Нашли только одного. Который вез пожилого. В синей куртке.

– Отлично. Где он?

– Уже здесь, в приемной. Ждет. Зовут Шарабидзе Родион Чолович. По предварительному разговору, этого человека Шарабидзе помнит.

– Как насчет Юры и Жени? Выяснил?

– Выяснил. Вот… – Старший лейтенант положил перед Габелая бумажку. Здесь все их данные.

Изучив бумажку, Габелая передвинул ее к Рахманову. Рахманов вгляделся: Воронецкий Юрий Петрович. Русский, тридцать четыре года, москвич, прописка постоянная. Работает на заводе «Станколит». Серов Евгений Всеволодович. Русский, двадцать восемь лет, москвич, прописка временная, по лимиту. Работает в тресте «Метрострой». Ясно, что места работы в гостиничные карточки вписаны постояльцами от фонаря. Да и почти наверняка оба паспорта липовые. Взяты же эти паспорта были совсем не для гостиницы. А для постов ГАИ.

– Запрос в паспортный отдел сделал? – спросил Габелая.

– Сделал, – сказал старший лейтенант. – Но сами знаете, ответ будет не скоро.

– С дежурной поговорил?

– Поговорил. Она этих людей помнит слабо. Оформились они ночью. Уехали рано утром. Давно все-таки было.

– Ну что ж, спасибо. И давай своего Шарабидзе.

– Сейчас.

Старший лейтенант вышел. Человек, вошедший после этого в кабинет, выглядел лет на тридцать. У него были карие миндалевидные глаза и редкие черные волосы. Одет он был в белый полотняный костюм и кремовые туфли. Как только он вошел, Габелая широко улыбнулся:

– Батоно, прошу. Вы Шарабидзе?

– Шарабидзе.

– Садитесь, вот стул. – Подождал, пока вошедший усядется. – Родион Чолович, познакомьтесь, это следователь, Андрей Викторович Рахманов.

– Очень приятно, – сказал Шарабидзе.

– Приглашены вы сюда в качестве свидетеля. Задавать вопросы будет Андрей Викторович. Если ваши ответы будут заноситься в протокол, вас это не смутит?

– Нет, батоно.

– Тогда, Андрей Викторович, прошу.

Рахманов начал задавать вопросы. Первые ответы Шарабидзе сводились примерно к следующему: он, Шарабидзе Родион, действительно вышел на работу вечером десятого июля. Вместе с напарником Майсуром Челия они должны были обслуживать в рейсе поезд сто двадцать второй «Сухуми – Москва», вагон номер семь СВ. Никаких особых происшествий в рейсе не было. В Москву прибыли почти по расписанию, опоздав всего лишь на двадцать или двадцать пять минут, точно он не помнит. То есть к перрону Курского вокзала состав подошел около одиннадцати утра, в понедельник, двенадцатого июля.

Наконец Рахманов задал вопрос по непосредственно интересующей его теме:

– Десятого июля в ваш вагон должен был сесть мужчина лет шестидесяти, одетый в синюю куртку с металлическими пуговицами и серые брюки. В руке этот пассажир должен был держать черный чемодан с ремнями. Вы помните этого пассажира?

– Очень хорошо помню.

– Какое у него было место?

– У него было два места, пятое и шестое.

– Вы хотите сказать, он ехал в купе один?

– Один. Поэтому я его и запомнил.

– Этот пассажир объяснил, почему он один занимает целое купе?

– Объяснил. Сказал: он человек больной и пожилой. Поэтому специально взял два билета, чтобы его никто не беспокоил.

– Его действительно никто не беспокоил? Не подсаживался? Или, может быть, вызывал в коридор? Вспомните?

– Ничего такого не было. Пассажир почти все время сидел в купе. Вечером десятого я подал ему чай. Одиннадцатого днем Челия, мой напарник, по просьбе пассажира сходил в ресторан за едой. Вечером одиннадцатого и утром двенадцатого я снова подал ему в купе чай. Все. Больше мы его не беспокоили.

– Когда поезд пришел в Москву, этого пассажира кто-нибудь встречал?

– Никто. Я никого не видел. Он вышел, и все.

– С чемоданом? Тем же самым?

– Да, с чемоданом. Тем же самым.

– В пути этот пассажир разговаривал с вами или с напарником?

– Нет. Попросил принести ему еды, и все.

– Пожалуйста, опишите внешность этого пассажира. Волосы, глаза, нос, рот, подбородок. Общее сложение, рост, комплекцию.

– Волосы седые, редкие. Зачесаны набок, чтобы прикрыть лысину. Глаза не помню. Нос какой-то бугристый. Рот и подбородок – обычные. Сам не маленький. Солидный такой человек, внушительный.

– Особых примет не заметили? Родинок, родимых пятен? Шрамов, рубцов?

– Особых примет? – Шарабидзе задумался. – Не заметил.

Задав еще несколько вопросов, Рахманов понял: больше ничего ценного проводник ему не расскажет. Протянул ему протокол на подпись.

Когда секретарша сообщила о появлении Люки, он сразу же был приглашен в кабинет.

Внешне Ларион Рогава был типичным хозяином жизни: высокий, голубоглазый, с ежиком русых волос, одетый в обтягивающий мускулистый торс тонкий серый свитер и модные брюки. Еще молодой, он тем не менее уже успел обзавестись двумя резкими морщинами у углов рта, придававшими ему особую мужественность.

Войдя, Люка прежде всего настороженно посмотрел на Рахманова, явно пытаясь понять, кто это. Спросил, крутанув брелок с ключами:

– Заурбек Владимирович, я что, помешал? Вы заняты?

– Нет, нет. Давай, Ларион, проходи. Вообще, будь как дома. Вот стул, садись. Чаю хочешь? – Нажал кнопку селектора: – Калбатоно Этери, дайте нам чайничек. И три стаканчика. Разливать не нужно, мы сами.

– Насчет чая спасибо, Заурбек Владимирович, не хочу. – Люка сел на стул. – Вы сказали, есть короткий разговор. С вами? Или с товарищем?

– Со мной и с товарищем. Познакомься: Андрей Викторович Рахманов. Следователь по особо важным делам. Из Москвы.

– Чем это я мог заинтересовать следователя по особо важным делам? Да еще из Москвы?

– Ничем. Ничем абсолютно. Просто нам нужно выяснить пустяковую деталь.

– Пустяковую деталь… Что ж, слушаю про пустяковую деталь.

– Причем обещаю: о том, что ты нам скажешь, никто не узнает.

– Что же вам нужно выяснить? От меня, бедного?

– Пустяки. Масть[22].

– Масть?

– Да. Масть человека, который летом наводил у тебя справки. Об Азизове.

Люка изобразил раздумье своеобразным жестом: оттопырив щеку языком. Покачал головой:

– Не пойму, Заурбек Владимирович, о чем вы? Какой человек? Простите, но никто никаких справок у меня не наводил. Тем более об Азизове.

– Вот что, Люка… – Габелая подождал, пока поставившая на стол поднос с чаем секретарша уйдет. Наполнил стаканы, отпил из своего, снова поставил его на поднос. – Как ты думаешь, откуда мы знаем про этого человека? И про то, что он наводил у тебя справки об Азизове?

– Заурбек Владимирович, я вообще не знаю, о чем вы говорите.

– Решил отпираться. Боишься?

Взяв все же стакан, Люка посмотрел чай на свет:

– Да нет, Заурбек Владимирович, здесь другое слово.

– Какое?

– Ну а честно, вы сами бы не боялись?

– Я? А чего?

– Как чего? Ведь за это знаете, что бывает? – Пригубив, Люка поставил стакан.

– За что «за это»?

– Ясно, за что. За заклад[23].

– За заклад. Вот только за заклад кого?

– Как кого? Понятно, кого. Мы же не дети.

– Верно, не дети. Но ведь ты сам не знаешь, кто к тебе приходил, чтобы узнать об Азизове?

Люка задержал взгляд на стакане. Хмыкнул:

– Знаю, не знаю, мое дело.

– Может, это просто был черт[24], который взял тебя на гецилло[25]?

– Ничего себе черт.

– Значит, не черт? Ну тогда ты его уже заложил. Раз все рассказал Азизову.

Скривившись, Люка сделал вид, что изучает что-то в окне. Сказал, не поворачиваясь:

– Кто докажет?

– Доказывать не нужно. У нас есть протокол показаний Азизова. Хочешь почитать? – Поскольку Люка не ответил, Габелая добавил: – Точнее, ты рассказал об этом не Азизову, а Деренику Аракеляну. Чтобы тот передал Азизову. Ты ведь не хотел ссориться с Робертом Арутюновичем. Правильно?

– Ладно. – Покрутив брелок, Люка спрятал его в карман. – Ладно, Заурбек Владимирович, ваша взяла. Спрашивайте.

– Спросим. Только зря ты насчет «наша взяла». Что он к тебе-то пошел? Он же гопник[26]. Разгонщик стопроцентный[27]. Должен же он в мастях разбираться? А, Люка? Тем более, просить близец[28] на Азизова? То есть на своего же. И у кого. У тебя!

– Заурбек Владимирович, я же сказал, спрашивайте.

– Сейчас. Только вопросы будет задавать Андрей Викторович. Не возражаешь?

– Мне без разницы.

– Вы помните точную дату? – спросил Рахманов. – Когда это было?

– Точную дату… – Люка какое-то время смотрел в потолок. – Не помню. Где-то в середине мая. После праздников.

– Как этот человек вышел на вас?

– Очень просто. Утром я выхожу из дому… Да, утром…

– Не помните точно, во сколько?

– Точно не помню. Часов в одиннадцать. А он сидит около дома, на скамейке. Я на него сначала никакого внимания не обратил, мало ли кто может сидеть. Сел в тачку. Смотрю, он подходит.

– Вы сказали: мало ли кто может сидеть. То есть вы этого человека не узнали?

– Да я вообще его не знал. В первый раз увидел.

– Опишите, как он выглядел?

– Сейчас… Такой немолодой. Лысый. В смысле, волос почти нет. Беки[29] светлые. Нос ни большой, ни маленький. Кругляшком. Губы тонкие. Вроде все.

– Во что он был одет?

– Одет… Сейчас… На нем была куртка. Темненькая, «прощай молодость». С алюминиевыми пуговицами. И брюки – серые, по-моему. Рубашка то ли в полоску, то ли в клеточку. На ноги не смотрел. Но, наверное, в том же примерно роде. Все брон-ю[30]. В смысле не новое.

– Вы заметили какие-нибудь особые приметы? Родинки? Шрамы? Татуировки?

– Наколок у него нет. Родинок тоже. Шрамы… – Рогава прищурил один глаз. – В смысле шрамов, вот здесь… – Провел ладонью по правой стороне шеи. – То ли пописали[31]Пописать (вор. жарг.) – нанести ранение бритвой. его когда, то ли что. След остался. Слабый, но остался. Я как раз под ним сидел. В тачке. Ну и заметил.

– Значит, этот человек подошел, когда вы сели в машину?

– Да. Подгреб, остановился. Ну и так, с подначкой: «Люка, привет. Как жизнь?» Я сначала не врубился. Смотрю на него – что за лох. Нормально, говорю, жизнь, только вот чем обязан? Что надо от меня? Ну, а он: «Привет тебе от Додона». Я чуть не упал.

– Додон, это кто? – спросил Рахманов.

– Додон? Мой ближайший кореш. Самый ближайший.

– Додон это Гела Алексидзе, – пояснил Габелая. – В настоящее время находится в Кулунде. В ИТК строгого режима. По сто пятьдесят третьей.

– Значит, этот человек сказал, что знает вашего друга… – напомнил Рахманов. – Дальше?

– Ну я спросил его кое-что про Додона.

– Что именно?

– Да ничего особенного. Кто он есть. Какая у Додона масть. Как выглядит. Где сейчас.

– Не спрашивали, где они познакомились?

– Спрашивал. «Мы с детства знакомы». Вы же знаете: деловые об этом никогда не говорят.

– Понятно. А на остальные вопросы ответил?

– Ответил. Так, будто они братья. И смотрит на меня с улыбочкой. Я, говорит, могу еще пару приветов передать. Только, может, разрешишь сесть рядом? Я прикинул: по виду и разговору вроде деловой. Пожалуйста, говорю, садитесь. Он сел, и я сразу просек, что куда. Понял, кто это. И как вести с ним толковищу[32].

– Что же вы поняли?

– Понял, что это зычара[33]. Наикрутейший. Блатняк[34], каких в зоне раз-два, и обчелся. Знает все. Все, от и до. У меня сразу язык обсох и очко заработало[35].

– Почему? – спросил Габелая.

– А кто его знает, что он сделает. Вынет сейчас волыну[36], и где мои семнадцать лет…

– Он как-нибудь назвал себя? – спросил Рахманов.

– Назвал. Говорит: знать тебе меня не нужно, главное, я тебя знаю. Для разговора называй Вадим Павлович. И довези до аэропорта, если не трудно. Я, конечно, повез. В пути он спрашивает: знаю ли я Азизова? Мне деться некуда, ведь не скажу же: не знаю. Говорю: знаю. Тут он начал: что, куда, почему. Что за человек, есть ли бабки, не связан ли с конторой[37]. Конечно, я особо не раскалывался. Но в общем объяснил. Да и тут объяснять нечего. Азизова все знают. Крутизна[38].

– Раньше вы никогда не слышали этого имени – Вадим Павлович? Скажем, от того же Алексидзе? Еще от кого-нибудь?

– Никогда.

– Этот человек интересовался еще чем-нибудь, кроме Азизова?

– Больше ничем.

– Вы довезли его до аэропорта?

– Довез.

– К какому именно месту аэропорта?

– К площади. Там, где стоянка такси.

– Что Вадим Павлович сделал дальше? После того, как вы подъехали?

– Как что? Вышел.

– И куда пошел?

– Никуда. Стал ждать, пока я уеду.

– И вы уехали?

– Конечно. Я там ничего не оставил, в тот день.

– Он вам что-нибудь сказал напоследок?

– Ничего не сказал. А что он должен был мне говорить?

– Например, чтобы вы никому не сообщали о разговоре?

– Да нет. Сказал: «Пока, Люка. Смотри, будь умником». И все.

– У Вадима Павловича был какой-нибудь багаж? Чемодан, сумка? Что-нибудь еще?

– Когда он садился в тачку, нет.

– Больше он к вам не обращался? После этого случая?

– Нет.

– Сами вы пытались выяснить, кто это был?

– У кого?

– Скажем, у Алексидзе?

– Как я это выясню, если Додон в зоне? Сами понимаете, писать Додону об этом я не буду.

– А у других не интересовались?

Помедлив, Люка снова достал брелок с ключами:

– Да нет. Спрашивать у других – пустой номер.

– Вы сказали, это произошло в середине мая? После праздников? То есть после девятого?

– Да. После девятого. Кажется, это было одиннадцатого.

– Все же попробуйте вспомнить, когда это было точно? Может быть, не одиннадцатого, а десятого? Или двенадцатого?

– Десятого, нет. Двенадцатого может быть.

– А тринадцатого?

– Тринадцатого? Да нет, тринадцатое тоже исключено. Все же, скорее, одиннадцатого или двенадцатого.

– Какой это был день? Будний или выходной?

– По-моему, будний… Да, точно, будний. – Вздохнул: – Гражданин следователь, если нет больше вопросов, может, я пойду? Времени в обрез, честное слово.

Рахманов прикинул: мог ли Люка что-то утаить? Похоже, нет. Поэтому можно предположить, что, выяснив все об Азизове, Вадим Павлович в тот же день покинул Сухуми. Правда, поездка с Люкой в аэропорт могла быть отвлекающим моментом. Люди вроде Вадима Павловича стараются избегать услуг «Аэрофлота». Но что если Вадим Павлович все же рискнул сесть на самолет? Тогда в полетных ведомостях сухумского аэропорта вполне могут остаться его следы, которые стоит поискать. И еще очень важно, что Люка упомянул о Додоне – Алексидзе, который наверняка знает о Вадиме Павловиче больше, чем сам Люка. Прикинув все это, Рахманов сказал:

– Лично у меня вопросов больше нет. Может, у Заурбека Владимировича?

Габелая покачал головой:

– У меня тоже. Спасибо, Ларион.

– Не за что. Что, я могу идти?

– Можешь. Счастливо.

– Счастливо. – Люка подошел к двери, приоткрыл ее и исчез.

После разговора с Люкой Рахманов попросил Жильцова срочно вылететь в Алтайский край, чтобы узнать у отбывающего наказание в Кулундинской ИТК Алексидзе хоть что-то о Вадиме Павловиче. В аэропорт поехали все трое. Жильцов улетел. Рахманов же вместе с Саенко занялись изучением полетных списков сухумского аэропорта за одиннадцатое и двенадцатое мая. Увы, искали они тщетно. Выявленные в списках Вадимы Павловичи к человеку, разговаривавшему с Люкой, не имели никакого отношения, это было установлено с документальной точностью. С такой же точностью было установлено, что одиннадцатого и двенадцатого мая никто не вылетал из сухумского аэропорта по фальшивым или чужим документам. Значит, паспорт у Вадима Павловича оформлен по всем правилам, но имя-отчество, вписанное в паспорт, другое. Либо одиннадцатого или двенадцатого мая человек, интересовавшийся Азизовым, выехал из Сухуми каким-то другим транспортом.

Вечером Рахманов позвонил Инчутину, подтвердив, что завтра они вылетают в Москву вместе с арестованными Азизовым и Аракеляном. Инчутин, в свою очередь, сообщил: личность Веры Николаевны Новлянской им установлена. Все предварительные данные, сообщенные Рахмановым о Новлянской, в основном подтвердились. Сама Новлянская находится сейчас в Москве и, насколько известно Инчутину, уезжать никуда не собирается.

Московские новости

Из Сухуми самолет вылетел в восемь тридцать утра. Поскольку Азизова и Аракеляна сопровождали милиционеры в штатском, Рахманов и Саенко поднялись вместе с ними в самолет заранее, минут за двадцать до посадки. В салоне арестованные и конвоиры заняли места у иллюминаторов, Рахманов и Саенко сели с краю, и Рахманов тут же перевел часы с десяти местного на восемь московского. Глядя, как постепенно заполняется салон, подумал: кажется, в Сухуми он уже не вернется. Если полет пройдет нормально, в четырнадцать ноль-ноль они проведут опознание Клюева, в шестнадцать – Шитикова. В том, что Азизов и Аракелян опознают и того, и другого, Рахманов не сомневался, поэтому сейчас мечтал совсем о другом: добыть хоть какие-то сведения о главном преступнике – Вадиме Павловиче. Судя по всему, это опытный рецидивист, так называемый вор в законе, скрывающийся под безобидной внешностью. Вероятно, выйдя на свободу, Вадиму Павловичу удалось обзавестись безукоризненно оформленными документами, Алексидзе почти наверняка из-за вполне естественного страха за свою жизнь будет молчать. Более реальна надежда, что о Вадиме Павловиче что-то расскажет Новлянская. Впрочем, судить об этом рано. Надо хотя бы увидеть эту Новлянскую, для начала. И понять, что же это все-таки за человек.

В Домодедово им пришлось выходить из самолета последними. Небо было затянуто сплошной серой пеленой, моросил мелкий дождь. Группу встретили две подъехавшие прямо к трапу машины, зеленый «уазик» ГУВД и черная «Волга» прокуратуры. Подождав, пока Азизов, Аракелян и конвоиры сядут в «уазик», Рахманов подошел к «Волге».

Инчутин приоткрыл дверцу:

– Здравствуйте, Андрей Викторович. Слава, привет. – Обменялся с прилетевшими рукопожатиями. – К сожалению, Клюев и Шитиков уже вызваны.

– Почему к сожалению? – спросил Саенко.

– Потому что так бы я сразу отвез вас по домам. Как там южное солнце?

– Ничего южное солнце. – Усевшись, Саенко шутливо обнял Инчутина за плечо: – Леха, о чем ты? Зачем нам домой? Наш родной дом прокуратура. Пообедать хоть успеем?

– Пообедать успеем. Но не больше.

После того как «Волга» выехала на Каширское шоссе, сидевший рядом с водителем Рахманов обернулся:

– Леша, давай новости. Пока есть время.

– Самая последняя новость: сегодня утром звонил Жильцов, из Барнаула.

– Интересно. Что Жильцов?

– Сказал, сегодня вылетает в Москву. Билет у него уже есть.

– Не объяснил, как слетал?

– Он звонил из аэропорта. Ну и… разговаривали без подробностей. Сами понимаете.

– Ясно. Что еще?

– Помните историю с контрамаркой?

– С контрамаркой?

– Да. В Ленком. Выписанной на имя некоего Лотарева?

– А, в театр-то. Помню-помню. Выяснил, кто этот Лотарев?

– Выяснил. Лотарев Сергей Леонидович. Москвич, двадцати семи лет. Художник, окончил Суриковский институт. Член групкома художников. Холост, живет один в однокомнатной квартире.

– То есть лицо свободной профессии?

– Совершенно верно. И знаете, что самое любопытное?

– Что?

– У этого Лотарева есть машина. Светло-серые «Жигули» шестой модели.

– Ого!

– Причем у машины, которую остановил Козлов, с этой машиной явно не совпадает только номер. Все остальное – тютелька в тютельку.

– Как же тебе удалось вычислить этого Лотарева?

– Это оказалось не сложным. Как только театр собрался, администратор по моей просьбе опросил труппу. И выяснил: контрамарку на восемнадцатое мая по просьбе Лотарева заказывал его знакомый, некто Ширяев. Художник-исполнитель театра.

– Как у Лотарева отношения с законом?

– Внешне все в порядке. Судим не был, в поле зрения милиции не попадал. А там не знаю.

– Вызывал его?

– Нет. Я вообще пока ничего не предпринимал, до вашего приезда. Правильно?

– Правильно. Но путь здесь только один: надо срочно вызвать этого Лотарева к нам. Обычной повесткой. И все.

– Значит, вызовем. Ну а Иовлянская? Кого вызываем раньше на завтра? Ее или Лотарева?

– Не имеет значения. Мы же не знаем, знакомы они или нет. Вызывай Новлянскую на первую половину дня. А Лотарева – на вторую.

К прокуратуре машина подъехала в половине двенадцатого. Инчутин оказался прав: до двух они едва успели подготовиться к опознанию. Так что обед в самом деле получился скомканным.

Очная ставка

Без пяти два Рахманов занял место в своем кабинете. В пять минут третьего в дверь постучали.

– Войдите, – сказал Рахманов.

В дверь заглянул Клюев:

– Простите, я правильно явился? – Судя по взгляду вошедшего, вызов в прокуратуру его не беспокоил. – Мне тут повестка пришла. Можно?

– Можно. Проходите, Клюев. Садитесь.

Прикрыв за собой дверь, Клюев огляделся. Придвинул стул, сел.

Первым Клюев был вызван умышленно, фактор неожиданности мог подействовать на него скорее, чем на более опытного Шитикова. Но сработать этот фактор мог лишь при одном условии: если они оба ничего не знают о поездке следственной группы в Сухуми.

Сделав вид, что поправляет разложенные на столе бумаги, Рахманов спросил:

– Вы готовы к опознанию?

Похоже, Клюев ждал обычного рутинного допроса. Вопрос об опознании явно застал его врасплох. Несколько секунд он медлил с ответом. Наконец, будто что-то решив, бросил небрежно:

– Пожалуйста.

Сняв трубку, Рахманов набрал номер подготовленной для опознания комнаты, продолжая незаметно наблюдать. Вот Клюев отвел взгляд, напряженно ждет, что он, Рахманов, скажет в трубку. Услышав отзыв Саенко, Рахманов нарочито бесстрастным голосом предупредил: сейчас он зайдет вместе с опознаваемым. Положил трубку. Похоже, Клюев в самом деле не знает, кто будет участвовать в опознании. Иначе, с его стороны не было бы такого напряженного внимания. Но раз Клюев ничего об этом не знает, он не знает и о поездке в Сухуми. Что само по себе довольно важно.

Пригласив Клюева пройти в соседнюю комнату, Рахманов напомнил: среди участвующих в опознании Клюев может встать на любое место, по своему усмотрению.

В комнате, подготовленной для опознания, находились Саенко, Инчутин, понятые и подставные. Войдя в комнату вместе с Клюевым, Рахманов попросил двух подставных, блондинов примерно тридцатилетнего возраста, встать к стене. Предложил Клюеву занять место рядом. Хмыкнув, Клюев встал с краю. По знаку Рахманова Саенко выглянул в коридор и пригласил в кабинет Аракеляна. Войдя, тот встал у двери. По предварительной договоренности конвоир в кабинет не вошел. Таким образом, Клюеву при виде Аракеляна оставалось лишь гадать: на свободе тот или арестован. Похоже, появление Аракеляна на Клюева подействовало, хотя он продолжал с легким прищуром разглядывать противоположную стену.

Рахманов сказал, обращаясь к вошедшему:

– Вам предъявляются для опознания три человека. Не торопитесь, посмотрите внимательно. Время есть. Скажите: знаете ли вы кого-то из этих людей?

Аракелян подошел к выстроившейся у стены тройке. Помедлив, показал на Клюева:

– Вот… – Спокойно выдержал долгий скошенный взгляд. – Этого человека я знаю.

– Вы не ошибаетесь? – спросил Рахманов.

– Нет.

– Когда, где и при каких обстоятельствах вы видели этого человека?

– Девятого июля. В Сухуми.

– Когда именно девятого июля? Днем, вечером?

– Вечером. Часов в семь.

– Вы заранее условились об этой встрече?

– Нет. Мне сказали встретить, я встретил.

– Зачем встретить?

– Эти ребята привезли на трейлере товар. Лезвия «Шик», пятьсот тысяч упаковок. Я сел к ним в кабину и показал, где сгружать.

– То есть в кабине этот человек был не один?

– Точно, не один. Их было двое.

– Они были знакомы?

– По разговору… знакомы.

– Имена их вы знаете?

– Они сказали, их зовут Юра и Женя.

– Как назвался человек, стоящий сейчас перед вами?

– Он никак не назвался. Но я понял – его зовут Женя.

– Знаете, как его фамилия?

– Не знаю. Про фамилию не интересовался.

– Что было после того, как вы выгрузили бритвенные лезвия?

– Ничего. Я им дал деньги, и они уехали.

– Сколько денег вы им дали?

– Пятьдесят тысяч. По двадцать пять на брата.

– Кроме этой, у вас были еще встречи с человеком, стоящим перед вами?

– Нет. Я видел его только раз, тогда.

– Может быть, вы общались другим способом? По телефону? По почте?

– Нет. Ни до, ни после я с ним не общался. Один раз увидел и все.

– Опишите внешние признаки, по которым вы опознали этого человека. Что дало вам понять, что это именно он?

Аракелян пожал плечами:

– Да узнал я его. Вот и все. Лицо у него то же самое. Глаза, волосы. Сам из себя он тот же. Что еще надо?

– Может быть, вспомните какие-то особые приметы? В чертах лица? В сложении? В других внешних признаках?

– Особые приметы… – Аракелян довольно долго молчал. – По-моему, наколка у него была на руке.

– Наколка, то есть татуировка?

– Да. Татуировка.

Рахманов посмотрел на Клюева, обе его руки были опущены. Ладони повернуты внешней стороной вперед. Перевел взгляд на Аракеляна:

– На какой руке была татуировка?

– Не помню. И что наколото было, не помню. Помню только место. Вот здесь. – Подняв руку, тронул место между большим и указательным пальцами.

Рахманов сказал, обращаясь к Клюеву:

– Пожалуйста, поднимите руки.

Усмехнувшись, Клюев медленно поднял руки. Между большим и указательным пальцами левой руки была татуировка: чайка, летящая под солнечным полукругом.

– Та самая татуировка? – спросил Рахманов.

– Да. Узнал я эту наколку. Чайка на солнышке.

– Спасибо. Вы свободны.

Подождав, пока Аракелян выйдет, Рахманоь вместе с понятыми подписал протокол предъявления для опознания. Затем Саенко, также без конвоира, пригласил в комнату Азизова. Тот тоже опознал Клюева.

Подписав второй протокол, Рахманов вместе с Клюевым вернулся в свой кабинет. Сели за стол. Подождал, пока сядет Клюев. Сказал:

– Ну что, Клюев? Расскажете, как все было?

– Гражданин следователь, о чем вы?

– Вы знаете, о чем. По-моему, уже пора. Упорствовать бессмысленно.

– Но я ведь все рассказал. А этих, которые тут что-то наплели, я их первый раз вижу.

– Так-таки первый раз?

– Да. Ясно ведь, что они меня раньше не видели. Особенно тот, первый. Наколку даже не мог описать.

Рахманов нарочно выдержал паузу, просматривая протокол. Наконец отложил бумаги:

– Клюев, попробую объяснить некоторые тонкости. То, каким образом была опознана татуировка на вашей левой руке, лишь подтверждает точность опознания.

– Это почему подтверждает? Как это?

– Так. Опознающий видел вас довольно коротко и вряд ли мог запомнить рисунок татуировки. Да и ни к чему было. Опознающий запомнил лишь факт: у вас на руке была татуировка. Вот если бы, допустим, опознающий с предельной точностью описал рисунок, у следствия и суда могли возникнуть сомнения. Понимаете?

Клюев некоторое время молчал. Ответил, глядя в окно:

– Понимаю я, не понимаю, но этих людей не видел.

– В таком случае придется провести очную ставку.

– С кем это очную ставку?

– С теми, кто вас опознал. Вы готовы к очной ставке?

– Допустим, не готов. Что тогда?

– Почему не готовы?

– Потому что видеть их у меня нет желания.

– И все же увидеть их вам придется. В показаниях этих людей и в ваших есть серьезные противоречия.

Когда в кабинет привели Аракеляна, Рахманов его спросил:

– Скажите, Аракелян, вы знаете этого человека?

– Знаю, – бесстрастно подтвердил Аракелян.

– А вы, Клюев, знаете этого человека?

– Нет. Узнал только сегодня.

Оба сидели, не глядя друг на друга. Выждав, Рахманов сказал:

– Получается, кто-то из вас дает заведомо ложные показания.

Клюев пожал плечами. Лицо Аракеляна выражало откровенную скуку. Рахманов прервал тишину:

– Ну что же, будем выяснять, кто из вас дает эти ложные показания. Аракелян, чем вы можете подтвердить, что видели сидящего перед вами человека?

Аракелян не спеша почесал мизинцем в ухе:

– Я могу подробно описать кабину, в которой он сидел. Того, второго, который с ним приехал. Их одежду. Все остальное.

– Если вам предъявят второго, сидевшего в кабине, вы сможете его опознать?

– Смогу. Так же, как и этого.

– Чем еще вы можете подтвердить, что знаете сидящего перед вами человека?

– Чем… Гражданин следователь, я ведь не только его видел. Я заплатил ему серьезные деньги. Двадцать пять тысяч. И доказать, что он был в Сухуми и общался со мной, мне раз плюнуть.

– Что ж, докажите.

– Ну. Я его устроил в гостиницу. Нашу, сухумскую, «Тбилиси».

– Сами?

– Сам я его туда не возил. Но это подтвердит дежурная. Я купил ему билет СВ до Москвы. Можете допросить проводников. Они подтвердят. Я навел его на шабашников, которые разобрали на свалке его машину.

Клюев посмотрел на Аракеляна в упор. Тот повел подбородком:

– Смотреть на меня не нужно. Колись, парень. Колись, колись.

Клюев выдавил сквозь зубы:

– Сучара.

Аракелян недобро усмехнулся:

– Придет время, я тебе эту «сучару» в глотку вобью. Понял?

Клюев отвел глаза. Аракелян добавил:

– Учти на будущее: порченый товар в Сухуми возить не нужно. Там этого не любят. Ну, а с сучарой… С сучарой еще разберемся. Время есть.

Рахманов посмотрел на Клюева:

– Насколько я понял, вы признаете, что знаете этого человека?

Важный момент. Впрочем, Клюев себя уже выдал.

Довольно долго Клюев сидел молча. Наконец сказал, не поднимая глаз:

– Признаю.

– Точно признаете? Отказываться не будете?

– Признаю. Только врет он насчет двадцати пяти штук. Не давал он мне столько.

– Сколько же он вам дал?

– Штуку дал. Одну.

Ясно, Клюев всеми правдами и неправдами постарается отказаться от полученных двадцати пяти тысяч. Ведь в противном случае ему будет очень трудно отвести от себя обвинение в убийстве Дегтярева.

Рахманов спросил спокойно:

– Аракелян, сколько вы дали этому человеку? Тысячу, как он говорит? Или двадцать пять тысяч?

Все шло нормально. Что бы Клюев теперь ни говорил, как бы ни занижал полученный «гонорар», факт, что он и Шитиков пригнали трейлер в Сухуми, рано или поздно приведет к их полному изобличению. Неизбежно. Признание, что Клюев знает Аракеляна, практически означает признание и в остальном. Впрочем, сам Клюев может этого и не понимать. Пока.

Аракелян молчал, разглядывая потолок. Наконец усмехнулся:

– Я дал ему ровно двадцать пять штук. По договоренности. Он это знает. И люди, которые его прислали, тоже это знают.

– Но вы сами слышали: Клюев утверждает, что вы дали ему только тысячу.

– Он может говорить, что хочет. Это его проблемы.

Рахманов посмотрел на Клюева:

– Клюев, так сколько все же вы получили от Аракеляна?

– Тысячу, – упрямо сказал Клюев.

Рахманов подытожил, понимая, что дальнейший спор ни к чему не приведет:

– Хорошо. К выяснению истины мы еще вернемся. Аракелян, прошу подписать протокол. – Подождав, пока Аракелян поставит подпись, кивнул: – Вы свободны. Вы же, Клюев, останьтесь.

Когда Аракелян вышел, спросил:

– Клюев, я правильно понял: вы решили рассказать правду?

– Куда деваться, гражданин следователь. Решил.

– Что ж, слушаю. Рассказывайте.

Несколько секунд Клюев медлил, разглядывая пол. Посмотрел на Рахманова:

– Ну, все было, как я раньше рассказывал.

– А именно?

– Мы в самом деле решили съездить на толкучку. В тот день.

– Мы, это кто?

– Ну, мы… Я и Шитиков.

– Понятно. Значит, вы с Шитиковым решили съездить на толкучку. Дальше?

– Дальше мы стали ловить на Можайке машину. Мы еще не знали, куда поедем. То ли в Вязьму, то ли в Смоленск. Ну и никто не ехал. А потом остановился этот мужик. На серых «Жигулях». Выслушал. Хорошо, говорит, поедем. Только, говорит, сами машину водить умеете? Хотите по штуке заработать? Ясно, кто же не хочет по штуке заработать… Мы говорим: хотим. Тогда садитесь. Сели. Ну и поехали по Минке[39]. Мужик говорит: видите впереди трейлер? Впереди как раз шел трейлер КамАЗ, «Мострансагентства». Надо этот трейлер довести до Сухуми. Я вам дам аванс, пятихатку. И там получите по штуке. Согласны? Ну, мы согласились. Как говорится, черт попутал.

Версия была липовой без всякого сомнения. Помедлив, Рахманов спросил:

– Как же вы пересели на этот трейлер?

– Ну, мы долго за ним ехали. Смоленск проехали. Потом повернули направо. Трейлер встал на стоянку. Мы подождали. Снова поехали за ним. Потом догнали. Стали махать из окна – мол, колеса горят. Он встал. Мужик нам говорит: подождите, ребята, я сейчас. Поставил «Жигуленок» перед трейлером. И пошел разбираться с водителем. Мы видели, как они ушли смотреть задние колеса. Потом этот мужик вернулся. Все, говорит, можете садиться.

– А водитель? Куда он делся?

– Не знаю. Как они с этим мужиком ушли, мы больше водителя не видели.

– Но вы с Шитиковым хоть поинтересовались, где водитель?

– Спросили. Мужик сказал: с водителем я договорился. И вообще, вас это не касается. Держите пятихатку и гоните трейлер в Сухуми. Встанете на таком-то месте. К вам подойдет человек, назовется Ашотом. Этот, который только что здесь был. Он скажет, куда подогнать трейлер. Как только товар разгрузят, получите по штуке.

– Вы так и сделали?

– Так и сделали. Этот мужик дал нам два паспорта, чужих. И накладные. Ну мы и погнали в Сухуми. Ехали около полутора суток. Подошел этот… Ашот. Выгрузил товар. Дал нам по штуке. И еще два билета на поезд до Москвы. На ночь устроил в гостинице. Мы переночевали. И утром уехали.

– А трейлер?

– Мужик сказал: как только товар сгрузят, трейлер нужно разобрать. И оставить на свалке. Мы так и сделали.

– Сами?

– Ну, нам там помогли. Шабашники приезжие.

– Что вы везли в трейлере? Какой товар?

– В накладных было написано – импортные лезвия. А что там было на самом деле, нас это не касалось.

– То есть в кузов вы не заглядывали?

– Нет. А зачем? Товар не наш. Зачем нам лишние хлопоты? Мы сделали, что просили. Отогнали трейлер в Сухуми. И все.

Сказав это, Клюев с безмятежным видом посмотрел на Рахманова. Без сомнения, только что изложенная версия детально согласована с Шитиковым. И разработана до мелочей. Себе Клюев и Шитиков отвели в этой версии безобидную роль – перевозчиков. Вина же за остальное, в том числе и за убийство Дегтярева, теперь как бы сама собой перекладывается на водителя светло-серых «Жигулей». Но как бы ни преуспели Клюев и Шитиков в согласовании подробностей, абсолютно все детали выдуманного события предусмотреть невозможно. И если версия липовая, в показаниях Клюева и Шитикова неизбежно окажется множество расхождений.

Подумав об этом, Рахманов сказал:

– По вашей версии, человека, который предложил вам перегнать трейлер в Сухуми, вы раньше не знали?

– Точно, не знали.

– Может, хоть что-то о нем слышали? От кого-то?

– Ничего мы о нем не слышали. Увидели в тот день в первый раз.

– В таком случае ваша версия не проходит.

– Почему это не проходит? Очень даже проходит.

– Не проходит. Посудите сами: в трейлере, который вы привели в Сухуми, находилось товара больше чем на миллион рублей. Ясно: двум незнакомым людям перевозку таких ценностей никто не доверит. Разве что сумасшедший. Может, он и был сумасшедшим?

– Скажете тоже, сумасшедший… Он не сумасшедший.

– Я тоже так думаю. Человек, о котором вы рассказали, на сумасшедшего не похож. Наоборот, судя по его предусмотрительности, он все хорошо продумал. Такой человек рисковать не будет. И не доверит вам товара на миллион рублей, если вас не знает.

– Так, гражданин следователь, поэтому он и взял именно нас.

– Что же заставило его взять именно вас?

– То, о чем вы только что сказали. Не хотел рисковать. Мы его не знаем – не сможем и заложить. А трейлер… Он нам сказал: вот вам, ребята, маршрут в Сухуми. Езжайте строго по нему. Не сворачивая. И без шуток. Свернете куда или, не дай бог, трейлер попробуете увести, пеняйте на себя. После таких слов, ясное дело, мы с Колей гнали строго по маршруту. Жизнь дороже.

Клюев по-прежнему смотрел на Рахманова твердо и невозмутимо. Кажется, он, Рахманов, недооценил способностей Клюева и Шитикова. Клюев улыбнулся:

– Так что, гражданин следователь, проходит моя версия. Да и не версия это. Сами видите – это чистая правда. Во всем.

А ведь точно, подумал Рахманов, версия до удивительного похожа на истинную… Может, она в самом деле истинная? Нет. Конечно же нет. Но тогда остается одно; твердо придерживаться намеченного плана – постараться выжать как можно больше деталей сначала из Клюева, потом из Шитикова и, если в показаниях окажутся разночтения, уличить каждого во лжи.

Продолжив допрос, он постарался выяснить буквально все о поездке Клюева. Сначала вопросы касались только отрезка Москва – Смоленская область. Покончив с этим, взялся за дорогу от Смоленской области до Сухуми, призвав на помощь весь свой опыт и умение. Но нет, Клюев отвечал уверенно, без сбоев. Больше того, иногда добавлял подробности от себя, будто действительно хотел помочь следствию. Предложив Клюеву подписать каждую страницу протокола и просмотрев еще раз показания, Рахманов понял: опровергнуть изложенную версию будет очень и очень непросто. Особенно если они так и не найдут водителя светло-серых «Жигулей». Спросил:

– Клюев, вы знаете, что стало с водителем трейлера, который вы с Шитиковым перегнали в Сухуми?

Клюев довольно искусно изобразил недоумение:

– Да нет… Откуда мне знать… Я же говорил, что не знаю.

– Его убили.

– Что, серьезно?

– Серьезно.

– Надо же… Хотя мужик тот мог. Вполне мог.

– Не знаю, кто мог. Но сами понимаете: у нас есть серьезные основания подозревать в этом убийстве вас. И Шитикова.

Клюев пригнулся, всматриваясь в Рахманова:

– Нас? Но мы-то здесь при чем?

– При том, что убийство произошло там, где остановились «Жигули». У обочины шоссе Ольша – Велиж. Девятого июля.

– Так мало ли кто его убил… Я же сказал: мы сидели в машине. И никуда не выходили.

– Не знаю. Есть факт: в момент убийства вы находились рядом с убитым.

– Ну и что? – Следующую тираду Клюев произнес, довольно точно наиграв невиновность – протяжно, монотонно, жалобным голосом: – Может, тут целая мафия орудует? Что же, мы должны отвечать? На нас свалить легче легкого. Вы найдите этого мужика. И спрашивайте с него…

Выждав, пока Клюев закончит, Рахманов кивнул:

– Постараемся. Пока же, до выяснения всех обстоятельств, вынужден вас задержать.

– За что? Что я такого сделал? Я же дал подписку!

– Подписка была с вас взята раньше. Теперь ее недостаточно. По вашим же показаниям, вы нарушили несколько статей Уголовного кодекса.

– Интересно, какие это?

– Девяносто восьмую и сто девяносто шестую Уголовного кодекса РСФСР использование подложных документов и уничтожение госимущества. Кроме того, как я уже сказал, вы подозреваетесь в совершении более тяжкого преступления – убийства.

– Какого еще убийства? На каком основании?

– На основании фактов. Так что с этого момента вы считаетесь задержанным.

Рахманов вызвал конвоира, и Клюева увели. Через пять минут, ровно в четыре, в кабинет вошел Шитиков. С ним сначала все происходило так же, как с Клюевым. Но как только Шитиков понял, что следственная группа побывала в Сухуми, он тут же заявил о желании рассказать всю правду. До конца. И почти слово в слово изложил уже знакомую Рахманову версию… Во время допроса Рахманов задавал точно такие же вопросы, какие задавал Клюеву. Но, не считая редких сбоев, что было вполне естественно, ожидаемых серьезных противоречий в ответах не было. Каких бы мелких деталей не касались вопросы Рахманова, Шитиков давал на них ответы, в точности совпадающие с ответами Клюева.

На сообщение о задержании Шитиков прореагировал еще спокойней, чем Клюев, что было вполне естественно. Ведь если не удастся опровергнуть выдвинутую версию, оба отделаются сравнительно легким наказанием. Не больше года лишения свободы. Срок, предусмотренный за использование заведомо подложных документов.

После того как Шитикова увели, Рахманов подвел итоги.

Несмотря на почти полное совпадение показаний, он не считал версию Клюева и Шитикова истинной. Но понимал: это лишь его личное ощущение. Ведь он по-прежнему ничего не знает о водителе светло-серых «Жигулей».

И все же кое-какой улов у него был. Во-первых, и Клюев, и Шитиков назвали одинаковый номер светло-серых «Жигулей» – «я 26–14 МО». Судя по показаниям Козлова, запомнившего первую букву «я» и цифры «2», «4» и «6», они не обманывали и не ошибались. Во-вторых, было уточнено имя водителя «Жигулей» – Игорь Кириллович. И внесены новые штрихи в его словесный портрет, совпадающий со словесным портретом, обрисованным Козловым. Это было важно. Уточненный словесный портрет Игоря Кирилловича подтвердил: водитель светло-серых «Жигулей» и Вадим Павлович не могут быть одним и тем же лицом. По показаниям, которые вполне можно считать объективными, выходит, что Игорь Кириллович внешне сильно отличается от Вадима Павловича. К тому же Игорь Кириллович, судя по всему, лет на десять – пятнадцать моложе.

Лишь теперь Рахманов позволил себе отвлечься и посмотрел в окно. Дождь давно прошел, стоял светлый сентябрьский вечер. Подумал: звонить домой бесполезно, еще нет семи. Валя, жена, наверняка не пришла с работы. Сын, двенадцатилетний Никита, тоже вряд ли сидит дома. И все же он протянул руку к трубке…

Позвонить не удалось. В дверь постучали, вошел Жильцов.

От тридцатидвухлетнего Жильцова, сухощавого, подвижного, всегда веяло энергией. Вот и сейчас никто бы не сказал, что за два дня майор успел сменить три города, да еще поколесить по Кулундинской степи. Догадаться об этом можно было лишь по тому, как Жильцов сел на стул и как поставил на пол дорожную сумку.

Поймав взгляд Рахманова, майор широко улыбнулся:

– Как вы тут?

– Нормально. А ты? Устал?

– Да… мне ничего не сделается. Я суворовский солдат.

– Что с Алексидзе?

Жильцов крутанул лежащий на столе карандаш:

– Ничего.

– Допросил?

– Два раза. Вчера, как приехал, и сегодня утром.

– Ну и?

– Полный нуль. Уж не обессудьте.

– Выходит, Алексидзе не знает Вадима Павловича?

– Да. Или не хочет выдавать.

– Все же первое или второе?

Жильцов поерошил волосы:

– Андрей Викторович… Что я только не делал. И угрожал, и обещал облегчение. Матерью клянется. Детьми. Всем, чем хотите. Мол, не знаю такого, и все. Еще раз, говорит, встретьтесь с Люкой. Напутал он что-то. Человека, которого вы описали, я не знаю. И все тут.

– А твое мнение? Ты к чему склоняешься? Знает или не знает?

Жильцов пожал плечами:

– Даже трудно сказать. Этот Алексидзе тот еще волк. Что у него за душой, понять невозможно.

– Может, Додон все же знает этого человека?

– Может быть. Но только он нам ничего о нем не скажет. Это уж точно.

– Ладно. Спасибо, Виталий. Езжай домой.

– А вы?

– Я тоже сейчас поеду. Только подправлю протоколы.

Домой Рахманов позвонил через полчаса. Как выяснилось, жена и сын были дома. И с нетерпением его ждали.

Бумажник после командировки, естественно, был совершенно пуст. Тем не менее, спустившись вниз, Рахманов без колебаний отправился к стоянке такси. И как только подошла его очередь, сел в машину.

Новлянская

Новлянская была вызвана к половине десятого. Поэтому на следующее утро Рахманов вошел в свой кабинет ровно в девять.

За полчаса он не спеша подготовил бумаги. Он понятия не имел, что из себя представляет Вера Николаевна Новлянская и как может повернуться разговор. Поэтому позвонил в следственный изолятор и попросил доставить в прокуратуру арестованного Азизова. Азизов должен быть под рукой, на случай, если его показания и показания Новлянской разойдутся.

Новлянская опоздала минут на пятнадцать. Рахманов предполагал, что она опоздает. После подробной информации Инчутина он, как ему казалось, был готов ко всему. Но когда перед его столом на стул опустилась красивая женщина лет тридцати, он невольно покосился на перекидной календарь. Среди набросанных наспех анкетных данных там значилось: возраст – пятьдесят один год. Действительно – чудеса косметологии.

Сделав вид, что не замечает произведенного впечатления, Новлянская протянула повестку:

– Я правильно вошла? Второй кабинет. Вот повестка…

– Правильно. Вера Николаевна Новлянская?

– Да, я Вера Николаевна Новлянская. Простите, а как зовут вас?

– Рахманов Андрей Викторович. Следователь по особо важным делам. Рахманов положил повестку на край стола.

Новлянская улыбнулась:

– Очень приятно…

Очень милая улыбка, подумал Рахманов. Вообще, он вынужден признать: Новлянская действительно красива. Одета просто. Толстый серый свитер. Под стать свитеру спортивные брюки и кроссовки. Никаких украшений. И никакого грима. Разве что чуть подрумянены щеки.

– Я слушаю, – сказала Новлянская.

Начинать надо было сразу, без раскачки. Поэтому Рахманов сразу же и спросил:

– Вера Николаевна, вы знаете такого Азизова? Роберта Арутюновича?

Вопрос Новлянскую не смутил.

– Азизов… По-моему, он живет в Сухуми. Да?

– Совершенно верно. В Сухуми.

Потерла пальцами висок. Поморщилась:

– Знаю. Правда, лет пять его не видела. Но знаю.

– А давно вы с ним знакомы?

– Ну, лет десять. Да, около десяти лет.

– При каких обстоятельствах вы познакомились?

– Когда-то я работала в министерстве торговли. В «Союзгалантерее». И в «Росгалантерее». Азизов же – товаровед. Он не раз приезжал сюда, в Москву, договариваться о поставках. Так я с ним и познакомилась. На работе. В министерстве.

– Простите, Вера Николаевна… У вас было только деловое знакомство?

Чуть усмехнулась, опустив глаза:

– Что значит прокуратура. Здесь можно спросить даже об этом.

Хороший выпад. Впрочем, его это не смутит.

– Вера Николаевна, я прошу извинения. И все же, какой характер носило ваше знакомство с Азизовым?

– Служебный. Не более того. Никаких других отношений у нас не было. И не могло быть.

– Вы помогали Азизову доставать товары?

– Ну… в той мере, в какой это было можно. Ведь в этом и заключалась тогда моя работа в «Союзгалантерее». Обеспечивать ассортимент поставок в различные регионы.

– В том числе и поставок дефицита?

Новлянская внимательно изучила Рахманова взглядом. Уголки ее губ дернулись:

– Андрей Викторович, вот уж не ожидала. Неужели прокуратура решила уличить меня в незаконных поставках?

– Да нет. Пока я не собираюсь обвинять вас в чем-то незаконном. Просто спрашиваю: вы помогали Азизову в поставках дефицитных галантерейных товаров в Сухуми?

– Во-первых, я этого уже не помню. «Союзгалантерея»… Когда это было… Да и потом, я тогда просто подписывала бумаги. Строго согласовывая каждую с начальством. Кстати, торговля в курортной зоне имеет свою специфику. Если хотите знать, для Сухуми любой галантерейный товар дефицит. От футляров для зубных щеток до детского мыла. Так что я в высшей степени удивлена. Уж извините.

– Вера Николаевна, может, вы и не считаете, что помогали Азизову доставать дефицит. Но Азизов считает. О чем и заявил нам.

– Интересно. Он что… написал в прокуратуру?

– Нет. Показал на допросе. Азизов арестован.

Новлянская нахмурилась:

– Азизов арестован?

– Арестован. Может быть, скажете что-нибудь по этому поводу?

– Сказать по этому поводу мне нечего. За что он арестован, я не знаю. И знать не хочу. Просто… я очень удивлена. Получается, он начал валить на всех, в том числе и на меня. Действительно, не знаешь, откуда ждать.

– Вера Николаевна, вы знакомы с неким Вадимом Павловичем?

– Валимом Павловичем? Первый раз слышу.

– Подумайте. Может быть, вы все-таки знаете человека, имя-отчество которого Вадим Павлович?

Новлянская слегка провела по лбу пальцами:

– Нет… Не знаю… А как его фамилия?

– К сожалению, фамилия этого человека пока неизвестна. Могу описать внешность… Ему лет шестьдесят. Выше среднего роста. Полный. Лысоват. Остатки волос седые, зачесаны набок. Глаза светлые. Под подбородком с правой стороны, вот здесь, – розоватый шрам. Одевается скромно. В частности, в его туалет входит синяя куртка отечественного производства с металлическими пуговицами и серые брюки. По некоторым данным, этот человек ранее был судим. Очень прошу подумать… и сказать: не встречался ли среди ваших знакомых человек с такими приметами.

– Вадим Павлович… Так?

– Так.

– Сейчас попробую вспомнить…

Несколько секунд Новлянская сидела, закусив губу. Грустно улыбнулась:

– Нет. Извините, Андрей Викторович, но ничего не припоминается. Такого знакомого у меня нет. Точно.

– Странно.

– Почему странно?

– Потому что в мае этого года человек, которого я вам описал, при встрече с Азизовым отрекомендовался вашим хорошим знакомым. Факт знакомства он подтвердил знанием, скажем так, довольно мелких деталей вашей личной жизни. И кроме того, подробно описал период вашего общения с Азизовым, касающийся, как вы выражаетесь, обеспечения ассортиментом. Поэтому странно, что вы не знаете этого человека.

– И… для чего ему все это было нужно? Этому… Вадиму Павловичу? Так, кажется?

– Вадиму Павловичу это было нужно, чтобы Азизов ему поверил. И вошел с ним в сговор для совершения особо опасного преступления. В данный момент я возглавляю бригаду, которая это преступление расследует. Вера Николаевна, я не хочу вас обижать, но согласитесь: если ваше имя служит паролем для сговора двух преступников, это что-то да значит. Вы согласны?

Новлянская долго ничего не отвечала. Наконец взглянула Рахманову прямо в глаза:

– Андрей Викторович… Сначала попробую объяснить свою позицию. Так сказать, с предельной ясностью. Никаких противозаконных поступков, а уж тем более преступлений я не совершала. Моя совесть абсолютно чиста. Далее. Я вполне допускаю, что некий Вадим Павлович, входя в сговор с Азизовым, использовал факты моей личной жизни. Эти факты не являются военным секретом. О многих женщинах, в том числе и обо мне, наверняка много судачат. И будут судачить. Ну и что? Разве я в этом виновата?

Взгляд Новлянской казался совершенно искренним. Но Рахманов ему не верил; он прекрасно знал, на что способна женщина, если хочет скрыть свои чувства, и особенно такая женщина, как Новлянская.

– Не виноваты. И все же вынужден предложить вам очную ставку. С Азизовым. Чтобы устранить расхождения в показаниях. Вы готовы?

– Пожалуйста. Для этого не нужно быть готовой. Его что, привезут?

– Сейчас я его приглашу. Он в соседней комнате. – Снял трубку, попросил привести Азизова.

Войдя в кабинет, Азизов прежде всего посмотрел на Новлянскую. Кивнул. Новлянская ответила легкой улыбкой.

Рахманов показал на стул:

– Роберт Арутюнович, пожалуйста, садитесь. Вы приглашены для очной ставки с Верой Николаевной Новлянской. Вы ведь ее знаете?

– Знаю. – Усевшись, Азизов приложил руку к сердцу: – Вера, рад видеть.

Новлянская снова слабо улыбнулась.

Рахманов сказал, разгладив протокол:

– Роберт Арутюнович, в показаниях Веры Николаевны и ваших… касающихся известного вам Вадима Павловича, возникло некоторое несоответствие.

– Несоответствие?

– Да. По словам Веры Николаевны, она не знает никакого Вадима Павловича.

– Я сам не знаю, Вадим Павлович ли он. Я же объяснил.

– Вера Николаевна вообще не знает человека, описанного с ваших слов. Шестидесяти лет, выше среднего роста. Полного, со светлыми глазами. И шрамом под подбородком. Как это объяснить?

– Ну… – Азизов замолчал. Отвернулся, делая вид, что разглядывает что-то в окне.

Поймав взгляд Новлянской, Рахманов сказал:

– Хотите что-то спросить?

– Хочу.

– Пожалуйста. Вообще, можете поговорить друг с другом. Я мешать не буду.

Новлянская мягко обратилась к Азизову:

– Вот уж от кого не ожидала, Роберт Арутюнович, так это от вас. Навязываете мне какого-то Вадима Павловича.

– Верочка… Я никого вам не навязываю.

– Навязываете. Мало того, впутываете в какую-то историю. За что? Объясните?

– Вера… Клянусь, я вас никуда не впутываю. Просто… меня самого впутали.

– Вас впутали, но я-то здесь при чем?

– Вы ни при чем.

– Тогда в чем же дело?

– Верочка… Ну встаньте на мое место. И представьте: ко мне приходит человек, передает от вас привет. Когда я начинаю его расспрашивать, выкладывает все.

– Что, все?

– То, что может знать только ваш хороший знакомый. Кто вы, что вы. Где работали. Ну и остальное…

– Все же, что «остальное»? Например?

– Например, какие были привычки у вашего мужа. Или там… какую номенклатуру вы мне отпускали в свое время. И так далее.

– Потрясающая осведомленность.

– Да… – Азизов пригладил волосы. Он явно был не в своей тарелке.

– И чего же этот человек от вас добивался? Говорят, вы вошли в преступный сговор. Причем поводом для этого послужила ссылка на меня. Я не ошибаюсь? Роберт Арутюнович? Ответьте, пожалуйста!

Азизов промолчал. Новлянская посмотрела на Рахманова:

– Андрей Викторович, вы слышали сами. У Роберта Арутюновича нет ничего, кроме неких подробностей обо мне. Которые ему рассказал некий человек. Вы следователь, разберитесь. Очень вас прошу.

– Постараюсь разобраться. И все-таки, может, вы от кого-то слышали об этом человеке? Скажем, краем уха? Случайно?

– Нет. Говорю со всей ответственностью. Не слышала. Не видела. Не знаю. И прошу установить истину раз и навсегда. Уж пожалуйста!

В кабинете наступила тишина. Новлянская прищурилась:

– Роберт Арутюнович, и все же вы поступили некрасиво. Погорели – так не нужно впутывать знакомых. Вы меня замарали. Понимаете? Ни за что, ни про что.

– Вера, вы же не знаете, что было…

– Не знаю. И знать не хочу. Но есть правило: трудно, отбивайтесь сами. Будьте мужчиной.

– Верочка… Клянусь, я этого не хотел.

– Хотели, не хотели, уже не имеет значения. Ладно, не будем больше говорить на эту тему. Андрей Викторович, я еще нужна?

Рахманов медлил. Конечно, все это могло быть инсценировкой, но могло быть и правдой. В облике, складывающемся из показаний Азизова, Люки и Новлянской, прослеживается общая манера. Вадим Павлович действует очень продуманно. Не оставляя ни единого следа… Да что там следа… Даже намека на след!

Новлянская демонстративно посмотрела на часы.

Рахманов улыбнулся:

– Нужны еще всего на два слова. Роберт Арутюнович, подпишите протокол и можете идти.

Азизов подписал протокол и вышел. Рахманов не спеша перелистал дело. Нашел фотографии Клюева и Шитикова. Положил на стол перед Новлянской:

– Посмотрите. Может быть, вы кого-то из них видели? Скажем, случайно. Мельком. У кого-то из знакомых. Не спешите. Это очень важно.

Новлянская довольно долго изучала снимки. Покачала головой:

– Никого из них никогда не видела. Даже мельком.

Подумал: Новлянскую можно отпускать. Правда, у него был еще один возможный вопрос. Возможный, потому что этот вопрос ему самому кажется шальным. Впрочем, что он теряет? Спрятав фото, спросил:

– Вера Николаевна, среди ваших знакомых нет такого Лотарева?

Интересно… Новлянская явно медлит с ответом. Вот те на… Неужели она знает Лотарева? Сказал, небрежно закрыв папку:

– Если вам трудно вспомнить, могу помочь. Молодого художника Лотарева, выпускника Суриковского института.

Новлянская знает Лотарева. Точно. Она в растерянности. Вот поправила коротко остриженные волосы:

– Вы… спрашиваете меня о Лотареве в связи с Азизовым? Да?

– Пока нет. Просто мне интересно, как хорошо вы знаете Лотарева.

– Вообще-то знаю. Более или менее. Я покупала у него картины.

– Понятно. Давно вы знакомы?

– Точно не помню. Года два. Может быть, два с половиной.

– Точнее вспомнить не можете?

– Кажется, это было позапрошлой зимой. В декабре…

– А как вы познакомились?

– Я отмечала день рождения… В ресторане. По-моему, в «Белграде». Да, это был «Белград». Лотарев пришел с кем-то из приглашенных.

– С кем именно, не помните?

– Нет. Но если надо, могу уточнить. С кем-то из молодежи…

– Вы часто встречаетесь с Лотаревым?

– Крайне редко. И то главным образом как заказчица. И покупатель.

– И сколько картин Лотарева вы приобрели? Всего?

– Сейчас… Сразу не вспомнишь. По-моему, четыре. Да, четыре.

– Последняя покупка была давно? – Этот вопрос Рахманов задал просто так. На всякий случай.

Новлянская с минуту молчала. Наконец ответила:

– Последняя – месяца два назад. Летом.

– Летом в каком месяце?

– Кажется, в июле. Точно, в июле.

Интересно… Может быть, Новлянская купила картину Лотарева девятого июля? Спросил:

– Какого июля, не помните? Хотя бы в начале или в конце месяца?

– Что, это имеет значение?

– В какой-то степени может иметь. Так в начале? Или в конце?

– В начале. Могу даже сказать точно. Восьмого июля.

Восьмого июля… Что ж, число Рахманова вполне устраивало. Ну и дела! Каждый его вопрос так и ложится точно в десятку.

– И где произошел акт купли-продажи? У Лотарева? Или у вас?

– Ни там, ни там. Восьмого июля я устраивала… ужин для друзей. В ресторане «Континенталь». Лотарев привез картину прямо туда.

– И вы с ним там же расплатились? Во время ужина?

– Нет. Лотарев куда-то уезжал. И оставил картину… для ознакомления. Я решила ее купить. Ну и расплатилась, когда Лотарев вернулся.

– Когда? Можете назвать точную дату?

– Он вернулся дня через три-четыре. Я помню день недели. Понедельник.

– Понедельник был двенадцатого.

– Значит, двенадцатого.

– Опять же, где это было? У вас? Или у Лотарева?

– У меня. Лотарев заехал ко мне… в первой половине дня. И я с ним расплатилась.

– Сколько вы ему заплатили?

– Пятнадцать тысяч.

– Серьезная сумма.

Новлянская усмехнулась:

– Серьезная. Но и Лотарев серьезный художник.

– Что, у него и другие покупают картины?

– Понятия не имею. Честно говоря, меня это не интересует. Картины Лотарева мне нравятся. Это настоящее искусство. Поверьте, я в этом немного разбираюсь.

– Что же это была за картина? Пейзаж? Натюрморт?

– Портрет. Женский портрет.

– Ясно… Вера Николаевна, вы случайно не знаете, куда уезжал Лотарев на эти четыре дня?

– Не знаю. Мне Лотарев сказал, что ненадолго уедет. И все.

– А давно вы видели Лотарева в последний раз?

– В последний раз я видела его именно тогда. Когда расплачивалась за картину.

– То есть после этого дня вы его ни разу не видели?

– Ни разу.

– Но перезванивались?

– И не перезванивались. Зачем? У Лотарева свои дела, у меня свои.

– Понятно. Вера Николаевна, сейчас я вам опишу человека. Попытайтесь вспомнить, нет ли такого среди ваших знакомых? Хорошо?

– Пожалуйста…

– Ему лет сорок пять – пятьдесят. Выше среднего роста Моложавый. Носит короткий седой бобрик. Загорелый. С легкими дефектами кожи. Глаза светлые. По некоторым данным, его зовут Игорь Кириллович. Фамилия начинается на «С». У него может быть машина, «Жигули» шестой модели светло-серого цвета. Может быть, вы встречали такого человека?

Подумав, Новлянская покачала головой:

– Игорь Кириллович… Да еще с фамилией на «С»… Нет. Среди моих знакомых такого точно нет.

– Допустим, мы забыли об имени-отчестве. У нас есть только внешние признаки.

– Внешние признаки… Да нет. И по ним среди моих знакомых нет такого человека. Есть человек с седым бобриком. Но у него карие глаза. И он абсолютно лишен дефектов кожи.

Похоже, у Новлянской он больше ничего не узнает. Впрочем, большего ему и не нужно. Об остальном можно будет спросить у Лотарева. Вставая, улыбнулся:

– Вера Николаевна, большое спасибо. Не смею больше вас задерживать.

Подписал пропуск, проводил до двери. Взглянул на часы – половина первого. Лотарев вызван на два. Что ж, хоть сегодня успеет без спешки пообедать. А заодно и осмыслить то, что услышал от Новлянской.

Повестка

Поставив шестерку на свое место во дворе, я на несколько секунд задержался в машине. Четверть двенадцатого. Раннее для меня возвращение. Но из-за Алены, точнее, из-за того, что ее нет в Москве, меня вдруг стали раздражать шумные компании, вроде той, где я только что провел несколько бессмысленных часов и откуда смотался задолго до конца вечеринки, чуть не взвыв от тоски.

Посидев в темноте, выключил мотор. Вышел, запер машину.

Алены не будет еще неделю. Сейчас она вместе с курсом на картошке, где-то под Шатурой. Я даже смотрел по карте, где же эта самая Шатура. Оказалось – на самом краю Московской области. В двух присланных за это время открытках Алена предупредила: там, где они роют картошку, дорог практически нет, так что мои намерения приехать к ней на машине лучше оставить и дождаться, когда вернется весь ее курс.

Постоял, осматривая ночной двор. Ощутив осенний холод, все-таки конец сентября, пошел к дому. Войдя в подъезд, пошарил в кармане, нашел ключи. Открыл почтовый ящик, достал сложенные пополам газеты. Вызвал лифт, поднялся на одиннадцатый этаж.

В квартире первым делом полез в холодильник, достал бутылку молока, яблоко, сел за стол и только сейчас заметил лежащий на газетах серый листок.

Налив полную чашку молока и сделав глоток, подумал: газеты были сложены, вот и не увидел листка. Что это? Обычно так выглядят уведомления о посылках или телеграфных переводах. Подтянув бумажку к себе, вчитался. Ну и ну… Такого я еще не получал. Повестка в прокуратуру, куда я должен явиться завтра в качестве свидетеля.

Нажал кнопку стоящего на столе «Филипса» и нашел музыку. Не спеша отпивая молоко, стал изучать бумажку. В ней сообщалось: завтра в четырнадцать ноль-ноль мне, Лотареву С.Л., надлежит явиться в Прокуратуру РСФСР, к некоему «след. Рахманову А.В.». То есть к следователю.

Повестка меня не обрадовала, но и не вызвала особых опасений. Перебрав все, что произошло со мной за последние полгода, я вспомнил два более-менее серьезных происшествия, случившихся на моих глазах: драку в ресторане и автокатастрофу. Мелькнула мысль о поездке в Смоленскую область с Юрой и Женей, но я постарался отогнать ее подальше. Не может быть, чтобы вызывали из-за этого. Ведь прошло больше двух месяцев. Стал вспоминать подробности драки в ресторане и автокатастрофы. Но опять подумал: вдруг вызов связан с той поездкой. Снова успокоил себя, но на всякий случай набрал Сашкин номер. Трубку никто не снял. Решив позвонить позже, я прихватил «Филипс» и перешел в темноту комнаты. Сел в кресло. Знакомая музыка наконец отвлекла от тревожных мыслей, и я сразу же вспомнил Алену. Со мной происходило что-то непонятное. Я так долго считал Алену лишь увлечением, не более, а теперь вдруг осознал: без Алены я не могу. Хочу увидеть ее как можно скорее, хочу, и все тут. С июля, когда я получил неожиданный гонорар, мы почти не расставались. Сначала побывали в Дагомысе, потом перелетели на Рижское взморье, потом довольно долго жили у Сашки на даче. Черт… Какие же это были дни! Какие прекрасные дни… В последний день августа я отвез Алену домой. Было около часа ночи, когда она поцеловала меня на прощание, вышла из машины. У самого подъезда обернулась, махнула рукой и исчезла. Тогда я подумал: вот и хорошо, мы должны отдохнуть друг от друга. И как только хлопнула дверь, с легким сердцем развернул машину. А вот теперь, теперь не могу даже представить, как дотяну без нее эту неделю.

Вспомнив про листок, опять набрал Сашкин номер. На этот раз после третьего гудка мембрана щелкнула и сонный Сашкин голос спросил:

– Ал-ла… Кто это?

– Сань, извини, это я.

– А… Что-нибудь случилось?

– Не знаю. Может, случилось, может, нет. Мне пришла повестка в прокуратуру.

– В прокуратуру?

– Да. На завтра. На два часа дня. Вот я и решил позвонить.

– Там написано, в качестве кого?

– Написано. В качестве свидетеля.

– Подожди, дай соображу. Надо встретиться.

– Давай встретимся.

– Вот только когда? Сейчас уже ночь. Давай завтра утром? Часов в десять? Устроит?

– Конечно.

– Тогда завтра к десяти подходи к нашему месту, у булочной. Я буду на своей машине. Договорились?

– Договорились.

– Значит, до завтра. – В трубке раздались гудки.

Утром, в десять, я подошел к булочной. Девятка стояла на привычном месте. Я сел рядом с Сашкой, тот подмигнул мне:

– Повестку захватил?

Я протянул листок. Сашка изучил, вернул:

– Понятно. Как ты вообще?

– В каком смысле «как»?

– Не паникуешь?

– Почему я должен паниковать?

– Ну мало ли.

– Да нет. Не паникую.

Мы посидели молча. Наконец Сашка потер шею:

– Правильно. Паниковать нечего. Но с другой стороны… У тебя ведь не было серьезных происшествий? За это время?

– Вроде нет. Если не считать, что на Рижском взморье мы с Аленой были свидетелями большой драки в ресторане.

– Сам-то ты в ней не участвовал?

– Нет. Но потом туда приехала милиция и записала нескольких свидетелей, в том числе и нас с Аленой.

– Драка в ресторане. Да нет. Не будем обольщаться. Драками занимается милиция. Вызов же у тебя в прокуратуру.

– И что это значит?

– Это значит, здесь что-то серьезное.

– Серьезное?

– Да. Понимаешь, что я имею в виду? Очень серьезное.

Я сидел молча, разглядывая пустой переулок. Серьезное… Надо уточнить у Сашки, что же он все-таки имеет в виду. Впрочем, вспомнив ту поездку, можно и не уточнять. Серьезное, именно серьезное, вполне могло быть. Юра и Женя запросто могли убить водителя того трейлера. Так что получается: девятого июля я подвез двух убийц. Черт… Но может, я все это придумал? Посмотрел на Сашку:

– Саня, давай поговорим начистоту. Ты имеешь в виду трейлер? И Юру с Женей?

Сашка усмехнулся:

– Именно. И Юру с Женей.

– Ты считаешь, что они…

Сашка медленно провел ладонью по баранке:

– Не знаю. Хотя все могло быть. В этом же замешан Вадим Павлович.

Вадим Павлович. Человек, угрожавший Сашке. В принципе, неплохо бы выяснить, что он из себя представляет. Ведь теперь это касается и меня. Я опять посмотрел на Сашку:

– Саня, может, все же скажешь, кто такой этот Вадим Павлович?

Сашка всем корпусом повернулся ко мне:

– Кто такой? Блатняга, от которого можно ждать всего! Знаешь, как я с ним познакомился?

– Не знаю.

– Сделал ему пластическую операцию. Левую! За бабки! Ну и… попал. Этот Вадим Павлович держит теперь меня мертвой хваткой. Страшно жалею, что впутал тебя в это дело. Но если эти ребята кокнули водителя, нашей вины здесь нет. Ни твоей, ни моей. Мы ведь понятия не имели, чего они хотят. Понимаешь?

Я не ответил. Мне нужно было осмыслить все, что только что услышал.

Объяснив мне все, Сашка немного успокоился, снова откинулся на сиденье, устало сказал:

– Ладно, давай не будем гадать. Если вызов в прокуратуру не относится к той поездке, хорошо. Если же относится, старайся говорить им правду.

– Правду?

– Да, за исключением одного дня. Того самого. Девятого июля.

– Почему?

– По простой причине. Каждое твое показание все равно будет проверено. Что же касается девятого июля… Если парни действительно убили водителя и залетели, ГАИ наверняка сразу же начала искать твою машину – по настоящим номерам, которые запомнил тот гаишник. И нашел, если тебя вызывают в прокуратуру. Но у тебя есть алиби. Восьмого вечером ты уехал на Сенеж. На этюды. Машину оставил в Москве. Вернулся утром двенадцатого, на электричке. Понимаешь, зачем нужно твое алиби?

– Что тут не понять. Чтобы не впутываться в историю.

– Это в общем. Если говорить об этом точней, все гораздо серьезней.

– В смысле?

Сашка потер нос. Скривился:

– В смысле… В смысле, что тебя не должны связывать с Вадимом Павловичем. У тебя угнали машину и, использовав, вернули. К Вадиму Павловичу ты не имеешь никакого отношения. Даже теоретически. Но к этому выводу прокуратура придет лишь в одном случае. Понимаешь, в каком?

– В каком?

– Если в твоих показаниях не всплыву я. Именно поэтому ты и должен сказать, что двенадцатого вернулся в Москву на электричке. И на Сенеже жил не у меня на даче, а просто на свежем воздухе. Причем пару ночей провел на базе «Рыболов Сенежья». Если с Юрой и Женей замели Вадима Павловича, прокуратура выйдет и на меня. Из-за пластической операции. Но совсем с другого бока. Так что ты здесь будешь ни при чем. Ну а я… Как-нибудь отобьюсь.

– Что, я вообще не должен говорить, что знаю тебя?

– Зачем? То, что мы знакомы, все равно ведь не скроешь. Спросят в лоб скажи, что знакомы. Еще по школе. Изредка встречаемся. И все. Тебя ведь вызвали на два?

– На два.

– Тогда я еду на работу. С тобой же давай встретимся часов в шесть, у «Форума». Расскажешь, что и как. Лады?

– Лады.

Сашка подставил ладонь, я ударил по ней кончиками пальцев, подставил свою для ответного удара и вышел из машины.

Бумажный квадратик

Прокуратура РСФСР оказалась старым кирпичным зданием, стоявшим в глубине такого же старого московского двора. Въезд во двор был с Петровки.

Получив пропуск, поднялся на второй этаж, постучал в кабинет с номером 202. Услышав: «Да, войдите!», вошел. В конце узкого и длинного кабинета сидел человек с округлым, вполне добродушным лицом. Он что-то писал. Увидев меня, на секунду застыл. Потом кивнул:

– Слушаю? Вы ко мне?

– Не знаю. Меня вызывали к Рахманову. Вот повестка.

Человек отложил ручку:

– Простите, ваша фамилия?

– Лотарев.

– Я как раз вас жду. – Показал на стул. – Садитесь. Рахманов это я.

Я сел на стул. Рахманов несколько секунд рассматривал меня. Сказал:

– Для простоты меня зовут Андрей Викторович. А ваше имя-отчество?

– Сергей Леонидович.

– Очень приятно. Сергей Леонидович, я работаю следователем по особо важным делам. По одному из дел, которое я сейчас веду, возникла необходимость допросить вас в качестве свидетеля. Поэтому я вас и вызвал. Простите, вы где работаете?

– Я художник. Член московского групкома художников. Работаю по договорам. Иногда у меня покупают картины.

– Женаты?

– Нет. Холост.

– Живете один?

– Один.

– Родственники у вас есть?

– Отец. Если его можно считать родственником.

– Почему, если можно считать? Вы что, в ссоре?

– У него уже давно другая семья. Мы с ним практически не видимся. Лет двадцать.

– Понятно. Других родственников нет?

– Нет. Мама умерла восемь лет назад. Братьев и сестер нет.

– Так… Собственно, я спросил это лишь для проформы. Меня интересует другое. – Покрутив в пальцах ручку, Рахманов улыбнулся: – Простите, вы часто ходите в театр?

Интересно, при чем тут театр? Впрочем, может, у этого следователя такая манера. Сначала вести светскую беседу… Что ж, светская беседа, так светская беседа. И я ответил:

– Иногда хожу.

– В этом сезоне уже где-то были?

– В этом нет. В том случалось.

Рахманов снова занялся ручкой. Спросил:

– А где вы были в конце прошлого сезона? В каких театрах?

Особенно напрягать память не пришлось. Весной я был всего в трех театрах, на спектаклях, которые отлично помнил:

– Во МХАТе. В театре миниатюр. И в Ленкоме.

– И что вы там смотрели?

– Во МХАТе «Дядю Ваню». В театре миниатюр «Школу клоунов». В Ленкоме «Гамлета».

– И когда, например, вы были в Ленкоме? Постарайтесь вспомнить точно.

– Обязательно точно?

– Да. Постарайтесь вспомнить точный день, когда вы были в театре Ленинского комсомола. Для нас это важно.

Тот день я помнил отлично, хотя не особый любитель ходить в театры. Но мы только что познакомились с Аленой. Алена изъявила желание сходить в театр, причем на хороший спектакль. Желание, вполне понятное для девушки, с которой ты знаком дней пять. Поскольку мой бывший однокурсник Женька Ширяев работает в Ленкоме, я, конечно, тут же позвонил ему. Женька расстарался и достал контрамарку на «Гамлета». Вот только когда это было точно?.. Примерно в середине мая.

– Точно не помню. В середине мая.

– По расписанию «Гамлет» в Ленкоме шел восемнадцатого.

– Значит, восемнадцатого.

– Трудно было достать билеты?

– Нет. В Ленкоме у меня работает приятель. Ширяев. Евгений Ширяев. Мы вместе учились в институте.

Кажется, с этим спектаклем следователь связывает какое-то событие. Какое? Имеет ли это событие отношение к моей поездке?

– И Ширяев достал вам билеты?

– Контрамарку. На два лица.

– То есть, вы пошли с кем-то вдвоем?

– Да, вдвоем. С девушкой, своей приятельницей.

– Как ее зовут?

Скрывать, что я пошел в Ленком с Аленой вроде не имело смысла. Тем более, пока не ясно, почему следователь интересуется Ленкомом. Помедлив, ответил:

– Ее зовут Алена.

– Фамилия?

– Меднова.

– Москвичка?

– Москвичка.

– Сколько ей лет?

– Девятнадцать. Скажите: все это так важно?

– Сергей Леонидович, потерпите. Нам нужно уточнить все, что связано с этим спектаклем.

– Зачем?

– Со временем я это объясню. Ваша приятельница, Алена Меднова, учится? Или работает?

– Учится на третьем курсе иняза, имени Тореза.

– А много у вас приятельниц? Вроде Медновой?

Это было уже слишком. Я посмотрел на Рахманова:

– Андрей Викторович… Вам что, нужно выяснить мои отношения со всеми девушками?

– Сергей Леонидович… Понимаю, вопрос тонкий. Но я уже объяснил: меня интересует этот спектакль и все, что у вас с ним связано. В том числе и ваши отношения с девушкой, с которой вы пошли на спектакль.

– Отношения у нас очень хорошие. Этого достаточно?

– Вполне. Вы могли бы назвать домашний телефон Медновой? На всякий случай?

Сначала я хотел сказать, что телефона у Алены нет, но потом подумал: все равно ведь узнают, если захотят. Назвал номер. Записав его, Рахманов спросил:

– Скажите, где вы были в июле?

Вот оно… Сашка был прав. Если следователь по особо важным делам спрашивает, где я был в июле, значит, он имеет в виду мою поездку. Ту, июльскую, вместе с Юрой и Женей. Непонятно только, при чем тут театр Ленкома. Я ответил небрежно, но стараясь при этом не переигрывать:

– В июле я был в Москве. Иногда выезжал за город. В конце месяца уехал в Дагомыс. Вроде все.

– За город в какие места вы выезжали?

– На Сенежское озеро. Под Солнечногорск.

– У вас там дача?

– Нет. Просто я люблю Сенеж.

– Выезжали на машине?

– Когда как. Когда на машине, когда на электричке.

– Но вообще у вас есть машина?

– Есть.

– Какой марки?

– «Жигули». Шестерка.

– Простите за чрезмерное любопытство. Но ваша машина меня интересует. Какого она цвета?

– Светло-серого.

– Номер?

– «О 79–82 МО».

– У вашей машины есть какие-нибудь особые приметы? Скажем, нестандартная отделка. Заделанные вмятины.

– Вроде нет. Из нестандартной отделки только магнитофон. Со скрытыми колонками.

– Некоторые украшают машины вымпелами, игрушками. Может быть, у вас есть что-то похожее? Вспомните.

– Ничего такого в моей машине нет. Я не люблю излишеств.

– В июле, когда вы выезжали на Сенеж, вы все время находились именно там? Может быть, оттуда вы выезжали еще куда-нибудь?

У вопроса был скрытый смысл, который я отлично понял.

– Нет, не выезжал. Зачем? На Сенеж я всегда беру этюдник и пишу.

– Ну а все же. Вы случайно не выезжали в июле в Смоленскую область?

Я изобразил спокойное недоумение:

– В Смоленскую область?

– Да. Пусть даже ненадолго? – Рахманов застыл, глядя на меня.

– Да нет… Я же сказал, в июле я был только на Сенеже. И в Дагомысе.

– И все-таки, где вы были, скажем, девятого июля?

– Девятого июля? Именно в этот день?

– Да. Именно в этот день. Постарайтесь вспомнить. Девятого июля была пятница.

Я поглядел на потолок. Перевел взгляд на Рахманова:

– Вообще-то в эти дни я был на Сенеже, на этюдах.

– Вы не ошибаетесь?

– Нет. Я вспомнил: девятого я точно был на Сенеже. Совершенно точно.

– Ну а днем раньше? Восьмого?

Он меня ловит. Что ж, пусть ловит. Если он захочет, я распишу ему день восьмого июля по минутам. Ведь помнить этот день у меня есть все основания, восьмого я передал Вере картину, которую она затем купила.

– Восьмого июля я был в Москве. Точно.

– Почему вы в этом так уверены?

– В этот день у меня купили картину. Причем за довольно приличный гонорар.

Несколько секунд следователь разглядывал стол. Поднял глаза:

– И сколько же составил этот гонорар?

– Пятнадцать тысяч.

– Солидно. Судя по сумме, вы очень хороший художник. Я не ошибаюсь?

– Не знаю. Я просто художник.

– Что ж, достойный ответ. И кто же был вашим покупателем?

– Есть такая Вера Николаевна Новлянская.

– Эта Новлянская – любитель живописи? Коллекционер?

– Можно сказать и так. Картин у нее много. Всяких.

– И где же состоялась эта продажа? Восьмого июля?

– В Совинцентре. В ресторане «Континенталь».

– Что, в другом месте нельзя было продать картину?

– Можно, конечно. Но Новлянская устраивала что-то вроде приема и попросила подвезти картину туда. Правда, в тот день я только передал картину Новлянской. Деньги получил позже.

– Когда?

– Дня через три. Когда вернулся с Сенежа.

– И что из себя представляла картина, которую вы продали Новлянской?

– Женский портрет. Масло.

Рахманов поправил лежащие на столе бумаги:

– Хорошо, вернемся к Сенежу. Вы сказали, что уехали туда восьмого.

Я вдруг понял: я не знаю, что ответить. Восьмого вечером я уехать не мог, на ночь без машины, с рюкзаком и этюдником никто на природу не выезжает. Но ведь таксист увел мою шестерку со стоянки восьмого днем. Я и не знал, что будет так трудно. Теперь я должен взвешивать каждое слово. Буквально каждое.

– Вообще-то, строго говоря, я уехал девятого. Рано утром.

– Наверняка задержались на банкете?

– Задержался.

– Простите, с банкета вы уехали один?

– Нет. Я и на банкете был не один. А со своей приятельницей, той самой Аленой Медновой.

– Ясно. Вы ее проводили?

– Проводил. Потом вернулся домой и лег спать.

– Где оставили машину? В гараже?

Этот Рахманов цепляется к каждой мелочи. Ладно, детали ведь я могу и не помнить. Скажу, подвезли знакомые. Если он узнает, что меня подвез Сашка, прикинусь, что забыл, кто именно меня подвозил.

– Гаража у меня нет. А в «Континенталь» мы ездили без машины. Пришлось бы пить только воду. Назад подвезли знакомые.

– А где оставили машину?

– На обычном месте. Во дворе, около подъезда.

– Когда вы вернулись домой, вы видели свою машину?

– Не помню. Честно говоря, в ту сторону я даже не посмотрел.

– Ясно. Значит, вы легли спать.

– Да. Встал рано. В начале пятого. И уехал на Сенеж. На первой электричке.

– С Ленинградского вокзала?

– А откуда еще можно уехать?

– Например с Ховрино?

– Нет. Я уехал с Ленинградского вокзала.

– Налегке? Вещей с вами было много?

– Рюкзак и этюдник.

– Все же, наверное, на машине было бы удобней?

– Ну, смотря что считать удобством. Иногда удобней без машины.

– Утром, девятого, когда вы вышли из дома, машина была на месте?

– Опять не помню. Ну, конечно же, была. Вы так спрашиваете, словно с моей машиной что-то случилось.

– Кто знает. Может, и случилось.

– Нет, на машину я не посмотрел, торопился. Да еще не совсем в форме был после банкета. Не до этого было…

– Когда приехали в Солнечногорск, на чем добрались до Сенежа?

– На автобусе. Там ехать минут десять.

– Минут десять до какой остановки?

– До остановки «Десятый километр». Оттуда до берега рукой подать. Метров пятьсот.

– У вас что, было определенное место? У берега?

– Да. Там есть такая… база отдыха. «Рыболов Сенежья». Около нее я и расположился.

– Поставили палатку?

– Зачем? Погода была отличной. Положил вещи. Надул матрас. Поставил этюдник. И все.

– Место не меняли?

– Менял конечно. Но в основном около базы. Даже пару раз на ночь перелезал через забор на территорию. Там поспокойнее.

– И вас кто-нибудь видел? В эти дни?

– Да, многие. Там в выходные полно отдыхающих. – Об инциденте со сторожем я умолчал умышленно. Он сам все расскажет, если они решат меня проверить.

– Сколько вы пробыли на Сенеже? В тот раз?

– Дня три. Да, три дня. До понедельника.

– Почему именно до понедельника? Вы ведь не ходите на работу?

– Если б испортилась погода, раньше уехал. А в понедельник должно было решиться с картиной.

– Когда именно вы приехали в Москву в понедельник?

– Утром, часов в одиннадцать.

– На электричке?

– На электричке.

– А в Москве?

– В Москве я сначала позвонил Новлянской. Она сказала, что берет картину и можно приехать к ней за деньгами. После этого я взял такси, доехал до своего дома, оставил вещи и уже на своей машине поехал к Новлянской.

– Когда вы садились в свою машину в понедельник, она стояла на том же месте?

– Да, на том же…

– А количество пройденных километров на спидометре? Вы не обратили на него внимания?

– Нет. С какой стати?

– Все же вас не было три дня. Мало ли.

– Я как-то не очень смотрю на это количество…

– Жаль. Нам бы это очень помогло.

– Что-нибудь случилось?

– Скоро объясню. Сергей Леонидович, нет ли среди ваших знакомых некоего Игоря Кирилловича?

Все. Они вышли на мою машину. И на меня в образе Игоря Кирилловича. Помедлив, я переспросил:

– Игоря Кирилловича?

– Да. Может быть, его зовут и по-другому. Приметы: ему около пятидесяти. Выше среднего роста. С коротким седым бобриком. Светлоглазый, загорелый. На коже лица есть небольшие дефекты.

Я изобразил раздумье, уставившись на ноги. Пожал плечами:

– Нет. Не знаю никого с таким именем и с такой внешностью.

– Может быть, вы просто видели где-нибудь такого человека? Случайно. Около дома.

Я мог, конечно, сказать, что видел. Потому что давно понял: из моих ответов складывается довольно складная версия. Мою машину угнали девятого рано утром. И девятого же, но поздно вечером, поставили на место. Так что если я скажу, что видел мельком седого моложавого человека, это только укрепит вариант с угоном машины.

– Вспомните, Сергей Леонидович. Это очень важно. – Рахманов смотрел на меня довольно доброжелательно. И все же, подумав, я решил не переигрывать. Заявление о том, что видел Игоря Кирилловича, наверняка вызовет дополнительные расспросы, на которых могу засыпаться. Поэтому сказал:

– Нет. Не видел.

– Обидно. Нам очень важно найти этого человека. Тогда вспомните: вдруг кто-то просил у вас машину? Перед вашей поездкой на Сенеж.

– Нет, никто не просил.

– Может, у кого-то еще, кроме вас, есть ключи от машины?

– Ни у кого.

– Д-да… – Сказав это, следователь задумался.

Довольно долго мы сидели молча. Наконец Рахманов открыл папку. Положил передо мной две фотографии:

– Случайно вам не знакомы эти люди?

Это были Юра и Женя. Я сделал вид, что вглядываюсь. Покачал головой:

– Нет. Этих людей я не знаю…

– И никогда не видели?

– Нет, не видел.

– Ну а, может, вы знаете Вадима Павловича?

Вадим Павлович… Наконец-то выплыл и он. Чуть выждав, я переспросил:

– Вадима Павловича?

– Да? Вы могли слышать это имя-отчество… скажем, где-то среди окружения Новлянской? Может быть, слышали? Хотя бы мельком?

– Нет. Никогда о таком не слышал. – Сказав это, я подумал: ну и ну. Вадим Павлович связан с Верой? Что-то не верится. Мне, например, никогда бы такое не пришло в голову. Интересно, что скажет об этом Сашка?

– Может быть, вы его видели? – спросил Рахманов. – Опять же среди окружения Веры Николаевны. На вид ему лет шестьдесят. Он выше среднего роста. Полный. Волос мало. Те, что есть, зачесаны набок. Глаза светлые. С правой стороны под подбородком розовый шрам. Одевается скромно. Иногда ходит в синей куртке с металлическими пуговицами и серых брюках. – Внимательно посмотрел на меня. – Не встречали такого?

Я сделал вид, что вспоминаю. Покачал головой:

– Да нет. Не встречал. Но почему вы меня об этом спрашиваете?

– Сейчас объясню. – Рахманов достал что-то из папки. Протянул: Посмотрите. Вам знакома эта бумажка?

Я взял у него из рук небольшой бумажный квадратик. Он был изрядно потерт. Вгляделся. Моя контрамарка… Моя контрамарка в Ленком на «Гамлета»! Цифры «6–7, 8». Шестой ряд, седьмое и восьмое места. Как же так. Как эта чертова контрамарка оказалась у Рахманова? Где они ее нашли? Неужели в Смоленской области? Получается, эта контрамарка лежала в кармане моего пиджака. Тогда, собираясь, я схватил первый попавшийся пиджак. Не подумав, что это пиджак от того самого костюма, в котором я с Аленой был на «Гамлете». Идиот! Надо было проверить карманы. Впрочем, об этом уже поздно. Да и не нужно затягивать молчание. Сказал по возможности небрежно:

– Насколько я помню, это контрамарка, по которой я ходил в Ленком.

– Правильно. Куда вы дели эту контрамарку после спектакля?

– Это имеет значение?

– Имеет.

– Понятия не имею. Выбросил. Это же делается машинально. Разве это так важно?

– Важно. И не в последнюю очередь для вас. Вспомните, куда вы выбросили контрамарку?

– Не помню. Совсем не помню.

Рахманов долго смотрел в окно. Потом повернул голову и сказал:

– Сергей Леонидович, эта контрамарка найдена недалеко от места преступления, на шоссе в Смоленской области. Оказалась она там тогда же, когда было совершено преступление. Примерно девятого июля. Причем, по нашим данным, к месту преступления преступники подъехали на машине, похожей на вашу. На светло-серых «Жигулях» шестой модели. Поскольку, как вы говорите, девятого июля вы были далеко от Смоленской области, мы с вами должны выяснить это несоответствие и понять, откуда оно взялось.

– Андрей Викторович, вот уж не знаю…

– И я не знаю. Ведь соединяются два фактора. Ваша контрамарка и машина, как две капли воды похожая на вашу. Согласитесь, вряд ли это совпадение.

Я молчал, обдумывая ситуацию. Я уже знал, где выпала контрамарка: на обочине, когда, съев последний бутерброд, я выкинул за окно бумагу. Тогда же, пошарив в кармане, я собрал все бумажки, которые там были, и тоже выкинул. Но в общем-то особой беды в этом нет. Если следовать версии с угоном машины, контрамарку могли найти те, кто угнал машину. В машине же. И подбросить на обочину, чтобы навести след на меня. Точно. Сказал устало и обескураженно:

– Андрей Викторович, добавить мне абсолютно нечего. Я рассказал все, как было.

Следователь внимательно посмотрел на меня:

– Понятно. Что ж, Сергей Леонидович, будем выяснять. Учтите, мы можем вас вызвать еще. Из Москвы никуда не собираетесь?

– Пока нет.

– Очень хорошо. Если же вам вдруг что-то вспомнится или придут в голову какие-то соображения, позвоните. Телефон есть в повестке. Вы хоть знаете, какое преступление было совершено?

– Откуда?

– Было совершено разбойное нападение. Убит человек и похищено ценное государственное имущество. Если у вас появятся какие-то сведения об этом, очень прошу сообщить. Хорошо?

– Хорошо. Только вряд ли они появятся, – ответил я совсем уже упавшим голосом.

– И все же, – ободряюще улыбнулся Рахманов. – Давайте ваш пропуск, я отмечу.

Отметил пропуск, кивнул:

– Спасибо, Сергей Леонидович. Всего доброго.

– Всего доброго. – С этими словами я тихо вышел из кабинета.

Нужна проверка

После ухода Лотарева Рахманов вызвал в кабинет Саенко, Инчутина и Жильцова. Подождал, пока все ознакомятся с показаниями. Сказал:

– Любопытный материал?

– Очень. – Саенко аккуратно сложил листки.

Рахманов посмотрел на Жильцова:

– Виталий, работы у тебя будет много. Причем срочной. Сразу прикинь справишься ли один?

– Андрей Викторович, не справлюсь – попрошу помощи. Думаю, МВД мне не откажет.

– Я тоже так думаю. Значит, первое: Новлянская. Дама серьезная. Заявляю со всей ответственностью. Тщательно проверь все ее связи, даже случайные, и попробуй найти выходы на двух людей: Вадима Павловича и Игоря Кирилловича.

– Заодно и на «Росгалантерею», – добавил Инчутин.

– На «Росгалантерею» само собой, – сказал Рахманов. – Но «Росгалантерея» не убежит в любом случае. А вот Вадим Павлович и Игорь Кириллович – увы! Пока убежали.

Жильцов кивнул:

– С Новлянской понятно. Что еще?

– Лотарев. Человек он совсем другой. Как говорится, не из той обоймы. Не знаю, на самом ли деле его картины стоят таких денег? Но то, что он в самом деле художник, видно невооруженным глазом.

– Это еще ничего не значит, – вставил Инчутин. – Художники бывают разные.

– Я о том же. Именно поэтому показания Лотарева надо проверить тщательным образом. Так что, Виталий, возьми в МВД людей побольше и займись домом Лотарева. Опроси всех, кого можно. Надо выяснить, что было с машиной Лотарева, начиная с восьмого июля.

– Сделаю, – сказал Жильцов.

– Работы на эти дни тебе хватит. Нам же… – Посмотрел на Инчутина и Саенко. – Леша, ты пока продолжай разборку с «Росгалантереей». Я поеду на Сенеж. Славе остается Меднова, которая была с Лотаревым в театре и в «Континентале».

– Меднова так Меднова, – сказал Саенко.

– Учти, я совсем не исключаю, что эта Меднова тоже связана с Новлянской.

– Вообще, чувствуется – тут тот еще клубок, – заметил Инчутин. – Врагу не пожелаешь.

Жильцов посмотрел на Рахманова:

– Вы считаете, Новлянская действительно никогда не была связана с Вадимом Павловичем?

– По ответам, не была.

– А если не по ответам?

Рахманов посмотрел в окно:

– Виталий, клянусь, так и не понял.

– Так уж и не понял?

– Честно, не понял. То, что она великая актриса, понял. Насчет же Вадима Павловича – полная неясность. С такими дамами ощущения мало. Нужны факты и улики, которых у нас нет.

– Ну а Лотарев? Как он? – спросил Саенко.

– Лотарев, конечно, не Новлянская. С ним чуть легче, но только чуть.

– Подробней не разъясните? – сказал Жильцов. – Что он из себя представляет?

– Не знаю. Хотя по отношению к Лотареву как раз можно говорить об ощущениях. Так вот, по ощущению на злоумышленника он не похож.

– Как он держался во время допроса?

– Довольно уверенно. Правда, в некоторых местах сбивался. Но отчего, я так и не понял.

– Вообще-то ясно, отчего человек сбивается. Что-то скрывает.

– Не всегда. Может, просто от волнения.

– Вы считаете, Лотарев честный человек?

– Опять не знаю. Все будет зависеть от проверки. Надо узнать, где действительно был Лотарев с восьмого по двенадцатое июля.

Откровенный разговор

Выйдя из прокуратуры, я сразу же сел в машину.

Около минуты сидел, бессмысленно разглядывая двор и пытаясь прийти в себя. Черт… Ну и вляпался же я. Хотя, вроде бы, все сошло удачно. С допросом. И вообще, с этим Рахмановым. И все же я вляпался. Чем бы все ни кончилось, вляпался. Я подвез двух убийц. Пусть сам того не желая, но подвез. От этого мне никуда уже не деться. Никуда…

Немного погодя подумал: ладно, я подвез двух убийц, зато спас Сашку от этого Вадима Павловича.

Когда я включил мотор, было начало четвертого. До встречи с Сашкой у «Форума» еще далеко. Что же сейчас делать? Ехать домой, чтобы к шести вернуться к «Форуму», глупо. Может, где-то поесть? Нет, есть мне совершенно не хочется. И все же придется подъехать к какой-нибудь забегаловке и отсидеться в ней до шести. Другого выхода нет.

Ближе всего был «Эрмитаж». Решив, что это лучшее место, от «Эрмитажа» рукой подать до «Форума», я подъехал туда. Кафе оказалось полупустым. Заняв столик у окна, заказал бульон, блинчики с мясом и кофе. Разглядывая сад за окном, желто-красную листву деревьев, редких гуляющих, ушел в свои мысли.

Сначала я обвинил во всем Сашку, втянувшего меня в эту историю. Но в конце концов понял, что я не прав. Сашка здесь ни при чем. Его ведь самого прижали, и прижали крепко. Единственным человеком, который мог реально помочь ему в тот момент, был я. К тому же нельзя забывать: Сашка вел честную игру. Сразу предупредил: он не знает, кого, куда и зачем нужно подвозить. Так что я мог бы отказаться, если бы захотел. Конечно, я бы не отказался. Но это уже совсем другой разговор.

Некоторое время я размышлял о гонораре, полученном от Веры. Конечно, я ожидал что-то получить за эту поездку. Но все же честно я могу сказать сам себе: для меня, лично для меня, главное было совсем в другом. Главное было в том, что Сашка просил о помощи. Сашка, мой друг, попавший в трудное положение. Я должен был ему помочь. Независимо ни от чего. Что же до сделки с Верой, с этим все ясно. Сашка – он такой! Он не мог позволить себе попросить меня о той услуге просто так. Он считал себя обязанным что-то предложить мне за это. Вот и предложил посредничество между мной и покупателем. Но мы оба знали: если бы кто-то из нас попросил другого оказать ему любую услугу просто так, тот, не задумываясь, ее бы оказал. Правда, это тоже совсем другой разговор.

…Самое главное, я ведь действительно не знал, что везу двух убийц. Да, я видел, что Юра и Женя темнят. Но мало ли по какой причине могут темнить люди. Во время поездки я был уверен: это всего лишь какая-то махинация с грузом, не более. Теперь-то понимаю: у них все было рассчитано. Все до последнего движения. Но понял я это только сейчас, задним числом. Зато я спас Сашку. Спас…

Поневоле начал размышлять о Сашке. Видно, он здорово влип с этим Вадимом Павловичем. Поэтому с самого начала не хотел меня подставлять. И все для этого делал. И добился своего. Рахманов наверняка допросит этого сторожа из «Рыболова Сенежья», но тот подтвердит, что с девятого по двенадцатое июля я в самом деле был на Сенеже. Так что со мной все в порядке. У меня – алиби. Железное, неопровержимое алиби. Сашке я могу сказать за это только спасибо.

Неожиданно пришло в голову: ведь надеясь на свое алиби, я повторяю старую ошибку – пытаюсь плыть по течению. Причем делаю это лишь по одной причине: так легче. В июле, когда Сашка попросил кого-то куда-то подвезти, я даже не попытался выяснить, что это могут быть за люди, что это вообще за предприятие. А потом, когда по просьбе Юры и Жени начал на своей шестерке преследовать трейлер? Я даже не задумался, что происходит! Я слушал, что они мне говорили, делал, что они мне говорили. Как последний лопух. Опять всего-навсего плыл по течению. Плыл, потому что так было легче.

Разумеется, Сашка мой друг. И все же мне никогда не нравилась его привычка чрезмерно темнить, все скрывать от меня. Даже то, что очевидно. Но я ни разу ему ничего об этом не сказал! Я не только не сказал, даже не пытался понять, что стоит за этим умолчанием, за теми фактами, которые были на виду! Но мог ли я что-нибудь понять раньше? А теперь?

Что я теперь могу понять из того, что знаю? Немногое. Могу предположить, что Юра и Женя арестованы или будут вот-вот арестованы. А вот арестован ли Вадим Павлович, неясно. Скорее всего на свободе, но его активно ищут.

Почему Рахманов сказал, что Вадим Павлович может входить в окружение Веры? Что-то совсем уж непонятное. Ведь если Вера знает Вадима Павловича, значит, она может быть связана с Юрой и Женей? С двумя убийцами? Но так можно договориться до того, что Вера – самая обычная уголовница. Разве похоже это на Веру? Но если исходить из вопроса Рахманова, так оно и есть. Ну и история! Стоит попасть к следователю, как тебя уже начинают подозревать в самых немыслимых вещах. Хотя откуда у Веры такие деньги? Пятнадцать тысяч отдала, даже не моргнув. А с другой стороны, у нее так много антиквариата, картин. Все это со временем дорожает. Она может продавать что-то.

Нет, во всем этом мне не разобраться, подумал я. Только с помощью Сашки. И то если не будет темнить. Надо поговорить с ним всерьез. Начистоту. Чтобы не осталось никаких недоразумений.

Выпив четвертую чашку кофе, я расплатился и вышел из кафе.

К «Форуму» подъехал без четверти шесть. Без пяти в зеркале возник радиатор девятки. Выйдя из своей машины, Сашка обошел мой багажник, сел рядом. Посмотрел испытующе:

– Серега, ну как?

Я промолчал.

– Плохо? Или терпимо?

– Смотря что считать терпимым. Мне многое неясно. И я хотел бы кое-что выяснить. Хотя, Сань, я понимаю, как тебе сейчас тяжело.

– Выяснить что?

– Ну насчет всей этой истории.

– Какой?

– Ну, с Вадимом Павловичем. Юрой, Женей. И… остальными.

Довольно долго Сашка сидел, глядя на улицу. Потом вздохнул:

– Ты говоришь так, будто я пытаюсь что-то скрыть. Я ведь как раз и хочу выяснить все. Вместе с тобой.

– Что-то я этого не заметил. Во всяком случае, раньше.

Сашка поправил волосы. Сказал, явно сдерживаясь:

– А где ты был сам раньше? В Дагомысе? На Рижском взморье? Вспомни: хоть раз ты пытался завести об этом разговор? Как ты выражаешься, «раньше». Хоть раз поинтересовался, что происходит?

Сашка был абсолютно прав: до сегодняшнего дня вся эта история меня не интересовала. Ответить мне было нечего. Я лишь посмотрел на него и промолчал. А он вдруг резко повернулся ко мне, сказал:

– А вот если бы ты поинтересовался, я мог бы кое-что сообщить!

– Что?

– Например, то, что Вадим Павлович не оставил меня в покое. И вряд ли оставит.

– Серьезно?

– Серьезно. Он мне в эти месяцы несколько раз звонил. И кстати, сегодня.

Я молчал, подавленный этой вестью.

Сашка откинулся на сиденье:

– Ладно. Будем исходить из твоего разговора со следователем. Долго он тебя терзал?

– Не очень. Чуть больше часа.

– Что хоть из себя представляет этот следователь?

– В каком смысле?

– Ну, какой он из себя внешне? Как держится?

– Такой круглолицый, добродушный. А держится вежливо, спокойно. Вопросы задает тихим голосом.

– Понятно. Таких как раз и надо бояться. Как его зовут?

– Фамилия Рахманов. Зовут Андрей Викторович.

– Как они на тебя вышли?

– Из-за контрамарки.

– Из-за какой контрамарки?

– Из-за обычной контрамарки.

Выслушав мой рассказ, Сашка посидел в задумчивости. Печально сказал:

– Надо же. Я допускал, что ты засветишься из-за номеров. Но не из-за этого!

– Какая разница, из-за чего я засветился?

– Контрамарка потянет за собой Алену. Ладно, давай дальше.

– Дальше следователь спросил, где я был девятого июля и что делал в тот день. Я сказал, что с девятого июля был на Сенеже. Без машины. Поехал туда на этюды. Расположился около базы «Рыболов Сенежья». И пробыл до понедельника двенадцатого.

– О Вере он не спрашивал?

– Мне самому пришлось о ней сказать. Следователь поинтересовался, где я был восьмого июля. Я сказал – в Москве. Он потребовал подтверждения. Ну и пришлось сказать, что в тот день я отвозил свою картину одной знакомой, которая собиралась ее купить.

– И ты ему все рассказал?

– Все. Мы же договорились: скрывать ничего не нужно. Кроме того, что было девятого.

– Ну и как он прореагировал, узнав, что ты получил пятнадцать штук?

– Без особых эмоций. Чуть удивился. Но не больше.

– Что было дальше?

– Дальше он показал мне фото Юры и Жени и спросил, знаю ли я их. Я ответил, что не знаю. Потом спросил о Вадиме Павловиче.

– Все-таки спросил…

– Да. Даже подробно описал его внешность. И почему-то сказал при этом: «Это имя-отчество вы могли слышать среди окружения Новлянской».

Сашка даже присвистнул и опять резко развернулся ко мне:

– Интересно. А он не говорил, откуда они это взяли? Про окружение Новлянской?

– Нет. Я думал, ты знаешь это лучше.

– Да для меня это вообще как снег на голову. Обо мне разговор тоже заходил?

– О тебе нет. Следователь не спрашивал. Я молчал.

– Хорошо хоть это. А следователь не сообщил, что там было? С этим трейлером?

– Сообщил. Убийство. – Я нарочно сказал это бесстрастным голосом.

Сашка внимательно посмотрел на меня:

– Убийство? И… кого же убили?

– Кого, следователь не сказал. Но ясно и так: водителя трейлера.

– Значит, это все же было убийство… – Сашка откинулся на сиденье. Сволочь! Ну и сволочь! Он же обещал, что все будет чисто.

– Кто сволочь?

– Вадим Павлович. Кусочник. Портяночник. Гадюка… – Сашка застыл, вглядываясь вперед. – Вообще, Серега, я перед тобой виноват. Но клянусь, я не знал, что дело дойдет до такого.

– До чего?

– Ну до убийства.

Сашка мог бы и не виниться. Я знал и без него: а любом случае, что бы с ним ни случилось, он не мог бы поступить по отношению ко мне плохо. Поэтому сказал:

– Ладно, Сань. Что было, то было.

– Спасибо. Но я должен тебе все рассказать. Потому что может быть кое-что и похуже.

– Еще хуже?

– Да. Этот мерзавец, Вадим Павлович, просто поймал меня на противоходе. Года три назад, я как раз только начал работать, он остановил меня около института и попросил полностью изменить ему внешность. Естественно, левым путем. И естественно, за большие бабки. Я был уже не мальчиком и понимал: если мужчина тайно просит сделать полную перетяжку, это человек не простой. Даже очень и очень не простой. Но все же я был еще зеленоват. Да и деньги были нужны. Я согласился. Операция мне удалась, практически я сделал ему новое лицо. Вот здесь он меня и купил. При расчете. За операцию по договору он должен был мне семьсот. Он их дал и говорит: Саша, если нужны еще деньги, не стесняйтесь. Хотите, дам вам десять тысяч сверху? Причем не будем даже считать это долгом. Просто… будет у вас возможность оказать мне услугу, вы мне ее окажете. Не будет, считайте эти десять штук подарком.

Сашка сидел, сунув руки в карманы куртки. Мотнул головой:

– Конечно, не нужно было ничего у него брать. Он просто хотел меня повязать… этими десятью тысячами. Но тогда я подумал: чего мне терять. Мы ведь и так повязаны. Деньги же были нужны: я как раз нацелился на дачный кооператив. В общем, деньги я взял. Ну а этим летом он мне о них напомнил, попросив подвезти Юру и Женю. Естественно, этим летом я был уже не тот, что три года назад. Решил: зачем я буду с ним связываться? Лучше отдам ему эти десять тысяч и пошлю к черту. Но было поздно. Я уже был прихвачен, взят за горло, хотя сам этого еще не понимал.

Мы посидели молча. Кажется, Сашка целиком ушел в воспоминания. Наконец встряхнулся:

– Знаешь, как берут за горло? Такие, как Вадим Павлович?

– Не знаю. Как?

– Сейчас объясню. – Поправил на стекле карточку техосмотра. – Когда Вадим Павлович мне позвонил… В июле… И сказал, что ему нужна услуга, мы договорились встретиться. Встретились. Он объяснил, что ему нужно. Требовалось подвезти двух людей на приличное расстояние. Ехать придется несколько часов. Что за люди, куда их нужно везти, меня не касается. Но он гарантирует: в этой поездке все будет чисто. В смысле уголовщины. Везти этих людей нужно в определенный день. Когда, он сообщит заранее. Если я соглашусь и отвезу, мы будем квиты – свой долг я отработал.

Сашка помолчал и продолжил:

– Конечно, я понимал: это не просто поездка, если Вадим Павлович готов скостить за нее десять тысяч. Но когда я предложил отдать ему деньги и разойтись по-хорошему, он мне кое-что объяснил. Если я хочу отдать ему долг, то должен учесть: за это время набежали проценты. Обычные пять рублей с сотни, или пятьсот с десяти тысяч в месяц. Так что сейчас я должен ему уже не десять, а около тридцати тысяч. И если он захочет, он из меня их выбьет. В любом случае. Но ему, мол, эти тридцать тысяч не нужны. Ему нужна услуга, о которой мы договаривались три года назад. Эту услугу я должен ему оказать, хочу я этого или не хочу. Поскольку больше ему обратиться не к кому, он обещает: никаких претензий после этого он ко мне иметь не будет. Ему даже все равно, кто будет отвозить этих людей. Если я найду человека, за которого отвечаю как за самого себя, пожалуйста. Но я ведь понимал: после этой поездки и я, и любой мой знакомый будет уже окончательно повязан с Вадимом Павловичем. И тут я подумал: выход есть. Ехать надо под другой внешностью. Тогда и от него и от милиции все концы будут спрятаны в воду. И я сказал Вадиму Павловичу, что найду надежного человека с тачкой. После этого мне оставалось только придумать, как лучше изменить внешность. Достать парик и сшить накладной живот было пустяком. С мазью оказалось сложнее, пришлось посидеть, поломать голову. Потом достал на толкучке права, два номера, чистый техпаспорт и стал ждать. Вадим Павлович позвонил мне седьмого и сказал, что выезжать нужно девятого. То есть в пятницу, в будний день. Восьмого утром я позвонил тебе. Почему тебе – сам понимаешь. Кому я еще могу в таком довериться. Ну, а остальное ты знаешь.

Час назад, в «Эрмитаже», мне вдруг показалось: в нашей дружбе возникла некая напряженность, связанная с неясностью в поведении Сашки. Сейчас же я почувствовал облегчение. Я был рад, что он все это рассказал, что я по-прежнему могу считать его другом. Но в какую же историю он попал! Нарвался на блатняка, который не остановится ни перед чем. Теперь, когда я знал, что стоит за поездкой в Смоленскую область, я достаточно отчетливо представлял, что это за человек. Ведь его люди убили водителя трейлера и убили так, что я этого даже не заметил.

Что-то меня еще тревожило. Вспомнив наконец что, спросил:

– Ты сказал: «Может быть кое-что и похуже»? Что это значит? Что еще случилось?

– Нам с тобой грозит опасность.

– Опасность? Какая еще опасность?

– Реальная опасность.

– Реальная? Прокуратура?

– Нет. Вадим Павлович. Я ведь тебе говорил: он мне несколько раз звонил.

– Да, говорил.

Сашка съежился, словно стараясь весь уйти в сиденье. Усмехнулся:

– Последний раз он мне звонил сегодня утром.

– Но ведь утром мы с тобой уже виделись?

– Виделись. Как раз после этого он и позвонил. Как только я приехал на работу.

– И что ему нужно? – спросил я.

– То же, что было нужно все эти два месяца, Игорь Кириллович.

Сначала я не понял, в чем дело. Повернулся к Сашке:

– Игорь Кириллович?

– Да. Ну не сам Игорь Кириллович. Его адрес. Телефон. Любые позывные. Проще говоря, наводка. Понимаешь?

– Понимаю… – Я уставился в руль. Вадиму Павловичу нужен Игорь Кириллович, человек, подвозивший Юру и Женю. Даже не сам Игорь Кириллович, а наводка на него. То есть Вадиму Павловичу нужна наводка на меня. Значение слова «наводка» я отлично понял. Игорь Кириллович не должен знать, что кто-то его ищет.

Не отрывая глаз от руля, я спросил:

– Что, Вадим Павлович требует этого от тебя уже два месяца?

– Да. С июля.

– Что же ты раньше ничего не говорил?

– Думал, отобьюсь. Ну а сегодня он мне поставил ультиматум.

– Ультиматум?

– Да. Или я даю ему наводку на Игоря Кирилловича или он из меня эту наводку выбьет. Насколько я понял, у него что-то произошло. И теперь Игорь Кириллович нужен ему позарез. Так что он от меня не отстанет.

– И что же делать?

Сашка посидел, закусив губу. Пожал плечами:

– Не имею представления. Зачем нужен Игорь Кириллович – ясно. Совершенно ненужный свидетель. Если он выяснит, что Игорь Кириллович это ты, постарается тебя убрать.

– Приятная перспектива.

– Называй, как хочешь. Но в этой ситуации есть еще один нежелательный свидетель.

– Кто?

Сашка устало провел ладонями по лицу:

– Я. Александр Чирков.

– Ты?!

– А почему нет? Он отлично понимает: человек, подвозивший людей, все мне рассказал. Так что, в принципе, я знаю примерно то же, что знает Игорь Кириллович. Но пока я могу спать спокойно. Моя очередь после тебя.

– Почему?

– Мной Вадим Павлович займется, только когда я выдам ему Игоря Кирилловича. Так что мы оба должны держаться друг друга.

– Может, не займется? Ни мной, ни тобой?

– Займется. Похоже, на этом трейлере он заработал огромные бабки. И терять их и свою свободу из-за каких-то вшивых свидетелей, вроде нас с тобой, ему нет смысла.

– Но ведь есть еще свидетели? Юра и Женя?

– Они не свидетели – они сообщники. Это во-первых… Во-вторых, они никогда не выдадут Вадима Павловича.

– Ну откуда ты это взял…

– Серега, какой ты еще наивный! Эти парни точно знают: если они это сделают – им крышка.

– Ну а если Юру и Женю возьмут?

– Ну и что? Для них это не самое страшное. Срока они не боятся. А вот Вадима Павловича – очень. Выдадут его – он и его кореша не простят. Найдут на дне морском. Так что они будут молчать. А вот будем ли молчать я и Игорь Кириллович, он не уверен. Поэтому мне надо готовиться к худшему.

– К чему?

– На первый раз мне могут прострелить ногу. Или отбить почки.

Я посмотрел на Сашку. Он сидел, бессмысленно глядя на поток автомобилей. В серьезности его слов я не сомневался.

– Но тогда надо что-то делать, Саня.

– Надо.

– У тебя самого есть какие-то мысли?

– Есть. Но сначала предлагай ты.

Я долго прикидывал, что же здесь можно сделать. Ясно, силы в этой ситуации явно не равны. Нам с Сашкой противостоит не только Вадим Павлович, но и его люди, такие же блатняки, как он сам. Но с другой стороны, у нас есть друзья, среди которых немало довольно крепких ребят. И если дело дойдет до сшибки, они сами могут кому угодно отбить почки. Потом до меня дошло: надеяться, что от Вадима Павловича нас могут защитить друзья, глупо. Любой из друзей придет нам на помощь, если, допустим, мы ему позвоним. Но никто из них не сможет находиться с нами рядом все время, чтобы защитить в случае нападения. Значит, рассчитывать мы можем только на себя. Но ведь и мы с Сашкой сами по себе тоже кое-что стоим. В конце концов, у нас есть машины. Если Вадим Павлович хочет кого-то из нас подловить, пусть ловит. В случае необходимости у меня найдется множество адресов, по которым мы с Сашкой можем ночевать хоть круглый год и где нас не найдет никакой Вадим Павлович. Кроме того, он сам скрывается от милиции и прокуратуры. Так что еще неизвестно, кого раньше подловят.

Взвесив все это, я сказал:

– Саня, а почему бы нам просто-напросто не заявить о Вадиме Павловиче в милицию?

– Ты знаешь, очень оригинальная мысль, – отозвался Сашка с иронией.

– Что, у тебя какие-то сомнения?

– Сдать Вадима Павловича в милицию – единственное наше спасение. Иначе нам крышка. Рано или поздно он нас достанет.

– Так в чем же дело? Давай сдадим.

– Давай. Но как? – Сашка посмотрел на меня: – Что ты предлагаешь? Выйти и из автомата позвонить в милицию?

– Н-ну хотя бы.

– Хорошо, мы сейчас позвоним в милицию. И что скажем? Нам угрожает бандит! Поймайте его!

Я промолчал. Лишь сейчас до меня дошло, что он имеет в виду.

Сашка вздохнул:

– Не так все просто. Хорошо бы нам помочь милиции задержать его. Но помочь, не заявляя на него. Понимаешь, что к чему?

– Примерно.

– Лично я никаких позывных Вадима Павловича не знаю. Где он может быть, для меня полная тайна. Естественно, для милиции тоже. Ну и как только мы позвоним туда, нас спросят: ребята, а вас-то что связывает с этим человеком? Почему он выбрал именно вас? Тут и начнется раскрутка. Причем, раскрутка солидная.

Сашка прав: звонить самим в милицию, во всяком случае сейчас, бессмысленно. Вадима Павловича наверняка давно уже ищут. И не могут найти. Если мы позвоним, нас тут же вызовут и начнут допрашивать. Не знаю, как Сашка, но лично я совсем не рвусь еще раз встретиться со следователем.

– И что ты предлагаешь? – спросил я.

– Надо бы сдать Вадима Павловича, не заявляя при этом в милицию.

– Это возможно?

– Возможно все. В том числе и это.

– Но если мы сдадим Вадима Павловича, он ведь может тебя заложить?

Сашка потер подбородок:

– Ты имеешь в виду пластическую операцию?

– Да.

– Сомневаюсь насчет того, что он расколется. Но это совсем не страшно. Сама по себе такая операция уголовным деянием не является. Я ведь не знал, с какой целью пациент хочет изменить внешность. – Сашка тронул меня кулаком в плечо: – Насчет же твоей поездки, мне кажется, все чисто. Они тебя больше не вызовут.

– Думаешь?

– Уверен. Но если вдруг что-то пронюхают, учти: ты не знал, кого и зачем отвозишь. Так что, если тебя очень уж прижмут, смело можешь все рассказать.

– Ну а поддельные документы?

– Объяснишь, что использовал их вынужденно. Поскольку не желал в дальнейшем связываться с подозрительными личностями.

– Но должна же быть какая-то статья? За использование поддельных документов.

– Есть такая статья. Сто девяносто шестая. По ней тебя должны оштрафовать на тридцать рублей. И все.

– Точно?

– Серега, с этой статьей я сталкиваюсь чуть ли не каждый день. По роду работы.

Я посмотрел на Сашку:

– Значит, нам нужно бояться только Вадима Павловича?

– И его нам можно было бы не бояться. Если бы не одно обстоятельство.

– Какое?

– Вера. Ведь ты сам говорил, что прокуратура подозревает ее возможную связь с Вадимом Павловичем. А это путает нам все планы… Серега, я немного подумаю. Ты не против?

– Ради бога. Думай, сколько хочешь.

Сашка опять сунул руки в карманы куртки и застыл на сиденье. Я принялся рассматривать вечернее Садовое кольцо. Было еще светло, но уже зажглись первые фонари. Впереди, перед светофором, заворачивал и тормозил поток машин. Интересно, может, это не такая уж дикая мысль, что Вера связана с Вадимом Павловичем? Нет, все же пока мне в это совсем не верилось. Вера, при всех ее недостатках и образе жизни, человек достаточно тонкий – она не свяжется с бандитом. Да и всего полно у нее, зачем ей подвергать себя ненужному риску? Остановившись на этом, я подождал, пока светофор два раза пропустит машины. Скосил глаза в Сашкину сторону. Он все еще сидел, сжавшись и покусывая губу. Наконец прервал молчание:

– Вообще-то это палка о двух концах.

– Палка о двух концах? Что ты имеешь в виду?

– Связь между Верой и Вадимом Павловичем. Знаешь, я в нее не очень-то верю. И все же… Есть кое-что, что наводит на подозрения в этом смысле.

– Неужели есть? Я как-то никак не могу представить – Вера и Вадим Павлович.

– Я ведь говорил, что никаких позывных Вадима Павловича я не знаю. Но однажды я его видел на Сенеже.

– На Сенеже?

– Да. Случайно. Примерно год назад. Он шел от озера к остановке автобуса.

– И что из этого?

– Ничего. Единственное, в мой дачный кооператив меня устроила Вера, у которой есть связи в Солнечногорске. Может быть, он работает где-то на Сенеже? Ведь устроиться там в любое место, скажем, в дом отдыха, не так просто.

– Ты прав. Не просто.

– Но если Вера и Вадим Павлович действуют заодно, для нас это очень плохо. Потому что тогда получается, что мы с тобой пешки. Маленькие пешки в большой игре. Если бы Вадим Павлович действовал один, я был бы спокоен. Ведь практически он обо мне ничего не знает. Только адрес и место работы. Вера же… Вера знает обо мне все. Если это так, получается, она и навела на меня Вадима Павловича.

– Понимаю.

– А понимаешь, что она в конце концов может догадаться, что Игорь Кириллович – ты?

– Может, уже догадалась?

– Нет. Иначе бы Вадим Павлович мне сегодня не звонил. – Сашка застегнул молнию на куртке. – Серега, у тебя много приятелей. Я мог бы у кого-нибудь переночевать?

– Конечно. Мест десять найду сразу.

– Десять не нужно, нужно одно. Только лучше, чтобы твой приятель меня не знал и жил недалеко от тебя.

– И такой есть – Володя Глинский. У него мастерская в Сокольниках.

– Художник?

– Да. Учился на курс младше.

– Телефон у него есть, в этой мастерской?

Я подошел к телефону-автомату и набрал номер Глинского. Как я и предполагал, разговор оказался коротким: тот сообщил, что в мастерской у него два дивана, ночует он дома, так что, если мы не брезгуем, можем приезжать. Через три дня он вообще уезжает на месяц в Прибалтику и может оставить нам свою мастерскую.

Убежище

Мастерская Глинского размещалась в старом доме на Сокольнической заставе. Оставив свои машины около невзрачного деревянного подъезда, мы с Сашкой спустились в подвал и остановились у обитой оцинкованной жестью двери. Я нажал кнопку звонка. Послышались шаги, щелчки открываемого замка, скрежет щеколды. Наконец, дверь открылась, за ней стоял Глинский маленький, щуплый и бородатый. Мы дружески сшиблись ладонями.

Пропустив нас в крохотную мастерскую, Глинский бесстрастно оглядел Сашку:

– Ночевать будете вы?

– Я. Зовут меня Саша. Фамилия Чирков.

– Очень приятно. Глинский Владимир. Извините, но раз вы друг Сережи, я обошелся бы и без вашей фамилии. – Порывшись в карманах длинной и широкой вязаной кофты, вытащил брелок с ключами. Отцепил один. – Держите ключ от мастерской. – Подождал, пока Сашка спрячет ключ. – Второй у меня. Приходить можете, когда хотите. Вы вообще рано встаете?

– Ну, зависит от дежурства. Завтра мне к девяти.

– Значит, не увидимся. Я обычно прихожу к одиннадцати. – Глинский спрятал брелок. – Все, братцы, ухожу. Располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Где, что, чего, ты, Серж, знаешь. Есть туалет, раковина, электроплитка. Горячей воды нет, холодильника тоже. Обойдетесь?

– Володя, все прекрасно. Спасибо за приют.

– Не за что. Через три дня меня вообще здесь не будет. Так что если необходимость в ночевках отпадет, можете просто оставить ключ на подоконнике и захлопнуть дверь. Серж, рад был тебя видеть. – Потрепав меня по плечу, Глинский открыл входную дверь.

Сашка бросил вслед:

– А если позвонят или придут?

– Без звонка не придут. Если же позвонят, скажите, что меня нет, и спросите, что передать. Ну, чао, ребята. Если что, я дома, звоните.

Глинский исчез. Я посмотрел на Сашку:

– Как? Подходит?

– Не то слово. Идеальный вариант. – Плюхнулся на диван, осмотрелся. – Я предлагаю тебе пойти на риск. Ради общего дела. Как, готов?

– Саня, где наша не пропадала. Готов.

– Подожди, подожди. Я это только предлагаю. Слышишь, Серега? Если тебе моя идея не понравится, можешь сразу отказаться.

– Ну тогда объясни.

– Идея довольно простая. Заманить Вадима Павловича и сдать в милицию. Понимаешь, каждый раз, когда Вадим Павлович пытался по телефону выяснить координаты Игоря Кирилловича, я ему вешал лапшу на уши – пляжный знакомый, точного адреса не знаю, и в том же духе. Сегодня я ответил ему примерно то же самое. Тут он мне и поставил ультиматум: если до вечеpa не сообщу ему все, что знаю об Игоре Кирилловиче, горько пожалею. Скоро восемь. Он наверняка уже звонил мне домой. Рано или поздно он поймет, что я скрываюсь, и начнет выяснять, где именно.

– Но ведь он может подстеречь тебя на работе?

– Может. Только вряд ли решится на это. Около моей работы слишком людно.

– Значит, он будет искать тебя по всей Москве?

– Зачем? По моим точкам. Если он знает Веру, будет искать эти точки с ее помощью. Если же не знает, попробует выследить самостоятельно. Естественно, не один, а с помощью шестерок. Начнут они с моей машины, тачка у меня заметная, засечь ее нетрудно. Так вот, по моему плану каждый вечер я буду ставить тачку у твоего подъезда. Рядом с твоей. Дом у тебя с галереями. Войдя вместе с тобой в подъезд и перебравшись по галерее, я затем буду незаметно выходить из другого подъезда и возвращаться сюда. Само собой, не на машине. Ну и будем ждать. Ты у себя в квартире, я в мастерской. Понимаешь, почему мы должны ждать в разных местах?

– Чтобы я мог тебе позвонить в случае его появления?

– Да. Но не просто позвонить, а позвонить условным звонком. Вадим Павлович хитер как змей.

– Но он ведь может понять, что я пошел звонить по телефону. Или услышит звуки диска, когда буду набирать номер. У меня дверь не обита. Все слышно.

– Не поймет и не услышит, если сразу после звонка в дверь ты пустишь воду в ванной или выведешь магнитофон на полную мощность. Потом ты подходишь к двери, выясняешь, кто там. И если у тебя возникнет хоть какое-то подозрение, просишь подождать, объяснив, что хочешь убрать шум. Набираешь нужный номер. Сюда или ко мне на работу, в зависимости, когда это произойдет. Услышав мой отзыв, стучишь пальцем по мембране.

– Ясно, – не сразу сказал я. – Ну а дальше?

– Дальше, убрав шум, ты снова подходишь к двери. И как можно дотошней, всячески затягивая время, начинаешь выяснять, кто пришел. Чтобы успела подъехать милиция. План ясен?

– Только разве я смогу удержать его у двери так долго? Милиция раньше чем минут через пятнадцать не приедет. А приедет – начнет расспрашивать. Что говорить?

– Говори все как есть. Скрывать нам нечего.

– И про поездку под Смоленск тоже говорить?

– Про поездку… – Сашка помолчал. – Про поездку пока воздержись. Пока.

– Почему? Ведь все равно выплывет? Рано или поздно.

– Выплывет, будем думать. Пока же особо распространяться не стоит.

– Почему?

– Из-за Вадима Павловича. А также Юры и Жени. Если кто-то из них останется на свободе и узнает, что мы их валим, нас точно прирежут. Без вариантов. Так что лучше рассказать о поездке как можно позже. Когда мы будем знать точно, что их всех взяли. Всех до одного.

Сашка замолчал. Молчал и я, разглядывая мастерскую. Примерно треть помещения занимали приставленные к стене готовые картины. Еще треть – место для работы, с мольбертом и стоящим перед ним на подставке начатым холстом. Из мебели – только составленные углом два плюшевых дивана и стол.

Наконец Сашка встал:

– Ладно, Серый. План у нас есть. В остальном же не будем ломать себе голову. Поедем к тебе? Ты ведь обещал белье.

– Обещал. Едем.

Возле моего дома мы сделали все так, как предложил Сашка. Девятка была поставлена рядом с шестеркой, мы с Сашкой незаметно осмотрелись и, не увидев ничего подозрительного, поднялись ко мне в квартиру.

У меня Сашка пробыл недолго. После того как мы выпили кофе, он захватил белье и вышел через другой подъезд. Минут через пятнадцать он позвонил и сообщил: до мастерской ему удалось добраться без приключений.

Подтверждение алиби

Мысль, что Новлянская все же как-то связана с Вадимом Павловичем, не оставляла Рахманова после ее допроса.

На следующее утро он укрепился в ней еще больше. Но прежде чем разбираться с Новлянской, надо было выяснить истинную роль Лотарева. Поэтому на следующий день после допросов Рахманов выехал на Сенеж – проверить алиби Лотарева лично.

В машину, «уазик» ГУВД, заказанный на весь день еще с вечера, он сел лишь в начале одиннадцатого. Узнав, что водитель бывал на Сенеже, уточнил задачу: нужно не просто доехать до озера, но еще и найти одну, а может, и несколько точек на его берегу. Сказав, что на месте они наверняка разберутся, водитель тронул машину. Ведомый опытной рукой «уазик» вывернул на улицу Горького, затем без помех добрался до Ленинградского шоссе, а еще минут через сорок свернул к Сенежу.

В поисках базы «Рыболов Сенежья» Рахманов хотел было руководствоваться лишь показаниями Лотарева, но в конце концов пришлось несколько раз останавливаться, чтобы выяснить маршрут у встречных. Наконец, выехав из редкой приозерной поросли и прокатившись метров сто по поляне, они остановились у базы. Рахманов спрыгнул на землю, и тут же раздался яростный собачий лай. Натягивая закрепленную на проволоке длинную цепь, крупный молодой пес, угрожающе рыча, бросился на металлическую сеть. Упругая сеть его отбросила, и он опять кинулся на нее, заливаясь лаем.

Чмокнув собаке, отчего она залаяла еще свирепей, Рахманов крикнул:

– Эй! Есть кто-нибудь?

Собака продолжала лаять и метаться, явно пытаясь сорваться с цепи. На призывы Рахманова, повторенные несколько раз, никто не ответил. Но судя по затянутым холстиной лодкам у причала, подметенным дорожкам, аккуратным кучам палых листьев, база покинутой не была.

Обойдя забор, Рахманов нашел ворота. Крикнул что было сил:

– Эй, люди! Отзовитесь!

На этот раз его услышали. В среднем домике стукнула дверь, заскрипели шаги по гравию дорожки. Наконец из-за домика вышел невысокий худощавый человек, одетый в свитер грубой вязки и джинсы. На вид ему было около шестидесяти. Остановившись, приказал собаке: «Дик, молчать! А ну, кому сказали!» Та, рыкнув еще раз для порядка, замолчала, улеглась на землю.

Человек посмотрел на Рахманова:

– Вам что?

– Простите, можно кого-нибудь из служащих?

– Я служащий. По какому вопросу?

– Я из прокуратуры. Мне нужно с вами поговорить.

Человек подошел ближе; блекло-серые глаза стали настороженными.

– Интересно, что это может у нас понадобиться прокуратуре?

– Ничего особенного. Просто мне нужны ваши свидетельские показания.

– Свидетельские показания?

– Да. Вы выйдете или я зайду? Как вам удобней?

Человек взглянул на машину, снова посмотрел на Рахманова. Склонил голову набок:

– Пожалуйста, заходите.

Пройдя в калитку около ворот, Рахманов показал развернутое удостоверение:

– Рахманов Андрей Викторович. Следователь прокуратуры.

– Голиков Николай Иванович. Работаю здесь сторожем. – Человек кивнул в сторону причала: – Там скамеечка. Сядем?

– Сядем.

Они прошли к скамейке. Присев, Рахманов посмотрел на Голикова:

– Значит, вы здесь работаете сторожем?

– Точно. Правда, сейчас еще и завом, по совместительству. Наш зав в отпуске.

– Вообще, тут большой штат?

– Да нет. Зав да я. Вот и весь штат.

– Вы что, прямо здесь и живете?

– Угадали. Прямо здесь и живу.

– Понятно. – Рахманов достал фотографию Лотарева. Протянул: Посмотрите. Может, вы видели когда-нибудь этого человека?

– Ну-ка… – Взяв снимок, Голиков отвел руку подальше, прищурился, изучая снимок. Примерно через полминуты неохотно сказал: – Лицо вроде знакомое. Где-то я его видел.

– Не ошибаетесь? – Спросив это, Рахманов подумал: кажется, алиби подтверждается.

– Да нет. На память пока не жалуюсь.

– Ну а где вы его видели? Постарайтесь вспомнить.

Голиков опять вгляделся в фотографию. Покачал головой:

– Где… – Посмотрел на Рахманова: – Кто это? Я смотрю, вроде не местный. Что-нибудь натворил?

– Еще неизвестно. Все же постарайтесь уточнить, где вы могли видеть этого человека?

– Где… Вот черт… У нас он не отдыхал. Наших я всех помню. Но где-то я его видел… Нет. Не могу вспомнить.

– Может, он просто отдыхал недалеко от базы? Загорал? Купался?

Голиков посидел, глядя на причал:

– Загорал… Может, и загорал. Знаете, сколько тут народа вертится летом. Всех не упомнишь.

– Ну, а допустим, если я скажу, что это было в начале июля?

Голиков покосился:

– В начале июля?

– Да. В первой декаде.

– В первой декаде… – Повернул голову. – Подождите… Случайно, он не художник?

– Художник. – Теперь не было сомнения: Лотарев здесь был.

Голиков вернул снимок:

– Все. Вспомнил. Был он здесь, этот парнишка. Как раз в июле.

– Когда точно, не помните?

– По числам не помню. Помню, был конец недели. У нас как раз заезд бывает в конце недели.

– Конец недели был девятого и десятого. Одиннадцатого – воскресенье.

– Значит, этот парнишка приехал в пятницу. Девятого.

– Он точно был здесь днем девятого? – В этом вопросе для Рахманова заключался главный пункт алиби.

Голиков помедлил с ответом, вздохнул:

– Ну, я же не записывал, когда это было точно.

– Давайте я вам помогу. – Рахманов изучающе посмотрел на сторожа.

– Давайте, – согласился тот. – Как?

– Вспомните: может, в те дни произошло какое-нибудь событие, которое было зафиксировано?

– Событие?

– Да, небольшое? Скажем, кому-то дали премию. Справляли чей-то день рождения. Еще что-то. Исполните!

– Не понимаю. Зачем это нужно?

– Чтобы легче было определить точное число, когда у вас появился этот парень.

– То есть, как это? – Кажется, Голиков искренне не понимал, в чем дело.

– Так. Ведь если знаешь точную дату, танцевать уже легче. От нее.

Голиков опустил голову. Кхекнул:

– Теперь понятно.

– Подумайте. Не может быть, чтобы ничего не произошло.

– Какое же событие… Какое… А вот. Вроде, есть событие.

– Есть?

– Мой зав ушел в отпуск. Иван Федорович. Седьмого.

– Заведующий базой?

– Да. Точно. Седьмого была среда. Восьмого, рано утром, Иван Федорович собрал манатки и уехал.

– И когда же появился этот парень?

– Девятого.

– Почему именно девятого?

– Ну, в четверг и пятницу я закрутился без Ивана Федоровича. К заезду. А с пятницы на субботу как раз застукал этого парня. На участке.

– Застукали в каком смысле?

– Ночевать он к нам залез. На участок, через забор. Здесь же все закрыто, на участке. Можно спать спокойно.

– И когда же вы его застукали? Утром? Или вечером?

– Утром. В субботу.

– Ну а до этого, в пятницу, он был здесь?

– Вроде был.

– Вроде или точно?

– Опять же, я ведь не фотографировал его. Да и лежка у него была основательной. Трава так и не поднялась. Значит, спал он всю ночь. Он и потом здесь торчал, дня три. За забором. На пляже.

– И что он делал?

– Ничего. Рисовал, купался.

– Вы не помните, он был один? Или с кем-то вместе?

– Вроде один. То есть, может, и общался с кем-то. Но рисовал он и на пляже валялся один. Никого другого я не заметил.

– Еще кто-нибудь видел этого парня? Кроме вас?

– Наверное. У нас же тут отдыхающие были. Самый сезон.

– Понятно. Что, эти отдыхающие у вас как-то фиксируются?

– Обязательно, в журнале регистрации. Каждый отдыхающий. Когда прибыл, когда выбыл.

– Можно посмотреть этот журнал?

– Пожалуйста. Пойдемте, я покажу.

Вместе с Голиковым Рахманов прошел в домик. Дощатый сруб был небольшим; судя по дверям, в нем было всего три комнаты. Угловую часть занимала совсем крохотная кухня, в которой было оборудовано нечто наподобие конторки. Здесь и лежал журнал регистрации.

Усевшись за конторку, Рахманов переписал фамилии и места работы отдыхающих, находившихся здесь с утра девятого июля. Если эти люди подтвердят, что видели Лотарева, алиби можно считать установленным.

Проверки

Из девятнадцати отдыхающих, находившихся на базе «Рыболов Сенежья» с девятого по двенадцатое июля, Рахманову и Инчугину на следующий день удалось разыскать восьмерых. Остальных по самым разным причиним вызвать или найти не удалось. В течение двух дней каждый из этой восьмерки был допрошен. В итоге выяснилось: с девятого по двенадцатое июля эти отдыхающие, так же как и Голиков, видели человека, изображенного на снимке. По их словам, все три дня этот человек почти неотлучно находился на пляже возле базы.

Решив быть точным до конца, Рахманов не поленился и позвонил в организацию, ведающую штатами базы «Рыболов Сенежья», а именно в отдел кадров ХОЗУ Мосстроя. Там ему сообщили: заведующий базой отдыха «Рыболов Сенежья» Шеленков И.Ф. ушел в отпуск седьмого июля этого года, на что есть соответствующий приказ. Таким образом, это показание Голикова нашло документальное подтверждение. Записав номер приказа, Рахманов поинтересовался уже из чистого любопытства: почему отпуск заведующего базой длится почти три месяца? Беседовавшая с ним инспектор отдела кадров ответила: завбазой отдыха уже второй месяц не возвращается из отпуска. Если Шеленков не даст о себе знать в самое ближайшее время, они будут вынуждены уволить его как злостного прогульщика. Поблагодарив инспектора, Рахманов положил трубку. Поразмыслив, на всякий случай записал на перекидном календаре: «завбазой – прогул – выяснить». Как только выдастся свободная минута, он попросит Солнечногорскую райпрокуратуру выяснить, чем вызвана задержка в отпуске Шеленкова.

Вывод из своей поездки на Сенеж Рахманов мог сделать только один девятого июля Лотарев действительно был на озере. Его показания подтвердились.

Вывод был вскоре подтвержден и Жильцовым, закончившим вместе со специально созданной опергруппой проверку обстоятельств, связанных с машиной Лотарева. О результатах этой проверки Жильцов коротко доложил, зайдя в кабинет Рахманова к концу второго дня. По его словам, после того как были опрошены жильцы дома, владельцы машин и стоящих во дворе гаражей, выяснилась довольно точная картина случившегося. По мнению Жильцова, ее можно считать объективной, поскольку она составлена из нескольких свидетельских показаний, независимых друг от друга.

Согласно этим показаниям, утром восьмого июля Лотарев вышел из подъезда и, усевшись в подъехавшую к дому машину «Жигули» 2109 золотистого цвета, уехал на ней в неизвестном направлении. За рулем машины сидел парень, с которым, по словам жильцов дома, Лотарев находится в приятельских отношениях. Имени, фамилии, места жительства и работы этого парня жильцы не знают, однако много раз видели, как он подъезжал к дому на той же самой машине. Появлялся или нет после этого Лотарев дома, жильцы сообщить не смогли. Однако его машина, «Жигули» шестой модели светло-серого цвета с номером «О 79–82 МО», осталась стоять на своем обычном месте перед домом. Затем, днем, к машине подошел человек, которого никто в доме не знает. На вид ему было около пятидесяти лет. Выглядел он самым обычным образом: среднего роста, без особых примет и бросающихся в глаза деталей. Открыв дверь машины ключом, человек сел за руль так, будто это была его машина, и уехал. Снова на свое место машина Лотарева была поставлена на следующий день, в пятницу, девятого июля, поздно вечером. Сделал это тоже человек лет пятидесяти, напоминающий, по описаниям некоторых жильцов, Игоря Кирилловича. Выйдя из машины, Игорь Кириллович захлопнул дверцу и ушел. Сказать, похож ли он на человека, который увел машину накануне, жильцы затрудняются. Однако все опрошенные жильцы, в том числе и соседи Лотарева по подъезду, заявили: человека, поставившего машину на место, они также возле своего дома никогда не видели. После того как этот человек ушел, машина простояла на своем обычном месте до понедельника. В понедельник, двенадцатого июля, в первой половине дня, в машину сел появившийся наконец Лотарев.

Неожиданность

Вернулся Саенко, ездивший в Шатуру допрашивать Меднову. Усевшись за стол рядом с Инчутиным и Жильцовым, Саенко сказал:

– Андрей Викторович, при допросе Меднова все показания Лотарева подтвердила. Но понимаете, при этом она сказала, что девятого июля Лотарев звонил ей по междугородному, причем из Смоленской области.

Рахманов слегка удивленно посмотрел на Саенко. Тот устало усмехнулся:

– Интересная новость. Да?

Новость действительно была неожиданной, тем не менее Рахманов сказал спокойно:

– Это точно было девятого, ты проверил?

– Проверил. На междугородной сказали: звонок зафиксирован девятого июля, в семнадцать сорок. Звонили из населенного пункта Бараново Сафоновского района Смоленской области.

Некоторое время Рахманов раздумывал. Похоже, все его прежние выводы никуда не годятся, и все надо начинать заново.

– Где точно это Бараново, ты выяснил?

– Выяснил. Сафоново примерно в четырех часах езды от Смоленска в сторону Москвы. Поселок Бараново рядом с трассой. Километрах в двух.

– Ну а междугородная зафиксировала, кто звонил?

– Фамилия говорившего не зафиксирована. Только сам факт звонка.

– То есть, что это звонил Лотарев, тебе сказала сама Меднова?

– Сама Меднова.

– Прямо так и сказала? Сразу?

– Впечатление, что она ничего не скрыла.

– Ты уверен?

– Уверен. Я с самого начала не заметил у нее даже попытки что-то скрыть. Когда спросил про Лотарева, она сказала, что познакомилась с ним в мае. С тех пор постоянно встречаются. С Новлянской познакомилась только восьмого июля, на том самом банкете в «Континентале». Ни о Вадиме Павловиче, ни об Игоре Кирилловиче никогда не слышала. Про восьмое июля сообщила: Лотарев после банкета проводил ее на машине знакомых и на прощание сказал, что на несколько дней уезжает «на халтуру». Куда, не объяснил. Она попросила его позвонить, и девятого, в шесть вечера, Лотарев ей позвонил. Откуда, опять не сказал. Лишь сообщил, что в Москве будет дня через два, что подтвердилось. Лотарев приехал домой к Медновой в понедельник, двенадцатого июля. Днем, на своей машине. Потом они вместе поехали отдыхать. Сначала на юг, в Дагомыс, потом на Рижское взморье. Вернулись в Москву в августе. Вот и вся история.

Саенко открыл лежащий на столе дипломат, протянул Рахманову бумаги:

– Протокол. Смотреть будете?

– Посмотрю. – Пробежав протокол, Рахманов отложил его в сторону. – Ну а что из себя представляет эта Меднова? Расскажешь?

– Отчего же нет. Нормальная девушка. В институте к ней никаких претензий. Со мной тоже разговаривала без всяких закидонов. Вела себя достойно.

– Естественно, хороша собой? – спросил Инчутин.

– Хороша! Вкус у Лотарева есть, недаром он художник. Серые глаза. Каштановые волосы. Фигура. Короче, все при ней.

– Случаем, не влюбился?

– Мог бы и влюбиться, если бы не так устал. Если же без шуток, впечатление от Медновой у меня очень приличное.

– Ты хочешь сказать, ее показаниям можно верить?

– Можно. Вполне.

Рахманов перевел взгляд на Жильцова и Инчутина:

– Ничего не понятно. Объясните-ка, братцы, что происходит?

– В смысле? – спросил Жильцов.

– Да в том смысле, что Игорь Кириллович привез в Смоленскую область Шитикова и Клюева. Но оказывается, в тот день там был еще и Лотарев. Интересно, зачем? Не объясните?

Жильцов пожал плечами. Инчутин предположил:

– Может, Лотарев ехал за ними следом? Для контроля?

– Для контроля чего? – спросил Саенко. – Собственной машины?

– Да, ты прав, – слегка смутился Инчутин. – Здесь что-то другое.

Наступившую тишину первым нарушил Рахманов:

– Слава, как ты думаешь, могла ли Меднова связаться с Лотаревым из Шатуры? Пока твой поезд шел в Москву?

– В принципе, конечно, это не исключено. Но, вообще, вряд ли. Во-первых, она не знает, чем вызван этот допрос, я же ей объяснил, что Лотарева мы пока ни в чем не подозреваем. Во-вторых, позвонить в Москву оттуда практически невозможно. Они там на полевом стане, переговорный пункт далеко. Ее туда просто не отпустят. Да и к тому же, что она скажет Лотареву? Что им интересуется прокуратура? Но он и так это знает.

– Все правильно. Но теоретически, если бы Меднова сегодня позвонила Лотареву, они могли бы сговориться. И она бы отказалась от показаний, заявив, что перепутала – ей звонил другой человек.

– Ну, это же теоретически.

– Ладно, будем считать, ты прав, и сегодня Меднова Лотареву не позвонит. Когда студенты возвращаются в Москву?

– Через четыре дня. Через пять дней у них начинаются занятия.

– То есть, завтра Меднова будет еще в колхозе?

– Должна быть.

Рахманов посмотрел на Жильцова:

– Виталий, завтра с утра выезжаешь в Смоленскую область. В Бараново Сафоновского района. Примерную задачу представляешь?

– Представляю. Поработать в почтовом отделении?

– Да. Как минимум, нам нужны свидетели. Чем больше, тем лучше. В любом случае, найдешь ты что-то или не найдешь, о результатах сразу звони сюда. Немедленно.

Телефонная квитанция

Покружив немного по селу, Жильцов остановил машину возле одноэтажного здания почты. Заглушив мотор, вгляделся: похоже, почта работает. Выйдя из машины, поднялся по ступенькам. Он был в штатском, так что обратить на себя внимание не боялся. Внутри, в небольшом помещении, находилось всего три человека. Нарочно придав лицу скучающее выражение, Жильцов присел рядом с худым стариком в ватнике, заполнявшим за столиком в углу какой-то бланк. Затем подошел к конторке и показал раскрытое удостоверение. Внимательно прочитав его, женщина посмотрела на Жильцова.

Он улыбнулся:

– Простите, вы здесь одна работаете?

– Здесь-то? – Женщина положила перед собой руки. – Допустим, вдвоем. Вас это так интересует?

– Честно говоря, меня это совсем не интересует. Тут дело такое: девятого июля с вашего телефона кто-то звонил в Москву. Переговор оформлен вашим отделением. Значит, кто-то из служащих почты этого человека видел. Вот я и хочу узнать: кто? Может, вы его как раз и видели?

Несколько секунд женщина изучала Жильцова. Наконец крикнула:

– Галя! Га-аль! Выдь на минутку! Тут дело есть!

Из-за приоткрывшейся двери выглянула высокая полная девушка. Сдула сбившиеся на лоб волосы:

– Ну? Что за дело, теть Люб? Я же занята.

– Вот товарищ из милиции. Хочет проверить телефонный разговор.

– Из милиции? – Заметив Жильцова, девушка внимательно его оглядела. Какой еще телефонный разговор?

– От девятого июля, – сказал Жильцов. – Звонили в семнадцать сорок. Номер разговора у меня записан.

Девушка тяжело вздохнула. Прикрыв дверь, подошла к конторке. Спросила с упреком:

– За какое число разговор?

– За девятое июля.

– За девятое июля. Вам что нужно? Проверить, был ли разговор?

– Я хотел бы посмотреть квитанцию. Если она сохранилась. И поговорить с тем, кто оформлял разговор…

– Квитанцию… – Оглянувшись, девушка придвинула стул. Села, выдвинула один из ящиков. – За какой месяц, вы говорите? За июль?

– За июль. Девятое число.

– Июль… Июль… Где же у нас июль… Ага, вот. Номер телефона знаете?

– Знаю. – Жильцов назвал номер телефона. – Только у меня просьба. Если квитанция сохранилась, на ней могут остаться следы пальцев, жировые пятна, и так далее. Поэтому желательно взять ее за самый краешек.

– Вот, – девушка, поискав, протянула квитанцию. – Я ее узнала. Переговор с Москвой. Номер тот самый. Десять минут.

Жильцов всмотрелся: на квитанции был набросан телефон Медновой. Запись была сделана явно наспех, шариковой ручкой. Чуть ниже той же ручкой, тем же почерком и так же наспех было написано: «10 мин». В самом низу уже другим почерком, похоже женским, кто-то внес исправление: «3 мин. – 2 р. 70 к.». И подписался.

Изучив бумажку, Жильцов посмотрел на девушку:

– Внизу ваша запись?

– Моя. Он заказывал десять минут. Говорил же – меньше трех. Пришлось исправить.

– Он, это кто?

– Дядечка, который сюда приезжал.

– Девятого июля?

– Ну да. Вот же штамп на квитанции. Девятого июля.

– Номер телефона тоже дядечка написал? Своей рукой?

– Кто же еще. Он. Длительность разговора тоже он написал. Десять минут. Потом я исправила, когда он закончил.

– Понятно. – Жильцов посмотрел на девушку. – Вас зовут Галя?

– Галя.

– А вас? – посмотрел на женщину.

– Тименкова. Любовь Трофимовна. Завотделением.

– Очень приятно. Моя фамилия, как вы уже видели, Жильцов. Зовут Виталием Евгеньевичем. Майор милиции, старший оперуполномоченный. Повернувшись, посмотрел на старика, который давно уже перестал писать. Товарищ, я могу попросить вас быть понятым?

– Чем, чем? – переспросил старик. – Не понял.

– Понятым. Мне нужен свидетель при производстве выемки документа. Много времени это не отнимет.

Сюрприз

Услышав звонок междугородной, Рахманов снял трубку:

– Слушаю. Привет, Виталий. Что там у тебя? Что-нибудь нашел?

– Кое-что. По описаниям телефонистки и свидетелей, девятого июля Медновой звонил Игорь Кириллович.

– Интересно. А Лотарев? Был он там?

– Лотарева здесь никто не видел. Я на всякий случай оставил несколько фотографий, люди обещали посмотреть.

– Какие-нибудь следы Игорь Кириллович оставил?

– Квитанцию с записью.

– И что же он там написал?

– Номер Медновой и количество минут – десять.

– Ручкой?

– Шариковой ручкой, синего цвета.

– Что, там ни подписи, ни фамилии?

– Да. Ни подписи, ни фамилии.

– Надеюсь, квитанцию изъял?

– Конечно.

– Ну а насчет опознания по голосу?

– С телефонисткой я поговорил. Обещала: она его опознает.

– Понятно. У тебя есть еще дела в Бараново?

– Нет. Все документы я оформил.

– Тогда скорей возвращайся. Ты нужен здесь.

– Понял. Только буду не скоро. Дорога тяжелая. Часа через четыре, не раньше. Как?

– Давай через четыре. Мы будем здесь до упора. Давай! Ждем.

– Хорошо. Еду.

Рахманов положил трубку. Посмотрел на Инчутина и Саенко:

– Слышали?

– Слышали, – сказал Инчутин. – Медновой звонил Игорь Кириллович?

– Точно. Игорь Кириллович собственной персоной.

Саенко отодвинул бумаги. Побарабанил пальцами по столу:

– Ну и ну. Вот тебе и стипендиатка.

В комнате наступило молчание. Наконец Саенко спросил:

– Что делаем?

Рахманов смотрел в окно. Он теперь не понимал, кто же в действительности звонил из Бараново. Сказал, обращаясь к Саенко:

– Интересно, завтра Меднова еще будет на картошке?

– Ну, гарантий нет. Но вообще-то должна быть.

– Значит, завтра с утра поедешь за ней.

– Завтра? Может, лучше сегодня? Для верности.

– Ни в коем случае. Если ты привезешь ее сегодня вечером, она за ночь сговорится с Лотаревым.

– Понятно.

– Ты должен привезти ее завтра, между двумя и тремя часами дня. Лотарева мы вызовем на два. Так что сговориться они не успеют.

Саенко некоторое время разглядывал стол. Сказал:

– Хорошо, Андрей Викторович. Постараюсь завтра привезти Меднову точно в два тридцать, по часам.

Визит

Шло третье утро после того, как Сашка переехал к Глинскому. Только что проводив Сашку, я работал над найденным дома незавершенным натюрмортом, как вдруг позвонили в дверь. Я отлично знал, что сам я никакого интереса для Вадима Павловича не представляю, и все же, выведя на всякий случай звук магнитофона на полную мощность, подошел к двери и пригнулся к глазку. Мне достаточно описывали Вадима Павловича. Вглядевшись, я понял: похоже, что сейчас за дверью стоит именно он. Стоящий был высоким, с седой прядью, зачесанной на лысину, при этом он выглядел каким-то тертым, затрапезным. На человеке был серый плащ, в правой руке он держал бумажку. Магнитофон ревел во всю мощь, и, стараясь перекричать его, я завопил:

– Кто там?

Человек давно уже видел, что я его разглядываю. Услышав мой крик, сказал спокойно:

– Телеграмма.

Мне показалось, что в его голосе прозвучала особая интонация, нечто среднее между уверенностью и безразличием. Может быть, почтальоны ведут себя именно так, но мне эта интонация не понравилась. Чуть выждав, я спросил:

– Телеграмма кому?

– Лотареву.

Откуда он знает мою фамилию? Узнал у соседей? Или у Веры? Вдруг я понял: меня охватывает страх. Липкий подсасывающий страх за свою жизнь. В том, что это Вадим Павлович, я уже не сомневался.

– Подождите! – крикнул я. – Я ничего не слышу! Сейчас уберу звук!

Вадим Павлович не отреагировал. Собственно, он и не должен реагировать, подумал я, ведь он играет роль почтальона. Вернувшись в комнату, я снял трубку. Вдруг, набирая номер Сашке на работу, почувствовал: мое сердце колотится, как сумасшедшее. Хорошо бы он был на месте. Хорошо бы. Он бы все понял. Все до конца. Если Вадим Павлович узнал, что это я был Игорем Кирилловичем, он запросто может меня сейчас пришить. А что? Наверняка он пришел не один. Им ничего не стоит выломать дверь и прирезать меня, пока Сашка будет раскачиваться со своей милицией.

Наконец трубку сняли, спокойный Сашкин голос сказал:

– Вас слушают.

Я осторожно щелкнул по трубке пальцем. Тут же услышал ответ:

– Серега, все понял. Постарайся подержать его подольше хотя бы минут десять. Не бойся, все будет в порядке. Держись.

В трубке раздались гудки. Выключив магнитофон, я прислушался: на лестничной площадке тихо. Вернувшись к двери, прильнул к глазку.

Вадим Павлович стоял на том же месте. Да, точно: он определил, что я и есть Игорь Кириллович. Продолжая смотреть в глазок, я спросил:

– Товарищ, вам что нужно?

Вадим Павлович приподнял руку с бумажкой:

– Вам телеграмма, распишитесь. У меня нет времени.

Сашка прав, вид у Вадима Павловича самый что ни на есть заурядный. Впрочем плевать я хотел на его вид, я должен его перехитрить, и только.

– Подождите секунду, а не одет. Сейчас оденусь и открою.

– У меня нет времени. Пожалуйста, поскорей. – Вадим Павлович сказал это с абсолютно точной интонацией – именно так говорят почтальоны.

Отойдя к кухне, посмотрел на часы: начало одиннадцатого. Крикнул:

– Подождите, я сейчас!

Подошел к двери, посмотрел в глазок. Никого нет. Попытался заглянуть вбок, забыв, что в смотровой глазок можно смотреть только прямо. Наконец позвал:

– Эй почтальон! Почтальон! Где вы?

На лестничной клетке стояла мертвая тишина. Черт! Неужели я его спугнул? Плохо. Впрочем, Вадим Павлович и те, кто с ним пришел, могли просто-напросто затаиться, рассчитывая ворваться в квартиру, как только я открою дверь. Что ж, пусть ждут, милиция должна вот-вот приехать.

Минут через пять гробовая тишина на площадке сменилась звуками. Сначала я услышал, как едет лифт, потом из галереи донеслись мужские голоса. Приложившись к глазку, я увидел двух людей, вышедших на лестничную площадку, одного в милицейской форме, второго в штатском. Милиционер что-то сказал человеку в штатском, тот кивнул и побежал наверх. Открылась дверь лифта: из нее вышли Сашка и еще один милиционер.

Я открыл дверь.

– Ну как? – спросил Сашка.

– Никак. Если ты о нем, он ушел.

– Плохо. – Сашка чуть отодвинулся, пропустил к двери молодого приземистого лейтенанта.

– Участковый инспектор Шубин, – представился лейтенант. – В отделении мне сказали – у вас тут что-то происходит. Правильно?

– Ну, вроде бы.

– К вам кто-то приходил?

– Да. Якобы почтальон с телеграммой, но он тут же ушел. Вы, может быть, пройдете в квартиру?

Шубин посмотрел на второго милиционера и человека в штатском, который уже спустился. Сказал им:

– Ребята, можете идти. Я справлюсь один.

– Что передать начальству? – спросил человек в штатском.

– Передайте – скоро буду.

Двое уехали, мы втроем прошли в квартиру.

Шубин присел на стул в кухне, положил перед собой папку:

– И как же он ушел?

– Не знаю. Я смотрел только в глазок. Минуты за две до вашего приезда он пропал из поля зрения.

– Понятно. Придется вам написать объяснительную, для начальства. Расскажите коротко, как все происходило.

Я стал рассказывать. Шубин делал вид, что слушает внимательно, но я видел: участковый всеми силами пытается скрыть смертельную скуку. Это для нас с Сашкой появление Вадима Павловича означало серьезную опасность, для Шубина же это был совершенно неоправданный вызов.

Закончив рассказ, я написал объяснительную. Шубин вложил ее в папку:

– Если еще раз случится нечто подобное, сообщите в отделение. Дежурному. Если я что-то узнаю, тоже вам сообщу. До свидания.

После ухода участкового Сашка некоторое время молчал, крутя чайную ложку. Наконец сказал:

– Один раз милиция приехала. Ну а второй? Второй может и не приехать.

Мы еще посидели, не разговаривая.

– Ладно, Серый. – Сашка встал. – Поеду на работу. У тебя дома все есть? Из еды?

– Есть. А что?

– Просто сегодня тебе не нужно никуда выходить. До моего приезда.

– Почему?

– Потому что это опасно.

Я посмотрел Сашке в глаза. Он усмехнулся:

– Серый, может, конечно, он еще и не просек, что ты точно Игорь Кириллович, но лучше подстраховаться. На всякий случай. Понял?

– Понял. Хорошо. Буду тебя ждать. Давай!

– Буду в семь.

Сашка уехал. Я продолжил работу над натюрмортом. Она меня по-прежнему увлекала, но все же чувствовал я себя не очень уютно – меня не покидало чувство настороженности.

Сашка вернулся часов в семь, как и обещал. Спросил, войдя в комнату:

– Ну как, тихо?

– Тихо. А у тебя?

– У меня пока тоже. Честно говоря, я бы поел.

– О чем разговор. У меня есть все для чая с бутербродами.

– Отлично. – Сашка прошел на кухню. Налил в чайник воды, взял спички, поставил чайник на конфорку. Присел на подоконник. И в этот момент в дверь позвонили.

Сашка посмотрел на меня, сказал совсем тихо:

– Спокойно. Проверь, кто это. А потом будем думать.

Я подошел к двери на цыпочках, посмотрел в глазок. За дверью стоял парень примерно моего возраста. Обычный парень, среднего роста, среднего сложения, в куртке и тонком свитере.

Подошел Сашка, тоже изучил парня. Шепнул мне на ухо:

– Узнай, что ему нужно.

– Кто там? Что вам нужно? – громко спросил я и снова склонился к глазку.

– Лотарев Сергей Леонидович здесь живет? – сказал парень, глядя в какую-то бумажку.

– Здесь. Что вам нужно?

Парень тряхнул бумажкой:

– Вам повестка в прокуратуру. Меня просили передать.

– Покажите!

Парень показал бумажку. Внешне она выглядела, как повестка. Я вопросительно посмотрел на Сашку. Он нахмурился:

– Ладно, открой ему дверь, но не впускай.

Я открыл дверь. Парень протянул повестку:

– Вот. На корешке нужно расписаться. – Подождал, пока я распишусь, оторвал корешок, спрятал его в карман. Протянул мне повестку. – Извините, что побеспокоил. До свидания. – Вызвал лифт и через несколько секунд уехал.

В повестке было написано то же, что и в прошлый раз. Что я, Лотарев С.Л., должен в четырнадцать ноль-ноль явиться в Прокуратуру РСФСР к следователю Рахманову. Только число стояло другое – завтрашнее.

Сашка долго рассматривал бумажку. Сказал:

– Серега, лично я пока ничего не соображаю. Давай сначала попьем чайку.

– Давай.

После того как мы поели и вымыли посуду, Сашка опять взял в руки лежащую на столе повестку.

– Интересно, зачем ты им нужен в этот раз? Похоже, они вызывают тебя не просто так. А из-за чего-то важного.

– Думаешь?

– Да. Ведь они взяли с тебя расписку. Значит, им важно, чтобы ты пришел.

Постоял, что-то насвистывая. Сел верхом на стул. Потер затылок.

– Серега, мне кажется, это знак судьбы. Нам надо покаяться.

– В смысле?

– В смысле все рассказать. В прокуратуре. Как перспектива?

– Да никак. Меня не устраивает.

– Не устраивает?! А я вот теперь уверен, что он сегодня к тебе приходил для проверки. И проверка ему удалась. По твоей реакции он понял, что Игорь Кириллович – это ты. Но понял и другое: мы боимся, насторожены. Поэтому так быстро и смылся. Теперь мы своими силами его в милицию уже не сдадим. Он будет вдвойне предусмотрителен и осторожен.

– И что? Из-за этого признаться в прокуратуре?

– А ты не думаешь о том, что он теперь, скорее всего, попробует изловить нас на улице по одному? Нам надо, чтобы они его поскорее нашли.

– И что теперь делать? Выложить все до конца? А что с нами будет?

Сашка закрыл глаза. Посидел молча. Потом посмотрел на меня:

– Да. Только сделать все нужно по-умному. Лучше нам прийти в прокуратуру вдвоем. Ты согласен?

– Ну, согласен.

Сашка еще помолчал:

– Вообще-то было бы справедливо, чтобы обо всем рассказал один я. Без тебя. А ты бы остался в стороне. Но это теперь уже невозможно. Давай пока договоримся так… Мы ведь не знаем, зачем они тебя вызывают?

– Не знаем.

– Поэтому сделаем так: завтра ты туда пойдешь и посмотришь, что почем зачем тебя вызвали, подозревают ли, ну и все остальное. И если увидишь: они пытаются что-то из тебя выжать, постарайся продать это подороже.

– Как это?

– Утверждать, что Юру и Женю отвозил ты, прокуратура не может. Нет улик. И не будет, пока ты сам обо всем не расскажешь. Алиби у тебя железное. Так что держись за него, как говорится, зубами. Ну, а перед уходом прикинься, что у тебя возникли сомнения, скажи, что хочешь подумать. И приезжай ко мне. Тогда мы им и позвоним. Уже вместе.

Неожиданная встреча

На следующий день я вышел из квартиры в половине второго.

Хотя Сашка и сказал, что Вадим Павлович, скорее всего, больше ко мне домой не придет, усевшись в машину и захлопнув дверцу, я почувствовал огромное облегчение. Посидев немного, усмехнулся. Этот Вадим Павлович напугал меня всерьез. Собственно, чего я сейчас-то боюсь? Выстрела? Или того, что на меня внезапно налетят несколько человек? Но откуда они возьмутся? Ведь обстановка вокруг самая мирная. Играют дети, возле них бабушки и мамы. Почему же я по-прежнему настороже, будто мне вот-вот выстрелят в спину?

В пути я успокоился. Еще посмотрим, кто кого. Нельзя поддаваться панике.

К прокуратуре подъехал без десяти два. Ровно в два вошел в кабинет следователя.

Поздоровавшись, Рахманов пригласил меня сесть. Предупредил, что хочет восстановить кое-какие мои показания. И скучнейшим голосом начал расспрашивать, что я делал с восьмого по двенадцатое июля, заставляя описывать такие мельчайшие события, что я вынужден был раскладывать каждый день чуть ли не по минутам.

Наконец ему стало ясно, что ничего нового я не сообщу. Он поправил очки на маленьком носу, поморгал голубыми глазками, сказал:

– Сергей Леонидович, мне кажется, у нас с вами сложились не такие уж плохие отношения. Давайте будем откровенны.

Я был спокоен. Ведь мы о Сашкой все уже решили. Сначала я «держусь зубами», потом обещаю «подумать». Пока все идет тихо-мирно. Но, может, настает пора «держаться зубами»?

– Хорошо.

– Тогда вспомните: девятого июля вы звонили Медновой? По междугородному?

Черт, как они это раскопали? Я действительно звонил Алене. Причем именно девятого. Из какого-то села. Я и название его точно не помню. Барабаново? Бараново? Что-то в этом роде… Помедлив, я переспросил:

– Медновой по междугородному?

– Медновой по междугородному. Девятого июля. Звонили?

Откуда они это узнали? Могла сказать только Алена. Они к ней ездили! Хорошо хоть о том, где я был девятого действительно, Алена ничего не знает. Она уверена, что я выезжал на халтуру. Значит, им это сказала Алена… Но ведь Алена могла и ошибиться, заявив, что ей звонил я. Спокойно. Только спокойно. Там, в этом чертовом селе, я не оставил никаких координат. Абсолютно. Главное, меня там не видели. То есть видели, но видели не меня, а Игоря Кирилловича. Вот пусть и разбираются с Игорем Кирилловичем. Телефонные переговоры не фиксируются, это точно. Доказать, что звонил именно я, невозможно.

Я покачал головой:

– Нет. Девятого Медновой я не звонил.

– Точно?

– Точно.

– Странно. А вот Меднова утверждает, что вы ей звонили.

Я изобразил недоумение:

– Она в самом деле это утверждает?

– В самом деле. Вот ее показания. – Рахманов взял со стола лист бумаги, пробежал глазами, протянул. – Ознакомьтесь, если хотите.

Точно, они ездили в Шатуру. Я улыбнулся:

– Андрей Викторович, я верю, что Меднова могла это сказать. Но тем не менее она ошиблась. Девятого июля я ей не звонил. И десятого не звонил. И одиннадцатого. Извините, я даже не буду смотреть.

Рахманов внимательно посмотрел на меня. Положил лист на прежнее место.

– Что ж. Раз вы считаете, что Меднова ошиблась, надо это выяснить. В очном порядке. Вы не против?

В очном порядке? Что ж, пусть. Когда Алена вернется в Москву, она наверняка позвонит мне раньше, чем им. Или они уже вызвали ее? Тоже не страшно. В любом случае в конце допроса я заявлю, что «подумаю». Алена же меня поймет, даже если буду настаивать на ее «ошибке».

– Почему же я должен быть против. Пожалуйста.

Рахманов снял трубку, набрал какой-то номер, сказал:

– Пригласите ко мне Меднову… Хорошо… – Положил трубку. – Сейчас мы проведем очную ставку. Между вами и Медновой.

Алена уже здесь. Прекрасно. Нет худа без добра. Сейчас увижу ее. Насчет же «ошибки» – все поймет по одному взгляду.

С минуту мы ждали. Наконец, в дверь вошла Алена в своем сером спортивном костюме. Она была прекрасна, как всегда.

При взгляде на меня глаза Алены чуть сузились, на микрон, и губы сделали намек на движение, чуть заметный, предназначенный только мне. Я слишком хорошо знал Алену, чтобы не понять. Это означало: будь спокоен, я сделаю все, чтобы тебе помочь, не волнуйся…

Алена села:

– Добрый день.

Рахманов кивнул:

– Добрый день.

Посмотрела на меня:

– Здравствуй, Сережа.

– Здравствуй, – поневоле улыбнулся я. – С приездом.

Алена лишь чуть кивнула и застыла.

Рахманов спросил ее:

– Вы знаете сидящего перед вами человека?

– Знаю. Это мой хороший знакомый. Очень хороший. Сергей Лотарев.

Выяснив у Алены, давно ли мы знакомы и какие у нас отношения – на этот вопрос Алена с ясной улыбкой ответила: «Нормальные», – Рахманов те же вопросы задал мне, после чего, сообщив, что между нами проводится очная ставка и за ложные показания мы будем привлечены к ответственности, занялся Аленой. Тем же скучнейшим голосом стал интересоваться: когда она последний раз со мной виделась, если мы с ней куда-то вместе ездили, то куда и каким образом, если находились врозь, то каким образом общались. Я уже чувствовал, к чему он клонит: к телефонному звонку девятого июля. Так и получилось. Убаюканная скучными вопросами, Алена подробно рассказала о моем звонке.

Записав ее показания, Рахманов посмотрел на меня:

– Сергей Леонидович, что вы скажете по этому поводу?

– То же, что уже сказал. Меднова ошиблась. Я ей не звонил.

Алена без всякого интереса посмотрела на меня, отвела глаза в сторону. Посидев так, сказала:

– Знаете, я сейчас подумала. Пожалуй, я действительно ошиблась. Это звонил не Лотарев.

Молодец, Алена. Если б мог, расцеловал. Хотя ее жертва напрасна. Все равно ведь во всем признаваться.

Рахманов внимательно посмотрел на Алену:

– Не Лотарев?

– Не Лотарев.

– То есть вы отказываетесь от своих показаний?

– Отказываюсь. – Улыбнулась. – Я ошиблась. Мне звонил совсем другой человек.

Молодец, Алена! Впрочем, по-другому и быть не могло.

Рахманов довольно долго смотрел в окно. Повернулся:

– Что ж. В таком случае очная ставка закончена. Пожалуйста, подпишите протокол и, будьте добры, подождите в холле. У меня будет к вам несколько вопросов.

Выходя, Алена выразительно на меня посмотрела.

Рахманов снял очки, протер стекла, положил их на стол:

– Сергей Леонидович, до этой очной ставки у меня были некоторые сомнения в вашей искренности. Но теперь… Теперь мне абсолютно ясно: девятого Медновой звонили вы. И сейчас вводите следствие в заблуждение. Рахманов надел снятые было очки, взял в руки какую-то бумажку. – Вы ведь понимаете, что значит для следствия чистосердечное признание? Сергей Леонидович? – Положил передо мной бумажку. – Вам знакома эта квитанция?

Вглядевшись, я узнал квитанцию, которую когда-то заполнил, заказывая разговор с Аленой.

– Нет, – автоматически ответил я. Тут же добавил: – Впрочем, не знаю. Может, и знакома.

– А мне кажется, что эту квитанцию заполнили вы.

Казалось, голубые глазки Рахманова всего лишь рассматривают стену за моей спиной. Но я давно уже понял: безобидность этого взгляда кажущаяся.

Взяв квитанцию, Рахманов снова вложил ее в папку:

– Учтите, квитанция будет отдана на экспертизу. Если ее заполнили вы, это будет установлено без труда. Так что поймите: самое для вас благоразумное рассказать все. Ничего не скрывая.

Я опустил голову, постарался изобразить некую внутреннюю борьбу. Поднял глаза:

– Андрей Викторович, разрешите немного подумать?

Голубые глазки снова уставились в стену. Моргнули:

– Немного, это сколько?

– Ну, хотя бы несколько часов.

– Пожалуйста. Но не затягивайте раздумье. И еще одно: из кабинета мы выходим вместе.

– Вместе?

– Да. Так надо.

Подписав мой пропуск, Рахманов встал. Выйдя вместе со мной, сказал сидевшей в кресле Алене:

– Елена Владимировна, я сейчас. Посидите еще немного.

– Хорошо. – Когда мы проходили мимо, Алена бросила: – Подождешь?

– Конечно.

Спустившись вместе со мной, Рахманов кивнул на прощание. Я ответил тем же и вышел во двор. Сел в машину. Подумал: хлопот у меня явно прибавилось. Прежде всего надо срочно ехать к Сашке. Потом – Алена. А еще Вадим Павлович… Здесь, у прокуратуры, он, конечно, не появится. Но в других местах? Если он связан с Верой, мог узнать, где учится Алена. Правда, вряд ли будет подстерегать меня у иняза. А вот у Алениного дома…

На всякий случай я внимательно осмотрел двор. Не заметив ничего подозрительного, включил музыку, стал ждать.

Минут через двадцать из подъезда прокуратуры показалась Алена с дорожной сумкой. Выйдя из машины, я взял у нее сумку, поставил на заднее сиденье, открыл Алене переднюю дверь. Сев за руль, спросил:

– Ты что, прямо с картошки?

– Конечно. Он приезжал ко мне позавчера. А сегодня снова явился. Привез прямо сюда. На машине из Шатуры. Представляешь?

– Представляю. Он – это Рахманов?

– Нет, другой. Его помощник.

– Ну а чего от тебя хотел Рахманов? Сейчас?

– Пытался выяснить, кто мне звонил. Я сказала – не помню. Мало ли кто мог мне звонить. Что ж ты меня не предупредил? Я бы не упоминала о звонке.

– Да так…

Какое-то время мы разглядывали осенний двор. Вдруг Алена уперлась лбом в мое плечо:

– Знаешь, мне почему-то кажется, ты мне не рад.

– Ты что… Рад. Очень рад.

Я слышал ее дыхание. Я действительно был рад тому, что она наконец рядом. Просто теперь я боялся уже не только за себя, но и за нее.

Алена спросила, не поднимая головы:

– У тебя серьезные неприятности?

Серьезные неприятности… Да на меня объявлена охота! Единственное, что меня сейчас занимает, это мой страх. Я элементарно боюсь. И ничего не могу с этим сделать. Но вместо того, чтобы объяснить все это Алене, я лишь прижался губами к ее виску:

– Никаких неприятностей нет. Просто временные трудности. Знаешь, мне что-то не очень нравится это место. Поедем?

– Поедем.

Уже по пути на Юго-Запад спросил:

– Алена, когда у тебя занятия?

– Через пять дней.

– Отлично. Домой мне пока не звони. Если можешь, посиди сегодня дома и подожди моего звонка. Причем я могу позвонить не скоро. Подождешь?

– Подожду. У тебя сейчас дела?

– Встреча с Сашкой, после которой станет ясно, что и как.

Алену я высадил у подъезда. Нарочно подождал, пока она махнет мне с балкона. И поехал к Сашке в клинику.

Сговор

Сашка был в ординаторской. Увидев меня в двери, вышел. Провел в конец коридора, кивнул:

– Рассказывай. Здесь никто не услышит.

Я рассказал о том, что было в прокуратуре.

Сашка прислонился к подоконнику, усмехнулся:

– Серый, ну ты даешь.

– А что такое?

– Да то… Конечно, поздно обо всем этом говорить… Зачем ты позвонил Алене? Тем более с дороги? Не мог потерпеть?

– Саня, я ведь не оставил никаких следов.

– Никаких, кроме самого главного: квитанции.

Я молчал. Мой друг был прав на сто процентов.

Сашка оттолкнулся от подоконника, сказал:

– Ладно. Пойдем поищем свободный телефон…

Мы пошли по коридору. Остановившись у одной из дверей, Сашка приоткрыл ее. Пригласил:

– Заходи. Никого нет.

Пропустив меня и войдя следом, прикрыл дверь, повернул торчащий в замочной скважине ключ. Показал мне на стул, сам уселся на медицинскую кушетку:

– Что, Серый, звоним в прокуратуру?

– Звоним.

– Отлично. Значит, так. Звони сейчас своему Рахманову. Сообщи следующее: ты хочешь приехать к нему со своим другом Чирковым Александром Александровичем, чтобы рассказать все, ничего не скрывая. При этом учти: разговаривать вместе в прокуратуре не дают, выслушивают каждого отдельно. Так что поставим одно условие друг другу.

– Какое?

– Условие простое: мы перестаем темнить. Говорим в прокуратуре все, как было. Объяснить зачем?

– Пожалуй.

– Теперь завалить Вадима Павловича можно только так. И не иначе. Единственное, давай проявим при этом элементарную щепетильность. Хорошо?

– Хорошо. Только что ты имеешь в виду?

– Давай не впутывать в это дело лишних людей.

– Например?

– Например, твоего друга Володю Глинского. Человек отдал нам мастерскую, доверился. Думаю, вряд ли ему доставит удовольствие таскаться на допросы. Ну и все остальное. Согласен?

– Согласен. Я сам хотел тебе об этом сказать. Он же вообще здесь ни при чем.

– Значит, про Глинского молчим. В остальном же говорим чистую правду. До конца. Договорились?

– Договорились.

– Тогда звони. И не забудь сказать про меня.

Сняв трубку, я набрал номер Рахманова. Выслушав, Рахманов своим обычным бесстрастным голосом сказал: он ждет нас обоих.

Уточнение деталей

Войдя в кабинет к Рахманову, я первым делом представил Сашку:

– Андрей Викторович, это Чирков Александр Александрович. Мой друг. О котором я вам говорил.

– Очень приятно. Садитесь. Я слушаю.

Мы уселись. Сашка посмотрел на меня. Потер лоб. Сказал, глядя в окно:

– Андрей Викторович… Сергей объяснил мне, в чем дело. В общих словах. Ну и хочу сказать сразу: во всем виноват я.

– В чем во всем?

– В том… Это я попросил Сергея отвезти этих двух ребят. Куда они попросят.

– Двух ребят? Каких?

– Сергей сказал – их зовут Юра и Женя.

– Юра и Женя… – Рахманов опустил глаза. – Зачем вам это было нужно? Чтобы Лотарев отвез Юру и Женю?

– Мне это совсем не было нужно. Это было нужно… одному человеку.

– Какому человеку?

– Н-ну… я знаю только, что его зовут Вадим Павлович.

– Вадим Павлович… Это что, ваш знакомый?

– Нет. Просто года три назад я ему сделал операцию. Пластическую.

– Пластическую операцию… То есть вы изменили ему внешность?

– Совершенно верно. Изменил внешность.

Рахманов замолчал, на этот раз надолго. Затем снял трубку, набрал номер, сказал:

– Алексей Михайлович, зайдите ко мне. Да, прямо сейчас. Жду.

Через минуту в кабинет вошел невысокий худой человек. Одна рука у него была скрючена.

– Алексей Михайлович… – Рахманов кивком головы показал на Сашку. Этот молодой человек, Александр Александрович Чирков, хочет кое-что рассказать. Пожалуйста, допросите его.

После того как оба вышли, посмотрел на меня:

– Сергей Леонидович… Насколько я понял, вы тоже хотите что-то рассказать?

– Хочу.

– Я слушаю. Рассказывайте.

Я рассказал лишь то, что скрыл раньше. То, как Сашка предложил мне отвезти двух людей. То, как мы с ним попросили таксиста подогнать мою машину. Как потом изменили мою внешность и поставили липовые номера. Как я взял с собой права и техпаспорт на имя Игоря Кирилловича Семенова. Как отвез Юру и Женю. Как переночевал на территории «Рыболова Сенежья». Завершил же я рассказ сообщением о нашем плане защиты от Вадима Павловича и его появлением у меня дома вчера.

Все, что я рассказывал, Рахманов как всегда записывал. Как всегда довольно часто задавал вопросы, что-то уточняя. Причем иногда мне казалось, что его интересуют совсем уж малозначащие детали. Так, когда я сказал, что после ночевки на базе ко мне утром подошла собака, Рахманов вдруг заинтересовался:

– Вы говорите, собака стояла рядом с вами? И смотрела, как вы рисуете?

– Да. Стояла и смотрела. Можно сказать, любовалась.

– Странно. Что, даже не сделала попытки зарычать? Или укусить?

– Нет. Она приучена не бросаться на отдыхающих. Ну и приняла меня за отдыхающего. Раз я уже был на территории базы.

– Интересная собака.

– Обычная. Кому она нужна, если будет бросаться на отдыхающих?

– Ну а как же ночью? Когда вы перелезали через забор?

– На ночь ее привязывают. Я лез в противоположном конце базы. Так что меня она только услышала. Гавкнула пару раз и замолчала.

– Понятно. Скажите, вы не помните ее кличку?

– Кличку… – Я попытался вспомнить. Кажется, ее звали Дик. Да, точно Дик. Ответил: – Собаку зовут Дик.

– Правильно, Дик. И все же странно. Меня, например, этот Дик чуть не разорвал. Бросался, как бешеный.

– Что, прямо на территории базы?

– Да нет. Бросался он, когда я стоял у ограды. Но и на территории базы Дик тоже все время скалился. Думаю, если бы не хозяин, он меня наверняка порвал бы.

– Да, странно. Хотя… – Я вспомнил, как Дик бросался в мою сторону при попытке сложить и убрать этюдник, когда за мной приехал Сашка.

Рахманов поправил очки, поморгал:

– Что хотя?

– Вообще-то этот Дик странная собака. С припадками.

– Как это «с припадками»?

– Меня он несколько дней спустя тоже готов был живьем съесть. Ни с того ни с сего.

– Интересно. Как же это было? И когда?

– В последний день. Двенадцатого июля. Когда все уехали.

Я рассказал, как Дик чуть не сорвался с цепи, когда я складывал этюдник.

Выслушав, Рахманов хмыкнул:

– Забавно. Только почему вы раньше об этом не рассказали?

– А что тут рассказывать? Подумаешь, собака взбесилась.

– Все же, ни с того ни с сего. Загадка с этим вашим этюдником.

– Да и рассказывать об этом не было повода. Я ведь только сейчас сообщил, что уехал не на электричке, а на машине с Чирковым.

– Понятно… – Взяв ручку, Рахманов начал ее изучать. – Может, этот Дик на вас бросался просто по молодости? Собака-то молодая?

– Ничего себе молодая… Матерый псище.

– Уж и матерый… Спорить готов – ему не больше двух лет.

– Не знаю. Мне показалось – собака взрослая. Вообще, какое это имеет значение?

– В данном случае, наверное, вы правы. Никакого. Что ж, перейдем к вашему возвращению в Москву.

Рахманов продолжил в том же духе: записывал каждое слово, уточнял детали, иногда явно ничего не значащие. Наконец, передал мне протокол. После того как я его подписал, попросил подождать в коридоре.

Выйдя, я сел в кресло. Минуты через три из соседней двери вышли Сашка и Алексей Михайлович.

Алексей Михайлович сказал:

– Ребята, подождите немного. Сейчас мы все с вами решим. – Запер свою дверь и прошел в кабинет Рахманова.

Сашка сел рядом, спросил:

– Допросил он тебя?

– Допросил.

– Ну и? Как он с тобой?

– Как всегда. Цеплялся к каждому слову. А твой?

– Мой тоже. Я ему все выложил. Нарисовал даже два портрета Вадима Павловича. До и после операции. В карандаше.

Из двери кабинета Рахманова выглянул Алексей Михайлович, пригласил:

– Ребята, зайдите.

Мы вошли и сели. Рахманов посмотрел на нас, крякнул, тронул усы:

– Ну что, примем меры по обеспечению вашей безопасности. Сами же будьте предельно осторожны. Из Москвы в ближайшую неделю постарайтесь не выезжать. Если возникнет острая необходимость, командировка или что-то еще, предупредите. Естественно, если заметите что-то подозрительное, связанное с Вадимом Павловичем, постарайтесь тут же сообщить. Телефоны у вас есть. Ну а так – живите, как живете всегда.

– И долго оно будет? – спросил Сашка. – Обеспечение безопасности?

– Пока неделю, а там посмотрим. Одна просьба: никакой самодеятельности. Хорошо?

– Хорошо, – сказал Сашка.

Рахманов подписал нам пропуска, и мы вышли. Сашка поехал домой. Я – к Алене.

План действий

Сразу после того как ушли Лотарев и Чирков, в кабинет Рахманова зашли Жильцов и Саенко.

– Виталий, ну что? – спросил Рахманов. – Проверил?

– Проверил, – сказал Жильцов. – Они действительно вызывали милицию. Начальник отделения был предупрежден. Ну и по звонку Чиркова сразу послал троих. По адресу Лотарева.

– Кто приходил, они не выяснили?

– Нет. Выяснили только: никакой телеграммы в адрес Лотарева не поступало. Ну а так – они ведь не знали, кто такой этот Вадим Павлович.

– Хорошо бы поспрашивать жильцов. Может, кто-то из них его видел.

– Поспрашиваем.

– Тем более, у нас теперь есть его портреты. До и после операции. Леша, продемонстрируй.

Инчутин пустил по кругу два сделанных Чирковым карандашных наброска.

Подождав, пока Саенко и Жильцов их рассмотрят, Рахманов сказал:

– Оба рисунка нужно размножить. Прежде всего, Виталий, для тебя. Придется поехать по старым адресам.

– Понятно, – сказал Жильцов. – Додон и Люка?

– Да. Возьмешь копии и сегодня же вылетишь в Сухуми и Кулунду. В Сухуми кроме Люки покажешь рисунки и остальным. Проводникам поезда, дежурным гостиниц. Не забудь и аэропорт.

– Ясно.

– Леша, Слава. Вы сегодня же покажете рисунки Клюеву, Шитикову, Азизову, Аракеляну. Вызовите на завтра Новлянскую, пусть посмотрит и она. Естественно, оба рисунка надо направить в ГИЦ.

– И в Солнечногорск, – добавил Инчутин.

– Ну, Солнечногорском займусь я. У меня там свои счеты.

– Насчет Лотарева и Чиркова. Нужно ведь наблюдение? – заметил Саенко.

– Наблюдение уже есть, – ответил Рахманов. – Я позвонил в МВД. Но боюсь, наблюдение ничего не даст.

– Считаете, Вадим Павлович знает, что Лотарев и Чирков были у нас? спросил Саенко.

– Дело не в этом. Просто зачем ему лезть в петлю? Ведь в кармане у него семьсот тысяч. Чистыми. Лучшее, что он может сейчас сделать, – лечь на дно. И не дышать, пока все не успокоится.

– Выходит, наше дело глухо, – сказал Инчутин.

Рахманов задумался. Помолчав, сказал:

– Ну, есть еще варианты. Во-первых, Новлянская. Ей лечь на дно трудней.

– Во-вторых? – спросил Жильцов.

– Во-вторых, то, что мы с вами знаем, кто этот Игорь Кириллович, а Вадим Павлович может не знать.

– Значит, может спать и видеть, как бы ему добраться до Игоря Кирилловича, – сказал Саенко. – И убрав его, снять все вопросы.

– Именно.

– Не исключено, что Вадим Павлович поэтому и пришел к Лотареву, заметил Жильцов. – Для проверки. Чтобы не рисковать.

– Да, – подытожил Рахманов. – Ладно, братцы, давайте за дело. Благо дело есть всем.

Про себя же подумал: пожалуй, самым важным из всего, что рассказал Чирков, было то, что он видел Вадима Павловича на Сенеже.

Пропавший завбазой

На Сенежское озеро Рахманов выехал на следующее утро, на том же «уазике» и с тем же шофером. Он уже знал результаты опознания по рисункам, полученные от арестованных вчера вечером. Вадима Павловича таким, каким он, по утверждению Чиркова, был до пластической операции, не признал никто. Что касается второго рисунка, Азизов и Аракелян без колебаний ответили, что это и есть тот человек, с помощью которого они незаконным путем получили пятьсот тысяч пачек бритвенных лезвий «Шик» и которому заплатили за это семьсот тысяч рублей. Шитиков же и Клюев заявили: людей, изображенных на обоих рисунках, они не знают.

На Сенеже «уазик» прежде всего подъехал к местному отделению милиции. Там уже ждали. При появлении Рахманова начальник отделения вызвал в кабинет двух участковых – коренастого старшего лейтенанта и старшину с лихими усами.

Копия первого портрета Вадима Павловича после беглого осмотра была отложена. После долгого изучения второго старший лейтенант Маркин сказал:

– Ну-ка, ну-ка. Никак, заведующий базой отдыха. А?

– Базой отдыха? – спросил Рахманов.

– Да. «Рыболов Сенежья».

– Точно? – сказал Рахманов.

– Точно. Фамилия его… Как же его фамилия?.. Зовут его Иван Федорович, а вот фамилия… Как же фамилия?.. На «шэ»…

– Шеленков?

– Шеленков. – Участковый положил снимок. – Занимаетесь им?

– Пока нет. Но, похоже, буду. Давно он здесь у вас? На Сенеже?

– Ну, не очень. Года три. Да, примерно так. Раньше работал на дальнем конце озера. В пансионате. А недавно сюда перебрался. В «Рыболов Сенежья». В прошлую осень.

– И что вы можете о нем сказать?

Участковый пожал плечами:

– Что о нем скажешь… Вроде, тихий человек. Занимается своим делом. Спокойный, вежливый. Не пьет. В смысле, пьяным я его не видел. Насчет браконьерства тоже не замечен. Вообще-то, он пожилой.

– Семья?

– Одинокий. Знаю точно, поскольку он там и прописан. На базе.

– Давно его видели?

– Признаться, давно. Последний раз, чтобы не соврать… Кажется, в июле. Да, в июле. Он тогда еще в отпуск собирался.

– Насколько я знаю, там есть еще сторож. На этой базе.

– Есть. Голиков Николай Иванович. Ну, он давно на Сенеже. Лет десять, если не больше. Еще и базы этой не было, а он уже работал.

– И как он себя проявил?

– Голиков-то? Этот-то проверенный человек. Я его хорошо знаю.

– Тоже одинокий?

– Да нет. Правда, жена у него умерла. Но здесь, в Солнечногорске, дети, внуки. Так что живет он на два дома. Зимой в городе, остальное время на озере. У вас что – подозрения насчет Голикова?

– Если честно, больше подозрений у меня набирается насчет Шеленкова.

– Насчет Шеленкова?

– Да. Что же касается Голикова… Меня интересует: мог ли он войти в сговор с особо опасным преступником?

– С особо опасным преступником?

– Именно. С особо опасным преступником.

– Этот особо опасный преступник… – Участковый мотнул головой. – Уж не Шеленков ли? А?

– Может и Шеленков.

– Ясно дело. Раз его портрет размножается.

– Так что вы думаете насчет Голикова? Можно ему верить?

– Теперь уж и не знаю. – Участковый полол плечами. – Но все же думаю: не пойдет он на сговор с преступником. По-моему, Голиков – человек честный. Да и у всех на виду.

– Какие у вас с ним отношения? Лично?

– Нормальные. Все ж какой год толчемся рядом на Сенеже.

– Мне с ним нужно поговорить. Поможете? Я здесь на машине.

– Конечно. О чем разговор.

Минут через пять, попетляв вдоль берега, «уазик» затормозил у ворот «Рыболова Сенежья». Когда Рахманов вместе с участковым Маркиным подошел к ограде, на металлическую сеть, как и в прошлый его приход, бросилась привязанная к проволоке немецкая овчарка.

Рахманов посмотрел на Маркина:

– Собака-то злющая. А?

– Молодой еще, что с него взять. Раньше здесь другая была собака. Та зря не бросалась. Обучена была специально для базы.

– Куда ж она делась?

– Околела. Николай Иванович жаловался: пристрелил кто-то, – ответил Маркин и крикнул: – Эй! Есть кто? Николай Иванович, гости к вам! Ау!

Собака, охраняющая «Рыболов Сенежья», интересовала Рахманова и раньше, но лишь из-за поисков несоответствий в показаниях Лотарева. Теперь же выясняется, что собака здесь другая, а старую пристрелили. Когда, почему?

– Пристрелили? – Рахманов следил, как Дик исходит злобным лаем.

– Ну да. Летом. – Маркин посмотрел на Рахманова. – У нас тут бывают такие вещи. Люди ж разные.

Из-за домика вышел Голиков. Увидев Рахманова и Маркина, приказал собаке:

– Дик, молчать! Лежать! Тихо! – Пригласил: – Проходите. Ворота открыты.

– Как жизнь, Николай Иванович? – спросил Маркин. – Никто не обижает?

– Миш, кто меня обидит? Я сам кого хочешь обижу. Проходите, проходите, здесь поговорим.

На территории базы, пожав руки Рахманову и Маркину, спросил:

– По-моему, Андрей Викторович? Не ошибся?

– Не ошиблись.

– Пройдем, ну хотя бы на ту же скамейку. Вы ведь, наверняка, снова что-то хотите узнать?

– Верно, хочу. Давайте пройдем…

– Я, наверное, на бережку посижу? – сказал Маркин, когда они остановились у скамейки. – Вон там, у причала? Да, Андрей Викторович? Если что, позовете.

– Хорошо.

Маркин ушел к причалу.

Усевшись рядом с Голиковым, Рахманов спросил:

– Николай Иванович, заведующий ваш еще не вернулся?

– Заведующий? – Голиков поднял камешек, отшвырнул. – Пока нет.

– Вы ведь хорошо его знаете?

– Ну, знаю. Год все же вместе на базе. Часом, с ним не случилось ли чего? Он ведь третий месяц из отпуска не выходит?

– Признаться, я у вас хотел спросить, почему он не выходит. Не знаете?

– Откуда? Пропал, как говорится, с концами. Я уж беспокоиться начал.

– Вообще-то, вы могли бы сказать мне о пропаже Шеленкова раньше – при нашем первом разговоре.

– Раньше? – Голиков покачал головой. – Вы же в прошлый раз ни словом не заикнулись о Шеленкове. Интересовались каким-то художником. Что ж мне лезть, если меня не спрашивают?

– Так ведь пропал человек. Я бы, например, беспокоился.

– Теперь и я беспокоюсь. Тогда же, когда вы приезжали, думал обойдется.

– А что вы о нем скажете? Что это за человек?

– Шеленков-то? Человек он неплохой. Правда, молчун. Бывает, за весь день слова не вытащишь. Это есть. Но ладить с ним можно.

– Как понять: ладить?

– Ну, в душу он зря не лезет, дело свое знает. И, главное, от работы никогда не отлынивает.

– А что входит в его обязанности? Как заведующего?

– Это только так… звучит громко: заведующий. У нас же здесь, на базе, вся работа пополам. Неважно, кто ты – сторож, заведующий. Ну, что мы здесь делаем… Принимаем отдыхающих. Следим, чтобы всюду был порядок. Инвентарь бережем – причал, лодки, все остальное. Чистоту поддерживаем. Так что с Иваном Федоровичем мы всегда честно делили всю работу. Без обмана.

– Что, Шеленков прямо тут и живет? На базе?

– Да. В этом самом домике. Справа моя комната, слева его. Тут у него все: дом, работа, имущество. Вон его окно, видите?

– Вижу. Какие-нибудь родственники у него есть?

– Никого. Круглый бобыль.

– И никогда не было? Родственников?

– Ну, он мне рассказывал: была у него жена, но лет пять назад умерла.

– Где, не знаете?

– Где-то на севере. Но где точно, не знаю.

– А дети?

– Детей у них не было. Так он говорил.

– Хоть письма-то ему приходят?

– Нет. Во всяком случае, за весь этот год писем не было. Ни одного.

– Ну а знакомые? Приезжал к нему кто-нибудь? Хоть раз?

– Нет, не видел. Здесь-то уж точно все его знакомые – отдыхающие. С ними Иван Федорович и занимается.

– Здесь… А в Москве?

– В Москве… Вообще-то, он несколько раз оставался в Москве. Утром уедет, вечером следующего дня приедет. Если он у кого-то ночевал, значит, есть там знакомые.

– Вам он не говорил, у кого ночевал? Хотя бы намеком?

– Нет. Да я у него никогда и не спрашивал. Все равно бесполезно. Отмолчится.

– Ну а бывало, что он уезжал дня на три? Или, скажем, на неделю?

На лице Голикова отразилось колебание. Рахманов добавил:

– Вы что-то вспомнили?

– Тут такое дело… Иван Федорович страдает радикулитом. Ну и этой весной, в мае, у него было обострение. Он и попросил меня по-дружески отпустить его подлечиться, дней на десять.

– Подлечиться? Куда?

– Нашел он какого-то чудо-врача. В Москве.

– В Москве? В какой-то больнице?

– Не знаю. Знаю только: попасть к этому врачу практически невозможно, масса желающих. А тут представился случай. Конечно, я отпустил. В мае работы мало, еще не сезон. Ну а человек мучается.

– Имя, фамилию этого врача Шеленков не называл?

– Нет. Сказал только, что тот делал ему какой-то особый массаж и выписал мазь. Он этой мазью потом нахвалиться не мог – так помогла.

– И какого мая Шеленков уехал? К лекарю?

– Сейчас… – Голиков помолчал. – Уехал он числа седьмого – перед праздниками. Вернулся же, соответственно, через десять дней.

– Не помните, когда именно? Днем, вечером?

– Вечером. Поздно вечером, часов в одиннадцать.

Все совпадает. Седьмого мая Шеленков – Вадим Павлович вылетел в Сухуми. Позвонил Азизову из города. Восьмого встретился с Азизовым в ресторане «Тбилиси». Одиннадцатого или двенадцатого проверил кредитоспособность будущего «клиента», поговорив с Люкой. Наконец, семнадцатого, после решающего разговора с Азизовым, во время которого были уточнены детали, вернулся в Москву.

– Николай Иванович, сейчас я вам покажу несколько фотографий. Посмотрите их внимательно. Если кого-то узнаете, скажите.

– Ну, давайте.

Рахманов протянул предусмотрительно захваченные фотографии. Здесь были снимки Новлянской, Азизова, Аракеляна, Клюева, Шитикова и Чиркова.

Внимательно их просмотрев, Голиков покачал головой:

– Нет. Никого из этих людей я не видел.

– Никогда и нигде?

– Никогда и нигде. Хотя… – Взял фото Чиркова. – Это лицо вроде где-то мелькало. Но где, не помню. Случайно, он не дачник? Здешний?

– Угадали, дачник. Здешний.

– Тогда встречался. Правда, не помню где.

– А из других никого не видели?

– Никого.

– Жаль. – Рахманов спрятал фотографии. Кивнул на пса. – Собачка эта у вас давно?

– Дик что ли? – Обернувшись, Голиков посмотрел на пса, который при этом навострил уши. – Да нет. Месяца два. В августе я его взял. Из питомника.

– А до этого здесь была собака?

– Была. Тоже Дик. Ну, то вообще был не пес, а чудо. Умней человека. Все понимал.

– Какой породы? Тоже овчарка?

– Нет. Помесь лайки и южно-русской овчарки. Такой огромный был псище. Мохнатый. Одним словом, красавец. А нюх какой… Своего чувствовал за километр.

– Михаил сказал, этот ваш Дик был как-то по-особому обучен?

– Да. Чужого мог порвать, своего слушался. Ну, а отдыхающих не трогал. Стоит человеку поселиться на базе – все. Дик даже не зарычит.

– Куда же он делся?

– А-а… Лучше не спрашивайте. Пристрелили.

– Пристрелили?

– Да. Сволочи какие-то.

– Как же это случилось?

– Вот так и случилось. Без меня. Уехал я в Москву. База осталась пустая, только Дик… Вернулся через пару дней – вижу, лежит. Под проволокой. Как был на цепи, так и околел. Я посмотрел, у него два пулевых отверстия. Одно на шее, другое прямо над ухом. Так только и могли его убить, гады. Иначе он не дался бы.

– Все же за что его так? Может, пытались ограбить?

– Да нет. Я проверил, все было на месте. Ничего не тронули. Просто выродки. Увидели пса, стрельнули из мелкашки и ушли.

– И давно это случилось?

– В июле. Да, в июле.

– Какого июля, не помните?

– Сейчас… Четырнадцатого у нас получка… Четырнадцатого я и вернулся. А уехал на два дня раньше. Двенадцатого.

Интересно, подумал Рахманов. Опять начинаются попадания в десятку.

– То есть Шеленкова уже не было?

– Ну да. В том-то и дело. Иван Федорович ушел в отпуск восьмого. Если б на базе кто-то был, другое дело. Никто Дика не тронул бы.

Шеленков… Почему бы и нет… Шеленков, он же Вадим Павлович, и убийство собаки. Здесь какая-то связь. Впрочем, не какая-то, а самая прямая. После того как «операция» с трейлером была закончена, главной задачей Шеленкова – Вадима Павловича было скрыться, не оставив никаких следов. Но тогда вполне можно допустить, что Дик с его отличным нюхом мог представлять для Вадима Павловича реальную опасность. Ведь собака, обладающая идеальным обонянием, может опознать по запаху любую вещь, принадлежащую знакомому ей человеку. Причем в данном случае не имеет значения, кому будет принадлежать эта вещь – Шеленкову или Вадиму Павловичу, поскольку это одно и то же лицо. Или, допустим, собака вроде Дика может, сама того не желая, привести к тайнику. Если не привести, то помочь его обнаружить. Да мало ли что еще… Так что уничтожение Дика могло стать для Шеленкова – Вадима Павловича жизненно важной задачей. Подумав об этом, Рахманов спросил:

– Николай Иванович, нет ли у вас каких-то примет, улик. Или, скажем, просто подозрений, что собаку пристрелил Шеленков?

– Шеленков? Да вы что! Никогда в жизни. Быть такого не может.

– Почему?

– Да они жить друг без друга не могли. Дик и Иван Федорович.

– Это была собака Шеленкова?

– Да нет, Дик был моей собакой. Я взял его щенком, воспитал. Но когда приехал Иван Федорович, Дик случайно отравился – съел крысиную приманку. Иван Федорович его выходил. Ухаживал, как за малым ребенком. С тех пор они такие друзья стали. Я даже ревновать начал. Шучу, конечно. Иван Федорович Дика очень любил. Так что даже мысли такой не может возникнуть, что он его пристрелил. Да и ради чего? Зачем?

Сколько есть случаев, подумал Рахманов, когда преступники ради нужной цели, не дрогнув, убивают не только собак – ближайших родственников. Здесь же, если допустить, что дело касалось сокрытия следов, цель была достаточно важной. Поинтересовался:

– Николай Иванович, а куда вы дели мертвую собаку?

– Мертвую собаку? Ну… Так сказать, похоронил. Проще – зарыл в землю.

– И далеко вы ее зарыли?

– Да нет, рядом. Здесь, сразу за полянкой. В начале леса.

– Показать это место сможете?

– Конечно. А зачем вам оно?

– Придется извлечь труп собаки.

– Труп собаки? Опять же, зачем?

– Попробуем найти пули.

– Понятно. Я покажу это место. Тут недалеко.

– Извлечение и осмотр трупа надо производить в присутствии понятых. Я попрошу Михаила съездить за людьми, а заодно прихватить ветеринара. Он тоже нужен для осмотра. Скажите, в тот день, когда вы вернулись, четырнадцатого июля, вы не пробовали поискать гильзы?

– Гильзы? Я об этом даже не подумал.

– Вы могли бы помочь определить место, с которого стреляли в собаку? Примерно?

– Конечно.

– И откуда могли стрелять?

– Ясно – из-за забора.

– То есть стрелявший находился вне территории базы?

– Где же он еще мог находиться?

– Допустим, на территории.

– Исключено. Ворота у нас закрываются на замок. Ключ есть только у меня и Ивана Федоровича. Когда я вернулся, замок был на месте.

– Ну а вдруг все же собаку пристрелил Шеленков?

– Да нет. Исключено, Андрей Викторович. Не мог Иван Федорович убить собаку.

– В таком случае, с какого места могли стрелять?

– Это я прикидывал: похоже, стреляли вон оттуда – из-за сетки.

Рахманов всмотрелся. В том месте, куда показал Голиков, начинался спуск к озеру. На всем спуске не глухой забор, как в остальных местах, а натянутая на столбах металлическая сетка. У самого забора торчала пожухлая трава, за ним начинался песчаный пляж. Если гильзы затерялись в песке, найти их можно будет только металлоискателем.

– Считаете, стреляли прямо через решетку?

– Ну да. Ячейки там широкие. Ствол вставил и пальнул.

– Но ведь собака могла понять, что ее хотят убить, и спрятаться.

– Я уже думал об этом. Ясно – Дик мог спрятаться. За будку или за угол дома. Цепь длинная. Наверное, не предполагал, что в него выстрелят. Или его как-то обманули.

Натяжка, подумал Рахманов. Собаку застрелил Шеленков. Но понять, как все происходило, можно будет, лишь обнаружив гильзы, которых наверняка давно уже след простыл.

Прикинув все это, он встал:

– Николай Иванович, подождите. Я поговорю с Михаилом.

– Конечно. Я посижу, время есть.

Стоящий у берега Маркин повернулся:

– Нужна какая-то помощь?

– Нужна. Надо, Михаил, заняться той самой собакой, которую пристрелили.

– Надо, так надо. Что требуется?

– Найти гильзы и выкопать труп собаки. Может, найдем пули.

– Что для этого нужно?

– Понятые. И ветеринар. Найдете?

– Найду. У нас тут конно-спортивная база. Там есть ветеринар.

– Давайте. И прихватите пару ребят из отделения. А то намучаемся с этими гильзами.

– Прихвачу обязательно. Все?

– Все. Фотоаппарат у меня есть. Лопату найдем. Берите мой «уазик» и скорей возвращайтесь. Время дорого.

Маркин приехал довольно скоро. Вместе с ним из «уазика» вышло еще пять человек: два милиционера, ветеринар и два конюха с конно-спортивной базы, взятые в качестве понятых.

Рахманов, разбив оказавшийся в его распоряжении отряд на две группы, сам вместе с Голиковым, двумя конюхами и ветеринаром занялся прочесыванием травы и песка за забором. Три милиционера и водитель, как более опытные, взяли на себя поиск гильз на территории базы.

Около часа обе группы ползали на четвереньках, просевая пальцами песок, перебирая траву и переворачивая палые листья. Группа Рахманова обнаружила в песке немало окурков, обгорелых спичек, мелочи. Один из конюхов нашел даже рублевую монету. Но гильз не было.

Рахманов уже решил было прекратить поиски, как вдруг услышал с территории базы крик Маркина:

– Есть гильза! – Маркин сидел на корточках у кустарника, росшего вокруг разбитой в центре базы клумбы.

Посмотрев в его сторону, Рахманов подумал: чтобы без особых помех застрелить сильную и умную собаку, лучшей точки для стрельбы не найти. Если условно натянуть цепь до отказа, собака окажется метрах в двух. И тогда стрелять можно будет без помех. И без промаха. Распорядился:

– Михаил, сидите там! Мы сейчас подойдем!

Пройдя на территорию базы, присел рядом с Маркиным. Вгляделся: в земле у основания куста поблескивает желтая крупица. Да, без всякого сомнения, это гильза.

Маркин объяснил:

– Я наудачу пальцами землю счистил. Смотрю – она.

Рахманов еще счистил землю. Гильза была небольшой, но явно не от малокалиберной винтовки, как думал Голиков. По виду, скорее, подходила к пистолету. Оглядел подошедших:

– Порядок такой: Михаил и понятые ждут около гильзы. Я иду за фотоаппаратом. Остальные же ищут вторую. Думаю, она где-то рядом.

Действительно, пока он ходил к «уазику» за фотоаппаратом, один из милиционеров неподалеку нашел вторую гильзу. Она так же была вдавлена в землю, так же присыпана хвоей и палыми листьями. Тщательно ухаживавший за дорожками Голиков много раз сметал под кусты мусор.

Рахманов сделал своим верным «Зенитом-Е» несколько снимков на общем плане. Затем снял обе гильзы, крупно, с нескольких точек. Лишь после этого в присутствии понятых осторожно извлек из земли оба латунных цилиндра.

При внимательном рассмотрении стало ясно: обе гильзы вылетели почти одновременно из одного и того же оружия. По виду они были абсолютными близнецами. Маркировка на тыльной части подтвердила догадку Рахманова: обе гильзы пистолетные. Импортные, калибра 6,35.

Нет, собаку убили не просто так, без определенной цели. Наоборот, обстоятельства подсказывали: собаку убил человек, хорошо владеющий оружием, опытный и отлично знающий, зачем он это делает. Правда, стрелявший допустил небольшую оплошность, не подобрав гильзы, но к этому его могли вынудить побочные причины, например спешка или темнота.

Упаковав и спрятав гильзы, Рахманов занялся собакой. Место захоронения пса Голиков нашел быстро. Минут через десять после энергичной работы двумя лопатами в яме показался сам Дик. Вернее, то, что от него осталось.

С величайшими предосторожностями труп был извлечен, завернут в полиэтиленовую пленку и отвезен в отделение милиции. После вскрытия ветеринар извлек из головы и шеи собаки две пули. Нарез на пулях был правосторонним, характерным для оружия европейского производства, в отличие от левостороннего американского. Пули в точности соответствовали двум найденным гильзам. Таким образом, можно было считать установленным: в собаку стреляли из пистолета европейской марки, калибра 6,35. Скорее всего, из пистолета системы «Чешско-Збройовка» или «Беретта».

Оформив протоколы двух осмотров и вскрытия, Рахманов вернулся в Москву, не забыв захватить с собой фотографии Шеленкова.

Консультация

Несколько лет назад Новлянская помогла адвокату Андрею Борисовичу Свирину удачно начать карьеру в Москве, обеспечила клиентурой, да и сама с тех пор не раз прибегала к его услугам. Клиенткой Вера Николаевна была щедрой, и, естественно, Свирин сейчас терпеливо ждал, когда Новлянская, попросившая его заехать к ней домой, объяснит, зачем он понадобился.

Домработница поставила на стол в гостиной, где они сидели, две чашки и кофейник. Хозяйка налила кофе себе и гостю, улыбнулась:

– Прошу, Андрей Борисович! Что-что, а кофе Тоня готовить умеет. Сказав это, Новлянская пригубила из своей чашки.

Свирин, дожидаясь, когда хозяйка начнет разговор, тоже делал вид, что смакует кофе, хотя в обычной обстановке его не употреблял вовсе по причине нездоровья.

– Андрей Борисович, хочу посоветоваться с вами, – приступила наконец к делу Новлянская. – С одной моей очень близкой знакомой произошла довольно-таки не приятная история.

Свирин сразу же понял, что «очень близкая знакомая» – сама Новлянская.

– Так в чем дело? – спросил он.

– Буду говорить откровенно. Моя знакомая далеко не девочка. Это красивая и ни в чем не нуждающаяся женщина, занимающая определенное положение.

– По-моему, других людей среди ваших знакомых нет.

– Может быть, вы и правы. Но дело не в этом. Не так давно мою знакомую вызвали в прокуратуру.

– Почему ее вызвали? Какие были основания? Если как свидетеля, то это совсем не страшно. Да и в других многих случаях.

– Насколько она поняла, ее вызвали из-за того, что один человек, с которым у нее когда-то были чисто деловые отношения, арестован, так как замешан в деле с убийством.

– Его самого подозревают в убийстве?

– Как поняла моя знакомая, нет. Он договорился о приобретении товара, который ему потом сбыл убийца. Или организатор убийства.

– Понятно. Чем же кончился для нее вызов в прокуратуру?

– Моя приятельница как могла объяснила, что не может иметь никакого отношения к этому убийству. Перед ней извинились и обещали больше не беспокоить.

– А потом вдруг снова вызвали?

– Пока нет. Но утром она мне позвонила и сказала, что испытывает панический страх.

– Страх в связи с чем? Ведь она не имеет к этому убийству никакого отношения!

– Не имеет. Но разве ее не могут втянуть в это дело? Как соучастницу?

– Втянуть? Зачем? Она же тут ни при чем.

– Не знаю. Просто так. Мало ли зачем.

Глядя на Новлянскую, Свирин как можно убедительнее сказал:

– Вера, если у следствия нет улик, втянуть никого нельзя. Никоим образом.

– Это точно?

– Абсолютно точно. Конечно, если ваша знакомая здесь действительно ни при чем.

Выдержав изучающий взгляд Свирина, Вера отрицательно покачала головой:

– Андрей Борисович, в таких ситуациях не врут. У моей приятельницы нет даже крохотной связи с этим делом. Но у нее есть страх, что ее могут как-то привлечь к нему.

– Из-за арестованного?

– Да.

Свирин побарабанил пальцами по столу:

– Верочка, все же коротко объясните мне: какого рода деловые отношения были у вашей знакомой с этим человеком. Иначе мне трудно будет сказать что-либо определенное.

– Когда-то моя приятельница, работая в минторге, не раз помогала этому человеку в получении дефицитных товаров. По линии «Союзгалантереи».

– Только и всего?

– Только и всего. Но вы ведь знаете: к этому можно прицепиться.

– Можно, если при оформлении документов были какие-то нарушения. Свирин пристально посмотрел на Новлянскую. – Такое было?

– Она клянется, что нет. Специально проверила старые документы еще раз. Никаких нарушений.

Отодвинув чашку, Свирин успокаивающе улыбнулся:

– Верочка, в таком случае ваша приятельница может спать спокойно.

– Но есть еще один неприятный момент.

– Какой?

– Человек, который продал партию товара и который связан с убийством водителя трейлера, познакомился с ныне арестованным, воспользовавшись именем моей знакомой. Позвонил ему, передал от нее привет, предложил встретиться. Вел себя так, будто с ней в хороших отношениях, из ее круга. Поэтому им и удалось договориться о сделке. Но моя знакомая не имеет представления, кто это мог быть. По описанию внешности она такого человека не знает. У нее никогда не было более или менее близкого знакомого с таким именем.

Свирин недолго поразмышлял, потом спросил:

– Этот арестованный, судя по тому что смог купить большую партию товара, – человек с большими средствами?

– С очень большими. Он товаровед из южного курортного города.

Свирин еще немного помолчал, потом спокойно посмотрел на Новлянскую:

– Я не думаю, что вашей знакомой что-то грозит. Скорее всего, преступник, не будучи с ней знаком, просто воспользовался ее именем. Вы же сами сказали, что ваша приятельница женщина красивая и занимающая определенное положение. Так что ее многие знают, о ней много говорят.

– Вы меня несколько успокоили.

– Так что передайте своей приятельнице: если в плане деловых отношений у нее с арестованным все было нормально, а преступника она по описанию не знает, то беспокоиться ей не о чем. Ну а если же ее вдруг снова вызовут в прокуратуру, пусть она немедленно свяжется со мной.

– Спасибо, Андрей Борисович!

– Пока не за что. И пусть без моих указаний ничего не предпринимает. Хорошо?

– Хорошо. Если что-нибудь случится, она вам обязательно позвонит. Вот. Гонорар за консультацию. – Новлянская придвинула к Свирину толстый конверт. – Возьмите, возьмите, Андрей Борисович! Моя знакомая не любит быть обязанной.

В конверт Свирин заглянул уже внизу, в своей машине. Как он и ожидал, гонорар за консультацию оказался более чем щедрым.

Крыж

В прокуратуре Рахманова ждали новости. Первая касалась Новлянской, которую утром допросил Инчутин. Изучив предъявленные ей два портрета, Новлянская твердо заявила: изображенных на рисунках людей она не знает. При этом снова категорически отвергла вероятность своего знакомства с Вадимом Павловичем. Впрочем, эта новость Рахманова не удивила. Зато другая, сообщенная позвонившим из Кулунды Жильцовым, стоила многого.

Жильцов звонил несколько часов назад. Слышно его было плохо, но разговаривавший с ним Саенко довольно быстро понял: изображенного на первом рисунке Вадима Павловича до пластической операции в Кулунде сразу же опознали. По утверждениям персонала Кулундинской ИТК, а также Алексидзе-Додона, на рисунке был некто Крыж – официально Николай Алексеевич Крыжко. Рецидивист Крыж отсидел в общей сложности в различных исправительных учреждениях, тюрьмах и ИТК около двенадцати лет. Несколько лет назад он отбывал наказание в Кулунде. По словам работников охраны, среди заключенных ИТК Крыж был авторитетом. Самые жестокие и сильные заключенные беспрекословно выполняли его приказы. В Кулунде он отбывал наказание по статье сто второй – умышленное убийство. При этом все знали: за Крыжем тянется целый хвост недоказанных преступлений. В дальнейшем Крыж был этапирован из Кулундинской ИТК в Марийскую АССР. Здесь около пяти лет назад совершил побег. Несмотря на объявленный всесоюзный розыск, поиски ни к чему не привели. Была даже версия, что он или погиб во время побега или умер позже, ведь ему было уже под шестьдесят.

И вот след Крыжа появился здесь, на Сенеже, а также в Смоленской области и Сухуми, подумал Рахманов. Ясно, на Сенеж он уже не вернется. Появившись у квартиры Лотарева и убедившись, что отвозивший Юру и Женю пожилой человек на самом деле был приятелем Чиркова, Крыж, по идее, теперь затихнет. Ляжет на дно. Шансов определить место, где он будет отсиживаться, у следственной группы практически нет. А может, все же есть? Нет. Такой шанс может появиться лишь в одном случае: если бы удалось доказать связь Крыжа с Новлянской.

Саенко уже успел съездить в ГИЦ и привезти несколько фотографий Крыжа. Довольно долго Рахманов, Саенко и Инчутин пытались найти сходство между человеком на привезенных снимках и фотографией Шеленкова. Мнение было единодушным: на глаз сходство установить трудно. Но все трое знали: сходство в подобных случаях не определяется на глаз. Для этого есть антропометрическая экспертиза и метод фотосовмещения.

Объяснение

Еще не открыв глаза, я прислушался. Стук посуды. Плеск воды. Кажется, Алена готовит на кухне завтрак. Полежав немного, отбросил одеяло. Встал с кровати, подошел к окну. Потянулся, сбрасывая сон. Интересно, какое сегодня число. Черт… Ведь сегодня восьмой день. Ну да. Восьмой день с того момента, как мы с Сашкой вышли из прокуратуры и разъехались.

Посмотрел из окна на открывающийся внизу просторный двор. С шестого этажа этот двор отлично проглядывается. За восемь дней, проведенных в квартире Алены, я выучил наизусть все его ходы и выходы. Интересно, есть ли в нем какие-то изменения после вчерашнего? Вроде нет. Стоявшие вчера под окном машины – на своих местах. Вот и моя, с краю, там, где я вчера оставил ее. Убедившись в этом, я подошел к телефону, чтобы позвонить Сашке. В эти дни мы с ним, как и договорились, не встречались, но перезванивались регулярно, на случай, если у кого-то на горизонте появится Вадим Павлович. Набрал номер, почти тут же услышал Сашкин голос:

– Да?

– Саня, привет. Это я. Что у тебя?

– Пока ничего. А у тебя?

– Тоже.

– Ты все еще у Алены? – Сашка сказал это с понятной мне интонацией.

– Все еще.

– Как она там? Надеюсь, у вас счастье?

– Ну… у меня уж точно.

– Поздравляю. Она сейчас рядом?

– На кухне. Готовит завтрак.

– Передай горячий привет. И поцелуй от меня.

– Обязательно. Знаешь, Сань, сегодня я хочу переехать.

– Что так? Не созрел для семейной жизни?

– Не в этом дело. Просто хочу переехать. К себе или к Глинскому. Поскольку мне показалось, что пауза затянулась, спросил: – Ты не возражаешь, если я тоже перееду в мастерскую?

– Ради бога. Это же мастерская твоего друга. Да она и не нужна мне больше.

– Ты разве там уже не ночуешь?

– Зачем?

– Как зачем? А Вадим Павлович?

Сашка помолчав, вздохнул:

– Серый. Знаешь, мне кажется – Вадим Павлович отпал.

– Отпал?

– Да. Во всяком случае, на ближайшее время.

– Почему?

– Потому что он тоже ведь не дурак.

– В смысле?

– В смысле, он давно уже все просек, насчет прокуратуры. Он знает, что нас туда вызывали. Ну и, наверняка, давно уже смылся. От греха подальше.

– Ты уверен?

– Абсолютно уверен.

– Думаешь, он к нам больше не сунется?

– Не знаю, как потом. Но в ближайшее время не сунется.

– Хорошо бы так и было.

– Так и будет.

– Тогда я переезжаю к себе. Если будешь звонить, звони уже мне. Ладно?

– Договорились. Созваниваемся.

– Созваниваемся. – Я положил трубку. И вовремя – почти тут же в комнату вошла Алена.

Алена была в длинном белом махровом халате, который ей очень шел, хотя и делал взрослее. Вообще, Алена выглядела потрясающе. Я сам не верил, что девушка, стоящая сейчас передо мной, может меня терпеть. И уж тем более любить. Но пока все сходилось на этом.

– Привет, – сказал я. – Давно встала?

– Давно. Учти, я уже сделала гренки. И поставила омлет.

– Молодец, Ален, что бы я без тебя делал? Скажи?

– Не знаю. Что-нибудь да делал. Мыться пойдешь?

– Пойду. – Не удержавшись, я снова покосился в окно.

Алена вздохнула:

– Я уже туда смотрела.

– Куда туда?

– Во двор. Утром. Там все спокойно.

Сначала я не понял, что она хотела этим сказать.

– Что значит «там все спокойно»?

– То и значит. Спокойно.

Что-то в ее голосе мне не понравилось. Будто почувствовав это, Алена улыбнулась, мягко обняла за шею, чуть пригнув мою голову, посмотрела в глаза:

– Не сердись. Пожалуйста! Хорошо?

– Я не сержусь. Хотя я не понял твоих слов. В чем дело? Зачем ты смотрела в окно?

– Просто мне показалось: ты чего-то боишься.

– Боюсь?

– Ну, может, я не так выразилась. Опасаешься, остерегаешься.

– Чего остерегаюсь?

Алена отпустила мою шею, сунула руки в карманы:

– Ладно, иди мойся. И приходи завтракать. Прости, что лезу в твои дела.

– Да лезь, пожалуйста. Просто ты вбила себе в голову то, чего нет.

– Нет, так нет. Все. Жду тебя на кухне.

Покончив с туалетом и одевшись, я прошел на кухню. Алена положила мне большой кусок омлета, придвинула чашку кофе. Усевшись и сделав глоток кофе, я спросил:

– Ты вообще как, торопишься?

– Нет. Первую пару я все равно пропустила. Так что времени вагон. Давай, а то остынет.

Мы начали есть. Завтрак проходил в молчании. Наконец я набрался духу и сказал:

– Аленушка, друг мой, знаешь, я сегодня перееду к себе. Если позволишь.

Алена поставила чашку с кофе, посмотрела исподлобья:

– Ты обиделся?

– Да нет, просто хватит кайфовать. Мне. А тебе пропускать первые пары. Да и вообще, надо работать. Так ведь?

– Так. А как же то?

– Что «то»?

Алена встала, подошла к окну. Сказала, не оборачиваясь:

– Ну, то. Чего ты опасаешься.

– Откуда ты взяла, что я чего-то опасаюсь?

Наскоро допив кофе, я подошел к ней, обнял за плечи. Сказал, слегка прикасаясь губами к ее затылку:

– Алена, я ничего не опасаюсь. Запомни это раз и навсегда.

– Опасаешься. Все ведь видно невооруженным глазом.

– Что «все»?

– Все. По утрам ты тщательно разглядываешь двор. Когда мы идем к машине, незаметно оглядываешься. В машине непрерывно следишь, кто едет сзади. И вообще, ты все время будто чего-то ждешь. Так, будто за тобой кто-то гонится. Я понимаю, по каким-то причинам ты не хочешь об этом говорить. Но пойми: я за тебя боюсь. Очень боюсь.

Я молчал, не зная, что ей сказать. Алена повернулась ко мне:

– Сереженька, может, ты все же просветишь меня, что происходит? Пожалуйста! Я тебя очень прошу!

Я подумал: кажется, я должен объяснить ей, в чем дело. Хотя бы вкратце.

– Хорошо. Если тебя это так уж интересует, последнюю неделю за мной и Сашкой охотились.

– Охотились? Кто?

– Нехорошие дяденьки. Но больше они охотиться за нами не будут.

– Точно не будут?

– Точно.

– А что значит «нехорошие дяденьки»?

– Ну, нехорошие дяденьки. И все. Совсем нехорошие.

– Это какие-то бандиты? Уголовники?

– Алена, какая разница? – Я провел рукой по ее волосам. – Бандиты они, уголовники, не имеет значения.

– Сергей, ты что-то скрываешь?

– Ничего я не скрываю.

– Скрываешь. Как ты не можешь понять: я за тебя боюсь.

– И зря, ничего не бойся. Одевайся, и я отвезу тебя. А вечером позвоню, и куда-нибудь сходим.

– Хорошо. Но смотри, если ты меня обманул.

– О чем ты. Все будет в полном порядке, обещаю.

Я засунул в сумку вещи, подождал, пока оденется Алена, и, спустившись с ней вниз, отвез в институт. Потом подъехал к своему дому, оставил машину на обычном месте и поднялся к себе.

Признаться, я не исключал, что Вадим Павлович или его люди попробуют в мое отсутствие проникнуть в квартиру. Но когда я вошел, все вещи были на своих местах и вообще было ясно: мою квартиру никто не трогал.

Тень

От раздумий, а также от утомительного «сидения на телефоне» Рахманова отвлек появившийся Жильцов. Два дня, проведенные в клинике, позволили Жильцову найти двух свидетелей, санитарку и бывшего пациента, опознавших Крыжко. Изучив предъявленную фотографию, оба свидетеля показали: человека, изображенного на снимке, они видели три года назад среди пациентов.

Таким образом, факт пребывания Крыжа в клинике можно было считать установленным.

Изложив все это, Жильцов спросил:

– Андрей Викторович, как допросы? Все то же?

– Все то же. Никаких новостей.

– Понятно…

Оба посидели молча. Нет, подумал Рахманов, он должен разобраться в истории с собакой. И понять, почему пес не давал Лотареву убрать этюдник. Спросил:

– Виталий, ты разбираешься в собаках?

– В собаках? Вы имеете в виду породы?

– Нет, собачью психику.

Жильцов засмеялся:

– Проводником я не работал. Так, на общем уровне – туда-сюда. А что?

– Да вот, понимаешь, не могу объяснить сам себе: почему собака лаяла на человека.

– Что за собака?

– Сторожевая. С базы «Рыболов Сенежья».

– Это та, которую пристрелили?

– Она самая.

– А человек?

– Один из наших свидетелей. Художник Лотарев.

– А в чем загадка?

– В том, что сначала собака вела себя тихо. Лотарев стоял рядом, с этюдником. Рисовал. Потом вдруг, когда Лотарев стал убирать этюдник, собака ни с того ни с сего бросилась на ограду, стала рваться, лаять, рычать. Вот я и думаю: что ей дался этот этюдник?

Жильцов задумчиво потер переносицу:

– Может, она лаяла на что-то другое?

– Я думал об этом. В этот момент к Лотареву на машине подъехал его приятель. Тоже наш свидетель – Чирков, в клинике которого ты только что был.

– Ну так в чем вопрос? Она могла лаять на Чиркова.

– Не могла. К ограде он не подходил. Нет повода, чтобы так рваться с цепи.

– А может, она его знала?

– Я проверил. Не знала. А если б и знала, все равно не повод беситься.

– В общем, вы правы.

– Тогда в чем дело?

– Может, Лотарев все это придумал? Насчет собаки?

– Зачем? Ведь эпизод сам по себе – ни нашим ни вашим. Да и вообще лишен всякой логики.

– А когда это было? Летом?

– Летом. В июле.

– В жару?

– Ты хочешь сказать, собака могла просто так взъяриться? От жары?

– Почему бы нет? Недаром говорят: собака лает даже на собственную тень.

– Да-да. Может, ты и прав.

Услышав телефонный звонок, Рахманов снял трубку:

– Слушаю.

Молодой женский голос спросил:

– Андрей Викторович?

– Да, я. Одну минуту. – Прикрыл трубку ладонью, посмотрел на вставшего Жильцова. – Пошел?

– Если я вам не нужен, схожу в буфет.

– Давай. Жду здесь.

– Хорошо.

Жильцов вышел.

Рахманов сказал в трубку:

– Простите, пожалуйста. Слушаю.

– Андрей Викторович, это Меднова.

– Меднова?

– Да. Вы меня помните?

Еще бы ему не помнить Меднову… Девушка Лотарева. Кажется, она взволнована. Он отчетливо слышит ее дыхание.

– Конечно, помню. Слушаю вас.

– Андрей Викторович, вы могли бы меня сейчас принять?

– Принять? А по какому вопросу?

– Мне нужно с вами поговорить. Срочно. Очень срочно.

Да, она явно взволнована.

– Поговорить о чем?

– Это касается Лотарева.

Он помедлил, и она добавила:

– Пожалуйста. Я вас очень прошу!

В принципе, вряд ли Меднова сможет рассказать ему что-то новое. Судя по ее тону, звонок вызван всего лишь беспокойством за Лотарева. Но поговорить он обязан.

– Вы сейчас где?

– Рядом с прокуратурой.

– Хорошо, приходите. Я предупрежу, вас пропустят.

– Спасибо.

Тут же раздались гудки.

Меднова появилась минут через пять. Поздоровалась, села на стул. Некоторое время сидела, опустив голову. Когда подняла глаза, углы ее губ дернулись:

– Андрей Викторович, у меня большая просьба.

– Да?

– Мне очень важно, чтобы никто не знал, что я сюда приходила. И особенно Сергей. Я могу вас об этом попросить?

Да, подумал Рахманов, Лотареву повезло. Милая девушка. Впрочем, еще неизвестно, с чем она пришла. Ответил, подровняв бумаги:

– Елена Владимировна, все зависит от предмета нашего разговора. Конечно, постараюсь сделать все, чтобы о вашем визите никто не узнал. Если это не пойдет во вред делу.

– Это не пойдет во вред делу.

– Отлично.

– Не пойдет, потому что… Потому что я хочу попросить вас помочь Лотареву.

– Помочь в каком смысле?

– Как бы это вам объяснить… – Меднова замолчала.

Рахманов терпеливо ждал.

Наконец, набравшись духу, девушка усмехнулась, сказала:

– Конечно, вы понимаете: я его люблю. Но дело не в этом. Я прошу помочь Сергею совсем по другой причине. Совсем по другой.

– По какой?

Меднова теперь смотрела на него нахмурившись. Давно Рахманов уже не видел такой силы в глазах. В убежденности ей не откажешь.

– Лотарев большой художник. Действительно большой художник. Поверьте мне. Я в этом понимаю.

Рахманов промолчал. Она в этом понимает… С таким же успехом можно сказать, что все в этом понимают. Ни одной картины Лотарева он не видел, а то, что за одну из них Новлянская заплатила пятнадцать тысяч, еще не показатель. Это могла быть всего лишь плата за услугу. Впрочем, он готов допустить… Лотарев талантлив, но не более же того.

– Елена Владимировна, я вам верю. «Лотарев большой художник». Что дальше?

– Он не только большой художник. Он еще и честный человек. Абсолютно честный. Просто он попал в беду. И ему нужно помочь.

Рахманов снова занялся подравниванием бумаг. Сказал, закончив:

– Попал в беду. Все же, наверное, не без собственных усилий? А? Елена Владимировна?

– Нет. Собственные усилия здесь ни при чем. Его втянули обманом.

– Втянули. Кто же его втянул?

– Люди, которые его окружают и которым он доверяет.

– Понятно. Но ведь Лотарев не мальчик. Он должен был понимать, что к чему, и куда может привести втягивание. Так ведь?

– Не обязательно.

– Не обязательно… – Рахманов продолжал наводить порядок на столе. Допустим. Ну а кто же его втянул? Конкретно?

– Всех я не знаю. Но думаю, здесь не обошлось без этой московской гранд-дамы. Веры.

Имеется в виду Новлянская, подумал Рахманов.

– Веры? А фамилия?

– Фамилия ее, кажется, Новлянская. Да ее знает чуть ли не вся Москва. Думаю, вы о ней слышали.

– Слышал. Все из «втягивающих»? Или есть еще?

– У Сергея еще есть друг. Саша Чирков, хирург-косметолог. С этим Сашей они – не разлей вода. Не знаю, но мне этот Саша кажется ужасно скользким. Как уж.

– Кажется скользким. Согласитесь, довод довольно слабый.

– Ничего не слабый. Уверена: этот Саша как-то использует Сергея. Причем давно.

– У вас есть конкретные факты? О каких-то делах Лотарева, связанных с Новлянской и Чирковым.

– Конкретных нет. Но ведь не обязательно знать конкретные факты. Достаточно видеть, что это за люди.

Рахманов покрутил ручку. Все, как он и предполагал. Меднова обеспокоена судьбой Лотарева и хочет ему помочь. Это вполне естественно. Посмотрел на девушку:

– Елена Владимировна, ваше беспокойство я вполне понимаю. Но давайте будем справедливы.

Меднова взглянула настороженно:

– Давайте.

– Так вот. Ваш друг, Сергей Лотарев, как вы говорите, попал в беду. Допустим, вы правы, попал не сам, его втянули. Но ведь он от этого имел навар, и неплохой. Сейчас у него квартира, машина, он ни в чем не нуждается. Вы скажете, все это он заработал сам. Может быть. Но согласитесь: без связи с этими людьми, с Чирковым и с Новлянской, вряд ли он имел бы все это. Или я не прав?

Меднова покачала головой:

– Андрей Викторович, Лотарев мог использовать связи, но при этом оставаться абсолютно честным человеком.

– Не знаю. – Рахманов опять посмотрел на собеседницу. Сидит, покусывая губу. В глазах все та же настороженность. Продолжил: – Не знаю. На моих глазах, например, Лотарев несколько раз лжесвидетельствовал, пытался ввести в заблуждение следствие. Он пользовался заведомо поддельными документами. Так что назвать его абсолютно честным человеком я не могу. Никак. Уж извините.

– Вы говорите, он лжесвидетельствовал? И использовал поддельные документы?

– Да. Вы сомневаетесь?

– Нисколько. И это все? Он ничего не сделал больше?

– Пока ничего. Вам что, мало?

– Нет, мне этого не мало. Просто мне кажется: у каждого человека, я имею в виду у мужчины, особенно молодого, бывает в жизни такой период.

– Какой именно?

– Ну, когда он как бы идет по лезвию ножа. И должен выбрать: или-или. Или он станет преступником, или останется честным человеком. Такой период наступает абсолютно у каждого. Я уверена: такой период был даже у вас. Даже если вы мне скажете, что не было, я не поверю. Это, по-моему, неизбежно.

Интересно, мелькнуло у Рахманова. Девушка совсем не глупа. У него действительно был такой период. Правда, в отроческом возрасте, но был. Посмотрел на Меднову. Черт! Сидит, закинув голову, в глазах слезы. Потянулся к графину, налил в стакан воды:

– Елена Владимировна, выпейте.

Взяла стакан, отхлебнула. Поставила. Достала платок, промокнула под глазами. Все это может быть комедией. Да нет. В самом деле расстроена. Спрятала платок в карман. Улыбнулась:

– Извините. Я не хотела. Все, я успокоилась. Спасибо.

– Ничего страшного. Успокоились, и отлично.

– Я хотела попросить вас о помощи, потому что не могу так больше. Я боюсь.

– Боитесь чего?

– Боюсь за Сергея. Сегодня я узнала: ему угрожают какие-то уголовники. Ему и этому его другу, Саше Чиркову.

– Он сам вам об этом сказал?

– Нет. Разве он скажет. Сергей же строит из себя храбреца.

– Из чего вы вывели, что им угрожает опасность?

– Ну… Сейчас я в квартире одна – бабушка на даче. Последнюю неделю Сергей жил у меня. Мне он, конечно, ничего не сказал. Но я все поняла и так. Он все время на нервах. Перед тем как выйти, смотрит в окно. Когда едем в машине, следит, нет ли кого-то сзади. Один раз соседка в дверь позвонила, так он меня к двери не подпустил. Я же чувствую, что с ним творится.

– А Чирков тоже себя так ведет?

– С Чирковым они сейчас не видятся, только переговариваются по телефону. Чирков тоже боится. Эту неделю он ночевал в мастерской у Сережиного друга, Володи Глинского – домой ехать боялся.

Рахманов попытался вспомнить: слышал ли он от кого-нибудь об этом Глинском, у которого есть мастерская. Вроде нет.

– И долго Чирков там ночевал? У Глинского?

– Не знаю. Вообще-то о том, что Чирков там ночевал, я подслушала. Случайно.

– Подслушали? Когда же?

– Сегодня. Они разговаривали по телефону, Сережа и Саша. Я была на кухне – Сережа в комнате. Ну я и слышала весь разговор.

– Глинского вы знаете?

– Сергей один раз водил меня к нему в мастерскую. Посмотреть работы.

– Где же эта мастерская?

– На Сокольнической заставе. Недалеко от Сергея.

– Ясно. Скажите, Лотарев может догадаться, что вы слышали разговор?

– Догадаться? Нет. Он был уверен, что я ничего не слышу.

Рахманов посидел, разглядывая противоположную стену. Наблюдение, установленное за Лотаревым и Чирковым, было снято два дня назад. Никаких попыток с чьей бы то ни было стороны выследить их, а также напасть на того или другого замечено не было. Но с другой стороны, Крыж или его люди могли сами заметить наблюдение и на время скрыться.

– Лотарев вам совсем ничего не говорил об опасности, угрожающей ему и Чиркову?

– Сегодня у нас был разговор. Я сказала Сергею, что боюсь за него, попросила объяснить, в чем дело.

– Это было до телефонного разговора или после?

– После.

– Лотарев что-нибудь объяснил?

– Да. Сергей сказал: последнюю неделю за ним и Сашей охотились, как он выразился, «нехорошие дяденьки». Но с сегодняшнего дня опасность им уже не угрожает.

– Почему не угрожает, он не объяснил?

– Нет. Правда, раньше, когда они с Сашей говорили по телефону, Сергей назвал какое-то имя.

– Какое имя? Постарайтесь вспомнить.

– Сейчас… То ли Виктор Павлович, то ли Владимир Павлович.

– Вадим Павлович?

– Вот-вот. Вадим Павлович. И насколько я поняла, Саша ответил: этого Вадима Павловича они могут уже не бояться.

– Почему?

– Не знаю. Я слышала только то, что говорил Сергей. Сергей сказал: «Думаешь, он к нам больше не сунется?» И чуть позже: «Хорошо бы так и было». И все. Они попрощались, он положил трубку.

– Это имя, Вадим Павлович, вы слышали когда-нибудь раньше?

– Никогда не слышала.

– А, скажем, имя: Иван Федорович Шеленков?

– Тоже не слышала.

Рахманов достал две фотографии Крыжа до и после пластической операции. Положил перед Медновой:

– Когда-нибудь видели этих людей?

Меднова изучила фотографии. Покачала головой:

– Нет. Никогда не видела. Это кто?

– Тот самый Вадим Павлович. Настоящее имя – Николай Алексеевич Крыжко. Опасный преступник.

– Надо же. – Меднова вгляделась. – По виду не скажешь.

– Не скажешь. – Убрал снимки. – Простите, но наш разговор нам придется повторить. И запротоколировать. Таков порядок.

– Пожалуйста.

Заполнив протокол допроса и дождавшись, пока Меднова его подпишет, Рахманов сказал:

– Елена Владимировна, вашу просьбу о том, чтобы никто не узнал о вашем приходе, обещаю выполнить. Но в таком случае и вы не подводите меня. Не говорите никому о нашем разговоре. Хорошо?

– Конечно.

– Что же касается опасности, которая могла угрожать Лотареву и Чиркову… Могу предположить; она действительно исчезла. Во всяком случае, пока.

– Пока? А потом?

– Так то потом. Потом и будем решать, что делать. Хорошо хоть, сейчас все тихо.

– Ясно. Я пойду?

– Конечно. Большое спасибо, что пришли. До свидания.

– До свидания. – Меднова вышла.

Минуты через три в кабинет вошел Жильцов. Усевшись на стул, спросил:

– Что-нибудь случилось, пока меня не было?

– Приходила Меднова.

– Меднова? Это приятельница Лотарева?

– Она. Выплыл один факт, который, как мне кажется, скрыли оба. И Лотарев, и Чирков.

– Что за факт?

– У Лотарева есть приятель, некто Володя Глинский, художник, владелец мастерской на Сокольнической заставе. Так вот, Меднова сообщила: в этой мастерской какое-то время скрывался Чирков. Спасаясь от Крыжа.

– Любопытно. Считаете, они этот факт скрыли умышленно?

– Похоже. Во всяком случае, ни в одном из показаний об этой мастерской Глинского не упоминается. О самом Глинском тоже. Поэтому, Виталий, займись. Выясни, что за мастерская, что из себя представляет Глинский. Причем учти: Меднова об этой мастерской узнала только сегодня. Случайно, подслушав телефонный разговор. Все понял?

– Все. – Жильцов посмотрел на часы. – Полчетвертого, самое время. Пойду?

– Иди. Только… – Рахманов усмехнулся. – Один вопрос.

– Слушаю.

– В Сухуми, во время последнего с тобой разговора, Люка, как ты думаешь, не темнил?

– С Крыжем?

– Не столько с Крыжем, сколько с Шеленковым.

– Понимаю. – Жильцов помолчал. – От Крыжа Люка отказался. Мол, никогда такого не видел. Шеленкова признал. Сказал, что в машину к нему садился именно этот человек. Вы считаете, Люка мог темнить? С Шеленковым?

– Тут есть нюанс. Мне важно знать: действительно ли Люка признал в Шеленкове зычару? Авторитета? Или Люка в этом сомневался? Тебе же наплел для понта.

Жильцов хмыкнул:

– Люка не тот человек, чтобы сомневаться в таких вещах. На горло или на гоп-стоп его не возьмешь. Это первое. Насчет же понта, с которым он мог мне все это наплести, – не думаю. Я ведь тоже человек тертый. Нет, Андрей Викторович. Люка не темнил. Человек, узнавший у него об Азизове, был блатняком. Убойным. Поэтому Люку и пробрал мандраж. Люка и бровью не повел бы, будь другой вариант.

Рахманов отвел взгляд в окно, вздохнул:

– Ясно. Видишь ли, я было подумал: собака лаяла совсем на другую тень. Но выходит, она действительно лаяла на собственную.

Рахманов замолчал, Жильцов терпеливо ждал. Наконец Рахманов обратился к нему:

– Виталий, есть у меня идея обыскать эту мастерскую. Как ты считаешь?

– Не знаю. Неожиданно как-то. У вас что, виды на нее?

– Виды могут появиться после того, как я съезжу на Сенеж. С металлоискателем. Хотя могут и не появиться. С другой стороны, если упустить время, можно все прозевать.

– Давайте обыщем. Мы ведь ничего не потеряем.

– Неизвестно. Может и потеряем. Подожди, я подумаю. – Посидев немного, вздохнул. – Ладно. Пойдем на риск.

– Будем обыскивать?

– Да. Причем прямо сейчас. Обоснование на санкцию у нас есть: показания Медновой о мастерской Глинского и отсутствие таковых у Лотарева и Чиркова. Только не все так просто. Обыска никто не должен заметить. Как? Сумеешь?

– Андрей Викторович, постараюсь. Сделаем все тихо. А что там может быть? Хотя бы приблизительно?

– Клянусь, понятия не имею. Все пока на голом месте. Может, найду что-то на Сенеже. Но пока – пустота. Ладно, действуй. А я позвоню прокурору насчет санкции.

Жильцов ушел. Позвонив прокурору и получив разрешение на обыск, Рахманов посмотрел в окно. Зеленый «рафик» ПКЛ[40] стоял у подъезда. Пора было ехать на Сенеж.

После того как Рахманов сел в «рафик», Пильгунов, тридцатипятилетний здоровяк, спросил:

– Что хоть будем искать, Андрей Викторович? Просветите.

Рахманов усмехнулся:

– Олег, представляешь, я до сих пор не уверен, что мы будем что-то искать. Серьезно. Так что учти: может мы едем зря.

– Ничего себе. А я бутербродов набрал полную сумку. На два дня.

– Не волнуйся, бутерброды не пропадут. Искать же будем, скорее всего, медную гильзу. От пистолета калибра 6,35.

Поиски гильзы

Промчавшись по Ленинградскому шоссе, а затем попетляв по уже знакомой Рахманову проселочной дороге, ПКЛ остановился у ворот «Рыболова Сенежья». Молодой Дик грозно залаял, гремя цепью. Сидящий на скамейке у причала Маркин встал, помахал рукой.

Спрыгнув на землю, Рахманов и Пильгунов посмотрели на небо. Наверху плыли редкие облака, но в общем день обещал быть ясным.

– Простояло бы так до вечера, – сказал Пильгунов. – Хуже нет работать в дождь.

– Сейчас познакомлю тебя с местным участковым. Работать будешь с ним.

– Давайте. Что, доставать металлоискатель?

– Подожди. Сначала проведем небольшой эксперимент.

Познакомив Пильгунова с подошедшими Маркиным и Голиковым, Рахманов обратился к сторожу:

– Николай Иванович, вы откуда взяли собаку? Из питомника?

– Из питомника.

– То есть она обучена, команды «Нюхай!», «Апорт!» знает?

– Конечно. Я и здесь ее подучиваю изредка. Чтоб не забыла.

– Отлично. Теперь покажите-ка нам то место, где стоял с этюдником тот парень. Молодой художник. Помните, я о нем расспрашивал?

– Помню. – Голиков оглянулся. – Вон там он стоял. Сразу же за забором. У воды. Показать точно?

– Да, пожалуйста.

Выйдя вместе с Рахмановым за ворота и пройдя вдоль ограды, сторож подошел к воде. Встал примерно в метре от металлической сетки. Сделав несколько шагов от берега, остановился. Посмотрел на Рахманова:

– Примерно здесь.

Дик, подойдя вплотную к сетке, смотрел на хозяина.

– По-моему, собака – с наветренной стороны? – спросил Рахманов.

– С наветренной. Вон рябь на воде, по ней видно.

– Сколько отсюда до собаки? Около метра?

– Примерно.

– Если здесь будет стоять машина, в багажнике которой лежит хорошо знакомая собаке вещь, скажем, одежда хозяина, собака ее учует?

– Ну, смотря какая собака. И смотря какая вещь. Если вещь со стойким запахом и у собаки есть верхнее чутье, учует.

– У вашего Дика, того, прежнего, верхнее чутье было?

– Конечно. Я ж говорю, он своих за километр чувствовал.

– А у этого?

– И у этого есть.

– Проверим? Дадим ему понюхать какую-нибудь вашу вещь и спрячем в машину. Есть у вас вещь, которую вы носите постоянно?

Голиков тронул борт овчинной безрукавки:

– Эта подойдет?

– Вполне. Начнем?

– Давайте.

Вернувшись на территорию базы, Голиков подошел к Дику, сразу завилявшему хвостом. Снял безрукавку, дал понюхать, сказав при этом несколько раз:

– Дик, нюхай! Нюхай внимательно! Нюхай! Будешь искать!

Затем, загородив собаку, протянул безрукавку себе за спину:

– Прячьте, пока он не видит. Я его подержу. Дик, стоять!

Под заинтересованными взглядами Пильгунова и Маркина Рахманов подошел к «рафику», положил безрукавку под заднее сиденье. Потом попросил водителя:

– Сейчас я подойду к забору, подайте машину туда же. Задом. И остановитесь. Но не ближе метра. Хорошо?

– Хорошо. – Подождав, пока Рахманов отойдет на прежнее место, водитель подогнал туда машину. Выключил мотор.

Стоящий рядом с собакой сторож крикнул:

– Начинаем?

– Начинаем… – ответил Рахманов.

Сторож присел:

– Дик, апорт! Искать! Искать безрукавку! А ну, искать! Апорт!

Сообразив, что от него нужно, пес, настороженно гавкнув, повернулся, протрусил к домику. Обернулся, глядя на сторожа. Громко залаял. Вернулся к хозяину. Посмотрел на него, высунув язык. Снова гавкнул.

– Апорт! – строго скомандовал Голиков. – Ну? Искать, кому сказали! Апорт! Ну, Дик? Не позорь меня. Искать! Где безрукавка?

Повернувшись, пес дернулся в одну сторону, в другую, заходил кругами. Подойдя вплотную к ограде, остановился, глядя на Рахманова.

– Дик, искать! – опять приказал Голиков.

Постояв, собака повела носом. Пригнулась к земле и вдруг потянулась к «рафику». Яростно залаяла, глядя на то место, где была спрятана безрукавка. Взъярившись, пес кинулся лапами на металлическую сетку.

– Ага! – обрадовался Голиков. – Молодец, Дик! Фу! Молчать! Фу!

Подошел, оттянув на себя рвущуюся к машине собаку. Начал успокаивать:

– Молчать! Нашел и все! Фу!

Рахманов посмотрел на притихшего Дика. Проверка была нехитрой, но результат оказался важным.

Голиков поинтересовался:

– Ну как? Устраивает?

– Устраивает. Еще как. Спасибо, Николай Иванович.

– Не за что. Вы надолго? Если что, заходите на базу. С ребятами.

– Николай Иванович, неудобно.

– Какие неудобства? Чайку вскипятим, картошечки пожарим. Телевизор работает. Если что, можете переночевать. У меня ж мертвый сезон, мест полно. Миш, ты там смотри, чтоб они не стеснялись!

– Ладно, Николай Иванович! – ответил Маркин.

Подождав, пока Голиков уйдет, Рахманов повернулся к стоящим рядом Пильгунову и Маркину:

– Братцы, теперь дело за вами. Михаил, вы ведь знаете озеро?

– Еще бы. Я ж тут вырос, детство провел. Что нужно-то?

– Нужны тихие места, где можно искупаться так, чтобы тебя никто не видел. Найдем такие?

– Найдем, если постараться. Будем там что-нибудь искать?

– Вы помните гильзу, которую нашли возле клумбы?

– Конечно.

– Нужно попытаться найти точно такую.

Маркин изучающе посмотрел на Рахманова:

– Что, на всем берегу?

– Зачем на всем. По моим прикидкам, гильза может лежать в пределах километра. В обе стороны.

Маркин присвистнул, оглянулся:

– Андрей Викторович, вы знаете, сколько здесь в песке металлолома? Одних ружейных гильз, наверно, с тонну. Тут же охота идет по лицензиям. Да и другого барахла полно – проволоки, монет, гвоздей… Любой металлоискатель собьется.

– Михаил, ничего не поделаешь. Надо искать. Ваша задача показать Олегу места, пригодные для купания и скрытые от посторонних глаз. Пляжи, пляжики. Просто свободные места в камышах. Поможете?

– Ну, какой разговор. Помогу. Откуда начнем?

Пильгунов посмотрел на небо, предложил:

– Лучше начать издали. Допустим, справа. И проверять участки, постепенно приближаясь. Как, Андрей Викторович?

– Делай, как удобней.

– Тогда поехали.

Вслед за Маркиным и Пильгуновым Рахманов забрался в «рафик». Поехали вдоль воды. Берег был пустынным. За весь их путь вдоль волнуемой ветром серо-зеленой поверхности озера Рахманов увидел лишь двух удильщиков, сидящих на проложенных к воде досках. Над озером вилось множество птиц, чаек, нырков, уток, правда, больше всего здесь было ворон, с шумом перелетающих от берега к лесу и обратно.

Примерно через километр Маркин сказал водителю, с которым уже был на «ты»:

– Алексей, давай вон к тому кустарнику. Дальше не поедем.

Подъехав к кустарнику, водитель остановил машину.

Маркин обернулся:

– Андрей Викторович, тут пляжик есть. Я здесь сам люблю купаться, когда есть время. Начнем?

– Давайте.

Выйдя вместе с Маркиным, Рахманов осмотрел скрытый кустарником пятачок. Несколько кочек с пожухлой травой, песок. То, что он предполагал, вполне могло произойти здесь. Но могло и в любом другом месте берега… Если вообще произошло…

Только сейчас, оглядывая песчаную площадку, ограниченную с одной стороны кустами, а с другой камышами, Рахманов осознал всю шаткость затеянного предприятия. Пожалуй, мастерство Пильгунова единственное, на что можно рассчитывать. И все.

Вышли из кустарника. Пильгунов, сидя на подножке «рафика», собирал металлоискатель. Собрав и настроив аппарат, поправил наушники, встал, поднял щуп:

– Андрей Викторович, я начну?

– Давай. Удачи!

– Спасибо. Миш, проводи. И будь другом, если можно, постой в сторонке, пока я буду работать.

Пильгунов с Маркиным ушли в кустарник. Рахманов устроился на освободившейся подножке, принялся рассматривать озеро.

Примерно через полчаса Пильгунов вернулся, протянул полиэтиленовый пакет:

– Андрей Викторович, вот весь улов. Гильзы есть, но крупные. Большого калибра.

Рахманов изучил содержимое пакетика. Три ружейных гильзы, две пятикопеечные монеты, проржавевший рыболовный крючок с остатком лески, несколько согнутых гвоздей, куски проволоки. Посмотрел на Маркина:

– Как со следующим местом? Далеко?

– Да нет. Метров пятьдесят отсюда. Поедем?

– Конечно.

Следующее место, показанное Маркиным, было скрыто в камышах. Этот участок Пильгунов обрабатывал минут сорок, но результат был тем же. Латунной гильзы калибра 6,35 среди найденных металлических предметов не оказалось.

Бесплодными были поиски и на других участках. Последний скрытый пляж, у самой базы, Пильгунов проверил уже в сумерках. Поскольку предстояло проделать такую же работу с другой стороны базы, Рахманов предложил сделать перерыв и продолжить поиски после ужина.

Ужин, устроенный у гостеприимного Голикова, состоял из жареной картошки, бутербродов и чая. После него работа сразу же возобновилась, теперь уже при свете фар и карманных фонариков. Но нужной гильзы не оказалось и с другой стороны базы.

«Рафик» снова стоял у ворот. Рахманов сидел на подножке, чувствуя себя вымотанным до предела. Рядом, на земле, Пильгунов укладывал в футляр разобранный металлоискатель. Маркин светил ему фонариком.

Было время, Рахманову самому приходилось работать с металлоискателем. Он отлично знал, что это такое: провести почти весь день в наушниках. Поймав взгляд Пильгунова, спросил:

– Как уши? Болят?

– А-а… – Пильгунов махнул рукой. – Что уши… Обидно, не нашли ничего. Может, еще поищем?

Рахманов промолчал. Вообще-то, он был твердо убежден, что из пистолета калибра 6,35 стреляли не только на территории базы, но и на берегу. Скорее всего, во время купания. Причем вряд ли стрелявший подобрал гильзу. Человек опытный, он понимал, что на таком берегу найти ее будет практически невозможно. Если бы им удалось найти гильзу, это было бы огромной победой! Но Пильгунов сделал, что мог. Мало ли куда могла улететь гильза. В конце концов, она могла упасть в воду, уйти в ил.

Неожиданно Пильгунов махнул рукой:

– А, ч-черт! Была не была. Миш, давай еще поищем? А?

– Ну давай, – не очень уверенно сказал Маркин.

Пильгунов начал лихорадочно собирать металлоискатель.

– Там же есть проплешины в камышах. Давай, Миш? А? Сейчас я соберу пищалку, и пойдем. Хорошо? Ты уж потерпи. Давай поищем? Подожди, Мишань… Я сейчас… Там же делать нечего, с этими проплешинами. Мы их чикнем, и все.

Металлоискатель опять был собран. Пильгунов залез в «рафик».

Маркин спросил:

– Андрей Викторович, подождете? Мы посмотрим несколько мест. Всего-то на час работы. Хорошо?

– Хорошо. Спасибо, ребята.

«Рафик» уехал. Рахманов прошел на территорию базы, вошел в домик. Сидевший у телевизора Голиков обернулся:

– Как, Андрей Викторович? Закончили?

– Почти. Сейчас ребят дождусь, и поедем.

– Садитесь, посмотрим телевизор. Как раз эстрадная передача. Отдохните.

– Спасибо. – Рахманов сел в кресло. Он почти ничего не воспринимал, ни оркестра, ни того, что происходило на экране.

Голиков покосился:

– Андрей Викторович, может, останетесь у меня. А? Места хватит. Что вам ехать-то в ночь?

– Спасибо, Николай Иванович. Все же мы поедем. Дома лучше.

– Ну как хотите. Но если что – пожалуйста.

Голиков отвернулся, целиком переключившись на концерт.

Минут через сорок Рахманов услышал шум мотора. Тут же звук стих. Кажется, «рафик». Вскоре раздались шаги, и в дверь заглянул водитель:

– Андрей Викторович, можно вас?

Рахманов вышел из домика:

– Ну что? Ничего не нашли?

– Наоборот, нашли. – В лунном свете можно было разглядеть: водитель устало щурится. – Просили, чтоб вы подъехали.

– Ты не шутишь?

– Какие шутки? – Водитель моргнул. Он был совсем молод, не старше двадцати пяти. – Нашли они эту гильзу. В камышах. Боятся место потерять. Поедем?

– Поедем. – Пройдя за водителем, Рахманов сел в «рафик». Спросил, после того как Алексей повернул ключ: – Далеко это отсюда?

– Метров пятьсот. Может, чуть меньше.

Водитель дал газ. Мимо поплыли колышащиеся под лунным светом камыши. Свет фар плясал на увядшей траве, изредка перескакивая на кусты и деревья. Наконец, после поворота и резкой остановки, фары уткнулись в берег. Стоящий перед зарослями Пильгунов поднял руку, загораживаясь от света.

Выйдя из машины, Рахманов подошел к Пильгунову. Тот крикнул:

– Леш, выключи свет! У меня фонарик!

Фары погасли. Пильгунов полез в карман. Достав гильзу, оставил ее на раскрытой ладони. Посветил фонариком:

– Вот она, голубушка. По виду калибр тот самый. Да и цифры те же.

Рахманов взял гильзу. Внимательно осмотрел. Достал из кармана одну из найденных на клумбе, положил обе на ладонь. Без сомнения, это были гильзы-близнецы.

– Где вы ее нашли?

Пильгунов обернулся, показал:

– Вон там. Там полоска есть песчаная. Идеальный пляж. Миша эту полоску раньше не знал. Там металла вообще не оказалось. Кроме этой гильзы. Чистое место.

– Ясно, Олег, для начала надо все сфотографировать. Ну а потом подождать утра и продолжить поиски уже при свете.

– Понятно… Насколько я понял, вы хотите найти что-то еще? Причем не гильзу?

– Угадал. Не гильзу.

Пильгунов пошел к «рафику». Вернувшись с фотоаппаратом, снабженным вспышкой, разложил на песке чистый холст. Снял на нем найденную гильзу сначала отдельно, потом рядом с гильзами, обнаруженными на клумбе. Затем Рахманов вместе с Пильгуновым пробрался сквозь камыши к Маркину. Пока Пильгунов снимал общие планы, огляделся.

Место, где нашли гильзу, было обычной песчаной полоской, почти со всех сторон окруженной камышами и осокой и имевшей совсем небольшой выход к чистой воде. Определить точные размеры в темноте было трудно, но Рахманову показалось: песок занимал не больше десяти метров в длину и двух в ширину. Присев и посветив фонариком, Маркин показал место, где зуммер металлоискателя изменил тон, указав на наличие металла. Место это, сейчас огражденное вешками, было в камышах, примерно в полуметре от чистого песка. По словам Маркина, гильза была чуть присыпана песком, нанесенным ветром.

Когда Пильгунов сделал все снимки, отметили место вешками, запомнили расположение ближайших деревьев и поехали на базу. Поскольку шел первый час ночи, решили лечь спать и продолжить поиски утром, с рассветом.

Опознание

К песчаной полоске группа подъехала к семи утра. Начинало светать, после прошедшего ночью дождя небо было затянуто тучами. Выйдя из «рафика», Рахманов посмотрел на берег. Все поставленные вчера вешки – на месте, в стене камыша темнеет протоптанная ночью тропинка. Место глухое. Если на этой крохотной полоске песка действительно выстрелили в кого-то из пистолета, этот «кто-то», скорее всего, остался здесь, и его труп лежит сейчас где-то неподалеку, возможно, в окружающих проплешину камышах. Оглядев группу, Рахманов негромко распорядился:

– Ребята, давайте за мной, все трое. Придется полазить по камышам. Пошли.

Добравшись вместе с группой по песчаной полоске, пояснил:

– Думаю, все понимают: раз мы нашли здесь гильзу, значит, здесь в кого-то стреляли из пистолета. И похоже, не в чайку и не в ворону.

– Ищем труп? – спросил Пильгунов.

– Да. Или место, где может быть зарыт труп.

Пильгунов, Маркин и водитель разошлись по камышам. Сам Рахманов около десяти минут безуспешно продирался в самый дальний конец зарослей. После первых же шагов ботинки и брюки внизу насквозь промокли. Он весь вымок бы до нитки, если бы его не остановил крик Пильгунова:

– Андрей Викторович! Ребята! Давайте сюда!

К месту, с которого кричал Пильгунов, Рахманов пробрался не без труда. Прокурор-криминалист стоял метрах в пятнадцати от свободного песка. Земля у его ног на небольшом участке выглядела неровной, сам участок был покрыт срубленным и поваленным камышом. Здесь явно поработали лопатой. От посторонних глаз место было скрыто надежно: с одной стороны сквозь осоку поблескивала вода, с другой бесстрастно шуршала желто-зеленая стена. Пильгунов осторожно сгреб в сторону сухие стебли. Начал копать, прихватывая песок кончиком лопаты. Когда ямка достигла полуметра, остановился. Все поняли почему: из-под песка показался клок волос.

– Михаил, давайте в Солнечногорск, – сказал Рахманов. – Срочно привезите следователя райпрокуратуры и судмедэксперта. И понятых не забудьте. Труп будем выкапывать при них.

Труп был выкопан через полтора часа, в присутствии привезенных Маркиным следователя прокуратуры, судмедэксперта и двух понятых. Судя по огнестрельной ране в затылке, покойный был убит выстрелом, сделанным сзади в упор. Убитый был мужского пола, высок и немолод. Труп пролежал в земле несколько месяцев, так как папиллярные узоры пальцев не сохранились. Возможность опознать его затрудняло и отсутствие одежды, но для установления личности убитого методов оставалось достаточно. Например, антропометрические промеры, а также метод фотосовмещения, материалом для которого могла служить прижизненная фотография.

После того как труп был перенесен к машине «скорой помощи», Рахманов попросил водителя съездить за Голиковым.

Предъявленный ему труп сторож рассматривал несколько секунд.

Поморщился:

– Черт! Неужели это он?

Подойдя, Рахманов тихо спросил:

– Николай Иванович, убитый вам кого-то напоминает?

– Напоминает. Даже очень напоминает Ивана Федоровича Шеленкова.

Обнаружение трупа на озере Сенеж проливало свет на многие темные пятна, и все же главную новость Рахманов узнал, лишь вернувшись в середине дня в прокуратуру.

Только что закончивший допрос и вошедший к нему в кабинет Саенко сообщил: вчера при обыске мастерской группа Жильцова обнаружила пистолет и пятьсот тысяч рублей. Пистолет «Чешско-Збройовка» калибра 6,35 был спрятан в тайнике, оборудованном в диване. Там же, в диване, за пружинами, был спрятан новенький дипломат с пятьюстами тысячами рублей в банковских оклейках.

Дипломат с деньгами и пистолет Жильцов сразу после обыска водворил на прежние места и тут же поставил у мастерской засаду.

Засада

Прижавшись щекой к стенке строительного вагончика, Жильцов смотрел в узкую щель. Просвет, позволявший видеть часть двора и самую главную для Жильцова деталь – входную арку, был образован мутным стеклом и донельзя засаленной занавеской. Рядом сидел напарник по засаде, Юра Клычев, облаченный, как и Жильцов, в грязную робу и шлем с белой шнуровкой. Третий участник засады, Игорь Гнатюк, также одетый в робу, расположился на чердаке.

В вагончике было душно, пахло засохшей краской, олифой и пылью. За без малого трое суток, проведенных здесь, Жильцов изучил практически каждый квадратный метр небольшого двора. Кроме того, теперь он мог безошибочно узнать в лицо всех жильцов дома. Во всяком случае, всех тех, кто хоть изредка выходил на улицу.

Вторым важным объектом наблюдения был подъезд, в подвале которого находилась мастерская Глинского. Над дверью подъезда имелась фрамуга, в переплете которой часть стекол была выбита. Отсутствие стекол позволяло видеть, куда направляется вошедший в подъезд человек – вверх, в квартиры, или вниз, в мастерскую. Пока, за три дня наблюдения, ни один из вошедших в подъезд не только не спустился вниз, но даже туда не посмотрел. И все же Жильцов не терял надежды, ибо понимал: пятьсот тысяч рублей и пистолет бесхозными остаться не могут.

Появления этого человека не только ждали, к его приходу подготовились. По просьбе Жильцова секретарь ЖЭКа написала записку на имя Глинского, в которой сообщалось, что в доме начинается капитальный ремонт и хозяина мастерской просят быть на месте. Записку наклеили на дверь. Жильцов рассчитывал, что записка обязательно насторожит того, кто устроил в мастерской тайник, заставит его забрать деньги и оружие.

В который уже раз измерив взглядом расстояние от арки до подъезда, Жильцов посмотрел на часы. Шестнадцать часов двадцать минут. Народу во дворе скоро прибавится. Жильцы начнут возвращаться с работы, дети выбегут во двор играть. Вполне возможно, человек, спрятавший в мастерской пистолет и деньги, придет за ними именно в это время. Впрочем, искать логику в поступках такого человека бессмысленно. С таким же успехом он может прийти ночью, когда все спят, или в середине дня, когда все на работе и во дворе затишье.

– Виталий, давай сменю? Отдохни, – предложил Клычев.

– Давай.

Жильцов приподнялся, чтобы уступить место Клычеву, и застыл. В арку вошел человек, которого Жильцов определенно знал. Он был высок, молод и шел небрежной походкой, чуть опустив голову и сунув руки в карманы синей спортивной куртки. Да, этого человека Жильцов знал отлично, причем не только по фотографиям. Искоса оглядев пустой двор, человек пересек его, вошел, не оглядываясь, в подъезд. Через фрамугу было видно: направился не наверх, а вниз, в мастерскую.

Ясно, Гнатюк уже заметил этого человека и спустился с чердака на лестничную площадку. Еще до засады было обговорено: любые условные знаки исключены, полагаться участники засады могут только на собственную сообразительность, иначе владельца тайника можно спугнуть.

Не отрывая глаз от щелки в окне, Жильцов покосился на Клычева. Тот все понял и переместился ближе к выходу. Кажется, дверь мастерской открылась, человек вошел в нее. Значит записку он прочел.

Жильцов сказал, не оборачиваясь:

– Приготовься. Думаю, он там не задержится.

Клычев взялся за ручку двери. В этой позе он пробыл довольно долго. Жильцову даже пришло в голову: не собирается ли вошедший вообще остаться в мастерской. Нет, вот он вышел, поднимается.

Жильцов кивнул:

– Юра, пошли.

Действовали они почти синхронно: выйдя из вагончика, быстро пошли к подъезду. Скрываться теперь не имело смысла. В момент, когда человек вышел из подъезда, преградили ему дорогу. В руке он держал дипломат.

На появление трех окруживших его людей человек почти не прореагировал. Лишь чуть обернулся на возникшего за его спиной Гнатюка. Добродушно усмехнулся:

– Ребята, что случилось? Не понял. Я вам мешаю?

– Не мешаете. – Жильцов полез в карман, показал удостоверение. – Мы из милиции. Попрошу ваши документы.

Человек покачал головой:

– Из милиции. Так я к вам и иду. Прямо к вам и направляюсь.

– И зачем же вы к нам направляетесь? – поинтересовался Жильцов.

– Да вот, обнаружил тайник и крупную сумму денег – пятьсот тысяч рублей. И пистолет. Хочу вам сдать.

Примененный трюк был Жильцову знаком. Назывался этот трюк «успеть залегендироваться». Спросил:

– И где же расположен этот тайник?

– Внизу. В мастерской художника, моего приятеля. Кстати, Глинский здесь ни при чем. Он ни о чем не знает. Уехал и отдал мне ключ. На днях я давал ключ от мастерской опасному преступнику, который держит меня в руках. Я предполагал, что он может устроить здесь тайник.

Жильцов постарался изобразить максимум сомнения. Посмотрел человеку в глаза. Вздохнул:

– Понятно. Только почему, дав этому опасному преступнику ключ, вы тут же не сообщили об этом факте в милицию?

– Боялся. Хотя, вообще-то, я о нем уже сообщил в прокуратуру.

– Кто этот преступник?

– Видите ли, по профессии я врач. Это мой бывший пациент, Сизов Вадим Павлович. Но боюсь, в нашу клинику он устроился по поддельным документам.

– Простите, ваша фамилия?

– Чирков Александр Александрович.

– Александр Александрович, когда вы отдали ключ от этой мастерской?

– Дней пять назад.

– Где?

– На улице, в центре. Вадим Павлович мне позвонил и сказал, что негде переночевать. Я сделал второй ключ и отдал Вадиму Павловичу.

Да, подумал Жильцов, варианты отхода подготовлены Чирковым даже на этот случаи. И вполне возможно, эти варианты могли бы сработать, если бы не одно обстоятельство: труп Вадима Павловича, найденный у озера.

Очная ставка с другом

В повестке, которую я держал в руках, на этот раз вместо фамилии Рахманова значилась другая – Саенко. С этой повесткой я поднялся все на тот же второй этаж прокуратуры. Постучал в кабинет 204. Именно в этом кабинете допрашивали Сашку, когда мы вместе явились в прокуратуру.

Последние три дня Сашка куда-то исчез, дома у него никто не снимал трубку. На работе же мне ответили как-то странно: «Его пока не будет». Когда же, назвав себя, я поинтересовался, что с ним, может, он уехал в командировку или взял отпуск, мне посоветовали позвонить через несколько дней. Конечно, я мог набрать номер Сашкиных родителей, но это крайний случай. Так что решил подождать. С Сашкой такое бывает, позвонит сам, когда захочет.

За дверью раздалось: «Войдите!» Я вошел. Нет. Сашку допрашивал другой следователь. Впрочем, этого я тоже знал – он ездил в Шатуру за Аленой.

Следователь кивнул:

– Садитесь, Сергей Леонидович. Вы приглашены для участия в очной ставке. Вы готовы?

– Готов. А с кем очная ставка?

– Сейчас увидите. Подождите минутку, я позвоню. – Сообщив кому-то по телефону, что я у него, следователь сказал: – Пройдемте в другую комнату, Сергей Леонидович. Это рядом.

Мы прошли к кабинету Рахманова. У двери стоял милиционер, посторонившийся при нашем появлении.

Саенко постучал, приоткрыл дверь и отступил в сторону:

– Проходите, Сергей Леонидович. Без меня.

Я вошел. В кабинете сидели Сашка и Рахманов. Сашка кивнул, по своей привычке склонив голову набок.

Рахманов, предложив сесть, спросил, глядя на меня:

– Вы знакомы с этим человеком?

Опять эти вопросы, подумал я. Ведь Рахманов отлично знает: мы с Сашкой знакомы! Но поскольку вопрос был задан, я ответил:

– Знаком.

– Давно вы с ним знакомы?

– Давно. С детства.

– Пожалуйста, назовите его фамилию, имя, отчество.

– Чирков Александр Александрович.

– Какие у вас отношения?

– Очень хорошие. Мы друзья.

Рахманов перевел взгляд на Сашку:

– А вы знаете этого человека?

– Знаю, – сказал Сашка.

– Давно вы его знаете?

– Так же, как и он меня. С детства.

– Назовите его фамилию, имя, отчество.

– Лотарев Сергей Леонидович.

– Какие у вас отношения?

– Ну… – Сашка помолчал. – Скажем так: считались друзьями. Вообще же, отношения нормальные.

Ничего себе, подумал я. «Считались друзьями…» Что это с ним?

Рахманов опять обратился ко мне:

– Сергей Леонидович, попрошу ответить на несколько вопросов. Возможно, на некоторые из них вы уже отвечали. Скажите, с восьмого по двенадцатое июля, когда вы ездили на Сенеж на этюды, где вы ночевали?

Я покосился на Сашку. Смотрит в окно. Непонятный вопрос… Где ночевал? Я ведь говорил Рахманову, что в те дни ночевал у Сашки на даче. То же самое сказал своему следователю Сашка. Как мы и договорились.

– В те дни я ночевал на даче. У Чиркова.

– А каким образом двенадцатого июля вы уехали в Москву?

– На машине Чиркова.

Сашка повернулся:

– Андрей Викторович, я беру свои показания назад. Относительно моей дачи и возвращения Лотарева в Москву.

Рахманов внимательно поглядел на Сашку:

– Берете назад?

– Да. В те дни Лотарев действительно ночевал у меня на даче. Как он говорит. В Москву я отвез его на своей машине. Все так. Только разрешите задать Лотареву один вопрос?

Некоторое время оба, Сашка и Рахманов, неотрывно смотрели друг на друга. Наконец Рахманов вздохнул:

– Хорошо. Задавайте.

Сашка уставился на меня в упор. Усмехнулся:

– Серега, зачем ты им сказал про мастерскую Глинского?

Вопрос мне не понравился. Не понравилось мне и то, как он был задан. Я тут же ответил:

– Ты что, сбрендил? Я никому не говорил про мастерскую Глинского.

Сашка пронзил меня взглядом. Прищурился:

– Никому?

– Никому. Вообще, что за дела? Может, объяснишь?

Сашка все еще что-то искал в моих глазах. Потом сказал:

– Д-да… Пожалуй, ты действительно никому про нее не говорил. Ладно. В таком случае, прости.

– Сань, может все же объяснишь, в чем дело?

Сашка скривился:

– Серега, видишь ли, всего не объяснишь…

– Все, – прервал Рахманов. – Очная ставка закончена.

– Запомни только одно… – продолжил Сашка. – Тебе, лично тебе, при любом повороте плохо не было бы.

– В смысле?

– Во всех смыслах. Учти это… особенно потом, когда тебе все объяснят. В любом случае тебе не было бы плохо. Понимаешь?

– Чирков! – строго сказал Рахманов. – Вы просили один вопрос. Все. Очная ставка закончена.

– Простите, Андрей Викторович. Молчу.

Рахманов придвинул по столу протокол:

– Подпишите. – Подождал, пока Сашка поставит подпись. – Лотарев, теперь вы.

Я подписался. Рахманов нажал кнопку. В дверь заглянул милиционер. Рахманов кивнул:

– Уведите.

Сашка встал, скользнул по мне взглядом и вышел.

Когда дверь закрылась, я спросил:

– Саша арестован?

– Пока задержан. Но сегодня я вынесу постановление о его аресте.

– За что?..

Рахманов сделал вид, что поправляет бумаги. Поднял голову:

– Видите ли, Сергей Леонидович. – Тронул очки. – Чирков сказал, что мы вам все объясним. Это так. Надо вам кое-что объяснить. Послушаете?

Честно говоря, я ничего не понимал. Странным было все: от очной ставки и выяснений, где я ночевал на Сенеже и на чем оттуда уехал, до Сашкиного вопроса о мастерской Глинского.

– Конечно, послушаю, – растерянно согласился я.

– Послушайте. Тем более, что сказать вам все это – мой долг. Это нужно для вашей же пользы. – Сделал небольшую паузу, спросил: – Скажите, вы до сих пор опасаетесь, что на вас нападет Вадим Павлович?

Я откровенно ответил:

– Да. Думаю, вы не хуже меня знаете, что это за человек.

– В самом деле, страшный человек. Но вы можете не опасаться – Вадим Павлович мертв.

– Мертв?

– Да. Причем уже давно. По нашему мнению, его убили утром восьмого июля.

То, что сказал Рахманов, было абсолютной бессмыслицей. Вадим Павлович совсем недавно был у моих дверей.

– Восьмого июля?

– Да, восьмого июля. – Рахманов снова тронул очки. – И знаете, кто его убил?

– Н-нет. Не знаю. Кто?

– Ваш друг. Александр Чирков.

Я смотрел на Рахманова, пытаясь осмыслить то, что он сказал. Сашка убил Вадима Павловича. Восьмого июля. Да нет, чушь. Ведь я отчетливо помню: восьмого июля утром Сашка заехал за мной, чтобы вместе позавтракать. Я покачал головой:

– Андрей Викторович, это невозможно! Восьмого июля я провел с Чирковым весь день. С самого утра! Он заехал за мной. Мы поехали завтракать в ресторан «Якорь». Потом ко мне. Попросили одного таксиста перегнать мою машину. Я вам уже это рассказывал! Ну и потом вместе с Аленой и ее подругой были в «Совинцентре». Пробыли там до ночи.

– Понятно. – Рахманов помолчал. – Скажите: восьмого июля, утром, перед тем как к вам заехать, Чирков вам звонил?

– Звонил. Он меня разбудил этим звонком.

– Вы не помните, откуда он звонил? Из Москвы? Или из пригорода?

Я посидел, стараясь вспомнить, что это был за звонок. Похоже, Сашка звонил откуда-то издалека. Его голос был еле слышен. Я тогда еще спросил, откуда он звонит.

– Ну, может, он и в самом деле звонил из пригорода.

– Из Солнечногорска. В тот день, совсем рано, как только начало светать, Чирков встретился с Вадимом Павловичем на озере. Убил его. Скрыл следы преступления. Проще, закопал труп. Ну и позвонил вам. Во сколько примерно он вам звонил? Думаю, не очень рано?

– Д-да. Не очень. Примерно в одиннадцать.

– Все правильно. Чиркову нужно было управиться с этой «работой». Чтобы потом заняться вами. Вплотную. Думаю, сейчас вы уже понимаете, зачем были нужны Чиркову?

– Зачем я был нужен Чиркову? Подвезти Юру и Женю…

– Не только. Чирков предполагал: подвозя Юру и Женю, вы можете совершить какую-то оплошность и тем самым «засветиться». Эту оплошность вы совершили, случайно выбросив старую контрамарку. Но если это случится, вы, по замыслу Чиркова, снова должны были ему помочь замести следы. Вы должны были убедить нас, что Вадим Павлович жив. Но для этого вы должны были его бояться.

– Но тогда… кто ко мне приходил? Несколько дней назад?

– Человек, которого Чирков нашел на улице. И нанял, заплатив деньги.

Я сидел, бессмысленно разглядывая стену. Неужели все это правда? Спросил Рахманова:

– Вы хотите сказать, что Чирков меня использовал? Как последнего идиота?

– Ну, я не назвал бы вас идиотом. Но будь на вашем месте, сам я чувствовал бы себя не очень приятно.

Я почувствовал: во мне закипает ярость. Ведь я ничего не подозревал! Я верил каждому Сашкиному слову! А он, ломая комедию, вгонял меня в страх, заставлял бояться какого-то Вадима Павловича, каких-то мифических шестерок. Проклятье! Главное, ведь все эти дни я боялся не только за себя, но и за Алену. Получилось же, я выглядел перед ней как последний дурак. Ведь я боялся каждого шороха. Что она подумает, если узнает? «В любом случае тебе не было бы плохо». Теперь я понимал, что значили эти слова. Мне не было бы плохо. Да мне сейчас плохо! Так плохо, как никогда в жизни. Он меня предал! Предал, и от этого я никуда уже не уйду.

– Выходит, Юра и Женя – его люди? – поинтересовался я.

– Нет, Чиркова Юра и Женя даже не знают. Они люди Вадима Павловича. Вся история с трейлером сначала была задумана Чирковым и Вадимом Павловичем. Но потом перед самой операцией Чирков убил Вадима Павловича и все получил сам.

– А Вера Новлянская? Она с ними как-то связана?

– Приблизительно в той же мере, в какой связаны вы. С Новлянской Чирков был в довольно тесных отношениях и использовал ее былые связи, которые помогли ему организовать «сбыт».

– Значит, Вера об этом не знала? Я имею в виду трейлер?

– Не знала.

Я замолчал.

Рахманов, выждав немного, сказал:

– Ладно, Сергей Леонидович. Идите. Признаться, у меня еще много дел.

– Идти куда? – спросил я. – Вы меня отпускаете?

– Конечно. Почему я должен вас не отпустить?

– Ну, я ведь в какой-то мере соучастник Чиркова?

Рахманов усмехнулся:

– Номинально, конечно, вы в чем-то помогли Чиркову. Но, вообще-то, выражаясь юридическим языком, вы жертва. Жертва мошенничества. Так сказать, пострадавший. Идите. Внизу вас пропустят, я предупредил. Всего доброго.

– Всего доброго.

Я подошел к двери. Обернулся, уже взявшись за ручку:

– А почему вы спрашивали меня, где я ночевал на Сенеже? И на чем оттуда уехал?

– Из-за Чиркова, точнее, из-за его показаний.

– Он показал по-другому?

– Да, чтобы вынудить меня назначить очную ставку.

– Очную ставку? Но зачем она была ему нужна?

– Думаю, Чиркову было важно вас увидеть.

– Важно? Зачем?

Рахманов побарабанил пальцами по столу:

– Наверное, Чирков хотел вас проверить и понять, не предали ли вы его. Вы ведь уговаривались не сообщать о мастерской Глинского?

– Уговаривались. Но ведь все остальное мы рассказали?

– Рассказали. Ну а почему же вы решили не говорить о мастерской?

– Да просто, чтобы не втягивать в эту историю моего друга Володю Глинского. Он здесь вообще с боку припека – дал нам ключи и уехал. Зачем же ему подкладывать такую свинью?

– Все правильно. А кто первый подал эту идею не сообщать о мастерской? Вы или Чирков?

– Чирков, но это не имеет значения, это же вполне мог предложить и я.

– Понятно. – Рахманов кивнул. – Всего доброго, Сергей Леонидович. Желаю больше к нам не попадать.

Подведение итогов

Когда Лотарев вышел, Рахманов остался один, стал вспоминать, что же в этом расследовании было для него самым трудным.

Он, например, сначала лишь слегка удивился, услышав, что сборы Лотарева, когда тот уезжал с Сенежа, вызвали яростную реакцию собаки. Запомнить странное поведение собаки заставила выработанная долгой практикой привычка обращать внимание на любые несоответствия в показаниях. Но даже выявив это несоответствие, он на первых порах как бы забыл о нем. И все же оно засело в памяти.

То, что в дальнейшем он узнал, что собака убита, помогло прийти к выводу: собака взъярилась не на Лотарева, не на то, что он забирает свои вещи, а на то, что рядом. Рядом же с ним в это время был Чирков и его машина. Поскольку вряд ли собака могла лаять на Чиркова, она, скорее всего, лаяла на то, что находилось в его машине.

Именно эта нелогичная на первый взгляд ярость собаки помогла потом найти решающие улики: и третью гильзу, и труп Крыжа.

Потом уже выяснилось, что в багажнике лежала одежда убитого Шеленкова, то есть Крыжа. Чирков ездил в ней в мае в Сухуми знакомиться с Азизовым. Он тогда предложил Шеленкову полечить в Москве застарелый радикулит и пожить несколько дней в квартире своей уехавшей матери и сестры. Перед этим Чирков переодел его, чтобы тот в приличном виде ходил на лечение к знакомому профессору. После убийства Крыжа Чирков снова воспользовался его одеждой для главной поездки в Сухуми.

Помучился Рахманов и над вопросом: кто же на самом деле разговаривал с Люкой в Сухуми в мае, наводя справки об Азизове. Потом он понял, что все просто. Вел разговор, конечно же, Крыж-Шеленков, которого Чирков подбил съездить в Сухуми для верности задуманного ими вместе дела.

Дела с Азизовым Чирков вел сам, профессионально изменяя свою внешность. О том, что Чирков договаривается с Азизовым, приняв его теперешний облик, Крыж, естественно, не знал.

Когда у Рахманова появилась догадка об убийстве Шеленкова, у него одновременно возникло предположение: каким именно образом можно было убить такого человека, как Крыж? Ведь это не так просто. Его можно было убить только при условии, что сам он об этом намерении не будет даже подозревать. При этом Чиркову нужно было не только убить Крыжа, ему нужна была еще и его одежда. Так постепенно сложилась предположительная схема убийства: утром на Сенеже Чирков предложил Крыжу искупаться в укромном месте. Когда же Крыж разделся, Чирков убил его выстрелом в затылок. Таким образом одежда, необходимая для поездки в Сухуми, осталась чистой.

Собаку Чирков убил вынужденно. Дик мешал ему проникнуть в комнату Крыжа вечером двенадцатого июля, когда на базе никого не было. Попасть Чиркову туда было необходимо: во-первых, он должен был забрать из комнаты некоторые вещи и документы, создав тем самым видимость, что хозяин решил уйти навсегда, а также изъять рецепт на мазь, которую выписал Шеленкову для лечения радикулита профессор. Если бы следствие обратилось к этому известному специалисту, тот сразу же смог бы сказать, что больной Шеленков попал к нему на лечение по просьбе Чиркова.

Очень долго не мог понять Рахманов истинной роли, которую играла в этом преступлении Вера Новлянская. В начале расследования он совсем не исключал, что была далеко не последняя роль. Но в конце концов понял, что Новлянская имела лишь так называемое «прикосновение к преступлению». Чиркову, будучи ее любовником, легко было выяснить все необходимое об особо «деловых» и состоятельных ее знакомых. Он выбрал Азизова, познакомился с ним, сославшись на Новлянскую. Та о своей косвенной причастности к преступлению и не подозревала. Конечно, Новлянская, нередко оказывая услуги Азизову в поставке дефицита, нарушала уголовный кодекс: использовала свое служебное положение в корыстных целях, получала взятки. Но делала она это очень продуманно. Судя по многочисленным безрезультатным запросам в органы БХСС, искать улики или документы, которые могли бы подтвердить вину Новлянской, было уже бессмысленно.

Расплата

Выйдя из прокуратуры и сев в машину, я тут же тронул ее с места. Мне хотелось как можно скорее отъехать от этого места.

Я вырулил на Петровку, попетлял по Центру, от улицы Горького до Арбата. Наконец понял: нужно где-то встать, просто встать и постоять.

Свернул в какой-то переулок, затормозил, выключил мотор. Я был раздавлен и смят. Сейчас во мне не было никаких ощущений. Посидев немного, подумал: надо что-то делать, иначе я просто сойду с ума. Я просто не смогу жить. Что мне делать, я не знал, поэтому сидел без движения, машинально разглядывая переулок. Это был обычный московский переулок: длинные ряды окон, пустой тротуар, каменный бордюр у нижнего этажа, бак для мусора, виднеющийся в ближней арке…

Просидев так около часа, я решил: надо кому-то позвонить. Все равно кому, но позвонить. Любому человеку. Любому, кроме Алены. Ей я звонить не могу, потому что все эти дни выглядел перед ней идиотом, трусом, боящимся собственной тени…

Еще через какое-то время я сообразил: ведь Алена не знает, кого я боялся. Она вообще не знает, в чем дело. И никогда не узнает.

Пошарив в кармане, нашел двушку. Вышел из машины, подошел к телефону-автомату. Опустил монету, набрал номер Алены.

Алена сняла трубку почти сразу. Сказала:

– Да?

Я молчал. Если б она понимала, как она мне сейчас нужна. И как я хочу ее видеть.

– Да? – повторила Алена. – Сережа, это ты? Не молчи, Сережа!

– Алена, привет.

– Привет. Ты что молчишь? Ты откуда?

– С улицы. Из Центра.

– Что-нибудь случилось? Сережа?

– Ничего не случилось.

– Неправда. Случилось.

Я долго молчал, соображая, что же ей сказать. Вздохнул:

– Может, и случилось. Ты не против, если я сейчас заеду?

– Конечно. Ты поднимешься? Или мы куда-то поедем?

– Не знаю. Я вообще сейчас ничего не знаю…

Я повесил трубку. Вернулся в машину. Посидел немного, разглядывая пустой переулок. И включил мотор.

Примечания

1

То есть вымышленные имена.

2

Не водился с ельней (вор. жарг.) – не был связан с ворами и с воровской жизнью.

3

Блатняк (вор. жарг.) – лицо, побывавшее в заключении и имеющее отношение к преступному миру.

4

Полуцвет (вор. жарг.) – сотрудник милиции.

5

Контора (вор. жарг.) – милиция.

6

Кинуть (вор. жарг.) – обмануть, не заплатив деньги.

7

Завалить (вор. жарг.) – убить.

8

Штука (жарг.) – одна тысяча рублей.

9

Кидала (жарг.) – мошенник. Как правило, кидалами называют тех, кто специализируется на перепродаже машин.

10

Кукла (жарг.) – фальшивая пачка денег, используемая кидалами.

11

Фармазонство (жарг.) – мошенничество.

12

Пятихатка (разг.) – пятьсот рублей.

13

СОГ – следственно-оперативная группа.

14

ЦНИЛСЭ – Центральная научно-исследовательская лаборатория судебной экспертизы.

15

ГИЦ – Главный информационный центр МВД СССР.

16

ГУУР – Главное управление уголовного розыска МВД СССР.

17

Кидала (жарг.) – мошенник. Как правило, кидалами называют тех, кто специализируется на перепродаже машин.

18

Ст. 153 УК Грузинской ССР – «Мошенничество».

19

Бандер (вор. жарг.) – начальник угрозыска.

20

Академия (вор. жарг.) – тюрьма.

21

Гнать шары (вор. жарг.) – подбирать обвинительный материал.

22

Масть (вор. жарг.) – специализация преступника.

23

Заклад (вор. жарг.) – выдача.

24

Черт (вор. жарг.) – в данном случае, человек, не относящийся к преступному миру.

25

Взять на гецилло (вор. жарг.) – взять на мушку.

26

Гопник (вор. жарг.) – преступник, занимающийся вооруженным разбоем. В том числе и убийствами.

27

Разгонщик (вор. жарг.) – то же самое, что гопник, а также рэкетир.

28

Близец (вор. жарг.) – наводка.

29

Беки (вор. жарг.) – глаза.

30

Брон-ю (разг.) – у спекулянтов – вещь не первой свежести.

31

32

Вести толковищу (разг.) – выяснять отношения, разговаривать.

33

Зычара (вор. жарг.) – человек, пользующийся воровским авторитетом.

34

Блатняк (вор. жарг.) – лицо, побывавшее в заключении и имеющее отношение к преступному миру.

35

Очко заработало (вор. жарг.) – испугался.

36

Волына (вор. жарг.) – пистолет.

37

Не связан ли с конторой – то есть не может ли сообщить в милицию.

38

Крутизна (разг.) – богатый человек.

39

Минка (разг.) – Минское шоссе.

40

ПКЛ – передвижная криминалистическая лаборатория. Располагается обычно в машинах типа РАФ.

Content

Анатолий Сергеевич Ромов
Совсем другая тень

Договор

Банкет

Спутники

Скитания

На пленэре

К месту назначения

Проверка

Сдача товара

Расчет

Отъезд

Возвращение с Сенежа

Зацепка

Сухумские новости

Аракелян

Азизов

На свалке

Свидетели

Московские новости

Новлянская

Повестка

Нужна проверка

Откровенный разговор

Убежище

Подтверждение алиби

Проверки

Неожиданность

Телефонная квитанция

Визит

Неожиданная встреча

Сговор

Уточнение деталей

Пропавший завбазой

Консультация

Крыж

Объяснение

Тень

Поиски гильзы

Опознание

Засада

Очная ставка с другом

Подведение итогов

Расплата

Примечания